Шай

На мой взгляд, хвост на голове — это почти что поводок. Люди часто думают, что моя короткая стрижка какой-то дерзкий вызов. Я люблю моду не меньше, чем любая другая девушка, но мой стиль и стрижка — вопрос стратегии. Я и так уступаю в размерах большинству тех, кто может мне навредить. Зачем делать это еще проще?

Судя по количеству девушек с длинными волосами, очевидно, что не все выбирают прически, думая о возможной драке. Каждому свое. С двумя старшими братьями и семьей, связанной с организованной преступностью, я больше думаю о том, позволит ли блузка выбраться из захвата, чем о том, как выглядит мое декольте.

Такова я. Не знаю, как быть кем-то другим.

В том же духе я выбрала туфли на шпильках для встречи с Донати на причале. Или, может, их стоит называть Моретти? Я никогда не уверена с итальянцами. Их организация называется семьей Моретти, но на самом деле никто из них не является Моретти. В данный момент у власти находится семья Донати.

Это бессмысленно.

С другой стороны, наш семейный бизнес — это именно то, что нужно. Мой отец был одним из трех братьев Байрн, которые построили бизнес с нуля. Они сделали так, что наша фамилия ассоциировалась с уважением, а не с путаницей. Конечно, у итальянцев численное преимущество, но я бы предпочла быть Байрн в любой день недели и дважды в воскресенье.

Раньше мало задумывалась об итальянцах, кроме как о том, какую угрозу они представляют. Мы недавно стали союзниками с семьей Моретти. В нашем деле союзники — понятие расплывчатое. Мы ведем дела вместе, но я ни на секунду не доверяю им. Однако явиться на встречу, вооруженной до зубов, было бы неуважительно. Поэтому мне приходится проявлять творческий подход в выборе оружия.

Вот и шпильки.

Парни обожают видеть женщину на каблуках, для них это просто секс. Что ж, мне подходит. Я могу натворить столько же бед двенадцатисантиметровым каблуком Jimmy Choo, сколько и ножом.

Видите, мода — это сплошное удовольствие.

Кроме того, что она помогает мне вооружиться, мода также служит инструментом для маскировки и введения в заблуждение. Женщину, которая уделяет внимание своей внешности, часто воспринимают не более чем как украшение. Я пахала как проклятая, чтобы мужчины в моей семье видели во мне равную, но нашла стратегическое преимущество в том, чтобы позволить сопернику недооценивать меня.

Судя по тому, как двое подручных Ренцо Донати смотрят на меня с похабными ухмылками, я попала в точку.

— Шай Байрн, — представляюсь я. — Мы пришли за нашими ящиками. — Ящиками, полными оружия.

Мой кузен Оран объединился с Донати, чтобы уничтожить влиятельного человека, замешанного в торговле людьми. Частью сложного плана была перевозка партии нашего оружия через порты, контролируемые мафиозной организацией Моретти. Теперь, когда операция завершена, пришло время забрать наше оружие обратно.

Худощавый мужчина с волосами, собранными в пучок, хлопает по ящику под собой.

— Все здесь, но погрузчик не работает. Сомневаюсь, что вы захотите переносить все вручную.

Машина, покрытая больше ржавчиной, чем краской, стоит неподвижно за его спиной. Десять ящиков с оружием, каждый весом в пятьдесят килограмм. Оружие чертовски тяжелое. Это не то, чем я хотела бы заниматься в пятницу вечером.

Оглядываюсь на своих троих парней.

— Кто-нибудь из вас разбирается в технике?

— Это вам не поможет, — раздается голос Ренцо Донати, появляющегося из-под погрузчика. Он вытирает руки тряпкой, поднимаясь на ноги. — Похоже, сломался топливный регулятор. Ближайший рабочий погрузчик через два пирса отсюда, и чтобы доставить его сюда, потребуется час, учитывая скорость, с которой эти штуки передвигаются.

Если я и поняла что-то за последние десять лет работы в индустрии, где правят мужчины, так это то, что они мастера нести чушь. Они будут утверждать что угодно с таким видом, будто это истина в последней инстанции, даже если за этим нет ни капли правды, как будто лучше выстрелить наугад, чем признать, что они чего-то не знают.

Не дай бог им чего-то не знать.

Я снова смотрю на своих парней, подняв брови в ожидании.

Сэмми поднимает подбородок.

— Я могу взглянуть. — Он закатывает рукава и направляется к погрузчику, игнорируя Донати, который прищуривается, глядя на меня.

— Ты не доверяешь моему мнению?

— Взгляд со стороны никогда не помешает. Ничего личного. — Как будто такой человек, как Донати, может воспринять сомнение о его мнении не как личное оскорбление. К сожалению, я не из тех, кто ходит на цыпочках вокруг хрупкого мужского эго. — Ящики здесь уже месяц. Я бы не хотела затягивать, если в этом нет необходимости.

Донати приближается ко мне, медленно, как кот, готовящийся к прыжку. Он высокий. Я метр шестьдесят четыре, он на несколько сантиметров выше меня.

Если мои голубые глаза испещрены золотистыми вкраплениями, то его чистейшего голубого оттенка, ясные и холодные, как зимнее небо. Очевидно, он знает, как использовать их в своих интересах, смотря настолько устрашающе, что обычный человек начал бы ерзать.

Я встречаю его взгляд без тени сомнения и усмехаюсь.

Хочешь поиграть, здоровяк? Давай начнем.

Он не отводит от меня глаз, за исключением краткого взгляда на телефон, когда набирает номер, останавливаясь всего в двух шагах от меня.

— Коннор, привет. Погрузчик барахлит. Я бы сказал, что можем загрузить все вручную, но твоя кузина здесь, и она одета не для грязной работы.

Я сжимаю кулак.

Как он смеет звонить моему кузену, будто меня здесь нет. И вдобавок предполагает, что я боюсь испачкаться, как какая-то принцесса. Что бы я ни отдала, чтобы поставить этого напыщенного типа на место.

Его взгляд скользит по моему телу, и я размышляю, сколько проблем у меня будет, если выбью его из равновесия. Мысль о том, как его спина ударится о бетон, вызывает легкую улыбку, но мой взгляд пронзает его яростью. Голубые глаза сверкают искрой победы, заставляя меня думать, что моя реакция — именно то, чего он добивался. Он намеренно позвонил, чтобы вывести меня из себя.

Явно не понимает, с кем имеет дело.

— Да, на этой неделе подойдет, — продолжает он. — К тому времени мы должны починить эту чертову штуку… спасибо за понимание. До связи.

Он заканчивает звонок, и от него исходит аура самодовольства.

Я сдерживаю желание скрестить руки или показать любое другое проявление раздражения.

— Удивлена, что ты лично занимаешься этим вопросом. Думала, теперь, когда ты управляешь всем, у тебя есть более важные дела, но не все хорошо адаптируются к лидерству. — Я делаю крошечный шаг вперед. Вызов.

Моя кровь поет в предвкушении битвы.

Я отказываюсь отступать перед таким человеком, как Донати, который накладывает на себя важность, как дешевую пудру, чтобы скрыть свои комплексы. Вот что происходит, когда папочка вручает тебе роль босса, даже не заставив тебя ничего заслужить. Я пробивала себе дорогу с кровью и потом. Это формирует характер. Этот процесс также дал мне возможность изучить мужчин, которые держат власть в этом мире. Разочарование — это еще мягко сказано. У меня было достаточно объектов для анализа, поскольку организованная преступность медленно продвигается вперед из Темных веков, когда речь заходит о правах женщин.

Ренцо бросает на меня ледяной взгляд.

— Ты очень много знаешь о лидерстве для человека, который никогда ничем не управлял. — Он повторяет мой шаг вперед, и теперь наши ноги находятся в сантиметрах друг от друга.

— По крайней мере, я заслужила свое место.

Его рука поднимается, будто он собирается коснуться меня, но я не даю ему шанса. Хватаю за руку и проворачиваюсь под нашей сцепленной рукой, пока его рука не оказывается согнутой за спиной. Затем обхватываю его шею другой рукой, пока он не оказывается в захвате. Все это занимает максимум три секунды.

Через две секунды его парни достают оружие, заставляя моих последовать их примеру.

— Хватит, — хрипло рычит Ренцо, находясь в моем захвате.

Я отпускаю его, не желая начинать кровопролитие. Он явно в ярости. Я ожидаю, что развернется и обрушит свой гнев на меня, но он шокирует меня, бросаясь к своим людям.

— Уберите чертово оружие, и если вы когда-нибудь снова будете ей угрожать, я сам вас убью.

Ошеломленная тишина после его яростного выговора оглушает.

Я киваю своим парням, давая знак убрать оружие.

— То, что говорят, правда, — Ренцо поворачивается ко мне. — Ты можешь постоять за себя в драке. — Его тон меняется, едкая резкость секунду назад теперь превратилась в бархатный шепот, обращенный ко мне. Я мгновенно насторожилась.

— Я могу гораздо больше, чем просто постоять за себя.

— Возможно, это так, но ты не можешь заставить эту груду металла работать.

Мы оба смотрим на Сэмми, который стоит рядом с погрузчиком, поднявшись на ноги, когда ситуация накалилась. Он вытирает руки той же тряпкой, что и Донати, и резко кивает в сторону.

— Это регулятор, как он и сказал.

Черт, мне придется позже надрать ему задницу за то, что он не оставил эту информацию при себе. Нельзя, чтобы мои усилия были напрасны.

— Вот видишь, — говорит Ренцо, поднимая ладони перед собой. — Сейчас ничего не поделаешь.

Я кривлюсь.

— В следующий раз убедись, что все в порядке, чтобы не тратить время всех вокруг. — Да, звучит капризно, но это все, что у меня осталось. Я разворачиваюсь и жестом показываю своим парням следовать за мной.

Его голос доносится сзади, низкий, как далекий гром.

— С моей точки зрения, это не было потерей времени.

Я не могу удержаться, чтобы не оглянуться на него, продолжая идти вперед.

Он смотрит на меня, и за время, которое требуется бабочке, чтобы взмахнуть крыльями один раз, его голубые глаза пронзают каждый слой моей брони, пока я не чувствую, как он стучится в дверь моей души. Это вторжение настолько внезапное и неожиданное, что лишает меня воздуха. Легкие сжимаются от боли, заставляя меня отвести взгляд и разорвать связь.

Что, черт возьми, это было?

Проблемы. Вот что.

И не тот веселый вид проблем.

Ренцо Донати — это дерзкая татуировка, которую ты делаешь в восемнадцать, а потом всю жизнь жалеешь. Нет, спасибо. Как бы я ни злилась несколько минут назад, рада, что он связался с Коннором. Пусть они вдвоем разбираются с оружием. Я не хочу иметь к этому никакого отношения. Ни к делам, ни к человеку, чей взгляд преследует меня, пока выхожу из здания.

— Привет, заходи, — я целую Мари и впускаю ее, стараясь не касаться ничего правой рукой, потому что она в яйце. Я готовлю куриную пикату, мое любимое блюдо, которое мне было нужно после прошедшего дня.

Сегодня я не работаю в клубе, поэтому решила пригласить ее к себе. Мы с Мари — друзья с привилегиями — лучший способ описать это. Мы начали общаться полгода назад. Она милая, и мне приятно быть с ней, но я не вижу никаких перспектив для серьезных отношений. Я работаю ночью, она днем. Это уже сильно ограничивает время, которое мы можем проводить вместе. Добавьте к этому необходимость сохранять мою работу в тайне, и станет понятно, почему проще поддерживать простые отношения. Я была с ней честна с самого начала.

— Как прошел твой день? — спрашивает она, ставя свои вещи и присоединяясь ко мне на кухне.

— Обычный день. Рада, что он почти закончился.

— Настолько хорош, да?

— Ну, не все было плохо. Просто устала от людей. Хотя, когда ты имеешь дело с людьми, они все улыбаются и рады, что ты ими командуешь, — я подмигиваю ей. Мари фотограф, так мы и познакомились. Она была в парке на фотосессии, а я бегала. Она была слишком красивой, чтобы пройти мимо. С ее темными волосами и выразительными чертами лица она могла бы быть перед камерой, а не за ней. Но это не ее стиль.

— Да, конечно, и никто никогда не капризничает, когда видит финальные снимки с фотосессии. Никогда. Все всегда полностью довольны, — ее слова звучат ярко, но пропитаны сарказмом.

— Ладно, возможно, ты знаешь кое-что о работе с раздражающими людьми, — признаю с улыбкой.

— Пару дней назад я взяла одну пару на свою любимую локацию для съемки помолвки на закате. Им не понравилось. Пришлось все переносить. Думаю, они в итоге выберут студийную съемку. Можешь представить? — Она смотрит на меня с недоверием.

— Им не понравилось место на крыше? — Я точно знаю, о каком месте она говорит. Она водила меня туда пару раз, и согласна, что это потрясающе. Великолепный вид на реку на закате. Правда, мне было сложно наслаждаться, потому что это чертовски романтично. Иногда мне кажется, что Мари хочет большего. Она никогда не давила на эту тему, так что, возможно, я ошибаюсь. Думаю, больше всего проецирую свои собственные опасения по поводу того, что веду ее за собой. Она, кажется, полностью довольна нашими спорадическими встречами.

— Они сказали, что место грязное и старое, — она закатывает глаза. — У некоторых людей совсем нет воображения.

— Нужно доверять профессионалу, — подмигиваю ей, затем достаю последнюю курицу из сковороды, кладу на противень и отправляю в духовку. — Ужин будет готов через пятнадцать минут.

— Пахнет потрясающе. Могу чем-то помочь?

— Не думаю, — я мою руки, когда звонит телефон. Это мой кузен Коннер. — Мне нужно ответить, извини. — Я сдержанно улыбаюсь ей и подношу телефон к уху. — Привет, что случилось?

— Просто проверяю, все ли в порядке.

— Да, вроде все нормально, и я думаю, задержка была обоснованной. Это самый старый погрузчик, который я когда-либо видела. Не то чтобы видела их много, но все же.

— Хорошо. Ренцо сказал, что даст знать, когда мы сможем заехать на следующей неделе, чтобы попробовать снова.

— Это теперь твоя забота, кузен. Мы с ним не особо поладили.

Коннер вздыхает.

— Почему ты ладишь с людьми, с которыми я бы предпочел, чтобы ты не ладила, и злишь важных союзников?

На фоне раздается знакомый голос.

— Это моя Шай? У нее хорошая интуиция, тебе не мешало бы прислушаться к ней, — говорит наша бабушка, Нана Байрн, мой самый любимый человек в нашей семье.

— Правильно, Коннер. Тебе стоит слушать ее. Она очень мудрая. — Я улыбаюсь, потому что уже слышу, как он ворчит на другом конце провода.

— Она такая, да. Сказала, что мне нужно приехать и помочь с вредителями. Я думал, муравьи или мыши, а она говорит, чтобы выгнал Пэдди из дома, потому что ей надоел его храп.

Я взрываюсь смехом, потому что это так похоже на Нану.

— Да, смейся, — бормочет Коннер.

— Вот что бывает, когда не поддерживаешь меня. Этот парень специально меня выводил, и я не собираюсь спускать это. Ты бы тоже не стал.

— Как скажешь. — Его раздражение забавляет меня больше, чем должно. — Думаю, я сам разберусь с этим.

Я ухмыляюсь.

— Меня это устраивает. Передай Нане привет от меня.

Мой кузен лишь хмыкает, прежде чем положить трубку.

— Это твоя семья? — спрашивает Мари.

— Да, один из моих кузенов.

Мари ничего не знает о природе нашего семейного бизнеса или о жизни, которую веду. Я особенно осторожна в том, что говорю, когда она рядом. Она думает, что я инструктор по самообороне, и в каком-то смысле это правда. Я иногда помогаю в спортзале, где тренируюсь.

Убираю беспорядок со стола, когда Мари обнимает меня сзади. Мы одного роста, поэтому ее подбородок легко ложится на мое плечо. Мы немного покачиваемся, прежде чем она замирает и принюхивается к моей шее.

— Это… одеколон?

Немного одеколона или лосьона Донати осталось на мне, когда прижала его в захвате. Аромат был чертовски потрясающим, и это сводило меня с ума после того, как мы ушли, ведь я не могла от него избавиться. Обоняние, должно быть, привыкло. Я больше не чувствую запаха и совсем забыла о нем.

Пожимаю плечами.

— Ты же знаешь, моя работа связана с постоянным физическим контактом.

— Да, — она сдержанно улыбается. — Просто это стало для меня неожиданностью, вот и все.

Ее взгляд падает на кулон, который ношу каждый день. Она ничего о нем не знает, и мне интересно, почему она смотрит на него сейчас, после вопроса об одеколоне. Это кажется странным, но, возможно, я просто параноик. Моя работа способствует такому мышлению.

— Ну, сегодняшний день был немного необычным. Поэтому Коннер и позвонил мне. Он услышал, что сегодня я перестаралась и вывела из себя ученика, когда прижала его в захвате. Коннер хочет убедиться, что парень не подаст на меня в суд. — Ложь слетает с моего языка так легко, что иногда это пугает даже меня.

— Ты прижала ученика в захвате? — Она смотрит на меня с округленными глазами.

— Он ни раз «случайно» задел мою грудь. Ему нужен был урок.

— Знаешь, ты немного сумасшедшая? — Она прикусывает нижнюю губу и смотрит на меня сквозь густые черные ресницы. Я притягиваю ее к себе и наслаждаюсь тем, как она тает в моих объятиях. — Хотела бы я быть такой же крутой, как ты, — шепчет она.

Нет, не хотела бы.

Мари — это платья, ромашки и пикники под солнечным небом. Она совсем не тот тип человека, который смог бы идти по тому же пути, что и я. Мы совершенно разные. И если задуматься об этом глубже, то понимаю, что мы слишком отличаемся. Возможно, именно поэтому я никогда не рассматривала серьезные отношения с ней.

Отстраняюсь и улыбаюсь.

— Не переживай. Я буду достаточно крутой за нас обеих.

Мы хорошо проводим время за ужином. Мне всегда приятно проводить время с ней, но я не могу сосредоточиться на нашем разговоре. Мои мысли где-то далеко, точнее, они заняты бесконечными альтернативными сценариями того, как могла бы развернуться ситуация в доках. Я не могу избавиться от пронзительных голубых глаз.

Когда вечер подходит к концу, сдаюсь и жалуются на головную боль. Говорю себе, что мне просто нужно немного побыть одной, хотя это последнее, чего я хочу, потому что знаю, что все, что буду делать, — это думать о нем.

Я отправляю Мари домой. Вижу, что она немного расстроена. Я тоже. Я надеялась, что ее визит станет идеальным отвлечением. Теперь начинаю задаваться вопросом, сможет ли что-то, кроме времени, заглушить мысли о Ренцо Донати. Боже, помоги мне.

Нас грубо заталкивают в заднюю часть золотого грузовика Penske, припаркованного у здания. Судя по всему, он арендован. Ящики занимают только половину пространства, так что места достаточно. Однако двигаться сложно, наши руки все еще связаны за спиной.

— У вас есть камеры наблюдения? — спрашиваю я, как только двери захлопываются, и нас поглощает тьма.

— Зависит… — бормочет Ренцо.

— От чего?

— От того, было ли это место под наблюдением. Работает ли камера. Записывается ли видео. Контролировать доки непростая задача, а этот склад не является высоконагруженным объектом.

Я вздыхаю. Это не тот ответ, на который надеялась, но шанс все же есть. Пока мы дышим, ситуация может улучшиться. Выбраться из здания живыми было первым шагом.

Я не чувствую себя полностью спокойной, хотя странное утешение приносит мысль, что Ренцо здесь со мной. Его присутствие никак не гарантирует, что мои шансы улучшатся. Кто знает, возможно, его наличие только усугубит ситуацию. И все же тьма кажется менее угрожающей, когда он рядом. Почему?

Наверное, это логично — мозг надеется, что мужчина ростом под два метра и с уличной смекалкой будет полезен. Но это меня раздражает. Я долго училась не приписывать мужчинам такие качества, как компетентность и авторитет просто потому, что у них есть член. Ренцо уверен в себе, я это признаю. Но ничего не знаю о нем.

Это знак, что мне еще есть над чем работать.

Я не хочу случайно ослабить бдительность только потому, что рядом находится мужчина.

— Расскажи мне об албанцах, — говорит Ренцо, выводя меня из задумчивости.

Я глубоко вздыхаю, обдумывая, с чего начать.

— Ты знаешь, что моего отца застрелили прошлым летом, да?

— Че-е-ерт, — это слово звучит как усталый выдох.

— Но подожди… это еще не все, — добавляю сухим, лишенным юмора тоном.

— Господи.

— Мы выяснили, что жена Орана предупредила албанцев.

— Его жена?

— Да, это был брак по договоренности с другой ирландской семьей, Донованами. Мы понятия не имели, что она годами копила обиду. Она и ее брат также украли у нас партию оружия. Это не может быть совпадением — оружие и албанцы. У нас было шаткое перемирие с ними после того, как мы уничтожили половину их людей в отместку.

— Удивлен, что вы вообще согласились на перемирие, с отместкой или без.

— Поэтому я и сказала, что это сложно. Они рисковали, чтобы помочь нам с одной очень непростой русской проблемой. Это был жест мира. Я не думала, что они так быстро все испортят. — Именно поэтому я сразу не подумала об албанцах, но теперь, когда об этом задумалась, трудно представить, что это кто-то другой.

— Думаешь, жена Орана стоит за этим?

— Бывшая жена. И вот что не сходится. Она не может стоять за этим. Она мертва. — Я делаю паузу, обдумывая. — Но это слишком большое совпадение, что албанцы снова забирают наше оружие. Не похоже, что какие-то жадные албанские докеры просто наткнулись на него.

— Учитывая, что у нас не было таких краж с тех пор, как мы взяли доки под контроль, это маловероятно. И я не думаю, что кто-то с нашей стороны слил информацию о местонахождении оружия.

Я не могу сдержать усмешку над его беспечной уверенностью.

— Не хочу тебя расстраивать, но никто не застрахован от предательства.

— Нет, но вы, ребята, в последнее время слишком часто с этим сталкивались.

— Одна сумасшедшая обиженная женщина — вряд ли это можно назвать постоянной проблемой. — Хотя ее действия имели далеко идущие последствия. Это даже вызвало беспокойство у наших дублинских партнеров, и они прислали своего человека. Мы уже разобрались с этим, но это не отменяет того, насколько сильным был ее обман. — Разве твой дядя не пытался недавно свергнуть твоего отца? — Вот это предательство он точно не забыл бы.

Ренцо молчит целую минуту.

— Я знаю, что мы не застрахованы, — наконец говорит удивительно серьезным тоном. — Поверь мне, как нынешнему боссу, возможность предательства — это постоянная головная боль.

Его искреннее признание удивляет меня. Не только то, что он признает возможную слабость, но и то, что открыто говорит об этом перед посторонним. Для мужчин в нашем мире это не норма.

— Ну, как бы мы сюда ни попали, — добавляю холодно, — я планирую вернуться домой, а затем найду тех, кто за этим стоит.

— Мы вместе их найдем, — его мрачная клятва вызывает у меня улыбку, когда грузовик останавливается. Двигатель глохнет.

Я не вижу Ренцо, но представляю, что его тело так же напряжено, как и мое, ожидая того, что произойдет дальше. Мы слышим, как захлопываются двери кабины, а секунды отсчитываются в моих ушах с каждым ударом сердца.

Только… секунды превращаются в минуты. Пять. Десять. Двадцать. И ничего не происходит.

Я мысленно готовилась к возможным пыткам или плохому обращению, но теперь начинаю задаваться вопросом, не станет ли это нашей судьбой. Нас бросили в грузовике, где мы можем быть забыты и ликвидированы позже, когда наши обезвоженные тела уже не смогут сопротивляться.

Дрожь пробегает по всему телу.

Я бы предпочла, чтобы меня избили до полусмерти, чем сидеть беспомощно, пока мое тело сдается. Мне приходится выкинуть эту мысль из головы.

Я не уверена во времени, но, думаю, прошло около получаса, когда дверь наконец открывается. Звук пугает, но ослепительный дневной свет вызывает наибольший шок. Мои глаза настолько привыкли к темноте, что я временно ослеплена и настолько дезориентирована, что не вижу мужчину со шприцом, пока он не вонзает его мне в шею. Я слышу единственное проклятие Ренцо, прежде чем снова погружаюсь в темноту.

Я пытаюсь сглотнуть, морщась от того, как мое горло протестует против отсутствия влаги. У меня уже бывала сухость во рту после бурной ночи, но это другое. Как будто горло выстлано наждачной бумагой.

— Вот, выпей воды.

Глубокий голос рядом заставляет меня резко открыть глаза. Ренцо Донати сидит, прислонившись спиной к стене, напротив того места, где я лежу на холодном бетонном полу. Приподнимаюсь и осматриваю маленькую комнату вокруг себя. Не комната. Судя по всему, кладовка.

— Где мы? — хриплю я, беря наполовину пустую бутылку воды и замечая, что наши руки больше не связаны. Я выпиваю воду за один долгий глоток. Клянусь, вода никогда еще не была такой вкусной.

— Скорее всего, это ангар в аэропорту, — его усталый тон привлекает мое внимание. Когда я присматриваюсь к нему, вижу тени под покрасневшими глазами. Тревожные звоночки в моей голове борются за внимание с тупой болью, растекающейся по черепу.

— Как долго я была без сознания?

Из-за наркотиков. Чертовы албанцы.

— Не уверен. Меня тоже накачали. Я очнулся недавно, может, час назад. Бутылка воды была здесь, когда проснулся. С тех пор никто не заходил, но я слышал голоса.

— Мы были без сознания довольно долго, если судить по моему переполненному мочевому пузырю. — Я присоединяюсь к нему у стены и снова осматриваю комнату. Определенно какая-то кладовка. Когда гул вдалеке превращается в оглушительный грохот, от которого дрожит дверь на петлях, я понимаю, почему Ренцо предположил аэропорт. Оглушительный шум стихает так же быстро, как и появился.

Комната размером примерно два на три метра, с ржавыми металлическими полками вдоль стены напротив. Над нами горит лампочка. Я рада свету, но окно было бы лучше. Неприятно осознавать, что тебя накачали наркотиками, так же как и не знать, сколько времени ты потерял. Ночь ли сейчас или день?

