Дурак

Книга 2

Как самого умного, в дозор снарядили как раз Балябу. Во-первых, чтобы в случае чего он мог что-то прочитать, а во-вторых, потому что разнылся про сапоги. Оба злыдня вытолкали вперед братца, а сами, повизгивая от возбуждения, схоронились у самого входа в зал.

Баляба же, понимая безвыходность своего положения, лишь растерянно поозирался, вздохнул и под подгоняющее шиканье да советы Еропки и Разлямзи осторожно двинулся вперед, прямиком к неподвижному исполину.

От каждого цоканья копыт о плиты пола по залу разносилось эхо, и бедный злыдень с ужасом замирал и зажмуривался.

Но чудище крепко спало, или же дела ему не было до такой крохи, как мелкий пакостник, а потому вскоре Баляба, ни жив, ни мертв от страха, ступил под стену колец.

— Ты ента, ты там с повежливостью давай, братец! — раздался свистящий шепот двух злыдней от входа.

Едва стоявший на ножках Баляба лишь мельком отмахнулся, подергал носом, словно принюхиваясь, и залепетал:

— З-здоровяк! Эй, твое страшишество! Здрасте наше вам! — И он тут же вновь зажмурился, ожидая неминуемой расправы. Тут как бы нечисть ты или не нечисть, а коль такая махина приложит, то собирай потом ошметки своей сущности, сгребай в один мешочек.

Хоть под веками была точно такая же темнота, как и в пещере, а все же как-то поспокойнее было, поуютнее. Как под родной корягой. И в этом домашнем мраке ничего не происходило. Совсем ничегошеньки. А потому Баляба выдохнул и открыл глаза. Все было на месте — и стена колец, и цепи, и замершее чудище.

Слегка осмелев, злыдень осторожно процокал сначала в одну сторону, потом в другую. Заглянул за спину великана, обнюхал стену, плиты пола и зачем-то лизнул одну из высеченных на камнях надписей. После чего выглянул из-за одного из ржавых звеньев цепи и пискнул:

— Братцы! Так он ента, не скован. То есть, совсем не скован. Все оковы оборваны, обсыпались трухой. В конец истлели.

Два других небыльника как только увидели, что с Балябой ничего не случилось, и неведомая тварь не растерзала, не сожрала и не растоптала брата, покинули свое укрытие. Поначалу вся троица с большой настороженностью обследовала все вокруг исполина, но вскоре злыдни потеряли страх и уже вовсю прыгали по цепям, карабкались по кольцам и взбирались на само чудище.

— А можа он того? Дохлый? — брякнул Еропка. Он заглядывал во все щели между камней и явно не терял надежды найти здесь хоть какое сокровище.

— Да не, братец! — откликнулся отважный Разлямзя, который уже устроился на плече исполина и с наглостью сороки тыкал пальцем в ухо чудищу. — Жив он. Чую, как дышит. Разве что совсем не откликается.

И тут же, желая доказать свою правоту, злыдень приложил губы к многострадальному уху чудища и заорал, что было его нечистых сил:

— Э-э-эй! Истукан! Иди, ты свободен!

Голосок злыдня быстро унесся под своды и почти тут же пропал, а довольный и вконец расхрабрившийся Разлямзя окинул сверху присмиревших братьев победным взглядом:

— А! Что я говорил!

— Говорил он! А толку? — тут же начал спорить Еропка, которому, казалось, было в удовольствие идти наперекор старшому. Он привстал на копытцах, закатил глаза и заголосил, явно передразнивая брата: — Айда в чудо-пещеру, найдем там сокровища несметные, купим сапоги алые, бархатные! И где? Что делить будем, а? Пыль да камень? Да еще эту вот дуру неподвижную!

Еропка совсем распалился, подскочил к одной из цепей, что свисали с шейных оков и зло дернул за нее. Почти тут же взвизгнув от ужаса и вжавшись всем телом в стену за своей спиной, потому что чудище бесшумно и быстро повернуло голову. Нет, страшные наросты век не поднялись, не дрогнули, но злыдням попервой показалось, что тварь задвигалась сама. Стоит ли говорить, какого страха натерпелись бедные небыльники за эти мгновения. Все трое буквально оцепенели, но хуже всего пришлось, конечно, Разлямзе, ведь именно к нему повернулась башка твари, и теперь сидел он и смотрел прямо в уродливую харю, боясь даже дышать.

Миг, другой, и вновь под каменными сводами тишина. Лишь слышно как тихо повизгивает спрятавшийся за обломок цепи Баляба.

— А ну-ка, — спустя очень продолжительное время все же пришел в себя Разлямзя. Все же не зря он был старшим и самым мудрым из троицы. — Дерни-ка еще раз.

На удивление Еропка не стал спорить. Он осторожно подкрался и вновь дернул за одно из ржавых колец. Скрежет, тихий лязг, и чудище чуть подалось вперед, неслышно паря в паре локтей от пола.

— Он… он… — пролепетал Баляба и умолк, не в силах закончить мысль.

— Именно! — торжественно пропищал Разлямзя. — Братцы! У нас есть свое собственное чудище! С таким страшилищем мы ближайшую деревню мигом к ногтю прижмем! А то ишь, ворожея своего вонючего на нас спустили. Ничего, расквитаемся. Все возьмем, что плохо лежит!

— Да-а-а! — завопил Еропка и зло захихикал. Он имел зуб на деревенского волшбаря, который несколько дней назад чуть не прижал его наговором, и злыдню пришлось изрядно изваляться в навозе, чтобы избежать печальной участи. — Отомстим! И сапоги?

— И сапоги! — важно кивнул Разлямзя.

Вся троица радостно заулюлюкала, заскакала, и уже через миг братья восседали на загривке неведомого древнего чудища, прихотью судьбы лишившегося оков и разума.

— Дергай! — приказал старшой.

Цепь лязгнула, и уродливое гигантское тело поплыло прочь из залы. Пустая могучая оболочка в руках пакостников.

Деревня, что располагалась от той самой злосчастной пещеры не более, чем в одной версте к северу, жила своей размеренной непростой жизнью. Отлютовала зима, отморосила частыми дождями весна, и теперь северное лето, робкое и чахлое, кое-как силилось прогреть землю. Надо было поспешать, теплая пора коротка близ студеных вод заливов, дуют стылые ветра от вечного Хладного Океяна, уносят прочь старания светила, колеса небесного. Вот потому и в заботах были все селяне, каждый день без продыху с утра до ночи трудились-потели. Где ягод запасти, где зверя с весны уже пролинявшего да располневшего побить, где припасы сделать. Да и на полях куцых нет-нет, а кое-чего взрастет. Ну и рыба, само собой. Водный промысел, почитай, все урочища вдоль многочисленных рек да озер кормит. Всем хватит. И на студеную пору засолить, и на торжищах южнее сторговать аль сменять. На муку или сапоги новые.

Сновал люд по заботам своим, суетились, будто мураши-трудяги. Голосила малышня босоногая, галдели бабы, выбравшись из изб по хозяйственным делам, хоть чуток солнышку бока подставить, кряхтели на завалинках седобородые старики да ворчуньи бабки, удалецки гыкали молодцы, бахвалясь друг перед другом в дурнине, кто тяжелее бочку в амбар вкатит да молчали хмуро стражники в дозоре подле частоколов. Последним бдить особливо надо было, хлеб свой отрабатывать. В любой момент ведь могут или мертвяки полем пойти, или какая упырица попробовать за дитем малым пробраться. Так что и взгляд их был хмур, и брови насуплены, и копья востры.

Дом он охрану любит.

И восседал у своих хором куцых староста Кривоня, щурил глазки от лучей ярких, причмокивал влажными губами да прятал в куцых усишках гримасу раздражения. Недоволен был голова, вечно недоволен. Хоть и занял сей важный пост он лишь год назад, приняв деревянный обруч власти от умирающего верховодца, а все ж быстро пресытился он своим назначением. Хотелось ему большего, подвигов хотелось, славы! А много ли соберешь, когда вся твоя вотчина с десяток подворий да дюжины храбрецов с деревянными кольями, что они гордо именуют копьями? То-то же. А дух Кривони жаждал чего-то… былинного! Да только где взять-то…

Всем ладная была деревенька та, не лучше, не хуже многих других, раскиданных на бескрайних просторах Руси Сказочной, кроме одного. Выпала недоля урочищу сему несколько дней назад изгнать злыдней-приблуд. Мало ли пакости всякой водится да блуждает, а эти вроде и не самые гнусные, ну подерутся с домовыми, ну опрокинут ведро с удоем, да только ворожей местный взбеленился. Уперся бараном — гнать, мол, надо негодников. Изводить! Ну так вещий человек, ему виднее. Спорить никто не стал. Вот и погнал ретивый волшбарь небыльников, да так рьяно, что только копытца злыдневы сверкали да визги раздавались. Вымели нечисть приблудную и позабыли.

А зря.

Потому как от пещеры, прозванной давно меж селян лютой, к деревне шла та самая недоля. Летела, парила, восседая на загривке огромного уродливого чудища.

Вот-вот в ворота постучит.

— Ух, братцы! Вот сейчас мы и сведем счеты-то, шишки-елочки!

— Покажем людишкам, как всяких ворождунов спускать!

— Со всех сапоги…

— Да угомонись ты!

— Ты это кому кулачишко под нос тычешь, а?

Сыпятся тумаки, врезаются костяшки в оскаленные пасти, впиваются кривые зубы в длинные уши, лупят частой дробью копыта… Или, говоря на языке злыдней, проходит мудрое собрание в теплой, братской обстановке. И нет никакого дела той твари, что парит по дороге, что на ее спине устроили возню да дебош три небыльника. Летит себе наугад, в ту сторону, куда цепью дернули.

Один пыльный поворот, другой, вот и показались из-за холмика, поросшего цветастым северным разнотравьем, верхушки частокола. Злыдни как по гудку горна перестали дубасить друг друга и расселись чинно, мирно, как ни в чем не бывало. Еропка, уже изрядно навострившись управлять чудищем, дернул за ржавое кольцо, правя к воротам урочища.

— Устроим шороху! — довольно просвистел Баляба и осторожно проверил, не шатается ли подбитый зуб.

— А енто, — вдруг спохватился задира Еропка, — а как страшила людев-то поколошматит? У него ж, поди, всю башку отбило, сами видите, что в черепушке теперь явно пусто, в теремке-то.

И он выразительно постучал кулаком по макушке чудища. Двум братьям даже показалось, что они и впрямь расслышали негромкий гул внутри уродливой головы.

Примолкли. Призадумались.

Пока тварь на немалом ходу, словно печка-самоходка, неслась прямиком к проходу в селение. Уже бегали по частоколу приметившие приближение неведомой напасти стражники, затворяли ворота, крепили засовы. Загудел тревожно горн, оповещая народ о скорой беде, заголосили где-то за пределами бревенчатой ограды мужики, завизжали бабы, заплакали перепуганные суматохой детишки.

А злыдни все думали, чесали синюшные лысины, морщили лбы.

Чудище даже и не думало останавливаться. Там, где любая разумная гадина охолонулась бы, попробовала силушку аль грозиться стала, эта махина просто-напросто снесла своей тушей и ворота, и часть частокола вместе с пристроенными к нему дозорными лестницами, погребя под ними пару замешкавшихся стражников.

— Так енто! — воссиял вдруг Разлямзя, в очередной раз доказывая свою мудрость. — Вы, братцы, его видели-то? Страховидло ж такое, что от одного вида все разбегутся и…

Стрела просвистела совсем рядом с головой гордо голосившего старшого, оцарапав ухо и обдав ветром. Злыдень перепуганно пискнул, съежился и зарылся в нечесаные лохмы великана. Который на тот момент уже замер прямехонько посреди селения, не долетев до капища пращуров каких-то два десятка локтей. Остановили ли его силой своей предки или же Еропка ненароком дернул цепь, то никогда уж не будет доподлинно известно. Да и кому оно надо.

Вторая стрела вонзилась прямехонько в щеку чудища, ушла в мягкое тело чуть ли не до оперения. А злыдни с ужасом взирали, как от развалин ворот в них целят из тугих луков. Только и успела троица, что схорониться за могучей спиной исполина, как воздух наполнился жужжанием доброго десятка стрел. Оно-то понятно, что злыдню урону сильного не будет, а все же неприятно. А уж если наконечник железный, то жечься будет с полгода, коль не больше. Нет уж, лучше схорониться. Так и замерли братья, повиснув на цепях и зажмурившись, пока все не стихло.

Выглянули из-за плеч великана.

И лишь единый стон отчаяния вырвался из трех маленьких кривых ртов.

Поняв, что стрелы не наносят невиданному чудищу никакого вреда (тело твари было истыкано так, что напоминало теперь разрядившегося в гусиные перья ежа), люди ринулись в рукопашную. Точнее, очень осторожно и неспешно окружали никак не реагирующего урода.

Выставили копье.

Шли.

Еще миг, другой, и вонзятся острые стальные жала в брюхо, порвут плоть…

И тут злыдни, не приученные к ратному делу, не знающие военной выучки, сдали. Все трое истошно завопили, заголосили и стали носиться взад-вперед по телу чудища. От страха они не знали, куда деваться, как спасаться, но и просто так покидать свою недавно найденную ездовую страшилу боялись. Так и метались беспорядочно, сталкивались друг с другом, цеплялись за цепи и оковы.

— И как? — запыхавшись, верещал Еропка, мимоходом отвешивая тумаков старшому. — Перепугались людишки? Навалили теплым в портки? Что теперь делать, а? Думай, ты, как его… А-а-а, чтоб тебя.

Стражникам оставалось не более пяти-шести шагов, когда голосящий Еропка запнулся в очередной раз за одно из ржавых колец, покатился кубарем назад и, чтобы не рухнуть в площадную пыль с этакой высоты, ухватился за уши чудища, потащил на себя.

И в этот самый момент буркала твари открылись.

Взметнулись вверх, собрались в частые складки уродливые наросты на веках, сложились на лбу в морщины, глянули на свет белый бледно-желтые огни глаз, что веками таились в плену…

Сельские стражники даже не поняли, что случилось.

Просто все они, те, кто шел полукругом на бой с тварью, вдруг испарились. Осыпались мелкой гарью на сухую землю. Все, кто был, кто остался сражаться, а не сбежал в ближайший лес с бабами и детьми, теперь развеялись, подхваченные налетевшим ветерком.

Никого.

И ведь чудо дивное — не было ни пламени горячего, ни волшбы, ни даже черных молний, коими любят умруны-ератники бить… Нет. Просто там, куда взглянула тварь, нынче не осталось живых.

В гробовой тишине, разом опустившейся на онемевшую деревню, Еропка медленно отпустил уши урода. Веки медленно наползли обратно, скрывая под собой смертельный взгляд. Парит чудище над землей, так и оставшееся безучастным ко всему.

— Вот… это… — сдавленно пролепетал ошарашенный Разлямзя. — Да вы представляете, каких мы дел наворотим с этакой лютостью? Это же…

Он задохнулся от возбуждения, схватил за щуплые плечи братьев и затряс их:

— Это же! Мы так сможем кошмарить не одну… а две, нет, три деревни!

— Брешешь! — недоверчиво скривился Баляба.

— Да чтоб мне на кикиморе жениться! — взвился разволновавшийся не на шутку старшой. — Ты видел, чаво эта страховидла с людями понаделала? В пылюку в один миг! Ух, заживем! С трех деревень будем дань трясти!

Еропка, который тоже уже начал прикидывать возможный барыш, закивал и захихикал:

— Да, дело говоришь, братец! Голова! Мы на чудище приезжаем, человечки по лесам да полям словно мыши, а мы бери, что хочешь! А, Баляба, смекаешь?

Но прижимистый Баляба только вздохнул и, сокрушенно махнув лапой на разлетающиеся горстки пепла, пробормотал:

— Столько сапог загубили…

Озерцо, тихое и спокойное в это время города, замерло недвижной гладью по правую руку от путников. Казалось, оно поглотило в себя синее небо, пушистые, словно пух, облака, и даже само светило решило ненадолго остановить свой путь и охладиться в свежей воде. Вон, лежит теперь на дне, разомлело.

Впрочем, два человека, что шли по крутому берегу, совсем не обращали внимание на причуды природы. Оно и понятно — таких вот озер, речушек и просто заводей на их пути попадалось за последнюю неделю невиданное множество. Тьма, как любили выражаться гусляры-сказители, желая подчеркнуть неисчислимость чего-то. И вот эта самая тьма уже мало трогала путников и даже порядком поднадоела, потому как заместо привычного на югах прямого пути приходилось им постоянно то обходить какую-то водную преграду, то переправляться вплавь, то искать брод. И дня не проходило, чтобы не нужно было лезть в не по летнему студеную воду. Так что коль хочется солнышку ясному резвиться, пусть плещется, а мы уж как-нибудь бережком-краешком.

Сочная трава, мелкая в этих краях, больше похожая на ворс, мягко шуршала под ногами. В воздухе носилась пыльца от пушистых дикоцветов, уже кое-где красовавшихся сизыми и желтыми цветками. Редкие леса полнились щебетом птиц, да и все вокруг словно было утопало в звуках жизни. Хорошо, ладно. Так и не подумать, что под любой корягой мог валяться до поры заложный покойник аль шляться где мертвяк, оставшийся от сгинувшего лесника.

«Диковинно это, конечно, — думал Отромунд, вскарабкиваясь на очередной валун и стараясь уцепиться за густой ковер мха. — Сколько говаривали старики, мол, раньше все по укладу было, что для дурной нежити и порядки свои были, и время ночное, что даже самые злющие упыри да вурдалаки норовили поскорее убраться в свои схроны с первыми лучами солнца. Я вот сколько раз себе такое пытался вообразить, а никак не могу. Мрачно, жуть. А мертвяк он что, особый какой-то? Сколько раз видел трупарей и посреди желтых полей, и в сочных зеленых дубравах. Их же ж наоборот среди такой пестроты и видно лучше, и рубить сподручнее. Эх, нагоняли небось страху седые ворчуны, вот и всех делов…»

Думал такое и брел себе дальше, утопая в податливом мхе.

Дядька, что шел следом, тоже о чем-то помышлял, да только туманны и расплывчаты были думы его даже для самого бирюка.

Края волотов они покинули с первыми по-настоящему теплыми деньками, почти весь остаток весны проведя по ту сторону заливов. Каменные исполины больше не норовили сгубить мелких людишек, да и вообще, казалось, потеряли всякий интерес к ним. Видать, крепкой была порука мертвой богатырши. Хоть и младше по крови была поляница, а все ж, по всему видать, давно сыскала уважение. Дни тянулись бесконечной однообразной чередой, и юноша с дядькой все больше проводили иль за праздными делами, иль за ленивыми рассуждениями о дальнейшем нелегком пути. И лишь вечером, после того как горящее колесо светила закатывалось за далекие холмы, садились они на облюбованной полянке средь валунов и долго, порой до самой зорьки, беседовали с Марьей. Многое рассказывала поляница путникам, про времена древние, про битвы славные, про вещи чудесные да ворогов невиданных. И потому, как пришла пора собираться в путь-дорогу, было в котомке знаний странников немало поклажи.

Прощались с богатыршей скупо. Неуклюже ударили по рукам, пожелали друг другу благ да доли славной и разошлись. Не мог уразуметь Отер, отчего могучая воительница так задержалась в северных землях вместо того, чтобы идти свою месть вершить, а в то, что ради них — никак не верилось. Никто они ей, чтобы свой путь о колено ломать. А все же…

Волоты, знамо дело, не провожали их вовсе, а может даже и не сразу обнаружили пропажу двух людей, ну да чуры с ними, с этими глыбами. Унесли ноги, и ладно.

Пока шли к заливам хладным, пока ладили плот сносный да правили к родным берегам много думал юноша, доведется ли еще свидеться с девой поля, еще повести беседы тихие. Было в этой неистовой мертвячке что-то такое… то, что не каждому выпадет. Словно приоткрывал ты завесу былого, заглядывал сквозь века. Без прикрас, без словоблудия гусляров да без домыслов стариков, а напрямки. И было от этого внутри одновременно и тоскливо, и сладостно.

Поначалу Отер даже думал записывать что из сказаний Марьи, дабы потом, как доведется вернуться в Опашь-острог, перед тятей знанием сокровенным похвастаться да старикам нос утереть, мол, не так все было, дурни седовласые. Собирался, да только дядька лишь глянул искоса и хмыкнул:

— Брось. Не поверят. Засмеют. Или того хуже…

И парень как-то сразу понял, согласился. Слишком хорошо он знал, как толпа может аукнуться на то, что в привычный их быт не вписывается. Так что уж лучше сами послушаем, на ус помотаем.

Дорога складывалась ладно. Лето, молодое северное лето, баловало теплом, чтобы почти тут же извести мошкарой и гнусом. Как говаривали у них в остроге — одной рукой по макушке гладит, а другой на лапти гадит. Вот прям в самый раз присказка оказалась.

На восток был путь неблизкий. Именно там и стоило по словам Марьи искать хоть какой след неведомых полканов. Пробираться решили через чащобы аккурат между Вьялищем и Ладославом, дабы и в болота бескрайние не угодить и крюк не давать в сотню верст. Да только кто ж знал, что здесь заводей этих проклятущих пруд пруди…

— Глянь, дядька, — Отер вдруг придержал рукой наступающего сзади бирюка. Кивнул вперед. — Столбик-домовинка. На отшибе. Видать, урочище какое неподалеку.

Молчун лишь коротко кивнул и прищурился, внимательно разглядывая куцую деревянную крышку, приколоченную к деревянной палке, что торчала из земли.

— Коль по следам ягодников пойдем, то прямиком к деревеньке и выйдем. Айда? — И, поймав на себе недоверчивый взгляд дядьки, юноша хмуро добавил: — Ладно тебе, век вспоминать теперь будешь. Подлатаем одежу, передохнем в уюте и дальше в путь. От твоих ягод у меня уже гузно свербит.

Парень вдруг как-то ласково, с легкой тревогой глянул на бирюка и добавил, потупившись:

— Да и тебе поберечься надо. Не малой, поди, чтоб по лесам гасать.

И не дожидаясь ответа оторопевшего от такого поворота дядьки, Отер ловко заскакал по мшелым кочкам, выискивая верное направление.

Не прошло и часа, как меж деревьев показался частокол урочища.

Отромунд и дядька медленно брели по главной улице. То и дело оба озирались по сторонам и после озадаченно смотрели друг на друга. Оно и понятно — урочище, в которое они вошли четверть часа назад, выглядело странным. Не окликнули их от задних ворот, к которым они вышли прямиком из лесу, не остановили дозорные на боковых проулках. Да даже не окликнули вездесущие бабы и не обступила любопытная ребятня. Однако ж при этом деревня не выглядела заброшенной. Не покосились плетни, не обветшали постройки, да и подле идолов предков лежали свежие подношения. И, тем не менее, никого. Хотя путники сразу приметили, что следят за ними — вон у крайней избы приоткрылись и сразу захлопнулись ставни. Еле скрипнули широкие двери овина, и там, в тени блеснули влажно чьи-то глаза. Прошуршал кто-то невидимый в кустах, потревожив вездесущих воробьев. Люд здесь был, да только отчего-то не спешил нос на улицу показать.

— Диковинно как-то, — пробормотал Отер, на всякий случай положив руку на рукоять верного ржавого меча. — Что за прятки? Кто ж так народ напугал?

Вместо ответа дядька только коротко кивнул в сторону пузатой избы, судя по количеству крынок на заборе и каменной арке входа — местной корчмы. Мол, самое лучшее — там узнать.

— Дело говоришь, — парень растянул рот в улыбке. — Заодно и горло промочим. А то я доброй браги с самой весны не пил. У волотов этих пойло такое, что глаза на лоб лезут. Из чего только они его варят…

И оба спорым шагом двинулись в сторону питейной хижины.

Когда они уже миновали калитку и почти протиснулись в дверь, дядька вдруг тронул плечо юноши и чуть развернул того вбок. Парень долго смотрел через главную площадь, туда, где у самых дальних подворий виднелись главные деревенские ворота. Точнее то, что от них осталось. Раскуроченные бревна валялись на добрых двадцать шагов вокруг, остатки ставен и засовов раскинулись на обломках частокола, и груда мелкой щепы устилала вытоптанную землю.

— Видел, — негромко бросил Отер, хмурясь. Он не переставал чувствовать на себе десятки пристальных, внимательных взглядов, и это начинало порядком раздражать. — Говорю ж, неладное здесь что-то.

И путники нырнули в душную темноту корчмы.

— Эт откель занесло в нашу глухомань? — Хозяин заведения, сутулый кривой мужик, обладатель глубокого шрама через всю щеку и шею, говорившего о весьма не мирном прошлом, уныло протирал один из столов. Делал он это скорей всего от безделья, так как все вокруг и так выглядело чистым. Да и откуда взяться грязи, когда пусто здесь было, словно в девичьих покоях на костровые гуляния.

Совсем никого. Даже мышей и тех не видать.

Отер взлохматил волосы, задумался, что бы половчее соврать, но ограничился лишь невнятным:

— Странствуем. С севера.

Корчмарь как-то странно покосился через плечо на юношу, однако ответ его вполне устроил, и в дальнейшие расспросы он вдаваться не стал. Бросил лишь:

— Эт вам бы дальше топать.

Молодец решил, что негоже мяться в проходе, и прошел к ближайшему столу, расположился на лавке и крикнул:

— С дороги мы долгой, уважь уж, хозяин, тащи чего из погребка да в прикуску разного. Чтобы просто так горло на заливать.

Обладатель шрама лишь хмыкнул, пробормотал что-то про наглых юнцов, которым жизнь не дорога, но все же бросил свое бесполезное занятие и ушел через низенький проем у дальней стены. Туда, где был тот самый погребок, небось с ледника сейчас принесет вкусности.

От этих мыслей у Отера рот мигом наполнился кислой слюной, и он шумно сглотнул. Дядька же, что все это время так и стоял у дверей, только нахмурился.

— Хватит тебе притолоку сторожить, — хохотнул повеселевший от близкой трапезы парень. — Садись, ворчун старый!

Но бирюк лишь отмахнулся. Судя по его виду, он ни капли не разделял ни легкомыслия Отера, ни его радости.

Корчмарь пропадал довольно долго, и юноша уже стал тревожиться, не привалило ли мужика в погребе какой тушей. Но вот хозяин вновь вынырнул из проема и раскидал перед молодцем несколько тарелей с прикусками и весьма потасканного вида кувшинчик. Именно, что раскидал, с грохотом и дребезгом. Не очень-то любезно. Ну да Отеру уже не было никакого дела до скверного характера корчмаря, потому как он с вожделением взирал на нарезанные ломти холодной оленины, щучьи потроха в студне, разносолы под брусникой и прочую снедь. Не мешкая ни мгновения, парень приложился прямо к горлышку кувшинчика, даже не удосужившись затребовать какой посуды для себя и дядьки, и долго, с наслаждением и чавканьем пил густую хмельную жижу. Лишь когда он утолил первую жажду, оставив в крынке чуток на донышке, то кинулся без разбору набивать рот едой. На дядьку он не обращал никакого внимания. Коль не хочет бирюк пировать, то его дело. Чай не маленький, чтобы ему сопли утирать да с ложечкой бегать — захочет, подсядет.

— А что ж это, хозяин, никого нет у тебя? — с ртом, полным сочной, холодной еще с погреба, олениной прочавкал Отер. — Ведь, коль мне память не изменяет, сейчас канун Подвязания, празднества да пиры в честь обряда в самом разгаре. А потому и у тебя здесь народу должно быть столько, что копью втиснуться негде…

— Копье, эт, оно завсегда найдет, куда втиснуться. — Хмуро, со знанием дела, бросил неприветливый корчмарь. Дядька от прохода согласно кивнул, как показалось Отеру, с уважением. — Ты ешь, да и проваливай лучше, мальчик. Целее будешь.

Юноша перестал жевать, свел брови к переносице и потянулся к мечу:

— Грозить удумал, дядя?

Бирюк же сделал совсем незаметный, но весьма ощутимый шаг вперед. Аккурат на выброс руки.

Корчмарь не двинулся с места, но и страха не выказал. Цыкнул сквозь зубы, потянул шеей, разминая поврежденные старой раной жилы, и сказал сухо:

— Ты к железяке ручки не тяни. Не грожу, а предупреждаю. Бедово у нас, да только то наше горе. Ни к чему мне на новую душу заботу взваливать.

Он повернулся и неспеша пошел обратно к недопротертому столу. Лишь бросил на ходу:

— Так что как закончишь харчеваться, мой тебе совет, бери меч и прямиком через лесочек своей дорогой топай. Платы не возьму. Может, хоть это добро зачтется…

Юноша покосился на дядьку, но по виду того было сразу ясно, что понятно ему ровно столько же, если не меньше. Парень в задумчивости кинул в рот головку чеснока, смачно хрустнул и надолго закашлялся, давясь горьким соком. Ядреный аромат ударил в нос так, что аж брызнули слезы.

Когда все же молодцу удалось продышаться, то он спросил сипло:

— И все же, хозяин, поведай нам, что у вас тут стряслось? Может и пособим чем.

Корчмарь вновь недобро глянул на парня и с сомнением протянул:

— Эт… вы… стало быть богатыри? Подвигами славные?

В словах его читалась явная издевка, но Отер то ли не желал замечать этого, то ли был слишком занят доеданием щуки.

— А то! — улыбнулся он, красуясь застрявшими меж зубов стручками петрушки. — Делам славным счету нет.

— Я смотрю, ты хвастун, каких… — начал было хозяин едальни, но тут от порога послышался голос. Звучал он певуче, сладко, даже приторно. Таким обычно изображали гусляры да скоморохи Кота Баюна, однако же вошедший уж на кого угодно мог походить, но только не на древнюю нечисть, сторожа дороги кощеевой.

— Что ж ты, Перстря, гостей дорогих стращаешь? Что они о нашем славном месте подумать могут, а?

В дверном проеме, занимая его почти полностью, объявился мужик. Был одет он опрятно и даже с некой вычурностью. На мясистом теле поверх широкой рубахи висело увесистое ожерелье из серебряных круглых пластин дивной работы. На каждом диске можно было разглядеть вытравленные узоры и рисунки. На кривых плотных ногах его были дорогие сапоги, непривычные и несуразные для деревенских жителей. Притом, что заправлены в них были самые простецкие порты. На голове посетителя покоился деревянный плоский венец старосты. Был он самой грубой работы, однако же, по виду толстяка, носил он его с достоинством таким, будто тот был никак не меньше, чем княжий. А под ним расплывалось в сальной улыбочке неприятное лицо. Бывают такие вот хари, которые изо всех сил стараются изобразить на себе благожелательность и даже любезность, а все равно отталкивают. Дело то ли в жидких усиках под влажными губами, то ли в ледяных рыбьих глазках, утопающих между щеками и бровями, то ли еще в чем. Вот глянешь, и становится понятно — гнусный тип.

Староста прошествовал мимо неподвижного дядьки, даже не удостоив того взглядом, и направился прямиком к столу Отера. Мимоходом мазнул пухлой рукой в воздухе корчмарю. Мол, сообрази нам еще по кувшинчику. И тут юноша узрел чудо из чудес — неприветливый до того хозяин едальни вдруг залебезил, засуетился, словно мальчонка на посылках, впопыхах перевернул одну из скамей и унесся шустрым лисом к леднику. И молодец чуть по другому взглянул теперь на устроившегося напротив толстяка, разом поняв, что не просто гнусная личность пряталась под личиной благожелательности на пухлой роже. Таился там жестокий и властный тиран. Не оттого ли никто не спешит праздновать Подвязание, не оттого ли прячутся по углам ворами в собственной деревне?

Староста меж тем закончил располагаться на куцей скамье и еще шире улыбнулся, глядя прямо в глаза Отера. Проворковал сладко:

— Нечасто такие достойные мужи наведываются в наши края. Сами понимаете, деревенька у нас глухая, отдаленная. Не всякий богатырь забредет! А вы, я погляжу, оружный, сразу ясно, витязь опытный, бывалый.

От старосты, исходящего патокой, хотелось отстраниться, но молодец понимал, что надо чтить законы гостеприимства. Даже если оказывают тебе их донельзя скользкие и неприятные люди. Что уж, поблагодарим, уважим, не переломимся.

— Гой еси, голова местный, — стараясь изо всех сил придать голосу приветливые нотки, ответил молодец. — Поклон низкий за хлеб-соль, за трапезу щедрую. Прав ты, путь наш неблизкий за спиной, да впереди еще длиннее дорога. Звать меня Отромунд, сын купца из Опашь-острога, а то мой…

Толстяк всплеснул руками так ловко и быстро, что юноша невольно дернулся. Экий шустрый для своего склада.

— Ой да как не уважить доброго человека. Из таких дальних краев к нам на север. И без сопровождения ратного добраться. Вот уж точно богатырь! Да что ж это я, экий грубиян. Величать меня Кривоней, великим головой сих мест, урочища славного, что Нижними Бздунами именуются, и богатых округ да лесов… А вы кушайте, кушайте! Нам-то никаких хлопот!

«Ага, никаких, — подумал юноша, не спеша отправляя в рот оставшийся ломоть оленины. — Вся ж щедрость из припасов корчмаря. А какой себе чин насочинял, а? Эвона как завернул. Не у каждого князя именование такое длинное. А все ж, как ни крути, Кривоня и есть!»

Толстяк, которому неведомы были пасмурные мысли молодца, взирал на того с самым нежным видом, подперев складки подбородка пухлыми руками. Словно сына родного после многих лет разлуки повстречал.

Отер кинул беглый взгляд на дядьку, и тот нахмурился, давая понять, что лелейный староста неспроста притащился в корчму следом за ними. Жирный пройдоха явно что-то хочет. Парень незаметно кивнул, откинулся к стене и с ленцой бросил:

— А что, голова, беда какая у вас здесь? Я у корчмаря вот хотел вызнать, да он все отнекивается.

— Ой, да из него разве чего вытянешь, — Кривоня уже растянул улыбку так, что, казалось, морда его треснет поперек. Аж складки перед ушами образовались. — Молчун известный. Старый вояка.

И тут же, в мгновение ока переменив личину на скорбно-серьезную, вздохнул:

— А у нас да, у нас беда… — Он опустил глазки на стол, сообразив самый сокрушенный вид, и добавил негромко. — Чудище нам докучает… Вий.

От юноши не укрылось, как на краткий миг в него был пущен едва заметный колючий холодный взгляд головы. Что, богатырь, не струхнул?

За спиной Кривони длинно и витиевато выбранился дядька.

— Так с чего ты, голова, решил, что-то Вий вам докучает?

Они вот уже без малого часа два сидели в корчме, гутаря про беду, что на деревеньку обрушилась. Вся закуска давно была подъедена (прижимистый хозяин не спешил нестись с добавкой, а Отер и не настаивал), и на столе перед старостой и молодцем сменялись лишь кувшинчики с брагой. Других посетителей, коль не считать облюбовавшего скамью у входа дядьки да присевшего на край дальней бочки Пертстри в едальне так не объявилось. То ли и впрямь чудище невиданное застращало, то ли понимали, что не след лезть, когда Кривоня важный разговор ведет с пришлым.

— Мы поначалу, как эта махина ворота проломила, подумали, что может какой упырь разожравшийся аль утопляк с голодухи берега попутал да ломанулся в деревню посреди бела дня. — Староста глотнул крепкого и утер рукавом холеной рубахи губы. Неприятно причмокнул. — Молодчики-то наши все ребята бывалые, крепкие, не один раз набеги всякой дряни отражали. Ну, они и в копья… Видал, небось, что от запоров наших осталось. А значит и пыль видел черную, что по земле стелется…

Юноша только кивнул. Хоть и мельком, а заметил черную сажу на пустыре, но значения не придал. Мало ли, может костры жгли вдоль дорог, праздник грядет все же. Может сено под урожай огню «молили».

Кривоня дернул углами рта, поморщился, словно от досады. Помолчал и добавил сквозь зубы:

— Так это все, что от тех молодчиков и осталось, — староста тяжко вздохнул, и Отромунду вдруг почудилось, что впервые в голосе и в лице неприятного этого толстяка проскользнуло что-то настоящее, искреннее. Печаль?

Но Кривоня почти сразу взял себя в руки и продолжил, по-деловому сложив перед собой ладони. Сплел пухлые пальцы лесенкой:

— Дело-то как было. Чудище только ворвалось, так сразу и замерло. Прямо посреди площади, что к идолам ведет. Люд-то с перепугу даже попрятаться не успел, все больше носились да визжали, а тут глядят — неподвижна тварь. Пошел шепоток, что пращуры зло остановили, заставили остолбенеть. Да и впрямь похоже было. Чего уж греха таить, и во мне надежда такая разгорелась. Стражники наши, все ребята местные, давай гадину окружать. Пращуры не пращуры, а для верности добрым железом истыкать лишним не будет. Да только тут…

Староста не выдержал, хватанул кулаком по столу да так, что задребезжали пустые тарелки, а один из кувшинчиков подпрыгнул и опрокинулся, заливая темные доски пенной жижей. Хорошо так приложил, крепко, не делано.

— Я аккурат саженях в двадцати был от площади… Только и успел приметить, как по уродливому телу чудовища синюшная рябь прошла, а дальше… Что-то случилось, я толком и не разобрал, а все парни наши уже пеплом жарким в пыль оседают. Без грохота, без шума, — голова вдруг перешел на шепот. — В один миг сгубил дюжину храбрецов. Махом!

Отер недоверчиво поглядел сначала на Кривоню, а после покосился на корчмаря. Перстря лишь понуро кивнул, все так, мол, не привирает голова. Не зная, что и думать, парень лишь молчал и ждал дальнейшего рассказа. И толстяк, вновь отпив браги, продолжил:

— Тут-то народ разом и смекнул, что тикать надо. Народ он же такой, как опасность, то сразу нутром чует. Тут все и в рассыпную, через дальние ограды да в леса. Кто куда, в общем. Неделю, не меньше, по чащам да оврагам прятались, боялись нос показать. Все думали, как теперь дальше жить, куда податься…

Отер все же решился, повторил нетвердо свой вопрос, уж больно чудной казался ему рассказ головы:

— И тем не менее, с чего взяли, что Вий? Сам понимаешь, про такую пакость лишь в сказаниях древних осталось, да и от тех уголь на бересте подстерся. Да и чтобы такое великое зло и позарилось на жалкую деревеньку, уж извини…

От взгляда парня не укрылось, как задели Кривоню последние его слова. Поджались пухлые губы, побледнели. Уязвился староста, но сдержался.

— Ворожей наш и сказал. Пока мы в лесах мыкались. Мол, есть то не кто иной, как древняя сущность, что Вием кличут. Только он способен вот так вот войско целое в прах обратить. — Отер невольно хмыкнул от «войска», но и тут голова проглотил обиду. Продолжил холодно: — И еще баял мне наш волшбарь, что повезло мне несказанно, что не стоял я в поле зрения у чудища, иначе тоже лететь бы мне по ветру, с пылью смешиваться, потому как любой, кто под очи открытые Вия попадет, тому гибель лютая, верная.

Дядька кашлянул от прохода, желая намекнуть юноше, но этого и не потребовалось. Отер прищурился и спросил напрямую:

— Так от нас-то тебе что надо, голова? Сам сказал, что невидаль эта дюжину твоих лучших ратников в один миг извел. Думаешь, мы крепче? Коль надо было б мертвяков изрубить аль вурдалака, погосты разоряющего, тут я только в охотку, а здесь… Сам понимать должен, дело чаровское. Между прочим, вот ваш ворожей бы и попробовал, а?

По лица Кривони было понятно, что первым делом он бы и отправил волшбаря. Или уже отправил? Не стало ли в деревне больше на одну кучку пепла?

— Была такая мысля, — негромко проговорил толстяк и слегка откинулся, показывая все свои подбородки. Подергал недовольно усиками. — Только ворожей наш, не прошло и пары дней в лесах, как деру дал. Смекнул, хитрый лис, чем дело запахнет. Только его и видели.

— Чтоб его волки подрали! — не удержался, выругался от бочки корчмарь.

И вдруг до Отера дошло остро и внезапно, словно удар обухом по затылку — деревня! Они ж теперь как ни в чем не бывало сидят в корчме, брагу вот глушат, не первый уже кувшин. Да, люд все больше таится, но все же по домам. Может старосту и опасаются с его затеями? Значит, сгинуло чудище?

Видимо весь хоровод мыслей и чувств пронесся по лицу юноши, потому что Кривоня тут же все понял и противно улыбнулся:

— Смекаешь, отчего ж мы тут сидим, коль сам Вий к нам пожаловал? Отвечу. С первого набега зла минуло уже недели три как. Посидели мы по чащам, пожевали ягоды-коренья да и стали решать, что делать дальше. Места у нас северные, глухие, земли доброй мало. Потому, коль пошли бы мы всем народом в соседнее урочище… надо ли говорить, что лишняя прорва ртов никому не нужна, да и пока отработаем свое, пока обстроимся. Сам знаешь, суров уклад, а потому скорее всего стрелами нас и побили бы на подходах… А что делать тогда? Не коротать же век в лесах. К тому же самых боевитых да крепких тварь пожгла, и почти вся наша сила — бабы да ребятня. Да даже плуг какой или лопата в селении остались. В общем, снарядили мы разведку. Вызвались добром…

От бочки презрительно фыркнул корчмарь, ага, мол, добровольцы, как же, но одного короткого взгляда головы хватило, чтобы тот мигом умолк, вскочил и юркнул в дальний ход к леднику. И Отер еще раз приметил, какую власть имел здесь неприятный толстяк. Железной рукавицей держал люд.

— Добром, значит, — продолжил Кривоня, проводив взглядом корчмаря. — Спровадили их, поплакали заранее, на всякий случай, и стали ждать. И что ты думаешь? Возвернулись. Целехонькие. Идут, смеются. Говорят, нет никакого Вия больше, сгинул. Стали рассказывать. Они, гонцы эти, поначалу само собой трусили изрядно, все крались вдоль частоколов да по низинам. Боязно было в деревню входить. Слушали, глядели. А внутри тихо. И пусто. Ну тот, что помладше да поглупее, Силька рябой, осмелел, да и полез за предел. Прямо вот на карачках. Пол урочища облазил, пуза от земли не отнимая, в хаты заглядывал, в амбары. Ни души! Ушел, значит, Вий. Видать, как ты и говоришь, пошел себе достойнее добычу искать. Мы-то в пляс. Вернулись в родные стены. Ратников погибших отрыдали, пращурам словечко за них замолвили, да и стали быт в обычное русло приводить, ворота чинить надумали. А через три дня…

Вернувшийся корчмарь выставил перед старостой и Отером еще несколько кувшинов и новые тарелки с закуской. Все же расщедрился. Решил задобрить гневного толстяка. Взгляд Кривони чуть смягчился, он коротко кивнул и приглашающим жестом радушного хозяина указал Отеру на свежие блюда. После чего продолжил:

— Через три дня Вий вернулся…

Из дальнейших речей толстяка старосты, путанных и сбивчивых, Отер уразумел, что-то самое чудище, что изничтожило ратников и распугало всю округу, уходило и возвращалось несколько раз за все это время. Селяне дружною толпой сбегали в окрестные леса, но делали это все менее рьяно, прятались уж не так сильно и дрожали от страха не особо неистово. Потому что очень быстро уяснили, что стоило отсидеться по берлогам пару дней, да и можно было возвращаться к родным домам и привычным делам.