Когда туман в моей голове рассеивается, вялые мысли начинают крутиться быстрее. Мне нужно перестать беспокоиться о неизвестном и сосредоточиться на том, что знаю.

Медленно вставая, подхожу к полке и оцениваю содержимое в поисках чего-нибудь полезного.

— На большинстве упаковок есть надписи на французском и английском. Думаю, есть большая вероятность, что мы в Канаде, — слова Ренцо оседают, как расплавленный деготь, в глубине моего желудка.

Мой взгляд перескакивает с упаковки туалетной бумаги на коробку мусорных пакетов и на бутылку средства для мытья окон. Он прав. На всех есть надписи на обоих языках.

— Какого черта? — выдыхаю я.

— Да, я тоже так подумал. Ситуация становится все лучше и лучше.

Когда я сказала им взять нас с собой, даже не представляла, что они выйдут за пределы Манхэттена, не говоря уже о пересечении международных границ. Это выходит из-под контроля. Пора что-то делать.

Я разминаю шею и делаю широкие круговые движения руками, чтобы размять плечи, прежде чем подойти к двери и трижды громко постучать.

— Черт, — бормочет Ренцо. — Это должно быть интересно.

Я думаю пнуть его ботинок, но сдерживаюсь, когда слышу приближающиеся шаги.

— Что? — раздраженно спрашивает мужчина за дверью. Он говорит по-английски, но с сильным акцентом.

— Мне нужно в туалет, иначе я устрою тут беспорядок, — кричу я.

В ответ приглушенный ворчливый звук.

Я поднимаю руку, чтобы снова постучать в дверь, как она резко распахивается. Замираю с кулаком в воздухе.

Мужчина с густой бородой и растрепанными темными волосами смотрит на меня с холодным раздражением. Он хватает меня за запястье и тянет через порог, его глаза прикованы к Ренцо за моей спиной, который уже вскочил на ноги.

— А ты используй бутылку, — грубо приказывает он.

Ренцо не обращает на него внимания. Все его внимание приковано ко мне, крича предупреждение — Будь осторожна, черт возьми.

У меня есть секунда, чтобы быстро подмигнуть ему, прежде чем иностранец захлопывает дверь и запирает ее на засов. Громкое проклятие, доносящееся из кладовки, сопровождает нас по коридору в сторону основного ангара. Мой сопровождающий крепко держит меня за запястье, пока мы не добираемся до туалета.

Иногда быть женщиной имеет свои преимущества. Даже если бы мне не нужно было писать, я бы сделала то же самое, чтобы оценить ситуацию, и все, что может помочь нам вернуться домой. Но сейчас я на грани того, чтобы обмочиться.

— Ты серьезно собираешься смотреть? — насмехаюсь над своим похитителем, когда он прислоняется к открытому дверному проему.

Его взгляд пугающе пустой.

— Тебе нужно писать. Писай.

Я надеялась на уединение, не из-за скромности, а чтобы иметь возможность обыскать шкафчик под раковиной. Но мой переполненный мочевой пузырь не позволяет спорить дальше.

— Это просто смешно, — бормочу я, возясь с джинсами. Облегчение от освобождения напряженных мышц настолько велико, что почти не замечаю своего зрителя, потому что к черту его. Ему придется сделать нечто большее, чем просто смотреть, как я писаю, чтобы заставить меня чувствовать себя некомфортно.

Пока сижу, до меня доходит, что в маленькое окно льется дневной свет. Если мы встретились на складе в четверг днем, значит ли это, что сейчас пятница? Судя по высоте солнца, полдень.

— Где мы? Где-то в Канаде?

Никакого ответа.

— Сегодня пятница? Неужели уже суббота?

Снова тишина. Слава богу, упорство никогда не было моей проблемой.

— Что плохого в том, чтобы я знала день недели? Я же не смогу использовать это, чтобы сбежать.

Он усмехается.

— Заканчивай и одевайся, или я брошу тебя обратно в комнату без штанов.

— Ну, это грубо, — ворчу я, надевая джинсы. — Какой, собственно, план, шеф? Потому что это уже затянулось. Вы уже за пределами города. Наши семьи не представляют угрозы, какой смысл держать нас дальше?

Он заходит в туалет, заполняя пространство своей массивной враждебностью и стойким запахом сигарет.

— Я много слышал о тебе, Шай Байрн. — Он нарочито растягивает мою фамилию, а его холодный взгляд скользит по моему телу с непристойным интересом. — Но, думаю, это все сказки. Ты не такая крутая, как о тебе говорят.

Его слова беспокоят меня гораздо больше, чем блуждающий взгляд. У меня были телефон и кошелек, когда нас схватили, так что неудивительно, что он знает мое имя. Но его тон вызывает неприятное чувство. У меня такое ощущение, что ему даже не понадобилось бы удостоверение личности, чтобы точно знать, кто я такая.

— Как ты узнал, где находится оружие? — Я выбираю прямой подход, надеясь застать его врасплох.

Он оскаливается, показывая пожелтевшие зубы, и вытаскивает меня в коридор.

— Господи, — морщусь я. — У них что, в Албании нет зубных щеток?

Он резко разворачивается, собираясь ударить меня по лицу, но я уклоняюсь, хватаю его за руку и разворачиваю так, чтобы он оказался прижат грудью к стене. Я заламываю его руку под углом, который, как знаю, причиняет адскую боль, чтобы он не мог сопротивляться, и прижимаюсь к нему всем телом.

— Кто, черт возьми, рассказал тебе про оружие? — шипя, спрашиваю сквозь стиснутые зубы.

Он кричит о помощи, и меня быстро отрывают от него и прижимают к противоположной стене.

— Что, черт возьми, происходит? — голос Ренцо гремит из-за двери кладовки.

— Господи, только не за волосы, — ворчу я. Я могла бы вырваться из его хватки благодаря короткой стрижке, но мужчин слишком много. Да и, кроме того, я предпочитаю не показывать, на что способна, пока не наступит подходящий момент. Лучше попытаться снизить накал ситуации и повторить попытку позже.

— Ладно, ладно. Я поняла. — Поднимаю руки в знак капитуляции, когда Ренцо открывает дверь кладовки, вырывая замок из деревянной рамы.

— Убери свои чертовы руки от нее. — Его слова полны ярости. Он впечатляюще устрашающий, когда хочет.

Рука отпускает мои волосы и хватает за руку. Меня тащат в основной ангар, подальше от Ренцо. Теперь нас окружают уже не четверо в масках, которые нас захватили, а восемь человек, и на их суровых лицах читается презрение.

Знать, с чем мы имеем дело, полезно, хотя я надеялась на меньшее количество. Даже в лучшем случае нам с Ренцо было бы сложно справиться с восемью мужчинами.

— Теперь, когда вы нас слушаете, — Ренцо разрубает накалившуюся атмосферу, — вам нужно понять, во что вы ввязываетесь, удерживая нас в плену. Вы развяжете войну не только с ирландцами, но и со всей итальянской мафией. Никто не похищает босса, не становясь мишенью для всех Пяти Семей.

Я замечаю, как несколько мужчин обмениваются обеспокоенными взглядами. Они знали, кто я, но знали ли они Ренцо? Изменит ли это что-то, и если да, то к лучшему... или к худшему?

Мужчина, стоящий в стороне, неспешно выходит в центр нашей маленькой группы. Его короткие каштановые волосы жирные, с блеском, который подчеркивает зловещий блеск в черных глазах. У людей глаза не бывают по-настоящему черными, но, клянусь, этот мужчина исключение.

Его неторопливые движения превращаются в удар, когда он наносит мощный правый хук прямо в челюсть Ренцо. Парень крупный, и он умеет бить, но Ренцо принимает удар, как будто от ребенка. Он даже не теряет равновесия.

Когда снова смотрит на мужчину своим леденящим голубым взглядом, его язык скользит по капле крови, выступившей на нижней губе, словно наслаждается вкусом мороженого.

— Последний шанс, или я обещаю, это закончится для вас очень плохо, — говорит Ренцо таким спокойным и ровным тоном, что у меня мурашки бегут по спине.

Не думаю, что угрозы подействуют на этих мужчин, но, похоже, Ренцо этого не понимает. Он из тех, кто привык, что люди сникают под его взглядом. Мне приходится бороться с чувством зависти. Я могу быть самой опасной в комнате, но никогда не получу того уважения, которое Ренцо может вызвать одним только своим размером и осанкой. Обычно такой дисбаланс раздражал бы меня, но в случае с Ренцо, думаю, он действительно заслуживает уважения. Он хладнокровен, стратег, уверен в себе, смел и более чем крут.

Черт. Кажется, он мне действительно нравится.

У меня нет времени обдумывать это открытие, когда Мистер Черные Глаза отдает приказы на иностранном языке. Его люди начинают действовать, связывая наши запястья стяжками и суетясь с новым рвением. Что-то должно произойти, и я, черт возьми, не знаю что.

Ирония — такая сука. Я мысленно ругал Шай за то, что она постучала в дверь. Это было импульсивно и безрассудно. Я всегда считал, что лучше действовать по продуманному плану, чем бросаться в бой сломя голову. А потом сам взял и выбил дверь, пытаясь добраться до нее.

Она привлекла к себе внимание, и кто знает, что эти ублюдки могли с ней сделать. Конечно, она круче большинства женщин, но она не сверхчеловек, несмотря на то, что сама, возможно, так думает. Кажется, ее вообще не волнует ее собственная безопасность.

Образы того, что группа отчаянных мужчин может сделать с женщиной, нахлынули на меня, когда я услышал, как Шай швыряют в коридоре. И поскольку жизнь любит делать из нас всех лицемеров, я забыл о собственной безопасности и бросил все стратегии, проломив дверь, как чертов таран. Чуть не сорвал ее с петель. Мне нужно было добраться до нее. Если эти парни посмеют тронуть ее хоть пальцем... я потрачу последнее дыхание, чтобы заставить их заплатить.

Что в этой женщине такого, что она сводит меня с ума? Я чувствую, что рядом с ней мне постоянно приходится реагировать, вместо того чтобы обдуманно действовать. Она как человеческий торнадо, непредсказуемая и способная на полное разрушение.

Я предпочитаю поддерживать контроль над ситуацией, но с ней это невозможно.

И вот мы снова вместе, но вокруг нас что-то происходит, что заставляет меня нервничать. Похоже, они собираются, готовятся уйти, и я понятия не имею, что это значит для нас.

Нам приказали сесть у стены в главном зале. Молодой парень стоит над нами с оружием, пока остальные собираются.

— Похоже, у него огромный член, — Шай бросает взгляд на охранника, а я пытаюсь удержать свою голову от взрыва.

— Иисус, мать твою, Христос, Шай, — мое проклятие звучит наполовину с недоверием, наполовину с упреком. Она что, пытается сама себя подставить?

— Расслабься, здоровяк, — ее губы искривляются в усмешке, когда изучающий взгляд наконец отрывается от охранника. — Это был тест. Теперь мы знаем, что он не говорит по-английски, даже малейшего намека на реакцию на мои слова не было.

Черт, она доведет меня до инфаркта.

— Предупредить меня было бы неплохо.

— И выдать все? Это бы сделало весь тест бессмысленным.

Боже, как я ненавижу, когда она права.

— Что теперь? — спрашиваю вполголоса.

— Мы знаем, что их восемь.

— Я, наверное, смогу справиться с тремя, но не больше.

— То же самое.

Мой скептицизм, должно быть, отразился на лице, потому что Шай бросает на меня уничтожающий взгляд.

— Не то чтобы это имело значение, пока на нас эти чертовы стяжки, — я дергаю руками, но пластик только впивается в кожу.

— Оставь это мне, — она говорит почти неслышно. Ее голубые глаза встречаются с моими, и хотя не уверен, что именно она задумала, ясно, что у нее есть план.

Тошнотворная смесь облегчения и ужаса бурлит у меня в животе.

— Слушай, не делай ничего, что может тебя убить. Я не хочу объяснять твоим кузенам, почему я вернулся живым, а ты нет.

— Да ты настоящий благородный рыцарь, — несмотря на все, ее шепот звучит легко и насмешливо. Она смеется в лицо нашим обстоятельствам, и я не знаю, должен ли быть спокоен или напуган.

— Как будто тебе нужен рыцарь, даже если бы его предложили, — парирую я, следуя ее примеру.

Ее улыбка нагревает комнату на добрых пять градусов.

— Вот теперь ты меня понимаешь.

Я качаю головой с легким смешком, хотя он быстро угасает.

— Слушай, Шай. Я не хочу, чтобы ты делала что-то безумное.

Ее голос становится таким же мрачным.

— Ты знаешь так же хорошо, как и я, что чем дольше это длится, тем хуже для нас. Нам нужно выбираться отсюда как можно скорее. Сомневаюсь, что у нас будет больше одного шанса. Нам нужно использовать его с умом.

— Согласен, — мой голос так же мрачен, как и наши обстоятельства.

Прежде чем мы успеваем сказать что-то еще, гул пропеллерного двигателя становится громче, пока небольшой самолет не появляется в поле зрения за окном ангара.

Шай наклоняется ко мне и тихо говорит на ухо: — Мне нужно, чтобы ты доверял мне, Ренцо. Скажи, что последуешь за мной. — Мольба в ее голосе потрясает меня, но именно звук моего имени на ее губах сжимает грудь, как тиски. Не уверен, что слышал, чтобы она использовала мое имя раньше, и мне это нравится куда больше, чем должно.

Господи, помоги мне.

— Все в твоих руках.

Ренцо внимательно наблюдает за мной, гадая, почему я еще не сделала свой ход. Ему явно хочется знать, что задумала. Я не могу объяснить и рисковать, что кто-то услышит. Как уже сказала, у нас только один шанс. Я должна убедиться, что время выбрано правильно, а это значит ждать, пока соотношение сил не станет более благоприятным.

Логично предположить, что часть этой группы собирается сесть на тот самолет, припаркованный снаружи. Он довольно маленький. Не думаю, что все десять человек поместятся. Возможно, я ошибаюсь, но надеюсь, что наша компания разделится. Было бы идеально, если бы мы с Ренцо остались на земле. Но, как и следовало ожидать, вселенная сегодня решила бросить мне вызов, и я не удивлена, когда нас загоняют в самолет. Это транспортный самолет для перевозки небольших грузов в удаленные районы. Никаких сидений, кроме кабины пилотов, а металлический салон пока пуст.

Нас усаживают у противоположных стен самолета, лицом друг к другу. Как и ожидалось, с нами только четверо, двое в кабине и двое с нами в салоне.

В самолете чертовски холодно. Мы определенно где-то на севере. За пределами взлетной полосы деревья и земля покрыты толстым слоем снега. Но благодаря своей куртке, и адреналину, пульсирующему в венах, холод не сбивает меня с толку.

Двигатель запускается, и гул делает почти невозможным услышать что-либо. Пронзительный взгляд Ренцо словно подгоняет меня к действию. Мне хочется шикнуть на него, что я работаю над этим, но не могу позволить себе потерять концентрацию. Достать маленький складной нож из заднего кармана и открыть его, не привлекая внимания, — задача не из легких.

В детстве я была очарована карманниками и бесконечно тренировалась, пока не стала экспертом. Этот навык не раз выручал меня, как и сегодня, когда украла этот маленький инструмент из кармана Мистера Черные Глаза во время нашей стычки. Все это было нужно, чтобы спровоцировать его. Я не ожидала, что смогу сбежать или получить от него информацию. Я искала что-то, что могло бы помочь нам, и это сработало. Я едва могла поверить своей удаче, когда мои пальцы нащупали знакомый предмет, достаточно маленький, чтобы остаться незамеченным, но ключевым для нашего побега.

Наши похитители находятся всего в двух метрах от нас. Любое мое движение будет легко замечено, поэтому я предельно осторожна, чтобы скрыть свои действия. Когда самолет подпрыгивает на взлетной полосе, тряска помогает замаскировать мои движения, но они использовали толстые стяжки, а лезвие ножа едва больше пилочки для ногтей. Я освобождаюсь только тогда, когда самолет уже в воздухе, и мы летим уже несколько долгих минут.

Меня раздражает, что мы сидим не рядом, потому что у меня нет возможности передать нож Ренцо. Придется атаковать в одиночку и надеяться на лучшее.

Маленькое пространство, неровная поверхность под ногами и соотношение три к одному, возможно, четыре к одному. Не идеально, но у меня есть элемент неожиданности, и это может компенсировать очень многое.

Я бросаю на Ренцо взгляд, который кричит: «Будь готов». Решительное выражение его лица говорит мне, что он понял. Я подбрасываю нож ему на колени, затем резко вскакиваю на ноги, чтобы ударить одного из двух мужчин по голове, вырубив его с одного удара. Второй вскакивает мгновенно, как и второй пилот. Салон недостаточно высокий, чтобы мы могли стоять в полный рост, хотя мужчинам приходится наклоняться больше, чем мне.

За моей спиной Ренцо ругается, возясь с ножом.

Один из мужчин кричит, затем бросается на меня. Я поглощаю его импульс, делая кувырок назад, и сбрасываю его за спину ударом ног. Пока он приходит в себя после неожиданного циркового трюка, я сталкиваюсь с третьим мужчиной.

Пилот кричит на нас, но остается в кабине.

Я использую его крики как отвлечение и подсекаю ноги третьего парня. Он хватает меня за руку, когда падает, и мы с ним оказываемся на полу, борясь друг с другом. Но он не знает, что это моя стихия. Я работаю лучше всего один на один, в рукопашной схватке.

Маневрирую, пока не могу обхватить его шею бедрами, затем сжимаю, как удав. Его тело напрягается от паники. Из этого захвата не выбраться.

Мой взгляд сталкивается с пораженным взглядом Ренцо. Это длится всего долю секунды, но уважение, которое чувствую от него, заставляет меня думать, что смогу справиться с целой армией.

Однако момент длится недолго. Когда мой взгляд переходит к мужчине, которого я бросила в конец самолета, кровь стынет в моих жилах.

Он рычит одно слово на своем языке, затем достает маленький пистолет из кобуры под пальто. Он должен знать, что оружие и самолеты несовместимы, но ярость на его лице говорит, что ему все равно. Он готов выстрелить, направляя пистолет прямо на меня.

Плавная грация и исключительное тактическое чутье — боевое мастерство Шай впечатляет.

И именно за этим мне приходится наблюдать. Сидеть сложа руки, пока Шай расправляется со всем экипажем. И она справляется с этими ублюдками, пока кому-то не приходит в голову гениальная идея достать пистолет. Мы летим не на высоте коммерческого авиалайнера, но это все равно чертовски глупо.

Этого достаточно, чтобы вывести меня из оцепенения и дать шанс помочь.

Я на полу между ними, ноги вытянуты перед собой. Резко поднимаю одну ногу и бью по колену стрелка изо всех сил, пока раздается выстрел.

Я не останавливаюсь, чтобы проверить, попал ли он. Я ослеплен яростью.

Когда он кричит и падает вперед, поднимаю ногу и пинаю по лицу.

Я бью его по голове… снова… и снова… и снова… пока тело не перестает дергаться от ударов по окровавленной плоти. Только тогда красная пелена перед глазами рассеивается, и я понимаю, что самолет летит неровно.

Шай вытаскивает безжизненного пилота из кресла в кабине.

Она жива. Слава богу.

Напряжение в груди ослабевает.

— Подойди и сними эти чертовы стяжки с моих запястий, — кричу ей, глядя на наших неподвижных похитителей — они либо мертвы, либо без сознания.

Она спешит ко мне, поднимает складной нож с пола и начинает лихорадочно резать пластик. Думаю, я понимаю ее спешку, у нас больше нет пилота, но ситуация до конца доходит до меня, только когда следую за ней в кабину и вижу мертвого на приборной панеле.

— Черт, черт, черт. Надеюсь, ты знаешь, как посадить самолет без приборов? — спрашивает она, нажимая на кнопки и переключатели наугад.

— Черта с два. Я вообще не умею сажать самолеты. Что случилось с пилотом?

— Думаю, пуля рикошетом от панели управления попала в пилота, выведя из строя и его, и приборы.

Мы стремительно теряем высоту, и вокруг нас, насколько хватает зрения, только лес. Я не из тех, кто паникует, но это плохо. Это реально, блядь, плохо.

Я тянусь через Шай и начинаю возиться с ремнями безопасности за ее спиной, засовывая ее руки в ремни, как будто она непоседливый малыш.

— Что ты делаешь? — требует она, пытаясь увидеть, что происходит.

— Пристегиваю тебя. Если мы падаем, то хотя бы будем пристегнуты. Теперь посиди спокойно секунду.

Она изо всех сил пытается справится со штурвалом. Я чувствую себя беспомощным. Я даже не знаю, как называется эта штука.

— Ты разбираешься в самолетах? — спрашиваю я, пристегиваясь.

— У моего кузена есть игра-симулятор полетов на Playstation, и я пару раз играла. Это считается?

— Получается да, потому что я точно не знаю, как управлять самолетом.

— Я сбрасываю скорость, чтобы замедлить нас. Это также значит, что мы быстрее опустимся на землю.

— Думаешь, не стоит лететь дальше, пока не найдем открытое место?

— Уже темнеет. Я не хочу усугублять ситуацию, пытаясь сесть в темноте.

Она права. Посадка вслепую звучит ужасающе.

Ее решительный взгляд встречается с моим, прежде чем она поворачивает ключ и выключает самолет. Жуть — это мягко сказано. Ни звуков, ни предупреждений. Ни криков, ни приказов. Только ветер, лязг и стоны металлического каркаса, который теперь стал планером.

Мы переходим в контролируемое падение, и мое сердце, кажется, репетирует нашу аварию, стучась о ребра. Через несколько секунд мы приближаемся к верхушкам заснеженных деревьев. Все, что происходит дальше, сливается в размытое изображение.

Скребущий звук деревьев по днищу самолета.

Момент, когда передняя часть цепляется за особенно большое дерево, и мы переворачиваемся.

Крики — ее и мои.

Треск плексигласа.

Вой гнущегося металла и оглушительный треск деревьев, ломающихся пополам.

Нас бросает в одну сторону, затем в другую. Калейдоскоп боли пронзает тело, а вращение выворачивает желудок, но я слишком напуган, чтобы блевать. Кроме того, нет времени. С последним рывком нас швыряет обратно в кресла с такой силой, что все становится черным.

Эта хреновая ситуация — не вина Шай. Я это знаю. Это не она похитила нас под дулом пистолета. Но, боже правый, с тех пор, как я встретил ее, все пошло под откос. Ну, что еще может пойти не так?

Мы, вероятно, замерзнем насмерть посреди чертовой канадской глуши, если предположить, что мы именно в Канаде. Мы даже не уверены в этом.

Я не могу думать об этом дерьме.

Мне нужно сосредоточиться на том, как мы переживем ночь. Я обдумываю варианты. Насколько могу судить, если мы пройдем немного и не найдем выступов или других природных образований, которые послужат укрытием, то, пожалуй, нам придется укрыться сосновыми ветками. Костер был бы идеален, но, черт возьми, я понятия не имею, как развести здесь огонь. Чувствую себя совершенно беспомощным, и ненавижу это.

Последние двадцать лет своей жизни я следовал за отцом и впитывал все, что мог, о том, как выживать в этом мире — в нашем мире. Как распознать предательство и управлять семейной организацией. Каких бизнес-ловушек избегать. Кто лучшие союзники и как вести переговоры, чтобы не получить пулю. Мой отец открыл мне огромный объем информации за эти годы, но все, что я когда-либо узнал, здесь не имеет никакого значения. Это не просто другой мир; это целая другая вселенная.

А еще есть Шай. Она, может, и не считает, что я ответственен за ее жизнь, но я считаю. Это часть того, кто я есть. Чувствую огромное давление, чтобы вытащить нас из этой ситуации, и я, черт возьми, не знаю как. Этот груз не дает мне догнать Шай, когда она начинает свой марш на юг. Мне нужно несколько минут, чтобы осмыслить все, что произошло. Я настолько поглощен своими мыслями, что почти не замечаю, что Шай хромает.

— Ты ранена? — кричу ей вслед.

— Я в порядке, — огрызается она, не оборачиваясь.

Я выдыхаю облако пара и ускоряю шаг. Когда достаточно близко, хватаю ее за запястье, чтобы остановить. Она поворачивается и смотрит на меня с таким ледяным безразличием, что ветер здесь кажется теплым.

— Ты хромаешь.

— И что? Все в порядке. Просто подвернула лодыжку в какой-то момент. — Она пытается развернуться, но я останавливаю ее.

— Давай проверим. Ты можешь сесть на это упавшее дерево. — Я указываю на бревно неподалеку.

— Серьезно? Нам не нужно тратить время впустую.

— Мы будем тратить время на то, на что я скажу. — И она не пустая трата времени. — Ты пойдешь туда сама, или мне отнести тебя?

Она бросает на меня взгляд, затем, хромая, идет к бревну. Развязывает шнурки на ботинке с такой агрессией, чтобы я точно почувствовал ее презрение, затем протягивает мне ногу. Я приседаю, беру ее ногу и осторожно снимаю носок. На внешней стороне лодыжки виднеется легкий синяк и небольшая припухлость, но ничего страшного. Медленно проворачиваю сустав, внимательно наблюдая за ее реакцией на боль. Она может скрыть дискомфорт, но он не сильный.

— Думаю, ты выживешь. — Я надеваю ей носок, как делал бы для своих маленьких племянников.

— Как и сказала, я в порядке. — Она пытается быть капризной, но в ее тоне уже нет прежней резкости.

Я сажусь рядом с ней на бревно, пока она завязывает шнурки.

— Нам нужен план. Сомневаюсь, что кто-то знает, что самолет упал, эти парни не из тех, кто регистрирует полеты.

— Мы не можем быть слишком далеко от цивилизации. Мы были, сколько… в получасе от аэродрома?

— Это может быть чертовски долгий путь пешком.

— Верно, — бормочет она с поражением.

— Давай сосредоточимся на плане на сегодня и будем двигаться шаг за шагом. Кажется, темнее не становится. Я думал, что солнце садится, но, видимо, здесь так выглядит дневной свет. — Я рад, что еще светло, но понятия не имею, как долго это продлится. — Мы можем пройти еще немного, но если скоро ничего не найдем, нам нужно будет заняться укрытием.

— Да. Я бы хотела пройти еще немного. Может, это глупо, но мне кажется, что, если мы продолжим искать, что-то обязательно найдем.

Я замечаю искреннюю надежду в ее глазах, и золотые искорки, которые ярко сверкают на фоне голубых радужек. Даже в этих ужасных обстоятельствах она не может не быть оптимисткой. Это основа ее смелого обаяния, внезапно понимаю я. Это не напускная самоуверенность. Она вечный оптимист, и я нахожу это удивительно восхитительным. Мало кто может принимать удары судьбы и продолжать вставать с улыбкой.

— По крайней мере, мы прилично одеты. — Я встаю, замечая, как этот оптимизм начинает передаваться и мне.

— Господи, Донати. Твой ботинок весь в крови. Она впиталась в кожу.

— Мне нужно было остановить того стрелка. Руки были заняты, пришлось импровизировать.

Ее взгляд поднимается ко мне.

— Спасибо за это, — тихо говорит она. Это первый признак искренней уязвимости, который вижу в ней, и это самое опьяняющее чувство, которое я когда-либо испытывал. Видеть ее такой мягкой заставляет меня жаждать большего.

— Нам лучше продолжить путь. — Мой голос звучит так же измотанно, как я чувствую себя внутри, переполненный эмоциями, которые даже не могу назвать.

Я помогаю ей подняться и следую за ней. Мы идем еще полчаса. Срочность грызет нас за пятки, заставляя двигаться в быстром темпе. Я не могу вспомнить, когда в последний раз ел. Мой желудок пытается жаловаться, но адреналин эффективный глушитель. Мы продолжаем идти, потому что должны. Никто из нас не сдался бы, не проверив все вокруг. Мы должны попытаться, но день наконец меркнет, и ветер становится невыносимым.

— Шай, остановись. Темнеет. Мы не сможем продолжать поиски сегодня.

Она поднимает голову и оглядывается, словно только сейчас замечая угасающий свет.

— Черт, — ругается она под нос. — Что теперь?

— Я предлагаю собрать как можно больше веток с хвоей, может быть, выкопать площадку рядом с одним из больших деревьев и сделать что-то вроде укрытия. Накрыть себя ветками. Снег здесь не такой глубокий, что хорошо.

Она кивает.

— Нам нужна вода. Я чертовски хочу пить.

— Мы можем использовать что-то из аптечки, чтобы растопить снег, но пока, возможно, придется есть снег. Главное не замерзнуть.

Мы расходимся и начинаем искать подходящие ветки. Слишком большие сложно обломать. А те, что слишком долго лежали на земле, осыпаются. Нам нужно как можно больше утеплителя.

Я перехожу от дерева к дереву, собирая то, что могу. Уже собираюсь вернуться с охапкой веток, когда слышу, как Шай зовет меня по имени. Она достаточно далеко, и я не могу понять, в опасности она или просто ищет меня. Страх пронзает мои вены. Я бросаю ветки и бегу в направлении ее голоса. Когда наконец вижу ее, с широкой улыбкой на лице, останавливаюсь и наклоняюсь, чтобы перевести дыхание.

С ней все в порядке. Все в порядке.

Хотя даже этот короткий пробег оказался изнурительным, когда я так голоден и устал. Это нехороший знак.

Я выпрямляюсь, когда она подходит.

Шай хватает меня за руку и тянет за собой.

— Смотри. Кажется, я что-то нашла. — Она возвращается по своим следам через деревья, затем останавливается и указывает. — Смотри, это же хижина, да? Это что-то вроде сарая или хижины?

Тусклый свет, лес из стволов и расстояние мешают точно разглядеть, что это, но это определенно что-то. А что-то — это чертовски лучше, чем ничего.

— Давай проверим. — Надежда придает нашим шагам новую энергию, и вскоре мы оказываемся перед бревенчатой хижиной. Хотя она небольшая, бревна, из которых построена, толстые и прочные. Она в хорошем состоянии, и, судя по всему, сейчас не используется. Окно заколочено. Из трубы не идет дым. Я предполагаю, что это какое-то охотничье убежище, что заставляет меня задуматься, не далеко ли цивилизация.

Я смотрю на Шай, которая смотрит на меня с ослепительной улыбкой, способной согреть самую холодную ночь. Не могу не улыбнуться в ответ, и следующее, что понимаю, — она у меня в руках, а я кружу ее, пока она визжит от облегчения.

Глыба размером с автобус сваливается с моей груди.

У нас есть укрытие. Мы переживем эту ночь.

Когда ставлю Шай на землю, на мгновение возникает пауза, прежде чем она отстраняется.

— Нам нужно попасть внутрь и собрать хворост, пока совсем не стемнело. — Она отводит взгляд к хижине.

Я подхожу к двери и стучу.

— Эй! Дома кто-нибудь есть? — кричу достаточно громко, чтобы меня услышали в округе, затем приседаю, чтобы осмотреть замок. — У тебя случайно нет того складного ножа?

— Черт, нет. Он завален в обломках самолета.

— Может, в аптечке найдется что-то полезное. — Я бы не хотел повредить дверь, пытаясь попасть внутрь. Хижина не так уж полезна против холода, если дверь выбита.

— Пока ты занимаешься этим, я соберу хворост. — Она принимается за дело, пока открываю аптечку и начинаю рыться в ее содержимом. Холщовая сумка удивительно хорошо укомплектована. Помимо медицинских принадлежностей, есть набор для зашивания ран, несколько пакетиков с глюкозой и базовые вещи для фильтрации воды. Среди всего нахожу металлический пинцет. Я разламываю его, как куриную косточку, затем использую одну из половинок, чтобы поддеть засов. Думаю, что у меня больше шансов сдвинуть засов сбоку, чем пытаться взломать замок. Дерево относительно молодое, и после некоторых усилий чувствую, как конец пинцета ударяется о металл. Я работаю инструментом туда-сюда, слегка потряхивая дверь, пока она наконец не поддается.

Черт возьми, да.

Я едва успеваю заглянуть внутрь, как снова слышу, что Шай зовет меня, но на этот раз в ее голосе явно слышен страх.

Я разворачиваюсь и вижу Шай с охапкой веток, а в трех метрах от нее — огромного медведя. Он нюхает землю и переминается с ноги на ногу, как боец, ожидающий звонка. Я не понимаю, какого черта медведь делает здесь посреди зимы. Разве они не впадают в спячку? В то же время я должен был знать, что что-то подобное произойдет именно тогда, когда мы думали, что все в порядке. Ничто не может быть так просто, как теплая, пустая хижина, когда дело касается Шай.

Даже посреди зимы, без еды, этот зверь должен весить около ста килограммов. Один удар, и она будет мертва.

— Не. Двигайся, — спокойно говорю, пока внутри меня все кричит.

— Ботинки, — шепчет она. — Я… думаю, он почуял… кровь… на твоих ботинках. — Она говорит быстро и тихо, и, хотя я сказал ей не двигаться, она медленно отступает. Думаю, она даже не осознает этого.

Медведь начинает раскачиваться сильнее, прежде чем издает оглушительный рев, от которого мой желудок опускается до пят.

Господи, это плохо.

— Шай, я буду считать до трех. На три ты бросаешь ветки ему в морду и бежишь к хижине. Дверь открыта.

— Он побежит за мной.

— Ветки остановят его на мгновение, а я встречу тебя на полпути, чтобы задержать его. Теперь твоя очередь довериться мне, хорошо? — мягко, но твердо говорю я.

Шай кивает.

Я ногой проталкиваю аптечку в дверь за собой, затем расстегиваю куртку.

— Раз.

— Два.

— Три.

Шай делает именно то, что я сказал, и бросает ветки в медведя, который отшатывается назад. В то же время я засовываю руки в карманы, затем поднимаю куртку, как парус, чтобы казаться как можно больше. Я погружаюсь в глубины своей первобытной сущности, которая так и не эволюционировала, и реву от ярости. Выпускаю все свое разочарование и гнев за последние два дня. Я обращаюсь к горю из-за смерти отца и освобождаю каждую эмоцию, сдерживаемую с момента его потери.

Издаю боевой клич, которым гордились бы мои предки, и это работает.

Медведь замирает на достаточно долгое время, чтобы я добрался до Шай. Но как только поворачиваюсь спиной, чтобы последовать за ней к хижине, краем глаза вижу, как медведь бросается вперед. Я наклоняюсь, хватаю ветку, которую уронила Шай, и разворачиваюсь, чтобы ударить медведя по морде, как битой, как раз когда он замахивается на меня.

Он отступает, но не раньше, чем его когти царапают мое плечо. Я игнорирую боль и бегу к хижине так быстро, как могу. Шай ждет внутри, захлопывая дверь за мной, как только оказываюсь внутри.

— Черт, Ренцо. Ты истекаешь кровью.

— Он просто задел меня, ничего серьезного, — слова Ренцо звучат с трудом.

В хижине кромешная тьма, поэтому на ощупь тянусь к стулу, который заметила, когда вбегала внутрь. — Вот, — тяну его к стулу. — Садись, чтобы я могла разжечь огонь и осмотреть твою руку. — Я приоткрываю дверь, чтобы впустить последние лучи дневного света, которых хватит, чтобы осмотреться внутри. Мысленно составляю карту, замечаю коробку спичек рядом с печкой, затем снова закрываю дверь. На ощупь снимаю полотенце с крючка на стене и обматываю им руку Ренцо. — Держи плотно. Я попробую собрать ветки, которые уронила.

— Но там медведь.

— Он убежал, когда ты его ударил, и я не планирую задерживаться снаружи так долго, чтобы снова его привлечь. Я соберу то, что уронила, и вернусь.

Он хрипло вздыхает, затем откидывает голову назад и закрывает глаза. Он не в обмороке, но и не в лучшей форме, теперь, когда адреналин покинул его. Мне нужно спешить.

Я быстро осматриваю местность, затем бегу, как будто в начальной школе и пытаюсь помочь своей команде выиграть эстафету. Собираю все ветки, которые могу унести, и мчусь обратно к хижине. Сердце бешено колотится, и от напряжения, и от облегчения. Мы сделали это. Мы добрались до укрытия. Я прислоняюсь к двери и улыбаюсь.

— Хаос, — тихо говорит Ренцо, наблюдая за мной. — Настоящий хаос.

Мне приходится сдерживать смех из-за абсурда всего этого. Последние два дня были абсолютным безумием. Я начинаю ломать ветки, чтобы они поместились в маленькую железную печь, молясь, чтобы их хватило для растопки. Очень-очень не хочется снова выходить наружу.

— Эй, в этот раз ты не можешь винить меня. Не я притворялась Uber Eats¹ для медведя. Он подумал, что кто-то заказал еду, когда учуял твои вкусные ботинки.

Он фыркает.

— Эта тварь должна была быть в спячке.

Я нащупываю коробку спичек, которую заметила раньше.

— Ты же знаешь, что медведи не теряют сознание, когда впадают в спячку?

— С какой стати мне знать что-то о медведях?

— Ты знал, что нужно казаться больше, — говорю я, поджигая сосновые иголки под кучей веток, затем закрываю дверцу печи, чтобы дым не заполнил комнату.

— Это просто здравый смысл. Любой знает, что лучше выглядеть самым большим и опасным ублюдком, даже если ты не такой.

Я смотрю в маленькое окошко и вижу, как некоторые ветки начинают загораться, освещая комнату и давая тепло. Небольшое напряжение отпускает мои плечи. В хижине нам гораздо лучше, чем снаружи, но огонь согреет нас еще больше.

Впервые по-настоящему осматриваю наше новое жилище и вижу кровать, которую даже нельзя назвать односпальной. Есть книжная полка, стол рядом со стулом, на котором сидит Ренцо, и еще один шкафчик с полками на противоположной стене. Здесь все необходимое. Сколько бы я ни ругала нашу удачу, это знак, что она нас не совсем покинула. Кухонная утварь, инструменты, какие хочешь припасы, либо висят на стенах, либо спрятаны на полках. Даже запас консервов. В основном фрукты и овощи. Немного бобов. Надолго на двоих не хватит, но пока сойдет.

Я игнорирую урчание в животе и кладу несколько крупных веток в огонь, прежде чем вернуться к Ренцо.

— Давай снимем куртку и посмотрим. — Снимаю его куртку с мускулистых плеч и удивляюсь, как он не замерз сегодня. Он никогда не жаловался, но его куртка не такая теплая, как моя. Под курткой он одет в толстовку и простую хлопковую майку. — Ты можешь поднять руки?

Мерцающий свет огня отражается в его глазах. Не отвечая, он одним движением снимает майку и толстовку, бросая их на пол. Его взгляд не отрывается от меня.

Я, с другой стороны, вынуждена опустить глаза на непреодолимое зрелище — обнаженную грудь Ренцо Донати. Я знала, что у него есть татуировки. Его шея украшена намеками на чернила, которые скрываются под воротником. Но не была готова к тому, как мое тело отреагирует.

Жажда пульсирует глубоко в животе, глядя на искусно выполненные изображения, покрывающие его торс и левую руку, плавно перетекающие друг в друга на гладкой коже. Его правая рука полностью чиста. Я могу сказать, что он дисциплинирован в своих тренировках и диете по рельефу его мускулов. Такое телосложение требует самоотверженности. Как человек, который практически живет в спортзале, я уважаю это.

Облизываю пересохшие губы и пытаюсь сосредоточиться.

Его рука, дурочка. Осмотри его руку.

Я располагаюсь так, чтобы быть ближе, но не загораживать свет, которого и так мало. У Ренцо три царапины от когтей на внешней стороне плеча. Две из них терпимы и почти перестали кровоточить.

— Средняя довольно серьезная. Думаю, нужны швы, — говорю ему.

— В аптечке есть набор, чтобы зашить рану, — он кивает в сторону пола, где у двери лежит аптечка.

— Это будет чертовски больно. — Я уверена, что он знает, но должна сказать это. Мне не хочется причинять ему такую боль после всего, через что мы уже прошли.

— Если ты справишься со швами, я справлюсь с болью.

Киваю и поворачиваюсь, чтобы взять набор, но он хватает меня за руку, останавливая.

— Сначала еда и вода. Давай растопим ведро снега и поставим банку фасоли, а потом ты займешься этим. Ладно?

Я снова киваю и помогаю ему обмотать полотенце вокруг руки. Когда оно на месте, бросаю на него игривый взгляд.

— Сиди смирно. Не нужно, чтобы ты истек кровью. Ты слишком большой, чтобы закапывать. — Нет никаких шансов, что он истечет кровью от этой раны в ближайшее время. Нужны швы, но она не опасна для жизни. Я просто предпочитаю сохранять легкость, особенно когда ситуация мрачная.

Мои усилия вознаграждаются легкой усмешкой, которая вызывает странные ощущения внутри. Ощущения, которые не хочу чувствовать.

Я должна помнить, что этот человек — глава одной из итальянских Пяти Семей. Он высокомерный и властный. Пока мы не застряли здесь, он сводил меня с ума. Этот мужчина не тот, по кому стоит сходить с ума.

Ругаю себя, пока собираю ведро снега, чтобы поставить у огня, затем открываю банку фасоли и банку мандаринов.

— Нам нужно экономить еду, — серьезно говорит Ренцо. — Неизвестно, как долго мы здесь пробудем.

Мой взгляд встречается с его, но, кажется, ни один из нас не хочет обсуждать или даже думать об этом, поэтому мы оставляем тему. Я кладу фасоль в кастрюлю и ставлю ее на печь, затем приношу банку мандаринов с вилкой к столу. Пока собираю аптечку с пола, Ренцо ест мандарины, затем накалывает пару долек и протягивает мне вилку. Я подтягиваю отполированный пень, который служит табуреткой, и кладу вилку в рот, стараясь игнорировать ощущение его глаз, следящих за каждым моим движением, но забываюсь и стону, когда сладкий нектар касается моего языка. Я не ела так долго, что сладкие фрукты кажутся раем.

Когда глотаю и открываю глаза, Ренцо протягивает мне вилку с еще двумя дольками, а в его глазах горит огонь, который не должен быть возможен в этом арктическом аду.

На этот раз съедаю мандарины без лишних эмоций и начинаю усердно раскладывать медицинские принадлежности.

— Тебе повезло, что я умею это делать.

— Ты бы не побрезговала, даже если бы от этого зависела твоя жизнь.

— Рада, что ты заметил.

Я кокетливо выпрямляюсь с преувеличенной гордостью, сидя выше, пока выдавливаю полоску мази с антибиотиком на палец. Встаю и стараюсь аккуратно нанести мазь на две раны поменьше, затем вытираю кровь с большой раны, прежде чем нанести мазь и на нее.

Теперь самое интересное. Я хмуро смотрю на иголку и нитку, желая, чтобы у меня были настоящие хирургические инструменты. Швы нужны только на верхний участок раны, где она глубже. Конец не так плох. Хуже всего там, где коготь вонзился впервые.

— Это будет не самая эстетичная работа, — предупреждаю я. По крайней мере, на этой руке нет татуировок. Любой рисунок под раной был бы испорчен.

— Шрамы рассказывают историю так же, как татуировки. Меня устраивает и то, и другое. Теперь давай заканчивай.

Вот, он властный.

Я делаю медленный, успокаивающий вдох и делаю первый стежок.

Я дезориентирована, когда просыпаюсь ночью. Не потому, что не знаю, где нахожусь. Я не понимаю, почему проснулась, когда все еще чертовски устала. Хотя обычно не сплю, когда кто-то обвивается вокруг меня, как полоска на леденце, я слишком измотана, чтобы это было проблемой.

Когда моя сонливость проходит, понимаю, что мне так жарко, что начинаю потеть.

Нет, это не так. Я потею, но не потому, что мне жарко. Ренцо горит. Его тело превратилось в бушующий ад жара.

Я хватаю его вялую руку возле живота, чтобы выбраться из кровати, и замечаю, что она странно липкая. Отодвигаюсь от него и сажусь на край кровати. Лоб Ренцо покрыт каплями пота.

Черт, это плохо.

Внутри далеко не настолько тепло, чтобы ему было так жарко. У него сильный жар. Это, должно быть, из-за раны. Инфекция — самое логичное объяснение.

Я обильно намазала рану антибиотиком, но кто знает, какая гнилостная бактерия могла быть на тех медвежьих когтях, а набор для зашивания ран не был стерильным.

Черт. Ладно. Что мне теперь делать?

Во-первых, огонь. Я знаю, что ему нужно остыть, но мне нужно видеть, поэтому разжигаю огонь и добавляю оставшиеся ветки. Снег полностью растаял, наполняю нашу чашку, выпиваю половину, затем сажусь на кровать и пытаюсь разбудить Ренцо.

— Эй, здоровяк. Мне нужно, чтобы ты проснулся. — Я похлопываю его по щеке и наконец замечаю движение. Его глаза приоткрываются, и он оглядывается, но у меня ощущение, что не совсем в себе.

— Еще нет. Я все еще устал, — бормочет он и снова ложится.

— Нет, нет. Мне нужно, чтобы ты выпил немного воды. — Я помогаю ему приподняться на локте, затем уговариваю выпить. — У тебя жар, Ренцо. Мне нужно, чтобы ты выпил как можно больше, чтобы не стало хуже.

Он кивает и бормочет что-то невнятное. Как только чашка пуста, он снова падает, будто в кому.

Я делаю дрожащий вдох и начинаю вытаскивать его руку из толстовки. Оставляю майку под ней и поднимаю повязку, чтобы осмотреть рану. Она не выглядит ужасно, но определенно красная и опухшая.

И тут мое чертово воображение решает подшутить и шепнуть, что это может быть не инфекция. Это может быть бешенство. Может быть, поэтому медведь не впал в спячку.

Я не уверена, что хуже — мысль о том, что он медленно умирает от инфекции, или возможность того, что мне придется убить его, чтобы защитить себя.

Это не помогает, Шай. Перестань паниковать.

Я наношу еще один слой мази на царапины и заменяю повязку. Затем снимаю с него толстовку и решаю, что снять ее с руки, на которой он лежит, будет слишком сложно. Уменьшение слоев поможет, но ему также не помешает прохладная тряпка. Я вспоминаю, как моя мама делала это, когда у меня была температура в детстве. Наполняю нашу чашку еще раз, затем ищу другое полотенце. Я не хочу использовать окровавленное кухонное полотенце. Нахожу клетчатое полотенце для рук, окунаю его в оставшуюся воду в ведре и кладу ему на лоб, пока быстро иду наполнить ведро снегом для таяния.

Я беспомощно оглядываюсь, чтобы понять, есть ли что-то еще, что могу сделать, но ничего не приходит в голову. Я сделала все, что могла, на данный момент.

В хижине тихо, кроме потрескивания огня, но не могу снова заснуть. Беспокойство грызет меня изнутри, как злые термиты, выгрызающие бревно. Вместо этого сажусь рядом с ним, скрестив ноги, и осторожно протираю влажной тряпкой его лоб и щеки.

— Давай, здоровяк. Мне нужно, чтобы ты поправился. Ты не можешь… — Эмоции сжимают горло, задерживая слова за рыданием, которое я отказываюсь выпустить. — Ты не можешь оставить меня здесь одну.

Обычно жар не беспокоил бы меня, но ничего в наших обстоятельствах не является нормальным. Он не пил достаточно воды, чтобы его тело справилось с высокой температурой. У нас мало еды и нет лекарств. И наша удача настолько низка, что я боюсь ее испытывать. Соедините все это с моим собственным истощением, и я не могу сдержать слезы, которые текут по моим щекам.

Мне страшно.

Никакой оптимизм или упрямая решимость не могут стереть ужас этой ситуации.

— Знаешь, — говорю ночному воздуху, — думаю, мы встретились на складе два дня назад. Это было 12 февраля, а значит, сегодня 14-е. День святого Валентина. Ты не можешь оставить девушку одну в День святого Валентина. — Мои слова превращаются в сдавленный шепот.

Ренцо начинает бормотать во сне. Его брови сдвигаются, делая черты лица жестче. Он выглядит таким напряженным. Хотела бы знать, что ему снится, но его слова неразборчивы. Бред. Я думаю, что в них нет смысла, пока одно слово не становится ясным.

Хаос.

Я не знаю почему, но это заставляет меня улыбнуться.

— Все верно, здоровяк. Я здесь.

Промочив его лоб еще раз, ложусь спать. Я сплю короткими промежутками, просыпаясь каждый час, чтобы напоить его и убедиться, что ему не настолько жарко, чтобы нужна была влажная тряпка. К утру он спит достаточно спокойно, чтобы я могла съесть банку картошки, затем отрубиться до полудня.

Ренцо спокойно спит весь день, пока знакомлюсь с нашим окружением. К концу дня он сговорчив, но не полностью в себе, и его рука выглядит лучше, когда очищаю ее перед сном. На этот раз я сплю крепко и не просыпаюсь до утра, когда рука лениво обхватывает мою грудь.

— Эм, извини. — Женский голос пробивается сквозь сонный туман. Я чувствую, как она выскальзывает из кровати, и удивляюсь, почему у меня женщина, когда чувствую себя так паршиво. Тело болит, будто меня сбил грузовик. Дважды.

Я пытаюсь потянуться и понимаю, что не могу. Что, черт возьми, случилось с моей кроватью?

Я приоткрываю глаза и осматриваю тесную хижину.

Ох, че-е-е-рт.

Это был не кошмар.

Шай прикладывает руку ко лбу. Кажется, удовлетворенная, она отстраняется, и все ее тело обмякает, будто с облегчением.

— Что это было? — Я сажусь и медленно двигаюсь к краю кровати, замечая, что мое правое плечо особенно болит. Из-под лямки майки выглядывает повязка, напоминая о нашей встрече с медведем.

— У тебя был жар. — Она встает и подходит к огню, не давая мне увидеть ее лицо, но я клянусь, что услышал дрожь в голосе.

— Жар, значит. Полагаю, это объясняет боль. — Я засовываю ноги в ботинки, но не завязываю их. Когда встаю, мир кружится. Шай тут же оказывается рядом, чтобы поддержать меня.

— Погоди, крутой парень. Тебе нужно быть осторожным.

— Что мне нужно, так это отлить. Думаю, я справлюсь. — Она ведет себя так, будто я какой-то инвалид, и не уверен, почему.

— Хорошо. Может быть, на этот раз ты дойдешь до деревьев. — Она открывает дверь для меня с поднятой бровью.

— На этот раз? — Жуткое чувство дежавю поднимает волосы на затылке.

— Да, я помогала тебе вчера. Ты помнишь что-нибудь о том, как болел?

Я избегаю ее внимательного взгляда, пока надеваю куртку.

— Видимо, нет. — Я ничего не помню, и мне это ненавистно. Пробелы в памяти кажутся нарушением. Мне никогда не нравилось это ощущение, поэтому я редко напиваюсь.

Она обнимает меня за плечи и ведет к ближайшему дереву, будто я ее девяностолетний дедушка. Хочу сказать ей, что мне не нужна помощь, но у меня есть подозрение, что она действительно нужна. Однако я провожу черту, когда она пытается помочь мне с брюками.

— Я сам, — резко говорю я.

Она отходит, чтобы дать мне уединение.

Господи, скажи мне, что ей не пришлось вытаскивать мой вялый член, чтобы я отлил. Меня вдруг осеняет, что она сказала.

— Вчера? Как долго я был в отключке?

— Около тридцати шести часов, — говорит она мрачным тоном, который задевает меня за живое.

Черт, ей, должно быть, было страшно. Это значит, что я был в отключке целый день и две ночи. Долгий срок, учитывая, как долго я был без еды и воды до этого. Достаю член и освобождаю полный мочевой пузырь. Она, должно быть, усердно заставляла меня пить воду. У меня такое чувство, что я у нее в долгу. В большом.

— Рядом есть ручей, — объявляет Шай с преувеличенной энергией, как будто ей неловко. Есть множество причин, по которым кто-то может чувствовать себя так в этот момент, но Шай не из тех, кто страдает от этого чувства, что вызывает любопытство.

— Это хорошие новости.

— Это значит, что с водой нет проблем, — продолжает она, — но нам нужно найти еду. На задней стороне дома висят ловушки. Я установила две вчера, пока свет не начал угасать. Мне нужно проверить их. Еще не удалось заняться костром, но мы можем заняться этим теперь, когда ты чувствуешь себя лучше.

— От куда, черт возьми, ты знаешь, как установить ловушку? — Я заканчиваю и заправляю член обратно в брюки.