До следующего случая.

Что это вообще было, и почему великое зло вело себя словно ватага лесных разбойников оставалось загадкой даже для старосты. В чем он и поспешил признаться.

От всей это былички за версту несло какой-то несусветной глупостью. Несуразицей, как выразился бы старик Гахрен. Многое странно, многое непонятно, но еще больше дурного было. Да, не в новинку было на Руси, что объявлялись и тут и там сущности древние, страшные, кошмары из былых сказаний. Такого со времен раскола Леса немало случалось. Да только все те великие беды первым делом на княжьи города перли аль принимались губить людей массово, а здесь… пугалка деревенская. Да и набеги эти…

Нет, непонятно.

— А самое диковинное, — продолжал толстяк Кривоня, переходя на шепот, — что вещи пропадать стали. Возвернемся мы, значит, в урочище, а кто кочерги не досчитается, кто кафтана, а кто сапог. Вот уж кому-кому, а Вию такое уж совсем без надобности.

— Может, лихие людишки озоровали? — брякнул Отер, уже изрядно захмелев от выпитого. — Глядь, пустое селение, ну и похватали кто что успел. Мало ли, подумали, мол, народ местный отошел предкам поклониться в рощу или же по речке венки пустить в память об усопших. Потому и дернули кто что смог.

— Может и так, — задумичо протянул староста. — Да только ты вот не с наших краев и не знаешь, что все наши лихие людишки на ладьях норовят в богатые места ходить. У нас разбойнику сподручнее в ближайшем остроге в дружину наняться в ушкуйники да идти за златом счастья искать, а не сгинуть в зимних лесах ради возможности старые сапоги украсть. Таких у нас не жалуют, смертным боем бьют. За глупость больше. Так что некому было б такое творить.

Молодец призадумался. Ему уже порядком надоели странные разговоры, которые понятно к чему вели, и самое последнее, что бы ему хотелось, так это влезать в какую-то заваруху. Хватит, наспасались уже девиц и прочий добрый люд. Потому, дабы не тянуть вола за хвост, он язвительно бросил:

— А от меня-то тебе чего надо? Раз нашли вы уклад с Вием вашим, то и живите себе ладно. Как приходит чудище, попрятались. Ветошью какой откупились да и всех делов. Согласись, голова, драные сапоги не самый высокий оброк. Зато всегда Вий под рукой. С этакой молвой к вам никакие князья-завоеватели не пожалуют, себе дороже!

Кривоня слушал юношу и качал головой, соглашался. Однако в крохотных глазках его не было ни проблеска смирения. Что-то не давало покоя толстому старосте, явно хотел он заиметь какую-то свою выгоду. Но то для подвыпившего Отера уже было скрыто. Голова заискивающе улыбнулся, пододвинул к парню кувшинчик и вновь заговорил лилейным противным голоском, с каким он вошел несколько часов назад в корчму:

— Так-то оно так. Да только рушится быт наш. В лес раз в неделю не набегаешься. Чахнет урожай, рушатся устои… — он начал было подвывать, но оборвал сам себя, поднял пухлую руку и сказал с деланной легкостью. — Все, молчу! Ты богатырь, тебе решать самому, каким будет твой путь. Коль решил оставить детей малых, чьи отцы сгинули в бою с чудищем, на растерзание, а вдов да девок на поругание, так тому и быть.

Дядька, что нахмуренно все это время слушал речи старосты, подался было вперед, но Отер едва заметным жестом остановил его. Полно, мол, сам разберусь! И икнул.

— Не дави на сердце, Крив-воня, — невпопад хихикнул Отер и надолго приложился к поданому кувшину. — По всей Руси бед не счесть, где-то да опоздаешь.

— Это да, особливо, если идти не хочется. — мимоходом обронил толстяк и покосился на корчмаря.

— Не дав-ви, говорю! — разомлевший парень тоже ухнул по столу кулаком, как не так давно староста. Вышло грозно и громко.

— Полно, полно, — в притворном испуге отстранился голова. — Не гневись, витязь! Забыли. Уж со своей бедой мы сами сладим. А ты уважь хозяев радушных, погости чуток. Да и день клонится к закату, не на ночь же глядя в путь пускаться. А вечерок скоротаем за доброй похлебкой и крынкой-другой браги. У Перстри отменная бражка в погребах. Он то, скаредник, нечасто ее достает, однако ж для такого случая…

Хозяин едальни согласно закивал, не совсем понимая затею головы, но боясь перечить.

— А завтра в п-путь, — промямлись Отер, которому последний глоток уже порядком вскружил голову. — А то еще Вий ваш нагрянет…

И он громко захохотал, разнося гогот по пустой корчме. Дядька все же шагнул вперед, попробовал выхватить сосуд с хмелем из рук молодца, но тот оказался проворнее. Извернулся и показал язык бирюку.

— Что волком смотришь? — крикнул он бородатому молчуну. — Тоже выпей!

Староста как-то странно покосился на разбушевавшегося уже юношу, бросил косой взгляд через плечо и согласно кивнул:

— Обязательно выпьем, молодой витязь! Непременно! Перстря, а неси-ка нам своих самых крепких припасцев!

И послушный корчмарь вновь унесся в глубины подвала.

Дядька, понимая, что теперь хмельного парня не угомонить, кроме как с боем пытаться вытащить прочь, рискуя порушить пол деревни, только махнул рукой и проворчал:

— Вошли в гузно на полный лапоть…

После чего громко рухнул обратно на скамью у входа и, кажется, задремал.

Голову изнутри будто клевали вороны.

Колотили острыми кривыми клювами, рвали нутро.

Тук! Тук-тук!

Отер с трудом открыл глаза и попытался проморгаться.

— Дядь! — негромко позвал он, однако вместо звука пересохшая глотка только вытолкнула из себя бессвязный хрип. С силой сглотнув ком, юноша повторил попытку: — Дядька-а-а!

Ответом ему была тишина да отдаленное кудахтанье кур.

«А вот когда селяне прочь бегут, они кур с собой тащат? Хвать в подмышки и со всех ног в чащи?» — отстраненно подумал парень и вдруг разом, остро вспомнил недавний разговор в корчме. А заодно и уяснил причину теперешнего своего состояния. Ох, прав был тятя, знать надо меру во хмелю! В висках плясали десятки бешеных кузутиков. К тому же где-то внутри быстро разрасталось что-то нехорошее, предчувствие недоброго. Только вот отчего то было, ухватить никак не удавалось.

Молодец еще немного полежал, собираясь с духом, но все же нашел в себе силы и сел одним махом. Из нутра вырвался стон неимоверного страдания. Его тут же замутило, повело, и он не глядя ухватился за торчащую корягу, которая на поверку оказалась ногой коровы. Собственно, буренка недовольным протяжным мычанием и известила незваного гостя о таком положении дел. Отромунд долго и без малейшего проблеска мысли в глазах пялился на рогатую скотину, и лишь получив хвостом по щекам, догадался отпустить окорок.

Очень скоро выяснилось, что довелось проснуться великому витязю не где-то в хоромах или, на худой конец, сенях старосты, а в хлеву. И что, судя по розовым лучам, проникающим в распахнутые настежь ворота, снаружи занималось чудесное северное утро. Чудесное всем, наверное, кроме Отера.

В проем вдруг заглянула упитанная рябая курица. Потопталась немного, порыла когтистой лапой примятое сено, выискивая зернышки, и покосилась на юношу выпученным глазом. Кудахтнула негромко, приоткрыв клюв, и вдруг молвила человеческим голосом:

— Ну ты, малой, и вляпался!

От удивления парень даже немного пришел в себя, перестав постанывать и кряхтеть. Он сидел, забыв моргать, и во все глаза уставился на чудо птицу.

— Это ты… как так-то? — промямлил он, пытаясь медленно встать на четвереньки. Почему-то такая поза для разговора с волшебной квочкой казалась ему самой подходящей.

— Последнюю мозгу хмелем вымыло? — ворчливо спросила кура, и только теперь Отер заподозрил неладное. Уж больно похож был голос у наседки на дядькин. Такой же вечно недовольный и пасмурный. Разве что излишне словоохотлива была несушка.

Ну а крепкий подзатыльник, что прилетел спустя мгновение на бедовую голову молодца, развеял остатки сомнений.

— Ох, баламошка! — раздалось теперь откуда-то сверху. Перепуганная же звонкой оплеухой курица унеслась прочь по своим птичьим делам. Борясь с вновь нахлынувшей дурнотой и вполголоса бранясь самыми последними словами, Отер с трудом поднял взгляд.

Над ним возвышался дядька и, судя по грозному лицу бирюка, парня не ждало ничего хорошего. Смутная тревога внутри быстро перерастала в убежденность беды.

— Говори уж, — обреченно просипел юноша и пополз к заполненной водой поилке для лошадей.

И дядька сказал…

За неполный час Отромунд, сын купца Вала из славного Опашь-острога, узнал несколько вещей.

Для начала, что он один из самых скудоумных остолбней, которых свет белый видывал да и в целом на всей Руси, даже если исходить ее из края в край от Ржавых степей до Большого камня, не сыскать такого остолопа. И что не будь дядька порукой одному молодому дурню, то бросил бы он его к чурам прямо в этой глуши на съедение гнусу и мошкаре, коих в сих краях вдосталь.

Следом молодец уяснил, что пить хмельное ему ни в коем разе нельзя даже по большим праздникам и на великое поминовение. Да даже на Деды ни чарочки, ни глоточка нельзя, ибо во хмелю некий буйный юнец не следит за своим помелом, что у него заместо языка во рту приделано, и что вообще в некоторых местах за такое уже давно бы кормил кое-кто раков на дне в обнимку с камнем за пазухой и добрым колом под ребрами.

И напоследок придавил беспощадный дядька новостью такой, что исходя из вышеозначенных пунктов подписался один бравый богатырь, который пьет, между прочим, как девка, помочь всей деревне и извести чудище, что селянами Вием зовется.

Такой вот удалец.

Подытожено было тем, что развел хитрый Кривоня одного сопляка жидкоусого, как младоумня. Уж не знамо, с каким умыслом, а вынудил дать слово верное. И ни уговоры, ни попытки дядьки утащить бражного молодца прочь не возымели успеха, потому как слишком силен был мед в голове да сладки хвалебные слова толстого старосты. После же бравый богатырь, дав клятву, с почестями вышел на воздух, якобы тут же идти одолевать зло великое, однако притомился в ближайшем хлеву. Где, собственно, до сего момента и прибывает.

Отер сидел у поилки, слушал и подавленно молчал.

— Дался голове этот Вий, — протянул он рассеянно. — Чужими руками хочет славу загрести аль чего?

Дядька, слегка выдохшийся от самой, наверное, бурной речи за всю свою бытность, лишь пожал плечами.

И оба надолго замерли в тяжких раздумьях. Даже дворовая живность и та слегка поутихла, не смея мешать мыслям витязей.

— Давай сбежим, а? — наконец негромко предложил молодец, косясь снизу вверх на бирюка. — За околицу, в чащу и ищи-свищи. Не пошлют же погоню, в самом деле…

И вспомнив участь местных стражников, юноша добавил шепотом:

— Да и некого слать-то…

Дядька только покачал головой. Нельзя, мол, клятву ты дал, крепкую. Предками поручился, родичами. И парень, уже и сам уразумев это, только вздохнул. Оно и понятно — коль так, коль нарушить данное обещание, то все пращуры рода поруганы будут, отвернется от него и от потомков всех доля да счастье. Но не то самое лютое было б в том. Каждый знает, что нет клятвопреступникам, кто слова своего не держит, ходу вольного по дорогам Руси, что каждый встречный может прирезать его, как куренка, и тем самым себе еще и добро сделает. И отчего-то и Отер, и дядька не сомневались, что гнусный староста растрезвонит на всю округу про такое…

Да и самому с грузом как жить.

— Делать нечего, надо пособить, — развел руками юноша. — Как думаешь, дядька, как бы подступиться половчее? Не напрямки ж идти, в самом деле. Сам видел, что сталось с теми, кто напролом попер.

Бирюк свел брови к переносице еще сильнее, хотя, казалось, дальше просто некуда и долго жевал ус. Думал. Но вдруг зыркнул на парня, хмыкнул в бороду и кивнул куда-то в сторону выхода из хлева.

Отер, уже порядком пришедший в себя (тело молодое оно любую потраву споро переваривает), слегка приободрился и взлохматил волосы привычным бодрым жестом.

— А это дело! — хлопнул он себя по колену. — Коль жил тут ворожей, то и жилище какое имел, человек в каждом урочище уважаемый, пригретый. Вот там и поискать бы, авось какую волшебную дубину найдем, которой любого Вия бах! И все! Как богатырь! Тем более чаровник, если верить словам Кривони, деру дал давно, не осерчает, коль в его вещичках порыскаем. Айда!

И парень вскочил, покачнулся и нетвердой походкой двинулся прочь.

Дядька только сокрушенно покачал головой и поплелся следом.

Дом ворожея нашелся без особого труда.

Дело было даже не в том, что все люди таинств селились обычно поодаль от остальных или же любили украшать подступы к своим жилищам разного рода черепами, корягами и прочими, несомненно нужными в чаровском ремесле, но не очень приятными глазу предметами. Скорее нашлось оно скоро оттого, что веяло от него той самой знакомой каждому человеку дурниной, какой тянет от любой волшбы. И ведь не столь важно, был ли то чернокнижник окаянный, зло несущий, или же уважаемый на всю округу знахарь, что любому рад помочь-пособить. Все одно тянуло завсегда чем-то чужеродным, непонятным. Оттого, наверное, что и дурные колдуны, и добрые чаклуны — все кончали жизнь свою в муках заточённого внутри дара. И всех их ждала одна участь даже в те давние времена, когда дороги в Лес открыты были — нежитью безумной оборачиваться. И потому и конец для всех людей дара был один: в домовине заточить, серпами шею обложить да ноги отрубить, чтобы не вернулся упырь кровосос на свет белый. А уж что он там при жизни творил, доброе аль худое, то никакого значения не имело. И даже теперь, в эти темные времена, когда любой покойник так и норовил вертаться обратно, все безропотно чтили обряды погребения колдунов.

Уклад такой, значит.

«Может, оттого и идут колдуны на сговор с Пагубой? — думал Отер, рассеянно разглядывая высокий холм, на котором раскорячилась хижина ворожея. — Оттого, что и дороги иной у них нет. А так, хоть крупичку силы да память сохранить…»

Мысль показалась парню противной и какой-то склизкой. Как кровь вурдалака. А потому он поспешил отбросить лишние думы и поскорее расквитаться с навязанной клятвой.

Вот же лезут в голову глупости с перепоя!

Юноша и дядька неспешно поднялись по обрамленной раскидистыми папоротниками тропинке, покосились на нанизанные на темные колья черепа и, толкнув дверь, вошли в жилище.

Внутри оказалось неожиданно просторно. Своды крыши, не перекрытые пологами или настилами, резко уходили вверх, к балке. На стенах, неряшливо замазанных глиной поверх кривых бревен и неимоверно закопченных, густо висели пучки трав, коренья, кривые рогатины, перевязи сухих ягод и множество прочего хлама, который по виду напоминал мусор. От этого многообразия жилище больше походило на берлогу медведя, куда косолапый хозяин нанес всякого под зимнюю спячку. То там, то здесь были приторочены кривые бубны, обтянутые кусками кожи, захватанные до блеска посохи, гирлянды костей самых разных животных и птиц. На низких скамьях покоились миски, крынки с черными от копоти краями, тарелки с отвратительной на вид засохшей жижей на дне. По углам ютились груды корзин, коробов и пузатых котлов, а земляной пол покрывало множество шкур, линялых и затертых до дыр. В общем, было тут так, как и в любом жилище любого ворожея аль сельского колдуна.

И впрямь, не рукописи же ведунов здесь ожидалось обнаружить, будь прокляты те предатели во веки вечные, чтоб отвернулись от них все предки.

Отромунд, все еще терзаясь головой и немного животом, бесцельно бродил по хижине, заглядывал в корчаги и горшки, рассматривал непонятные закорючки на деревянных дощечках, развешанных над входом, бездумно перебирал куски бересты с выведенными на них углем кривульками. Честно говоря, парень даже приблизительно не понимал, что им надо найти, но, по всему видать, это была единственная ниточка к решению беды. Ну, кроме той, где они несутся на древнее чудище с оружием наперевес и вскоре опадают на землицу кучками пепла.

Это Отер покамест решил оставить на крайний случай.

Дядька, который тоже блуждал вдоль стен, что-то негромко бормотал себе под нос, и парню даже показалось, уж не защитные ли наговоры от дурных чар шепчет старый бирюк, но тут ему в очередной раз подурнело, и он перестал следить за спутником. Юноша спешно выбежал наружу.

— Чем бы чудище одолеть? — задумчиво обронил парень, вскорости вернувшись обратно. — Наверняка у любого более или менее опытного ворожея должны быть чудесные потаенные… эти…

Не придумав названия для тех самых «этих», молодец сделал в воздухе непонятный жест, скрутил пальцами какую-то замысловатую фигуру и, поймав на себе насмешливый взгляд дядьки, только крякнул и махнул рукой.

— Сам и предлагай, раз такой смекалистый! — буркнул он и полез в завал сундуков. Бирюк со своей стороны тоже не нашелся, что сказать, хмыкнул и стал рыскать под лавками.

— Я все думаю, — громыхая деревянными крышками и коробами, вскорости подал голос парень. Видать с похмела от болтовни ему становилось легче. — Странный он какой-то, Вий этот. Никак в толк не возьму, чего он на деревню взъелся? С такими силищами уже можно было княжий острог штурмовать, а он тут… Еще и промышляет по мелочи, словно воришка какой. Нет, не возьму в толк.

Молчун, продолжая копошиться в груде хлама под скамьями, только пробубнил что-то в ответ.

— Староста этот еще, — не унимался Отер. — Уперся рогом, словно баран какой. Далась ему эта нечисть… Кстати, о небыльниках. Я вот что-то еще ни разу даже завалящего хлевничка не увидел. В корчме и той ни кикимора нос не показала, ни чертики какие, а они такие заведения страсть как любят, там, где поозоровать можно. Будто повымело. Неужто и Небыль Вия там напугалась?

Бирюк выбрался из-под лавки и удивленно посмотрел на парня. Кашлянул хрипло, мол, а ведь прав ты, малец. Люди есть, а нечисти домовой нема.

— Вот тебе и загадка, хоть лоб в три аршина имей, — с мудрым видом произнес молодец и еще глубже зарылся в один из распахнутых сундуков. — Прямо таки таинство на таинстве. Вопросов тьма, и мы с тобой в них по самые… Ох!

На какой-то миг дядьке показалось, что вся груда хлама в углу, где копался парень, дрогнула и обвалилась, погребя под собой незадачливого искателя чудес. По крайней мере крышки сундуков задрожали, многочисленные коробы и ларцы заскрипели, заскрежетали, и вскоре из навала торчали одни лишь ноги юноши. И откуда-то из глубины доносилась неразборчивая речь. Старый пестун собрался уж было поспешить на выручку подопечному, однако тот уже вполне себе благополучно умудрился выбраться наружу и теперь восседал прямо на полу. В руках он держал нечто, напоминавшее то ли идолок, то ли вырезанную личину. Загадочная вещица была размером с добрый горшок, но самое главное — она исходила чарующим золотым сиянием. Дядька только и успел, что поразмыслить, откуда это у простого сельского ворожея, не самого, судя по хижине, зажиточного, в закромах притаился драгоценный истукан, за который смело можно было выторговать отличные хоромы даже в стольном граде. А Отер меж тем уже подпрыгнул, окончательно забыл про вчерашние возлияние и теперь гасал по всей хибаре, то и дело воздевая над лохматой головой найденное сокровище и что-то выкрикивая. Да так, что в какой-то момент бирюк стал всерьез опасаться, не повредился ли рассудком юнец. Мало ли, тяжелой крышкой сундука по затылку прилетело и вот, пжалте!

Молодец же, внезапно закончив свои пляски, в один миг подскочил к дядьке и с жаром прошептал:

— Вот оно! Вот!

Старый охотник еще раз недоверчиво покосился на золотую безделушку, что крепко сжимал в руках парень.

— Не понимаешь? — еще ближе пододвинулся Отер, заглядывая прямо в лицо спутника. Очи его горели лихорадочным огнем. — Это ж оно! То, что одолеет чудище!

Дядька, окончательно убедившись, что дело не обошлось без увечья головушки, вопросительно хмыкнул. Мол, с чего это ты взял, болезный, что непонятный идолок супротив древнего Вия сладит?

— Как? — искренне удивился Отромунд и сунул прямо под нос своему другу найденку. Будто надеялся, что так не сметливый дядька сможет получше разглядеть ее и поймет. — Она ж самая… самая… яркая!

Сказать, что у бирюка отпала челюсть — ничего не сказать. Нет, он знал, что с детства чудной мальчишка никогда не был большого ума и порой принимал решения сердцем, а не головой, но чтобы вот так, выбрать в доме ворожея волшебное орудие против великого зла, основываясь на… красоте… Такого он и в страшном кошмаре не мог представить. Именно об этом и было в кратких, но пестрых выражениях заявлено молодцу. Равно как и то, что оба они не сведущи в колдунстве, а, следовательно, не могут знать, как сработает та или иная чудо-безделица. Что хорошо бы для начала найти какие записи, поизучать. Наверняка чаровник делал пометки о своих сокровищах. Но пока излагал это старый дядька, пока приводил доводы, все больше понимал он, что уходит это мимо юноши, будто вода сквозь пальцы. Видел он, что уже вбил парень себе в голову, будто нашел борение против Вия.

Замолк бирюк, вздохнул тяжело.

— Как? — лишь обронил сокрушенно.

Отер понял. Кивнул уверенно:

— Найду чудище окаянное, подкрадусь да и… бах! Над головой воздену, а дальше уж дело за идолком! Что ты, право, былин не слыхивал что ли? Где там было хоть раз сказано, чтобы богатырь умом раскидывал да разбирался, как действуют чудеса? То-то же! Так вот, найду я…

Бирюк, который понял всю тщету переубедить молодца, недобро нахмурился. Парень тут же набычился и потупил взор. Буркнул:

— Да! Найду! — Он немного замялся и вдруг выпалил: — Я тебя с собой не возьму. Так и знай! Я того… Ты не бери в обиду, но я уже тебя чуть не потерял там, у волотов. А мне сердце знаешь как резало, думал, лучше бы меня там… камнями. Так что нет, не пущу!

Дядька слушал сбивчивую речь Отера, и в глазах его впервые, наверное, за многие годы, блеснуло что-то похожее на слезы. Заблестели, задрожали. Сморгнул старый охотник, кашлянул хрипло. Вот, значит как, малыш. Раньше не дрожал за спутника, а как лицом к лицу столкнулся с гибелью близкой, как пощупал рукой, так теперь трясешься. Не за себя, за друга. То бывает, это прожить надо, да только не получится вечно щитом быть другому. Потому как у каждого своя дорога. А где-то и я тебя прикрою.

Отромунд поднял глаза, словно ощутив беззвучные думы дядьки. Мотнул патлатой головой.

— Может и так, — сказал тихо. — А все же… держись позади. Оружие-то волшебное у меня!

И с этими словами он вновь ткнул золотым идолком в лицо бирюка.

Блестящее, значит ценное. Значит сильным чудом может быть!

— Как сорока! — вздохнул дядька и двинулся к выходу.

Долго искать логово Вия не пришлось.

Здраво рассудив, что чудище невиданное, коль повадилось в деревню являться, то и должно быть неподалеку, новоиспеченные борцы с древним злом стали обшаривать окрестные овраги да чащи. Искать старались в самых мрачных и лютых местах, потому как Отер был уверен, что настоящий кошмарный ужас не будет отдыхать на солнечной полянке под веселое пение птиц, что положено ему смастерить себе лежбище где-нибудь в темном и страшном месте. В идеале, конечно, в какой-нибудь пещере сырой и чтобы весь пол костьми человечьими устлан… Откуда взяться там такой груде, коль Вий сжигал всех ворогов дотла, Отер предпочел не уточнять. На сомнение дядьки, выраженное во вздернутой брови, он лишь ответил, что так заведено и все тут!

Но что самое удивительное — молодец оказался прав. Солнце только стало клониться к закату, как выбрели они к весьма жуткому и наводящему оторопь бурелому. Хоть и не редкость были подобные пади в лесах, северные ветра часто валят даже могучие сосны, а все же было это место приметнее прочих. Потому как-то там, то здесь можно было различить среди мха и кустов утварь сельскую да тряпки.

Пожитки, явно пропавшие из урочища.

Отер тут же пригнулся, поднял одну из вещиц, что оказалась на поверку ободранным лаптем, и шепнул:

— Неряшливый какой, разбросал добычу!

После чего юноша, выудив припрятанного до того идолка, стал пробираться вглубь зарослей. Только бросил через плечо, обращаясь к дядьке:

— Я напрямки пойду, а ты… схоронись покамест во-о-он там!

И он кивнул на большой валун, поросший мхом, что развалился по правую руку шагах в десяти.

Бирюк не стал спорить и в один момент исчез в наступающих лесных сумерках, оставив парня одного некоторое время завидовать умению охотника вот так растворяться без следа. Сам же молодец, склонившись и невольно пытаясь подражать повадкам своего соратника, двинулся дальше.

Не так долго вроде и полз парень, продираясь сквозь кустарники и перелезая через поваленные стволы-гнилушки, а все же сумерки сгущались над лесом с несказанной быстротой. Еще чуть-чуть, и трудно будет различить хоть что-то на несколько шагов вперед. Но и торопиться было не след, потому как шел он, по правде сказать, наугад, знакомый с ворогом лишь по россказням Кривони да старым памятным байкам гусляров-балаболов. Если так призадуматься, то очень сомнительная была затея. Впрочем, Отер никогда не любил обременять себя тяжкими раздумьями, предпочитая действовать быстро и смело. Или как говаривал порой дядька — тупо и глупо.

«Тут главное его загодя увидеть! — подумал молодец, проверяя меч. Доставать его дело недолгое, а вот мешаться может, коль чудо-идолок в ход пускать придется. — Коль на веру брать, что староста баял, то громадное чудище и уродливо. Такого даже в буреломе не пропустить!»

И вдруг парень замер. Почудилось ему впереди, там, за громадным валом земли, какая-то возня. Небось Вий и ворочается, больше некому. Не спеша, однако, лезть нахрапом, парень решил подобраться поближе, и очень скоро взору его предстала совершенно невообразимая картина.

В зарослях дикого волчатника, прямо посреди кустов застыла темная кривая туша. Была она так огромна, что в вечерних потемках спокойно можно было принять ее за торчащую из земли скалу или кривой валун. На что-то человеческое она походила мало, так как была вся бугристая, перекошенная, и лишь по некоему подобию длинных рук, плетьми свисавших вдоль тела, получалось догадаться, что сия груда плоти есть существо. Отер тут же припал к земле, опасаясь, не нашумел ли он, не привлек ли внимания твари, однако та даже не шелохнулась и продолжала… Висеть в воздухе? Да, теперь молодец смог разобрать точно, что туша парила над зарослями, едва касаясь верхних колючих веток кончиками лап.

Парила и не двигалась, зато на ней…

Поначалу парень подумал, что это какие-то куски Вия живут своей отдельной жизнью, словно несколько голов на перекошенных плечах мечутся туда-сюда, ворочаются, озираются, но вот всплеснули вверх то ли щуплые ручки, то ли мохнатые копытца, и Отромунд стал еще внимательнее вглядываться в бесформенную возню на загривке.

И чуть не ахнул. Спешно зажал рот ладонью.

На ужасном древнем зле, помнящем, наверное, еще первый стон создания мира, копошились… злыдни. Три мелких гнусных небыльника, любителя напрудить в утренний удой и стащить цветастый гребень. Пакостники. А занимались они тем, что неистово и отчаянно дрались друг с другом. Во все стороны летели клочья шерсти, выдранные волосы, раздавались налево и направо тумаки, и все это под сосредоточенное сопение и негромкую брань. То и дело из горнила битвы выпархивала какая-то непонятная вещь и отправлялась в сторону, и вскоре Отер с немалым удивлением понял, что это… вещи. Самое разное сельское барахло. Вот выпорхнули и повисли на ветке широкие портки, вот рухнуло вниз старенькое ведерко без дна, вот, описав кривую дугу, отправился в лес лапоть. И тут же стало понятно, отчего это по всей округе валялись где ни попадя наворованные вещи.

Наконец Отер смог хоть что-то разобрать среди возни и ворчания.

— Отдай!

— Это кто тебе сказал, что ты первым выбираешь?

— Мамка твоя!

— Она и твоя мамка!

— Ах так?

— Н-на!

— Братцы, разрешите пробить с копыта!

— Ах…

Битва между злыднями шла не на жизнь, а насмерть. Наверное самые жадные разбойники и те делили бы добычу более мирно, но не от этого впал Отер в оцепенение (мелкие небыльники известны каждому своим недалеким и склочным характером). Он все переводил взгляд с бушующих пакостников на неподвижный монолит Вия и не мог взять в толк, что вообще происходит.

Как древнее зло могло связаться с подобными… дурнями?

Впрочем, сути дело это не меняло. Главное, чтобы золотая вещица сладила с Вием, а уже разогнать гнусную мелочь хлопот не составит — злыдни трусливы и редко когда решаются на прямое столкновение с людьми. И потому после недолгих раздумий, Отер не сочинил ничего лучшего, кроме как подняться во весь рост и шагнуть вперед, воздевая над головой найденную в доме ворожея штуку.

— Вот и пришла твоя погибель, чудище! — стал вопить он как можно более грозным голосом. Себе Отер представлялся никак не меньше былинного богатыря навроде Кожемяки, выступающего против Змея. — Силой этой… этой… В общем, силой я отправлю тебя обратно туда, откуда ты посмел выползти, чтобы…

Он запутался в речи, сбился и потому стал просто потрясать в воздухе золотым идолом.

Как ни странно, но это возымело действие. Только не на самого Вия, а на злыдней. Пакостники разом перестали бодать и пинать друг друга и даже забыли в испуге спрятаться за могучей спиной чудища. Все трое, выпустив из лапок недоделенное барахло, как завороженные уставились на тускло сияющий желтым идолок.

— Ва-а-а… — только и выдохнули они в один голос. — Какая цацка! Самая… самая яркая.

Отеру показалось, что где-то поодаль из-за валуна в засаде раздался звонкий хлопок ладони по лбу, но сейчас ему было не до душевных терзаний дядьки. Сидит в безопасности и ладно.

— Силой сего чуда… — вновь попытался заголосить молодец, но, против его ожидания, злыдни лишь подхватили наперебой:

— Дааа!

— Чудо!

— Чудесочка яркая!

Совсем растерявшись, парень опустил подзатекшие уже руки и с сомнением спросил:

— Так… злыдни! Вы это… чего тут делаете?

— Как чего? — удивился один из троицы, не сводя глаз с зажатой в ладонях юноши вещицы. — Добычу делим.

— Ты, это… — поддакнул другой, жадно облизываясь, — шел бы отсюдава, паря! По добру, по здорову. Это, значится, наши округи.

— Мы все деревни в страхе держим! — закивал и захихикал третий, тоже не отпускавший взгляд от идола и даже забывавший моргать. — Так что топай!

— Только цацку оставь, — вкрадчиво добавили все трое. — А не то… вжух! И нет тебя!

И один из мелких небыльников многозначительно похлопал безучастное чудище по макушке.

— А чего ж сразу не вжух? — приподнял бровь Отер.

— Так мы тебя не видали… — начал было один из нечисти, но тут же получил подзатыльник и умолк, а вместо него заговорил другой, видимо старший в троице.

— Жалко! — широко осклабился он. — Не тебя. Кафтанчик твой. Поясок. Добрый поясок.

— И сапоги! — встрял другой, тыча пальцем на ноги молодца.

— И сапоги, — согласно кивнул старшой. — Наш-то страшила, коль мы ему глазки откроем, тебя мигом в пыль обратит. Да только целиком. И тогда, эх, не видать нам такого чудного кафтанчика. Так что…

— Так что скидывай одежку, клади цацки и пшел отсель, пока прахом не обернулся, — зло взвизгнул любитель сапогов и погрозил Отеру кулачком.

Молодец совсем уж было удивился и, все же не торопясь исполнять требования небыльников, спросил:

— Значит, это вы глазки ему открываете? А он что же, сам не может? Устал?

— Да это страшило совсем ума лишился. В башке пусто, что в дырявом корыте, — хохотнул крайний небыльник, за что снова получил затрещину.

— Не твоего ума дела, людь! — недобро огрызнулся старшой. — Будь, как все селяне, оставляй добычу и топай, куда шел. Задний раз тебя предупреждаем!

Отер немного растерялся. Сами по себе злыдни были не опасны, однако ж выходило так, что в руки пакостникам попалось мощное чудище. Хоть и было оно, по всему видно, безмозгло и воли своей не имело, однако ж тело жило и оно могло уничтожать все вокруг. Теперь-то становилось ясно, отчего объявившийся в этих краях Вий не двинул обращать в прах города и остроги, потому как мелкие у него теперь были желания. Мелкие желания трех мелких злыдней, не более.

— Идол! — вдруг раздался свистящий шепот, и парень увидел, что дядька все же покинул свою дальнюю засаду и уже прятался за ближайшей корягой. Юноша непонимающе пожал плечами и прошипел в ответ:

— Что?

Бирюк вновь хлопнул себя по многострадальному лбу и, сам не веря, что говорит такое, попытался растолковать, что цацка… самая яркая. Что Отеру, что злыдням зело приглянулась. Потому что, судя по выводам дядьки, мозги и у юнца, и у мелких небыльников будто одна мать рожала. И еще много чего менее лицеприятного нашептал старый охотник тугоумному своему подопечному. Молодец слушал и внимал.

Злыдни же, что взирали на все это с высоты чудища, недоуменно переглядывались меж собой. Сокрытого в кустах бирюка они не видели и не слышали, а потому выходило так, что стоит парень, куда-то в кусты шепчет несуразицу, спорит.

— Кажись, застращали мы его слишком, — негромко бросил любитель сапог.

— Угу, крыша у теремка поехала, — согласился старшой. — По самые сваи.

Третий же ничего не сказал, так как был занят поглаживанием ушибленного затылка.

Между тем юноша все же смекнул, о чем нашептал ему дядька, хитро улыбнулся и, шмыгнув носом, крикнул:

— Э не, злыдни-запечники, так дело не пойдет. Коль вы меня припечете взглядом волшебным вашего страшилы, то от меня ж ничего не останется! Сами говорили, — он прошелся взад-вперед, явно бахвалясь. Выставил ладонь так, чтобы получше было видно всем трем пакостникам и стал загибать пальцы.

— Ни кафтана. — Первый палец сложился улиткой.

— Ни пояска доброго. — Второй палец, братец первого, юркнул следом.

— Ни сапог. — Третий последовал за двумя первыми и тем самым чуть не отправил в обморок одного из злыдней.

Отер немного подождал и вкрадчиво добавил, загибая четвертый палец:

— Ни цацки…

И золотой идолок вновь вознесся над головой молодца.

Из трех маленьких глоток братцев-небыльников вырвался то ли стон, то ли выдох, и была в нем такая смесь восхищения, страха и жадности, что Отер понял, на что намекал дядька.

Яркое, значит, самое-самое.

Обождав, пока мелкая нечисть окончательно залюбуется блестяшкой, парень кинул как бы невзначай:

— Потому и не изничтожите вы меня, но… — Он стал с ленцой разглядывать сложенные в кулак пальцы и добавил: — Могу поменяться.

— Что хочешь? — в один голос завопили братцы. — Штанцы? Коробок для трав? Топор без топорища?

— Ну-у-у, — протянул парень, возведя глаза к темному небу, будто размышляя. — Такого добра у меня вдосталь.

И вдруг он подскочил, будто его озарила замечательная мысль, хлопнул себя по бедру и с деланным удивлением выкрикнул:

— О! А давайте я свою отличную золотую цацку сменяю на вашего бесполезного страшилу. Он-то вам к чему? Селяне и так в страхе, все, что можно, вы уже стащили, а вот идолок… за такое сокровище… — Отер заговорчески подмигнул и поманил пальцем, словно желал поделиться великим секретом. Вся троица подалась вперед, чуть не свалившись с загривка чудища. — Можно выменять целую ладью сапог. Да не простых, в каких деревня ходит, а заморских, тонкой кожи, бисером вышитых, с колокольцами!

— С колокольцами… — все же собрался падать в обморок один из злыдней и лишь чудом не рухнул вниз, в кусты.

— Так что думайте, — пожал плечами Отромунд. — Бесполезный здоровяк, за которым, между прочим, наверняка уже выехали княжьи витязи, потому как навели вы тут шороху, или же…

И он еще раз для верности покрутил перед злыднями идолком.

Блеск золота отражался в глазах пакостников искрами вожделения…

— Коль это сработает, напьюсь до визга, — донесся из зарослей потрясенный шепот дядьки.

* * *

В корчме было как обычно шумно и дымно.

Воздух, терпкий от жара потных, натруженных за день тел, полнился гомоном посетителей. Сегодня в едальне нельзя было найти ни одной свободной скамьи, и казалось, что вся деревня набилась в небольшую куцую хижину. Оно и понятно — в самый разгар Подвязания коль не выпить, то сильно предков прогневить можно. Да даже если и не можно, то кто ж откажется лишний раз скрасить нелегкую жизнь добрым кувшинчиком меда.

Гудит корчма.

— Слышали, други, чем дело обернулось-то? — заговорщически склонился над столом один из деревенских — рябой мужик с битым поветрием лицом. Его приятели придвинулись поближе, скрипнув скамьями. — В Нижних Бздунах?

— Это ты про те, где якобы сам Вий объявился? — хихикнул щуплый коротыш, но тут же примолк под хмурыми взглядами остальных. Тому, кто добрую сплетню попортит, могли и зубы пересчитать.

— Якобы твоя женка к молодому лошаднику не бегает, — осадил рябой выскочку и продолжил. — Говорят, что долго чудище те округи терзало. Все окрестные деревни в страхе держало. Да только явился как-то из лесу молодец. Откуда пришел, кто таков, неясно. Да только сказал старосте деревенскому, мол, давай-ка я с бедой вашей пособлю, избавлю от Вия!

— Прямо так и сказал? Один сопляк против зла великого? — недоверчиво нахмурился чернобородый крепыш, и другие согласно закивали. Сплетня отчетливо стала тянуть брехней.

— Говорят, что чудище то одним махом всех ратников в Нижних Бздунах пожгло. У меня сестрица из тех краев… — отчего-то шепотом заговорил какой-то смуглый косарь, но рябой оборвал его:

— Не о том речь, как сказал, да как вызвался. А о том, что… получилось у него! Сладил молодец с Вием!

— Брешешь!

— Да чтоб мне помет куриный всю зиму есть!

Такое весомое заявление было принято с почтением и дальше рябого слушали, не перебивая.

— Так вот, как ушел парень тот на бой с чудищем, так и на следующий день вернулся. Да не один! Идет он, значит, по дороге к урочищу, а за ним… — Говоривший замолк, обвел всех тяжелым взглядом и закончил: — Вий!

По углу, где сидела компания, пронесся потрясенный гомон. Кто-то стал спорить, что быть такого не может, кто-то приводил доводы, что так все и было и родня есть из тех мест, кто-то просто насмехался, и быть бы скорой драке, если бы не хватил рябой ладонью по столу.

— И опять вы, други, не про то споры ведете! — гаркнул он и щедро отхлебнул из своего кувшина. Пока сказитель пил, все ждали. Промочив же горло, мужик продолжил: — Привел он, значит, Вия, словно послушного щенка, чуть не на поводке и говорит старосте: «Не будет больше чудище округу разорять, безвольное оно стало, но все же опасное. Нет у меня управы на него, не великий я колдун, чтобы заточить гадину бессмертную, а потому важное тебе поручение, голова. Ты местного князя знаешь — сведи ему Вия, пущай его мудрецы да ворожеи, что подле трона стоят, ищут способ верный избавиться от зла раз и навсегда! Да только помни, что может еще нести гибель сия тварь! А мне же далее в путь пора». Крепко наказал доставить плененное чудище в град к владыке. С теми словами и ушел, как пришел — незнамо куда и незнамо откуда. Словно и не было никогда.

Мужики за столом непонимающе переглянулись. Мол, и в чем суть?

Недобро воззрились на рябого. Негоже такой глупой историей вечер Подвязания портить. Сказитель же лишь усмехнулся и добавил:

— Одного не смекнул храбрый безымянный молодец, что власти и силы жаждал староста больше, чем боялся князя. И когда явился голова в славный град, как прибыл в палаты княжеские… Открыл он глаза Вию. Силой власть забрал! И князя… и дружину. Всех пожег.

Подавленно замолчали мужики, призадумались.

— Выходит… — вдруг задумчиво заговорил один из собравшихся. — Исполнил староста слово молодцу данное. Нынче именно князь и владеет чудищем.

И тут же получил в глаз.

За соседним длинным столом шумная, изрядно подвыпившая ватага служивых закончила горланить песню и теперь все они вопили наперебой:

— За великие дела!

— За князя!

— За князя Кривоню!

К ним уже спешил толстенький корчмарь с доброю дюжиной заманчиво булькающих кувшинов.

Лист Ведающих: Вий

Облик.

Никто из ныне живущих не видал сие древнее зло, нет нынче тех, кто помнит тот ужас, что творило оно в давние времена. Разное приписывали Вию: кто рогов множество, кто тело грузное, кто крылья рваные, обгоревшие. Где истина, неведомо. Однако в одном сходятся все сказания, одно прошло сквозь сотни веков — гибельная сила взгляда сей нечисти могучей настолько велика, что таит он до поры очи свои под запором век.

Обиталище.

Говорят, что где-то в ведунских рукописях, что не пожгли после раскола, находили знающие люди заметки, будто давным-давно великие колдуны заперли обманом древнее чудище, заковали во множество оков наговоренных, укрыли ту темницу в самых далеких и мрачных пещерах, чтобы никогда впредь не познал мир взгляда Вия, да только…

Норов.

Как и любое из древних порождений мира, не знает сие чудище ни жалости к роду человеческому, ни сострадания, потому как и не видит вовсе в них достойных существования. Так не подумает жалеть проходящий по тропе разбойник погибших мурашей из ненароком разворошенного муравейника.

Вняти.

Нипочем нельзя давать Вию надолго открывать свои очи, потому как с каждым мигом все больше сжигает он мир, саму суть бытия. Да и сам он знает то, а потому не часто поднимает крепкие веки.

Борение.

Нет знаний ни у людей, ни даже у мудрых берендеев, можно ли одолеть древнее зло. Чуждо оно миру, не взять его ни огню, ни стали булатной, ни камню крепкому. А как смогли сковать когда-то колдуны Вия, то уж давно неведомо…

Всю неделю, что путники продвигались на юг, Отера не покидало ощущение, что где-то ему несказанно повезло, но он все не мог взять в толк, где именно. Дядька же после того как они покинули злосчастные Нижние Бздуны только и делал, что издевался над парнем. Нет, он не сказал ни слова упрека, не разразился обличительной речью, но всю дорогу юноша ощущал на себе тот самый взгляд, который было ни с чем не спутать. Так смотрят на глупого котенка, погнавшегося за мухой и свалившегося в канаву или на щенка, без устали несущегося за собственным хвостом. Или вот не повесу-парня, которого знаешь с детства. И вроде бы думаешь, что понимаешь, чего ждать, а он, поди ж ты, каждый раз удивляет очередной глупостью. И каждый раз выходит при этом сухим из воды.