— Я не знала. — Она хихикает. — И до сих пор не знаю. Понятия не имею, правильно ли это сделала.

Когда я смотрю на нее, смеющуюся, несмотря на эпическую несправедливость всего, что произошло — не паникующую, не злую, не подавленную — меня поражает, насколько она стойкая. Я не могу вспомнить ни одного человека, который справлялся бы с этим так же хорошо, как она.

— Не уверен, что знаю, как установить ловушку лучше тебя, но я посмотрю.

— Ты уверен, что готов к прогулке по лесу? — Она ведет нас обратно в хижину.

— Как далеко ты заходила? — Мне не нравится мысль о том, что она бродила по лесу одна, пока где-то там ходит медведь. Никто не знает, вернется ли он.

— Не так далеко. Ты, вероятно, выживешь. — Она бросает мне улыбку, подмигивает, и мой член оживает.

Невероятно.

Неважно, что я был в бреду с температурой последние тридцать шесть часов. Шай Байрн цепляет меня, как никто другой. Раздражение, страх, вожделение, веселье — мое тело и разум реагируют на нее на всех уровнях, хочу я этого или нет.

— Ты можешь использовать это для умывания. — Она указывает на двадцатилитровое ведро, наполовину заполненное водой, рядом с печкой. — Душ, очевидно, отсутствует, но сзади есть уборная. Это, по сути, четыре стены вокруг дыры в земле, но это лучше, чем ничего.

— Ты уверена, что я был в отключке всего день?

— Да, и я даже спала первую половину дня вчера. Ты удивишься, сколько можно сделать, когда нет отвлекающих факторов.

— Могу представить, — бормочу я, впервые осматривая нашу крошечную крепость при дневном свете. Она выводит минималистичный образ жизни на новый уровень, но, на первый взгляд, здесь есть все, что нам может понадобиться. — Это место довольно впечатляющее.

— Рада, что ты так думаешь, потому что… мы можем застрять здесь надолго. — Нерешительность в ее голосе привлекает мое внимание. Она кусает внутреннюю сторону щеки, когда протягивает мне карту.

Я разворачиваю потрепанную бумагу. Это карта провинции Квебек. Города в основном сгруппированы вдоль обширного побережья, а центральная часть практически нетронута, за исключением небольших поселений тут и там. Маленький крестик карандашом отмечен в, казалось бы, случайном месте к северу от Монреаля.

— Ты думаешь, это место, где находится хижина?

— Вполне. И если посмотреть на масштаб, то мы в шестидесяти милях от ближайшего города.

Я позволяю информации уложиться. Я мог бы легко пройти тридцать километров за день. Но я не здоров, и нам придется идти по снегу по колено. Это значит, что вместо трех дней ходьбы это может занять неделю. Не говоря уже о том, что ситуация с едой шаткая, а ночные температуры, вероятно, убьют нас.

Выбраться отсюда может быть реальной проблемой.

Я должен быть расстроен этой новостью. Это значит, что мы, скорее всего, застряли здесь, пока погода не станет достаточно теплой, чтобы могли добраться до цивилизации. Я не рад, но и не разочарован. Не уверен, что чувствую. Оцепенение, возможно. Это как когда ты повторяешь слово слишком много раз подряд, и оно начинает терять смысл. Я столкнулся с таким количеством интенсивных испытаний за такой короткий промежуток времени, что еще одно едва заметно.

Но что заметно, так это интерес.

Один в дикой природе с Шай, возможно, на недели.

Мне не ненавистна эта перспектива. Совсем не ненавистна.

— Похоже, нам нужно научиться охотиться.

Не часто меня застают врасплох. Я была полностью готова защищать свои действия, ожидая, что Ренцо будет ворчать, кричать или найдет способ напомнить мне, что это все моя вина. Не то чтобы думала, что это моя вина, но он, казалось, так считал после крушения самолета. Было безопасно предположить, что новость о том, как мы застряли, снова его разозлит. Но этого не произошло. Он воспринял новости с долей скепсиса и двинулся дальше.

Я не уверена, как интерпретировать его перемену в настроении, хотя последние несколько дней были насыщенными. Кажется нереальным, что столько всего произошло за четыре коротких дня. Четыре дня, которые каким-то образом одновременно стали самыми короткими и самыми длинными днями в моей жизни. Поездка на грузовике со склада кажется вечностью назад, но в то же время как будто это было только вчера.

Сидеть с Ренцо в самые тяжелые моменты его лихорадки казалось, что это отняло у меня год жизни. Я никогда не была так чертовски напугана. Каждую новую катастрофу, с которой мы сталкивались, я встречала с решимостью, отчасти благодаря ему. Потому что знала, что, как бы ни была отвратительна ситуация, по крайней мере, я не переживала ее в одиночку.

Вот почему чуть не развалилась на части, когда он наконец проснулся. Облегчение вызвало непреодолимый прилив эмоций. Мне пришлось отвернуться, пока я боролась за самообладание, потому что не хочу, чтобы он видел во мне какую-то плаксу. Лично я не считаю, что плач — это признак слабости, но знаю, что большинство мужчин видят это именно так. Так наше общество их воспитывает.

Не будь плаксой. Будь мужиком.

Я знаю это, потому что жила в мужском мире и с раннего возраста поняла, что важно говорить на их языке. Обычно это не проблема. Я не особенно эмоциональный человек, но те часы, когда он был без сознания, были ужасными. Просто наблюдать, как он двигается по хижине, придает мне сил.

— Мы съели две из десяти банок фасоли, по одной на каждый день. Я считаю, что это разумное распределение, так как у нас пока не было другого источника белка. Ты хочешь съесть нашу банку сейчас или оставить на сегодня позже?

— Сейчас. Мой желудок в данный момент пытается съесть меня изнутри.

— У тебя есть выбор: запеченная фасоль, запеченная фасоль или запеченная фасоль с кленовым сиропом.

— Удиви меня, — сухо говорит он. — Ты говорила, что на задней стороне хижины есть инструменты?

— Всего несколько, ловушки и, самое главное, топор.

— Я проверю это, пока ты разогреваешь фасоль.

Час спустя мы поели наш скудный завтрак и отправились проверять ловушки, которые я установила. Они недалеко. Моя встреча с медведем все еще была слишком свежа в памяти, чтобы я чувствовала себя комфортно, уходя далеко одна.

Я понятия не имела, что делала, когда «устанавливала» ловушки. Из-за этого знаю, что по мере приближения шансы поймать что-либо ничтожны, но я неожиданно разочарована, увидев обе ловушки пустыми. Я бы больше всего на свете хотела привести Ренцо сюда и представить ему что-то существенное для еды.

— Не уверена, как можно что-то поймать с помощью проволоки, — ворчу я. — Каковы шансы, что что-то просто пройдет через ловушку? — Все это кажется невозможным.

— Это силки, и ты права, ключ в том, чтобы знать, куда животное, скорее всего, наступит. Кроме того, нам нужно выставить все эти ловушки. Речь идет о количестве. Здесь почти два десятка силков, и нам нужно установить каждый из них.

— Я думала, ты сказал, что ничего не знаешь о ловушках.

— По сравнению с человеком, который приезжает сюда специально, я не знаю. — Его взгляд устремляется на меня, и вижу искру озорства в его глазах. — Но в городе много крыс.

Мой рот открывается.

— Зачем, черт возьми, охотиться на крыс? Для этого есть аккуратные маленькие коробчатые ловушки.

— Многие из нас, парней, болтались летом без дела. Иногда мы устраивали соревнования.

— Я никогда не пойму мужчин. — Медленно качаю головой из стороны в сторону, хотя это весело. Я представляю, как подросток Ренцо был бы довольно забавным, прежде чем давление взрослой жизни сделало его серьезным.

Хитроумная улыбка, которую он мне бросает, вызывает взмах сотни крыльев бабочек в моей груди.

— К счастью, тебе не нужно понимать нас, чтобы ценить то, что мы можем предложить.

— Да? И что это? Токсичная маскулинность и патриархат? — Да, знаю. Я не могу с собой ничего поделать. По крайней мере, мой тон игривый.

Ренцо хмурится, подыгрывая моей шутливой энергии.

— Я думал о непристойных комментариях и проблемах с обязательствами, но ты решила сделать это личным.

Его ответ настолько неожиданный, что я взрываюсь смехом.

— Прости. Ты прав. Как я могла упустить очевидное?

Он хмыкает.

— Постарайся в следующий раз.

Мои глаза следят за ним с немалым интересом, пока его взгляд исследует местность.

— Ты говорила, что рядом есть ручей?

— Да, там, примерно в ста метрах.

Я указываю в направлении.

— Пойдем туда. Нам нужно искать следы. Любые признаки того, что что-то есть в этом районе. Я думаю, это более вероятно возле источника воды.

— Логично.

Он смотрит на меня долгую секунду, прежде чем начать идти, и я отдала бы свой любимый палец на ноге, чтобы узнать, о чем он думает, но ни за что не спрошу. Наверное, лучше, если не буду знать. Следующие несколько недель и так будут достаточно трудными. Нет необходимости все усложнять.

Мне приходится повторять себе эту мысль три раза, прежде чем я хоть немного начинаю в нее верить.

Мы проводим следующие два часа, устанавливая все силки, которые он принес из хижины. Втыкаем сломанные ветки в землю, где это возможно, чтобы закрепить силки, или используем низко висящие ветки, подходящие для создания петли.

Он измотан к тому времени, как мы возвращаемся в хижину. Это меня беспокоит. Я не хочу рецидива.

— Почему бы тебе не расслабиться немного, съешь банку фруктов и выпей воды, пока я нарублю дров.

— Нам нужно разжечь костер.

— Я отложила пару больших веток. Добавлю еще, если увижу. Завтра у тебя будет больше сил, и ты сможешь помочь мне закончить.

Он кивает один раз и заходит внутрь.

Меня поражает, как я благодарна за то, что он не пытался отговорить меня или сомневаться в моих способностях. Может быть, он просто слишком устал, чтобы спорить, но не думаю, что это так. Не стала бы утверждать, что я его недооценила. Однако признаю, что время, проведенное вместе, помогло нам лучше понять друг друга. Возможно, даже уважать друг друга.

Я не пытаюсь намекать, что взаимное уважение имеет более глубокий смысл. У нас нет выбора, кроме как быть командой, и уважение крайне важно, когда полагаешься на члена команды. Это все, что есть. Нечего анализировать, и уж точно нет причин для того, чтобы я улыбалась, пока изнуряю себя рубкой дров. Поэтому, наверное, мне стоит стереть эту глупую улыбку с лица, но, черт возьми, она как вирус. Мне нужно дать ей пройти свой курс и надеяться, что она не мутирует во что-то худшее.

Размахивать топором — это фантастический способ избавиться от нежелательных эмоций. Это также отличный способ стать полностью мокрой от пота. То небольшое количество еды, которое у нас было, совершенно недостаточно для поддержания калорий, которые я сжигаю. Адреналин заставляет меня двигаться, но чувствую, что устаю гораздо быстрее, чем если бы не голодала.

Когда усталость не позволяет мне больше рубить дрова, собираю охапку бревен и иду внутрь.

— Что бы я ни отдала за душ и свежий комплект одежды. — Плюхаюсь на табурет, опуская бревна рядом с печкой, и наливаю себе полную чашку воды.

— Если хочешь помыться тем, что осталось в ведре, я пойду наполню его, когда ты закончишь, — предлагает Ренцо.

— Пожалуй, я могла бы хотя бы умыться и прополоскать футболку. — Я снимаю куртку, затем снимаю футболку и опускаюсь на колени рядом с ведром воды. Смачиваю то же полотенце, которым протирала лоб Ренцо, когда он болел, и использую его, чтобы протереть лицо и верхнюю часть тела. Холодная вода на моей разгоряченной коже ощущается потрясающе, вызывая дрожь с головы до ног.

Когда погружаю футболку в воду, моя спина внезапно становится теплой. Та неестественная теплота, которая возникает, когда за тобой наблюдают. Я оставила бюстгальтер, так что не голая, но я более обнажена, чем когда-либо перед ним, и чувствую его внимание.

Его взгляд скользит по мне, как физическое прикосновение — по затылку, плечам, изгибу позвоночника. Я представляю себе интимность этого, хотя мне не следовало бы. У нас нет выбора, кроме как жить открыто друг перед другом.

Ругаю себя за то, что не пытаюсь анализировать происходящее, потому что это не обычные обстоятельства. Он наблюдает за мной не потому, что я пригласила его к себе. У него чертовски нет выбора. И даже если бы он был, получать удовольствие от внимания — плохая идея. Что произойдет, когда этот сюрреалистический пузырь лопнет, и мы вернемся к реальности? Он вернется в свой мир, а я в свой.

Наши кузены, возможно, поженились, но Ноэми не является частью семейного бизнеса. Ее брак с моим кузеном Коннором не создал конфликта интересов. Я другая. Я так много работала, чтобы быть принятой как равная в бизнесе Байрн. Я никогда не позволю этому уйти просто ради того, чтобы быть с мужчиной или кем-то еще. И если это так, то было бы глупо позволять себе фантазировать о ком-то вроде Ренцо, даже если мы застряли в месте, где правила мафии не действуют.

Выжимаю футболку и нахожу место, чтобы повесить ее, затем надеваю куртку, чтобы не простудиться.

— Не уверен, что происходит в твоей голове, но кажется, мне это не нравится.

— Что ты имеешь в виду? — Наконец позволяю своему взгляду встретиться с его.

— Пока ты сидела там, все твое тело как будто сдулось. Мне не нравится это видеть. Мы найдем способ выбраться. Это может занять время, но мы вернемся домой. — Он думает, что я беспокоюсь, и пытается поднять мне настроение. Это неожиданно мило, но подкрепляет то, о чем я уже думала.

— Да, я знаю. — Я не могу скрыть грусть в голосе, потому что скоро все это станет далеким воспоминанием.

Ночь наступает рано в этой глуши, где нет электричества, чтобы бороться с темнотой. И это к лучшему. Никто из нас не ел досыта уже несколько дней, и мы оба все еще восстанавливаемся после всего, что произошло. Мы готовы закончить день вскоре после скудного ужина из зеленой фасоли и кусочков ананаса.

Несмотря на усталость, воздух в нашей маленькой крепости становится ощутимо напряженным по мере приближения ночи. Последние две ночи, которые мы провели вместе на узкой кровати, были несущественны, учитывая, что были либо слепы от усталости, либо, в моем случае, буквально в коме.

Сегодня все иначе.

Шай, должно быть, тоже это чувствует, потому что ведет себя по-другому — возится с уборкой и редко смотрит в мою сторону. Она продолжает ерзать, даже когда мы уже в постели. Мой член, похоже, вполне отдохнул, потому что ему достаточно лишь на мгновение прижаться к заднице Шай, чтобы встать по стойке смирно.

— Женщина, перестань ерзать, — мой голос звучит хрипло, и я надеюсь, она воспримет это как усталость, а не то, что это на самом деле — желание.

— Я не могу. Я привыкла спать на животе. Спать на боку неудобно.

В моей голове всплывает образ, как она спит обнаженной на животе в моей кровати. Я представляю, как прижимаюсь к ней и раздвигаю ее бедра, прежде чем войти в нее. Видение настолько детальное, что кажется воспоминанием. Этого более чем достаточно, чтобы я стал твердым, как камень. Черт, мой член словно ствол дерева, выросший между нами.

В следующий раз, когда она ерзает, я крепко обхватываю ее рукой за талию и притягиваю к себе. Пусть почувствует, какой эффект она на меня оказывает.

Шай замирает, резко вдохнув.

— Говорил же, перестань ерзать, — бормочу я, желая знать, о чем она думает. Она должна понимать, что я не могу это контролировать. Его действия не совсем добровольны. Конечно, мне не обязательно было притягивать ее к себе. Это был чистый эгоизм, и мне совсем не жаль.

По крайней мере, теперь она знает, что жалкое представление о моей мужественности, которое она могла увидеть, пока я болел, — это не вся картина. Моя гордость немного приподнимается, как и мой член.

— Я не хотела… Я просто пыталась устроиться поудобнее, — она смущена, но не уверен, хорошо это или нет. Я буду чувствовать себя настоящим подлецом, если позже узнаю, что она боялась, будто могу воспользоваться ситуацией ночью. Я, возможно, фантазировал об этом, но на самом деле не сделал бы этого. Не совсем. Только если бы знал, что она этого хочет.

Господи, я думаю как маньяк.

Сознательно стараюсь дать ей как можно больше пространства, хотя его и так мало, но оставляю руку закинутой на нее. Я не могу заставить себя разорвать эту связь.

Мы оба лежим неподвижно. Неловко неподвижно.

В комнате стоит мучительная тишина, которую прерывает лишь потрескиванием печки. Моя усталость, которая была еще несколько минут назад, исчезла, как по волшебству. Интересно, сколько времени мне придется пролежать здесь, пока напряжение не исчезнет. Наверное, до тех пор, пока Шай не уснет. Затем я задаюсь вопросом, сколько времени это может занять, если мы оба чувствуем себя неловко, но все мои вопросы исчезают, когда Шай медленно и намеренно прижимается ко мне спиной.

Мужское удовлетворение наполняет мою грудь. Все, что могло ударить по моей гордости, теперь забыто, как будто стою на вершине скалы и начинаю бить себя кулаками в грудь, как чертов Тарзан.

Это проблема.

Я хочу убедить себя, что это обстоятельства, неделя была адской, и она единственный человек, рядом с которым можно найти утешение, но чувствую горечь лжи.

Это желание во мне не просто побочный продукт нашей ситуации, который исчезнет, как только мы окажемся дома. Это Шай. Это то, насколько нежная кожа под моими пальцами. То, как ее волосы все еще пахнут розами, хотя у нас нет ни одного куска мыла. Это знание, что, несмотря на то, как неоправданно грубо я с ней обращался, она сделала все, чтобы помочь мне, когда нуждался в ней.

Куча людей на ее месте увидела бы в моей болезни удобный способ сэкономить ресурсы. Она вполне способна сама о себе позаботиться, и я ей не особо нужен для выживания, но она все равно спасла мне жизнь. Она благородна, сострадательна, стойкая — список растет с каждым днем, и мне все сложнее вспомнить, почему желать ее — плохая идея.

Тот факт, что я даже рассматриваю возможность отказа от своих обязанностей как главы семьи Моретти, — опасный знак. Отношения между нами не сработают.

Не если бы мы были дома. Но мы не дома.

Это правда, и, возможно, мы никогда не вернемся домой. Почему, черт возьми, мы не должны делать то, что хотим, пока можем? То, что происходит в глуши, не обязано следовать за нами домой.

Я пытаюсь оправдать плохое решение. Слышу это ясно, как день, но мне все равно. Это худшая часть. Она так меня завела, что готов намеренно навредить себе, лишь бы держать ее рядом.

Моя рука прижимается к ее животу, словно в принятии своей судьбы.

Никогда не думал, что поддамся зависимости. Я не из таких. Но вот я лежу, радуясь, что у меня есть хотя бы еще один день с моим новым наркотиком.

Хаос.

Надежда и осторожность ведут эпическую битву в моем пустом желудке с самого момента пробуждения. Нам нужно, чтобы наши ловушки сработали за ночь и поймали что-то съедобное, и часть меня чувствует, что я могу сделать это реальностью, если поверю в это с достаточной убежденностью. Другая половина боится опустошения, которое охватит меня, если этого не произойдет.

Я успокаиваю себя, что у меня есть веские причины для надежды, ведь теперь у нас гораздо больше ловушек.

Ренцо, должно быть, борется с теми же эмоциями, потому что мы оба встаем и начинаем действовать вскоре после первых проблесков рассвета, согревающих хижину. Мы делимся бульоном, который томился всю ночь, затем выходим почти не разговаривая. Никто из нас даже не смотрит в сторону круга обгоревших остатков, который когда-то был нашим костром.

Хотя тревожные мысли о ловушках — это вызов, неопределенность спасения почти слишком болезненна, чтобы касаться ее. Кажется безопаснее сосредоточиться на ловушках, как если бы ты покупал несколько лотерейных билетов, вместо того чтобы надеяться на джекпот.

Легкие снежинки падают вокруг нас, создавая мирную обстановку под пасмурным небом. Возможность сильного снегопада или даже бури добавляет напряжения, которое уже скручивает мои плечи и спину. Я так сосредоточилась на том, найдем ли мы дичь в наших ловушках, что не подумала о погоде. Нам пока везет, но это не будет длиться вечно. Буря придет рано или поздно, будем ли мы все еще здесь, когда это произойдет?

Неопределенность — худшая часть. Мы не можем проверить погоду на телефонах или послушать прогноз в вечерних новостях. Все, что мы можем, — это ждать и наблюдать.

Крошечная часть напряжения отпускает, когда вижу жирную птицу на конце одной из наших ловушек.

— Смотри! Что это? — Я пытаюсь вспомнить, какие птицы живут на земле, которые похожи на индейку. — Фазан?

— Не знаю. Когда я охочусь, мне нужны не птицы.

— Бум-ц-пш. — Я имитирую удар по барабану и тарелкам. Не могу удержаться. Эта фраза была слишком хороша, чтобы ее пропустить.

Ренцо бросает на меня взгляд, и я думаю, что он может быть раздражен, но затем он фыркает и качает головой.

— Проверь остальные ловушки, пока я освобождаю этого парня.

Дальше по ручью нахожу еще одного кролика в ловушке и поднимаю кулак в воздух.

Да, черт возьми!

Я беру нашу добычу за уши и гордо показываю ее Ренцо.

— Смотри, кто сегодня будет на ужин!

— Отлично, хотя я бы предложил съесть только одного сегодня, а второго оставить на завтра, на всякий случай.

— Наверное, это хорошая идея. — Я, к своему удивлению, не разочарована. Знание, что у нас есть мясо на завтра, облегчает. — Было бы неплохо сделать небольшой запас. Как это вообще работает? На улице достаточно холодно, чтобы мясо сохранилось, но я не хочу привлекать медведя или других тварей.

— Не уверен. Наверное, можно использовать уборную.

Мы смотрим друг на друга, затем оба качаем головами.

— Никакого мяса с привкусом дерьма, как бы мы ни голодали.

— Согласен. — Ренцо кивает и ведет нас обратно к хижине. Прежде чем мы доходим до конца, он находит бревно, садится и начинает ощипывать птицу.

— Рябчик, — вдруг говорит он. — Думаю, так их называют.

— Звучит знакомо. Не думаю, что когда-либо ела его. И никогда ничего не ощипывала.

— Я, черт возьми, тоже. Думаешь, есть какая-то система? — Он поднимает птицу, и мы оба смотрим на нее.

— Наверное, — говорю я. — Ты должен погуглить это.

Когда он бросает на меня насмешливый взгляд, я не могу сдержать смех.

— Прости, я просто так расслабилась. Это делает меня немного глупой.

— Не глупой. — Он продолжает ощипывать. — Мне нравится, что ты остаешься позитивной, даже когда все плохо.

— Помогает то, что у нас есть еда. Все кажется не так уж плохо, когда ты не голоден.

— Да. Я насчитал двадцать восемь банок еды в хижине, только три из них — фасоль. Остальные фрукты и овощи. Думаю, если мы сможем ограничиться одной банкой в день и полагаться на ловушки, сможем продержаться месяц.

— Это... Это, по сути, один прием пищи в день, и к тому же низкокалорийный, — отмечаю я.

— Плюс любое дополнительное мясо, которое у нас будет. Если мы сможем ловить больше одного-двух животных за ночь, это не так уж плохо.

— Верно, хотя нет гарантий, что что-то поймаем. — На меня накатывает отчаяние, когда реальность дает о себе знать. — Ты правда думаешь, что мы пробудем здесь так долго?

— Как минимум. Сейчас середина февраля.

— Семнадцатое. Я слежу за датами.

— А так далеко на севере нам, скорее всего, придется продержаться до середины марта, чтобы ночные температуры стали хоть немного терпимыми. Путь отсюда может занять день или целую неделю, прежде чем мы встретим кого-то. Мы не можем знать наверняка.

Я наблюдаю, как перья падают на землю и начинают образовывать пушистую кучку.

— Я научилась драться и считать карты, — отвлеченно говорю я. — Освоила джиу-джитсу и чувствую себя уверенно с любым оружием и ножами. Я думала, что так хорошо подготовилась к любым ситуациям. Но те навыки, которые я считала навыками выживания, здесь ничего не значат.

— Я в той же лодке. Не стоит стыдиться этого.

— Наверное, нельзя подготовиться ко всему.

— Нет. Ты делаешь все возможное, чтобы справиться, а когда думаешь, что больше не можешь, становишься еще сильнее.

— Без шуток, — соглашаюсь я. — Когда мы вернемся домой, я найду каждого из этих ублюдков.

— Тебе придется встать в очередь. — Он поднимает птицу и осматривает ее теперь уже голую шею и грудь.

— Я продолжаю думать об этом, и это кажется слишком большим совпадением, что оружие лежало там так долго нетронутым, а когда мы наконец решили его переместить, эти придурки появились.

— Кто-то определенно настучал, — ворчит он.

— Может, остальные что-то узнают к тому времени, как мы вернемся.

— Они, наверное, думают, что мы мертвы. — Его тон мрачный, но меня странно забавляет эта мысль. Ренцо замечает мою усмешку и наклоняет голову. — Это смешно?

Я пожимаю плечами.

— Не могу сказать, что не получу удовольствия, увидев лица моих кузенов, когда вернусь в город.

— Ты говоришь это так, будто они могут быть рады избавиться от тебя.

— Не-а, но мы всегда подшучивали друг над другом, чтобы позлить. Это не смешно, но это все равно шокирует их. Мне понравится этот большой сюрприз. — Часть, которая меня беспокоит, наступает после. Я так много работала, чтобы заслужить их доверие и уважение. Попытаются ли парни спрятать меня в стеклянный ящик после того, как им пришлось столкнуться с возможностью моей смерти?

Прошло пять дней с тех пор, как мы встретились на складе. Они еще не списали меня со счетов, но через месяц было бы глупо не предположить худшее. Перспектива отката разочаровывает, но я не могу винить их за то, что они хотят избежать повторной потери.