Недаром говорят — дуракам везет.

Не раз слышал Отер еще в юности шепотки вослед, мол, чурами поцелованный. Ведь любой другой, решись кто на подобную глупость, давно сгинул, а этому хоть бы хны. Оттого не раз смотрели острожане на купеческого сына так, как смотрел нынче дядька.

Помесь насмешки и зависти.

И ладно б коль кто другой пялился, то махнул бы рукой Отромунд, дело привычное… Но бирюк. Слишком дорого было слово бородатого молчуна для парня, слишком широко распахнута была его наивная душа для дядьки, а потому и воспринималось оно острее. Оттого все то время, что шли они лесными тропами пребывал молодец в самом дурном расположении духа. И бирюк, угадав настроение подопечного, все же сжалился, пошел на мировую.

Северные мхи нехотя уступали место лесному мелкому разнотравью. Да и валунов, что ранее были часто разбросаны по всем окрестностям, словно некий великан когда-то засеял землю каменными зернами, становилось все меньше. А когда уж вечная надоедливая мошкара сменилась звоном комарья, показавшегося вдруг таким родным, то тут и гадать было нечего — стали они гораздо южнее. Трудно было сказать точно, где они, потому как очень быстро теряешь в лесу точность пути, однако по прикидкам дядьки место было где-то между Вящеградом и Сартополем. По крайней мере, бирюк бурчал про это вполне уверенно да и шел твердо, без выискивания направлений да примет.

Кругом было ладно. Даже слишком.

За все то время не попался им ни один мертвяк, не докучала лесная нечисть. Русалки, чащобные дурехи, что по началу лета прямо жизни не знают, чтобы не напакостить кому, и те словно попрятались по верхушкам деревьев да носу оттуда не казали.

Однако вскоре подобным странностям нашлось объяснение.

Прогалина показалась как-то внезапно. Обрубило лес одним махом и вот перед спутниками уже раскинулся широкий пустырь. Окруженное густыми зарослями, в долине колосилось золотом поле. Было оно давно заброшенное, одичалое и когда-то взошедшие здесь злаки давно перемешались с бурьяном и пустоцветом. Чуть поодаль же, по правую руку, чернели остатки деревушки. Небольшое поселение, домов в десять, не больше, было выжжено дотла много лет назад. Уже заросли высокой травой не только обгоревшие костяки изб, но и широкие дороги, и казалось теперь, словно из зеленого колышущегося ковра страшно тянут кривые пальцы мертвые хижины. Силятся достать солнышко, утащить к себе, под землю.

Путники невольно притихли, потому как от подобного зрелища внутри тут же встало тяжелое гнетущее чувство, и не сговариваясь двинулись к руинам. Отчего-то даже не пришло в голову обойти гиблое место стороной, хотя было бы это самым разумным. Хоть деревня сгорела и давно, а все же в местах, которые жизнь покинула уж очень любила всякая погань обитаться. Вряд ли какая могучая тварь (те-то любят внимание, им страх подавай), но на какую-нибудь дикую стригу или жердяя вполне можно было наткнуться…

И все же юноша с дядькой пошли прямиком к пожарищу.

Словно манило что-то.

Проходя вдоль главной улицы, не спеша двигаясь вдоль перекошенных изб, путники озирались. Где-то еще можно было различить провалившиеся крыши, уже порядком присыпанные нанесенной землей с растущими из нее молодыми деревцами. Закопченные трубы печей строго высились столбами. Вроде бы и была деревня как деревня, мало ли на многострадальной Руси жгут да разоряют селения, а все же что-то резало глаз, цеплялось. Будто соринка. И не вытащить, и не проморгаться.

— Дома как-то чудно стоят, будто кругом. — пробормотал Отер, заглядывая в черный провал одной из хижин. Даже в летний светлый день в полуразрушенную хибару входить было боязно.

Вместо ответа дядька лишь кивнул вперед и парень застыл в изумлении.

Прямо посреди урочища, в центре, торчали страшно-обгорелые идолы пращуров, но не это поразило молодца. Грубо рубленные лица чуров-предков, какие вырезают на столбах в каждом селении, были безобразно узородованны. Видно было сразу, что рубили их и драли с большой злобой, целясь прямиком в образа, стараясь исказить, сбить личины и оттого выглядели они теперь не человечьими, а будто безумный резец попытался изобразить на дереве самые страшные порождения древних кошмаров. Деревянные засечки и сколы давно уже потемнели, став чуть ли не одного цвета с копотью и то, что осталось теперь от глаз, глядело на незваных гостей.

Безмолвные поруганные пращуры.

— Да кто ж это такое свершить-то осмелился? — только и сумел выдавить молодец. Да, знал он, что после раскола из года в год все больше теряли люди веру в охранение и подмогу чуров, но все же чтить старались. А чтобы такое совершить… За подобное и от Небыли можно было немалую взбучку получить, потому как даже нечисть уклад блюла. А потому никакие разбойники, никакие набежники и помыслить о подобном не смели. Говорят, что даже степняки кочевники, что на своем пути разоряли все и вся, не трогали истуканов в деревнях. Коль сгорят, подхваченные жаром — так тому и быть, а сами не палили. А уж, чтобы глумиться… Разве что псоглавцы, ужас Ржавых Степей, не погнушались бы, да только до восточной окраины, поди, не один месяц пути. Не забрались бы сюда собакоголовые.

Из тяжких дум парня вырвал все тот же дядька. Тронул за плечо, показал пальцем в высокую траву у подножья истуканов.

Там, почти невидимая отсюда, лежала широкая доска. Была она порядком сгнившая, однако ж все еще можно было прочитать вырезанные на ней черты. Короткая была надпись да только все объясняла.

Под ноги ложился путь на восток. К границам земель русских, что соприкасались с Ржавой Степью.

Веками рыжие бескрайние дали вновь и вновь выплевывали на родные просторы то дикарей-кочевников, то псоглавцев беспощадных, а то и другую погань лютую. Из раза в раз лилась кровь людская, полыхали пожарища, взмывал к небу крик боли и отчаяния. И неустанно собирались в кулак мужи крепкие, били ворога да гнали обратно в сухие травы, чтобы через какое-то время…

Дорога Отера и дядьки протекала, словно река. То тихая и спокойная, то стремнинная и бурная. А где и с потаенными заводями гиблыми. Попадались им мертвяки-шатуны, коих немало приходилось рубать до зазубрин на клинках. Уходили они оврагами близ Ногут-болот от разбойничков-бродяг, лихих людей, что сбивались в ватаги, прячась от гнева князей за проступки свои душегубские. Харчевались с встреченными дружинниками, что направлялись по указу воеводы какую-то невидаль дивную в болотах извести. Дело привычное, рутинное. Столько всякого после раскола повылазило, что на наш век хватит да еще и внукам останется. Ручкались с лешачками из куцей чащобки, что приютила их от страшной грозы. Поделились гостинцами с небыльниками без утайки, а потому провожали путников, как родных. Переправлялись через бурную летом Россу, едва не утопнув в стремнинах на самодельном плотике, а после, мокрые и злые, тут же насилу отбились от волков. Добирались от деревни до деревни дневными переходами, ночевали в лесах да рощах.

Каменистые окрестности постепенно сменялись сначала привычными полями да чащами, разбросанными всюду, словно горсти семян, а там уже постепенно стала природа покрываться золотом жухлых трав и широкими, от края до края, равнинами. Болота уступили место озерцам, а те чахлым ручейкам и редким в жаркую пору запрудам. Привычные урочища с зубастыми частоколами теперь выглядели как небольшие деревянные крепости. Не доверяли здесь просто тесаным бревнам да воротам хлипким, а потому каждое селение имело и ров крутой, и мостки, что вели к крепким запорам да башням высоким. И очень быстро приметили путники, что стали как на отмер переходы между деревнями такими быть не больше дня светлого пути. Сразу видать, что суровая тут была жизнь, в постоянном ожидании недруга.

Отер, который впервые оказался в этих краях, только и делал, что дивился да восхищался. Все ему было любо да в новинку — от плодов невиданных до быта местного. Этим, надо сказать, он порядком докучал не только дядьке, но и всем встречным, суя свой нос чуть не в каждую крынку, в каждое оконце. Пару раз даже едва не был за такое бит хмурыми крепкими парнями, а то ишь вынюхивает, псячий лазутчик. Хорошо хоть отбрехался, выкрутился. Или же простодушная улыбка и взъерошенная шевелюра немного охолонули излишне бдительных мужиков. Не суть, главное, что пронесло.

Такими вот переходами да мытарствами близился их путь к Емшан-острогу. А от него уже седьмицу пути до границ. Рукой подать, если разобраться.

Топали по сухой дороге белесые от пыли, порядком стоптанные сапоги. Вздымали с каждым шагом вверх крученые смерчики. Оставляли позади версту за верстой. Отер, давно стянувший с себя даже рубаху и повязавший ее прямо на макушку, в очередной раз заслонил рукой глаза и прищурился на солнце:

— Эко палит, дядька! — недовольно произнес он. — У нас такого нет, конечно!

Бирюк не остановился и даже не обернулся, лишь хмыкнув что-то такое, что, по-видимому, означало: ты говорил про то уже четверть часа назад, а до того еще… и еще. А про «у нас такого нет» так вообще про каждую корягу вопишь. Топай уже!

Юноша хихикнул на злобства спутника, утер пот с лица, поудобнее поправил перевязь со скрученной поклажей и поспешил за удаляющимся по тропке дядькой.

— Я вот думаю, — опять завел он, поравнявшись с пестуном. — Вот придем мы к этим степям и что? Встанем и будем кликать неведомо кого? Или бродить, пока не сыщем полканов? А коль и так, то как на разговор душевный выйти, а не копьем сходу в глаз получить? Как меч вытребовать? Ох, дядька, чем дольше я кумекаю, тем больше вопросов.

Бирюк только вздохнул и закатил глаза. Эту беседу за время их пути они начинали не раз и не два. Снова и снова Отер приставал к опытному соратнику с расспросами, прикидывая и так и эдак расклады. И каждый раз выходило так погано, что оба останавливались на заветном «доберемся, а там разберемся!», чтобы через день-другой молодец вновь принимался поднывать. Со скуки он это что ли? Так забавно вроде шли, ни хлопотами, ни передрягами не обделенные. А вот поди ж ты.

Дядька, порядком притомившийся от перемалывания из раза в раз одной и той же муки, давно плюнул на все и лишь вздыхал да бормотал себе под нос самые отборные ругательства. Хоть и дурное дело впустую браниться, так пращуры в свидетели, этот малой любого до гневного слова доведет.

Поле кругом да выцветшая синева неба над головой.

— Как придем в Емшан-острог, — юноша не мог долго молчать, а потому не прошло и получаса, как он заговорил вновь, — сразу в торговые ряды. Тятя сказывал, что в этих краях купеческое дело диво дивное. А уж как цены сбивают, как спорят. Да и в баньку бы. После такого пути-то. У меня песок дорожный и на зубах скрипит, и в волосах уж как родной, и… В самых разных местах, в общем.

Ничего не ответил дядька, только продолжал монотонно топать вперед.

Пылит дорога, льет на сухие поля жар солнышко.

— Все-то мы с тобой, словно куры в ощип, лезем на рожон, — не унимался молодец, звонко хлопая по плечу, дабы прибить падкого до вкусного тела слепня. — А надо б по уму!

Бирюк невольно хохотнул так, что забрызгал клочковатую бороду. Утерся и покосился на спутника. Прикинул, не припомнить ли недотепе, с каким планом давече ходил он на Вия, и как только милостью пращуров или дуростью злыдней решилось все благополучно? А, ну его. Все равно лишь глазами похлопает да не усвоит. В одно ухо влетит, покружит по пустому чердаку, да и в другое вылетит. И потому дядька лишь сплюнул в накатанную колею.

Парень внимательно проследил за крутой дугой, что проделал плевок прежде, чем превратиться в свалявшийся комок грязи, и поучительно сказал:

— Негоже почем зря плеваться, дядь! Сам знаешь, дурное то.

— Поучи еще, — не выдержал тот, но осекся и замедлил шаг. Стал внимательно вглядываться вдаль.

Остановился. Прикрыл козырьком ладони лоб. Нахмурился.

— Что стоим, кого ждем? — хихикнул вставший рядом Отер и почти сразу замолк, став серьезным.

Среди бескрайнего поля выцветшей травы замер конный. Был он далече, почти на самом краю, там, где равнина уходила за уклон, но все же разглядеть его силуэт в ясный солнечный день не составляло труда. Лошадь не шла, трусила, а склонила голову и спокойно жевала дичку. Не было ей дела ни до случайных путников, приметивших ее, ни до наездника на собственной спине. А вот Отеру и дядьке разом тот показался странным. Было в нем что-то неестественное, исковерканное. Не сидят так в седле. Да и голову склонил почти к гриве, руки свесил…

— Недобро, — хмуро бросил юноша и на всякий случай потянул из-за веревки меч. В этот раз дядька и не думал спорить с юнцом, а лишь поудобнее перехватил копье, и оба они неспешно, настороженно двинулись вперед.

Понимая какой-то внутренней чуйкой, что дело тут не ладно, окликать конного не стали. И с каждым шагом, что приближались они к неподвижному всаднику, видели все яснее, что и не дозвались бы.

На лошади сидел мертвец. Точнее и не сидел вовсе, а был водружен кем-то в седло да примотан петлями так, чтобы не завалиться. То, что поначалу приняли они за понурую позу, оказалось запрокинутой головой, потому как располагался несчастный на лошади задом наперед, спиной к загривку. Из груди его едва видное даже вблизи торчало обломанное древко копья, топорщилось темной щепой. Кровь, уже густая, измарала всю рубаху мертвеца, пропитала портки и ликими тягучими брылями свисала с седла и крупа лошади. Порой какая-то темная капля все же срывалась и плюхалась в дорожную пыль, где уже собралась грязная жижа.

Дядька стал обходить продолжавшую жевать лошадку с одного края, потрепал ее по жесткой рыжей гриве и кивнул парню, указывая на покойника. Отер только согласно вздохнул, без слов понимая, на что указывает бирюк. На лбу несчастного был криво вырезан знак — похожая на куриную лапку закорючка. Заветное письмо умрунов. Но и без того понятно было, что-то было проделки кощеевичей. Всем и каждому известно, что часто любят потешаться приспешники Пагубы над своими жертвами, а одна из забав убиенного привязать задом наперед к седлу лошади да отправить ее в путь. Мол, гонца посылают живым. Страх навести на окрестности. Да и веселым им кажется, когда мертвец скованный, как вернется, будет скакать на перепуганной от такой ноши клячи и выть дико. До тех пор, пока не поймают его да не изрубят.

— Кровь еще не спеклась крепко, — шепнул юноша, оглядывая бедолагу. — Значит, недавно зло свершилось. Деревню разорили какую или…

Вместо ответа дядька, уже обошедший лошадь, только коротко свистнул. Гляди, мол, вот и ответ тебе.

Внизу, по уклону поля с небольшого подъема, на котором стояла кляча с покойником, стоял обоз. Точнее сказать, даже целый караван. Телег с десять, не меньше. Широкие, крытые. Судя по всему, то ли переселенцы, то ли беженцы. Такой ватагой только всем урочищем с постоя снимаются. Может от междоусобицы князей спасались или от мора какого, да только… не спаслись. Даже отсюда, с полверсты, было можно различить множество тел, распластанных тут и там. Валялись они везде, у телег, в высокой траве, на дороге. Не пожалели даже скотину, запряженную в обозы.

Прохладным вдруг показался солнечный день Отеру, зябким.

Встал он рядом с дядькой и долго оба взирали на страшное побоище. Юноша все втайне хотел углядеть, уцепить хоть малейшее движение, или чтобы донесся до них слабый стон, чтобы сорваться с места, спешить, что-то делать, помогать тем, кому можно помочь, но…

Колышется жухлая трава, треплет сухой ветер белоснежные навесы телег, лежат темными пятнами покойники.

— Спуститься надобно, — хрипло сказал молодец и попытался сглотнуть густой ком в горле. — Обрядить мертвецов, иначе в ночь вон сколько нежити встанет. Или того хуже. Пошли что ли.

И он на подгибающихся ногах запылил по полю вниз.

Дядька взял под узды кобылу и двинулся следом. Коль обрядить, то всех. Не заслужил конник такой участи.

Лошадь, недовольная тем, что ее оторвали от вкусной травы, всхрапывала и фыркала.

Это было страшно.

Нет, Отер и раньше видел на раз смерть, все же не в палатах под попечительством мамок-нянек рос да жизнь проводил. Разное бывало. Кого мертвяки порвут на покосе, кого балкой прибьет, а кого и ладьей в шторм сорвавшейся о пристань раздавит. Но теперь…

Молодец медленно брел вдоль покосившихся телег и чувствовал, как с каждым шагом внутри него что-то отмирало, ломалось, покрывалось частой сеткой трещин. Как где-то там, где горело нутро ведогня, растерянно озирался по сторонам былой веселый и разудалый юноша, как отодвигал его в сторону другой он, смурной, с тяжелым взглядом и вечно проложенной глубокой складкой меж сведенных бровей. Подвинься, мальчик, прошла твоя пора. Потому что не выдерживало сердце простого острожного повесы того, что представало перед глазами вокруг. Не могло вынести.

Тела, кругом тела.

Никого не пожалели супостаты. Лежат вповалку старики да бабы, девки да детишки малые. И чудится Отеру, словно наяву видит он, как метались люди, старались спастись от внезапного нападения, силились бежать кто куда аль спрятаться. Да только никому уйти не довелось.

Вот лежит, раскинув широко руки молодой парень, наполовину скрывшись под одним из обозов, и показаться может, будто отдохнуть он прилег, спрятался в тени от солнца жаркого, если бы не темное расплывшееся далеко пятно почти черной крови под ним, да не голова, что валяется у колеса. Глядит в небо широко распахнутыми мутными глазами.

Чуть дальше в песке девочка, дюжина годков, не больше. Свернулась клубком, замерла, прижав к себе соломенную куклу. Прикрыл ее, силясь укрыть, заслонить собой, щуплый старик в дорогом алом плаще, видать староста или купец, да только обоих пронзило длинное копье. Пригвоздило к земле.

В высокой траве лицом вниз распласталась девка молодая в льняном длинном сарафане, коса русая, толстая, канатом корабельным вдоль тела лежит. Торчат, ощерившись грязным опереньем на небо, стрелы. Не дают девке подняться, пришили к полю. И дальше, дальше…

Все они, изрубленные, разодранные, истерзанные окончили здесь свой путь.

Судя по всему, прав был дядька — переселенческий обоз был. Вон, полно нутро каждой телеги скарбом да пожитками. Ломятся от коробов да сундуков борта. Никому уж не пригодятся.

Потому как тем, кто устроил такое зверство, нет дела до мирских благ, до уклада человечьего. Движет ими только жажда зло вершить, да так о себе славу черную оставить и Пагубе угодить. Кроваво и жестоко расправились умруны с несчастными, вдоволь порезвились. Шел Отер вдоль дороги, тела огибая, и видел, что с теми, кого сразу не убили, потешились вдосталь. Страшно уходили люди…

Страшно.

— Это… как же, дядька, — одними губами прошептал Отер. Он все пытался проморгаться, тер глаза и негодовал от мешавшего ветра, и все не мог уразуметь, что ни при чем здесь воздушный гуляка. Просто глаза его застилали слезы, катились по запыленному лицу, оставляя борозды, ныряли в бороду. А он все моргал и брел дальше, не замечая собственных рыданий.

Бирюк молча следовал за ним. Старый охотник был мрачен и подолгу останавливался то возле одного тела, то возле другого. Всматривался в застывшие лица. Будто родное что искал.

Жуткое побоище, среди которого оказались путники, выглядело каким-то чужим, неуместным среди яркого дня. Ласкало золотыми лучами поле солнышко, щебетали где-то в травах невидимые пичуги, жужжала неуместная в полдень мошкара… или это уже мухи слетелись на мертвую плоть, почуяли поживу.

Скоро и воронью быть.

Они еще долго бродили среди мертвецов. Без цели, без слов. Ни юноша, ни дядька сами себе, наверное, не смогли ответить, зачем оба замирали над павшими, склонялись, гладили волосы покойников. Что-то внутри требовало этого. Так прощаются навсегда, не пытаясь сдержать в себе тоску и печаль.

Так было надо.

— Пора бы, — буркнул дядька негромко, однако парень, стоявший от него шагах в двадцати, расслышал. Или просто угадал. И впрямь, поспеть надо было до заката, связать мертвецов, сковать, потому как первая ночь возвращения неотвратимая, когда неприкаянный ведогонь оборотиться в тело захочет. Оттерпеть, сдержать нежить свежую, а там уж обрядом кого присмирить, а кого и железом.

Беда бедой, а сработать то надо было без промедления. До вечерних сумерек хоть еще и далече, да только и хлопот тут не на один час.

Отер кивнул коротко и пошел к одной из телег искать веревки. Уж в такой поклаже точно что найдется. Вдруг под одним из пологов что-то шевельнулось, заворочалось, и юноша с радостным замиранием сердца подался вперед. Неужто кто сумел укрыться, спастись?

Сунулся под навес, хотел было крикнуть радостно, но тут же отпрянул и повалился, споткнувшись о чье-то тело. Дядька был уже рядом, поняв все мгновенно. Выставил одной рукой копье вперед, другой же силясь поднять за шкирку молодца. Как кутенка.

А из-под полога выползала тварь.

Упырь был явно сыт, а потому передвигался с ленцой, медленно переставляя уродливые руки и ноги. Походил он на громадного мизгиря, весь скрюченный, сгорбленный. Безобразное, когда-то человечье лицо его, скалилось застывшей хищной улыбкой, красуясь кривыми острыми зубами. В мутных белесых глазах не выражалось ничего. Нежить облизнулась и, склонив голову набок, стала рассматривать новую добычу.

Видать, умруны, натешившись, ушли да позабыли одного из своих приспешников, или же дикий какой упырь уже успел учуять мертвечину и явился попировать? Однако размышлять о таком сейчас было недосуг. Тварь в телеге хрипло засипела и издала несколько гортанных страшных звука, и почти сразу же откуда-то вылезло еще несколько трупарей. Были они все словно братья первого, такие же перекошенные, жуткие, в грязном тряпье, что когда-то было погребальными одеждами. Они не спеша, словно нехотя, вылезали из-под телег, появлялись из-за туш загубленного скота, выглядывали из нутра телег. Странно было, что Отер и дядька пробыли здесь уж никак не меньше получаса, а не слыхали ни чавканья, ни шороха. Да и сами упыри не спешили накинуться на беззащитных странников. Обожрались?

— Кажись, дичка, — обронил коротко Отер, что уже не без помощи дядьки был на ногах и поводил теперь мечом то в одну, то в другую сторону, стараясь держать в поле зрения наползающую нежить. — Кощеевичи, что здесь орудовали, своих мертвяков-то увели. Сам видел, что зверствовали и копьями, и луками аль самострелами. Значит, оружная нежить была, а эти вон, все когти в кровище.

Бирюк только согласно хмыкнул. Коль среди бед выбирать, то да. С дикими упырями, да еще и сытыми, сладить гораздо легче, нежели под Волей умруна-колдуна. Да и наберется их здесь не более десятка.

— Изрубим погань! — зло прорычал молодец, в котором горе теперь переплавилось в гнев, и заодно было, на ком его выплеснуть. — За людей добрых отомстить!

И с этими словами парень ринулся вперед, да так, что даже дядька, матерый вояка, запоздал.

Первого упыря Отер буквально сшиб с телеги, с наскока воткнув ржавый меч в оскаленную пасть. Клинок вошел чуть не по самую рукоять, и широкое лезвие почти раскроило башку нежити надвое. От такого удара тварь опрокинулась, покатилась кубарем по земле, брызжа во все стороны черной жижей. Замерла шагах в пяти от обоза, застыла исковерканной тушей.

Юноша же даже и не думал останавливаться. Не было сейчас ни науки ратного дела, ни холодного расчета при сражении супротив многих врагов, нет — им двигала только жгучая, бурлящая ярость. Потому что он ясно видел между жутких упырей их жертв. Простых людей, которым выпала недоля повстречать черные силы на своем пути.

— Что ж, погань, тут вы рядом и поляжете! — шипел Отер, продолжая свой бег. Теперь он размахивал мечом над головой и нимало не заботился ни о защите, ни о собственной безопасности. Влекомый жаждой расправы, рвался он вперед, забыв обо всем. Проводив взглядами своего сородича, упыри протяжно завыли хором и разом кинулись на нежданного врага. Опасного врага.

Они встретились подле большой покореженной телеги, что, накренившись, наполовину повалилась в колею. Отер без устали рубил налево и направо, с неистовой силой прорубая мертвую плоть нежити. Он уворачивался от мечущихся кривых когтей и клацающих зубов. Пару раз твари все же задевали его, разрывали рубаху, рассекали кожу, но молодец совершенно не обращал на это внимания. Весь в крови, своей и чужой, он был поглощен битвой. Он сек и сек, но силы были неравны.

Однако ж там, где не поспевал верный меч, почти тут же возникало знакомое копьецо. Железное длинное жало с хищным свистом проносилось почти рядом с парнем, на миг утопало в гнилой плоти ближайшего упыря и тут же выныривало обратно, темное и теплое. Чтобы почти сразу нестись искать новую жертву.

Трупари действительно были неповоротливы от сытости, и их жажды крови теперь недоставало, чтобы со всей неистовой злобой навалиться на юркого юношу и недосягаемого дядьку. Раз за разом они промахивались, сбивали друг друга и лишь выли в бессильной ярости, чтобы почти тут же отшатнуться в стороны, когда очередной из их сородичей падал на землю неподвижным мешком, разрубленный или проткнутый ненавистным железом.

Бойня, а иначе это и нельзя было назвать, длилась не более четверти часа. Упырей становилось все меньше, однако Отер, который все никак не мог утолить свой гнев, продолжал без устали гонять тех немногих тварей, что еще способны были передвигаться. А после, когда с самым последним из них было покончено, еще долго с бешенством рубил туши нежити в кашу, забрызгивая гнилой плотью все вокруг. Он вколачивал и вколачивал глухо звенящий меч в уже неподвижных упырей, кромсал их кости, рассекал мясо, а после уже просто отбросив оружие пинал поверженных врагов ногами. Юноша оскальзывался на склизкой крови, падал, но поднимался и все бил, бил, пока силы совсем не оставили его, и тогда лишь он застыл на коленях, уронил голову на грудь и заплакал навзрыд.

Дядька не пытался успокоить юнца, не норовил утешить, потому что не было сейчас тех слов и тех дружеских объятий, что могли бы унять боль внутри купеческого сына. Знал старый бирюк, что теперь, воочию увидев весь ужас случайности жизни, парень должен будет пережить это в себе. Потому что рано или поздно так случается с каждым, кто выходит из уютного кокона родных стен, кто сталкивается с беспощадностью судьбы, и только сам человек может принять для себя какое-то решение, перегореть внутри. Так было и с самим дядькой. Давно, очень давно. Кажется, целую жизнь назад.

Ожидая, пока юноша выплеснет из себя вместе со слезами и гневом последние остатки боли, бирюк хмуро глядел на дальний край поля. Там, на границе неба и земли, медленно расплывалась сиреневая полоса, будто бы где-то за горизонтом распахивались алые ворота и колесо солнца теперь нехотя катилось туда.

Времени оставалось все меньше, а потому дядька хмыкнул, закусил ус и собрался было вновь поискать веревок, когда от раздавшегося за спиной голоса по спине его пробежал холодок. Резко обернулся, поднимая копье.

На дороге стоял статный юноша. Был он одет вычурно, даже щеголевато, в длинном и плотном не по погоде кафтане с отороченными мехом рукавами и воротом. Все одежды его были расшиты дивными золотыми узорами. Юноша был белокож и сух нездоровой изможденностью. Лицо его был заостренным и осунувшимся, какое бывает у очень больных людей.

Или мертвых.

Незнакомец глядел на замершего дядьку и тяжело поднявшего голову юношу и с легкой улыбкой качал головой. Одной рукой он придерживал уздечку все той же несчастной лошади с мертвецом-наездником, другой же нежно гладил ее по морде. Будто успокаивал.

— Как чуял, вернуться надо было, — сказал он негромко, но, несмотря на немалое расстояние, оба спутника услышали каждое слово. Будто звучал голос прямо в их головах. — Такую бы потеху пропустил. А говорил ведь этим труповодам-умрунам, что нечего оставлять упырятину. Это так…

Он помахал в воздухе рукой, пытаясь подобрать нужное слово, будто хотел выудить его из воздуха. В каждом движении чужака сквозила та надменность и ленца, которая выдает либо очень знатного человека, либо очень самолюбивого. Впрочем, часто эти два качества идут рука об руку. Очень быстро оставив безуспешные попытки красиво закончить фразу, бледный юноша слегка нахмурился и закончил невпопад:

— Нежить без Воли она ж как животные, твари неразумные. Лишь бы брюхо набить да кровушки напиться. А вы, я смотрю, тут за нами прибрались. Это правильно, это хорошо!

И он, отпустив уже совсем одуревшую от запаха смерти лошадку, легкой походкой направился к Отеру и дядьке. Сапожки его, богатые, черной кожи, с золотыми мысами дивной резьбы, без малейшей брезгливости ступали прямо по запекшимся и свалявшимся в густое месиво лужам крови. Маралась дорогая обувка, летели черные брызги на подол кафтана, и оба человека как завороженные глядели на то, как пятнается золотая вышивка, как пропитывается чудесная ткань. Но лучше уж было смотреть на это, чем в мертвые, неподвижные глаза приближающегося юноши.

Дядька, который все понял почти сразу, с хриплым рыком рванул вперед, выбросил копье в глубоком выпаде, норовя одним ударом сразить щеголя. Знал мудрый бирюк, что можно зарубить умруна, коль застать врасплох, не дать воспользоваться силой Пагубы, успеть пробить неживую плоть, потому и метил прямо в грудь, чтобы…

Железное жало замерло в каком-то локте от заветной цели. Застыл и дядька, не в силах шелохнуться. Замер истуканом прямо в моменте выпада. Только и мог теперь, что тихо шипеть от бессильной злобы.

Бледный щеголь же лишь усмехнулся и игривой походкой обошел старого воина. Погрозил шутливо пальцем:

— Экий ты прыткий! Только есть у меня власть над такими вот шустрыми. Завладеть, конечно, не смогу, не про то Воля моя, а вот охолонуть резвость — это влет. Ты отдохни пока, закатом скорым полюбуйся, а я пока с мальчиком вот потолкую. — в глазах ератника полыхнули зеленоватые жуткие искры. — Как чуял, вернуться надо. Такую потеху пропустил бы!

И он двинулся дальше.

Отер, который лишь теперь пришел в себя и только сейчас понял, что злобный мертвый колдун сковал дядьку, нащупал дрожащей от гнева рукой отброшенный до того меч и ринулся на мертвеца. Казалось бы, и откуда только силы взялись. То ли не все еще выгорело от вида растерзанных людей, то ли страх за верного друга вновь наполнил жилы огнем, но юноша в два прыжка оказался почти вплотную к вальяжно шагавшему навстречу щеголю и рубанул наотмашь. Он вложил в этот удар все, что еще осталось в нем, что он мог выплеснуть в бою. Наверное, окажись здесь Марья богатырша и увидь она такую рубку, то со значением бы покивала головой, по достоинству оценив мощь и точность, но не было тут мертвой поляницы.

Меч, со страшным жужжанием рассекая воздух, прошел по кривой дуге и должен был развалить злонравного ератника прямо от гнусной ухмылки до подола щегольского кафтана, но…

Он промахнулся.

И ржавое лезвие лишь с досадой просвистело вниз, не найдя встречи с чужой плотью. А через мгновение Отер уже со стоном катился прочь, отброшенный страшным толчком в грудь.

Перелетев через груду дохлых упырей, молодец приземлился в дорожную пыль и еще проехался спиной добрых пять локтей. В спине тут же засаднило, а рот наполнился медным вкусом крови. Перед глазами все плыло, однако парень не собирался так просто сдаваться. Там, в лапах поганого колдуна, был плененный дядька. И именно эта гадина была повинна во всех этих смертях, во всем том, что творилось сейчас посреди жухлого поля!

Зашипев от злобы, боли и обиды, Отер со всей силы стукнул кулаками по земле и поднялся. Ноги будто налились свинцом, слушались плохо, а в висках и затылке стучали молоты, но он лишь скрипнул зубами и шагнул вперед.

Ератник, не переставая улыбаться, принял вызов, и холеные сапожки опять шлепнули по кровавой лужице.

От следующего удара Отромунд врезался в телегу. Дерево борта за ним жалобно затрещало, а где-то в осях колес хрустнуло. Все тело парня ломило, а воздух теперь с хриплым свистом проталкивался в глотку, отдаваясь болью где-то в грудине. Глядя исподлобья на гнусного щеголя, парень вновь шагнул вперед…

Он бросался в бой вновь и вновь, но каждый раз, когда, казалось, успех был близок, ератник в последний момент исчезал из-под удара, чтобы тут же опрокинуть бедного молодца. Мертвый колдун швырял его словно тряпичную куклу, забавлялся, растягивая удовольствие и не спеша прикончить беззащитного соперника.

В очередной раз отлетев от сильного толчка и рухнув в дорожную пыль, Отер понял, что больше не в силах подняться. Мысль эта была какой-то далекой и отрешенной. Будто и не его вовсе. Так описывают чьи-то помыслы и поступки сказители-гусляры. Что-то вроде «понурился добрый молодец, попытался опереться в землю русскую, но не несли его больше ноги…»

Повалившись набок, он только и мог, что мутным взглядом следить за неспешно наступающим ератником. Тот шел легко, прыгуче, сливаясь в южных сумерках в багряный силуэт, внутри которого поблескивали огоньки довольных глаз. Рукоять меча, который Отер так и не выпустил, больно врезалась где-то внизу в ребра, подмятая телом, и от этого другие раны почему-то саднили меньше что ли. Будто впившаяся в нутро ржавая крестовина вобрала в себя все страдание. Молодец попытался еще раз приподняться, заранее понимая, что бесполезно, но сил хватило лишь на то, чтобы чуть повернуть голову.

Рядом лежала девочка. Лет восьми. Глядела прямо на молодца стеклянным взглядом. И показалось вдруг Отеру, что было в нем что-то укоряющее, будто вот-вот приопустятся длинные ресницы, дернутся пухлые губы и высокий голосок со вздохом скажет: «Ну что ж ты, витязь? И за нас не отомстил, и сам сгинул? Будешь теперь бродить по полям, как и мы…»

Откуда-то из думки дурмана он и впрямь стал различать чей-то голос, не сразу сообразив, что говорил ератник. Отер не слушал, не в силах оторвать глаз от мертвой девочки, но что-то все же пробивалось сквозь наваливающееся беспамятство.

— … я говорил Паг-Хмару, что ни к чему более осторожничать, но нет, старый дурак только и думает о том, как бы вернуть все в старую колею. Всем только и дался этот Лес! — Ератник ходил туда-сюда перед поверженным молодцем, и можно было подумать, что один старый друг жалуется на свои беды другому, притомившемуся с дальней дороги. Нашел благодарного слушателя, кому выговориться. — Я уж и так и этак твердил, мол, отчего и кощеевичи все так жаждут вернуть старый мир? Неужто опять хочется по сырым пещерам да гнилым болотам хорониться да радоваться, коль удастся тайком поднять какого мертвяка, и каждый миг ожидать, что если не витязь заезжий, так свой же брат-умрун в спину нож из-за дерева метнет? Молчат. Кивают только… И знаешь, мерзенько так, снисходительно. Молодой ты еще, говорят, и дюжины лет нет, как Пагубу в себя впустил, не понять тебе. А зачем мне к старому тянуться, коль вот оно новое, дивный мир власти. То, ради чего каждый из нас и продался, ради чего поглядел в свою пору в черное зеркало да дал добро, что вразмен на зло минует участь Леса. Власть! Вот она! Бери, не хочу! И ведь не хотят. Жмутся по своим кощунствам-острогам. Силы, якобы, копят. Для чего? Нет уже, нет мощи, что против нас выстоит. Нечисть от нас бежит, а люди…

Он презрительно фыркнул и обвел рукой утопающее в сумерках побоище. Тела вокруг все больше напоминали черные валуны, разбросанные подле телег.

— Люди, — повторил он и негромко засмеялся. Было в этом звонком высоком звуке что-то истеричное, лихорадочное. — Когда-то и я был таким. Слабым, жалким, смертным. Но я нашел в себе силы шагнуть ко злу, сказать Пагубе: «Да!» И кем я стал. Вот власть!

Он в один миг оказался рядом с лежащим юношей. Присел на корточки, поднес прямо к лицу Отера крепко сжатые узкие кулаки. Потряс ими. Но молодец даже не покосился на них, мутным взглядом он все смотрел на девочку. Кажется, даже не моргал, а потому лишь по слабому дыханию ератник понял, что тот еще не испустил дух.

Колдун вновь склонил голову набок и вдруг плюхнулся прямо в пыль и запекшуюся кровь, совсем не заботясь о своем дорогом наряде.

— Но ничего, ничего. Придет моя власть. Старики умруны-то по столько веков живут, страх ими уже движет. Чую я это. Нет былого задора, и лишь хочется чахнуть в своих крепостях, собирать по крупицам время зыбкое. Даже зло творят уже так, на откуп Пагубе, чтобы вечность назад не прибрала. А тут решительно надо, беспощадно!

— Э-это т-ты вот т-так воюешь? — через силу прошептал юноша, даже не покосившись на сидящего перед ним ератника. — С бабам-ми да детьми? Н-ну ты ц-царь!

И он едва слышно рассмеялся, кашляя и перхая кровью. Но было в этом столько презрения, что мертвый колдун помрачнел. На бледном угловатом лице его обозначились неприятные, старящие его складки. Но отчего-то он стерпел, не свернул шею наглому человеку. Взял себя в руки.

— Обидеть хочешь! — Улыбка далась ератнику нелегко. — Это простительно. Перед смертью все можно. И хамить, и угрожать. Знал бы ты, сколько мне наговорил мой тятя перед тем, как я сунул ему в толстое брюхо нож, как исполнение первого уговора с Пагубой. Ох! Тогда многое я о себе узнал, но не спешил, дал выговориться старику.

Он наклонился, лицо его теперь было почти вплотную к Отеру так, что почти заслонило собой тело девочки.

— И тебе дам! — шепнул вкрадчиво щеголь, но сын купца уже не слышал. Он пытался рассмотреть мертвую кроху, увидеть ее глаза, отчего-то это было очень важно. Ему казалось это неимоверно важно! А эта гнусная рожа…

И откуда только силы взялись.

Небольшой нож будто сам нырнул в ладонь. Такой, что носит каждый взрослый человек во всех землях русских. Как оружие-то и не сгодится, так, где что подрезать, подправить. Дядька похожим любит деревяшки свои потешные строгать…

Нырнул из кожаных ножен, устроился удобно теплой рукоятью. Давай, мол, хозяин, не просто ж так доставал. Для дела, поди.

Одним резким движением юноша выбросил руку вперед, наискосок и… попал. Чувствовавший свое полное превосходство ератник потерял бдительность и даже не помышлял о подобном нападении, и потому даже не дернулся, когда узкое темное лезвие прошуршало перед угловатым бледным лицом. Метнулось маленькой железной искрой, оставило за собой тонкую полоску раны, которая подождала миг да и распахнулась, обнажая черное мясо и кость скулы.

Колдун страшно взвыл, схватился руками за лицо и уже через миг был на ногах. Он рычал и дрожащими от гнева пальцами осторожно ощупывал порез. Глубокая борозда, прошедшая почти от шеи и до виска обезобразила лик ератника. Разрезанные волокна мяса распахнулись, желтела оцарапанная кость, однако крови почти не было. Так, выступило что-то больше похожее на смолу, заполнило собой рану. Не бьется сердце у умрунов, не гонит по жилам жизнь.

Рука Отера бессильно опала, и он успел разглядеть поодаль так и замершего, скованного черной волшбой, дядьку. Кажется, старый бирюк что-то кричал и выл от собственного бессилия, но парень ничего не слышал. Он лишь слабо улыбнулся верному другу и прошептал:

— А славно мы с тобой погуляли, молчун!

И почти тут же в челюсть парню прилетел сапог. Холеный такой, тонкой дорогой кожи. Измазанный в запекшейся крови.

Ератник, разом растеряв все свое холеное высокомерие, бил Отромунда ногами. Бил яростно и истерично, сквернословя как последний пьяница на пристани. Он больше не забавлялся, не хотел бесед или мучений жертвы, не наслаждался последним вздохом поверженного противника. Он просто выплескивал ярость, страшную и примитивную.

— Грязь людская! — шипел он, не переставая раз за разом вколачивать мыски сапог в тело и лицо юноши. — Тварь! Я ж… как теперь с таким увечьем-то! Не заживить, не залечить! Я тебя дождусь, три ночи здесь буду ошиваться, а тебя, выродка, подниму, подчиню Воле! А после вызнаю, выведаю все и родню изведу! Скот, погань!

Отер уже давно перестал чувствовать боль и лишь содрогался от побоев. Перед взором плыла багровая пелена, но все же странно и ясно, будто в чаровном сне, видел он дядьку и лицо мертвой девочки. И постепенно сливались они в один образ. И смотрели с него на юношу глаза полные тихой печали.

Среди путающихся мыслей молодец ясно улавливал лишь одну, что он умирает. Себя ему было не жалко, а угроз ератника он не разбирал.

«Дядьку жалко, — отрешенно подумал парень. — Наверняка колдун и на нем отыграется. Но старый бирюк кремень. Еще кто кого…»

И закрыл глаза.

В багряной пелене, что плыла под веками, среди непрекращающихся ударов яростного умруна, затухал тот самый последний увиденный образ. И вдруг, готовый уже раствориться окончательно, облик заговорил. Глумливым, насмешливым тоном.

Не со снисходительной издевкой, как не так давно ератник, а… так бает матушка, уже уличившая нашкодивших чад во лжи, но все еще притворяющаяся, что ничего не знает.

— Не переусердствуешь? Так и зашибить можно!

Мертвый колдун, впавший в раж, не сразу осознал, что неоткуда взяться поблизости кому-то дабы вести праздные разговоры, бросил в ответ:

— Так на то и расчет!

И замер.

Отер, не открывая глаз, купался в алых всплесках и находился уже на самой границе, готовый вот-вот отправиться… раньше можно было б сказать «в Лес», но теперь… Поблуждать и вернуться? Тоже так себе звучит. Обрывки подобных путаных мыслей еще кое-как держали юношу по эту сторону Пограничья, но в остальном дела ему не было до разговоров ератника с незваными гостями. Да и вполне справедливо молодец полагал это мороками умирающего сознания. Пусть его болтают…

Плывут голоса приглушенно, словно вдали, растворяются во тьме.

— Т-ты кто? — дрогнуло самодовольство, треснуло сомнением.

— Я? — насмешка в ответ, и кажется, что вот-вот заискрится голос смехом. Но нет. — Мимо проходила. Люблю я, знаешь ли, мертвячок, бродить везде, смотреть.

Тишина. Не кинулся разгневанный колдун на наглую бабу, не разорвал. То ли чувствовал что, то ли устал.

«Забавно, — в голове Отера продолжали плыть осколки мыслей. Так бывает за миг до того, как проваливаешься в сон, думаешь разное, да все на половине обрывается. — А может ли притомиться умрун?»

Вспыхивают яркие пятна под веками. Гаснут.

— Вот и шла бы куда подальше, — в голосе ератника звучит плохо скрываемая тревога. — А то…

— А то что, мертвячок? — перебивает насмешка. В вопросе звучит живой интерес, да такой, что даже Отер ненадолго выныривает из полузабытья и прислушивается.

— А то беда приключиться может, — отвечает нехотя умрун, но совсем ему теперь не верится. Так брешет напуганный пес, больше голося от страху, чем от угрозы.

Невидимая пришлая баба это прекрасно чувствует. И все же не сдерживается, смеется:

— А я как раз по бедам, мертвячок. Прямо вот ближе меня у них никого нет. — И вдруг разом голос ее меняется, словно покрывается инеем: — Ты оставь маленка. Я вижу, порезвился ты уже вдосталь и с обозом, и с парнем. Зла для своей Пагубы насобирал полную котомку. Так что, как говорится, посидел на дорожку — топай понемножку.

А Отер все лежал и слушал нереальный, небывалый разговор и все ждал, когда безумный морок закончится, и он наконец-то провалится в пустоту.

Ератник все же не выдержал. Явно не привычный к такому обращению, зарычал зло:

— Ты кто такая, баба глупая, чтобы мне, умруну-колдуну, советы раздавать? Да я крови пролил столько, что…

— Не того ты полета птичка, чтобы мне перед тобой ответ держать, — вздохнули в ответ. — Но скажу. Сам же говорил, любишь ты давать выговориться. Вот и послушай… напоследок.

Кажется, женский насмешливый голос стал приближаться. Он нарастал, силился, заполнял собой все пространство и звучал теперь в голове Отера, заглушая даже уханье крови в ушах.

— Я, мертвячок, та, кого никто не хочет видеть у себя на пороге, кем боятся пугать детей, о ком не упоминают и на пороге смерти, — звучит злая насмешка, кружит вокруг, громыхает на самом дне страшной грозой. — Я мор, я беда, я беда. Кто походя, ломая под свои забавы целый мир, заодно открыл дорогу к силе и вам с вашей Пагубой. И не было бы мне никакого дела ни до тебя, злодейчик, ни до всего этого побоища, но не повезло тебе. Потому как мальчишечка этот больно мне нужен оказался. Такая вот недоля выпала одному очень властолюбивому ератничку.

Отер неожиданно для себя хихикнул, таким забавным показался ему предсмертный его бред. Даже глаза открывать не решился. Пусть его продолжается. Он лишь расслышал слабый шепот ератника, и было в нем столько ужаса, что на миг юноша подумал, а не ожил, случаем, вновь умрун, чтобы вспомнить, что такое страх.

— Одногла…

Вновь тишина.

Долгая, очень долгая.

Ни шелеста трав, ни завываний ветра в поле.

Такая тишина, что давит, заставляет тревогу нарастать внутри. И только гулкие удары замедляющего бег сердца в висках.

Отер все же не удержался, с трудом разлепил веки и мутным взглядом долго и непонимающе смотрел на застывшее перед ним лицо.

Баба.

Обычная, каких у каждого плетня в каждой деревне судачит по дюжине на двенадцать. В летах уже, но не старуха. Или это сумерки и предсмертная пелена красят ее? Было в ней что-то неуловимо чудное, и все казалось, будто вот-вот широкий рот начнет растягиваться в хищной улыбке, покажутся острые зубки, а вместо алой высокой кики на голове обнаружатся длинные витые рога, но нет, зыбкое марево дрожало, и на него продолжала смотреть обычная баба.

— Эко тебя, касатик, отходили! — Узкие губы ее разлепились, а в глазах появилось даже нечто отдаленно похожее на тревогу. — Припоздала я, замешкалась. Дела, сам понимаешь.

Парень непонимающе продолжал смотреть в лицо бреду и все не мог взять в толк, почему предсмертные мороки так тянут и все не отпустят его туда, в темноту, искать дорогу к предкам. Он стал поводить глазами и вскоре различил чуть поодаль, за спиной бабы… дядьку.

Бирюк, каким-то чудом освободившийся от волшбы подлого ератника, замер в паре шагов от друга, но смотрел он не на Отера. Взгляд его, страшный и суровый, буквально пронзал спину обладательницы высокой кики.

Она почувствовала. Слегка улыбнулась:

— Ты, старый, на мне так дыру протрешь! Аль тоже хочешь потягаться со мной, как мертвячок давешний? — Баба мотнула куда-то головой, зазвенев серебром височных украшений. — Ты не ерепенься лучше, а пособи пареньку. Я по помощи, сам знаешь, не очень.

Дядька крепко, до хруста в кулаке, сжал древко копья, скрипнул зубами и выдавил:

— Не тронь его. Сам снесу. Есть к кому!

Баба довольно закивала и быстро поднялась. Метнула хороводом платьев. Только теперь продолжавший лежать и глазеть на мир Отер увидел, что росту в ней было… на добрый локоть выше бирюка. Экая чудная баба.

Странная гостья еще раз бросила взгляд на парня и, словно удостоверившись в чем-то, обернулась к дядьке:

— Как знаешь, лег.

И вдруг исчезла.

Как не было.

Отромунд убедился, что все это бред, с усилием выдохнул и устало прикрыл глаза. Его вновь стала обволакивать багряная тьма, и лишь где-то на самом краю сознания слышал он встревоженное бормотание дядьки, который что-то говорил про близкую подмогу, про знакомую знахарку, до которой он, дядька, одного наглого юнца дотащит любой ценой, про чужую беду, но было это уже словно не с Отером. Молодец парил в забытье и, кажется, улыбался.

Потому что бежала перед ним, хихикая, девочка.

Та самая.

Иногда она останавливалась, оборачивалась к юноше и призывно махала ручкой. Пойдем мол.

Отромунд махал в ответ, кивал и шел следом.

Через серый безмолвный лес.

Следующие три дня и три ночи прошли в заботах. Впрочем, касалось это лишь знахарки да дядьки. Отер же, которому строго-настрого запретили впустую тратить силы, только и делал, что лежал на жестком столе, накрытый старой шкурой (уж не с пола ли?). Почти все время он пребывал в какой-то сумеречной дреме, то и дело забываясь тревожным коротким сном. В те редкие моменты, когда он приходил в себя, возникало подозрение, что дурманы эти вызваны не ранами, а таинственными настоями бабки-девки. Уж больно крепко держали мороки, не давая надолго вынырнуть в явь. Помнилось юноше, что его чем-то постоянно опаивали, мяли да мазали вонючей жижей, от которой тело бросало то в жар, то в холод. Девка часто бубнила над ним наговоры, подолгу замирая в одной позе, но разобрать было решительно ничего нельзя, да и такт бормотания был другой, непривычный. У них в Опашь-остроге деды-шептуны совсем иначе баяли, по другому с Небылью уговор искали. Ну то ладно, мало ли в каком краю какие порядки.

Порой Отер слышал, как знахарка бросала куда-то в сторону короткий наказ, и тут же где-то внизу раздавался удаляющийся перестук копыт. Будто козлик скакал по избе. Юноша пару раз пытался подглядеть за потаенным служкой ворожеи, но за то был строго отчитан. А потому быстро бросил эту затею. Мало ли какие помощники у девки, каждый знает, что у колдунов отшельников всегда при себе нечисть на посылках водится.

Дядька же, словно призрак, по большей части сидел где-то в дальнем углу и будто дремал все время. Лишь исполнял те редкие просьбы, когда звала его знахарка. После чего вновь возвращался на скамью. То ли мешать боялся, то ли все силы потратил, таща сюда юнца.

А может и девку сторонился. Та явно была не из робких и бирюка осаживала без утайки.

Так дни текли своей чередой.

К четвертому утру молодца немилосердно растолкали и помогли подняться. Сонный, все еще объятый дремой, он лишь глупо моргал и озирался. Дядька, придерживая его под руку, буркнул:

— Айда!

Парень непонимающе уставился на бирюка.

— Ох, краснобай, — раздался женский голос из-за спины. — Все растолковал. А тебе, добрый молодец, баньку истопили. Хворь смыть… да и залежался ты, несет, что от борова.

С этими словами девка обошла стол и тоже помогла юноше встать на ноги. Была она как прежде в темных длинных лохмотьях, превративших ее в невнятное чучело. Росту невысокого, едва Отеру по плечо будет, а юркая. Руки белые так и мелькают туда-сюда. Вот уже и подвязала юноше спадающие было портки, накинула холщовую тряпицу на плечи и слегка подтолкнула. Иди, мол.

Юноша шагнул раз-другой и едва не рухнул. Ноги тут же стали будто мякиш хлебный, подломились в коленях, а тело стало вдруг неимоверно грузным. Хорошо, были начеку его опекуны, подхватили с кряхтением, помогли удержаться.

— Как славно, что ты не вырос в здоровенного детину, а то бы совсем тяжко было! — съехидничала знахарка, со сдавленным стоном пытаясь не дать парню завалиться на нее.

Дядька лишь крякнул и, проведя Отера через всю избу, потянул на себя дверь. Старые петли скрипнули, и в полумрак хижины ударил серый заревный свет. Пахнуло свежестью, росой и влажной травой, и было это так пьяняще после дней, проведенных в затхлой лачуге, что юноша не удержался, втянул полной грудью…

И тут же зашипел от накатившей боли.

В баньке, растопленной загодя (до заревья что ли поднимались ради такого?), уже стоял жар. Пахло здесь привычно разогретой влагой и прелой листвой. И тем духом мокрых старых бревен, что каждому знаком с детства, который ни с чем не перепутать. Протолкавшись через низенький покосившийся проем, все трое оказались в крохотной комнатушке, по размеру не больше домовины. Знахарка тут же выудила откуда-то из-под вороха одежд краюху хлеба и бережно положила ее на одну из лавок, приговаривая шепотком:

— Тебе, дедушка, гостинчик. На добрый жар, на щедрый пар. Низкий поклон тебе. Здоровья здоровому, покоя усопшему.

После чего, колыхнув тряпками, спешно вышла и плотно притворила за собой дверь. Дядька помог Отеру раздеться, сам скинул одежу и, продолжая бережно поддерживать, сопроводил в парную. В закопченной дочерна каморке, такой низкой, что приходилось пробираться до скамей в три погибели, уже гудела раздобренная печь, трещала кладкой, ухала. Нанесенные загодя ушаты воды ждали своего часа. Все тело сразу же обожгло так, словно юноша влетел в горящую избу, пытаясь перехитрить красного коня. Дышать было горячо, однако ж в груди стало копиться тепло, а боль вновь спряталась где-то внутри до поры.

Расположились прямо у печи, чтобы и косточки прогреть, и лишний раз не вставать. Парились без перехлеста, потому как не самой хорошей затеей было б отходить еще хворого парня вениками. Не зажили покамест ушибы да кровоподтеки, нечего раны бередить.

Сидели долго, молча, будто собираясь с духом. Гудела утроба печи, потрескивали где-то внутри алого жерла пожираемые пламенем полешки. Текли ручьи пота по обнаженным телам.

Первым заговорил Отер.

— Кто она? — Он не уточнил, кого именно имеет в виду: знахарку ли или же ту диковинную бабу в странной кике, что спасла их там, на ночной дороге. Но дядька, как всегда, понял и так. Потянулся, хрустнул всем жилистым телом, с силой провел ладонью по лицу, по бороде, утираясь.

— Одноглазая, — выдохнул и тут же сплюнул через плечо, повертел кукиш в сторону двери. Даже не убоялся, как бы банник не обиделся за такие выходки. Знал, что поймет хозяин парной, уразумеет.

Юноша кивнул и надолго замолчал. В голове, шумящей после ходьбы и от жара, сновали мурашами вопросы. Как задать, какой важнее? Откуда старый бирюк угадал в некрасивой бабе нечисть поганую, мать лихорадок? Что делала она посреди полей, внезапно оказавшись прямиком подле погубленного обоза? Мимо проходила? Отчего решила вмешаться, отбить поверженного юнца и скованного волшбой дядьку у ератника-умруна? Какое было ей дело до какого-то людя, прах земной? Многое хотел спросить юноша да не спросил. То ли знал, что не ответит дядька, а пожмет плечами да хмыкнет? То ли боялся, что ответит… и что сильно не хотелось бы знать ему той правды.

В любом случае, Отер по итогу покивал головой и лишь спустя четверть часа, уже порядком разомлевший и раскрасневшийся, спросил:

— А она?

Дядька, очертания которого едва угадывались теперь в набежавшем пару, усмехнулся. Мол, хорошо говоришь, как я. Бросил в ответ скупо:

— Мать.

Отер вновь закивал. Небось, когда-то выходила молодая знахарка бирюка, уберегла от смерти, вот теперь по обычаю и величает ее матушкой, потому как вторую жизнь подарила. Часто знахарей да ворожей величали будто родителей старших, с уважением. Да и к нечисти, бывало, обращались подобным образом, ведь и леший нам батюшка, и банник, вот, дедушка. Все родня, выходит. Оттого и приволок бирюк парня именно сюда, вывозил долго, потому как доверял, знал, что не откажет, не отбрехается.

Так и сидели дальше. Дышали терпким жаром.

Молчали о многом.

О том, как быть теперь, когда чудится за спиной тень одноглазой. О том, что коль выпала доля получить ее внимание, то ох неспроста. О том, как жить теперь, когда мир, и без того жестокий и холодный, кажется серым и тусклым, а перед глазами нет-нет да и всплывут лица мертвецов на дороге. О том, что идет будто следом за ними беда, вот-вот нагонит, ухватит, а они каждый раз по случайной дурости своей хоронятся да изворачиваются. Они-то да, а вот тем, кто на той же тропке меж ними встал… Молчали, что надломилось что-то внутри парня, и все больше теперь в нем копится страха, не за себя, а за других, хоть и понимает, что не уберечь целый мир бескрайний, а все душа не на месте…

Гудела печь, уносилась копоть черная к низкому потолку.

— Ты как знаешь, — много позже негромко заговорил юноша, — а я все одно к полканам пойду меч добывать. Раз уж взялся, делать надо. Иначе все зря было и бахвальство пустое.

Дядька согласно кашлянул и наконец-то отпустил закушенный давно ус. Пожевал губами.

На том и порешили.

Когда часы спустя оба мужчины выбрались (выскочить в теперешнем состоянии Отера никак не получилось бы) из парной, раскрасневшиеся и мокрые после вываленных друг на друга ушатов воды, то, пока одевались, молодец не удержался и мельком глянул на края лавки. Туда, где оставила знахарка гостинчик.

Краюхи хлеба и след простыл.

Парень с кряхтением натянул рубаху и улыбнулся. Принял, значит, дедушка угощение, уважил.

— Благодарю за добрую баню, хозяин! — шепнул Отер и низко, невзирая на резь в ранах, поклонился. Последовал его примеру и дядька, который неведомо когда умудрился уже облачиться в любимую свою кольчужку.

В парной, за дверкой, щелкнули камни печи и глухо стукнул, упав, черпачок.

Добрый знак.

Все трое сидели на завалинке прямо подле бани.

Только теперь Отер смог хорошенько оглядеться и понять, где же он все-таки находится. И совершенно неясны были ему предостережения знахарки тогда, несколько дней назад. Между тем местом, где сейчас расположились они, и хижиной было не больше дюжины шагов. Сама же изба как раз и выглядела как из сказок — вся потемневшая от времени, поросшая лишайником. Низ ее на добрый локоть утопал во мхах, и казалось, будто темно-зеленый ковер медленно пожирает, затягивает в себя постройку. Вместо крыши давно уж был земляной полог, нанесенный ветром за века, из которого буйно и пышно росла трава и даже деревья. И от этого казалось, будто изба обзавелась растрепанной шевелюрой, ничуть не хуже, чем обычно бывало на голове Отера. Лишь печная труба, покосившаяся и местами обвалившаяся, высилась среди этих зарослей, слегка чадила сизым дымком. Крохотные оконца, прорубленные в длинных стенах, были забраны частыми решеточками, на которых если и была когда-то резьба, то теперь уж совсем стерлась, потемнела. В прорехах их чуть поблескивала слюда, закопченная изнутри дочерна. Высокие ступени в обрамлении перил из покореженных коряг вели прямиком к тяжелой двери, той самой, из которой на рассвете и выводили под белы руки юношу. А больше ничем и не примечательна была эта лесная хижина, заросшая, мрачная, дикая.

Все подворье вокруг нее было под стать. Кругом раскинулась высокая по пояс трава. Доходила она с одной стороны до самых балок хижины, где вступала в неравный бой с камнями и раскидистыми лопухами, а с другой упиралась в хлипкий частокол, чьи давно уже потемневшие и гнилые зубья топорщились в разные стороны. Никакого хозяйства знахарка явно не вела, отдав все свое имение во власть ковыля да дички, среди которых было протоптано пара-тройка хожих дорожек. Зато снаружи…

Там, за кругом забора, высился лес. Мрачный, кажущийся непроходимым ельник. Даже в это летнее утро выглядел он таким страшным, таким давящим, что юноша и дядька старались лишний раз не бросать взглядов туда. Усугублялось это еще и тем, что немы были заросли, молчаливы. Ни щебета птиц, ни перестука дятла, ни скрипа покачивающихся стволов, всего того, что любую чащу наполняет жизнью.

Ни звука.

И казалось от этого, будто заперты они в темнице, и нет хода отсюда. А вокруг замерли суровые стражники, встали стеной. Не выйти, не сбежать. Мучайся, коротая век до самой гибели.

«Как же дядька сюда добрался, да еще и со мной беспамятным?» — размышлял Отер и все невольно старался выискать глазами телегу, на которой был привезен. Была ведь она, точно помнится. Или же и то был предсмертный бред на пороге ухода?

Пока молодец, проветриваясь с баньки, думал о своем и наслаждался свежестью после пара, дядька уже скособочился, по привычке выудил чурбачок и принялся строгать. Знахарка, не скинувшая полог с головы даже сейчас, слегка повернулась. Уж как она разглядела из-под своего навеса, чем промышляет бирюк, однако сказала с легкой усмешкой:

— Ты все режешь?

Дядька не отвлекся ни на секунду, лишь кивнул, после чего слегка отвел руку с деревяшкой, оценивающе оглядел и резко дунул, гоня прочь стружку. Девица проворчала что-то неразборчиво и стала смотреть вперед, насколько юноша мог понять наклон ее головы.

— Когда-то, — распевно заговорила она, — здесь были дивные места. Хорошие леса, полные дичи, шумные реки, щедрые земли. Кругом обитала нечисть, что жила в ладу с людьми из ближайших деревень, а если и были споры да свары, то лишь так, забава одна. Селяне ходили за советом аль за подмогой, кто отвар попросит от колик, кто снадобье, чтобы дитя пятнами не шло. Я помогала. И в долгу не оставались деревенские, платили и добром, и гостинцем. Да и небыльники заглядывали, свои споры норовя порешать. Ладно было, хоть век живи да тихо уйди. А после раскола… Нет уж больше тех деревень, тех людей, да и нечисти в округе не осталось. Все дурное стало, мертвое.

Отер слушал бормотание девицы, старческое, брюзжащее, и все не мог понять, с чего бы захотела она побалакать на завалинке. Истосковалась по общению людскому? Или же что-то скрывалось под этими вздохами по минувшим дням, то, чего никак не мог разглядеть юноша.

Не зная, нужно ли что-то отвечать, парень шумно вздохнул и охнул от резкой боли в боку. Знахарка тут же встрепенулась, словно от дремы очнулась, вскочила, взмахнув крыльями тряпья.

— Да что ж это я, — засуетилась она. — Довольно! И так сил растратил. Да и коротышка, небось, уже щи наварил. А ну бегом в избу!

И она стала всеми своими невеликими силами тянуть Отера за рукав. Поднимаясь, юноша разглядел меж колышущихся тряпок знахарки притуленную на поясе перевязь. Идолки, какие-то побрякушки, бляхи. Обереги? Неужто кого-то так боится ворожея, что обвешалась?

Деревянные хмыре лица грозно зыркнули с истуканов на молодца и скрылись в темноте тряпок. Мол, не суй свой нос в чужие заботы, мальчик!

Парень пожал плечами и, влекомый девицей, послушно потопал к избе.

Дядька чуть задержался, взмахнул еще раз-другой ножичком, лихо отсекая лишние сучки. Вновь глянул на поделку и убрал до поры. Да пошел следом.

Харчеваться всегда дело нужное.

Сразу после трапезы Отера вновь уложили, на этот раз уже на полати над печкой. Завалили теплым тряпьем и шкурами, а потому разомлевший и все еще слабый юноша сам не заметил как заснул. Молодость и чаровные отвары да припарки загадочной знахарки действовали, юноша почти уже не чувствовал боли, а раны доставляли лишь неудобство, и казалось, что ночной бой в поле был когда-то давно, словно и вовсе в другой жизни. И впрямь, рассказать кому, что после таких увечий да нескольких дней тряски в телеге понадобилось всего ничего, чтобы встать на ноги, то нипочем бы не поверили, да еще и на смех подняли. А вот поди ж ты.

Проспал молодец до самой ночи и дремал бы еще, если бы не услышал он шепот девицы. Говорила она с дядькой, стараясь не шуметь, а все ж нет-нет да и повышала голос. Была явно чем-то встревожена.

Отер, боясь пошевелиться дабы не наделать шуму, прислушался и слегка выглянул из-за пышущей теплой каменной печной трубы.

Хижина утопала в сумраке, теплом и уютном от зажженных лучин. Желтоватые отблески плясали среди поставцов, дрожали перепуганными тенями на бревенчатых стенах, ныряли в дальние углы, где копился мрак.

На скамье у окна сидела знахарка в своем неизменном тряпье. Напоминала она сейчас нахохленную ворону, что спрятала голову под крыло. Девица что-то крутила в руках, нет-нет да и заныривая ими под рванину, чтобы тут же вернуть обратно, будто пряла что. Покачивала головой в такт.

Напротив нее, шагах в трех, замер дядька, облокотился на шершавую балку-корягу, что подпирала перекладину крыши, скрестил руки на груди. Слушал.

— … Дурное ты рассказал мне, охотник! — вновь заговорила знахарка, и Отер невольно приметил, что не заговорщическим был ее шепот. Печальным был. — А я уж надеялась, что минует недоля нас, ох надеялась. Все в пустую, как видно. Уж как хотели мы уберечь, все ради того сделали, себя расплескали, а не впрок.

Бирюк что-то буркнул, но девица взмахнула рукой, остановила:

— Знаю, все знаю. Не попрешь против судьбы, как ни старайся. Наверное, только у него бы и получилось, да только… Эх. Говоришь, точно одноглазая была? Да-да, не хмурься, тебе ли не знать. Уж ты бы увидел, разглядел. Одно у меня на уме сейчас, охотник.

Она чуть подалась вперед, и вновь шепот ее чуть сорвался, взметнулся высокой птицей:

— Вот что удумала она! Не достать ей последнего лиходея, сама ему волю дала и власть такую. Не добраться и до меня, потому как во мне давно часть того, что по ту сторону раскола осталось, да и место это даже ее глазу недоступно. А потому решила по больному бить. Что говоришь? Почему тогда спасла мальчишку? Ох, не довелось познать тебе ее коварства. Не один мудрец считал себя умнее ее, и каждый, каждый, поверь мне, поплатился за это страшной платой. И смерть, простая человеческая смерть… это не про нее. Пока не наиграется вдосталь, будешь у нее тряпичкой плясать, барахтаться в пыли. Сколько лет, охотник, ни знака, ни знамения, и я уж, дура наивная, подумала, что миновало, что забыла хозяйка про нас. Ан нет. Всегда за своим приходит Лихо…

Девица тут же умолкла, будто прикусила язык, и вся как-то съежилась, сжалась в комок. Напрягся и дядька, вновь скрутил кукиш. И почти тут же снаружи избы, где-то там, в ночи, раздался протяжный скрип. Словно мокрое бревно ломали, гнули.

Дрогнули огоньки лучин, затрепетали перепуганно.

И почти тут же по замшелой стене хижины прошелся длинный скрежет. Словно кто-то вел острыми когтями по бедным деревяшкам, оставлял глубокие борозды, рвал, словно плоть, хрупкую границу жилища, отделявшего жалких людей от вечного мрака.

Скр-р-р-р.

Тишина.

Отпрянула от окна девица, всплеснула тряпьем, но не испуганно. Зло, яростно. Блеснул среди темных одежд нож, заиграл желтыми бликами на тусклом лезвии. Дядька же и вовсе стоял уже на боевую изготовку, выставив верное копье. И где только прятал до поры.

Скр-р-р-р.

Уже от другой стены. Там, где замер черным силуэтом давешний стол-лежанка молодца. Загуляло эхо страшного скрипа по хижине, моргнули лучины.

Погасли.

Теплая уютная темнота в один миг обернулась в стылый мрак, словно волкодлак над заговоренным ножом. Отер, не в силах двинуться, с ужасом понял, что даже печь, еще мгновенье назад теплая, теперь тянет сырым холодом. Будто не топили ее много лет уж. Непроглядная темень окутала хижину, и лишь робкие клочки лунного света серебряными всполохами все силились пробиться сквозь закопченную слюду окошек.

Скр-р-р-р.

Вновь протянуло по бревнам в ночи и почти тут же заскреблось что-то, завозилось на крыше. С потолка посыпалась труха.

Не успели девица и дядька поднять головы, как почти тут же в ближнее оконце у самой печи с глухим деревянным стуком бахнуло.

Раз, другой.

И почти сразу дробным перестуком.

У Отера перехватило дыхание, и он судорожно стал соображать, ворвись сюда какая погань, то где искать ему свой меч, где заветное оружие? Однако знахарка против ожидания выдохнула с облегчением и витиевато выругалась.

— Вот же перепугали, коряги! — Нож обиженно блеснул в крохах лунного серебра и тут же пропал где-то в складках одежды, а сама девица быстрым шагом подошла к лучинам и зажгла их. Отер, совершенно не понимая, что происходит, и стараясь угомонить заходящееся сердце, не успел уловить, когда и где добыла она огниво.

Вновь заплясали добрые рыжие отблески, хижина наполнилась теплом, а продолжающийся перестук в оконце не казался теперь гибельным. Так ветки порой на ветру лупят по ставням. Девица с притворным гневом замахнулась на слюдяную решетку:

— У-у-у, я тебя! Вот же палки лютые. И ведь знают, кто живет здесь, а все равно нет-нет да и явятся ломиться да пугать почем зря. — Поймав на себе встревоженный взгляд продолжавшего стоять как перед боем дядьки, она вздохнула и пояснила: — Жердяи это. Нечисть лесная. Вреда от них никакого, а вот попугать любят. Раньше-то они все больше по деревням шатались, вот также в окна ломились, доводили люд до седины, а сейчас… сам видишь, некуда им податься. Вот и приходят по старой памяти. Я их не гоняю. Поозоруют и уберутся в свои буреломы.

Скр-р-р-р.

Вновь раздался скрежет за стенами, но теперь звучал он скорее просительно, тоскливо. И впрямь показались вдруг Отеру жалкими неведомые жердяи, ищущие, кого бы постращать в глухой ночи. Представилось ему, как будут сидеть они во мраке, вздыхать тяжко, скрипя гнилыми суставами, и вспоминать те славные времена, когда визжали в хатах бабы и рыдала детвора…

Парень не успел додумать и всплакнуть о незавидной судьбе небыльников, как снизу окликнули:

— Слезай уж, богатырь! Сопишь там, будто сыч надутый.

Знахарка хихикнула, но вышло у нее это натужно, деланно. Было видно, что перепугалась она не на шутку и теперь за весельем старалась скрыть страх. Видать, крепко задевал ее тот разговор про Лихо.

Отер слегка обиделся, но спорить не стал, с кряхтением спустился с полатей. Сел подле печи, замер, переводя взгляд с ворожеи на бирюка.

— Все рассказал мне старый, — уже не так задорно заговорила девица. — Про путь-дорогу вашу, про любовь крепкую да обязательство непосильное, слово данное. Сердцу, конечно не прикажешь…

На короткий миг она запнулась, не удержалась и горько, прерывисто вздохнула. Будто нахлынуло что-то былое, потаенное и щемящее. Дернулась, взяла себя в руки.

— Не прикажешь, — продолжила она твердо. — А потому, как на ноги тебя поставим… Да сиди уж, витязь, не дергайся, готов он хоть сейчас в бой… Говорю, как на ноги поставим, в странствиях твоих пособить попытаюсь. Дурная сила увязалась следом за вами, и чует мое сердечко, что не только она. Не приходит беда одна!

Отер ничего не успел даже молвить, а знахарка уже опять запустила руку под тряпки и дернула памятными идолками, что вновь явились на свет. Брякнули глухо деревянные истуканчики, бряцнули медяшки-серебряшки и…

Прямо из воздуха, там, где еще миг назад не было ничего, кроме драных шкур да паласов, шагнул неуклюжий пузатый коротышка на непомерно маленьких тощих ножках. Ппереступил, цокая копытцами, и Отер тут же припомнил этот козий топот. Вот кто бегал порой по хижине в то время, как выхаживали молодца.

Странное существо повертело громадной башкой, подергало заячими ушами и, хитро прищурившись на остолбеневшего парня, вдруг скакнуло к знахарке и раззявило пасть. Утроба нечисти стала шириться, кривые зубы разъезжаться в стороны… Юноша чуть было не рванул на спасение непутевой девицы, которую вот-вот пожрала бы диковинная тварь, но ворожея лишь повелительно указала на скамью, сиди, мол, и парень послушался беспрекословно. Будто волшбой приковала. Сама же знахарка, нисколько не смущаясь, сунулась прямо в разверстую пасть, ушла туда чуть ли не по пояс и долго там шебуршала. Отеру даже показалось, что там, внутри, что-то гремит, звенит, стучит, и не видя своими глазами юноша эту картину, то подумал бы, что девка копается в своих сундуках-ларцах, выискивая обновку. Потрясенный, он перевел взгляд на дядьку, но тот уже вновь был спокоен и лишь пожал плечами. Бывает, мол, и не такое, малец!

Знахарка копалась в утробе твари так долго, что опасение юноши успело смениться удивлением, а то переросло в скуку, и теперь он просто сидел, дурак дураком, разглядывал собственную босую ногу. Шевелил пальцами, стараясь сделать из них какую-нибудь закорючку. И так он увлекся этим делом, что совсем пропустил, когда ворожея вынырнула из пасти нечисти и довольно огласила:

— Нашла!

Странное существо уже захопнуло страшный рот, крутанулось вокруг себя и исчезло. Как не бывало.

В руках девица держала… яйцо.

Обычное, какое поутру с насестов собирают. И откуда только выудила…

Чем должно помочь оно супротив неведомых злых сил, юноша решительно не понимал.

В глуши у ведьмы (в этом Отер уже не сомневался) гостевали еще три дня. Знахарка продолжала пользовать юноше свои припарки, настои и отвары и все проверяла, хорошо ли заживают увечья, не проявляются ли какие потаенные хвори. В какой-то момент молодцу даже показалось, что девица никак не хочет отпускать их в опасный путь, а потому лишь ищет повод задержать еще хоть ненадолго. Но однажды, когда дядька и Отер сидели у хижины и проверяли-перепроверяли и без того ладную, давно собранную поклажу, она подошла быстрым шагом и из-под тряпья донеслось глухое:

— В путь! Хоть полянка моя и сокрыта от глаз чужих, а все же задерживаться излишне не след. Одноглазая, пока вас выискивать будет, таких бед может натворить… а я на себя такую вину не возьму более. Ступайте!

Оба путника кивнули. И впрямь загостились.

Прощались скупо.

Ворожея собирала их так, словно родичей в опасный путь провожала. Хлопотала, кружила вокруг да все проверяла, не забыли ли чего. Учитывая, что из вещей у путников были походные котомки, нехитрые припасы да верное оружие, то тревоги девицы казались пустым волнением. Но ни парень, ни дядька не мешали — пусть ее.

Да и прощаться легче, когда голова и руки заняты.

Девица также несколько раз повторила наказ про яйцо и даже заставила обоих пересказать все. Честно сказать, Отромунд не понял почти ничего, потому как все наставления представляли из себя монотонные туманные сказания, больше похожие на былички странствующих гусляров. Что-то про черного человека с пустыми глазами, что выпал из Леса. Про то, что стоит за ним незримая сила древняя и… А там и вовсе пошли какие-то терема, которые в домовинах, что на цепях висят высоко. В итоге юноша в конец запутался и просто кивал, искренне надеясь, что дядька запомнит и поймет хотя бы толику наставлений.

Пока слушали девицу, пока в сотый раз пересчитывали поклажу да дорогу к степям обсуждали, уже и день стал клониться к закату. Только тогда знахарка заспешила и стала чуть не силой подталкивать путников к тропинке в чащу.

Отер неуклюже поклонился в пояс загадочной спасительнице, пробормотал смущенно слова благодарности, да и отошел в сторонку. Странно было то как-то ему — помогала девица, выхаживала, а лица ни разу так и не явила. Видать, и впрямь прятала она увечье страшное или дурноту несусветную. И вроде понимал все умом молодец, а все одно какая-то заноза внутри застряла, дергала сердце.

Вдруг прямо подле ног юноши среди травы образовался все тот же несуразный обладатель громадной пасти. За эти дни Отер видел его еще несколько раз и даже вызнал, что звать-величать такую нечисть коловертышем. Небыльник был кем-то вроде помощника или приспешника ворожеи, да и по хозяйству кое-как помогал. Молодец привык к странным появлениям чудаковатого пузанчика, а потому и сейчас не особо встрепенулся. Так, лишь усмехнулся и стал отрешенно наблюдать, как нечисть деловито роет копытцем сухую землю, а после долго копошится в ямке.

Экий забавник.

Дядька меж тем выслушивал самые крайние наставления. До Отера доносились обрывки фраз. Говорила девица сбивчиво, быстро и все чаще с тревогой косилась за алеющий за лесом горизонт:

— Пойдешь как пришел, шаг в шаг. Никуда не сворачивайте, ни с кем не заговаривайте, даже если звать будут, если на пути встанут! Как выйдете к развилке трех тропинок, то делай как говорю: правой поклонись, на срединную ком землицы кинь из-под ног, на левую же ступай. Только тогда место потаенное без беды отпустит. Сам знаешь, желанным гостям я дорогу сюда открыть могу, а выбираться уж своими силами. В лесах не спите, всю ночь идите, а поутру на тракт и выберетесь!

Она вздохнула. Колыхнулись тряпки, бряцнули обережки на поясе.

— Помни, охотник, — продолжила девица, — ты в ответе за мальчика. И от него же и зависишь. Как два сапога вы, где ты ему пригодишься, а где и он в долгу не останется. Уговор такой был! Ну, ступайте! Не поспеете до развилки затемно… даже я вам не пособлю.

Бирюк, который все это время слушал да не перебивал, только кивнул и тоже поклонился в пояс.

Уходили, как водится, не оборачиваясь, дабы беду не накликать.

* * *

Путники уже давно скрылись из виду, нырнув по тропинке в густой ельник, а девица все стояла, не сводила глаз, всматривалась в накатывающие сумерки.

Подождала еще чуть, вздохнула тяжело и стянула с головы длинную драную накидку. Вдохнула глубоко, будто из духоты вынырнула.

Подставила ветерку милое лицо, слегка тряхнула русыми, криво резанными по плечо, словно у мужчины, волосами. На чудной заговоренной полянке подле странной избы в месте таком, что не найдет ни следопыт, ни волшбарь, стояла обычная невысокая девушка в темном тряпье. Или…

Дрогнули черты, поплыли, будто смазываясь. Словно набежала на лицо тень, стерла одним махом образ, черкнула наотмашь сажей. Подернулись сединой волосы, стали оборачиваться талым снегом, и вместо зеленых глаз проступили черные провалы…

Но миг, и отступило марево. Будто и не было, привиделось.

Стояла та же русая девица, глядела в ельник, улыбалась слегка.

— Как ни крути, а от судьбы не убежишь, — одними губами проговорила она. — И от себя не уйдешь. Взял от каждого по доле заветной… Так тому и быть.

Она наконец смогла оторвать взгляд от давно опустевшей тропинки и с теплотой покосилась на деловито копошащегося у ног коловертыша. Потрепала того по взъерошенной холме меж заячьих ушей и прошептала:

— Пойдем, кроха, дальше век коротать. Авось и сладится все.

Уже почти войдя в дом, она вдруг обернулась прямо в проеме. Почудилось ей вдруг, что мелькнула там, за кривым частоколом, высокая худощавая фигура, будто глухо стукнул в землю посох, качнулся пыльный походный плащ.

Пристально всматривалась знахарка, долго. Но после лишь вздохнула тяжело и притворила за собой дверь.

Показалось…

Лист Ведающих: Коловертыш

Облик.

Коловертыши могут принимать самый разный облик. Будучи приспешниками ведьм и знахарок, являются они то черным котом, то зайцем, а то и совсем уж неведомой зверушкой. Общей отличительной же чертой всех этих небыльников является громадный волшебный зоб, в котором могут хранить они что угодно.

Обиталище.

Как и любой волшебный служка, Коловертыш всегда при своем хозяине. Куда тот, туда и он. А коль случается так, что не имеет над ним никто власти, то прячется он в свой «дом»-предмет. На него он заговорен, к нему привязан.

Норов.

Эти волшебные существа по природе своей не злобливы, не обладают они ни коварством Кузутиков, ни строптивостью Злыдней, ни докучливой мудростью Крыжатиков. Но все же ценятся среди чаровного люда стократ выше остальных. Оно и понятно — кто ж от схрона бездонного откажется, что ни одному врагу не ограбить, не расхитить.

Вняти.

Всегда при себе держать следует «дом» Коловертыша, дабы не увели добро. Говорят, что приносит сия нечисть в жилище достаток, да только мало кто в такое верит, иначе резали бы лихие люди ведьм да знахарок почем зря в поисках заветного небыльника.

Борение.

Не представляет опасности этот приспешник, а потому нет никакого толку бороться с ним. Хотя, кто знает — коль разозлить Коловертыша, не затянет ли он недоброжелателя в свой зоб на погибель.

Лист Ведающих: Жердяй

Облик.

Больше всего походят жердяи на корявые ветвистые деревья или же кривые старые балки от «журавлей». Телом они деревянны, лапы имеют словно сучья. Хотя то больше все домыслы, потому как почти никто не решается показать нос из избы в ночь, где бродит сия нечисть.

Обиталище.

Обитают жердяи в лесах близ урочищ да сел. В крупные городища не суются, а предпочитают озоровать в небольших селениях.

Норов.

Неведомо, кровожадны ли они, однако ж любят навести страху на простой люд. Стучат в ветреные ночи в окна, скребутся в стены и двери, шелестят лапами по крышам. И все же ни разу не упоминалось нигде, чтобы жердяй схватил аль утащил кого.

Вняти.

Неведомо, подчиняются ли жердяи лешему и почитают ли его или же подобно злобным пущевикам аль блудам себе на уме. Ведуны относили их скорее к шалящей, озорующей нечисти, чем к гибельной, однако ж проверять то никто не решался.

Борение.

Меж хмельных мужиков, в чьих жилах лишка браги распаляет отвагу, ходят байки, будто страшатся жердяи огня, но скорее всего это не более, чем домыслы, проистекающие из простого рассуждения — коль телом они деревянны, то и спалить можно.

Топь молчала.

Хотя было ясно, что еще совсем недавно здесь происходили бурные гуляния русалок, хухликов, кикимор и прочей дикой нечисти. Все еще поблескивали искры от упорхнувших болотных огоньков на корягах. Булькала пузырями ряска, в которую, видимо, не так давно занырнули местные обитатели. Колыхались, подвывая, кроны редких куцых деревьев, где явно теперь прятались черноволосые проказницы. Ах да, и покачивались на только устоявшейся воде густые плетеные венки. Украшенные красными, белыми и синими цветками, добавляли они буро-желтому пейзажу болот праздничный вид.

Знамо дело, летняя пора — самое время для гуляний да веселья. Даже небыльники часто собираются вместе, дабы отгулять дивную пору цветения природы. Правда каждый человек знает, что горе тому из Были, кто окажется случайным гостем на сем пиру. Захороводят, утащат, защекочут до смерти. Порой даже не со зла, а в кружении своем.

По крайней мере, так было всегда.

Тощий, слегка сгорбленный мужчина, стоял на берегу перед большой, шагов тридцати в длину, трясиной и вглядывался куда-то в болотный сизый туман. Будто выискивал кого. С угловатых плеч его свисала длинная простая накидка, больше похожая на погребальный саван, а все, что было под ней, скрывалось в тени. Спутанные, не помнящие уж гребня волосы падали свалявшимися патлами и частично закрывали лицо. И от того становилось жутко, потому как лишь два темных глаза порой поблескивали оттуда, зыркали страшно.

Может оттого и попряталась нечисть, да теперь хоронилась?

Или же оттого, что чуть поодаль от странного человека застыло несколько мертвяков. Трупари послушно стояли за хозяином и лишь иногда поводили головами и клацали гнилыми зубами. Были они также неряшливы и измазаны землей, как и тощий, и вполне себе кто-нибудь способен был принять их за одну ватагу, вылезшую с ближайшего погоста, но поблизости из живых никого не было на много верст. К неимоверной удачи последних.

Мужчина выудил из-под накидки худую, жилистую руку, неспешным движением провел ей по голове и закинул лохмы назад. Узкое угловатое лицо сморщилось, словно обжегшись о робкие лучи солнца, что кое-как пробивались сквозь болотную дымку. Дернулся на щеке уродливый шрам.

— Все веселятся, — заговорил он, обращаясь к самому себе. — Последнее расплескивают, кружение свое теряют, вот-вот, глядишь, растворятся беспамятным эхом, впитаются в землю-матушку, а им лишь бы в венках резвиться.

На миг он замер, вытянул голову, словно слушая, а после кивнул непонятно чему. Захихикал:

— Да, так и есть! Ну ничего, ничего. Мы своего не упустим! Я знаю, у кого спросить и… знаю, как спросить.

С этими словами мужчина шагнул с бережка на ближайшую кочку. Без опаски, будто и не боялся, что уйдет из-под ног трава-обманка, что ухватит за лодыжку беспощадная болотница, утащит на дно коротать вечность в тягучем мраке.

Потопал босыми пятками по подгнившей почве.

И вдруг легко и даже как-то весело плюхнулся прямо на зад. Неужто и его увлекла потеха, что еще недавно творилась тут? Встревоженные мертвяки, оставленные на берегу, с тупым воем заворочались, сунулись было в топи, за хозяином, но тот лишь цыкнул, и те послушно остановились. Замычали бессвязно.

Какое-то время мужчина просто сидел и обводил топи тяжелым взглядом. Он знал, чувствовал, как на него взирают десятки самых разных глаз. Любопытные — русалок, безумные — болотниц, голодные — кикимор, встревоженно-пугливые — прочей мелкой нечисти. И еще один, тяжелый, пристальный, властный.

Взгляд того, кто и был ему нужен.

— Ладно уж, вылазь, побеседуем, — наконец непринужденно крикнул мужчина на кочке. Голос его мигом утонул в безмолвии топей, словно и не было никогда. — Аль страшишься?