Мой взгляд скользит к Ренцо, пока он работает, и думаю о том, как он пытался удержать меня в хижине ради безопасности. Он может и не семья, но мне не стоит игнорировать его беспокойство о моей безопасности. Я была в ужасе, когда думала, что он может умереть и оставить меня здесь одну. Неужели так уж нелепо думать, что он может чувствовать то же самое? И что я сделала? Набросилась на него за то, что он хотел сохранить мне жизнь.

Черт, возможно, я перегнула палку.

У меня столько багажа из-за того, что мужчины не воспринимают меня всерьез или слишком опекают. Но я достаточно взрослая, чтобы понимать, что в защите тех, кто тебе дорог, есть честь, и иногда мне, возможно, придется позволять себя защищать, а не быть защитником.

Через час птица ощипана, промыта и готова для сковороды. Я внимательно наблюдаю за Ренцо, пока он моет руки в ведре с водой. Его нужно будет промыть. Если я вчера действительно перегнула палку, это был бы отличный шанс для переигровки.

Засовываю руки в карманы джинсов и раскачиваюсь на пятках.

— Хочешь, я поменяю воду, или ты сам сделаешь это? — Неуверенность в моем голосе звучит непривычно. Я редко спрашиваю мнения других о своих действиях. Ренцо исключение.

Я пытаюсь убедить себя, что это из-за наших обстоятельств, но знаю, что это чушь.

Он вытирает руки и встает напротив меня, и клянусь, его проницательный взгляд проникает достаточно глубоко, чтобы рассмотреть грубо сшитые кусочки моей души. В конце концов, он кивает.

— Если ты не вернешься через десять минут, я пойду тебя искать.

— Было бы неплохо. — Я застенчиво улыбаюсь, прежде чем схватить ведро и выбежать из хижины, чтобы сбежать от удушающего напряжения. Напряжение. Количество невысказанных слов, которые витают в воздухе, когда мы вместе, могло бы поспорить по объему с рукописью Толкина, если бы их когда-нибудь записали. Я даже не знаю, какие слова могли бы быть сказаны с моей стороны. Может, именно поэтому они кажутся такими тяжелыми. Неопределенность. Часть меня заворожена Ренцо Донати, а остальная часть уверена, что любой интерес к нему — это ужасная, отвратительная идея.

К сожалению, это никогда меня не останавливало.

Я никогда в жизни не рыбачил, но люди делают это постоянно. Насколько это может быть сложно? Я уже думал попробовать — это просто дополнительный стимул.

Выиграю ли пари или нет, я все равно добьюсь, чтобы Шай оказалась подо мной обнаженной.

То, как она реагирует на мои прикосновения, предопределило ее судьбу. Мне все равно, с кем она встречалась или какую фамилию носит. Ее тело реагирует так же интенсивно, как и мое на ее, и это все, что мне нужно. Если пари — это самый быстрый способ заставить ее опустить защиту, пусть будет так. Я сделаю все, что потребуется.

Это манипуляция? Возможно.

Должен ли я уважать ее колебания? Определенно. Право женщины сказать «нет»? Абсолютно.

Остановит ли это меня от моей миссии? Черт, нет.

Я должен быть образцовым гражданином, который никогда не нарушает закон, но мы все знаем, что это не про меня. И не про Шай. Если бы она действительно не хотела, чтобы я ее трогал, она бы надрала мне задницу. Вместо этого она изо всех сил старается не извиваться на кровати, пока я промываю ее волосы.

Волосы черные и мягкие, как вороново крыло.

Еще одна причина, по которой эта непрекращающаяся жажда к ней заразила мою кровь. Бороться с этим с каждым днем кажется все более бессмысленным. Жизнь коротка, возможно, даже короче, чем мы ожидаем. Кто мы такие, чтобы откладывать то, что может стать лучшим сексом в нашей жизни, потому что мы можем вернуться домой к семьям, которые, вероятно, будут против нас вместе? Мне это кажется до смешного жалким оправданием.

Кроме того, это мой долг как мужчины доказать, что не все мы отстой в постели.

— Возьми полотенце. — Я даю ей самое чистое, что у нас есть, хотя это не значит, что оно идеально. — Никакого шампуня, но надеюсь, теперь ты чувствуешь себя лучше.

— Да, определенно. Я уже чувствую разницу. — Она делает паузу, затем неуверенно смотрит на меня. — Ты… хочешь, чтобы я помыла твою голову?

Черт. Я должен был быть готов к этому вопросу, но трудно думать здраво, когда вся кровь прилила к члену. Как бы я ни хотел сказать «да», это будет только хуже, когда ее тонкие пальцы начнут массировать мою голову. Я не из тех, кто любит мучить себя. Если ее пальцы вцепятся в мои волосы, пусть это будет потому, что мой член глубоко внутри нее.

— Не, я окуну голову в ручей.

— О, ладно. Кажется, там будет чертовски холодно, но это твой выбор.

Хорошо. Может, холод укротит эту бесконечную эрекцию, которую она создала.

— Я выживу, — бормочу, как ворчливый старик.

Разочарование от желания того, что я не могу получить, давит на мои нервы. Мне нужно снять часть нарастающего напряжения. Сейчас.

— Я пойду посмотрю, какую древесину могу собрать для хранилища мяса. — Но сначала поход в уборную, чтобы заняться другим видом древесины. Я направляюсь к двери, стараясь держаться спиной к ней.

— Звучит неплохо. Я останусь внутри, пока мои волосы сохнут, но дай знать, если понадобится помощь.

— Ага, — выхожу на улицу и иду за хижину. Снегопад прекратился. Сплошное одеяло светло-серых облаков задает спокойный тон дню. Они не выглядят слишком зловещими, но наше положение достаточно шаткое, чтобы любой намек на плохую погоду был нежелателен. Еще одна причина поскорее соорудить какое-то хранилище. Как только я закончу здесь.

Захожу в уборную и закрываю за собой дверь. В крошечной кабинке темно, за исключением тонких лучей света, проникающих через щели. Если хижина построена из цельных стволов деревьев, тщательно подогнанных, чтобы защитить от непогоды, то уборная сделана из стандартных досок, привезенных из строительного магазина. Со временем они покоробились. Но это место выполняет свою функцию. И сейчас оно именно то, что мне нужно. Уединение.

Когда беру член, он становится невероятно твердым от осознания, что облегчение близко. Не могу поверить, что я здесь, на ледяном холоде, дрочу, как будто не могу прожить несколько недель без разрядки, но эта женщина сводит меня с ума.

Достаточно ее мимолетного образа, чтобы мои яйца напряглись в ожидании. Она лежит на кровати на спине, как минуту назад, но вместо того, чтобы мыть ее волосы, я засовываю свой член глубоко в ее горло. Сдерживаю мурашки, которые пытаются распространиться от основания позвоночника. Я не готов, чтобы фантазия закончилась, но когда представляю, как она широко раздвигает ноги и трогает себя, стонет с моим членом во рту, оргазм застает меня врасплох. Я кончаю, сперма попадает на заднюю стену. Мне, черт возьми, все равно. Удовольствие омывает меня, как весенний дождь. Оно почти мгновенно охлаждает кровь, движения становятся медленными, пока вытягиваю каждую последнюю волну разрядки.

Черт, мне это было нужно.

Пока привожу себя в порядок, впервые изучаю устройство туалета. Оно сложнее, чем просто яма в земле, но недостаточно изощренное, чтобы быть септиком. Тот, кто построил это место, должно быть, имел помощь или привез технику, потому что яма слишком глубокая и узкая, чтобы ее можно было выкопать вручную. Мысль о яме для туалета наводит меня на идею, что яма, вероятно, отлично подойдет для хранения нашего мяса. Мне нужно будет только соорудить крышку.

Я выхожу и осматриваю заднюю стену хижины, где хранятся несколько инструментов. Там есть кирка, но нет лопаты. Не идеально, но выполнимо. Возможно, даже необходимо, учитывая, насколько замерзла земля.

Черт возьми, да. Почему я не подумал об этом раньше?

После оргазма и отличной идеи чувствую прилив энергии — лучшее, что я чувствовал с тех пор, как упал самолет и оставил нас в глуши. У нас есть еда, убежище, и я в одном шаге от того, чтобы зарыться лицом между бедер Шай.

Я чувствую себя настолько оптимистично, что начинаю рассматривать наше время здесь как заманчивый вызов. Возвращение к жизни в ее самой базовой форме.

Если честно, было освежающе сосредоточиться исключительно на выживании.

Никакой политики или стратегий. Никаких забот о том, кто может отвергнуть мою роль босса. Никаких разборов чужих катастроф. Я почти не думал о том, что могло произойти в мое отсутствие дома — кто взял на себя лидерство и какие проблемы могли возникнуть у Санте и Томмазо. Оба вопроса должны были маячить на заднем плане моего сознания, но у нас были более важные проблемы, которые требовали внимания. Здесь, в глуши, жизнь странно проста. Обеспечить себя едой, водой и теплом. Каждый день, когда мы достигаем этого, — это успех.

Дома мне пришлось бы разбираться каких судей и политиков нужно подкупить или как поддерживать мир с другой организацией. Главный вопрос здесь — съесть ли сначала кролика или птицу. И когда закончу строительство нашего морозильника, я буду знать, что использовал свои собственные руки, чтобы создать решение, которое поможет нам выжить.

Никогда не думал, что что-то настолько простое может быть настолько удовлетворяющим. Технически, я еще не знаю этого, но вот-вот узнаю, потому что собираюсь построить лучший подземный морозильник, известный человечеству.

Ренцо повернулся ко мне спиной. В прямом смысле.

Мы спали спиной к спине прошлой ночью, и мне это не понравилось. Кровать не стала ни удобнее, ни неудобнее в новом расположении. Мы были прижаты друг к другу, как всегда, так что мне было достаточно тепло. Физически все было в порядке, но я чувствовала себя ужасно.

Эмоциональная изоляция проникла гораздо глубже, чем могла представить.

Правда в том, что, думаю, мои месячные начались бы скоро, если бы не стресс и голод. Я не удивлюсь, если пропущу этот цикл, учитывая обстоятельства, но гормоны все еще могут усиливать мои эмоции. Это объяснило бы, почему я набросилась на Ренцо. Думала об этом все утро и шесть раз решала, что должна извиниться и объясниться, только чтобы вернуться к мысли, что дистанция между нами — это к лучшему. Ренцо, возможно, может отделять эмоции от секса, но я не могу. По крайней мере, когда речь идет о нем. И если у нас нет шансов на отношения, то отказываюсь позволить себе страдать напрасно.

Я не позволю себе влюбиться в человека, с которым не могу быть, и не пожертвую тем, кто я есть, ради отношений.

Мне не нравится причинять ему боль, но я должна защищать себя. Я должна быть умной. Каждый раз, когда говорю себе это, другой голос спрашивает: если держать его на расстоянии — это лучшее для меня, то почему чувствую себя так мерзко? Я не только скучаю по ощущению связи с ним, но и чувствую вину за то, что причиняю ему боль, и злость из-за ситуации, в которой мы оказались. И раздражение. Чертовски много раздражения.

Негатив накапливается настолько, что начинаю боксировать с тенью перед хижиной. Мне стоит беречь энергию. Мы не получаем достаточно калорий, чтобы оправдать физические упражнения, но мне это нужно, чтобы очистить голову.

Ренцо выходит за мной. Я ожидаю, что он возьмет удочку и отправится к ручью, но удивляет меня, присоединяясь ко мне.

— Тебе нужен партнер для спарринга, или ты предпочитаешь тренироваться одна? — Его хриплый тон намеренно безразличен. Я так делала. Он поставил барьеры, чтобы соответствовать, и вина становится невыносимой.

— Конечно, тренировки всегда лучше с партнером.

Он поднимает руки перед собой, чтобы служить мишенями, и расставляет ноги для устойчивости.

— Джэб, джэб, кросс, — командует он. Мне придется быть особенно осторожной, чтобы не ударить его сильно, так как у нас нет перчаток. Суть упражнения больше в быстроте мышления и рефлексах, чем в грубой силе, так что сила удара не так важна.

Я выполняю тройку движений в быстрой последовательности. Он называет другую комбинацию, на этот раз добавляя имитацию удара рукой, чтобы мне пришлось уклониться. Мы делаем около дюжины раундов. Он не новичок в такого рода тренировках, называя креативные комбинации и действительно бросая вызов моей реакции. Мы оба азартны, и с учетом нарастающего напряжения между нами каждый раунд становится все интенсивнее. Это бодрит — физически и интеллектуально.

Вскоре на моих губах появляется хитрая улыбка, и я горю желанием превзойти его.

— Ну что, это все, на что ты способен?

Его угрожающая усмешка говорит, что он более чем готов поставить меня на место. Он называет длинную комбинацию, которую я начинаю выполнять, но успеваю сделать только половину, когда хватает мою руку в середине джэба. Резко тянет меня к своей груди и начинает обнимать. Я мгновенно опускаюсь на колени, что сбивает его хватку. Быстро перекатываюсь вперед, отдаляясь от него, и сразу же вскакиваю на ноги, возвращаясь в боевую стойку.

Мы оба тяжело дышим, кружа вокруг друг друга. Могу только представить, как мои глаза сверкают тем же возбуждением, что и его, потому что я переполнена энергией. Мой кровоток наполнен опьяняющими эндорфинами. Этот прилив заставляет меня хотеть большего — больше острых ощущений. Больше его.

Я планирую свою атаку, когда он застает меня врасплох, проводя рукой по сугробу у дерева и отправляя волну сверкающего снега мне в лицо.

Вскрикиваю с наигранным негодованием и пытаюсь держать глаза открытыми, зная, что его следующий ход уже близко. Как только он оказывается достаточно близко, опускаюсь и сбиваю его с ног, отправляя в снег. Я сразу же бросаюсь на него, чтобы прижать его руки. Сижу верхом на нем, смеясь, пока хватаю его руки и прижимаю их к снегу. Как только обездвиживаю, мои глаза наконец встречаются с его. Жар, исходящий от этих карибских голубых глаз, мог бы растопить весь снег под нами.

— Пощади, — выдыхает он.

Никогда еще это слово не произносилось с таким пылким благоговением.

Я ошеломлена. Безмолвна. Бездыханна. Я не знаю, что думать, но знаю, как мое тело хочет отреагировать. Оно кричит, чтобы я сдалась. Отдалась этому несокрушимому мужчине, который, несомненно, разрушит меня для всех остальных, когда вернется на свой мафиозный трон. Ты не можешь просто влюбиться в такого человека, как Ренцо, и просто отряхнуться после разбитого сердца, когда все заканчивается. Когда он оставит тебя разбитой, осколки будет невозможно сложить обратно.

И он уйдет. Он связан долгом, как и я.

Спрыгиваю с него так быстро, что удивляю нас обоих.

— Мне, эм... нужно в туалет. Извини. — Я стряхиваю растаявший снег с рук, пока он медленно поднимается на ноги.

Когда смотрю на него, внутренне вздрагиваю. Он стер все следы эмоций, проходя мимо меня, как будто я никогда не существовала. Спокойно берет удочку, прислоненную к хижине, и уходит, не сказав ни слова.

И вот так мы снова оказываемся там, от куда начали.

Я чувствую, что попала в невозможную ситуацию, и хочется кричать. Почему я не могу перестать желать его? Если знаю, что в итоге мне будет больно, зачем мне все еще хотеть быть с ним?

Может, я уже сломана.

Будет торт на этой вечеринке жалости к себе?

Уф. Конечно, я не сломана. Любая женщина сошла бы с ума, не найдя Ренцо неотразимым. Моя проблема в том, что я сопротивляюсь. Чтобы защитить себя, конечно. Но, может быть, если позволю своей интуиции вести меня, а не логике, то пойму, что беспокоюсь напрасно. Я могу быть совершенно неправа насчет того, как сильно влюблюсь в него. Может, он водит, как старушка, или спит с включенным телевизором в спальне.

А может, ты просто возбуждена и отчаянно нуждаешься не в нем, а в оргазме.

Мне хочется удариться головой о ближайшее дерево. Почему я не подумала об этом раньше? Это может быть ответом или хотя бы поможет снять напряжение, пока мы не вернемся домой.

И сейчас идеальное время. Ренцо не вернется как минимум час.

Я возвращаюсь внутрь, снимаю куртку и ботинки, затем подбрасываю полено в угасающий огонь. Сняв джинсы, ложусь на кровать. Я даже не помню, когда в последний раз использовала свои пальцы. Наверное, еще в подростковом возрасте. После того как открыла для себя прелести вибратора, не было причин возвращаться к самоудовлетворению. Зачем ехать на лошади и повозке, если машина справляется лучше во всех отношениях?

Я лежу, согнув колени и разведя их в стороны, ступни упираются в кровать недалеко от моей задницы. Прошло достаточно времени, и мое тело жаждет прикосновений. Мысль о мастурбации в кровати, которую мы делим, тоже не мешает. Это кажется таким порочным, как грязный маленький секрет, и я здесь ради этого.

Представляю Ренцо у окна, наблюдающего за мной. Кровать расположена идеально, так что у него был бы беспрепятственный вид на мои пальцы, погружающиеся в меня, а затем бешено кружащиеся вокруг клитора. Вскоре божественный каскад покалываний начинает нарастать в моем центре. Это ощущается так невероятно, что я выгибаюсь, прижимая голову к подушке. Мои глаза закрываются, а губы приоткрываются.

Так близко. Я чертовски близка.

Мне нужна последняя искра, которая отправит меня за край. Я открываю глаза, чтобы вернуть образ у окна, только мне не нужно ничего представлять, потому что он действительно там, его глаза пожирают каждый мой сантиметр.

Я не падаю с этой скалы; меня запускают, как ракету, на орбиту. Зависаю во времени от чистого экстаза, и единственное, что привязывает меня к этому миру, — это два бассейна жидкого голубого желания, которые угрожают затопить и никогда не отпустить.

Я никогда не был так близок к тому, чтобы кончить в свои чертовы штаны, как сейчас, наблюдая за тем, как Шай ласкает себя на нашей кровати. Я вернулся к хижине, поняв, что забыл взять наживку. Когда проходил мимо хижины и мельком увидел Шай через окно, остановился. Я лишь краем глаза заметил ее на кровати, поэтому подумал, что, возможно, она прилегла отдохнуть.

Я был чертовски неправ.

Мое сердце замерло в груди. Я не мог отвести взгляд. До сих пор не могу. Я хочу запомнить каждую ее деталь, распростертой передо мной. Приглашающей меня наблюдать.

Ее глаза закрыты, губы приоткрыты. Она не знает, что я здесь, но знаю, что она думает обо мне. Она была так возбуждена после нашего спарринга, что не прождала и пяти минут, чтобы прикоснуться к себе. Я чувствовал то же самое, поэтому был чертовски зол, что она отказывается признавать то, что так очевидно происходит между нами.

Это невозможно отрицать.

Я думаю о том, чтобы достать свой член, когда ее глаза открываются, и наши взгляды сталкиваются.

За долю секунды задаюсь вопросом, что она сделает. Закроется или запаникует? Вызовет ли мое присутствие смущение или злость? Я не понимаю, что происходит в ее голове, поэтому не могу предсказать, как она отреагирует, что делает момент еще более вознаграждающим, когда именно мой взгляд становится тем, что отправляет ее за край.

Она не шокирована и не чувствует отвращение. Мой взгляд на нее — это именно то, что ей было нужно. То, чего она хотела, признает это или нет.

В этот момент я знаю две вещи с абсолютной уверенностью. Во-первых, если войду в хижину, уязвимость Шай заставит ее быть более защищающейся, чем когда-либо. Она должна добровольно подчиниться. И во-вторых, я не могу принять поражение. Шай моя. Если ей нужно проиграть наше пари, чтобы оправдать свою слабость, пусть будет так.

Я поймаю чертову рыбу, даже если это убьет меня.

Отрываюсь от окна и хватаю пакет с наживкой из хранилища. Затем мой возбужденный член и я мчимся обратно к ручью.

Мы называем это ручьем, но это может быть река. Черт знает, где грань между ними. Наш ручей шириной около пяти метров, а глубина варьируется от нескольких сантиметров до метра, где скапливаются крупные валуны. Вода кристально чистая и течет спокойно. Можно увидеть дно там, где лед не покрывает поверхность, и я видел рыбу. Не много, и она мелкая, но я видел. Я знаю, что она там.

Использую небольшие кусочки сухожилий и других менее аппетитных тканей из нашей добычи в качестве наживки. Поток льда, ударяющийся о леску, затрудняет понимание, клюет ли что-то на наживку. С другой стороны, может, я просто блядь не знаю, что делаю. После часа без результата я определенно сомневаюсь в своих способностях.

Знаю, что смог бы поймать рыбу, если бы у меня было подходящее снаряжение. Это чертовски раздражает.

Кладу удочку и бросаю камень в воду. Всплеск приносит удовлетворение, поэтому делаю это еще несколько раз. Я задаюсь вопросом, может, у меня будет больше удачи поймать что-то таким образом, чем с леской. Я мог бы вырезать копье и попробовать ловить рыбу так. Но рыба чертовски мелкая, и ее трудно разглядеть в движущейся воде.

Чем больше думаю об этом, тем больше разочаровываюсь.

Чертова рыба прямо передо мной. Все, что нужно сделать, — это поймать одну. Как, черт возьми, я могу это сделать? Если бы знал, что могу схватить одну руками, я бы прыгнул в воду, не думая о холоде. Но знаю, что, вероятно, просто замерзну насмерть без результата.

Я поднимаю еще один камень, чтобы бросить в воду, когда большой ястреб неожиданно пикирует вниз, останавливается у поверхности воды и выхватывает рыбу своими изогнутыми когтями.

Если бы я не знал лучше, сказал бы, что Мать-Природа смеется мне в лицо.

Камень в моей руке летит в воздухе, прежде чем успеваю осознать, что сделал. Он попадает птице прямо в грудь, и, хотя камень не большой, чтобы причинить реальный вред, этого достаточно, чтобы шокировать ястреба, заставив его с криком выпустить добычу.

Я бегу вверх по ручью туда, где чешуя рыбы сверкает на солнце, пока она бьется, пытаясь вернуться в воду.

— Прости, малыш, но сегодня не твой счастливый день.

Хватаю ее, затем бью головой о камни, чтобы прекратить борьбу. Она всего около пятнадцати сантиметров, и технически я не поймал ее на леску, но ни одно из этих условий не было частью нашей сделки. Я достал чертову рыбу, и теперь пришло время для моей награды.

Я не смущена. Я уверенная в себе женщина, мне комфортно в своем теле. Все мастурбируют. Мне нечего бояться.

Эти утверждения крутятся в моей голове бесконечным циклом уже час. Я верю в них. Клянусь, верю. Так почему же эта парализующая тревога не уходит? Если что, она только усилилась, потому что чем позже становится, тем меньше времени у меня остается до возвращения Ренцо.

Он идет, и знает, что я сделала и почему. Часть, которая скручивает мой желудок в узел, — это вопрос, что он собирается с этим делать. Я видела этот взгляд в его глазах. Что-то в нем щелкнуло, и ожидание убивает меня. Пасьянс больше не отвлекает, а значит, я сижу за столом, бессмысленно глядя на огонь, когда дверь распахивается.

Мой взгляд мгновенно находит его.

Широкая фигура Ренцо заполняет дверной проем на три протяжных удара сердца, прежде чем он шагает внутрь и с силой опускает руку на стол передо мной. И когда убирает ее, на столе остается маленькая серебристая рыба.

Я едва могу поверить своим глазам. Ошеломленно смотрю на серебристое существо, пока Ренцо моет руки в ведре с водой.

Он сделал это. Этот ублюдок поймал чертову рыбу.

Мой рот открыт, как у рыбы — мы одинаково шокированы.

— Ты... ты не можешь...

— Я не могу что, Шай? — Он возвращается ко мне, его толстые пальцы обхватывают мою шею, заставляя меня встать. — Скажи мне, что я не могу. — Его губы так близко к моим. Я не могу дышать. Не могу думать.

— Ты не можешь... быть серьезным. Это была шутка.

Его губы изгибаются с более жестоким удовольствием, чем я могла бы подумать.

— Ты точно знала, на что подписываешься. Пари есть пари, отступать нельзя.

— Но... но я вся потная, и не брилась целую вечность. Ты серьезно не хочешь туда лезть. — Я могла бы отбиться от него, если бы нужно было, но проблема не в этом. Что меня беспокоит, так это то, насколько сильно хочу почувствовать его тело, касающееся моего, самым интимным, первобытным образом. Если я позволю этому случиться, не уверена, что останусь прежней после этого. Я знаю, что не останусь. Я больше не буду Шай.

Я буду его.

— О, я туда полезу. И если нужно, сам тебя вылижу. — Он берет подол моей футболки и снимает ее через голову, оставляя меня в бюстгальтере и джинсах. Затем снова оказывается в моем пространстве, его руки вплетаются в мои волосы, когда он прижимает свою щеку к моей.

— В чем дело, Хаос? Боишься, что тебе понравится?

Он кусает мою мочку уха с идеальным сочетанием боли и удовольствия, прежде чем начать целовать мою шею.

То, как он прикасается ко мне, зажигает каждую нервную клетку.

Его тело каким-то образом говорит с моим на молекулярном уровне, и я бессильна против этого.

— Только один раз, — выдыхаю я, запрокидывая голову. — Потому что я женщина слова. — Я даже не знаю, что говорю, потому что так потеряна в ощущениях.

Он расстегивает мои джинсы. Я дышу поверхностно, дрожа, пока он ведет меня назад к кровати, затем стаскивает штаны до щиколоток. Его рука ложится на мой живот, чтобы уложить меня на кровать, прежде чем он снимает джинсы полностью.

Все происходит так быстро, что у меня кружится голова. Я не привыкла, чтобы партнер брал контроль. Обычно я веду, но Ренцо — человек одержимый. Он закончил играть, и определенно не просит разрешения.

Это не значит, что я должна ему позволить.

Задаюсь вопросом, что может, взять контроль — это то, что мне нужно, чтобы нейтрализовать ситуацию. Чтобы не быть унесенной течением.

Да, именно так. И кроме того, если он собирается разрушить меня, он должен заслужить это.

Быстро встаю, разворачивая нас так, что его спина оказывается к кровати. Я заставляю его сесть, затем забираюсь к нему на колени, обхватывая ногами. Его член настолько твердый, что ощущается невероятно, прижатый к моему центру. Мой таз двигается, желая большего. Я наклоняюсь, чтобы прижать губы к его, когда он поворачивает голову в сторону, как раз достаточно, чтобы помешать мне достичь цели.

Темная усмешка углубляет лазурь его глаз.

— Хорошая попытка, но так это не произойдет.

Он хватает мои запястья одной рукой, а другой удерживает мое тело прижатым к своему, пока встает, чтобы снова развернуть меня и положить на спину. На этот раз его тело следует за моим и удерживает меня на месте.

— Это мой приз, и я заберу свой выигрыш на своих условиях.

Его природная доминантность заставляет альфа-самку во мне мурлыкать так громко, что я не могу слышать собственных мыслей.

— Просто помни нашу договоренность, ты можешь трогать меня, но не трахать. Ты не заставишь меня здесь забеременеть. — Я смотрю на него с укором, и, клянусь, что-то первобытное и дикое смотрит на меня в ответ.

— Мы бы не хотели этого, правда? — Меня смущает и одновременно завораживает странный диссонанс его слов. Я никогда не была объектом такого интенсивного желания.

Он держит мои руки над головой, прижимаясь боком к стене. Свободной рукой раздвигает мои бедра. Я думаю, что он сразу перейдет к главному, так многие мужчины делают, но он удивляет меня, когда его рука медленно скользит вверх по моему телу, исследуя. Когда добирается до бюстгальтера, зацепляет пальцем посередине, его глаза встречаются с моими, пока он мучительно медленно стягивает белье вниз, освобождая мою грудь.

Я ждала этого момента до одержимости, и теперь, когда он здесь, это даже лучше, чем представляла. Грудь Ренцо расширяется от шокированного вдоха.

— О, Хаос, детка. Ты скрывала секреты. — Каждое хриплое слово скользит по моей коже с изысканным удовольствием.

С такой скоростью ему даже не нужно будет прикасаться ко мне, чтобы довести до оргазма. Я так возбуждена, что могла бы осветить ночное небо.

Ренцо наклоняется вперед и проводит языком вокруг одного из моих проколотых сосков, затем втягивает в рот и отпускает с легким щелчком. Я практически взлетаю с кровати.

Мой бюстгальтер с подкладкой не позволял ему понять, что у меня пирсинг. Я думала, он оценит это открытие, но ошиблась. Судя по тому, как он поднимается, чтобы оседлать мое тело и осыпать каждый напряженный сосок обожанием, он далеко за пределами простой оценки.

Его руки скользят под мою спину и расстегивают бюстгальтер, затем он бросает его через плечо. Взгляд пожирает меня. Мне нравится это чувство, но все равно приходится бороться с неуверенностью в нынешнем положении. Я никогда в жизни не позволяла другому человеку видеть меня такой естественной. Даже если ни с кем не встречаюсь, я не позволяю себе быть такой неухоженной.

Мне ненавистно, что он видит меня впервые именно такой, хотя не чувствую ни малейшего отвращения со стороны Ренцо. Совсем наоборот. Он ведет себя так, будто я самый вкусный десерт, который он пробовал за последние годы.

И когда опускается ниже по моему телу и стягивает мои трусики ниже бедер, Ренцо доказывает, что мое надвигающееся смущение беспочвенно, когда проводит переносицей вдоль моей щели и стонет от одобрения с хриплым звуком, который заставляет покраснеть. Это самый примитивно-мужественный звук, который когда-либо слышала. И самый собственнический.

Мои бедра раздвигаются, словно по команде.

— Черт, ты так отзывчива. — Он раздвигает мои половые губы и проводит языком по клитору. — Ты создана для секса.

— Боже, Рен. Мне нужно больше. Если хочешь доказать, что можешь довести меня до оргазма, сделай это. Покажи, на что способен.

Он уже почти довел меня до предела, но не говорю об этом. Я так отчаянно хочу кончить, что подстрекать его доказать свою состоятельность выгоднее для меня.

— Ты просто не можешь не пытаться взять верх, да? — Он слегка кусает мою внутреннюю сторону бедра в качестве предупреждения. — Я могу позволить тебе брать бразды правления в повседневной жизни, но когда твое тело обнажено подо мной, ты будешь делать то, что я скажу.

— Я сказала тебе, только один раз. — Не пропускаю его намек на то, что это только начало.

— Я даже не удостою это ответом, — его язык кружит вокруг моего клитора, пока он погружает палец глубоко внутрь меня. Я прижимаюсь к нему, стону от наслаждения.

Ренцо доводит меня до оргазма, будто от этого зависит его жизнь. Никаких игр или промедлений. Он работает с моим телом так же искусно, как и я сама, даря мне разрядку, от которой кричу.

— Теперь, когда я доказал, что не каждый мужчина бесполезный урод, самое время поиграть.

— Подожди, Ренцо. Это уже второй раз за сегодня. Я больше не могу.

Он переворачивает меня на живот, и шлепает по моей заднице быстрее, чем я успеваю осознать, что произошло.

— Что я говорил насчет приказов?

— Это не приказ!

Шлепок.

Черт возьми, есть что-то особенное в мужчине, который умеет хорошо отшлепать. Дело не в боли. Дело в уверенности. В контроле.

Моя спина выгибается, подставляя задницу еще выше.

— Боже, ты идеальна. — Его рука ласкает покрасневшую ягодицу, прежде чем он приподнимает мои бедра. Я стою на коленях, но он прижимает руку к моей верхней части спины, чтобы грудь оставалась прижатой к кровати.

— Держи руки над головой. — В его голосе снова появляется тот волчий оттенок. Его потребность снова взяла верх.

Он снова начинает ласкать мой клитор, ленивые движения, которые разжигают искру желания. Когда мое тело начинает извиваться от прикосновений, он отстраняется. Я слышу, как он плюет, а затем чувствую тепло, капающее на мой задний проход. Мое дыхание сбивается. Я не новичок в анальных играх, но считаю смазку обязательной. Такие вещи нужно делать правильно, иначе это может быть чертовски больно.

Он замечает, как я напрягаюсь.

— Спокойно, девочка. Я не сделаю ничего, что тебе не понравится.

Он ласкает мою попку. Пока язык снова работает над клитором, палец осторожно тестирует напряженное кольцо мышц. Я стараюсь расслабиться и открыться для него, заставляя его стонать. Этот звук сводит меня с ума от желания.

Когда его рука тянется вперед, чтобы поиграть с моим пирсингом, буря внутри разгорается с новой силой. Он использует эту возможность, чтобы осторожно ввести большой палец в мою задницу. Совсем чуть-чуть. Он дразнит и ласкает вход так, что это кажется восхитительным, даже больше, чем полноценное проникновение. Как будто тайно делает что-то, что ему не положено. Запретный характер его дразнящих прикосновений возбуждает.

Это не похоже ни на что, что я когда-либо испытывала. Его непоколебимая доминантность, мастерские прикосновения и особенно безусловное желание ко мне, все это сливается в какофонию ощущений, идеальный оргазмический шторм. Мое тело чувствует, что может потерять контроль над всеми функциями в полном коллапсе.

— Черт, Рен. Я снова кончаю. Это слишком. Я не могу.

— Ты можешь, и ты будешь. Отдай мне этот хаос. Отдай мне все до последней капли.

Я бессильна отказать ему.

Тело подчиняется команде, отправляя меня в новое измерение, где нет ничего, кроме осознания удовольствия. Оргазм не просто проносится через меня. Он сжигает мои внутренности, пока я не становлюсь пеплом. Задыхающиеся, бессмысленными остатками женщины.

Я лежу, подняв задницу, и наслаждаюсь эндорфинами. Настолько блаженно, что не замечаю, как кровать трясется, пока Ренцо не рычит позади меня. Теплые струи спермы украшают остывающую кожу моих ягодиц.

Моя первая реакция двояка: я в восторге от вида победоносного удовлетворения на его лице и одновременно разочарована, что не почувствовала, как он напрягается внутри меня в тот первый момент освобождения. Мне отчаянно хочется разозлиться или почувствовать себя оскорбленной. В конце концов, он кончил на меня без предупреждения. У нас здесь даже нет возможности помыться.

Но я не могу вызвать ни капли возмущения.

И любая борьба, которую теоретически могла бы собрать, была бы уничтожена, когда он нежно целует мое бедро.

— Оставайся здесь. Я приведу тебя в порядок.

Лежу плашмя и жду, пока он тщательно вытирает все следы влажным полотенцем. Когда переворачиваюсь, он протягивает мне мои трусики, и я натягиваю их обратно.

Теперь наступает сложная часть.

Мы переступили эту черту и должны понять, что это значит для нас в будущем.

— Это не должно ничего менять, — тихо говорю я. Это моя последняя отчаянная попытка защитить себя от неизбежного крушения, которое, как вижу, приближается ко мне. Потому что я не просто влюбляюсь в этого мужчину. Я нырнула в это с головой.

Ренцо наклоняется и нежно смахивает прядь волос с моего лба.

— Ты права. Ничего не должно меняться, если мы этого не хотим. — Его прикосновение и слова кажутся утешительными, но взгляд настолько ледяной, что обжигает. Острая боль пронзает сердце.

И вот оно начинается.

Только один раз. Ничего не должно измениться.

Как, черт возьми, я должен вести себя так, будто ничего не изменилось, когда весь мой мир перевернулся с ног на голову? Некоторые события слишком грандиозны, чтобы не оставить неизгладимый след в твоей душе.

Когда ураган разрушает прибрежный город, здания могут быть восстановлены, но сообщество уже никогда не будет прежним. То, что Шай Байрн, самая независимая и упрямая женщина, которую я когда-либо встречал, отдалась мне и подчинилась моей воле, было подобно ни с чем не сравнимому кайфу. Я не могу просто забыть, что это произошло. Я буду жаждать этого ощущения до конца своей чертовой жизни.

Тот факт, что она все еще сопротивляется, сводит меня с ума.

Почему? Почему она не сдается? Наши семьи все усложняют, но их здесь нет. И даже если бы они присутствовали, я чертов босс своей семьи. Я буду делать то, что моей душе угодно. И что с того, что она не итальянка. Сейчас не 70-е, и мы не собаки, которых нужно регистрировать в AKC.³

Важны преданность и характер. Не родословная.

И даже если кто-то не согласен, всегда есть исключения. Мой отец без колебаний выдал свою племянницу замуж за кузена Шай ради союза. Почему моя роль босса должна препятствовать подобным отношениям? Если я говорю, что это не проблема, значит, это не чертова проблема.

Она не хочет принимать меня?

Что ж, я отказываюсь принять ее отказ.

Я не могу вернуться домой и притвориться, что мне все равно, если она поделится этой стороной себя с кем-то еще. Я сойду с ума. Этот ее дикий дух принадлежит мне. Я знаю это. Ее тело знает это. Мне нужно найти способ убедить ее разум. Понять, что ее сдерживает, чтобы я мог похоронить эту причину.

Она беспокоится о своей независимости? О мнении своей семьи? Моей семьи? Какой бы ни была причина, должен убедить ее, что я не угроза. Что быть со мной стоит риска.

Я провел остаток дня, обдумывая свои варианты. После того, как мы поели, и последние отблески сумерек исчезли из нашего маленького окна, я решил покопаться глубже. Если смогу заставить ее говорить, возможно, смогу добраться до корня проблемы.

— Расскажи мне больше о своей семье. — Это такой очевидный вопрос. Я вдруг начинаю корить себя за то, что не настаивал на том, чтобы узнать о ней больше раньше.

— Например, что?

— Не знаю. Думаю, ты можешь начать с твоей роли в бизнесе. Чем в основном ты занимаешься?

— Я руковожу безопасностью в Bastion, так что обычно работаю по ночам.

— Это один из ваших социальных клубов?

— У нас только один социальный клуб, хотя некоторые, возможно, называют Moxy социальным клубом. — Ее губы искривляются в ироничную усмешку.

— Уверен, что в стрип-клубе достаточно постоянных посетителей, чтобы оправдать это название.

Она поднимает свою чашку с водой в знак согласия.

— Полагаю, ты прав, хотя я не провожу там много времени, так что не знаю подробностей.

— Коннор тоже работает в Bastion, верно? — Я помогал собирать информацию о Конноре для отца, когда он решал, одобрить ли брак моей кузины с ним. Насколько понимаю, социальный клуб — это прикрытие азартных игр для высокопоставленных лиц. Все довольно пафосно, никаких неудачников, ставящих арендные деньги на скачки или что-то в этом роде.

— Да, он управляет клубом. Поскольку мы работаем вместе в Bastion, я обычно помогаю ему с другими делами.

— Например, встречи для получения поставок оружия? — Я поднимаю бровь.

— Именно так.

— Тебе нравится работать с ним?

— Иногда он ведет себя как зазнайка, но я довольно хорошо умею держать его в узде. Ему нравится делать вид, что свожу его с ума. — Она усмехается. — Нам так удобно.

Я могу представить, как она доводит его до белого каления, и это заставляет меня улыбнуться.

— А что насчет твоего брата Орана? Есть причина, по которой ты не работаешь с ним?

— Он слишком гиперопекающий. Если бы все было по его воле, моя роль ограничивалась бы бухгалтерией или чем-то столь же скучным, чтобы держать меня подальше от опасности.

— А Коннор не такой?

Ее глаза поднимаются, будто мысли уносят ее в другое время и место.

— Знаешь, Коннор другой. Не знаю, связано ли это с тем, что он приемный, или это просто его характер, или что-то совсем другое, но он всегда был более открыт к тому, чтобы дать человеку шанс. Он умудряется быть угрюмым засранцем, оставаясь при этом открытым и справедливым.

— А как насчет старшего поколения? Не могу представить, что им было легко позволить тебе войти в их ряды.

Ее взгляд опускается на руки, и я почти чувствую, как стены пытаются восстановиться.

— С моим отцом никогда не было проблем. Он принимал меня такой, какая я есть, но с дядями было сложнее. Они долгое время отказывались пускать меня в свои дела. — Она говорит серьезно, но когда ее глаза встречаются с моими, озорная искра растапливает эти барьеры. — По крайней мере, до тех пор, пока за них не взялась моя бабушка. Ей надоел абсурдный сексизм, и она поставила их на место. После этого никто не стоял на моем пути к участию в семейном бизнесе.

— Правда? — Меня это заинтриговало. Я понятия не имел, что семья была матриархальной. — Она управляла делами, когда была моложе?

— Зависит от того, кого спросить. Никогда официально, но если в нашей семье и есть глава, то это Нана Байрн. Она держит всех в узде и никогда не терпит хамства.

— Моя мама и бабушки всегда играли более поддерживающую роль, чем лидерскую. Думаю, именно поэтому маме было так тяжело после смерти отца. Она потеряна без него.

Улыбка Шай исчезает.

— Да, моя мама такая же. Потеря отца разрушила ее. Правда, Оран и Каэль заботятся о ней.

— У вас с ней не очень хорошие отношения?

Улыбка, которая теперь появляется на ее губах, — это грустная, бледная тень той радости, которая охватила ее, когда она говорила о бабушке.

— Она никогда меня не понимала. Я знаю, что она не хотела заставлять меня чувствовать себя разочарованием, но это читается между строк. Она надеялась, что у нее будет ее мини-копия, с которой можно заниматься девчачьими делами, а я никогда даже близко не была таким человеком.

— Я видел те шпильки, которые ты надела, когда мы впервые встретились. Не говори мне, что ты не наслаждаешься женскими вещами.

— Ты заметил.

Она сдерживает улыбку.

— Есть очень мало вещей, которые я не замечаю в тебе.

Она прикусывает губу и опускает взгляд.

— Ну, что не так легко понять, так это то, что мой интерес к одежде, прическам и аксессуарам связан исключительно с функциональностью. Когда выбираю каблуки, я смотрю на то, насколько хорошо они могут служить оружием, а не на то, достойны ли они подиума. Если бы я пошла с мамой за платьем, то обрадовалась бы, если бы нашла что-то, что хорошо скрывает кобуру на бедре.

— Но вы все равно ходили по магазинам вместе. Разве этого было недостаточно для нее?

— Не для нее. Она так расстраивалась из-за того, что я не могла купить что-то красивое, но непрактичное. Время, проведенное вместе, скорее вредило нашим отношениям, чем помогало. Я поняла, что лучше держать отношения поверхностными, а встречи краткими.

— Ее потеря, — говорю я, поднимая руку и проводя пальцем по вырезу ее футболки. Точка пульса у основания ее шеи начинает биться чаще. Когда поднимаю кулон на ее шее, поднимаю, чтобы рассмотреть получше.

— Это подарок семьи? — Вплетенный кельтский узор явно указывает на происхождение. Она могла купить его сама, но более вероятно, что это подарок.

— Эм, нет. Не семьи. — Странный перебой в ее голосе заставляет меня оторвать взгляд от кулона и посмотреть в лицо. Ее глаза остаются опущенными, а спина напряженной. — Думаю, пора закругляться. Я очень устала.

Она не могла бы закрыться быстрее, будь у нее кнопка выключения.

Что, черт возьми, это было?

Кулон явно имеет для нее значение, какую-то сентиментальность, о которой ей некомфортно говорить. Почему? Я задумываюсь, кто мог подарить его ей, но понимаю, что его важность может быть связана с миллионом разных причин. Хвататься за соломинку бессмысленно и только выведет меня из себя без причины. Я неохотно отпускаю эту тему и готовлюсь ко сну.

Когда мы оба оказываемся под одеялом, неловкость усиливается. Странно быть близким с кем-то, а затем вернуться к роли платонических соседей по кровати. Должен ли я забыть, что мои пальцы были внутри нее? Что я знаю, какая она, когда кончает?

Ее тело изгибается в такт моему, словно мы созданы друг для друга, но невидимые барьеры между нами держат ее вне моей досягаемости. Я не понимаю этого, но не хочу давить. Хочу, чтобы она пришла ко мне добровольно, отдала свое тело и секреты.

Видеть прогресс помогает быть терпеливым. И пока мы здесь, в глуши, она может убежать далеко только так.

Я молилась, чтобы он этого не делал. Не потому, что он заставляет меня делать то, чего не хочу. Все наоборот. Моя решимость сохранить наши отношения платоническими висела на волоске. Я знала, что никогда не смогу устоять перед искушением, если он начнет настаивать. Его способность брать все под свой контроль слишком привлекательна.

Под поверхностью в нем бурлит властная энергия. Он не использует ее без необходимости, но когда проявляет свое доминирование, его уверенность абсолютна.

Признак истинного альфы.

Мои колени ударяются об пол. Приходится сглотнуть, чтобы вернуть влагу в рот. Нет сомнений, куда она вся ушла. Мои трусики внезапно промокли.

Освобождаю его набухший член из штанов. Он тяжело падает в мою дрожащую руку. Я мельком видела его раньше, но вблизи это совсем другая история. Он толстый. Мои пальцы не смыкаются вокруг него. Такой толстый, тяжелый и твердый. С выступающими венами, и такой бархатисто мягкий.

Медленно провожу рукой вверх и вниз по стволу, чтобы запомнить ощущение.

Его рука обхватывает мою челюсть, сжимая щеки, чтобы заставить рот открыться.

— Я ценю твое восхищение, но мне больше нужен твой язык. — Он подносит свой член к моим губам. — Покажи мне, на что способен этот красивый ротик.

Боже, как мне нравится то, что его слова делают со мной.

Я наклоняюсь вперед, беря его в рот и обвожу языком вокруг головки.

— Черт, вот так. — Его хриплый стон заставляет мое сердце взлететь. Я хочу доставить ему удовольствие, особенно после того, как причинила столько разочарования. Я не сожалею о том, что пыталась защитить себя эти последние несколько дней, но мне тоже не нравилось отталкивать его.

Каждый раз, когда облизываю его — это попытка успокоить боль. А когда беру его глубже в горло, пока слезы не начинают жечь глаза, пытаюсь сказать ему, как отчаянно хочу его. Как он дает мне свободу отпустить себя, не беспокоясь о последствиях.

Он не оставляет мне выбора, кроме как просто быть его.

Никаких доказательств своей ценности или беспокойства о том, как меня воспримут. Я знаю, что Ренцо уважает меня. Знаю, что он хочет меня. И если бы наши обстоятельства были другими, я бы без колебаний бросилась в омут, чтобы сделать его своим.

Вместо этого мне придется довольствоваться временем, которое у нас есть здесь, в стенах этой хижины, а о последствиях будем думать позже.

Я беру его глубоко и стону от удовольствия.

Ренцо шипит.

— Я должен отшлепать тебя за то, что заставила меня ждать так долго.

В ответ беру его яйца в руку и слегка сжимаю.

— Вот так. Я долго не продержусь. Когда кончу, хочу, чтобы ты проглотила все до последней капли. Поняла?

Я киваю и двигаю бедрами, отчаянно нуждаясь в том, чтобы снять давление в пульсирующем клиторе. Если бы только могла хотя бы подложить подушку между ног или что-то, обо что можно тереться и получить необходимое трение.

Боже, как мне это нужно. Мне нужен он.

Я сжимаю основание его ствола и работаю рукой в такт своим движениям ртом, убедившись, что мои губы обхватывают головку с каждым движением. Его пресс напрягается, пока он сжимает руку в моих волосах. Когда наступает момент, он удерживает мою голову на месте, упираясь членом в горло, и выкрикивает проклятие, выплескивая горячую сперму. Я глотаю снова и снова, заставляя его вздрогнуть и застонать от удовольствия, прежде чем он отпускает меня, чтобы мне стало легче дышать.

Я откидываюсь на пятки и вытираю лицо, наблюдая, как он смотрит на меня. Он убирает член обратно в штаны, затем протягивает руку, чтобы помочь встать. Как только встаю, он садится на стул, который я занимала до этого.

— Расстегни штаны и опусти их до колен.

Я делаю, как он говорит, слишком завороженная его чарами, чтобы задавать вопросы. Не говоря уже о том, что отчаянно надеюсь, что он заставит меня кончить. Моя потребность на этом этапе просто сокрушительна.

Он прижимается к моему телу, и от его прикосновений у меня закатываются глаза. Только прикосновение мимолетно. Я в ужасе распахиваю глаза.

— Посмотри на это. — Он поднимает средний палец, который покрыт моими блестящим возбуждением.

— Даже не пытайся притворяться, что тебе не понравилась каждая секунда этого.

Он привлекает мое внимание, его взгляд прикован к моему, пока он засовывает весь палец в рот и вылизывает его дочиста.

Мои легкие опустошаются от воздуха одним резким выдохом.

Ренцо встает, наклоняясь ко мне.

— Я не знаю, что у тебя творится в голове, но ты ошибаешься. Мы можем играть в эту игру, если хочешь, или ты можешь повзрослеть и поговорить об этом. Решать тебе. — Он хватает свою куртку и исчезает на улице.

Я остаюсь стоять со спущенными штанами и разбитой гордостью, разбросанной по полу.

Как он смеет быть таким чертовски самонадеянным? Как он смеет судить меня, когда не может понять. Он не в том положении, чтобы что-то терять. Ему не нужно решать, стоит ли любовь к кому-то того, чтобы потерять все, к чему он стремился всю жизнь. Никто не уйдет с поста босса мафии, чтобы я могла продолжать работать на свою семью. И если он останется боссом, что тогда останется между нами? Все жертвы буду приносить я.

Если бы я могла с ним общаться и не испытывать никаких чувств, это было бы здорово, но это невозможно. Не с Ренцо. Я уже спускаюсь по этой скользкой дорожке быстрее, чем хочу признать. Если дойду до самого дна, меня будет ждать только разбитое сердце, потому что придется либо отказаться от всей своей личности, либо отказаться от мужчины, которого люблю. Я не вижу другого выхода, если буду продолжать идти по этому пути. И если не хочу оказаться в такой незавидной ситуации, мне нужно сменить курс.

Эти мысли преследуют меня уже несколько дней.

Я знаю, что Ренцо расстроен. Знаю, что все это непросто, особенно здесь, но он даже не пытался посмотреть на вещи с моей точки зрения. Только потому, что я хочу быть с ним, не значит, что все так просто. Как он может быть настолько равнодушен к последствиям? Либо он хочет только физических отношений и не понимает, почему это не подходит мне. В любом случае, его нетерпение и неспособность сопереживать сжигают любое чувство вины, которое я могла бы испытывать в противном случае.

Он не телепат, но не думаю, что обязана объяснять свои сомнения.

Я должна объяснить. Я должна уступить. Я должна, должна, должна.

А что насчет него? Почему бы хоть раз не свалить все на его плечи?

От нахлынувших эмоций наворачиваются слезы, и это еще больше выводит из себя.

Я знала, что он так поступит со мной — вырежет мою душу и оставит меня разбитой. Я еще не дошла до этого, но вижу, как это происходит, как будто со стороны. Как поезд, который несется к кирпичной стене, и я бессильна остановить его.

Единственное, что могу сделать, чтобы смягчить удар, — это резко развернутся. Спрыгнуть с рельсов и двигаться в новом направлении. В направлении, противоположном Ренцо.

Если буду притворяться, что его не существует, я не смогу влюбиться в него… больше, чем уже влюбилась.

Мне нужно отгородиться от него и снова взять под контроль свое сердце.

Одна только мысль об этом вызывает пронзительную боль в груди. Я падаю на стул и позволяю рыданиям взять верх. Тихие, содрогающиеся всхлипы утраты и разочарования, накопленные за годы строгой дисциплины. Самое забавное, что я не совсем уверена, что потрясает меня больше — потеря Ренцо или самой себя. В любом случае, я дрейфую.

Даю себе несколько минут, чтобы выплакать эмоции, прежде чем вытереть слезы и возвести вокруг себя непроницаемый барьер. Не только между мной и внешним миром. Я возвожу укрепленный барьер, отделяющий меня от моих эмоций. Если не могу доверять этой части себя, мне придется запереть ее, пока угроза не исчезнет.

Мне не нравится эта пустота. Она кажется чужой и холодной, но знаю, что это лучший способ защитить себя.

Когда Ренцо наконец возвращается, я чувствую его пристальный взгляд.

Чувствую, как его настороженный взгляд следит за моими движениями. Изучает. Вычисляет. Я чувствую его, и мне все равно. Его любопытство или забота не имеют для меня значения. Его существование несущественно, за исключением роли в моем выживании.

Оцепенение было бы облегчением, если бы я была готова почувствовать хоть что-то.

Но все, что чувствую, — это факты.

Его тело рядом с моим, пока мы спим. Мне тепло.