Последнее было произнесено явно с вызовом, в расчете, что тот, кому были посланы слова, не стерпит обиды. Так оно и случилось. Не прошло и нескольких мгновений, как шагах в пяти от мужчины дрогнула ряска, вспучилась, вспенилась, подняла со дна вонючий перегной и ил трясинный. Кругом тут же встал тяжелый терпкий трупный смрад, будто все те несчастные, что за много веков попали в стоячие воды, теперь были выдернуты на поверхность. По округе прошел низкий вздох, дрогнули деревца, зашелестел рогоз по берегам, и даже могло показаться, будто испуганно вскрикнули улепетывающие со всех ног русалки да шишиги. А из бурлящей зловонной жижи медленно вырастала бесформенная темная громадина. Даже в желтоватом дневном свете была она омерзительно страшна. Тускло поблескивала бурая влажная кожа с вкраплениями чешуи, со складок жирного тела стекали склизкие потоки грязи. Черные, больше похожие на перепутанные водоросли волосы ниспадали до самого пуза, почти полностью скрывая морду чудища, и было оно скорее к лучшему, потому как два алых огонька, что гневно полыхали там, под зарослями, не сулили ничего доброго. Вот уже вынырнул из пучины гнилой громадный багор в одной руке и старая сеть в другой. Полна «уловом» была она, и копошились в ней, шевелились страшно утопленники, тянули жадно к мутному солнцу синюшные пальцы.

Мужчина однако не выказал ни крохи ужаса, а продолжал преспокойно восседать на кочке и наблюдать явление хозяина болот во всей красе. Даже немного склонил набок голову, залюбовавшись. Когда же чудище завершило «красоваться» и тяжко выдохнуло, он уважительно выпятил нижнюю губу и несколько раз покивал.

— Хорош! Загляденье! Царь! Тут от одного такого явления можно от ужаса полные портки навалить и все оставшуюся недолгую жизнь пускать слюни. — От гнусной усмешки шрам на щеке щуплого взмыл вверх. — Без балды, напугал. Впечатлен до неимоверности.

Болотник хотел было завыть и приказать верных супружницам разорвать наглого людя, однако гость вдруг холодно блеснул глазами. Хозяин топи замер, и могло показаться, что несколько смешался. Даже дрогнул.

Мужчина, не переставая улыбаться, продолжил, но на этот раз вся напускная веселая фальшь улетучилась из его голоса, оставив там лишь тусклый лед:

— Вот, теперь уяснил, вижу! Я тебе не умрун гулящий или ератник… или как эти скудоумные колдуны дохлые себя величают теперь. А, кощеевичи. Вот же болваны! Сам принюхался уже, уразумел. За это хвалю и не буду я твое болото сжигать. Без надобности оно мне… пока. А явился я к тебе…

Вдруг щуплый осекся, опять стал прислушиваться к чему-то. Как будто кто-то незримый вел с ним беседу. Кивнул.

Присмиревший болотник ждал.

— Да, — мужчина вернулся к своей речи так же внезапно, как и прервался. — Именно поэтому я и здесь, потому как тропинки мне заветные нужны. А ваш брат их знает получше любого лембоя. Открой потаенные лазейки. Мне до предместий южных добраться, а там уж я сам.

Странный мужчина опять тараторил, будто говорил сам с собой. Размахивал руками и вертел головой в разные стороны. Будто и не сидел он сейчас на гнилой кочке посреди гиблых трясин напротив громадной туши самого хозяина болот, а непринужденного трепался с другами в корчме. Иногда он хихикал невпопад или же хмурил брови. Было это так жутко, что даже редкие солнечные лучики старались обходить его стороной, и чудилось, будто клубится вокруг него серый мертвенный туман.

— Да? Да! — продолжал бормотать он. — Там мы сами, на перекладных. Ха! Нужно мне, сам понимаешь. Я ж искал, представь, все это время искал ответы. Сколько я запытал разной нечисти, ух, и не сосчитать! А людей и того больше. Но вызнал немало. И что да как нынче на земле-матушке творится, а главное…

Он поднял на болотника тяжелый взгляд.

— Что сталось после того, как я сел на трон, и отчего с него меня скинуло! — Мужчина уже шипел, подобно полозу, брызгал слюной. Узкие ладони его сжались в кулаки, ударили по прелой траве рядом. — Протащило обратно через Пограничье…

Он скрежетнул зубами и закончил, давясь от ярости:

— Вернуло сюда!

Болотник дернулся всей своей могучей тушей, отчего утопляки в сети затрепетали, задергались, чуя дурной настрой хозяина.

— Т-ты, — раздался низкий, похожий на клокотание грязи, голос из-под черных волос-водорослей. — Чужо-ой т-теперь. И… не од-дин! В т-тебе он-ни. Чую! Г-гиблые. Нес-сешь раз-зруху. Хуже т-той, чт-то от умрун-нов.

Мужчина слушал ответ хозяина болот с легкой полуулыбкой. То и дело он переводил взгляд куда-то вбок, что-то шептал и под конец, казалось, совсем перестал обращать внимание на неспешно вещающего владыку топей.

— Значится, отказываешь, — вздохнул он, деланно разведя руками. — Добром не вышло. Что ж, жаба, придется в твоем иле изрядно поковыряться. А? Да! И сами не хотим, но что поделать! Дело спешное, неотложное. Где-то там, понимаешь, топает детина один, который позарез нам нужен. С помощью него можно обратно сделать все как было, заодно и трон мой вернуть. Ты же тоже хочешь, чтобы все как встарь, а? Ну не искри глазищами, знаю, что хочешь. Небось, твоя нечисть, что в услужении, тоже дурной становится день ото дня. Может, и к тебе в твою жижу, что в башке телепается, нет-нет, да и приходит чужая, внезапная мысль. Вижу, вижу, что так и есть. А ты артачишься!

Болотник слегка подался вперед, навис над кочкой. Был он так огромен, что мужчина пред ним казался махоньким и жалким.

— Не г-грози, чужак! — пробасил он. — М-может и п-правда в т-твоих слов-вах, а т-только не могу от-ткрыть троп-пы. Не от в-вредност-ти, а, как сказ-зал, в тебе… они. Их мир наш дав-вно от-тверг. Дор-рогами ходи!

Вдруг хозяин топей замер, подался назад и стал как-то оседать. Тело его медленно сползало обратно в вязкую черную жижу, обволакивалось тиной. Вот уже ушла в воду сеть, стали расплываться по глади волосы. Болотник, не договорив и рискуя навлечь гнев собеседника, прятался на дно. Мужчина с искренним непониманием взирал на это бегство, пока почти скрывшееся в трясине чудище не бросило напоследок:

— Не см-могу откр-рыть, х-хоть жги. Он-на… За спин-ной!

И макушка скрылась в илистой взвеси, напоследок всколыхнув черную топь.

Щуплый мужчина еще какое-то время взирал на то место, где только что скрылся болотник, смотрел на вырывавшиеся вязкие пузыри, после чего вздохнул и хлопнул себя по коленям.

— Такого я, признаться, не ожидал…

— Вот мы и встретились, чернокнижник, — раздался от берега насмешливый хрипловатый голос. И от него узкое лицо человека заострилось, по углам заиграли желваки, губы сжались узкой полоской, в шрам на щеке мелко задрожал. Говорившая же лишь хихикнула и добавила: — Или теперь называть тебя… Кощей?

И замолчала, выжидая.

Мужчина не дернулся, не обернулся, а потому случайная гостья вздохнула и с шутливой грустью закончила:

— Или уже нет? Как быстро летит чужое время…

Он не выдержал, вскочил и развернулся, чудом не свалившись в трясину.

Там, на берегу, сидела высокая рогатая страшная баба. Стог сена, что заменял ей сарафан, топорщился жухлыми колосками. Колокольцы, развешанные тут и так, слегка позвякивали, хотя мужчина был уверен, что на болотах не было ни ветерка. Из-под копны белесых волос на него смотрел единственный уцелевший глаз. Гостья широко улыбалась и нежно гладила шестипалой ладонью голову одного из мертвяков-приспешников, что теперь валялись грудами гнилой плоти вокруг. Даже не дергались.

— Гой еси, злой человек, — вновь хихикнула она. — Вот и свиделись! Разговор есть важный. Ты же хочешь вернуть все, как было, сладкий?

Вместо ответа мужчина дико закричал и бросился вперед.

Стоит лишь позвать…

Я несся по своей внутренней темнице и распахивал двери. Одну за одной. Наотмашь!

Выходите! Вот вам воля! До сих пор я, словно воришка, только подглядывал в щелочки запоров, боясь тронуть такую власть, по крупицам выцеживал силу, да и то лишь ту, что нужна была, дабы идти по миру, находить ответы. Да, я все чаще доверялся вам, узники бесконечных коридоров, все больше впускал в себя, делая ваше Я своим, но все же я старался держать цепи крепкими, а замки запертыми, пока…

Теперь, теперь пришло ваше время. Наше время!

Неситесь вперед, мстите той, чьими тайными злодеяниями мы все обречены теперь словно бродяжки месить дорожную грязь этого жалкого мира. Той, кто водила меня за нос, и я, даже сам того не подозревая, слепой в собственной гордыне, следовал ее указке. Следовал, будучи уверен, что все это придумал я сам!

Она всегда была в тени, незримая, но на виду, и только теперь, обретя и потеряв все, я понимаю, что глумливый оскал одноглазой был различим за каждым поворотом, за каждой случайной встречей.

Тот оскал, что сейчас нагло раззявился с берега.

Неситесь, вчерашние пленники, вы свободны!

Все те, кто за много сотен веков занимал вечный трон. Те, каждого из которых когда-то выбрала Мара. Те, к кому в свой черед должен был бы присоединиться и я. Все, кто стоял за спиной восседавшего на троне, множа его силы.

Кощеи.

Вы — избранники вечности.

Мы — избранники!

Я!

Распахивались двери, громыхали валившиеся на каменный пол засовы, трещали крепкие доски под нетерпеливым напором десятков, сотен плеч. Я несся, летел, парил, и эти несколько шагов, что отделяли меня от одноглазой твари, растянулись в вечность. И я чувствовал, как с каждым шагом за спиной моей незримой ордой, невиданной силой вставали Те-кто-был. Я не оборачивался, но чувствовал, видел каждого из них, ощущал как часть себя. Они были разные, непохожие, но все были мной, и тьма веков протекала сквозь меня, напитывая силой.

И когда до моей цели, моей мести оставалось не больше трех локтей, я занес кулак. Кулак, в котором теперь собралась вся мощь всех избранников Мары, всех тех, кто по какой-то прихоти судьбы вывалился из Леса внутри меня, чтобы…

За миг до того как ударить, я успел увидеть, как с гнусной довольной морды Лихо медленно сползает усмешка и в единственном глазу мелькает что-то иное.

Страх?

Я взвыл от переполняющего меня счастья и обрушил удар на рогатую башку.

То, что творилось на берегу безымянного болота где-то на самых задворках бескрайних русских земель, могло бы стать украшением любой былины. Старики-гусляры, закатывая красноватые глаза, самозабвенно бы баяли про великую битву, где-то порядком привирая, знамо дело, но смакуя все подробности. Голосили бы сказители, вечные прихлебатели княжеских застолий, про невиданную сечу двух великих зол, не поделивших меж собой невесть что. Вторили бы им весельчаки скоморохи, наигранно кривлялись на потеху толпе в торговые дни, изображали то наскакивающего Кощея, то вскидывающуюся в ответ Лихо. И все, все они были бы правы по-своему в своих выдумках. И каждый бы немилосердно врал.

Да, содрогались деревья на добрую версту окрест, гнулись к темным водам жухлые травы, прибитые ураганными ветрами, били молнии средь ясного неба, взрезая всполохами болотное марево и вздымались гнилые коренья с выкорчеванных пней, витая…

Но видели это лишь двое.

Щуплый высокий мужчина в темной накидке и страшная рогатая баба с одним глазом.

И оттого было во сто крат ужаснее, потому как стояли они неподвижно друг напротив друга, испепеляли взглядами и молчали. Ни звука, ни вздоха не сорвалось с их уст, и от этой невыносимой тишины тихо скулил в самой глубокой заводи своих владений зарывшийся в ил болотник. Совсем не походил он на могучего и страшного небыльника, которым стращают путников и детей. И подвывали подле верные супружницы его. Та же нечисть, что потрусливее была да могла родное кружение покинуть, уж давно неслась прочь, не разбирая дороги. И гнал их неимоверный, древний ужа, с такой, что за всю свою жизнь больше никто не решится из них даже вспомнить происходившее там, на берегу болота.

Там, где Лес схлестнулся с Недолей.

Что происходило меж ними, то неведомо. Может наседали на одноглазую сотни призрачных кощеев, стараясь изорвать, растворить в хороводе былого рогатую. А может неслись им наперерез верные дочери ее, сестрицы-лихоманки да моровые девки, норовя перекружить, увлечь неистовых духов, уволочь прочь. Или же рвалась в клочья судьба, подменяя себя на себя же, правду на кривду, а Быль на Небыль, и лишь одним пращурам ведомо, чем могла бы обернуться схватка у трясины, если бы…

Лихо улыбнулась и щелкнула пальцами. На миг показалось, что рука ее неуверенно затряслась, а веко единственного глаза дрогнуло от натуги, но нет. Привиделось.

— А ты, как погляжу, не пустой от женушки выпал. С гостинцами тебя Мара на белый свет проводила. Аль сам забрал?

Она хохотнула, но вышло это немного натужным.

Кощей, которому сия незримая битва далась куда как труднее, тяжело дышал. По лбу его текли крупные капли пота, и он то и дело облизывал потресканные пересохшие губы. Однако ж гнева и ненависти в глазах его нисколько не убавилось.

— Не твое дело! — зло прошипел он.

— Чего с ней цацкаться, видишь же, дрогнула баба! — добавил он тут же, но говорил теперь другим голосом. Все было в нем иное, и северный говор, и высокие нотки. Словно совсем другой человек сейчас выглянул изнутри.

— Коль дрогнула бы, то уже обороли б ее. Сам же говорил, что не сладить с ней теперешней! — ответил сам себе мужчина уже хриплым басом.

— А тебе бы только…

Лихо, которая все это время, по-бабьи подперев щеку ладонью, с интересом наблюдала за перепалкой Кощея с самим собой, не удержалась, брякнула:

— Как любопытственно! Это что же, соколик, ты весь хоровод с Буяна уволок? Да еще и в себе? — Она скорчила задумчивое выражение на морде и добавила протяжно: — Очень, очень любопытственно. Я всегда полагала, что былые мужья Мары к трону привязаны, а оно вон как… Впрочем, что я знаю, глупая баба. Эй, вы, давайте речь вести.

И, вновь поймав на себе ненавидящий взгляд мужчины, вздохнула:

— А подраться всегда успеем.

Кощей надолго задумался и стал шушукаться сам с собой. Позже, когда всеобщее вече внутри его головушки было окончено, он повернулся к Лихо.

— Ладно, одноглазая, — бросил он сухо, и шрам на его щеке дернулся, как бы стараясь подчеркнуть все презрение к собеседнице. — Говори, зачем явилась. Но знай, не верю я тебе ни на крохотульку…

— Ой, и не надо! — всплеснула руками Лихо и вдруг стала оправлять на себе стог сена, служивший одеждами. — Мне твое доверие как кошке крылья. А нашла я тебя, соколик, потому как учуяла, и есть дело важное. Будет оно и тебе по душе, думаю. Видишь ли…

На миг она умолкла, потеребила в задумчивости колокольцы на многочисленных веревках и закончила:

— Я ошиблась. Не на то я рассчитывала, всю ту свару с вами затевая. И теперь — я хочу все вернуть. Чтобы как было, как встарь. Ты ведь того же жаждешь. Затем за мальцом и идешь, рыщешь. Так давай объединим силушки наши немалые. Ты хоть и могуч, вон какую власть с собой из-за Пограничья приволок за пазухой, а все же изрядно иссяк. Так вот, тебе вновь трон твой вечный, в Лесу сидеть, души водить да ягами ведать, а мне обратно мир, в котором люди знают цену страху! Ну как, чернокнижник, выслушаешь старую бабу?

Кощей только и мог, что стоять с отвисшей челюстью.

Я слушал.

И все те, кто были внутри меня, тоже внимали.

Одноглазая говорила уже долго. Про ее бесподобную затею с ведунами, про умелые и хитрые ходы, про козни, что плела она (не раз во время рассказа замечал я ее самодовольную улыбку, и тогда меня вновь брала злоба, но я держался). Баяла она про долгий, почти с полвека, зачин, чтобы подвести многих кукол под нужные решения, дабы сошлись все как надо и все ниточки этого сотканного полотна сложились в нужный узор. Нужный, само собой, только лишь самой Лихо. Ну а то, чего хотят «ниточки», само собой, ее не интересовало, да и она, кажется, и помыслить не могла, что у ее маленьких подопечных будут возникать желания и стремления, идущие вразрез с затеей. Пфф, глупость какая! Их цель, вся суть их создания — лишь правильно ложиться под ткацкие набилки.

И мы ложились.

Сколько их было в пряже у одноглазой? Ведуны-отступники, лиходеи-полукровки, князья, знахари, сопляк… Я. Скорее всего и пришлым набежникам с западных земель кое-кто нашептал нужное, вселил в умы верный посыл. Вжух, и приминался очередной ряд верно сплетенных разноцветных веревочек, закладывая новую линию картины. И все было так ладно, так хорошо.

В одном просчиталась Лихо — увлеклась, перестаралась.

Всем аукнулся раскол, но, как понял я, ей он тоже подпортил немало.

Потому теперь и заливалась она предо мной сладкими речами, расписывала красочно всю пользу, потому что полотно с красивым задуманным узором превратилось в дрянные распотрошенные лохмотья с торчащими во все стороны обрезками. И теперь одноглазая страстно искала, за какую из топорщащихся ниточек можно дернуть, чтобы чудесным образом поправить все.

Я-мы слушали.

Возможно, стоило поверить в речи Лихо, уж больно все ладно складывалось да выходило. Можно было даже ее пожалеть. Уж кому, как не мне, знать про всю горечь рухнувших надежд, когда, кажется, что уже все заветное у тебя в руках. Ее можно было понять, но простить?

Я-ниточка кивал, уже зная, что соглашусь.

В конце концов, у нас с ней сейчас была одна и та же цель — привести юнца в нужное нам место. И, если честно, то тут с ней соперничать было бесполезно — могучая тварь в мгновение ока могла оказаться где угодно, в то время как я пытался посулами и угрозами выбивать себе волшебные тропы… как у этого склизкого гада из болот.

Даже теперь я чувствовал, как трясется эта падаль на дне.

Пообещав себе все же спалить досуха эти топи, я вновь прислушался к болтовне одноглазой.

— Нечего тебе за щенком бегать. Да и пустое оно, — она улыбалась мне почти ласково. — Всегда лучше ждать в самом конце, там, куда непременно вернется нужный тебе человек, верно?

— А если не вернется? — спросил кто-то из тех, кем был я. — Мало ли какая пакость приключится в дороге? Мир нынче опасен и непредсказуем. Шальная стрела кочевника, кистень разбойничка или волки? На волю случая отпускаем всю затею.

Одноглазая посмотрела на меня, безошибочно поняв, что говорил один из былых кощеев. Покивала.

— Не люблю я случаи, уж больно непредсказуемо. А потому угляд я за ним имею всегда. — Она замялась на миг. — Почти всегда. И уж там, где совсем край, то пособлю. Довелось как раз недавно выручать… Но там без меня никуда уж было. А в остальном…

Она довольно сощурила глаз и мечтательно облизнулась:

— С ним дядька. Верный пес от любой беды убережет. А этот волкодав любой собаке фору даст и в верности, и в силе. Недаром с детства малого к мальчишке приставлен. Выдюжит.

Я внутри себя переглянулся меж ближайших духов и с сомнением протянул:

— А коль так, то что вершить предлагаешь?

Лихо тут же оживилась, даже немного подпрыгнула, забряцала колокольцами:

— О, приятно вновь с тобой говорить, чернокнижник. Один гостинчик у меня припасен там, где все закончится и начнется. И тебе к нужному сроку там быть надобно, чтобы, когда настанет час заветный, нашептать на ушко необходимое. Мыслишки верные вложить в головушку. Я знаю, ты умеешь, ох как умеешь. Недаром ты последыша моего гонял старого кощея изводить. Кстати, что-то среди твоих я не чувствую его, ну да ладно. Так вот ты и нашепчешь, что надобно!

— Отчего ж ты не можешь? — не удержался, встрял один из тех, кем был я.

Одноглазая понимающе склонила голову:

— А я как раз-таки гостинчиком заниматься буду, так что…

Я долго молчал, бездумно блуждая взглядом по безмолвным болотам. Моя собеседница ждала. Ждали и те, внутри меня.

— Уговор! — наконец буркнул я. — Без утайки!

— А то, — Лихо растянула ухмылку до самых ушей так, что краешки ее пропали под белесыми свисающими патлами.

Мы хлопнули по рукам, и Лихо заговорщически зашептала, словно боялась, что кто-то будет подслушивать. Даже сейчас она неизменно кривлялась и юродствовала.

— Пойдешь, значится, в Опашь-острог… — начала она.

Когда одноглазой и след простыл, а о ее недавнем присутствии напоминали только исковерканные останки нежити-прислужников, которых дурная нечисть походя исторгла, на берегу остался лишь щуплый высокий мужчина.

Он задумчиво глядел себе под ноги.

Порой человек коротко кивал, что-то бормотал или же наоборот, тихо, но твердо протестовал. Выглядел он безумцем, наподобие тех, что бродят у торжищ или княжьих домов, выпрашивая ручку калача, но кому было какое дело. Даже нечисти не осталось поблизости.

Наконец он поднял голову и довольно потер руки, зашептал жарко:

— Да, да! Так и сделаю!

И тут же ответил неведомо кому:

— Ничего, одноглазая, поквитаемся. Все сделаю, как уговорились.

— Но чуток свернем, лишь на миг заглянем за уголок, — поддакнул он сам себе другим голосом.

Хихикнул гнусаво.

— Да! Да!

И он все же не удержался, разразился захлебывающимся истеричным хохотом. На запрокинутом к мутному небу лице плясал в падучей кривой уродливый шрам.

Долго ли, коротко, но все же удалось двум другам выплутать из загадочного леса, из заговоренного места, и сами они не заметили, как диковинные чащи вокруг сменились зарослями елей да берез, уже накапливающих сизые вечерние тени меж ветвей и лап. И вроде бы ничего толком не изменилось, ведь не была до того тропка какой чаровной аль местность вокруг волшебной да сказочной, но в какой-то момент оба путника ощутили каким-то внутренним чутьем — все стало… обычным.

А потому пожали они плечами да и двинулись своей дорогой.

Пока уходили от знахарки, то не до разговоров было, ведь строго старался блюсти Отер наказ ворожеи, всерьез опасаясь чудных сих мест, а как выбрались, так…

Не раз и не два хотел юноша кинуться расспрашивать дядьку про все. Про знакомицу его загадочную, про чаровство непонятное, какое редко даже в быличках встречалось, про знания заветные, тайны страшные, про зло великое, что по пятам следует. Открывал рот молодец, да каждый раз лишь набирал воздуха и захлопывал обратно. Понимал — пустое. Не ответит хмурый бирюк толком, а где ответит, так слукавит, а не слукавит, так утаит толику. И уж больно не хотелось сейчас Отеру клещами калеными тащить нити правды из молчаливого спутника. Ну его!

К тому же старые раны, хоть и залеченные чудесными припарками знахарки, а все же давали о себе знать — парень быстро терял силы и пока не мог, как прежде, лихим козликом носиться днями и ночами по полям да долам. Чудо вообще, что спустя такой невеликий срок встал на ноги, ведь отходил его ератник-злодей крепко, смертным боем бил. А коль еще и в себе тревоги будить расспросами да думами, то так вообще никуда не дойдем. На том юноша и порешил, пообещав себе выпытать все у дядьки как-нибудь потом.

Но все же мысли о недавних злоключениях никак не шли прочь из буйной головы, и Отер нет-нет да и щупал украдкой диковинный гостинчик знахарки, что был припрятан за пазухой. Гладкий кругляш уютно устроился под рубахой и манил еще одной загадкой — для чего, зачем, как поможет дурацкое яйцо и вообще когда оно может пригодиться… Вопросы кружились в голове роем жирных назойливых мух.

Вечер постепенно окутывал леса вокруг сумеречным пологом. Вот уже и солнышко устало пробиваться сквозь густые заросли, махнуло на прощание оцарапанными в кровь лучами и начало заваливаться прочь. Разобиделось. Приветливые до того кусты и чащобники мгновенно приобрели мрачные густые тона, и стало чудиться, будто из-за каждой коряги, из каждого овражка следят невидимые враги, ждут только часа, чтобы подло напасть. Следуя за дядькой, юноша все чаще косился по сторонам, то и дело щупал рукоять меча и, чтобы хоть как-то отвлечься, размышлял: как так получается, что еще каких-то полчаса назад все эти кустики да елочки выглядели мило да приветливо, но стоило светилу чуть спрятаться, так сразу жути напустило. Вот уж правы были старики, ворча, что чужды человеку тьма и ночь, непонятны и опасны. Дядька же топал вперед как ни в чем не бывало и, мнилось, был бодрее больше обычного. Даже, как показалось парню, веселее. Что с бирюком на памяти юноши не случалось примерно никогда. Вот уж чудо-девка даже вечного ворчуна приободрила, нашептала чего-то.

Когда последние тени растворились в серой пелене, а сумерки пожрали лес целиком, Отер не выдержал и предложил сыскать привал на ночевье. Тело, ослабленное долгой лежкой, ныло с непривычки, а в голове уже булькала каша из обрывков дум, сомнений и вопросов.

Дядьке хватило короткого взгляда на измученного спутника, чтобы все понять. Не хватало еще загнать мальца, только выплутав из заветных чащ. Он лишь буркнул что-то согласное да побрел дальше, выискивая удобную лощину или крупную ель. Рубить в такой час навес даже на скорую руку обоим было страшно лень, а потому схорониться решили где придется, надеясь, что в этих местах не водится в обилии лютого зверья, да нечисть лесная не станет почем зря озоровать.

Хотя только теперь юноше вдруг пришла в голову мысль, что он понятия не имеет, где они вообще находятся, в каком краю, а потому некое «здесь» показалось ему очень размытым. Но сил тревожиться уже попросту не осталось, и он продолжал послушно плестись за дядькой.

Без малого полчаса блуждали они среди зарослей. Бирюк споро топал, бормотал себе под нос наговоры-задобрянки лешему и всей чащобной нечисти, да вдруг резко поворачивал куда-то вбок. Порой им попадались какие-то полянки, по мнению Отера очень даже подходящие для привала (хотя он уже так обессилел, что мог бы рухнуть под первым же пеньком, рискуя вызвать гнев боровичка), но дядьке что-то каждый раз не нравилось, и они вновь плелись дальше.

И вот когда уже лес погрузился почти в непроглядную тьму, а молодец готов был просто упасть, бирюк радостно присвистнул и ткнул пальцем куда-то вперед. Отромунд проследил за указующим перстом спутника и долго всматривался в сизые заросли, пока не разобрал чернеющий силуэт. Только теперь он с облегчением выдохнул и заспешил туда. И откуда силы взялись.

В сотне шагов от них возвышалась на кривых высоких пнях мертвецкая домовина.

Добрый знак для каждого путника.

По-разному люди хоронят усопших после того, как упокоят мертвецов. Велика Русь Сказочная, всякие обычаи да обряды заведены. Где-то сносят почивших родичей на погосты, предают земле. Кто-то отдает тела огню, следуя давним традициям. Бывает, что сплавляют покойников по реке, будто венок поминальный отправляя их в последний путь. Говорят даже, что на севере знатных людей хоронят в ладье роскошной, вместе со всем нажитым зарывая ее целиком в курган громадный аль сжигая лодку посреди озер, но всегда и везде нет-нет да и выстраивает кто-то для родных домовины. Обычно в глухих местах. Говорил тятя как-то маленькому Отеру, что пошло сие еще с тех далеких времен, когда не все покойники норовили вернуться, а потому срубали те избушки в чащах, чтобы и живые лишний раз не тревожили мертвеца, и тот почем зря не спешил в деревню возвертаться. Да так повелось, что стали домовинки пристанищем временным путникам заплутавшим аль охотникам притомившимся. Усопшему-то не в тягость, а в его «хоромах» и от непогоды схорониться можно, и от зверя дикого. Тут же главное только с почтением зайти, как в гости к хозяину, уважить добрым словом, может какие вести сказать, что в мире делается-творится, да гостинчик оставить. И мертвецу, и тому, кто после тебя сюда заберется. А что места мало в домовинке, так в тесноте, да не в обиде, как говорится. До утра прикорнуть сгодится.

Вот именно об этом и толковал без умолку взбудораженный скорым отдыхом Отер. Припомнил он и обычаи старые, и времена былые, и даже то, что когда-то были Яги-проводницы, что ведогони людские в Лес провожали. И баяли люди, что жили эти самые душеводительницы в Пограничье, полосе меж миром живых и мертвых, в домовинах. Громадных, что твоя изба! И что не было в них ни окон, ни дверей… хотя и в обычных-то домовинах не было ничего такого, окромя лючка в полу аль дверцы. Оно и понятно, зачем мертвяку подобное, разве что…

Дядька лишь сокрушенно вздыхал под трескотню парня и явно мечтал, чтобы спутник его уже угомонился и забылся сном.

Мертвецкая изба оказалась не маленькой. Не пристанище Яги, конечно, но войти в нее согнувшись вполне можно было. Возвышалась она на четырех сосновых пнях. Высоких, в рост человека, а потому путникам пришлось изрядно попотеть, чтобы добраться до боковой дверки, но вскоре оба все же вскарабкались на порожек. Отер с силой дернул рассохшуюся заслонку, поклонился, прижал руку к груди, прошептал добрую напуточку-гостевичку и, согнувшись чуть ли не в пояс, пробрался внутрь. Дядька последовал его примеру, и оба они оказались в затхлом мраке, оставив за спиной ночь.

Бирюк собрался было уже чиркнуть огнивом дабы осмотреться (не хватало еще непочтительно усесться на мертвеца), как из черноты вдруг раздался усталый женский голос:

— Дверь прикрой, комарья напустишь!

Отер не удержался, охнул, но быстро взял себя в руки. Все же покойники, что хотят напасть, беседу не заводят. Да и вообще не говорят. Хотя, если взять Марью-богатыршу…

Пока юноша пребывал в раздумьях, дядька осторожно прикрыл за собой дверь. Теперь вокруг воцарилась совершенно непроглядная тьма. В спертом стоячем воздухе, впитавшем в себя тленный запах мертвеца, слышно было, как сопит дядька и хрипло дышит молодец. И еще кто-то.

Дышит.

Значит, живой.

Юноша обругал себя за излишнюю мнительность. Вот уже надумал себе всякого. Хотя и не мудрено, ведь сколько случилось с ними невиданного, впору за каждой кочкой поджидать если не Змея Горыныча, то хотя бы Соловья Разбойника. А тут… небось какая охотница тоже решила скоротать ночку в безопасности да тепле. Вот и встретились под одной крышей, случается.

Неловкая тишина затянулась. Отер продолжал стоять где-то посреди домовины, согнувшись, упираясь затылком в свод крыши, и чувствовал себя совершенным дурнем. Видимо, дядька разделял его мысли, потому как старый охотник попытался было сунуться вперед, но в потемках что-то задел, громыхнул и замер.

— Вы покойничку-то тут не покрушите все, люди! — вновь раздался звонкий голосок из мрака. — Вломились, так хоть ведите себя чинно!

— Гой еси! Величать меня Отромундом, что из… — начал Отер, смирив в себе раздражение. Ишь, хозяйка нашлась. — Ты бы того, лучинку что ли зажгла, красна девица. А то так и копьецом можно ненароком глазик выколоть.

— Можно и глазик, — легко согласился голос, но все же добавил мягче, — ладно уж. Все забываю, что вам свет нужен.

Юноша не успел толком поразмыслить над услышанным, когда в темноте брызнули рыжие искры. Раз, другой и занялась в углу воткнутая в верстачок лучинка, явно припасенная какими-то прошлыми забродами. Трепещущий желтый свет залил домовину, дал разглядеть нехитрое убранство покойницкой.

Внутри последнее пристанище казалось сильно меньше, чем снаружи. В длину не более двух саженей да локтей пять в поперечнике. Все убранство представляло из себя лишь грубо отесанные бревна и пару таких же неструганных скамей, на одной из которых возлежал сам хозяин домовины, старик. Поселился он здесь явно давно, может даже еще до раскола. Темная, почти черная сухая кожа обтянула угловатый скелет, и видно было даже под грубой поминальной холстиной, исчерканной яжьими наговорами, что внутри покойника все давно уж истлело. Только клочковатая борода как-то по-живому, задорно, торчала вверх, топорщилась над запрокинутой головой. На второй же лавке, как раз подле лучины, сидела девица. Отер прищурился от огонька и стал разглядывать ее. Была она не статной, даже какой-то мужиковатой, но не в телесах, и можно было б назвать ее хрупкой, если бы не широкие крепкие плечи, ладно сбитое по-ратному тело и хмурый тяжелый взгляд васильковых глаз. Смотрелся он дважды чудно на милом курносом да конопатом личике в обрамлении светлых, как у северян, волос, заплетенных в тугую, по пояс, косу. Казалось, будто достались девчушке взаймы чужие очи кого-то грубого, сурового. На вид было незнакомке не более шестнадцати годков, однако вместо привычного девичьего сарафана облачена она была в походную рубаху, плотные портки и крепкие на вид сапожки. Поверх же имелась весьма добротная кольчужка до колен, подпоясанная наборным поясом, в лямках которого покоились весьма грозные топорики. На охотницу девка совсем не походила, и больше ей бы подошла роль ратницы, однако ж, где такое видано, чтобы князья на военную службу баб брали, разве что…

Взгляд молодца упал на небольшую железную бляху, притороченную на плече девицы, на которой искусно был вытравлен черненый кулак. И сомнения юноши окончательно развеялись.

— Варяжка! — только и выдохнул Отер.

Про племена неистовых дев-воительниц, считавших себя прямыми наследницами богатырей, ходило немало слухов да домыслов, порой совсем уж диковинных, однако ж за последние годы никто толком и не встречал их. Кто-то даже считал, что все они пропали неведомо куда сразу после раскола, но любой малец отчего-то знал, что приметным знаком варяжек был воздетый черненый кулак.

Отер припомнил, как в детстве соседские девчушки играли в воительниц, углем рисуя на сорочках и рубахах кривые кулаки, за что щедро вознаграждались от мамок да нянек хворостинами, и невольно улыбнулся. Он неуклюже поклонился (тяжело это было сделать, и так стоя скрученным в три погибели) и уселся на другом конце лавки. Девица все это время пристально следила за юношей без тени благожелательности. Словно это к ней в жилье вломился он на ночь глядя.

Помолчали чуть.

Отер, понимая, что тоскливо будет коротать до заревья время в тягучей тишине, как бы невзначай бросил:

— А что это воительница в наших краях делает?

И разом умолк, запоздало сообразив, что не знает, в каких именно он краях и с чего порешил, что они ему родные. Девица не ответила, лишь смерила парня откровенно презрительным взглядом и едва слышно фыркнула.

Слегка растерянный молодец недоуменно-вопросительно покосился на дядьку, но тот тут же сделал вид, что его здесь и нет вовсе. Мол, меня, малец, в это не втягивай даже, сам разбирайся с постоялицей домовины. Парень тяжело вздохнул и решил вновь попытать удачу:

— Я, между прочим, знаю одну богатыршу. Марьей кличут.

Девица вновь фыркнула, но все же не удержалась и бросила:

— Матери давно уж в курганы все ушли.

— Ушли, да вернулись, — с ленцой махнул рукой парень и не без гордости добавил: — Не далече, чем по весне с ней у волотов гостевали.

— Брешешь! — Подалась вперед девица, явно полагая, что наглый парень попросту над ней издевается.

— Да чтоб мне кузутики в крынку напрудили! — Сотворил Отер клятвенный знак. — Довелось мне, девка-варяжка, воочию наблюдать, как гнусные умруны-колдуны богатырш-воительниц из курганов выманивают да себе в услужение взять норовят!

Парень, конечно, слукавил, потому как из всех его «видел» было лишь то, как он рухнул с обрыва прямиком на головы тех самых умрунов, а после был унесен, словно куренок, Марьей. Но о том Отромунд решил не делиться. И поведал он девице про свое знакомство с мертвой богатыршей, где-то порядком приукрасив, а где-то и вовсе насочиняв так, что выходило чуть ли не так, будто он самолично ворвался в стан черных колдунов и вызволил бедную-несчастную поляницу. Однако варяжка, судя по всему, мало странствовала по миру и редко сталкивалась с вралями, а потому слушала, раскрыв от удивления рот и, кажется, верила каждому слову. Когда Отер все же иссяк и умолк, стараясь избегать осуждающего взгляда дядьки, девица только выдохнула:

— Выходит, вернулись матери! Хоть какая польза от раскола этого треклятого!

Юноша, который почуял, что настороженность меж ними пропала, слегка откинулся и спросил:

— Так, а ты откуда здесь, красна девица?

Молодая воительница тут же нахмурилась, но парень добавил:

— Тайн не выведываю, однако ж все одно ночь коротать. Так хоть погутарим. А то наш хозяин не из разговорчивых.

С этими словами он кивнул на лежащего напротив мертвеца и приложил ладонь к груди, выказывая почтение. Не хватало еще навлечь на себя недолю за неуважение. Девка проследила за взглядом парня и не удержалась, хихикнула.

Дядька только сокрушенно вздохнул из дальнего угла, по привычке примостясь у входа. Не подремать, мол, болтуны. Парень же, с которого будто по чаровству слетела вся усталость, подвинулся чуть поближе и воззрился на девицу. Та все же слегка расслабилась и, явно поверив россказням парня, заговорила более дружелюбно:

— Что ж, молодец. Прав ты, вместе доведется нам под одной крышей побыть, а потому в ответ на твое сказание своим отвечу. — Девица огладила косу быстрым привычным движением, и оттого на краткий миг превратилась в простую девчушку. — Звать меня Ярой, или Яркой, тут уж кому как милее, и я, как ты уже верно приметил, родом из славных варяжек-воительниц. Сколько себя помню, среди сестриц в наших чертогах и жила, делу ратному училась да заветы богатырские постигала, что нам великие предки оставили.

— Как с головушкой раньше срока не повздорить, небось, — буркнул дядька, но ни Отер, ни девица не обратили на него никакого внимания.

— В уединении живем мы, — продолжила варяжка, — чужих не привечаем, своих секретов не разбрасываем. Многому учили меня сестрицы. Про былое рассказывали, про недоброе. Про глупость людскую, про вероломство ведунское, про раскол. Нас ведь, Отер, та же беда терзает, и мы после упокоения в Лес попасть не можем. Послушно постигала я учения родичей, а все одно как стукнуло мне двенадцать годков, так и не шла у меня из головы мысль, неужто ничего и поделать нельзя, никак не исправить сотворенное чужими руками?

— Такое многим на ум приходило, — не удержался, вставил Отер. Варяжка лишь кивнула и вздохнула так, что пламя лучина испуганно затрепетало. На миг показалось даже, что покойник в рыжей пляске отблесков будто пошевелился, отчего все трое напряженно замерли. Но нет. Не с чего старику подниматься, не той поры.

Успокоилась лучинка, вновь вздернула желтое копьецо огонька к потолку. Девица повела плечами и продолжила:

— И так и этак думала я, гадала, в рукописях заветных, что в большом доме знающих хранятся, копалась, а все без толку. Я к сестрицам, а те лишь на смех поднимают, мол, куда тебе, малявка, судьбу мира вершить, тренируйся пока что топором в колоду попадать, — девица явно распалялась, начинала говорить быстро. Глаза ее заблестели гневными всполохами. — Я уж к матушке-наставнице сунулась, но та только глянула снисходительно да промолчала. Ух, молодец, до сих пор этот взгляд пред очами стоит… Но я не унималась, не верила я, что нельзя сыскать выход. Хотя…

Она с силой стукнула себя кулачком по бедру, отчего кольчужка тихо звякнула. Прорычала:

— Хотя, коль сидеть сиднем за высокими стенами, от света белого отгородившись, да навыки свои оттачивать, никому не нужные, то и не сыщется ничего. Верно? А они, они только смеялись да подзуживали! Но я не сдавалась, Отромунд, я верила. Усердно искала я в древних сказаниях хоть какую-то ниточку, какой-то крючок. И… нашла!

Отер и дядька, невольно завороженные жаркой речью девицы, подались вперед, слушали, стараясь не пропустить ни словечка. Варяжка же вдруг понизила голос до звонкого шепотка:

— Сбежала я. Как получила родовое оружие из рук матушки после обряда взросления, в ту же ночь прочь. У нас-то никто и помыслить не мог, что решится какая сестрица по доброй воле в чуждый мир пойти, так что я веревочкой с крутой стены спустилась и в леса. — Она нервно хихикнула, глаза ее теперь горели отблесками близкой лучины. — Сбежала, потому как знала, что искать надобно! Ведь под носом же ответ был.

Отер и дядька переглянулись. Неужто и впрямь в тайных записях варяжек воительниц сыскаться могло то, о чем грезят многие по всем землям русским: как старый уклад вернуть да жуть мертвячую на убыль пустить.

— Сказывается, — стала тараторить девица, — что раньше каждую душу уводила в Лес Яга, служка верная Мары. Много их было по свету, и обитались они в Пограничье…

— Так то каждый знает… — начал было Отер, но воительница только цыкнула. Не перебивай, мол.

— В Пограничье, — продолжила она, слегка охолонувшись. — И тут я призадумалась. После раскола треклятого куда Яги те делись, где обитаются, что сталося с ними? И порешила я найти кого из проводниц в Лес, уж кто-кто, а они должны разуметь, как заветный путь сыскать для ведогоней… Или хотя бы подсказать, что поделать можно!

Дядька удивленно хмыкнул из дальнего темного угла:

— А девка не дура!

Варяжка же опять разбушевалась, облизнула пересохшие от волнения губы и добавила:

— Вот и смекнула я — Яга по преданию живет в домовине, а потому и искать ее надо там. Вот и стерегу я их, костяных, по схронам покойницким. Думаю, в предрассветный час должна явиться. Вот и сторожу. Уж десятка три домовин обошла в засады, но пока не встретила. Но я найду, точно найду! Верно мыслю, что нужный путь!

— Вертаю свое слово взад, — сокрушенно выдохнул бирюк и хотел было сплюнуть, но покосился на покойника и передумал. Отер, если честно, тоже был порядком раздосадован. Может и верно мыслила варяжка, да только дорожку не ту выбрала. И впрямь неведомо никому было, куда делись Яги, чем промышляют теперь, оставшись не у дел, но коль так легко было б выискать их по домовинам простым, то уж кто-то да приметил бы за столько лет. Немало охотников да путников по покойным домам ночует, где-то да высмотрели бы старух.

Стараясь говорить как можно мягче, молодец начал:

— Задумка верная, красна девица, только про проводниц уж давно ничего не слышно. Может и вовсе заперты они в Пограничье, аль Белая Невеста их всех прогнала…

Несмотря на успокаивающий тон юноши, варяжка тут же вскинулась, заметалась бешеной рысью по домовине.

— И ты такой же, такой, как сестрицы! — кричала она, сверкая глазищами и брызжа слюной. Была она в таком буйстве, что Отер невольно подумал, уж и впрямь не являются ли воительницы потомками богатырей, унаследовав их безумие яростное. Девица же распалялась все сильнее. — Вам лишь бы языком трепать, что помелом! Дела вершить надо! Что ты, что матушка… Я думала, ты поймешь. Ты же говорил, что спас богатыршу Марью. Врал, выходит! Врал!

С этими словами девка пронеслась мимо парня, ловко обпрыгнула ноги дядьки, которые он протянул через всю домовину и, одним махом выбив трухлявую дверцу, выскочила в ночь.

Опешившие други несколько мгновений только и могли, что сидеть с открытыми ртами и во все глаза пялиться то на дверной проем, то друг на друга. Внезапное буйство варяжки, которое можно было списать то ли на неистовый нрав, то ли на спесивость молодых лет, немало озадачило постояльцев покойницкой. Безучастным оставался лишь старик-мертвец, которому давно уже нипочем были всякие там расколы, воительницы и темные лета над Русью, потому что он успел дождаться много лет назад свою Ягу и уйти следом за ней. Свезло.

— Это, — буркнул, немного придя в себя Отер, — сыскать бы ее надобно. Все же совсем близко лес чаровной, в котором ворожея твоя обретается. Чего доброго дуреха забредет на тропки тайные, да сгинет почем зря.

Дядька многозначительно промолчал, как бы давая понять — может оно и к лучшему. Ну ее, бабу бешеную. Но Отер лишь нахмурился и стал выбираться прочь из домовины. Как водится, спиной вперед.

Походя оставили и гостинчик — кое-что из припасов, которые собрала в дорогу чудная знахарка. Дело важное.

Уклад такой.

Ночь встретила мужчин уханьем сыча и легкой прохладой. Да еще где-то вдали, по левую руку от домовины, кто-то яростно ломился через заросли сушняка.

Отер и дядька переглянулись и поспешили следом.

Черные стволы возникали прямо на пути, выныривали из темноты. Хвойные лапы елей, похожие на мохнатые руки жутких чудищ, так и норовили хлестнуть по лицу, уцепить, задержать, и Отер в очередной раз подумал, как свезло им, что летняя ночь была лунная, и серебряные лучи нет-нет да и пробивались сквозь частокол леса. Иначе плутать бы им в кромешной тьме. Но даже теперь приходилось пробираться осторожно — плетеные корни, прячущиеся в густой траве, так и норовили подцепить мысок сапога или в самый последний миг броситься под ноги. Даже дядька, матерый следопыт, шел сквозь чащобу споро, но без суеты. Оступишься, искалечишься и не то, что варяжку догнать, самому бы выбраться.

А вот девке, судя по удаляющимся треску и шуму, ночь явно была нипочем. Видать, вот, что имела в виду она там, в домовине, обронив «все забываю, что вам свет нужен». Неужто выучились воительницы в потемках видеть, словно кошки? Аль и впрямь кровь богатырская от Небыли чутка сохранилась? Да не, чушь! Сама вон Яра сказывала, что и они в Лес уйти не могут, значит раньше, как и все люди, теми же тропами в смерть отправлялись. А нечисти, даже полукровкам, сей путь заказан. Та же Марья сколько веков мертвым сном пролежала, а как возвернулась, так словно и не уходила. Ведь не трупарем оборотилась, не упырем безмозглым — собой. Значит варяжки такие же люди, такие же бабы, что и в любом урочище. Только со своей придурью.

Тем временем Отер и дядька пробирались все дальше в лес, и вскоре даже домовина, едва различимая в лунном свете, пропала из виду. Порой оба они останавливались, прислушивались, и молодец кричал куда-то во тьму:

— Ярка! Яра! — Но ответом ему был лишь далекий треск сучьев и едва различимая брань. Парень вздыхал: — Вот баба неугомонная, куда ж ломанулась среди ночи.

После чего путники двигались дальше.

Погоня длилась уж без малого полчаса. Двужильная варяжка двигалась споро, легко, но не отрывалась, и стало казаться, будто она просто в буйстве своем носится по ночным буреломам без цели. То ли выпустить пар побежала, то ли ищет таким лядом тех самых Яг-проводниц.

Отер, вновь порядком выдохшийся и почувствовавший долгое отсутствие отдыха, готов был махнуть рукой и в сердцах молвить, что не надо было ломиться следом, а оставаться в домовине. И чуры б с ней, с этой бешеной воительницей. Но тут впереди мелькнул знакомый силуэт.

Блеснула тусклым серебром кольчужка.

— Яра! — вновь отчего-то негромко позвал Отромунд. Словно насторожился. Внутри у юноши стало вдруг копиться какое-то смутное ощущение беды. Так бывает, когда еще не знаешь, что стряслось, а сердце уже бьется тревожно и душа не на месте.

Темный девичий силуэт мелькнул в прорехах деревьев. Молодец глянул на бирюка и понял, что он не один терзался теперь дурными предчувствиями — дядька был суров и сосредоточен. Он то и дело слегка потряхивал копьецом и все вытягивал бородатую голову, поводил ей, словно вынюхивал что.

Пройдя еще пару десятков шагов, оба мужчины выбрались на небольшую кривую просеку из поваленных деревьев. Видать, разметало каким ураганом, да так и не поросло с той поры. Прогалину заливал холодный лунный свет, разукрашивая все бледной серебрянкой, искрился во мху, зарывался в еловые ветви, нырял меж трухлявой паденки. Вышли и замерли.

Переглянулись.

Прямо посреди просеки, взобравшись на косо поваленную сосну стояла варяжка. Девица хищно озиралась, поводя всем телом, и тоже мотала головой, как дядька совсем недавно. Отер хотел было окрикнуть ее, но бирюк лишь шикнул. Спугнешь, мол. И потому юноша осторожно двинулся вперед, стараясь не хрустнуть лишний раз веткой.

Будто к зверю дикому подбирался.

Но не ступил он и пары шагов, как Яра, которая явно давно учуяла приближающуюся погоню, бросила тихо через плечо:

— Тише, человек. Чу, тянет здесь чем-то…

Она вновь стала озираться.

Парень благоразумно посчитал, что не время и не место разбираться, что варяжка была по сути таким же человеком, как и он сам, а потому лишь двинулся дальше и тоже стал зыркать по сторонам, вглядываться во мрак.

Поначалу ничего чудного он не примечал, не говоря уже о каком-нибудь чутье. Разве что тяжелый ком ожидания дурного все разрастался внутри, пудовой гирей тянул вниз. Но вот на одном из шагов показалось ему, словно дрогнуло что-то по правую руку. Как будто дернулась тьма лесная, задрожала подобно киселю.

Юноша тряхнул головой, гоня наваждение, но не успел он ступить дальше, как вновь край глаза уловил какое-то движение.

Только теперь уже по правую руку и чуть впереди.

Прямиком подле ствола, на котором замерла варяжка.

— Яра! — зашипел Отер, но девка, кажется, уже и сама приметила. Дернулась хищной рысью, скакнула быстро вбок. Юноша невольно отметил ловкую повадку воительницы — хоть и молодая еще, а двигается выверенно, умело. Однако ж тут же стало совсем не до размышлений. Стоило парню шагнуть чуть поближе, как ночной воздух вокруг задрожал, пошел зыбкой рябью.

Будто камень в воду стоячую бросили. А уж дальше…

Со всех сторон темнота ночи начала рваться. Ширились, разверзались, словно раны, прорехи, растягивались в стороны драными неровными краями, и казалось, будто лоскуты мира свисают лохмотьями. Ночной лес больше не казался страшным и чужим, потому как что-то незнакомое, невиданное проступало сквозь него. Мигом опустилась давящая тишина. Не шелестел ветер в кронах, не жило зверье полуночной своей жизнью, не шуршала под ногами палая хвоя и трава. Отер, что замер на полшага, только теперь опустил ногу и недоуменно поглядел вниз, на переломленный сучок, который не издал ни звука. В уши будто набили пакли, и оттого в голове тут же заныло, в висках заухала кровь.

А раны меж тем все ползли в стороны, и теперь можно было заглянуть в их нутро, где виднелось…

Череда прямых, похожих друг на друга деревьев уходила вдаль. Бесконечный полог унылой земли меж них был устлан ковром из костей. Тусклым белесым покрывалом простирался он, скрывался в блеклом тумане. Даже среди ночи, скудной красками, то, что открывалось в прорехах, казалось бесцветным, словно выжали там все до донца, ничего не оставив. Пасмурное однообразие без времени, без движения. Серые деревья, серо-белый полог костей, серый туман и низкое серое небо, рвущее брюхо облаков о голые верхушки. Без конца и края.

Веяло от этого места, проступившего сквозь ночь, такой тоской и безвозвратностью, что Отер невольно отшатнулся, попятился прочь. Он даже и не думал хвататься за меч, не с кем было тут рубиться, да и переполнял все нутро его такой гнет, что хотелось только завыть, сжаться клубком и трястись, ожидая неизбежного. Рядом шипел зло дядька, вглядываясь то в одну, то в другую прореху.

Будто ждал чего.

Одна варяжка, казалось, нисколько не растерялась, а наоборот в возбуждении радостно подпрыгивала, лишь чудом не сваливаясь с покатого ствола.

— Я знала! — закричала она, и в гробовой тишина звонкий голосок ее резанул по ушам так, что Отер скривился от боли. — Знала! Недаром по домовинам лазала, ночки коротала! Вот оно!

Она обернулась на парня, победно подбоченилась, и в глазах ее полыхнуло торжество.

— Ты не верил! — кричала она, окрыленная какими-то своими затеями. — Никто не верил! Ни сестрицы, ни матушка. А я нашла!

— Что нашла, дуреха? — крикнул в ответ молодец и сам испугался, как неожиданно громко и противно это вышло. — Почем знать, что за диковинные места нам открылись, какие опасности таят?

— Опять не веришь! — зло оскалилась девица. — Потому что думаешь много! Пустое это! А я нашла!

— Да что? Сама-то подумай хоть чуток! — срывая горло, прохрипел юноша. Оба они голосили так, словно находились посреди бушующего шторма, когда приходится перекрикивать даже собственные мысли, однако ж лес вокруг оставался безмолвным. — Оберегись, мало ли, что по ту сторону…

Но варяжка уже не слушала. Горящим взором она глядела в прорехи и завороженно улыбалась. Понимая, что удумала дикая девка, и осознавая, что нипочем не поспеет перехватить ее, юноша все же рванул с криком, но варяжка уже выхватила из поясных петель топорики. На миг она обернулась и бросила победно:

— Найду Ягу, и все образумится! Дела вершить надо, а не думы думать!

И одним махом нырнула в ближайший провал, в один миг растворившись в сером мареве. Прорехи будто только того и ждали, вновь задрожали, пошли зыбью и схлопнулись разом. Как не бывало.

Отромунд запоздало подскочил к стволу, на котором еще мгновение назад стояла варяжка, и теперь лишь растерянно озирался. Вокруг была только ночная прогалина, залитая лунным серебром. Где-то вдали настороженно ухал сыч.

За спиной тяжело вздохнул дядька.

— Что ж за дуреха! — Юноша метался по просеке, словно загнанный волк. Всплескивал руками, бил кулаком о ладонь и негодовал. — Это ж надо, а! Сломя голову нырять, сама не знает куда!

Дядька, который до того рассеянно слушал гневные вопли спутника и все больше вглядывался в те места, где не так давно еще были прорехи, только хмыкнул:

— Как в воду поглядел, да?

Парень замер, непонимающе уставился на бирюка, часто хлопая глазами, после сразу насупился и пробубнил негромко:

— И вовсе не такой я! — И тут же вновь припустил яростно: — Нет, ну ты видел? Видел? Нырнула очертя голову неведомо куда…

— В Пограничье, — бесцветно бросил дядька, все никак не решаясь отвести взгляда от леса, словно ждал, что вновь разверзнутся раны.

— Куда? — опешил Отер. От удивления он раскрыл рот так, что бородка его коснулась рубахи. — Это какое? Это про которое Ярка эта дурная сказывала, которое…

Дядька промолчал многозначительно. Кивнул. Мол, да. Оно самое. Которое меж миром живых и Лесом сенями простирается.

Юноша с каким-то недоверием поглядел на дядьку, прищурился и спросил с сомнением:

— А ты-то почем знаешь?

Бирюк все же отвел взгляд от леса и тускло поглядел на парня. Пожевал губами, закусил ус и буркнул нехотя:

— Довелось как-то на пороге постоять…

И Отер отчего-то поверил сразу и безоговорочно. Было в тоне дядьки что-то такое, что заставляло отринуть любые сомнения. Довелось, значит. И все тут!

Долго потом еще говорили друг с другом юноша и бирюк, расположившись прямо на поваленной сосне. Всякое думали, прикидывали. Отчего вдруг Пограничье, что до того считалось запертым, вдруг дозволило в щелочку подглядеть. Почему открылось прорехами. Отчего здесь и сейчас. И не было ответов на все эти вопросы, да только выходило одно, что все же можно найти тропинки заветные на ту сторону, выискать. И впору б радоваться, ведь и впрямь можно так и к Лесу дорожку проторить, права, получается, варяжка была, а только все одно тошно на душе. Да и непонятно совсем, отчего Пограничье приоткрылось, а можно ли вновь такое сладить?

Крепко, ох крепко надо было думать про такое. А, может, последовать примеру буйной Яры — нечего голову мыслями морочить, а надо было вот так же хе-хей и в неизвестность?

Отер прислушался к себе. Отчего-то вот так не хотелось.

Поумнел, что ли, малец?

— Что с ней по ту сторону будет? — после долго молчания обронил молодец, склонив голову.

Дядька пожал плечами. Кто ж знает, промолчал. И раньше то неведомо было, только богатыри да ведуны туда-сюда шастать могли, а остальным только в один конец путь заказан был. А сейчас и подавно.

«Коль есть лаз, — молчал юноша, — значит, и дорогу прорубить можно. Надо лишь способ верный сыскать!»

«Меч сначала давай сыщем, да с Избавой твоей разберемся, а уж потом кинемся Русь спасать. Богатырь!» — хмыкнул дядька и вновь закусил ус, задумался.

И оба они стали глядеть вдаль. Туда, где в редких прорехах леса виден уже был проступающий робкий рассвет.

В чаще загомонили птахи.

Лист Ведающих: Боровичок

Облик.

Эта лесная нечисть зачастую предстает в виде махонького пухлого существа, которое имеет свиные копытца и пятачок. Любит боровичок обряжаться в листву да ветки, однако ж не прочь он и пощеголять модными портками, в чем подражает людям.

Обиталище.

Эта мелкая нечисть, как и любой «местовой» представитель Небыли, хоронится под личиной мира окружающего. Обычно прячется он в пеньках или кустах терновника.

Норов.

Боровичок незлоблив и, как и многие подданные лесного хозяина, часто помогает заплутавшим путникам, ожидая за то угощение.

Вняти.

Почти все в лесу подчиняется Лешему, не исключение и сия нечисть, однако ж в своем небольшом наделе он полноправный хозяин и за свою полянку стоит крепко. Потому каждый знает, что перед тем, как собирать ягоды да грибы, следует поклониться этому небыльнику.

Борение.

Боровичок является небыльником места, а потому избавиться от него можно лишь изничтожив обиталище. Да только кому ж такое злодейство в голову-то взбредет.

Лист Ведающих: Варяжка

Облик.

Много выдумок да слухов ходит с давних пор про сих воительниц. Молва, у которой, как известно, сто языков, приписывает варяжкам где крылья, где топоры огненные, а где и силушку не меньшую, чем у волотов, да мало кто знает правду о тех затворницах. На деле же девицы эти на вид ничем не примечательны и не отличимы от прочих, разве что одеты по-ратному да знак при себе отличительный имеют. Он им и стяг, и символ, и напоминание о долге пред матерями-богатыршами.

Обиталище.

Доподлинно неведомо, где обиталища сестер-воительниц. Говорят, что стоят их чертоги крепкие где-то на севере, чуть не у границ Хладного Океяна, да только никто толком сказать ничего не может. Все больше из сказок старых, а уж там приукрасят: и стены в пять человечьих ростов придумают, и черепа конские да человечьи на кольях, и скалы, в небе парящие.

Норов.

Когда-то, говорят, варяжки стояли крепкой защитой рода людского, потому как чтили уклад старый, почитали себя наследницами самих богатырей-волотовичей. Да только после раскола все больше заперлись они, закрылись от мира и больше не помогают против бед многочисленных роду человечьему.

Вняти.

Крепко разумеют варяжки дело ратное. Много веков из рук в руки передают секреты да уменья боевые, крепко хранят свои тайны от чужаков. Слава гремела о них раньше по всей земле русской, да только кто знает, может давно уже просыпался песок умений сквозь прорехи времени.

Борение.

Незачем доброму человеку супротив варяжки выходить, нечего делить ему с воительницей. Но коль решит кто со злым умыслом потягаться с девицей ратной, то пусть на себя пеняет — крепким боем будет биться варяжка.

Урочище, судя по всему, раскинулось за пологим холмом, и добираться до него было чуть более получаса. Однако уже теперь Отеру и дядьке все чаще попадались селяне. Все они шли по разъезженной сухой дороге, небольшими группками пылили куда-то в сторону чахлого перелеска. Сразу можно было приметить, что собирались семьями — вышагивал чинно впереди глава и кормилец, когда один, а когда и со стариком-отцом аль дедом плечом к плечу. Чуть поодаль, шурша многочисленными юбками и передниками двигались бабы-девки от мала до велика. Мелькали повязанные платками головы, украшенные поверх недорогими, но искусно расшитыми узорами чепцами, пестрели высокие кики, глухо бряцали височные кольца. У простоволосых девиц, кто еще не вошел до конца в пору, а потому по более вольным южным законам щеголял темными косами, были чудно вплетены пестрые ленты или же повязаны узорчатые очелья. Разрядились женщины порядком и в каждой группе старались выйти по достатку, «выгуливая» кто бусы, а кто и серебряные монисты, явно привезенные мужем из какого набега. Впрочем, мужи хоть и были наряжены гораздо сдержаннее, а все же и на них можно было угадать и вытащенные со дна теремков рубахи и надетые по такому случаю сапоги аль новенькие поршни. И только многочисленная детвора, которая носилась юрким галдящим вихрем вокруг каждого семейства, нисколько не заботилась внешним видом. Были они по большей части лишь в одних длинных пыльных рубахах, которые даже не удосужились подпоясать бечевой, и десятки темных босых ножек втаптывали остатки жухлой травы в колею. Порой то в одной, то в другой группке раздавался заливистый плач растрясенного младенчика, которому тут же вторило спешное шиканье — младшие из девиц, еще вчерашние дети, теперь были назначены няньками, дабы не отвлекать матерей от важного шествия. Бедняжки, откинувшись чуть назад от своей ноши, монотонно покачивали грудничов и нет-нет да и косились с плохо скрываемой завистью на неугомонную детвору, мысленно пуская слезу о беззаботной поре. Дабы старики и хворые не отставали, шли все чинно, важно, и ясно было, что, коль сунуться сейчас в ту самую деревню впереди, то вряд ли найдешь кого. Разве что совсем уж лежачих, кто на печи коротает свой век.

Отер и дядька остановились у края поля и с легким интересом смотрели на процессию, щурясь от еще мягкого поутру, но уже яркого солнца. Не надо быть семи пядей во лбу аль дознавателем княжьим, чтобы уразуметь, что шли нынче все обитатели урочища на погост.

Вот и гостинцы несут. Кто кувшин тащит, кто канун да куличи в тряпицу завернутые, а кто и кашицу в горшочке. Явно на проведанье выступили.

— Что, дядька, неужто уже кормления наступили? — с легким сомнением обронил юноша, не сводя глаз со все идущих мимо людей. — Эко мы с тобой загуляли.

Бирюк промолчал, лишь огладил бороду. Судя по его виду, он не очень разделял торжественность момента. Тут парень не удивился, так как сколько помнил он пестуна, всегда бежал он от любых народных традиций да почитаний. Почти никогда нельзя встретить его было ни на дедах, ни на колядах. Сторонился крепко он подобных сборищ. Одно время молодой Отер даже прикидывал, а не нахватался ли где дядька в своих загадочных странствиях каких заморских привычек. Сказывали, что на западе, мол, куда ходили по рекам некоторые торговцы, люди в страхе перед мертвыми живут. Не в том плане даже, что упыря или умрана-трупаря боятся, то само собой, кто ж их не опасается, кровожадных тварей, а что предков не почитают, не задабривают, защиты не просят. Так, снесли на погост и забыли. Вот может и дядька подобной дури в голову набил? Прикидывал Отер, размышлял, да так и махнул рукой. Ему-то, коль разобраться, какая с того разница. Старый молчун по ночам с голым гузном не бегает, кровью девичьей не обмазывается и то ладно. А что на поминки не ходит, так кто ж его знает. Чужая душа — потемки.

Люди продолжали идти и идти. Из-за переката холма показывались все новые семьи, все также галдели женщины, визжала детвора и негромко бубнили мужики. Было их столько, что невольно Отер уж подумал, что там не деревня, а острог целый. Хоть южные селения и славились большим количеством подворий (не чета северным, где пять домов уже богатство), а все же даже для них многолюдно.

Провожая взглядом народ, что скрывался в сизых тенях перелеска, юноша невольно вспомнил про варяжку. И вновь внутри него что-то защемило, засосало. Хоть и минуло с той поры две седмицы их странствий, и немало прошли, повидали, а все же каждый раз, как возвращала память к событиям той ночи, тоской тянуло у парня. Словно не мог он себе простить, что не сдержал буйную девку, дал нырнуть в щель Пограничья. И ведь сам себе твердил, что никак не мог он уберечь девицу, не успел бы, не смог, а все толку мало было. Корил себя, перебирал в памяти прошлое. Может, сказал что не так, может, где промедлил. Дядька, видя, что парня гложет совесть, по-свойски, по-дядьковски пару раз опускал широкую мозолистую ладонь на плечо мальца, хмыкал что-то неразборчивое, и от этого немного да становилось легче. Но ненадолго.

Потому в последние дни их странствий, когда уже вышли они в дикие поля, больше похожие на степи, когда жухлые травы из конца в конец колыхались морем, лишь разрезанные шрамом дороги, был молодец хмур и молчалив. А может и не только в молодухе воительнице было дело. Может, боялся он сам себе признаться, что все чаще удаль молодецкая, лихая, сменялась в нем где раздумьями, а где и испугом. Не за себя, так за дядьку. Или же страхом неведомого. Страхом себя. Прав был бирюк, указав, будто как в воду поглядел парень — ведь, окажись на месте варяжки он былой, тот, что бежал в ночи из острога, от горячего спора давший клятву непосильную, разве не шагнул бы он без раздумий в немую серость трещины? Даже ни мига бы не сомневался. Точно также, как нырнула девица. И вот тогда вставал за плечом другой вопрос. Молчал, глядел в затылок с усмешкой: а теперешний ты, истаскавшийся по миру, побывавший на краю, готовый умереть, готовый послушно идти за той девчушкой через поле, уже раз попрощавшийся с верным дядькой, ты нынешний шагнул бы вот также? И все ниже клонил голову парень, а вопрос за плечом хмыкал: «Вот то-то же!» и брел следом.

— Я пойду, дядька, — много погодя вновь заговорил юноша, когда все же людской поток начал иссякать, почти полностью влившись в чащу. — Чую, надо. Может, за девку помолчу. Ты, знаю, это дело не жалуешь. Ты пока в деревне обожди где в тенечке, коль хочешь.

Бирюк коротко кивнул, будто только того и ждал и, перекинув копье на загривок, как коромысло, неспешно потопал вверх по холму. Отер немного поглядел вослед другу, после чего двинулся за последними припоздавшими селянами к перелеску.

К погосту.

Лес, куда направлялся народ, оказался не таким уж и чахлым. Редкие молодые деревца теснились небольшой полосой, и буквально в нескольких сотнях шагов виднелся уже мрачный многовековой ельник, вставший стеной. Было то еще удивительнее, потому как в южных предстепьях почти не встречалось густых чащ, что уходили на многие версты вглубь. Так, лишь небольшие островки среди моря трав, в которых даже и неведомо, были ли свои лешие. Там бы и какой завалящий попутник справился или и того меньше. И все же диковинный сей лес был тут, стоял стеной как ни в чем не бывало и дела ему не было до уклада природного и до удивления одного пришлого юнца. Местных это тоже никак не тревожило, хотя… на то они и местные. Обычно все привычно, коль прожил там всю жизнь. Этак можно сколько угодно удивляться каким-нибудь племенам, что живут аж за Хладным Океяном среди вечных снегов в таких далях, что даже волотовы края ближним светом покажутся. Вопрошать у них, мол, да как вы тут в стуже лютой и местах диких обитаете-то, отчего избрали путь такой аль заставил кто? А они пожмут лишь плечами, хмыкнут, да всю жизнь мы так жили, а до того отцы наши и деды. Обычное дело. Так что нечего со своими удивлениями к чужому капищу соваться. Коль есть ельник непролазный посреди степей, значит, так тому и быть.

Размышляя о подобных странностях, Отер неспешно бродил по погосту. Многие семейства уже расположились кто где, разбившись на небольшие группки, и теперь восседали подле торчащих из кочек невысоких домовин, небольших домиках для покойников, что водружали здесь прямо на земле. Некоторые из них были совсем новые, что грубо струганные доски еще не потемнели и не зацвели, а какие-то уж совсем были сгнившими, просевшими и почти утонувшими в переплетении сухой травы. Люди раскладывали гостинцы и шумно переговаривались. Детвора, хоть и немного притихшая, все же нет-нет да и пускалась в догонялки, лихо виляя по погосту. Кто-то уже затянул песню, и ее тут же подхватили от разных концов. Молодец неспешно брел меж домовин, кивал селянам, не обращавшим, впрочем, на него внимания, и слушал монотонный мотив. Слов он не знал, в разных краях приняты совсем уж разные воспевания, но все равно ощущал в них что-то родное, близкое, веяло домом. Вспомнилась тут ему острожная улочка, отчий дом, и стало от этого так тоскливо, что сердце сжалось, а дыхание вдруг сбилось. Юноша присел на ближайший трухлявый пенек и замер. Ему с детства нравились обряды кормления, когда всем острогом люди шли на погосты, поминали предков. Было во всем этом что-то единящее, что скрепляло не только семейство, но и тех, кто давно уже ушел из мира живых. И неважно было, что давно уж не в Лес отправлялись ведогони, а незнамо куда, и что до того, как снести к последнему пристанищу, приходилось рубкой угоманивать мертвеца. То не его ж вина, что душа не нашла покоя и силилась хоть как-то обернуться. В такие дни казалось, что весь люд един, мир полон добра и заботы. Вот и теперь слышал юноша, как от разных домовин доносились речи. Кто-то сказывал усопшим про дела семейные, кто-то веселую байку травил, дабы потешить почившего родича, а кто-то и последними новостями делился. Бабы раскладывали на расстеленных полотнищах снедь, звали неугомонную детвору. Вот так, за трапезой поминальной, песнями да разговорами и пройдет день, а после, вечером, зажгут костры, дабы пригласить покойников погреться.

«Странное дело, — подумал Отер, — давно ведь чтят посиделки у тепла, когда зовут предка ощутить жар живого огня, но в то же время восставшую нежить тем же огнем и гонят, да от нее обороняются. Зыбка грань…»

Он поднялся, неспешно выудил из котомки останки нехитрых припасов, что еще завалялись от подарочка знахарки, и разложил подле одной из древних домовин неподалеку. Была она такая дряхлая, с прогнившей насквозь крышкой, что можно было б заглянуть внутрь, да и не было подле нее никого. Небось или род уж кончился, или покинули края, вот и почивал мертвец уж давно, никем не помянутый. Отер подхватил одну крошку с тряпицы, отправил ее в рот, дабы разделить трапезу, а остальные же стряхнул в траву.

Долго стоял над старой могилой, думая о чем-то своем.

— К старому Хрязю никто давно не ходит, пришлый, — раздалось за спиной парня. Отер не обернулся, только кивнул. Небось кто из местных из любопытства подошел, приметив чужака. В том, что в нем сразу распознают гостя, юноша не сомневался ни на миг: в любом урочище все друг друга знают, да и соседние селения зачастую тоже, так что новое лицо сразу в глаза бросается.

— Говорят, хороший был дед, — продолжал, словно и не ожидая ответа, человек за спиной. — Я то уж не застал, хоть и сам почти полвека прожил. Но бабка сказывала, достойный был муж. Чуть ли не войной на Ржавые Степи ходил супротив псов. А вот такая судьба у рода… эх-хе-хе.

— Какая? — невольно бросил Отер и осекся. Он сам не знал, зачем спросил. Незачем ему было чужим прошлым душу бередить, своих бед что ли мало, а вот язык, как всегда, поперед головы полез.

Судя по взбодрившемуся голосу за спиной, тому только того и надо было.

— О, так ведь почти всю его семью при набеге степняки в полон угнали. Уж годков так тридцать назад. Старики говорили, будто мстили, его родню искали. Да так, небось, и сгинули. Да не все. Схоронился один из сыновей его, младший. Отплакал семью да дальше жить стал. Поначалу то бродяжкой ошивался, кто ж лишний рот возьмет в дом. Думали, так и сгинет, ан нет, выкарабкался, сам даже кое-как хату отцовскую поправил, хоть и было ему тогда не более дюжины годков. Да и местные нет-нет да помогали, не камень-сердце все же. Вот и рос молодец, крепчал. А там уж и женился, свадьбу справил, стал детьми шириться, но…

Он ненадолго замолчал, вздохнул тяжело. Отер не торопил, понимал, что коль захотел человек выговориться, то в такой день не след подгонять.

— Сильно недоля припекла род парню. Уж не знаю, каких злодейств натворил старый Хрязь, что даже в третье колено ему откликалось, но не отпускала беда родных. У сынка-то его, что остался, с женой детишки поначалу ладно пошли, вот только никто дольше года не проживал. Уж и к знахарке местной, старухе Аксинье ходили, и в острог ближайший к ворожеям мудрецам ездили за советом, но все лишь руками разводили. Не видим, говорят, злонамеренности небыльной, нет влияния пагубного, не тянет ни происками босорок, ни волшбой чернокнижников, ни проклятьем нечисти. Судьба, знать, горькая. Но горяча была любовь, видать, не опускали рук и, представь, все же выжил один малец. Мальчишка. Тогда уж сыну Хрязя, не упомню уж как звали его, и женке его было порядком лет, никто и не чаял, а вот нате! И не просто выжил младенчик, а расти стал крепким, бодрым. И впору сказать бы тебе, чужак, вот и сказочке конец, да только не было доброго конца. Как годков шесть исполнилось малышу, так и стали подмечать неладное. Бывало, замрет надолго посреди двора дитятко, до того радостно скакавшее с прутиком, и стоит долго, глядит куда-то. И глаза тусклые, тяжелые. Потом мотнет головой и дальше плясать, пыль босыми ногами поднимать. А бывало скажет что таким голосом, будто не малой это, а старик древний, злобный. Жестко так. Очень быстро стали мальца не только детишки местные сторониться, но и мать собственная. Так и сказала однажды мужу, мол, что хочешь делай, а не наш это сын! Злые языки говорили, будто случился такой разговор после того, как ребенок бросил матушке: «Привел сопляк в дом криворукую, ничего толком состряпать не может!» и что узнал в голосе том отец говор старого Хрязя… да то, небось, болтуны насочиняли, сам знаешь, селянам только дай волю, они и свинье рога придумают. Однако ж, правда аль нет, а потащили ребеночка к знахарке. Почакловала та над мальцом, поглядела в глаза да и ошарашила — двоедушник, говорит, как есть. Мол, видит, что внутри мальчишки сидит сам дед, делит одну избу на двоих.

Вновь замолчал рассказчик, отдышался. Оно и понятно, день жаркий, даже в лесочке, и то парит нещадно. Отчего-то не желая поворачиваться, Отер ждал.

— Знамо дело, не поверили родители, — наконец продолжили из-за спины. — Старый Хрязь, поди, еще до раскола умер, давно в Лес ушел, неоткуда ему тут взяться было. Да и любой знает, что окромя босорок, кто самовольно в себя вторую сущность впускают крепкими наговорами да волшбой черной, двоедушики заложные долго не живут. Не может тело выносить свар между двумя жильцами, быстро сгорает. А тут мальчишка жив-здоров… Не поверили, а все же к мальцу приглядываться стали внимательнее. И впрямь, нет-нет да признавал отец в сыне повадки Хрязя. То встанет приметно, слегка скособочившись, то зыркнет так, словно вот-вот хворостиной по заднице отходит. И это малец голопузый на взрослого мужика-то. Так год и минул. Все больше узнавалось в дитятке старика, все больше запирались от него родные. Пока однажды не стали шептаться в слезах меж собой муж и жена, чтобы…

Вновь тяжкий вздох. И следом негромко:

— В общем, свез сын старого Хрязя дитя родное в лес зимний. Подальше, в глушь. Чтобы аль леший прибрал, аль зверье… Не мог больше в сыне отца видеть.

Отер все же не выдержал, развернулся и долго стоял, озираясь по сторонам. Вокруг подле домовин все также сидели люди, стар и млад, гомонили, пели песни и трапезничали. Солнышко, что шло уж на убыль, все же пробивалось частыми стрелами сквозь редкую листву, наполняло погост теплым свечением. Кто-то уже спешил за приготовленными загодя дровами для костров. И только перед юношей никого не было. Никто не уходил прочь, не таился. Просто никого.

Отголоски чудной истории все еще бродили в голове Отера. Вставали перед глазами, будто живые, никогда прежде не виданные люди. Старый Хрязь-набежник, сын его единственный с женой, мальчишка с тяжелым взглядом… Чудно, чудно бывает на погосте в дни поминовения. Всякое можно услышать. Может, не только живые приходят сюда в этот день рассказать свои былички…

Чудно.

На вечерние костры молодец не остался. Отчего-то хотелось ему поскорее разыскать дядьку и покинуть эти края. Даже ночевать не тянуло. Как там говорили старики?

Уж лучше ырка в поле, чем чужая недоля.

* * *

Подъем все не кончался.

Походные сапоги продолжали шаг за шагом вколачивать дорожную пыль, но хребет холма словно и не приближался ни на сажень, так и висел вдали. Мерно колыхалась желтая трава полей, укрытая синевой южного неба, щебетали невидимые птахи, и лишь светило все никак не могло выбраться в зенит. Словно что-то не пускало ясно солнышко, держало за лучи там, за горизонтом, мол, придержи бег огненного колеса, отдышись. Дядьке показалось все это смутно знакомым, но давно забытым, выветренным из памяти, однако все никак не получалось уцепить это прозрачное марево воспоминаний. В конце концов охотник мысленно махнул рукой и продолжил подъем.

Старого бирюка все не покидало чувство, будто малец решил улизнуть прочь, побыть наедине с собой. Самому дядьке подобные терзания давно были чужды, душа его очерствела в такие далекие времена, что и не упомнить, но он понимал и уважал метания парня. Молодо, зелено, что тут скажешь. Бирюк припомнил, в какой тоске был Отер в краю волотов, полагая сгинувшим своего спутника, как счастлив был, узнав, что ошибался, и на лице охотника мелькнула тень улыбки. Так, мимолетно, едва заметно. И вроде понятно все было, да все бередила сердце заноза — сильно менялся малец с той самой дурной встречи у разоренного обоза. Сильно и чудно. Что так разбередило парня? Гибель невинных людей? Так, чай, не в сказочном мире живем, где молочные реки, кисельные берега, а самое зло черствый калач на рынке. Нет, с младых ногтей каждый смерть близкую видит, живет рука об руку, обнимает. Что уж говорить, в каждом семействе коль один ребятенок из трех годков до пяти доживает уже радость, так ведь и после приходится… Дядька призадумался, вспомнив, в какую разную пакостную нежить порой оборачиваются малыши, и лишь крепче сжал копье.

Шаг за шагом по пыльной дороге.

Да и после смерти дело обычное упокаивать родича почившего. Это ж раньше было, прямо от раскола, когда первые мертвяки возвращаться почем зря стали, то в новинку и рука не у каждого поднималась зарубить поднявшегося трупаря. Оно и понятно, ведь только вечером отплакали, отрыдали, отгуляли, а теперь вот так и наотмашь топором родную жену, брата, друга, когда вот оно, пред тобой лицо знакомое. Разве что осунувшееся, бледное… Ох, сколько ж тогда люда доброго полегло от рук покойничков. Но ничего, окрепли, очерствели, и ни у кого уж не дрогнет рука, ни на миг промедления не будет после заката в первую ночь погребальную…

Дядька ненадолго остановился, прислонил ладонь ко лбу и долго глядел на застывшее солнце. После закусил ус и побрел дальше вверх по колее.

Все никак не мог нащупать он, понять излома мальца. Гибель близкая? Так не девица медовая, чтобы от такого охать потом да ахать. Всякое бывало еще в Опашь-остроге. Да и после за странствия доводилось им прощаться мысленно с белым светом…

Бирюк перебирал в памяти зернышки прошлого и никак не мог сыскать нужное. Знахарка та бы точно не обидела, да и верил он ей как себе, крепкий долг у старика перед девкой-затворницей был. Неоплатный. Про варяжку белобрысую, что дурной рысью по ночному лесу гасала, дядька даже не вспоминал. Хотя, конечно, было о чем подумать, ох было. Не ладно все там случилось, да неспроста. Ну что за везение такое, что прямо при них вдруг обрывки Пограничья распахнулись, впустили в себя безумную девку и схлопнулись? Явно чей-то умысел! Вот только кто способен на такое, кому подвластно то, за чем все на землях русских охотятся? Даже одноглазой, видать, заказан туда путь, иначе бы не являлась, не строила козни.

Понимал дядька, к чему все ведется, нашептала кое-что знахарка с чаровной полянки, а все же…

Подъем окончился как-то неожиданно, будто налетел, притянул, и бирюк не сразу понял, что стоит теперь на вершине, откуда открывается вид на низину. Взору дядьки предстали бескрайние поля, уходящие в зыбкую даль, точно такие же, как остались за его спиной. Редкие ленты дорог убегали прочь, терялись среди посевов. У подножья, под самым скатом обратной стороны холма, раскинулась деревня. Большая, не несколько десятков подворий, и теперь понятно было, откуда столько народу шло к далекому погосту, однако ж то, что почти сразу разглядел бирюк, совсем никак не укладывалось в один мир с тем мирным шествием людей по дороге, потому как…

Деревню внизу палили.

Страшно и беспощадно.

Многие избы уже полыхали вовсю, где-то только занимались овины и амбары. Можно было разглядеть, как бьются в испуге кони в начинающей тлеть ближайшей конюшне. Поваленные плетни валялись вдоль дорог, оказавшись плохой защитой, и теперь по ним топтались десятки копыт, ломали прутья, втаптывали в сухую землю. Наездники, все низкорослые и сутулые, сидели в седлах будто влитые. Судя по мертвым телам, распластанным то здесь, то там, недолгое сопротивление было уже сломлено, самые отважные или глупые отправились искать путь в Лес, и набежники теперь спокойно объезжали останки урочища. Кто-то деловито заглядывал в распахнутые двери, перегибаясь через круп лошади, кто-то с неслышным хохотом тянул на аркане упирающуюся девку, кто-то метил в соломенную крышу очередным факелом. Дядька тут же разобрал в нападавших степняков: и по повадкам, и по одеждам, обильно отороченным волчьей шерстью, и по низким крепким лошадкам. Люди.

Тело бирюка само рвануло прочь с дороги в высокую траву. Самое дурное было бы сейчас стоят столбом на вершине холма, а потому первым делом надо было схорониться. Бирюк осторожно выглядывал из сухостоя и размышлял. Странное дело выходило — нечего кочевникам в летнюю пору тут делать, совсем нечего. Не сыскать ничего, не расторговались еще деревенские на осенних торжищах, а коль невольников угнать, так то дело гиблое — от Ржавых степей отсюда далече, и с лишними рабами быстро не скрыться. В острог ближайший наверняка уже самый шустрый малец помчал, а потому никак не уйдут от погони. Да и дым пожарища уж точно приметили с соседних урочищ. Южные окраины Руси место лихое, все друг за дружкой глаз держат крепко, не ровен час подтянется ополчение. Однако ж степняки явно не таились, жгли от души, не спеша. Вот взор дядьки зацепился за крайнюю хату, из которой вышел крепкий степняк с кривыми ногами. За собой он тащил за волосы отчаянно сучащую ногами бабу. Следом почти сразу показалось еще два набежника и тоже с добычей — один волок за руки детей годков десяти, мальца и девчонку, второй же тащил на себе бесчувственную девицу, бросив ту через плечо. Степняк на лошади, что дожидался подле дома, судя по осанке и поведению, вожак, махнул рукой, раззявил широкий рот в беззвучном приказе и почти сразу в крышу хаты вонзилось несколько горящих стрел. Изба тут же занялась. Пленных ловко связали, пошвыряли через крупы лошадей, и вся процессия неспешно потрусила дальше, объезжая догоравшую деревню. На краткий миг дядьке показалось, что с дальнего плетня только что разоренной избы мелькнула щуплая угловатая фигурка. Мальчишка? Но разглядеть уже ничего нельзя было — густой дым от распаленной крыши зачадил все вокруг, скрывая от взора подворье.

Дядька опытным глазом прикинул, что соваться ему одному против добрых двух десятков опытных степняков верная смерть. Разве что если тоже есть острое желание отдохнуть до ночки в дорожной пыли в компании неудавшихся защитников. Он хотел было уж тихонько рвануть обратно, в сторону погоста, предупредить жителей, да и Отера уберечь, но вдруг замер и понял, что все это время не давало ему ужаснуться, поверить, озлиться.

От деревни до него не донеслось ни звука. Ни гудения пожирающего урочище огня, ни топота копыт, ни криков пленных, ни ржания лошадей или окрика степняков. Немота! Только легкий шелест ветра в полях.

Морок!

Дядька сморгнул раз, другой, крепко потер глаза.

И впрямь чудно!

Наваждение медленно отступало, растворяясь подобно брошенному в воду песку, уходя на дно. Пропадали степняки-набежники, беззвучно кричащие пленники, навечно застывшие в пыли мертвецы, все это уходило дымкой, и сквозь нее проступала явь. У подножья холма все также раскинулась деревня, только теперь застыла она вечной памятью давно ушедшего прошлого. Молчали пустые избы, пялились на светлые поля черными дверными провалами и язвами оконцев, прятались в густой дикой поросли остовы телег, колья заборов и сиротливые арки амбаров, тихо гудел ветер в пересохшем колодце, и лишь монотонно, еле различимо отсюда, поскрипывала на одной петле доска, когда-то бывшая ставней. Люди покинули это место давно, наверное еще до раскола, и было, видать, связано с урочищем столько боли, столько горя, что больше сюда никто не вернулся. Оно и понятно, мало какой ворожей сможет ответить, сколько блудных духов да нечисти заложной нынче тут обитается.

Дядька медленно выпрямился и долго не сводил глаз со старых руин внизу. Вздохнул и, прищурившись, глянул на солнце. Светило будто дрогнуло в испуге и неспешно, через силу, тронулось по привычной вечной дуге небосвода.

Скоро выберется в зенит.