Его присутствие во время прогулки к ручью. Я не одна.

Мои эмоции не являются частью уравнения, и я не позволяю себе тратить энергию на то, чтобы зацикливаться на его мыслях и чувствах, потому что они не имеют никакого значения, как и он сам.

Шай почти не разговаривает уже два дня после минета. Меня бы не беспокоило, если бы она просто игнорировала меня. У меня есть две младшие сестры, которые являются экспертами в искусстве пассивной агрессии. Я знаю, как выглядит игнор.

Но тут все иначе.

Сначала я подыгрывал ее молчанию и тоже держался на расстоянии. Но с течением дня понял, что что-то не так. Пустота в глазах Шай вызывает у меня леденящий душу холод.

Она не просто молчит, она словно исчезла.

Эта глубокая перемена полностью выбивает меня из колеи. Я не могу перестать думать о том, что мои действия могли пробудить в ней старую травму, заставив ее замкнуться. Чувство вины сочится, как из протекающего крана, который обычно держу наглухо закрытым.

Даже если это не так, что-то заставило ее уйти в себя. Что-то связанное с тем, что произошло между нами. Я не понимаю. Она была явно согласна. Я знаю, что ей это понравилось. Так почему такая резкая реакция после?

Я не хотел причинять ей боль. Просто не знал другого способа достучаться до нее, кроме как говорить с той ее стороной, которая меня слышит. Я хочу спросить ее, что случилось, но знаю, что она не ответит. Она даже слова не скажет, не то что объяснится. Должен ли я заставить ее говорить? Поможет ли это ей прорваться через этот ментальный блок, или я нанесу непоправимый урон?

Два дня провел в парализующей нерешительности. Это не то, к чему я привык, и мне это ненавистно. Я человек, который решает проблемы. Лидер. Барахтаться в море неопределенности — верный путь к тому, чтобы утонуть. Я знаю, что нужно выбрать курс и следовать ему, но, черт возьми, я не могу понять, что это за курс.

На третий день, когда возвращаюсь с прогулки, я застаю Шай за тренировкой. Она использует дерево как замену спарринг-партнера. Занимается уже достаточно долго, чтобы румянец на ее щеках перестал быть от холода. Такой оживленной я ее не видел с тех пор, как она сделала мне самый невероятный минет в моей жизни.

Мое чутье подсказывает, что это может быть мой шанс.

Первый проблеск интуиции за два дня, так что я быстро обращаю на это внимание. Я присоединяюсь к ней у дерева. Ничего не говорю. Вместо этого я принимаю боевую стойку и надеюсь, что она вступит в бой, как в прошлый раз, когда мы спарринговали.

Когда ее стойка смещается в мою сторону, взгляд пронзает меня, а через мгновение бедра разворачиваются, и голень летит в мои почки в идеально выполненном боковом ударе. Мне удается блокировать большую часть удара предплечьем, и я вздыхаю с облегчением, когда она не переходит к немедленной следующей атаке. Вместо этого мы кружим вокруг друг друга.

Электрическая энергия бурлит в моих венах, как от подготовки к бою, так и из-за искры в ее глазах, проблеска жизни, которого раньше не было.

Шай, моя Шай, близко. Я должен найти способ выманить ее.

Я не тренировался драться так, как она. Она невероятна. Но нельзя вырасти в семье мафии будучи старшим сыном и не научиться кое-чему за эти годы.

Я наношу джеб, за которым следует быстрый левый хук. Не сдерживаюсь. Я хочу, чтобы она знала, что воспринимаю ее и все, что происходит между нами, серьезно. Она блокирует оба удара и попадает мне в живот точным апперкотом. Она не сдерживается. Мой пресс напрягается, чтобы смягчить удар, так что я не теряю дыхание, но это все равно чертовски больно. Дышу через боль, и мы снова начинаем кружить.

— Вот так, Хаос. Выпусти весь свой гнев.

Ее голубые глаза вспыхивают.

— Не называй меня так. — Ее тон все еще ровный, но прозрачный, давая мне четкий вид на бурлящие эмоции, скрывающиеся близко к поверхности.

— Ты не можешь спрятаться от меня, Хаос. — Я наношу джеб, затем уклоняюсь от ее ответного удара. — Я знаю, что ты там, и не сдамся, пока не верну тебя.

На этот раз бросаюсь на нее и использую свое тело по максимуму, пытаясь захватить ее в медвежьи объятия.

Шай откидывается назад и бьет меня макушкой в лицо, затем поднимает ноги, чтобы стать мертвым грузом. Эти два приема оказываются очень эффективными, и она быстро освобождается из захвата, пока держу свой теперь уже кровоточащий нос.

— Если я такая хаотичная, зачем я тебе вообще нужна? — Она широко разводит руки, ее голос звучит требовательно. — Оставь это, Донати. Я не стою того.

— Это мне решать, черт возьми, — рычу в ответ. Игнорируя кровь из носа, возвращаюсь в боевую стойку и начинаю новый круг. Это завершится здесь и сейчас. Каким бы ни был исход.

Она копирует мою стойку, ее красивые черты искажены недовольством.

— А как насчет меня? Разве я не имею права голоса?

— Я весь внимание, Шай. С радостью послушаю все причины, по которым ты возвела стены между нами.

— А сам как думаешь? — Слова вырываются злым шипением сквозь стиснутые зубы. — Почему люди обычно возводят стены? — Она опускается и резко разворачивается, сбивая меня с ног. Я мгновенно перекатываюсь и встаю.

— Чтобы держать людей на расстоянии. Защитить себя.

— Динь-динь-динь! Дайте этому человеку чертов приз. — Отчаяние и боль звучат в ее словах.

— Что я сделал, чтобы причинить тебе боль? — Мои громкие слова пугают птиц, которые с криком взлетают в небо. — Если ты не скажешь мне, я не смогу перестать это делать.

— Ты заставляешь меня хотеть тебя. Если хочешь перестать причинять мне боль, тогда перестань заставлять меня влюбляться в тебя. — Последние слова настолько резкие и искренние, что разрывают мое сердце на части.

— Только не это, — выдыхаю я. — Не проси меня об этом, потому что это единственное, чего я не могу сделать. — Сокращаю расстояние между нами и беру ее за плечи. — Почему это так плохо? Почему ты продолжаешь отталкивать меня? — Мне приходится сдерживаться, чтобы не трясти ее от отчаяния понять.

Мольба в ее стеклянном взгляде угрожает разорвать меня на части.

— Дело не в тебе, а в нас. В наших семьях. В клятвах, которые мы дали. Здесь это может и не проблема, но все изменится, когда мы вернемся домой. И, возможно, все, чего ты хочешь, — это временное увлечение, пока мы здесь. Обычно я была бы только за, но ты другой. Я не могу… я не могу контролировать эмоции.

— Ты для меня не временное увлечение, Шай. Мне не нравится, когда тебя нет рядом даже день, не говоря уже о том, чтобы отпустить тебя, когда мы вернемся в город.

Ее подбородок дрожит, прежде чем она вырывается из моих рук.

— Но разве ты не понимаешь, что это значит? Разве не видишь, о чем просишь? — Слезы катятся по ее щекам. — Я всю жизнь боролась за то, чтобы меня считали равной. Чтобы заслужить свое место в семейном бизнесе. Если я выберу тебя, мне придется отказаться от всего этого. Я потеряю себя.

— Почему? Я не прошу оставить семью, почему ты не можешь продолжать заниматься тем, что любишь? — Мой вопрос звучит наивно. Я понимаю это, как только слова срываются с губ, и не могу объяснить, насколько глупо все упрощал в своей голове.

— Ты действительно веришь, что моя семья не будет сомневаться в моей преданности? Я люблю их. Они любят меня. Но если мне придется выбирать между тобой и ими, как я решу, кто важнее? Это невозможный выбор. Я знаю это, и они тоже.

— Тогда работай на меня. — Я подхожу к ней и беру ее заплаканные щеки в свои руки. — Ты можешь делать все, что захочешь, я босс, и я устанавливаю правила. — Я найду способ сделать это, черт возьми.

Ее глаза закрываются, и новые слезы катятся по печальной улыбке.

— Это мило с твоей стороны. — Она смотрит на меня искренним взглядом. — Я вижу, как сильно ты этого хочешь, и тот факт, что ты слеп к реальности, доказывает, как сильно заботишься, но это невозможно. Мало того, что мне придется начинать с нуля, доказывая свою ценность как женщине, так и твои люди никогда не смогут доверять мне, если буду работать рядом с ними.

— А как насчет Коннера и Ноэми? Семьи не имели ничего против их отношений.

— Потому что Ноэми не я. Проблема во мне.

От ее слов хочется украсть ее и оставить обе наши семьи позади. Потому что к черту их.

— С тобой все в порядке, черт возьми. — Впервые прикасаюсь губами к ее.

Поцелуй нежный, но полный отчаяния. Это мольба. Потому что теперь я понимаю, и это ничего не меняет. Сколько бы ни ненавидел себя за то, что продолжаю причинять ей боль, я не могу отпустить.

Его губы движутся с такой властной требовательностью, что уверена, он оставляет на них свой след. Если нет, то на моем сердце он точно оставил отпечаток. С каждым прикосновением его языка к моему страхи и разочарование размываются, как старая фотография. Ренцо делает так, что за ним я не вижу ничего вокруг.

Он всепоглощающий. Он уничтожает мир.

Только хотела бы знать, смогу ли подняться из пепла, потому что я устала бороться с неизбежным.

— Тебе нужно перестать говорить такие вещи, а то люди подумают, что ты стал нежным, — говорю я, когда мы отрываемся друг от друга, и неожиданное чувство принятия окутывает меня.

— Наплевать, что думают другие.

— В идеале — да. Но в реальности этого недостаточно. Ты глава своей семьи, и важно, что думают люди, которые находятся под твоим руководством.

Его губы сжимаются, потому что он знает, что я права.

Кладу руку на его грудь, избегая встречи с его взглядом.

— Я подумаю об этом, хорошо? Но мне нужно немного времени. — Наконец я поднимаю на него взгляд сквозь ресницы и с облегчением вижу на его лице покорное принятие. Я слегка улыбаюсь. — Кроме того, у нас тут полно времени, верно?

Его взгляд на мгновение устремляется в сторону, прежде чем он кивает. У меня возникает ощущение, что что-то меняется в его поведении, но это настолько неосязаемо, что не знаю, что это и что могло вызвать такие перемены. Учитывая мое эмоциональное состояние, я даже не уверена, что не вообразила это.

— Я пойду наполню ведро свежей водой, — сообщает Ренцо. — Ты иди внутрь и жди меня, я помою твою голову, и даже не пытайся меня остановить.

Мое сердце официально растаяло у моих ног. Я поднимаю руки в знак капитуляции.

— Без возражений.

Ренцо моет мне волосы, затем соглашается, чтобы я мыла его. Я могла бы проводить пальцами по его густым волосам целыми днями. Ему, кажется, это тоже понравилось. Его возбуждение настолько очевидно, что мне даже немного неловко. Не хочу дразнить его, но не могу быть безрассудной со своим сердцем, когда наша ситуация настолько шаткая. Мне нужно обдумать, как это может работать. От чего я готова отказаться ради него.

Ренцо весь вечер ведет себя потрясающе. Он не настаивает на физической близости, заботясь лишь о том, чтобы я была чистой и накормленной. И когда приходит время ложиться спать, впервые поворачиваюсь к нему, оказываясь грудью к груди. Даже полностью одетыми, лежать так с Ренцо кажется более интимным, чем почти любой другой сексуальный опыт в моей жизни.

Он переворачивается на спину, укладывая мою голову на свою грудь, а мое тело наполовину поверх его. Мы не разговариваем. В комнате нет неловкого напряжения. Только он и я в пузыре комфорта и тепла. Я засыпаю почти мгновенно.

— Белка. Этого едва хватит, чтобы накормить ребенка, не говоря уже о двух взрослых. — Шай смотрит на наш скудный улов за день.

— У нас еще есть кролик и птица в морозилке, — напоминаю ей.

— Да, но если мы продолжим есть наши запасы, то никогда не накопим достаточно для того, чтобы выбраться отсюда.

Беспокойство в ее голосе задевает меня, особенно после всего, что было сказано день назад. Она наконец доверила мне свои страхи. Я почувствовал невероятное облегчение и одновременно смирился с тем, насколько был эгоцентричным. Я не мог понять, почему она так сопротивляется быть со мной, но это потому, что не смотрел на ситуацию с ее точки зрения. Мне стыдно за то, как легко упустил из виду жертвы, которые ей придется принести.

И теперь, помимо того, что она разрывается между своим желанием быть со мной, еще беспокоится о голоде и о том, как мы вернемся домой. Мне ненавистно, что я делаю и без того трудное время еще сложнее для нее. Это никогда не было моим намерением. Я просто хотел, чтобы она дала мне шанс. Дала шанс нам.

Кран, сдерживающий мою вину, приоткрывается еще немного, позволяя едкому чувству заполнить меня быстрее.

— Давай будем решать все по мере поступления, хорошо? — Я начинаю двигаться обратно к хижине, погруженный в свои мрачные мысли.

Сомнение — это ментальная смоляная яма, которая душит изнутри. Я всегда старался не поддаваться этому липкому смертному приговору. Собери информацию. Прими обдуманные решения. Прими свои ошибки и двигайся дальше. Сомнения и сожаления не служат никакой цели. И все же я сомневаюсь в своих выборах. Если не видел полной картины в случае с Шай, что еще я мог упустить?

Я не могу отрицать, что если бы мои приоритеты были такими, какими они должны быть, меня бы сейчас здесь не было. И если Шай стала моим главным приоритетом, что это значит для меня? Могу ли я быть главой семьи Моретти, зная, что организация никогда не будет на первом месте?

— Что-то тебя расстроило? — спрашивает Шай, когда хижина оказывается в поле зрения.

— Просто думаю о том, что происходит дома.

— Например?

— О том, кто управляет делами в мое отсутствие. И о том, в какие неприятности вляпались мой брат и Санте. — Технически я думал о том, как мало задумывался о ситуации дома. Но, в принципе, разница невелика.

— Кто, скорее всего, взял на себя управление?

— Мой дядя Джино. Он хороший. Никогда не хотел быть боссом, но он самый подходящий человек, который мог бы заменить меня в мое отсутствие. Думаю, многие ждали, что он станет боссом, когда умер мой отец. Он старше и имеет больше опыта.

Она слушает, молча кивая.

— Знаешь, мой другой дядя был в ярости, когда я стал заместителем босса. Могу только представить, что он не единственный. Это была бы идеальная возможность для кого-то устроить переворот, если бы кто-то захотел. — Я чувствую себя странно отстраненным, когда объясняю все, как будто говорю о телешоу, а не о своей жизни.

— Я не видела тебя в деле, но, судя по тому, что знаю сейчас, не сомневаюсь в твоих лидерских качествах. Ты рожден для этого. Любой, у кого есть хотя бы две извилины, понимает это.

— Да ну? — Я бросаю на нее взгляд. — А как насчет того, что я занимаюсь мелочами и не подхожу для руководства? — дразню ее, напоминая о том, как она задела меня, когда мы только познакомились.

Шай улыбается.

— Я просто хотела тебя разозлить. Все знают, что хороший босс, будь то мафия или Taco Bell,⁴ готов иногда спускаться в окопы. Делать то, что нужно, и укреплять лояльность.

Черт, эта женщина невероятна.

Я не могу представить тех идиотов, которые были до меня и сразу не заперли ее. Не то чтобы на Шай мог претендовать кто попало. Обстоятельства должны быть исключительными, чтобы она оправдала переворот в своей жизни ради отношений, и именно поэтому я не могу избавиться от ощущения, что нам нужно разобраться, как это будет работать между нами, прежде чем уедем отсюда. Найти способ быть вместе, который не потребует от нее жертвовать тем, кем она является.

Я хочу ее, но не такой ценой.

Некоторые вещи слишком ценны, чтобы от них отказываться, как бы больно это ни было.

Ренцо и я не были дома уже двадцать дней, почти три недели. Это трудно осознать.

Я, наверное, похудела на десять килограммов. Мы оба выглядим значительно стройнее, чем когда прибыли сюда. И я даже не подозревала, что можно так быстро привыкнуть к такой грязи. Хотя это не совсем так. Мы не столько грязные, сколько естественные. Никакого мыла или дезодоранта. Никакой бритвы. Ни зубной пасты, ни ополаскивателя для рта. Я даже не могу представить, как сильно мы воняли бы, если бы сейчас было лето и к этому добавилась бы жара.

Но сейчас я почти не замечаю запаха и даже нахожу утешение в естественном мускусе Ренцо, когда прижимаюсь к нему ночью. Теперь, когда мы нашли своего рода мир между нами, все кажется немного менее обременительным. Я даже верю, что мы найдем способ вернуться домой, несмотря на то что не имеем ни малейшего понятия, как это произойдет. Мне придает уверенности то, что мы команда. Может быть, чуть меньше, когда речь заходит о том, что будет после нашего возвращения домой, но это вопрос времени.

Я не могу представить, через что прошла моя семья. Страх и неуверенность. Они уже сдались или все еще держатся за надежду? Мари, с другой стороны, могла даже не заметить моего отсутствия. Я удивлена, осознавая, что что-то в пребывании здесь с Ренцо делает мое время с Мари таким бессмысленным и пустым. Почему я позволяла себе довольствоваться такой поверхностной связью?

Потому что это было проще. Меньше риска.

Это работало какое-то время, но я не думаю, что буду чувствовать то же самое, когда мы вернемся. Если вернемся, независимо от того, как все сложится с Ренцо, пора заканчивать с Мари.

Никаких «если», Шай. Ты вернешься.

Сегодня, безусловно, самый теплый день за все время. Сейчас только третье марта, так что любое потепление, скорее всего, будет кратковременным. Незнание — самая сложная часть.

— Прекрасный день для рыбалки. Ты вернешься к этому, теперь, когда у тебя был успех? — спрашиваю Ренцо, пока мы сидим за столом. Он не рыбачил с тех пор, как поймал ту рыбу больше недели назад.

Он обдумывает мой вопрос, прежде чем ответить.

— Нет, не думаю.

— Но это был бы еще один источник еды для пути домой. — Я удивлена, что он даже не хочет попробовать. Ведь нам все равно больше нечем заняться.

— Шансы поймать еще одну крайне малы.

— Ты этого не знаешь.

Он смотрит на меня с вызовом в глазах.

— Если только я случайно не наткнусь на другого ястреба, мы не будем есть рыбу в ближайшее время.

Наклоняю голову в сторону.

— Ястреб? Какое это имеет отношение к рыбалке?

— Потому что именно так я поймал ту рыбу. Я украл ее. У ястреба.

Я смотрю на него с пустым взглядом, представляя, как это могло произойти, а затем разражаюсь смехом. Сомневаюсь, что он действительно вырвал рыбу из клюва ястреба, но именно такую сцену вижу в своей голове, и это уморительно.

— Боже мой. Ты не сам поймал рыбу! Ты сжульничал, — говорю с улыбкой.

Его губы растягиваются в хитрой улыбке.

— Я выиграл это пари честно. Мы никогда не обговаривали, как именно я должен поймать рыбу.

Я не могу злиться. Это лестно, знать, что он был готов сделать все, чтобы выиграть. Все, чтобы быть со мной.

— Туше. — Я поднимаю чашку с водой в знак признательности. — В следующий раз буду более конкретной.

Эти последние два слова зависают в воздухе вокруг нас. В следующий раз.

Мы не были близки с тех пор, как сделала ему минет. Я сказала, что мне нужно время, и он был невероятно терпелив. Не чувствовала ни малейшего давления с его стороны, чтобы выйти за пределы моей зоны комфорта. Это не значит, что интенсивная химия между нами исчезла. Она все так же опьяняет. И каждый день, который проходит, разрушает мою решимость сохранять все платоническим, пока разбираюсь в своих чувствах. Упоминание о «следующем разе» заставляет мой мозг воспроизводить восторг того дня, когда он выиграл пари, и я чувствую, как краснею.

Если судить по тому, как темнеют глаза Ренцо, я бы сказала, что он делает то же самое.

Притяжение слишком сильное, оно заглушает все остальное и подталкивает меня встать. Я сажусь на колени Ренцо, обхватывая его ногами, моя грудь инстинктивно тянется к его прикосновению.

— Я не трахаю тебя. — Обвиваю руками его плечи и двигаю бедрами.

Его руки сжимают мои бедра и притягивают меня к набухающему члену.

— О, нет? Тогда что это?

— Важное исследование. А вдруг последний раз, когда ты довел меня до оргазма, был случайностью?

— Дважды, — поправляет он медленным, соблазнительным тоном. — Я довел тебя до оргазма дважды, но согласен. Ты должна провести тщательное исследование.

— Именно. Я рада, что ты понимаешь.

Он встает, держа меня на руках, мои ноги обхватывают его талию, и переносит нас на кровать.

Вес его тела ощущается так невероятно над моим. Контролируемое напряжение мышц, намекающее на скрытую силу. Он мог бы с таким же успехом быть закаленным лесорубом с его новой бородой и растрепанными волосами, как и дома, в идеально сшитом костюме, управляя городом. Мне нравится, как оба образа ему одинаково идут. С его властной уверенностью я не могу представить, чтобы он был не на своем месте где-либо.

Он медленно опускается по моему телу, целуя и слегка покусывая, пока я не начинаю извиваться в предвкушении. Когда его язык впервые касается моей щели, все внутренние мышцы сжимаются от желания. Я хочу большего. Я хочу, чтобы он был внутри меня.

Могу целый день убеждать себя, что я просто возбуждена, но знаю, что это намного больше. Это Ренцо. Он пробуждает во мне эту безумную потребность. Неважно, сколько раз я кончаю, всегда буду хотеть большего.

Ренцо доводит меня до потрясающего оргазма, от которого кружится голова. Я чувствую себя настолько невероятно, что мой внутренний голос забывает свои предупреждения и начинает приводить причины не терять надежду, что у нас все получится. Я позволяю себе плыть по реке оптимизма и дофамина. После всего, через что прошла, я заслуживаю этот момент счастья.

Мое блаженное состояние забавляет Ренцо, который с усмешкой целует мой пупок и встает.

— Куда ты? Теперь твоя очередь, — лениво говорю я.

Он наклоняется снова, обхватывая мою шею своей грубой ладонью.

— В следующий раз, когда я кончу, это будет внутри тебя. До тех пор я подожду. — Он скрепляет свое заявление поцелуем, и это хорошо, потому что понятия не имею, что сказать в ответ.

— Я пойду пополню запас дров. Зови, если что-то понадобится. — Его хриплый голос окутывает меня теплом, которое остается со мной даже после того, как он выходит на улицу. Мне так комфортно и спокойно, что я заворачиваюсь в одеяло и погружаюсь в сон, но через некоторое время меня резко будит ужасающий рев.

Медведь.

Он вернулся.

Я слышу его тяжелое дыхание раньше, чем вижу. Медведь где-то позади меня, хотя не уверен, как далеко. Я также не уверен, что он меня заметил.

Нам пришлось отойти подальше от хижины в поисках дров, чтобы не пришлось рубить целое взрослое дерево. У нас есть топор, но он маленький, и рубить что-то толстое потребовало больше усилий. Сегодня я решил прогуляться в новом направлении и наткнулся на упавшее дерево, которое не было слишком гнилым и имело ветки приличного размера, которые можно срубить. Собрав небольшую кучу, я отнес то, что смог унести, обратно в хижину, и как раз выгружал вторую партию, когда остановился, чтобы пописать.

Теперь стою с голым членом, задаваясь вопросом, неужели это действительно то, как я умру.

Медленно застегиваю штаны и поворачиваюсь. Медведь смотрит на меня, как крупье на картежника.

Адреналин бурлит в моих венах.

У меня нет оружия. Мне пришлось оставить топор у дерева, чтобы я мог отнести дрова обратно. Я не слишком далеко от хижины, но достаточно далеко, что не успею. Медведь в тридцати метрах от меня. Он может развить чертовски большую скорость на таком расстоянии.

Лучшее, что я могу придумать, — это забраться на дерево. Некоторые медведи лазят по деревьям, и этот может быть одним из них, но лучшего варианта нет, особенно когда дерево прямо рядом со мной имеет ветку, достаточно низкую, чтобы я мог до нее дотянуться.

Медленно обхожу дерево и подтягиваюсь. Медведь издает раздраженный хрюкающий звук и приближается. Мне требуется вся сила, чтобы подтянуться как можно выше. Надеюсь, что он решит, что я не стою усилий.

Когда он достигает основания дерева, то обнюхивает ствол и начинает раскачиваться взад-вперед. Он злится, издавая яростный рев.

Страх пронзает меня, потому что знаю, что будет дальше.

Я щурюсь, глядя сквозь деревья на хижину, прислушиваясь к тому, что происходит внизу. Секунды тянутся, и начинаю убеждать себя, что, возможно, она достаточно умна, чтобы остаться внутри. Именно тогда дверь медленно открывается.

Я закрываю глаза.

— Шай, вернись, черт возьми, внутрь, — кричу со всей властностью, на которую способен.

Она замирает, затем смотрит вверх, осматривая деревья.

— Я не оставлю тебя здесь одного.

Медведь ревет на нее, словно бросая вызов. Я перемещаюсь так, чтобы видеть его внизу. Он смотрит в сторону хижины, затем снова на меня, пытаясь решить, кто будет самой легкой добычей. Когда снова смотрю на Шай, чтобы понять, что она делает, ее уже нет. Мои пальцы сжимают ветку дерева, которую держу, желая, чтобы это была ее шея, которую душу. Она собирается себя убить.

— Клянусь Христом, Шай. Вернись, черт возьми, внутрь, — ору я.

Медведь ревет.

Шай игнорирует нас обоих.

Она выбегает на открытое пространство сбоку от хижины с киркой в одной руке и всеми тремя трофеями в другой.

— Эй, медведь, — зовет она, размахивая тушами в воздухе. — Ты голоден? У меня тут еда.

Медведь поднимает морду и нюхает воздух.

Черт.

Он заинтересован. Я предполагаю, что он не полез за мной, потому что голоден и устал, и у него нет энергии на серьезную борьбу. Полез бы он за мной, если бы Шай не появилась? Я не могу сказать, но, судя по его поведению, он явно открыт для чего-то более легкого.