Когда позади бирюка раздались приглушенные шаги, он даже не дернулся, не обернулся. Даже в людной толпе опытный охотник узнал бы поступь мальца.

Отер поравнялся с другом, застыл рядом, плечом к плечу, и тоже воззрился на былое урочище.

— Морок? — обронил он чуть погодя.

Бирюк кивнул.

«Много стало таких деревень после раскола, — молчал дядька. И внимательно вслушивался ветер-гуляка в непроизнесенные слова. — Особенно в первые годы стало. Лихие тогда времена были, захлестнули земли русские вражда да злоба. Каждый не знал, что делать, и искал, кто повинен. Кровь лилась почем зря. И стали замечать, что в разоренных селениях нет-нет, а кружились порой обрывки давних времен. Сам-то я не видал, не довелось, а вот поди ж ты. Мудрые люди, само собой, начали измышления строить. Одни говорили, будто большая боль и горе посмертия завертели мертвых в хороводы, заставляя из раза в раз повторять одно и то же. Навроде кружения у нечисти. Ты, поди, про такое лишь мельком слышал, как раньше небыльники жили-были… Ну да не бери в голову, малец. Иные же утверждали, будто это осколки границ Леса разлетелись по миру, по землям, разбросав обрывки былого. Третьи же… Молчали третьи, только головами качали. А люд простой обходить стал места диковинные, сторониться. Мы-то с тобой с диких полей выскочили вот и не уразумели.»

Покосился дядька на молчаливого парня, хмыкнул, мол, а ты как догадался.

Молодец как всегда понял немой вопрос. Кашлянул слегка, будто песок в горло попал и сказал сипло:

— Там, на погосте, никто на меня не посмотрел даже. Будто и не было меня вовсе. А ведь пришлый, да еще и в такой день… Или косой взгляд кто бросит, уж не дурной ли человек явился, или же любопытная детвора набежит, закружит…

Бирюк покивал головой. Добро смекнул, малец.

Еще помолчали, все глядели на тихую деревню.

— Когда-то все будет ладно на земле нашей? — тихо спросил парень. Он не обращался ни к кому, просто обронил. Ветер подхватил вопрос и, перекатывая его, кувыркая, понес прочь.

Дядька неуклюже положил руку на плечо парня, пробормотал что-то невнятное и двинулся вниз по склону, забирая вбок от заброшенного урочища.

Солнышко все же закатилось на самый пик синего неба и устало выдохнуло, развалилось, расплескав во все стороны лучи.

Лист Ведающих: Двоедушник

Облик.

Ничем не отличим двоедушник от обычного человека. Внешне никак не меняется, да только нет-нет, но проскользнет что в поведении его, насторожит родню.

Обиталище.

Везде можно встретить его, и в селении отдаленном, и в граде шумном. Не выбирает шальной дух нечисти, в какое тело ему вселиться. Потому и не укрыться от недоли такой, не спрятаться отшельником.

Норов.

Зачастую незлобив двоедушник, проводит он все больше времени в борьбе внутри себя. Именно там, в тесной темнице тела борются не на жизнь, а насмерть два духа, родной и пришлый. Порой то один верх берет, то другой. Оттого и меняется поведение у человека, такому недугу подверженного, потому как чужак вдруг проступает сквозь привычное поведение.

Вняти.

Крепко надо следить за двоедушником, выведать его, потому как никак не распознать, кто же подселился в несчастного. Может и дух деда-предка, а может и развеянный леший аль злая нечисть какая, себя лишенная. Только босорки-ведьмы могут себе второй дух подчинять, простому же человеку то не под силу.

Борение.

Нет особой нужды бороться с двоедушником. Недолго плоть человечья может выдержать вечную вражду внутри себя. Быстро сгорает тело. Обычно очень скоро в рыданиях да стенаниях сносит родня того на погост.

Башни пограничного острога они увидели издали. Высокие деревянные пики устремились в сизое предгрозовое небо на добрых десять саженей, и со всех сторон можно было узреть — вот он, один из оплотов, разделявших земли Руси Сказочной и Ржавой Степи. Даже отсюда виднелась узка рыжая полоса, где начинались края кочевников и псоглавцев, бесконечные просторы без уклада и мира, где единственным законом была лишь сила. Сам же Керста-острог уже не один век сдерживал бесконечные набеги диких племен, и везде, в любой корчме, коль обронить случалось какому ратнику, что нес службу он в сих краях, то непременно наливали ему чарку от хозяина и плату нипочем не брали. Понимал народ ту цену, что отдавали охранцы пограничных застав за покой и мир. Поговаривали, что бревна в основание острога заложили чуть ли не первые богатыри-волотовичи, четко дав понять степным ханам — не потерпят более вашего бесчинства, не дозволят проливать кровь русскую да угонять люд добрый в полон. Но не одной лишь войной жил Керста, пролегали через него и торговые пути, ходили из края в край караваны заморские да обозы богатые. И ни разбойники, ни набежники давно не решались попытать удачи в грабеже близ стен острожных, далеко летела слава об воинском умении да проворстве ратных разъездов. Крепко стояла скала крепости пред бескрайним океаном степей.

Путники брели по широкой дороге и, судя по всему, должны были добраться до ворот Керсты еще до заката. Надо было поспешать, не очень хотелось коротать стылую степную ночь во временном лагерьке под крепостными стенами.

Дядька размеренно топал чуть впереди, по обыкновению закинув копье на плечо. Отер же постоянно отставал, поскольку вертел головой по сторонам или же внезапно останавливался, вглядывался в нарастающие стены Керсты, цокал языком и восхищенно вздыхал. Оно и понятно: парень, можно сказать, с каждым шагом приближался к местам сказаний и былин, о которых слышал с детства. Наверное, любой малец, кто не мечтал стать князем, видел себя витязем-граничником, и вот теперь пред его очами вставали грезы прошлого. Дядька даже и помыслить не мог, какой хоровод мыслей, затей и вопросов роился в буйной голове юноши, а потому лишь иногда замедлялся, косился через плечо и недвусмысленно хмыкал. Мол, давай все же прибавим, малец, уж очень неохота вглядываться полночи в черноту степей и спать по очереди. Острог острогом, а коль какая пакость нечистая выскочит, то никакие стражники с башен не поспеют.

Парень виновато разводил руками и спешил следом, но уже через четверть часа вновь начинал доводить бирюка.

Обоз шел второй день по степи.

Давно уж скрылись могучие стены и высокие башни пограничного острога. Пропали из виду пахотные поля окрестностей, за которыми выглядывали крыши ближних урочищ, воскуривающих денно и нощно к синему небу белесые дымки. Запал за край далекий лес, что клочками торчал там, на много верст на восток. Торговые телеги поглотились травами, и почти сразу Отер потерял чувство направления. Не мог он определить дорогу, ни по солнцу, которое будто плясало чахерду, ни по ветру, что метался из стороны в сторону подобно чумной псине. Юноша вертел головой, силился зацепиться взглядом хоть за какую примету, за деревце аль буерак, но нет. На все окрест, куда хватало глаз, простиралась лишь бесконечная череда невысоких холмов, густо поросших дикой муравой. Порой парню и впрямь казалось, что очутился он посреди моря-океяна, особенно, когда эти самые травы начинали обильно волноваться так, что по ним шла рябь. И их жалкий обоз мог в любой момент пойти ко дну, на веки вечные пропасть без вести.

От того сердце Отера сжималось, и невольно хотелось вжать голову в плечи, спрятаться. И в то же время что-то неуловимо чарующее было в этом дивном месте, столько цветов таила в себе Ржавая степь, и так порой быстро она менялась, что и не успевал юноша уловить тот миг. Вот только сейчас была она льняной, тихой, почти ничем не отличимой от их родных полей или же приграничных дичек, через который последние недели пролегал их путь до острога, а моргнул — и уже перед тобой сиреневая гладь, смотрит сотнями сотен розоватых цветков, трепещет. Или же едешь себе, думаешь о своем, любуешься бескрайним золотом, над которым нависло синее до рези небо, и вдруг, в один миг, словно тьма невиданная, скачет от горизонта. Зарождается черной полосой у самой кромки горизонта, подует ветер, завоют травы тревожно и понесется вскачь на тебя. Оглянуться не успеешь, а иссиня-багровые тучи уже нависают, окружают, и первые крупные капли тяжко бьют по навесам обозов, и ржут встревоженно кони. Дважды попадал за эти два дня Отер под степную грозу, навсегда уяснив, что в такие мгновенья есть у тебя не более пары минут, чтобы нырнуть под ближайшую телегу да и сидеть, выспрашивая милости у полевой нечисти. Или кто обитал в этих чурами забытых землях, какая Небыль здесь верх держала?

Вот о таком только и оставалось думать все то время, что сидел на клочке сухой земли под деревянным днищем обоза, пока вокруг бушевала тьма, хлестала ливнем наотмашь. Благо быстры грозы в этих краях, как налетают, так и уносятся прочь. И вылезая из своего укрытия, дивясь тому, что все вокруг почти уж сразу сухое, молодец с легкой грустью вспоминал дожди в родном Опашь-остроге, нудные и долгие, что могли зарядить и моросить неделю, взяв серыми низкими тучами небо в долгую осаду.

Молодой купец не слукавил — обоз и впрямь выходил на рассвете и, надо сказать, Отромунд еле поспел. Хозяин каравана душевно с ним поздоровался и не без ехидства отметил, что уж не думал, что решится юноша на такой поход, что хмель за него говорил вчера в корчме. А вот нате, ошибся, выходит. Сторговались быстро, и у парня сложилось подозрение, что он мог бы легко уболтать купца и задарма поехать, но все же не стал дергать судьбу за усы.

Сам обоз насчитывал пять телег, покрытых плотными навесами. Широкие, неуклюжие, раздавшиеся косыми боками, напоминали они возвращавшихся с полей коров, полных травы и молока. Сходства добавляли и волы, запряженные в каждую телегу, что мычали и нещадно лупили себя хвостами, отгоняя невидимых слепней. Помимо самого хозяина каравана да Отера, в поход собиралось с десяток торговых людей, судя по разнице в годах и положению от матерых дельцов до младших сынков-подмастерьев. И, конечно же, охранцы. Десятка два бравых хмурых парней, крепких и широкоплечих, как на подбор. Среди них сыскалось даже пяток конников, и юноша не без уважения поглядел еще раз на молодого купца. Не поскупился, оплатил разъезд. Значит крепко знает цену скупости в Ржавой степи.

Самому Отеру выделили место на одной из телег, той, что была гружена громадными темными тюками так, что растянутый навес ее напоминал все то же набухшее вымя, и строго-настрого наказали во всем слушать десятника. Кстати, сам десятник наставления и выдавал. Оно и понятно, безопасность уж его вотчина была, и за всякими приблудами да ротозеями, кому неймется под сиськой у женушки, а очень зудит в одном месте сдохнуть в степи, отдельно следить и цацкаться аки с дитем малым никто не будет. Это вот слово в слово и было донесено до молодца. Отер проникся, кивнул и пообещал хлопот не доставлять, бед не чинить и крепко не досаждать. Десятник, которого, как позже узнал юноша, звали Девятко, ни на грош не поверил, скривил бородатую морду и кликнул седлаться да отворять ворота. Засвистели погоняла, заулюлюкали лихо обозники, зашуршали кольчуги охранцов, и караван тронулся в дальний путь.

Поначалу Отер то и дело оглядывался, пристально всматривался во все удалявшиеся ворота острога и вздрагивал от каждой дернувшейся фигурки подле них. Уж не дядька ли спешит следом, не мчит ли в погоню. Отчего-то юноша не сомневался, что, коль не поспеют они раствориться в рыжем море степей, не осядет за ними пыль дорожная, и выглядит их бирюк, то не остановят его ни стражники у ворот, ни все охранцы у обоза. Всех раскидает, всех отходит древком по загривку. Кто дитятку умыкнул? Кто надоумил на дурное? Н-на!

То, что «дитятке» уж было годков, что пора с двух набежных походов вернуться, да росточку, что твоя оглобля, во внимание не бралось. Однако ж время шло, последние вострые пики башен скрылись из виду, а преследования все не было, но все же лишь к ночному постою, когда телеги были расставлены кругом, волы спущены на выпас, а в котлах над кострами забулькала похлебка, юноша с облегчением выдохнул.

Так прошло еще три дня пути. Днем была тяжкая дорога, тряска по дикой колее, едва различимой среди высокой травы. Жалобное мычание волов, ленивые окрики погонщиков, скрип колес и негромкая болтовня о пустяках, дабы скоротать время. Палящее солнце сменялось частыми быстрыми грозами, чтобы вновь тут же жарить — в такой час над степью поднималась неимоверная духота, и Отеру порой казалось, что он в бане. То и дело мимо мелькали суровые заросшие лица конных, что почти без устали кружили вокруг каравана. Иногда они по двое-трое уносились куда-то вперед, к особо крутому холму, и какое-то время можно было различить их крохотные фигурки, застывшие на гребне. В такие моменты сосед юноши по козлам, седой старик с черным от солнца лицом, тоже хмурился и не сводил глаз с холма. Да и видно было, что весь обоз ожидал чего-то. Но как только конные вдали трогали назад, все разом расслаблялись, тут же возвращаясь к привычному ходу. Раз старик, не особо охочий до трепотни, на любопытство молодца все же ответил, отчего все так замирают при дозорах. Прищурился и процедил:

— Ты, боярин, сразу видно в Ржавую впервые пошел, не разумеешь ее волшбы. Воин ты, может, справный, знаешь, с какой стороны железку держать, вон как свою истаскал. Вот и скажи мне, глубинник, где у вас засаду душегубцы-злодеи устраивают?

Парень ни мгновенья не промедлил, выпалил:

— Так знамо дело. В лесах глухих, в чащах, в ущельях да оврагах. Порой даже под мостами, коль ичетик не погонит. В любом укромке, откуда внезапно выскочить можно. Да хоть в бочке.

И юноша задорно хохотнул, но тут же умолк, напоровшись на холодные черные глаза старика.

— Добренько! А тут бы ты где схоронился? — прищурился он. — Коль пошел бы в тати, само собой.

Молодец долго озирался по сторонам. Степь, хоть и вся изрытая холмиками, будто мятая тряпка, все же почти везде просматривалась на много верст окрест, и лишь за большими пологими подъемами хоть как-то можно было утаиться. Но и то было бы весьма трудно большой ватагой.

— Так нигде, дедушка, — развел руками Отер, — все проглядывается. Холмы, конечно, кроют немного, так ведь степь сухая, конных враз по столбу пыли приметно будет. Разве что совсем малым числом идти аль пешком. Да только сдается мне, что в этих краях злодеи только конные передвигаются, да и орава нужна немалая, чтобы дело сладить. Вон, в нашем обозе охранцов сколько.

— Верно мыслишь, — коротко кивнул старик и причмокнул на вола широкими сухими губами. — А вот тут-то и волшба степей. Вроде едешь себе, едешь, на десять верст окрест ни пылинки вдали и вдруг р-раз! Словно из-под земли кочевье поганое аль и того хуже — псы. И ведь откуда? Незнамо! Потому и бдят без устали охранцы, за каждую кочку заглядывают, крепко сторожат. За то и плату немалую получают. Уяснил?

Юноша кивнул и долго молчал. Покачиваясь на козлах, он все всматривался вдаль, и казалось ему порой, что различает он занимающийся пыльный след, но стоило моргнуть, и наваждение пропадало.

— А что, дедушка, — все же спросил он много погодя, — и псоглавцев видел?

Старик только невнятно выругался и смачно сплюнул в придорожную траву.

Не по сердцу были старому обознику такие расспросы.

После этого Отер стал примечать, что и по ночам у костров было совсем немного ратников. Быстро похарчевавшись, растворялись они при полном оружии в темноте. И слышал только молодец, как-то с одного конца постоя, то с другого раздавались короткие пересвисты. До тех самых пор, пока не забывался он крепким сном

Охранцы несли службу.

Со временем Отер даже начал привыкать к дороге. Было в этом что-то дикое, вольное. Или же в нем говорила новизна приключений невиданных да воспринималась просто как озорство. В такие моменты напоминал он себе дурачка-царевича, который в окружении дружины лезет куда-то в страшные темные земли, дабы потешить свое самолюбие, и не понимает, какая опасность таится вокруг да ждет впереди. Невдомек ему, межеумку, что лишь за крепкими щитами да опытом бойцов хоронится его жизнь. И все же не мог сдержать в себе парень лихого восхищения степью.

Кому расскажешь — не поверят!

Ух!

На последний день седьмицы дневной разъезд вернулся к червю обоза. Гнали лошадок чуть не взахлеб и Отер уже было забеспокоился, однако по спокойной осанке всадников да по громким выкрикам стало ясно, что тревоги напрасны. Люди на телегах вдруг как-то разом расслабились, перестали казаться такими уж суровыми и дикими, кто-то затянул протяжную песню, и даже вечно сердитый десятник Девятко, о диво, слегка улыбнулся в усы, проезжая мимо юноши, да подмигнул лихо.

А очень скоро понятна стала радость караванщиков — не прошло и часа, как из-за гребня холма стали неспешно показываться верхушки шатров.

Улус полканов.

А рядом с ними ни один степняк аль псоглавец не решился бы налететь на торговцев. Кому ж охота раньше времени на бледной кобыле к закату ехать.

Поселение конелюдей раскинулось прямо посреди степей на краю крутого обрыва, под которым несла свои мутные воды бурная река. Обозникам и раньше попадались подобные потоки, и Отер каждый раз удивлялся чудесам и все больше понимал слова старика-соседа. Ехали, ехали, вдруг обрез песчаный добрых саженей пять, да такой крутой и неприметный, что коль будешь на всем скаку лететь, то непременно ухнешь вниз. А там ущелье широкое, словно какой великан степь мечом располосовал, да рана распахнулась. И течет по ней, бурлит, вода. Быстры потоки, неистовы, а, опять же, пока не встанешь на край обрыва, и не слышно даже. Вот уж и впрямь, ворожба!

Улус полканов оказался поистине громадным. За время пути юноша не раз пытался вообразить чудной город степного пранарода, представлял себе и песчаные башни с шарами-крышами, и дворцы из костей дивных чудищ, и просто бескрайнее стойло. В общем, мешал в своей голове когда-то слышанные выдумки да свои догадки. На деле же все вышло совсем не так.

Становище, насколько мог охватить взгляд, состояло из шатров. Большие и малые, были разбросаны они вдоль обрыва, подобно речной гальке. Отсюда можно было разглядеть, что меж некоторыми протянуты были широкие полотнища, и получалось под ними что-то наподобие покрытых улиц, какие часто строят в северных острогах на торговых площадях. А меж ними возвышалось, уносилось в небо невиданное количество шестов, обильно увешанных стягами и знаменами. Разноцветные, они трепетали на рваном степном ветру, будто силились улететь, и все не могли. Среды всей этой пестроты что-то постоянно резало глаз Отеру, елозило соринкой, и лишь когда их обоз приблизился достаточно близко, он понял, в чем дело. Вокруг улуса не было частокола. Даже крохотных хлипких колышков. Будто не боялись полканы никого и ничего, что может явиться из кромешного мрака.

— А как же они от нежити оборяются? — задумчиво протянул парень, все еще надеясь высмотреть хоть какие дозорные башенки. — Неужто лишь обходами да разъездами?

— Чудак-человек, — скупо хихикнул старик рядом. — То ж пранарод. Навроде чудей аль дивьих людев. Или псоглавцев, тьфу ты!

И дед смачно сплюнул под колеса. Отер приметил, что его собеседник вообще любил это дело, нисколько не боясь разгневать ни анчутку, ни встречника, ни другую дорожную нечисть. И припомнил он, как гостили в краю волотов, как видели валуны, что на согбенных гигантов были похожи, да и вождь их наполовину в камень обращенный… Не уходят пранароды в Лес, и нечисть не уходит, кружат по миру, в нем растворяясь, одни вот люди только… Это, получается, что для остальных-то раскол почти ничего и не поменял? Ну, окромя, что нежити, человеков вернувшихся, тьма бродит кругом. Вон, и Марья-богатырша говорила, что и она-то не ушла в Лес, кровь волотова удержала, в сон окунула.

— Чудно, — пробормотал Отер, заглядевшись на трепетание сотен стягов. — Выходит все, кроме нас, тут и кружат. Волоты в камень возвращаются, а остальные? Полканы вот куда?

— В навоз! — оскалился старик.

— Только попробуй такое брякнуть за границей стана! — рыкнул подъехавший будто из ниоткуда молодой купец. Он ловко осадил норовистого скакуна, так, что тот аж чуть присел, покружил немного, вздымая клубы пыли. Конь, рожденный для лихой погони по степям, явно истосковался в нудном и медленном походе, и лишь опытная и крепкая рука наездника не давала ему показать спесь и рвануть прочь. — Вот же, Бятя, не знал бы я тебя, дурня, десяток лет, подумал бы, что в первый раз в степи выбрался. Сам знаешь, тут каждое слово на вес золота. А летит как стрела — пустишь, не догонишь. Так что прикуси язык, пока тебе его на старости лет не обрезали. А ты…

Хозяин обоза бросил серьезный взгляд на парня:

— Лучше вообще помалкивай. Помни, мы тут на три дня, пока дела сладим, а после назад. Ты уж, полагаю, с нами в обратный путь?

И он заливисто расхохотался. Дед на козлах не преминул поддакнуть и тоже меленько захихикал.

— Так вот, — разом вновь стал серьезным купец. — Ни с кем не говори, никуда без дозволения не лезь. Укладов ты их не знаешь, хлеба-соли не едал. Будь ниже травы, тише воды! И главное!

Он понизил голос настолько, что за мерным топотом волов и скрипом телег его было почти не слышно. Подался вперед, чуть не ударив конским боком о край, зашептал:

— Ни в коем разе не произноси ничего про богатырей. Ни сказочку, ни прибаутку! Весь наш хлипкий союз держится на том, что род волотовичей-полукровок давно иссяк. Уж не знаю, в какую пору втемяшили себе в свои могучие головы полканы то вечное состязание, да только не береди старое, не надо. Кто знает, что придет на ум улусичам. Понял?

Отер, порядком опешив, только сглотнул и судорожно кивнул. Купец, судя по всему, остался доволен, отвел жеребца на пару локтей в бок и собрался было уже поддать, но тут юноша решился и крикнул:

— Хоть ты скажи, отчего заборов вокруг стана нет? То, что среди конелюдей мертвяков не водится, то я понял, однако ж из степи кто придет ведь…

Молодой торговец обернулся, удивленно вздернул бровь и замер, ловко держась под пляшущим скакуном. Вопрос переваривал. Наконец, взгляд его прояснился и он слегка улыбнулся:

— Так, а кому приходить, парень? Живых людей, кто потом мертвяком вернуться может, очень мало в этих краях, а те, кто сгинул… долго тут топать из края в край. Да и внутри насильно держать особой нужды нет. Куда ты, брат, сбежишь, коль чего? В Ржавую степь?

Он вновь хохотнул и теперь уже, не задерживаясь, рванул радостно заржавшего коня вперед. Скрылся в клубах пыли, отправившись поперед обоза к стану.

Колеса скрипели, жалуясь на ухабы степи. Отер покачивался на козлах, глядел на яркие, расшитые дивными узорами, шатры, на темные прорехи меж ними, на пляшущую на ветру траву. Он повернулся назад, перегнулся через бок телеги и как-то растерянно посмотрел туда, откуда они приехали.

В бескрайнем рыжем море опять занималась черная гроза.

Обоз расположился у крайних шатров по правую руку от главной дороги, широкого проезда вглубь стана шагов в тридцать шириной. Их никто не встречал, не приветствовал и даже не поднес путникам воды, как обычно было принято на Руси. Не было у конелюдов заведено никаких подобных традиций. До самой ночи купцы разгружались. Распрягали с дороги волов, треножили лошадей на выпас, ладили мелкие огрехи у телег, дабы по выезду не заиметь внезапных поломок, да обтряхивали степную пыль, что надулась под пологи и облепила густой коркой груз. Коль завтра доведется продавать, то и товар должен выглядеть достойно. В общем, остаток дня прошел в хлопотах.

Отер, как и всю дорогу, честно отрабатывал место в караване, по мере сил кидался помогать то в том, то в ином деле, однако ж остальные уже порядком поняли, что парень он был хоть и крепкий да с добрым сердцем, вот только дело у него мало с чем ладилось. То колышек так вобьет с дури, что потом втроем вынимать, то узду накинет вкривь, то обобьет мешок так, что впору вместе с поклажей выкидывать. И ведь видели, что не со зла творит, а так… Бывают такие бедоносцы, у кого мало что в руках держится. А потому парня почти все время старались мягко, но настойчиво спровадить. Да и хозяин обоза про себя взывал ко всем чурам, чтобы не налетели на них какие кочевники, потому как мало ли — если молодец мечом так же орудует, как и помогает, то еще неизвестно, что в бою случится. Но предки миловали, тихим был путь.

Когда степь разом ухнула в черноту ночи (Отромунд все никак не мог привыкнуть к этой мгновенной перемене южных краев), обозники собрались у костров на отдых. В сам улус до завтра порешили не идти, нечего лишний раз глаза мозолить местным. У них свой уклад, чужой, дикий. Ну их, нечисть.

За похлебкой и пустыми вечерними байками, какие в обилии водятся у каждого степняка, время неспешно подобралось ко сну. Разговоры становились все тише, вялее, пламя сменилось тлеющими углями, и вот уже кто-то тяжело лез под телегу, а кто и вовсе задремал прямо на расстеленном плаще подле огня. Даже бдительный Девятко и тот дал слабину, выдохнул под защитой стана полканов и тихо прикорнул, как был, сидя, привалившись к колесу. Тут надо отдать должное выучке его ратников — все же пара бедолаг, что вытащили меж собой короткие соломинки, со вздохами растворились в темноте (дозор лишним еще никогда не был), и вскоре в ночи стали раздаваться привычные короткие посвистывания.

«Соловьи-разбойники», — ухмыльнулся Отер, протягивая руки к еще пышущим жаром уголькам. Сон бежал юношу. То ли конец длинного и диковинного пути, то ли близость заветной цели будоражили нутро. Сердце его колотилось, и все подмывало вскочить, прокрасться в стан, разведать хоть что-то. Где-то там, совсем рядом, лежал, томился в неволе желанный меч-кладенец! Он достанет, он сможет, вернется к дядьке да и похвалится, мол, смотри, ворчун старый, в Ржавой степи у самих полканов меч добыл!

Как и где, о таких мелочах сейчас Отер предпочитал не думать. По ходу разберемся, как говаривал удачливый атаман ушкуйников Ешка Безживот. То, что его самого как-то в землях Ылва в итоге прикололи деревянными кольями ко дну реки, упоминать не было нужды. Мало ли, дело прошлое.

Молодец сидел у костра, ерзал, как на ежа присел, и думал. Удаль требовала действия. Непременно отважного, хитрого или хотя бы неожиданного, а потому, лишь только затих последний обозник, а громкий разномастный храп раскатился над привалом, юноша ловко (как ему показалось) вскочил и нырнул во мрак.

Где-то неподалеку раздавался пересвист дозорных.

Черная, словно смоль, ночь царила вокруг. Была она так непроглядна, что порой казалось, что в паре шагов начинается не невидимая степь, а бездна, такая, что ухнешь туда и лететь тебе, лететь, да так и умереть в полете от страха, дна не достигнув. И чудилось то и дело, будто глядит оттуда нечто, таится, выжидает.

Отер тихонько, мягко ступая с пятки на носок, пробирался вдоль шатров. Он очень старался не шуметь, не хрустеть ломкой примятой травой, но нет-нет да и поглядывал во мрак. И впрямь прав был хозяин обоза — пытаться уйти Туда? Да кому ж такое в голову взбредет-то в здравом уме. Это надо было учесть. Самому нипочем не скрыться, а значит меч надобно добыть так, чтобы доброй волей с караваном обратно и тронуться. Но то ладно, пока что хоть выведать, краем глаза поглядеть на уклад чужеземный.

Посвисты дозорных от лагеря обозников становились все тише. Впору было б пугаться, как бы не заплутать, однако ж теплый свет лампадок, развешанных тройничками на столбах, бросал меж шатров робкий отблеск. Не давал заплутать впотьмах.

Признаться честно, у молодца планы не зашли пока дальше заветного слова «выведать», но уж больно зудило ему предпринять хоть что-то. Потому решил он действовать по месту. На крайний случай просто туда-сюда побродит, присмотрится, приметится. По его прикидкам до главного въезда в улус оставалось еще не менее двух сотен шагов, но то ему было и без надобности — в любой момент он мог нырнуть в прорехи навесов, углубиться в круговерть стана. И все же пока не решался на такое, будто опасался переступить невидимую черту между дикой степью и владениями полканов.

Порешив про себя, что нечего праздновать труса, блуждать так можно до зари, парень решил попытать счастья. Он остановился, собираясь с духом, и прислушался. За спиной трещала несметной тьмой степь, по правую руку еле различимо доносились освисты, а сам же стан был нем. И оттого веяло какой-то тревогой. Не может же быть так, чтобы живое место и звуками не полнилось. Даже когда все на покое, то все одно где скрипнет от ветра доска, где затрепещет полотно, где треснет искрами лучина аль загудит налетевший сквозняк. А уж коль лагерь конелюдей полон, то и подавно должно быть, небось, как в стойлах, а может…

Вот так размышляя о том, будут ли во сне ржать да брехать полканы или лупить себя хвостом по крупу, Отер резко выдохнул и шагнул вперед.

Он проворно перескочил несколько толстенных, что варяжный канат, веревок, которые держали навесы шатров, чуть не запнулся о колышек, который тоже мог бы служить доброй палицей, и выпрыгнул на утоптанную широкую дорогу. Чтобы почти сразу врезаться во что-то громадное и твердое.

Поначалу парень подумал, что ослепленный светом лампадок, которые с потемок показались вдруг неимоверно яркими, он не разглядел какой столб, но через миг юноше уже было не до мыслей. Задрав голову, дабы рассмотреть внезапную помеху, Отер от неожиданности и ужаса шатнулся назад, зацепился об один из канатов и рухнул на сидалище. Сидя на пятой точке, парень не мог сделать ничего более путного, как судорожно сучить ногами, взметая клубы пыли, и разевать рот в попытках заглотить воздуха. О том, чтобы искать на поясе заветный меч аль хотя бы отвести взгляд, он и думать забыл. Оно и понятно, коль такое чудище посреди ночи темной встретишь-налетишь, тут бы в штанах сухих остаться.

Из горла молодца все же начали исторгаться какие-то звуки, похожие на бульканье, но он все не мог заставить себя даже моргнуть. Перед ним, заслоняя собой тусклый свет, возвышался полкан. И был он таким, что сын купца уяснил одно — сказители и сказочники в жизни своей не видели этот народ. Потому как в их быличках не было и десятой доли того ужасного могущества, что веяло от конелюдя. Громадный, не меньше двух ростов Отера, он стоял на четырех крепких конских ногах, каждая толщиной с добрую сосну. И над крупом лошадиным росло тело человечье. Широкое, плечистое, темное. Шея и загривок его были покрыты копченой, почти черной кольчугой, а голову покрывал такой же темный шелом, из-под которого топорщилась клочьями рыжая борода. На конском крупе можно было приметить внахлест ремни, к которым приторочены были сумы да оружие. В крепком кулаке размером с две головы парня полкан сжимал копьецо. Таким вполне можно было с одного удара пробить ворота какого-нибудь града. Прямо с петлями вынести.

Парень продолжал тихонько булькать, не в силах собраться с духом. Уж больно внезапной и страшной стала такая встреча. И ведь как оказался такой гигант на пути, не было ни топота копыт, ни бряцанья кольчуги. А уж этот-то мог шуму наделать знатно, а появился словно по волшебству. Судя по облачению полкана, юноше «свезло» попасть на дозорного. Небось объезжал кругом окрестности, и тут выпал на него человечек.

С миг полкан разглядывал незваного гостя, поблескивая из черных глазниц шлема угольками глаз. Поводил неспешно плечами, дышал людской грудью и боками лошадиными.

Отер может и рад был бы зажмуриться от страха, да будто кто приковал его взгляд к ужасному стражу. Наконец, дозорный насмотрелся на пришлого и разлепил губы:

— Из обоза. Сюда влез. — Низкий рокот, похожий на далекий гром в степи, не спрашивал. Утверждал. Вот сейчас как тряхнет кольчугой, подымет копье да и проткнет блудного человечка. И будет прав. Слова никто не скажет. Полкан еще немного помолчал и добавил: — С умыслом шел.

Понимая, что теперь каждое мгновение на счету, пока стражник размышляет над собственными выводами, Отер все же собрался с духом и пискнул первую отговорку, что пришла в голову:

— П-по нужде я…

Полкан подался вперед, навис всем телом над сжавшимся от ужаса парнем. Хотя, казалось, больше и так было некуда. В далеком громе мелькнули молнии гнева:

— На землях полканов прудить удумал, людь? Это…

Что-то промелькнуло перед глазами перепуганного парня. Пестрым вихрем взметнулось, дернуло, заслонило собой, и уже запоздало понял он, что объявился откуда ни возьмись купец молодой. Тот самый хозяин каравана, любитель лихих скакунов. Встал между ним и стражником.

— Гой еси, хан! — выкрикнул он притворно радостно. — Не серчай, брат ветра, не то хотел сказать мой человек. То он от страха и ужаса, что ты внушаешь своим видом рассудком, повредился. Лепечет, что попало, чушь несет. Он-то в первый поход пошел, вот и любопытно стало, да?

Полкан, которому явно польстили слова об ужасе и трепете, подался назад, горделиво распрямился и манерно огладил громадной ладонью рыжую бороду. Кажется, купец попал точно в цель и знал, как усмирить гневного стража.

— Ты, обозник, — чуть смягчившись проворчал он, — своих жеребят в стойле держи. Зашибет кто походя.

Молодой купец часто кивал, поддакивал и уже совал что-то, видать, мзду, в опустившуюся ладонь. Так сказать, чтобы загладить оплошность и считать случай исчерпанным. Полкан взвесил небольшой мешочек, хмыкнул и уже совсем потеплевший к нарушителям, бросил:

— Прудить — в степи! Не здесь!

После чего развернулся всем своим громадным телом и неспешно потрусил прочь по дороге. Продолжать объезд, значит. Отер же, все еще не придя в себя и провожая взглядом чудище, вдруг понял с ужасом — конелюдь и впрямь шел абсолютно бесшумно. Ни топота, ни хруста, ни скрипа ремней. Лишь небольшие облачка пыли да втоптанные в землю следы копыт указывали, что только что он был здесь. Вот уж точно диво! Этакий подберется, ты и не заметишь.

Насладиться возвращающимися глупыми мыслями юноше не дали. Молодой купец резко развернулся и дернул сидящего за локоть, поднял того неожиданно легко и ловко. Не занимать силушки было явно. Он зыркнул на все еще растерянного Отера и зло прошипел ему прямо в лицо:

— Каждый раз говорю себе, коль берешь нового человека к полканам, то в первую ночь приковывай дурня к телеге, вяжи цепями. И каждый раз думаю, нет, ну этот-то с головой! И ошибаюсь! Не терпелось, да? До завтрего погодить не мог? Поглазеть надобно на полканов! Вот насадил бы он тебя на копье, башку твою непутевую на утро на пике выставил и был бы прав. Они на это дело очень спорые. — Он выдохнул и добавил чуть мягче: — Эх, лебеда, не ты первый, не ты последний. Будет тебе наука поперед куры в суп не лезть. А теперь пшел в лагерь.

Говорить, чтобы молодец не повторял ночных похождений, не стал. Итак видел, что парню хватило за глаза, и теперь будет он смирный да тихий. Купец слегка толкнул парня в спину, и оба тихо двинулись прочь от шатров к спящему постою.

Парень шел впереди и думал — ладно сложилось, что не заподозрили дурного. И впрямь, мало ли какая любопытность одолела молодого, захотел на дивных конелюдей поглядеть из сказок. Что взять с дурака.

Уже забываясь сном, усталый и все еще дрожащий после испуга, Отер приметил себе две вещи. Первое — вызнать про сокровища можно, не дикие полканы, не зверье лютое аль нежить безмозглая. Вторая — всегда надо держать ухо востро. Хотя уши как раз тут не особо и помогут, вон как неслышно гарцуют степняки.

Как там сказал купец? Братья ветра? Видать, не привирал.

Где-то в ночи устало пересвистывались дозорные.

Утро занялось хлопотами и суетой. Отер оглянуться не успел, а все содержимое телег уже перекочевало за пределы края улуса и теперь было разложено напоказ под одним из многочисленных навесов. Юноша очень быстро потерялся в пестром хороводе шатров, тропинок и натыканных тут и там шестов, а потому даже под страхом смерти он не смог бы сказать, как выбраться отсюда, и где вообще находился их развал.

Почти весь день все обозники были заняты делом, отмеряли куски тканей, зазывали покупателей и заядло торговались с то и дело подходящими полканами. Последних, надо сказать, днем оказалась в стане просто тьма. Они толпились у развала, грубо бранились меж собой, терлись лошадиными боками. Все рослые, громадные, статные и оружные. И все мужики! К слову, был этот табун неимоверно шумным — топали тяжелые копыта, скрежетали куски доспехов и перетяжные ремни, скреблись пышные бороды, басило множество голосов. Это не говоря уже о запахе, терпком крепком духе конюшен. Хотя Отер за время похода уже свыкся с этим чадом — очень быстро от всех обозников стало нести так, и тогда юноша еще и подумал, что наверное так он и запомнит запах степи. Не сухой ветер, уносящий душистое цветение диких трав, не дурманящую свежесть скорой грозы, а аромат потных тел, людей и животных. Вот также было и тут, среди полканов.

Глядя на жарко торгующихся конелюдей, на их низкие раскатистые крики и хруст костей под тяжестью могучих мышц, юноша начинал было думать, уж не приснилось ли, не привиделась ли ему вчерашняя ночная вылазка. Уж больно ненастоящим казался теперь тот полуночный страж-полкан, беззвучно скакавший прочь. Может и впрямь, прикорнул у костра, да и почудилось невесть что. Но стоило ему встретиться с хмурым взглядом молодого купца, как все сомнения в реальности давешних событий мигом отпадали.

И все же Отер не удержался. Между делом подошел к хозяину обоза, улучив момент, когда тот не был занят подсчетом барыша, и шепнул невзначай:

— Скажи, милчеловек, а отчего ты меня стражу на поживу не оставил? Монету бы сохранил, в траты не впал. Небось, почти всю мою плату за меня же и выложил?

Торговец отвлекся от сверки каких-то записей на берестяной ленте, поднял глаза на парня, и на короткий миг во взгляде его скользнуло что-то похожее на теплоту. Он огладил жидкие еще усы и вздохнул:

— Сказать по чести? Мне до тебя-то дела нет. Хоть и выплатил ты место в караване, да только я уж трижды пожалел, что тебя, непутевого, взял. — Он отвлекся, кивнул коротко какому-то пронесшемуся мимо полкану, но почти тут же продолжил: — Да только в Ржавой степи одно ценится дороже всего. Дороже злата, серебра, жизни и меча булатного. Молва! Дурная аль добрая, каждый ее сам себе добывает. Оставь я тебя ночью, не выторгуй у дозорного-мздоимца, и увидели бы поутру все твою голову дурную на одном из вот этих самых шестов. В назидание, так сказать. Все бы увидели, смекнул? И полканы, и мои обозники. Увидели бы да прикинули палец к носу — неужто купец Милад из Керста-острога людей своих не бережет так? Прямо бы не сказали, да вот скорые птахи слухов полетели бы перед нами. В каждое бы оконце постучали, на каждом крыльце поскакали от Радоши до Багр-острога. Чик-чирик. И косился бы мне вослед каждый, недобро бы косился. А в следующий раз, как навострился бы я с товаром ехать к полканам, аль к хасрам-кочевникам, то пошло бы со мной не два десятка добрых витязей, а пяток ватажников, мутных, как вчерашний кисель. И ни за какие отщипы серебра бы более я не заманил бы крепких воинов в сопровождение, да и торговые люди в складчину бы товар везти не согласились. Вот и сгубила бы меня молва. А все из-за одного непутевого дурня. Потому и слежу всегда за перваками, глаз не свожу. В ответе я за вас, потому как и за себя. Вот и весь сказ, парень!

С этими словами он вдруг как-то по-дружески хлопнул Отера по плечу, оскалился в широкой улыбке и тут же, без переходов, вступил в жаркий спор с каким-то седым полканом. Из мешанины выкриков и брани молодец только и понял, что конелюдь требует сбавить цену, поскольку это не бархат, а тряпье, которое и как настил для пленников класть стыдно. Молодой купец же яростно уверял, что на такой ткани даже султаны из Заморья боятся наложниц пользовать, потому как их небесная краса меркнет по сравнению с этим бархатом… и дальше вихрь краснословия взмывал на новый виток. Юноша лишь кивнул и побрел прочь, в тенек. Удивительно, но за неполный этот день он уже успел привыкнуть и к вечному гаму, и к дележке, и к толкотне, и к торговле, больше похожей на сражение.

Что поделать, тут так принято.

Только когда палящее светило начало заваливаться за края шатров, а все вокруг окрасилось в рыжие тона заката, у парня выдалась оказия, и он отпросился побродить по улусу. Обозники только рады были сбагрить неуклюжего помощника, а потому чуть ли не вытолкали его от развала. Лишь Милад наказал до ночи не шататься, да коль заблудится, высматривать наверху зеленое полотнище с желтыми вышитыми на нем лебедиными девами, и ткнул пальцем наверх. Мол, погляди да запомни. Юноша задрал голову и только сейчас приметил в прорехах меж навесов трепещущий стяг цвета сочной травы. Метка, значит.

— Да, — бросил вдогонку подобревший после удачного дня хозяин обоза. — И непременно разыщи шатер с сокровищами, поглазей, не пожалеешь! Очень им полканы кичатся. Там, почитай, собраны все доказательства их славы и побед.

Он воровато оглянулся и добавил украдкой:

— Как по мне, рухлядь ржавая, которой уж не один век, да только уважь. Местным лестно будет, уж очень гордятся. Да и занятно все ж, когда-то каждая безделица, что в том шатре валяется, у богатырей добыта в спорах да сражениях.

Отер хотел было спросить, как же ему в этой чехарде разыскать заветный шатер, но купец, словно заранее поняв его, махнул рукой:

— Не пройдешь мимо, поверь! Самый пестрый, самых громадный, весь увешанный стягами, лентами и шнурами обрядовыми. Ах да, подле него еще стража из доброго десятка полканов самых могучих да крепких. Такое не приметить трудно. Да и вообще, — он подмигнул паре своих людей неподалеку, — ты кого из местных спроси, так они тебя чуть не на себе отвезут до места. Говорю ж, очень гордятся, хвастуны хвостатые.

Обозники закивали и захихикали непонятной забаве.

Парень кивнул и двинулся прочь. Что ж, уже где и быть заветному кладенцу, как не в том самом шатре? И впрямь, будто толкал кто к нужной цели.

Удача? Судьба?

Решив, что негоже занимать буйну голову подобными пустыми раздумьями, молодец бодро шагал меж рядов навесов. Наше дело нехитрое — хвать оружие да и с глаз долой. А умности пусть старики думают!

Темнота клубилась вокруг, наливаясь иссиня-черными пятнами, и Отер непременно угодил бы в какую беду, если бы не робкий лучик света, что пробивался из-под приоткрытого полога шатра. Рыжая дрожащая полоска, словно узкий нож, пронзала угольный мрак, и благодаря ей можно было разглядеть хоть что-то вокруг. Молодец осторожно ступил вперед. Чуть, лишь на маленький шажок. Глаза все еще не привыкли до конца, и хоть там, снаружи, уже давно властвовала ночь, здесь же, под сводами трофейных покоев, было будто еще темнее.

Сердце в груди отчаянно колотилось, и парню постоянно казалось, что этот грохот услышат стражники, ринутся внутрь, скрутят, свяжут, и вот уже поутру ветер будет играть его спутанными волосами на голове, насаженной на шест. В который раз он спрашивал себя, как же решился он на такую глупость, и каждый раз отвечал, что не было иного выхода, кроме кражи. Да, это тяжкий проступок по всем укладам, но это он как-нибудь потом перед пращурами станет ответ держать, а пока надо вершить задуманное.

Весь позапрошлый вечер и день после провел он в том самом шатре, «Вестнике Побед», как гордо величали его сами полканы. Обозники сделали вид, что забыли про него, а парню только того и надо было. Да и вообще, мало ли чем увлекся молодой смутьян, решивший забавы ради попытать нутро в Ржавых степях, а потому Отер преспокойно улизнул прочь, обратно к шатру. В нем было воистину на что поглазеть — за века вражды с богатырями конелюди смогли заполучить целую прорву самого разного ценного барахла. Большую часть вещей, что были не очень аккуратно разложены по всему полу, богато устланному дорогими коврами, юноша не мог признать, и оставалось лишь догадываться, для чего пригодна та или иная поделка. Были здесь и странного вида шеломы, и диковинная утварь, и какие-то кушаки, сапоги или же просто свертки. Все это богатство преспокойно валялось здесь веками, томилось без дела, и могло показаться, подойди, возьми да и иди себе, но слишком обманчива была эта простота. Потому как снаружи неустанно бдили могучие стражи, воины-полканы. Одного взгляда на них хватило, чтобы разом увериться, что эти и догонят бесшумно, и скрутят, и башку глупую отсекут, глазом не моргнут.

Уже в первый же вечер Отер приметил то, за чем шел он из конца в конец всю Русь, а после трясся по пыльным тропинкам Ржавой степи. Там, в дальнем краю шатра, на самом почетном месте замерла стойка чудесной работы, на которой покоилось десятка полтора самого разного оружия. Почему-то не возникло ни тени сомнения, что все оно когда-то принадлежало богатырям. То ли потому что веяло от него каким-то древним величием, то ли потому что все оно было настолько громоздко и нелепо, что даже в руках могучих полканов, наверное, выглядело бы излишне громоздким.

Вот они, зачарованные ратные други волотовичей.

Протяни руку!

Долго стоял молодец, словно громом пораженный, перед стойкой, долго любовался диковинными поделками неведомых кузнецов да думал. Крепко думал. Нечего было и по птицам гадать, что добром полканы нипочем не отдадут заветные трофеи. Про то, чтобы боем взять улус, полный великих воинов-конелюдей, что могли потягаться с богатырями, думать не хотелось. Но нужно было что-то измышлять.

Именно поэтому весь следующий день Отер провел подле и внутри шатра. Высматривал, выискивал лазейки, прикидывал оказии. Иногда он подходил вновь к стойке и все вслушивался в молчавшее оружие, словно надеялся — вот сейчас кладенец позовет его, шепнет, научит, как быть. Но подлое железо было немо и лишь тускло поблескивало в неверном свете. И вот к закату молодец твердо порешил — выкрасть! Мало того, он все же присмотрел себе меч и был почти уверен, что это именно то, что надо. Самый длинный, с широким, не меньше ладони юноши, лезвием и золоченой рукоятью, с которой скалились невиданные звери. Отромунду даже стало казаться, что по стальному клинку то и дело пробегают всполохи, высвечивая неведомые письмена, а значит…

Это было он!

О том, как парень будет тащить, а главное, прятать такую дуру, юноша предпочитал не думать. Выкрадем, а там уж порешим, а то нечего шкуру неубитого медведя делить.

И вот теперь замер он посреди ночного шатра, стараясь припомнить, как ловчее пройти до стойки, чтобы ненароком не загреметь в какую груду богатырского хлама. Дело казалось плевым — взял железяку и обратно в прореху, которую он так удачно присмотрел еще днем. Сыскалось одно место между шатрами, которое было таким узким, что ни один полкан бы там не проехал, а потому парень прикинул — коль пробраться внутри соседнего навеса, а после шустро нырнуть под натяг «Вестника Побед», то никто и не приметит.

Так оно и вышло. Ни один страж не повел ухом, да и вокруг все было тихо, словно только и ждало одного «юркого» воришку. Мало того — за все то время, что парень ползал под тяжелыми навесами, он умудрился ни разу ничего не задеть, что само по себе было дивно. Видать, очень уж хотелось заполучить меч да вернуться к Избаве с победой.

Молодец крадучись пробирался меж навалов древностей и старался унять неугомонное сердце. Пару раз он замирал, долго вслушивался в давящую тишину снаружи, после чего вновь осторожно продолжал путь.

Проходя мимо очередной груды, он вдруг приметил рядышком небольшой ножик. В простых деревянных ножнах, обтянутых сильно потертой кожей, поверх которой был приделан миленький узор прыгающего зайчика. В тусклых отблесках золотой косой выглядел почти живым, вот-вот дернет ушами, принюхается и ускачет прочь. И таким забавным показался ему этот ножик, что юноша не удержался, схватил его и ловко сунул за пазуху.

— Дядьке гостинчик привезу, — шепотом самому себе сказал он. — То-то обрадуется. Любит он с деревяшками возиться, так хоть пусть обновкой орудует. Прямо и скажу: «Вот тебе, ворчун старый, зайчик из самих Ржавых степей, не забыл я про тебя!»

Эта мысль так понравилась Отромунду, что он чуть было лихо не хлопнул себя по бедру и удержался лишь в последний момент. Мысленно выругавшись, парень поправил поясную веревку и двинулся дальше.

Свой ржавый меч он предусмотрительно не взял, оставил в лагере. Нечего с двумя железяками расхаживать, греметь. Да и зацепить чего ненароком можно.

Узкий проход меж навалов извивался полозом, петлял. Тропинка на ковре сворачивала то вправо, то влево. Порой казалось, что он почти у цели и до вожделенной стойки уж рукой подать, но тут коварный путь вновь выкручивался и уводил долой, словно забавляясь. Пытаться пробираться через навалы разного добра юноша не решался, прекрасно понимая, какого грохоту может наделать, а потому послушно крался дальше.

«Дивно как, — думал он, выкруживая очередной поворот. — Днем никак не казалось, что так трудно добраться. Походил, побродил да и ладушки. Будто морок какой.»

Подумал и тут же остановился, еле слышно хлопнул себя по лбу. Вот дурак! А что, если и впрямь какой наговор на шатре от воров да лихих людей? Мало ли какая волшба есть в пользовании у полканов. Подумал и тут же себе и ответил тихо:

— Да нет, какое чаровство. Они силу только чтут, даже луки редко пользуют, считая оружием трусов, а тут волшба! Для них то вообще позор, небось…

С этими словами парень двинулся дальше и даже как-то приободрился, словно наполнился юношеским куражом. Эх, пропадай все, дело лихое! И тут же, словно по чьему-то слову, тропка в шатре перестала петлять, послушно легла под ноги, и вот уже даже в потемках было видно, что до заветной стойки оставалось не больше пары изгибов. Парень хотел было рвануть в спешке, но вдруг замер, нахмурился. В голове, будто наяву, зазвучало давнее наставление дядьки:

— Самое опасное в любом деле — время, когда ты уже полагаешь, что все почти сделано. Вот тогда-то и случается то, чего никак не ждал! Много славных витязей на том погорели, много князей головы сложили.

Честно говоря, Отер не помнил, когда такое баял бирюк, да и говорил ли вообще, уж больно много слов за раз, однако ж мысль была здравая, и парень постарался охолонуться, медленно выдохнул и покрался дальше, чуть ли не припадая к земле. И впрямь, не миновал он и десятка шагов, как высмотрел неладное — что-то тускло поблескивало на темном рисунке ковра. Парень присел и чуть не ахнул от удивления. На полу, почти неразличимые, притаились капканы. Были они с тщанием схоронены под легкими тряпицами и всякой мелочью, и нипочем не заметить бы, коль не виднелся бы один из стальных зубьев. Именно он и поблескивал в неверном свете.

Отер осторожно стянул одну из тряпок и все же не удержался, присвистнул. Таких огромных ловушек он и не видывал, хотя доводилось разглядывать у охотников капканы и на волка, и на медведя, но теперь перед ним лежали такие стальные махины, которыми впору разве что Змея ловить. С ужасом понял парень, что коль угодил бы в такую западню, то не в полон бы попал — такими зубьями ногу бы ему в раз отняло. От таких мыслей по спине побежал холодный пот, а в горле тут же пересохло.

Шумно вздохнув, парень постарался как можно осторожнее обойти капканы. Теперь он вымерял каждый шаг, каждое движение. Все чувства его были обострены, и молодец не позволял себе ни на миг отвлечься, понимал цену ошибке. А в облаках и потом повитать можно, у Избавы под бочком…

Так! Прочь лишнее!

Мягкий ворс ковров приглашающе манил дивными узорами.

Его бдительность была вознаграждена — еще раз наткнулся он на капканы, а после, в самый последний миг, нащупал натянутую плетенку из волос, что вела вк спрятанному в груде хлама самострелу.

— Воины, богатыри, — проворчал Отер, переступая через волос, — а ни ловушками, ни силками не брезгуют.

И подумал еще, что никак не примечал он такого днем. Неужто усердные полканы каждый вечер по новой выставляют тайники? Призадумавшись, молодец чуть расслабился и оттого едва не угодил ногой на гвозди, лишь в последний момент перекинув все тело вбок и избежав ловушки. Только теперь он увидел, что через весь проход была растянута кожаная лента, из которой хищно топорщились вверх темные шипы.

Сердце ухнуло в живот и сжалось перепуганным кутенком, и остаток пути парень решил вообще ползти, дабы ничего уж точно не упустить, однако последние несколько саженей больше не таили в себе опасностей.

И вот наконец Отер распрямился и поглядел на заветную стойку. Тот самый меч, за которым он пробрался сюда, молча ждал в одном из пазов. Поблескивал золотыми мордами невиданных зверей.

Бери, богатырь!

Парень немного замялся, поозирался, на всякий случай заглянул под саму стойку, нет ли какой сети аль выпрыгивающих кольев, после чего выдохнул и протянул руку. Ладонь легла на теплую кожу рукояти меча, пальцы сжались, готовые вытащить оружие, как вдруг откуда ни возьмись из-за стойки выпорхнула тонкая веревочная петля, захлестнула запястье, затянулась. От неожиданности Отромунд дернулся, и почти сразу весь шатер наполнился оглушающим перезвоном десятков колокольцев. В ужасе парень задрал голову и увидел, что там, под самым сводом, невидимые во мраке висели медные куполочки. Все они были связаны, опутаны множеством нитей, и именно они сейчас нещадно голосили на разные тона о нарушителе.

«Попал!» — успел подумать молодец. Он рванул руку с мечом, легко обрывая удавку на запястье, развернулся и…

Будто налетел на стену.

В голове загудело. Он поднял взгляд и успел увидеть крепкое мужское тело, переходящее в конский торс, кольчужный ворот, темный шлем и всклокоченную рыжую бороду. А еще медленно заносимый кулак. Увесистый такой, широкий, что твоя бочка.

Парень не успел даже занести свой новый чудо-меч. Разве что в голове мелькнула отрешенная мысль:

«Как они по ночам так бесшумно ходят!»

И почти тут же на макушку опустилась тьма.

Шаги, множество шагов.

Нет, не шаги — топот. Мерный перестук копыт.

Сознание возвращалось тяжело, нехотя, словно его пытались вытащить в темное предрассветное утро с теплой, уютной печи и выгнать в стылую вьюгу. Оно ворочалось, кряхтело и упиралось, но все же в конце концов сдалось. Отер с трудом разлепил веки и поднял гудящую голову. Мутным взглядом он различил конские тела по обе стороны от себя, услышал глухой шелест земли и понял, что его куда-то волокут, словно куль. В вывернутых плечах пульсировала тупая боль, а разбитое лицо саднило. Мимо проплывали уличные лампадки на высоких шестах, но иного рассмотреть юноша был не в состоянии. Понятно было только то, что все еще была ночь, не более.

«Отчего меня еще не убили?» — пришла в голову отстраненная мысль. Уселась, закинула по-хански ногу за ногу, глянула вопросительно, однако крепко поразмыслить над ней не было ни сил, ни времени. Очень скоро топот смолк, и почти сразу парня швырнули на землю.

В голове мутилось, то и дело подкатывала дурнота, но юноша собрался с силами, упер кулаки в землю и медленно поднялся. Судьбу надо встречать с прямой спиной, так учили с детства.

Он покачнулся, но устоял. Часто заморгал, стараясь разглядеть хоть что-то, и зрение постепенно начало возвращаться. Вокруг раскинулась небольшая площадка, чем-то напоминавшая конский выгул. Была она, как и все в улусе, истыкана высокими шестами с кучей тряпок, а потому ничем не отличалась от любого закоулка. Возможно, Отер даже проходил здесь в прошлые дни, однако припомнить не мог. Ну да и чур с ней, в этом проклятом стане один угол был похож на другой, все одинаково пестрые, разукрашенные и убранные навесами. Не стан, а ворох тряпья перед стиркой.

Юноша еще немного поморгал, вытер рукой лицо и с какой-то странной растерянностью поглядел на пальцы, перемазанные густой, уже подсыхающей кровью, после чего поднял глаза.

Вокруг замерли полканы. Было их не меньше двух десятков, все, как на подбор широкоплечие, крепкие, могучие. Все оружные. Невольно парень тронул поясную веревку в слабой надежде обнаружить там меч, но тут же горько усмехнулся. И чем бы тебе помог он, дурачок? Даже один конелюдь играюче одолел бы тебя, будь ты хоть с тремя клинками. Так что пора держать ответ. Молодец вздохнул и выжидательно уставился на полканов. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — его приволокли на судилище, и лишь один вопрос все никак не уходил из головы.

Для чего все это? Почему не убили сразу?

Полканы меж тем негромко переговаривались меж собой, что-то бубнили низкими рокочущими голосами, а после вперед выехал один. Отера неприятно кольнуло — нечто похожее он уже видел, там, на стылой ветренной скале в стане волотов. Тот же круг, тот же вожак, идущий важно… Что, у всех пранародов одинаковые ритуалы, что ли?

«Если сейчас предложат биться с самым сильным воином, рассмеюсь и просто лягу на землю, пусть топчут, » — устало подумал Отер и без особого интереса воззрился на переднего конелюдя.

— Вор, — начал тот таким спокойным и безразличным голосом, что молодец мгновенно понял, что никакого поединка не будет, да и в целом судьба его решена. — Ты пришел за нашей добычей, которую мы честной славой добыли в боях.Ты умрешь, и это также верно, как-то, что скоро взойдет солнце. Но тебе решать, будет смерть твоя легкой или тяжкой. Скажи, кто из богатырей послал тебя и, клянусь Белой кобылой, ты уйдешь без страданий.

От удивления у парня на миг даже отступили боль и дурнота. Он захлопал глазами, разлепил запекшиеся губы и пролепетал:

— Что? Кто? Отец Избавы, воевода, гад, послал…

Полкан поднял руку, перебил:

— Лукавство! Ты пришел за оружием богатырей. Лазутчиком-змеей проник в наш дом, прикинулся купцом. В том, знали ли обозники-люди про твои черные думы, мы разберемся позже, ваш лагерь уже осмотрен, ваши воины до поры лишены оружия, а твой… меч, — на этом слове полкан замялся, извлек из-за спины знакомый парню ржавый клинок. В руках конелюдя он казался игрушкой, потехой. Ну губах у говорившего промелькнула усмешка. — Ты приехал с… этим? Вот уж воистину не ценят богатыри своих лазутчиков.

— Да какие богатыри? — не удержался Отер, выкрикнул зло и шагнул вперед. — Уж сколько веков прошло с тех пор, как последний волотович в курганы отправился. Давно уж нет никого их крови, повывелись! А вы все ими грезите. А может… оттого и видите везде подвох да угрозу, потому как боитесь? И от страха дикого, что не одну сотню лет вас разъедает, из поколения в поколение передается, и мерещатся вам кругом заговоры богатырские? Может, пока люди пугали сказками о вас своих детей, вы тем временем собственных жеребят стращали поляницами да удальцами человечьими?

Ничего не отразилось на лицах полканов, не дрогнули, не зашептались, но по молчанию этому, по неподвижности, понял парень, что попал в цель. Да только сами себе бы не признались могучие конелюди в том.

— Кто послал тебя? — глухо спросил передний полкан.

— Говорю же, — развел руками юноша, — жил я в Опашь-остроге, и люба мне стала дочка воеводы местного, он же князь самозванный. И дабы сгубить меня да со свету сжить, отправил подлец искать меч заветный. А я, дурень, сгоряча и согласился. И пошел блуждать по белу свету, выискивать то, зачем послан был…

Парень хотел было сказать про дядьку, но вовремя прикусил язык. Лучше уж поберечься, а то с этих помешанных станется и на Керсту пойти войной, дабы пособника лазутчика пленить.

— Кто послал тебя? — повторил безучастно другой полкан, седобородый (уж не тот ли, с кем торговался давеча Милад).

— Бродил я по землям русским из конца в край, — затараторил юноша. Он сам не понимал, зачем разжевывает все это суровым полканам, но почему-то казалось ему очень важным пояснить все. — И на югах был у самой Невидали, и вдоль болот непролазных ходил, и в землях волотов обитался средь ветров стылых. Везде меч нужный искал, везде выспрашивал, пока не подсказала мне Марья-воительница, что…

Полканов будто подменили. Слетело враз обманчивое спокойствие, могучая неподвижность, а площадь будто стала еще меньше, заполнилась десятками громовых криков, ржанием, топотом. И Отер запоздало понял, что брякнул лишнего.

В спину его сильно толкнули, заставив повалиться на колени, и почти тут же он почувствовал, как между лопаток уперлось острое копейное жало.

Нескоро, ох нескоро успокоились полканы, все продолжали что-то выкрикивать, вздыматься на дыбы, потрясать оружием, а когда сумели взять себя в руки, то вновь заговорил седой, и было в его голосе торжество:

— Вот ты и сказал слово. Лишь одна Марья-воительница могла знать про кладенцы, что у нас хранятся, за которыми ты целенаправленно шел, не позарившись ни на что другое, как сделал бы любой другой вор. Много зла в свое время принесла сия поляница нашему народу, много посекла добрых воинов, а все не уймется. Поперек горла роду богатырскому мы, полканы. Видать, вновь пришла пора для великой битвы.

Парень слушал разорявшегося полкана, понурив голову и понимая, что не переубедить их в том, что умысла злого не было. А не было ли? Может, не от доброты душевной дева поля отправила парня в Ржавые степи? Может, чужими руками хотела жар загрести, подозревая, что ей самой ни в жизнь не проникнуть в улус заветный. А как парень бы дело сделал, то и… Нет, о таком Отеру думать не хотелось, не верил он в подлость мертвячки такую, никак не верил. А теперь еще и под беду подвел своим языком болтливым ее. Да и мало ли, что взбредет в головы этих блаженных. Пранароды, они своими мыслями живут.

— Не было никакой злой задумки, — негромко сказал молодец и, как ни странно, его услышали. Устремились десятки глаз из-под темных шлемов. — В том мое слово твердо. Что украсть хотел — признаю и кару понесу смело. Но действовал я по своему разумению и ради Избавы. Вы чтите силу, а потому говорю вам — один я был.

Он, все еще чуя упирающееся в спину копье, медленно поднялся, помолчал и добавил:

— Обозников не троньте. Купцы ни при чем, ни к чему вам добрый лад торговый портить. А мне нужен был лишь меч-кладенец!

Полканы вновь заголосили, загудели. Тот самый седой выехал к молодцу, прошелся, гарцуя, взад-вперед мимо юноши, на ходу взяв из рук другого полкана ржавый Отеров меч. Повертел его.

— Зачем тебе кладенец, витязь? — усмехнулся он. — Когда у тебя такая добрая железяка есть.

Площадь взорвалась дружным хохотом, и Отромунд понял, что это приговор. Он хотел было прокричать еще, чтобы слово дали не причинять вреда обозникам, но тут ему на затылок опустился крепкий удар, и мир вновь погас.

Второй раз за ночь.

В нос шибал терпкий запах травы.

Где-то вдали, на самом краю сознания, слышался гневный клекот ястреба. Парил, высматривал в степи добычу и горланил, давал знать всем и каждому — это моя земля, мое небо. Шелестел ветер, трогал кожу, словно проводил шершавой ладонью по щеке, чтобы тут же унестись прочь. Гудело внизу, под ухом, отдаваясь приглушенными ударами. Говорят, что в давние времена богатыри слушали вот так дорогу, определяя приближение врага. Брешут, небось, совсем ничего не понять, только мерное у-у-у. Или это просто шумит в голове? Нет, вот оно, близко, теперь можно разобрать ясно — рокочет, бурлит, перекатывается, будто обвал в горах или…

Река.

Совсем рядом.

Пахнет травами и ветром.

И собственной кровью на разбитом лице.

Отер разлепил глаза и тут же вновь закрыл их, так внезапно и сильно ударило сверху синее чистое небо. Из уголков крепко сжатых век потекли слезы, неприятно закатились в уши. Юноша еще раз приоткрыл глаза, на этот раз совсем чуть-чуть. Лучи солнца, лазурь и крохотная черточка парящей птицы. Почти неразличимая.

Боль вернулась почти сразу, давая понять, что парень все еще жив, что не отправился вольным ведогонем искать дорогу в Лес, и на короткий миг ему даже стало жалко этого. Закончилось бы все побыстрее, да и всех делов. В голове елозили черви мыслей про Избаву-красу, что так и не дождется суженого, про дядьку-верного, который, небось, места себе не находит, про тятю да мамку с множеством его, Отера, братиков да сестричек, и отчего-то вдруг про загадочную девку-знахарку, скрытную старуху с молодыми руками. Думы, воспоминания ползали, копошились, но отчего-то не вызывали никаких чувств, и даже не возникало жалости к себе. Лишь усталое ожидание неизбежного.

Рядом ударило в землю копыто, оглушило, обдало пылью так, что парень невольно закашлялся и перевалился на бок. Почти тут же он был подхвачен и взметнулся вверх с такой силой, словно и не весил ничего. В пятки больно ударило, поставив на ноги. Парень с безразличием оглядел себя, понял, что крепко связан множеством веревок, после чего перевел взгляд. Да, он не ошибся — прямо перед ним, шагах в двух, не более, начинался крутой обрыв, под которым неистовствовала бурная река. Та самая, которую приметил он не так давно еще на подъезде к стану. Не зная даже зачем, он обернулся, и действительно, позади него саженях в тридцати начинались первые шатры улуса. А рядом стояло несколько полканов.

Был среди них и тот, седой.

— Решили мы, — сказал он, видя, что парень уже пришел в себя и взгляд его более не менее осмыслен, — что ложь твоя должна быть смыта. Всей ты правды не сказал, однако ж и принес нам весть о новой угрозе богатырской. Так что пусть мать-река решает твою участь, людь!

Почти сразу один из полканов, что был ближе всех, схватил его за плечи и стал неспеша возносить над головой. Парень дернулся пару раз и затих, сразу осознав всю тщету таких попыток. Обрыв стал крениться вбок, переворачиваться, и от страха Отер не выдержал, зажмурился.

— Погоди! — вдруг раздался все тот же голос седого, и в глубине парня забрезжила отчаянная надежда. Может пугнуть просто решили, может передумали аль осознали, что все же не так страшен проступок мальчишки, может… Но почти сразу глумливый тон говорившего растерзал зарождавшиеся мечты. — Ты оружие забыл, богатырев пес! За мечом пришел ведь. Так без меча и не уйдешь. Да и лишний груз тебе будет, поразмыслить меж камней стремнинных о вечном.

Отер удивленно распахнул глаза и увидел, как подскочивший седой ловко вправляет меж веревок его верный ржавый меч. За спину, как штырь.

Или как грузило.

И почти сразу исчез полкан, взметнулось небо, стало неимоверно близким, будто это он, Отер, вольный ястреб. Лети, лети куда сердце укажет. Но нет у человека крыльев, а потому синева вдруг закружилась кубарем, завертелась, и перед глазами замелькали обрыв, силуэт сбросившего его полкана, ухмыляющаяся морда седого. А в ушах все стоял дружный хохот конелюдей и нарастающий гул реки.

Небо. Небо было все дальше.

Удара о воду он не почувствовал.

Урулгай разъезда Ханый Крев, прозванный в своей стае Кишкодер, принюхался. Что-то не нравилось ему в это жаркое утро, не давало покоя. И вроде набег был добрым, Серая Мать могла быть довольна, вдоволь напившись крови жалких людишек. Они почти не сопротивлялись, они были плохими воинами, а плохой воин умирает. Не воин тоже умирает. И это хорошо. Он не потерял ни одного пса, и даже пара щенков, навязанных в разъезд нойоном Табырле, остались целы, понабравшись опыта и почуяв первой человечьей крови, но все же что-то не давало сердцу урулгая биться ровно.

Он облизнул длинным языком мокрый нос и вновь принюхался.

Степь пахла тревогой, а чутье Ханыя еще никогда не подводило его, и когда один из псов коротко гавкнул, указав куда-то вдаль, он не удивился.

Проследив за направлением руки соратника, урулгай почти сразу разглядел бредущую вдалеке одинокую фигурку. Странник, здесь? От любого стойбища, будь то кочевьи поселения диких людей или же их родные становища, было никак не менее двух дней конного пути. Не говоря уже о границах земли урусов. А это в Ржавых степях верная смерть, если жара или гроза не доконают, то уж шакалы точно растащат несчастного в первую же ночь. И, тем не менее, вот он, идет, топает себе, как ни в чем не бывало.

Зоркого опытного взгляда Ханыя достало, чтобы почти сразу распознать в незнакомце человека. Кажется, он был вооружен то ли походной палкой, то ли копьем. Судя по повадке и осанке хоть и воин, однако уже в летах. Да и какая разница, ведь дело всей жизни любого псоглавца это нести смерть людям.

Таков вой Серой Матери!

— Алга! — рыкнул урулгай и первым бросил коня в галоп.

Ветер ударил в мохнатую морду Ханыя, заставил чуть прищуриться, и степь вокруг заплясала. Что ж, если смерть этого глупца уймет смутную тревогу, что терзает нутро, то это хорошая цена.

Он слышал, как за его спиной несется послушный его приказу разъезд, следует за главарем, держась в почтительных паре крупах лошадей поодаль, давая уруглаю первому насладиться человечьей кровью.

Вот уже можно было разглядеть путника. Крепкий, но уже осунувшийся, увядающий. Без шелома, даже не удосужился прикрыть голову от палящего солнца, зато в нелепой старенькой кольчужке и да, с копьем, точно.

Ханый азартно завыл, чуя потеху, пока не напоролся на спокойный взгляд странного человека. Ханый судорожно стал перебирать на себя вожжи, стараясь увести коня вбок, развернуть, и закричал. Он уже понимал, что не уйдет, но надеялся, что остальные из стаи услышат его последний вой.

Услышат и успеют раствориться в степи.

— Одож буй, х-ха, одож буй!

Конь урулгая не понимал, отчего хозяин вдруг так больно рвет ему пасть, и все не мог, разгоряченный, остановиться. А странный одинокий путник, невозможный посреди Ржавой степи, медленно, словно нехотя, заносил копье.

Плохой воин умирает.

И это хорошо.

Лист Ведающих: Полканы

Облик.

Видом своим сей пранарод походит на смесь коня и человека. Имеют они четыре ноги и круп животного, верх же тело мужское. Станом они крепки, могучи, а в силе мало кто может потягаться с полканами.

Обиталище.

Издревле, сколько помнит себя земля, живут полканы в Ржавой степи. Как поселились они у излучины реки Овь, поставили там свой улус, так и повелось. Не промышляют они кочевьем, не ищут новых мест.

Норов.

Нрав полканов суров и беспощаден, однако ж попусту не чинят они бед, в отличие от тех же псоглавцев. Чтут превыше всего они силу крепкую, и потому всем и каждому стремятся доказать, что лишь они могут считаться самыми великими воинами.

Вняти.

Никого не воспринимали полканы равными себе, а потому и относились терпимо что к людям, что к тварям. До тех пор, пока не появились богатыри-волотовичи на земле. Лишь они могли сравниться в удали с конелюдями, могли бросить им вызов. С тех пор-то и возненавидели лютой ненавистью они друг друга и всегда стремились доказать свое первенство.

Борение.

Почти невозможно извести древних воинов-лошадников, не берет их ни волшба, ни стрела. Хоть и немногочисленно их племя, да только каждый орды стоит. Только богатырям под силу было биться с ними смертным боем, да порой выходить с победой. Может, оттого и ненавидят они волотовичей. Страшит меч, что поразить может.

Тракт шел через лес, широкой дугой изгибался вокруг темного непролазного ельника, будто приобнимал кокетливо. Дорога эта была езженная, широкая, да оно и понятно — через нее шел путь из Опашь-острога в средние земли на Орь, а оттуда уже дальше, к Вящеграду. Хоть многие торговцы и предпочитали водные пути, потому как и быстрее, и безопаснее в плане мертвяков, а все же не брезговали и трактом. Да и подешевле как-то собрать телегу да нескольких витязей, чем полную ладью с ушкуйниками. Потому не зарастала тропа, не забрасывалась. Да и по делам княжьим аль городским быстрее по ней можно было добраться из конца в край.

Как, например, сейчас.

Отряд шел не спеша, без суеты, устало. Люди молчали, то и дело клевали носами, и лишь многолетняя выучка да страх быть распятым на острожных воротах не давали им прикорнуть в седлах. Только кони шли в охотку, норовили то и дело пустить легкую рысь. Чуяли скорые родные стены.

Князь Осмомысл возвращался из дальнего странствия домой.

Позади были многочисленные пустые разговоры, лживые улыбки и несбыточные обещания, но уж таков был путь добрососедской вежливости. Хоть и грош цена была всему этому. Это понимали все, но все же приходилось нет-нет да и наезжать в княжества, что граничили с землями, подвластными Опашь-острогу. Да и гостей дорогих порой доводилось принимать. И вот теперь можно было немного выдохнуть и отпустить узды воли.

Скоро, скоро родные стены. Еще один-два часа пути, и покажутся высокие стены, засверкает водами Охлад река, заслышится гомон толпы.

Князь возвращается.

С собой Осмомысл, человек мнительный и привыкший ожидать от жизни любой подлости, вел немалый отряд. Почитай, половину дружины снял он с родных мест, оставив на правление однобрюшков-наперстников, коим единственным мог доверить такое дело. Эти двое в случае какой смуты без колебания утопили бы город в крови. А потому при себе он имел нынче без малого четыре десятка дружинников. Отборных, проверенных во многих сечах и невзгодах. Каждый служил ему верой, правдой и немалыми щедротами из княжьей казны. Пеших, само собой, в дороге не было. И медленно, и не по чину как-то. Чай, не на охоту ездили позабавиться, а в Орь, к князю Людмилу. Уж перед кем нельзя было грязью в лицо упасть аль слабину показать. Старому коршуну только дай повод, и его копейщики тут же будут стоять под стенами Опашь-острога. Нет уж, лучше пустим пыль в глаза, а от нас не убудет.

Кроме ратных людей при князе всегда было несколько приближенных мудрецов-нашептывателей, ворожей да пара сопровождающих. Однако ж в этот раз потащил он за собой и дочу-красу. И имел он для того весьма корыстный интерес. Да вот только не очень-то выгорела хитрость Осмомысла, уж больно умна была Избава, быстро вывела тятю на чистую воду да осекла влет. И вот теперь ехала чуть вперед самого князя, всей своей горделивой лебяжьей осанкой да вздернутой головкой показывая норов.

Князь прекрасно понимал, что доча вертит им как хочет, выкобенивается да характер вздорный проявляет. Понимал, да только сделать ничего не мог. Кроме матушки ее, покойницы, лишь в Избаве не чаял души суровый и беспощадный Осмомысл. Вот отрада им и помыкала.

После задней перепалки, что разгорелась меж ними в дороге, прошло уж более четырех часов, и оба молчали в давящем напряжении.

— Ты не руби с плеча, — как бы между делом бросил князь, стараясь придать голосу непринужденный тон, — все же подумай, доча. Не неволю, а только и ты уважь старика, обещай поразмыслить. Молодой княжич Избыгнев всем пригож, всем хорош…

Избава только фыркнула и отмахнулась, не обернувшись.

— Всем! — передразнила она. — Кроме того, что сердцу не мил. А когда такое, тятенька, то изъян во всем сыщется! Росточку он пониже меня будет, глаз один косит, умишка такого, что не отличит, где у портков зад, а где перед, да и вообще не люб он мне.

— Так, а как же портки… — начал было князь, но доча вскрикнула:

— По коленкам, тятя!

Она, видимо, хотела добавить еще что-то не совсем подобающее княжне, но сдержалась, понимая, что даже у самых верных дружинников есть уши и языки. Которые, как известно, если все начать резать, то и самой недолго оказаться с ножиком под сердцем. А потому лишь цокнула.

Небось и глаза закатила, да только этого князь не увидал.

— Дело это ж больше владыческое, — вновь забубнил Осмомысл. — Укрепить союзы, расширить земли, власть. А там стерпится, слюбится.

Избава придержала коня, чтобы поравняться с отцом, резко повернулась и зыркнула тому в глаза. Обожгла огнем гневным.

— Не хочу я, тятя, через ложе дела решать.

— Так ведь повелось так…

— Все меняется, — отрезала княжна. — Когда-то, говорят, и люди один раз умирали да покой обретали. И где те времена?

Старому князю нечего было ответить на такое, и он шумно засопел, рыская взглядом по округе и высматривая, на чем бы сорвать злость.

— К тому же, — решила совсем уж довести отца до белого каления, — может мне другой мил!

Осмомысл не выдержал, хватил себя кулаком по ляжке так, что перепуганная кобыла под ним тревожно заплясала.

— Опять? — громыхнул он басом, отчего ближние дружинники, мужи бывалые, невольно вжали головы в плечи, а с соседних елей взметнулись черными стрелами пичуги. — Я бы уж забыл про этого… молодца, коль ты бы каждый раз не напоминала! Сгинул он, небось, давно. Сколько прошло с той поры? Год? Больше? Ни слуху, ни духу, ни горлицы вестовой, вот и вся любовь. А ты так и будешь в девках ходить, на дорогу глядя?

— Вернется! — оборвала жестко Избава, ни капли не испугавшись гнева отца. И вздернула подбородок еще выше, как бы показывая, что за сим разговор и окончен.

Князь собрался было высказать все, что он думает про норов дочи, про управу, и что вообще хорошо бы кому-то отправиться к отшельникам в изгнание уму-разуму понабраться да послушания, однако все это на корню прервал хриплый окрик головного дозорного.

— Хай-я!

Отряд тут же встал, и не прошло и нескольких мгновений, как ближайшие дружинники образовали вокруг князя и княжны плотное кольцо, прикрыли щитами, словно состроили железный терем. Не пробиться ни стреле, ни праще, ни сулице. Вот уж выучка.

— Что там? — бросил Осмомысл, пытаясь подавить в себе гнев и раздражение. Мало этой дурехи-сумасбродки, так еще и какая неприятность, когда уж почти домой доехали. Уж затемно бы добраться.

Под стальной купол из тел, щитов и конских торсов протиснулся коренастый витязь, старшой передового разъезда. Ударил кулаком в зерцало, поклонился коротко.

— Мальчик, великий князь. На дороге. Из лесу.

— Тю, храбрецы, с мальцом воевать собрались… — начала было Избава, но тут же умолкла, прикусила язык, наткнувшись на ледяной взгляд отца. Знала, что до предела терпение тяти можно испытывать, и когда дело касалось дела ратного аль безопасности, то тут уж лучше было не лезть.

Осмомысл нахмурился. Уж больно нелепо было такое, попахивало засадой. Хоть до Опашь-острога и рукой подать, а все же… Порой даже в родных хоромах опасность поджидать может, что уж говорить о лесной дороге.

— Проверь! — негромко бросил князь. — Возьми Зорко и Радогоя. Они молодые, в случае чего…

Он не договорил, но старшой дозора все тут же понял, развернулся и стал окликать кого-то впереди. Избава послушно молчала и лишь старалась выглянуть, рассмотреть хоть что-то в прорехи щитов.

— Постой, — чуть поразмыслив окликнул витязя князь. — Унемира прихвати. Мало ли!

Старшой, не скрываясь, скривился, сморщил крупный переломанный нос, однако перечить не стал. Владыке виднее. Он гаркнул что-то теперь уже вбок, пара дружинников раздались в стороны, и рядом с кряжистым дозорным образовался щуплый человечек. Проседь жидких, криво резанных волос торчала клоками, куцая бороденка, незапоминающееся лицо, изрезанное морщинами, и бегающие блеклые глазки. Был он одет в темный длинный кафтан, подобранный пояском, да натянутую не по погоде теплую меховую шапчонку, жалкую и куцую. Да и сам он весь был какой-то несуразный, дерганый, тревожный.

— Иди с дружинниками. Разнюхай! — приказал Осмомысл жалкому человеку, и тот часто закивал, стал облизывать пересохшие губы и почти тут же унесся куда-то вперед.

От Избавы, которой был неприятен этот невесть откуда взявшийся мужичок (до того она не замечала его ни на одном привале, да и за все время похода и пребывания в Ори) не укрылось, что и в голосе отца промелькнуло если не отвращение, то брезгливость. Девица вопросительно уставилась на тятю и вздернула бровь. Это, мол, что за чучело?

Осмомысл понимающе кивнул.

— Это, доча, необходимое зло, — протянул он, глядя в прореху, как к невидимому отсюда мальца медленно двигались два крепких парня в доспехах, прикрывшись щитами, да тот самый дерганый человечек. — Всякое бывает. Не только людская опасность может таиться в мире. Порой и Небыль какое зло да бесчинство затевает. Али злые люди нечисть науськать могут да подослать. Уж лучше поберечься.

Девица непонимающе повела руками, и князь усмехнулся, добавил:

— Ведун это. При себе держу. Они, доча, всякое умеют, а главное — могут многую пакость нечистую разглядеть. Чутье у них.

— Но… — От удивления Избава даже позабыла про недавний спор и подалась к отцу, шепнула: — Они ведь враги рода человечьего! Я думала, давно уж поизвели их всех, кто не попрятался, словно крысы.

— Так-то оно так, — в свою очередь понизил голос и князь. — Да только польза есть. К тому же не за совесть, а за страх исполняет службу. Одно мое слово, и страшной смертью будет уходить толмач с Небылью. А так… сама видишь, неприметный он, никто и внимания не обращает. А то, что подле князя какой юродивый ошивается, так то дело обычное.

Тем временем дозорные Зорко и Радогой в сопровождении ведуна уже возвращались назад. Под руки они вели того самого мальчонку из лесу. Походя витязи кивнули старшому, все, мол, в порядке.

Девица отвлеклась от разговора и с любопытством стала разглядывать ребенка. Был он щуплый и худющий настолько, что ребра торчали над впалым животом, словно скелет выброшенной на берег разбитой ладьи. Перемазанный, чумазый и какой-то… Нет, он не вызывал брезгливость или жалость, как топтавшийся рядом ведун Унемир, но было в нем что-то… Печальное, что ли. Из одежд на бедняге были только бесформенные лохмотья, опоясывающие чресла, видимо, бывшие когда-то портками, и Избава невольно поежилась, тронула тонкими пальцами меховую оторочку на своем плаще. Хоть погоды были еще теплые, и осень не вошла в свою силу, а все же вот так, по дикому лесу чуть не нагишом. Коль не померзнешь, так гнус сожрет.

Мальчик послушно стоял перед всадниками, прижимая к себе большой сверток из промасленной тряпицы, и переводил спокойный взгляд с Осмомысла на княжну.

«Будто примеряется, » — неприятно кольнула князя шальная мысль, и он уж было открыл рот, чтобы отдать приказ гнать бродяжку взашей да отходить плеткой по спине пару раз, чтобы неповадно было отряд владыки останавливать, но поперед него вмешалась Избава. Девица ловко соскочила с лошади и подошла к мальцу.

— Гой еси, кроха, — ласково сказала она. — Ты откуда такой будешь?

Мальчик молчал, лишь глядел во все глаза на княжну. В плечо его слегка подтолкнул один из дозорных, отвечай, мол, когда спрашивают, однако ребенок не обратил на то ни малейшего внимания. Тревожно елозивший рядом ведун, поклонился, залебезил:

— Великая княжна, мальчик безобиден. Ни следа нечистой, ни толики влияния. Бродяжка…

Одного холодного мимолетного взгляда хватило, чтобы Унемир тут же, часто кланяясь, растворился где-то за спинами дозорных. Как не бывало. Избава же вновь посмотрела на мальчика и мягко добавила:

— Беда какая случилась? Может набег какой аль тати напали, а ты сбежал?

Тишина. Ни звука. Только блестят большие глазищи, изучают девицу.

Княжна немного смутилась, помолчала и, вдруг обратив внимание на сверток в руках ребенка, протянула руку:

— Что это у тебя?

Малец весь сжался, крепко стиснул свою поклажу и хотел было податься назад, но крепкие руки витязей тут же вцепились в плечи, тряхнули ловко, и вот уже на свет из-под края тряпицы показался край гуслей. Избава охнула.

— Красота какая. Твои?

И мальчик впервые хоть как-то отреагировал на слова княжны, дергано кивнул.

— Да гнать его надо! — рявкнул позади Осмомысл, порядком уже утомленный этой странной сценой и желавший поскорее добраться до острога. Девица резко обернулась, поджала губы и с вызовом бросила молнию взгляда на отца.

— Тебе лишь бы гнать! — прошипела она. — Сердца что ли нет? Погляди, какой несчастный, может и впрямь беда какая. Гусляр.

Она на миг призадумалась и, что-то порешив, твердо заявила:

— С нами поедет! Себе возьму в услужение. Играть будет. Да и тебе, тятя, добро будет музыку послушать, а не только сказителей-прихлебателей.

Княжна вновь обратилась к мальцу, тронула того за всклокоченную копну волос и с добротой сказала:

— Не тревожься, маленький. Несчастья твои позади. В палатах жить будешь.

К ее удивлению, ребенок не кинулся в ноги, не смутился, а лишь коротко кивнул, соглашаясь. Словно только того и ждал. Однако неприятную тревогу девица списала на усталость от долгой дороги, а потому улыбнулась мальцу и вновь вернулась в седло. Гордо глянула на отца.

— Еще один рот кормить, — сокрушенно проворчал Осмомысл, но доче перечить не стал. Пусть его позабавляется. И тут же скупо бросил продолжавшему спокойно стоять ребенку: — Рядом с лошадью княжны побежишь. Отстанешь, ждать не будем. Хей!

От окрика князя тут же разомкнулось кольцо витязей, отряд встал в привычный строй и медленно двинулся дальше по лесной дороге. Скоро, совсем скоро родные стены Опашь-острога…