— Давай. Хочешь перекусить? Держи. — Она бросает животных в сторону, противоположную моему дереву.

Мое сердце бешено колотится в ушах, пока беспомощно наблюдаю.

Медведь снова нюхает воздух, затем осторожно направляется к добыче. С каждым шагом, который он делает от меня, мне становится все более тревожно. Я хочу крикнуть Шай, чтобы она зашла внутрь, теперь, когда сделала свое дело, но не хочу отвлекать его, а также не хочу, чтобы ее бегство спровоцировало инстинкт погони. Мне приходится тихо сидеть на месте и молиться, чтобы огромный зверь взял еду и оставил нас в покое, пока мы оба не сможем безопасно вернуться внутрь.

Когда он наконец достигает приманки после того, что кажется чертовой вечностью, он тыкает ее мордой. Он ближе ко мне, чем к Шай, но она на земле.

Давай же, ублюдок. Возьми и убирайся.

Я ненавижу это.

Я так чертовски ненавижу это, и если что-то случится с Шай, никогда себя не прощу.

Первые признаки паники, которые когда-либо испытывал в своей жизни, начинают сжимать мое горло, когда медведь хватает добычу в пасть. Он ревет, словно объявляя, что мясо теперь его, затем раскачивается, будто собирается бежать. Но он этого не делает. Он опускает голову, снова переносит вес и бросается прямо на Шай.

Медведь нереально быстрый.

Слышу, как кричит Ренцо. Или, может быть, это я. Все, что знаю, это то, что я перешла в режим чистого выживания. Мои руки сжимают кирку, пока я готовлюсь. Нет времени бежать. Мне придется встретить с ним лицом к лицу.

Когда до медведя остаются считанные секунды, я изо всех сил замахиваюсь и бросаю кирку в шею медведя, используя импульс, чтобы сделать переворот и уйти в сторону. Я отлетаю вбок.

Медведь вопит от неожиданной боли. Я вскакиваю и принимаю боевую стойку так быстро, как только могу. Мои шансы против медведя без оружия ничтожны, но я не собираюсь просто лечь и позволить ему взять меня. Я буду сражаться изо всех сил. Только атака не происходит.

Медведь бросается прочь от меня. В то же время я вижу, как Ренцо спрыгивает с дерева. Я в ужасе, что медведь снова пойдет за ним, но зверь хватает всю нашу добычу и уходит вдаль. Я так сосредоточена на наблюдении за новой атакой, что не замечаю Ренцо, пока он не тянет меня обратно к хижине.

Мне трудно сосредоточиться на его словах. Между звоном в ушах и сердцем, бьющимся как барабан, я едва слышу: — Боже, Шай. Ты истекаешь кровью. Он тебя задел? — Ренцо говорит взволнованно, как только мы оказываемся в хижине.

— Что? Я не… — Смотрю вниз, не понимая, о чем он говорит, пока не вижу рваные красные разрывы на моих джинсах. Только когда вижу кровь на бедре, боль дает о себе знать.

Ренцо мгновенно достает аптечку и осторожно стягивает мои штаны, чтобы осмотреть рану.

— Это не страшно, но мне это не нравится. У нас почти не осталось антибиотической мази. Не хочу, чтобы ты заболела, как я. Или того хуже. — Его лицо становится суровым, когда он начинает обрабатывать рану.

Все мое тело качается от внезапного спада адреналина.

— Думаю, мне нужно сесть, — бормочу я, чувствуя, как тьма подступает к краям зрения.

— Черт, держись. — Он подхватывает меня на руки и усаживает на край кровати. — Я принесу тебе банку груш. Тебе нужно поднять уровень сахара в крови.

— Я знаю, — говорю ошеломленно, не желая, чтобы он думал, что ничего не понимаю. Я пью прямо из банки, когда он подает ее мне, сначала выпивая сок для быстрого усвоения сахара, а затем съедая сами груши.

Облегчение наступает почти мгновенно. В течение нескольких минут уже не чувствую такой слабости, но мои руки и тело продолжают дрожать, пока адреналин выходит из организма. Я закрываю глаза и глубоко дышу.

Ренцо кладет руки на мое лицо и целует в лоб.

— Шай, ты напугала меня до смерти. — Дрожь пробирает его уже хриплый голос. — Никогда, блядь, так не делай.

— Это так не работает, здоровяк. Ты не можешь быть единственным героем в комнате.

Он фыркает со смехом, затем встает.

— Ложись на бок, и дай мне закончить обрабатывать рану.

Я позволяю ему сделать свое дело.

Усталость тянет мои конечности и веки, словно крошечные якоря. Возможно, мне придется проспать неделю, чтобы восстановиться. С другой стороны, возможно, придется спать в любом случае, поскольку медведь утащил все наши запасы еды.

Эмоции застревают в горле.

Сколько еще мы можем выдержать? Я так устала и мне надоело быть голодной.

Я хочу домой.

Рыдание вырывается у меня из груди.

— Черт, я сделал больно? — Он останавливается, поправляя мои штаны.

Я качаю головой.

— Это все наше мясо. Все, что мы сумели поймать.

Я сдерживаю слезы, но безрезультатно. Натиск эмоций слишком жесток, чтобы выдержать. Облегчение, что мы оба живы. Вина и разочарование, что я не смогла придумать лучший способ остановить медведя, не отдав нашу еду, заработанную тяжелым трудом.

— Черт, малышка. Не плачь. Не плачь моя Шай. — Он стоит на коленях рядом с кроватью, его лоб прижимается к моему, пока рыдания вырываются из меня.

Я обнимаю его, чтобы держаться близко.

— Он почти поймал тебя, — я задыхаюсь между рыданиями. — Когда я вышла и увидела тебя на дереве, то была так чертовски напугана. Я просто сделала первое, что пришло в голову.

— Ты была невероятна, малышка.

— Но наша еда…

Ренцо глубоко вздыхает, затем отстраняется, чтобы посмотреть на меня с неожиданно серьезным выражением. Смущение заглушает мои слезы. Я думала, он собирался успокоить меня, но это не то, что происходит. Что бы он ни собирался сказать, это нехорошо.

— Мне нужно сказать тебе кое-что. То, что тебе не понравится. — Все его тело напряжено.

Я сажусь и пододвигаюсь к краю кровати. Часть меня хочет сказать ему «нет». Отказаться слушать все, что он скажет, если это расстроит меня настолько, что оправдает жестокую напряженность, исходящую от него. Но я молчу по тем же причинам. Если это так плохо, мне нужно знать.

Ренцо встает, поворачиваясь ко мне спиной.

— Здесь, в десяти километрах, живет человек. Он может доставить нас в безопасное место.

— Что? Кто? Как? — Она настолько ошеломлена, что даже не может четко сформулировать мысли. Это понятно. Я поступил настолько эгоистично, насколько был способен. Если бы не был так обеспокоен тем, что она заболеет, то никогда бы не признался в таком предательстве.

И не могу признаться в самом страшном — в том, что не жалею о своем выборе.

Я рад, что у меня было две лишние недели здесь с ней. Это было чертовски тяжело, но я не променял бы это ни на какие деньги в мире. Я хотел провести с ней это время. Хотел, чтобы у нее было время дать мне шанс. Я принял решение из-за одержимости, но с тех пор мои чувства изменились больше, чем мог предположить. Все мое существо кричало от ужаса, когда медведь бросился на нее. Если бы потребовалось, я бы без колебаний отдал свою жизнь, чтобы спасти ее.

Я безвозвратно влюблен в Шай Байрн.

Я люблю ее так сильно, что скорее разрушу доверие ко мне, чтобы безопасно доставить ее домой, чем сохраню свою тайну. Это самый бескорыстный поступок, который когда-либо совершал.

Я подхожу к столу и стулу и устало сажусь.

— На следующий день после нашего первого костра я вышел на прогулку в поисках веток, достаточно прямых, чтобы построить крышку для нашего хранилища. Я встретил человека на снегоходе, который приехал проверить наш костер. Он живет в десяти километрах вверх по ручью и знает владельца хижины. Я рассказал ему о встрече с медведем и о том, что мы охотились, когда это произошло. Сказал, что у нас все в порядке, но мы останемся в хижине, пока я не почувствую себя достаточно хорошо, чтобы вернуться. Он сказал, что владелец будет рад, что мы нашли хижину, и, если нам что-то понадобится, мы можем зайти к нему. Я не принял сознательного решения не говорить тебе. Я знал, что скажу, если дела пойдут плохо, но каждый день говорил себе, что мне нужен еще один день здесь. Еще один день с тобой.

Мои глаза поднимаются, чтобы мельком взглянуть на Шай. Я не сожалею о том, что сделал, но мне ненавистно видеть ее такой расстроенной из-за меня. Она сидит совершенно неподвижно, ее глаза закрыты, а на лице столько боли, что она разрывает мое сердце на части.

Мне приходится прочистить горло, чтобы продолжить.

— Я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Боль? — Она открывает глаза, и в их глубинах бурлит яд. — Разве голод, страх и грязь не были постоянной формой боли?

— Возможно, для любой другой женщины. Ты процветаешь в невзгодах, — пытаюсь объяснить я.

Она вскакивает на ноги и тычет пальцем в мою сторону.

— Это не дает тебе права заставлять меня страдать.

Я тоже встаю, прищуриваясь.

— Я извинюсь за многое, но если ты хочешь услышать, как говорю, что сожалею о том, что держал тебя здесь, ты будешь разочарована. Насколько я понимаю, каждая минута дискомфорта стоила того, чтобы быть с тобой. Если бы мы сразу вернулись в город, ты никогда бы не дала мне шанса.

— Ты не можешь этого знать, — кричит она, боль и гнев переполняют ее. — И даже если бы ты никогда не рассказал мне о том, что сделал, мы все равно могли бы не остаться вместе в городе.

— Нет, но по крайней мере у меня был бы шанс побороться, — парирую я.

Я вишу на краю обрыва. Цепляюсь ногтями, чтобы удержаться, но нет ни единого корня или камня, за который можно ухватиться. Все, что могу сделать, — это принять свою судьбу, какой бы она ни была.

Я отпускаю свой гнев, моя поза смягчается, и говорю ей правду.

— Я думал, что если есть кто-то, кто понимает, каково это, бороться за что-то, рисковать всем ради своего призвания, то это ты.

Она сгибается, и приоткрывая рот в беззвучном вздохе. Медленно закрывает глаза. Когда открывает, огненные золотые угольки выгорели, оставив только ледяной холод и осколки синего стекла.

— Нам стоит уйти, пока еще достаточно светло, — ее голос звучит так же пусто, как и мое сердце. — Почему бы тебе не пойти собрать ловушки, пока я здесь приберусь.

Я беспомощно наблюдаю, как она начинает приводить хижину в порядок.

Когда больше нечего сказать, выхожу на улицу и направляюсь к ручью. Я чувствую, как связь между нами растягивается с каждым шагом. Эта связь вонзила свои колючие крючки глубоко в мое сердце, и напряжение, которое теперь растягивает ее, разрывает меня, пока не сгибаюсь от боли. Это настолько больно, что почти забываю важные уроки, которые усвоил из тяжелой борьбы моего отца с раком.

Во-первых, я переживу боль потери, какой бы сокрушительной она ни была.

И во-вторых, никогда не могу сдаваться, какими бы мрачными ни были шансы.

Эту задачу будет нелегко преодолеть, но это не значит, что это невозможно. Я все еще верю, что Шай предназначена для меня. Если это так, я продолжу бороться. Это не конец.

Шай настаивает на том, чтобы сидеть одной на компактном заднем сиденье внедорожника. Сидеть отдельно от нее не имело бы значения, если бы не огромная эмоциональная пропасть между нами. Эта пропасть делает даже полметра похожими на километры. Я отказываюсь думать о том, как мало, возможно, буду видеть ее, когда мы вернемся домой.

Хотя не могу винить ее. У нее есть все права быть расстроенной. Я это понимаю.

И, учитывая все произошедшее, она справилась с ситуацией с невероятным достоинством. Она могла бы наброситься на меня более яростно, и применить силу, когда рассказал о том, что сделал. Не говоря уже о том, как она сыграла свою роль, когда представил ее как мою жену. Я был вынужден так поступить. Я уже сказал старику, что отправился на охоту с женой. Эти слова сами сорвались с моего языка, и я был шокирован тем, насколько естественно это прозвучало.

Большую часть нашей поездки в город мы проводим в тишине. Проезжаем через участки густого леса, открытые поля и даже минуем большое озеро. Пейзаж захватывает дух своей красотой. Особенно когда мы сидим в теплом внедорожнике с перспективой скорого ужина.

Через полтора часа пути сворачиваем на расчищенную асфальтированную дорогу. Спустя несколько минут после поворота замечаем признаки цивилизации. Другие машины. Дорожный знак. Рекламу ресторана.

Облегчение от того, что я наконец возвращаюсь домой, вступает в борьбу с нежеланием расставаться с Шай, развязывая кровавую войну в моей груди. Мне приходится сосредоточиться на дыхании, чтобы легкие не сжались от напряжения.

Анри отвозит нас в местную больницу, которая ненамного лучше, чем клиника неотложной помощи у нас дома. Это нормально. Нам не нужно ничего особенного.

Когда вызывают Шай, она бросает на меня взгляд, давая понять, что я не должен идти с ней. Секунду думаю проигнорировать ее, но решаю, что могу использовать это время, чтобы связаться с семьей. Я возвращаюсь к стойке регистрации и изображаю самую очаровательную улыбку, на которую способен.

— Дамы, мы столкнулись с медведем и потеряли наши телефоны. Нет ли возможности воспользоваться вашим телефоном, чтобы связаться с нашими семьями?

— О! Как ужасно, — говорит одна из них с сильным французским акцентом. — Конечно, позвоните своей семье.

Она протягивает свой мобильный телефон в красном блестящем чехле, поворачивается и начинает говорить по-французски с коллегой, которая, как я предполагаю, не говорит по-английски.

— Большое спасибо, — киваю я и возвращаюсь к своему салатовому виниловому креслу в зале ожидания.

Кому звонить? Решаю позвонить дяде Джино. Слава Богу, у него один и тот же номер телефона с незапамятных времен, иначе я бы его не вспомнил. Знаю только его номер и еще два — ни один из других вариантов не подошел бы в этой ситуации. Я знал номер отца, но… да. Это было бы еще менее полезно.

Мне приходится позвонить три раза, прежде чем он ответит на незнакомый номер.

— Алло?

— Дядя Джино, это я, Ренцо.

— Господи, черт возьми, — выдыхает он, а затем кричит: — Этта! Иди сюда, это Ренцо. Он жив.

— Жив, но теперь я оглох. Спасибо, — шучу я. Звон в ушах стоит того, чтобы услышать его голос.

— Парень, где тебя носило? Чей это номер? Ты ранен?

Я смеюсь, забота в его голосе утешает. Знал, что моя семья будет волноваться, но все равно приятно слышать, как сильно они переживают.

— По одному вопросу за раз. Во-первых, это долгая история, так что придется подождать, когда я вернусь. Главное: меня и Шай Байрн похитили, и мы оказались в хижине в глуши Квебека. Мы только что добрались до ближайшего городка.

— О чем, блядь, ты говоришь? Ты серьезно?

Я слышу, как тетя на заднем плане ругает его, требуя объяснить или включить громкую связь.

— Знаю, звучит безумно, но все еще безумнее, чем кажется. Я расскажу, но сначала мне нужна помощь.

— Что угодно. Говори, что я могу сделать.

— Мы в маленьком городке под названием Л’Аскенсьон. Мне нужно, чтобы ты забронировал нам два номера в отеле. — Я делаю паузу, пока он отдает тете распоряжения.

— Что еще?

— Мне нужны данные кредитной карты, чтобы оплатить кое-какие расходы, пока я не смогу вернуться.

— Сделано. Я продиктую тебе данные, пока мы на связи.

— Еще одна вещь потребует немного больше усилий. Нам нужно вернуться в Штаты без паспортов, и я не хочу ждать, пока все будет сделано через официальные каналы.

— Конечно нет. Это займет чертову вечность.

— Именно.

— Не беспокойся ни о чем. Я все устрою.

— Спасибо, Джино. Последние три недели были настоящим адом.

— Даже представить не могу. Вы оба в порядке?

— Если не считать потери веса и пары встреч с медведем, то да. — Физически да. Эмоционально — не могу сказать того же.

— Черт, с медведем?

Я практически вижу, как его глаза округляются.

— Господи, не могу дождаться, чтобы услышать эту историю, — говорит он. — Этта, детка, на них напал медведь, ты веришь в это? Я не знаю. Не знаю, честно. Он расскажет, когда вернется… Да, хорошо. Я ему передам. Твоя тетя говорит, что в нескольких минутах езды по главной дороге есть отель под названием… как его? А, точно. Ривьер-Руж. Она забронировала вам два номера на ночь.

— Она быстро работает.

— Четверо детей. Эта женщина может горы свернуть, когда захочет.

— Передай ей большой поцелуй от меня. Я куплю одноразовый телефон по пути в отель. Как только он у меня будет, сообщу тебе номер, чтобы ты мог держать меня в курсе, как мы будем возвращаться домой.

— Отлично. Черт, не могу поверить, что это ты. Мы, конечно, не теряли надежды, но… — Его голос дрожит, и он откашливается.

— Понимаю, Джино. Были моменты, когда мы сами не были уверены, что вернемся. — Это правда, по крайней мере, для первой недели. Но, слыша его переживания, я чувствую, как растет вина. Я был так сосредоточен на Шай, что все остальное отошло на второй план. Теперь мне придется столкнуться с последствиями.

Дядя Джино замолкает. Когда снова говорит, в его голосе звучит злость.

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Не совсем, но будь уверен, я выясню.

— Хм, — он хрипло соглашается. — Возьми бумагу, я продиктую номер карты.

Мы заканчиваем разговор незадолго до возвращения Шай.

Я знаю, что она злится на меня, но мне так чертовски приятно видеть ее, что обнимаю и прижимаю губы к голове.

— Все хорошо?

Она кивает, не отвечая на объятия, но и не отстраняясь. Я возьму все, что она готова мне дать.

Оплачиваю счет в больнице с помощью данных карты и узнаю номер местной службы такси, которая, как выясняется, состоит из человека по имени Жан, развозящего людей на минивэне своей жены. Опять же, я не жалуюсь.

Он приезжает через полчаса, улыбаясь и кивая. Он не говорит ни слова по-английски, но я все же могу объяснить, что нам нужно в аптеку, а затем в отель. Увидев закусочную рядом с отелем, прошу Жана заехать туда.

Еда, туалетные принадлежности, телефон и несколько минут до чистой кровати и душа. Я должен быть на седьмом небе от счастья, но вместо этого все, о чем могу думать, — это то, что здесь наши пути расходятся, и все удобства быстро теряют свою привлекательность. Белоснежное белье и матрас с мягким верхом ничего не значат, если рядом нет Шай.

Мой номер в отеле находится рядом с номером Ренцо. Нас разделяет одна тонкая стена, обклеенная цветочными обоями из девяностых. Одна стена и душераздирающее предательство. Если бы только одно из двух можно было преодолеть так же легко, как другое.

Я рада наконец оказаться одной, хотя чувствую себя странно не в своей тарелке. Все вокруг такое тихое, чистое и просторное. Прежняя я, наверное, скептически бы фыркнула и назвала это место устаревшим, но по сравнению с тем, где жила последние три недели, это просто роскошь. Я почти теряюсь от количества вариантов. Мне отчаянно хочется принять душ, но еда, которую мы купили, остывает. Я уже воспользовалась туалетом в больнице, так что этой радостью насладилась.

Стою посреди комнаты, раздумывая, что же сделать, когда раздается стук в дверь. Я подпрыгиваю от неожиданности, затем ругаю себя. Это так не похоже на меня, быть такой нервной. Мне это не нравится, и не понимаю, почему так себя чувствую. Кажется, будто меня поместили в чужое тело, в чужую жизнь, и все вокруг неправильно.

Мое сердце начинает бешено колотиться, когда вижу Ренцо за дверью.

— Я забыл. Тебе, наверное, нужно позвонить своей семье. — Он протягивает одноразовый телефон, который мы купили в аптеке.

На секунду задумалась… Не знаю, что именно ожидала от его визита, но точно не это. И то, что это не случилось, оставляет внутри чувство пустоты. Я решаю не анализировать свои реакции. У меня просто нет на это сил.

— Спасибо. Я верну, когда закончу.

Он кивает, неловко задерживается на пороге, а затем возвращается в свой номер. Я откладываю эту странную ситуацию в сторону, как и урчание в животе, потому что точно знаю, что хочу сделать.

Моя рука начинает дрожать, когда набираю номер брата. Я могу быть близка с моим кузеном Коннором, но Оран никогда бы мне не простил, если бы не позвонила ему первому. Как всегда, он отвечает после первого же гудка.

— Да?

— Привет, старший брат. Помнишь меня? — шучу я, когда эмоции переполняют, это моя привычка, и внезапно меня накрывает волна чувств, с которыми не могу справиться.

Оран моя противоположность. Он может быть обаятельным, но я бы не назвала его игривым. А когда он расстроен, его интенсивность зашкаливает.

В трубке слышу резкий вдох.

— Шай? Это правда ты? — наконец произносит голосом, настолько трогательно детским, что все попытки сохранить самообладание рушатся.

Слезы наворачиваются так быстро, что не могу дышать. Я киваю, понимая, что нужно что-то сказать, и, с трудом вдохнув, выдавливаю одно слово сквозь сжатое горло: — Да.

— Господи… Шай. — Мое имя, так часто произносимое с раздражением, звучит как настоящее восхищение из уст брата. — Шай-Баттер, где ты?

Мое детское прозвище вызывает дрожащую улыбку и новый прилив слез. Мне не нравилось, когда он начал называть меня так после того, как узнал о существовании масла ши. Ему это казалось смешным. Мне не очень. Но сейчас я с радостью принимаю напоминание о тех невинных днях нашей жизни.

— Я в Квебеке. В маленьком городке под названием Л’Аскенсьон.

— В Канаде? — удивленно говорит он. — Как, черт возьми, ты оказалась в Канаде?

— Это слишком длинная история, чтобы рассказывать по телефону. Я предполагаю, вы с ребятами догадались, что меня и Ренцо похитили?

— Догадались, но больше ничего не знали. Ничего не сходилось. Если бы они убили вас, зачем скрывать это? И почему мы не получили запрос о выкупе, если вас похитили?

— Опять же, это долгая история, которая привела нас в удаленную хижину в глуши. Нам с Ренцо понадобилось время, чтобы добраться до безопасного места. — На две недели больше, чем нужно. Я не говорю ему об этом, потому что это не его дело. Не уверена, как отношусь к тому, что сделал Ренцо, но точно знаю, что не хочу, чтобы моя семья осуждала его за это.

— Господи, — выдыхает Оран.

— О, все намного интереснее, поверь мне. Но сейчас мы в безопасности, и Ренцо сказал, что его семья уже работает над тем, чтобы вернуть нас через границу. У нас нет паспортов, и мы не хотим застрять в бюрократических проволочках.

— Определенно нет. Я свяжусь с Моретти и предложу нашу помощь. Мы уже поддерживали регулярный контакт, пока искали вас.

— Спасибо, — тихо говорю я.

Он молчит несколько секунд.

— Не могу поверить, что это действительно ты. Не могу поверить, что ты возвращаешься домой.

— Пф, как будто тебе так легко от меня избавиться.

Я не вижу его улыбку через телефон, но чувствую ее так же явно, как и биение собственного сердца.

— Слава Богу. Здесь стало ужасно скучно без тебя и твоих выходок.

— Что бы там ни было, скоро ты снова будешь закатывать глаза, как только я вернусь. — Улыбка наконец озаряет мое лицо и согревает сердце. Это приятное чувство. Нормальное. Мне как раз не хватает большой порции нормальности.

— Надеюсь на это. Я бы не хотел, чтобы было иначе.

— Люблю тебя, Оран. Скоро увидимся.

— Я тоже тебя люблю. Береги себя.

— Всегда.

Разговор заканчивается, и его ободряющий эффект наполняет меня новой энергией и оптимизмом. Возможно, все не идеально, но скоро увижу свою семью. Это лучший подарок, который я могла бы получить.

Еда и душ занимают второе и третье место. Я кладу телефон и набрасываюсь на бумажный пакет с калорийной едой. Однако момент быстро портится. Оказывается, когда ешь фастфуд после трех недель мяса и овощей, твой желудок решает, что он немного избалован и не может терпеть такую калорийную еду.

Бургер и картошка фри никогда не были такими вкусными и такими тяжелыми для моего желудка.

Мне нужно принять душ. Это сделает все лучше.

Я включаю воду и раздеваюсь. Нам следовало подумать заранее и купить что-то из одежды, пока мы были в городе, но теперь уже поздно. Надеюсь, я смогу попросить горничную постирать мою одежду, потому что ни за что не надену ее снова, пока она не будет тщательно вычищена. И даже тогда только потому, что у меня нет другого выбора. Каждый кусочек ткани у моих ног отправится в мусорку, как только окажусь дома. Вместе со спичками и бензином.

Я уже собираюсь зайти в душ, когда ловлю свой взгляд в зеркале.

Мне было слишком стыдно смотреть в зеркало в больнице, зная, что все вокруг чувствуют мой запах. Мысленный образ только усугублял ситуацию, поэтому я избегала смотреть, но сейчас я одна, и передо мной открывается шокирующее зрелище.

Я знала, что похудела, но шокирована, увидев свое изможденное лицо. Будто с кем-то поменялась телами. Это единственное объяснение, потому что не узнаю собственное отражение.

Осматриваю свое тело от пояса и выше, затем стараюсь выбросить это из головы. Я собираюсь принять душ, и ничто не должно испортить мне это удовольствие.

Вдыхаю глубокий парный воздух и улыбаюсь, заходя под струи воды.

Нет ничего лучше оргазма, но если бы что-то могло сравниться, то это ощущение горячей воды, бьющей по телу после трех недель мытья только холодной мокрой тряпкой.

О. Боже. Мой.

Это единственное, что приходит на ум. Других слов нет.

Я поворачиваюсь, чтобы вода омывала то спину, то грудь, и так далее. Затем начинаю скрести себя. Каждый квадратный сантиметр кожи покрывается мыльной пеной с ароматом гибискуса. Дважды.

Я брею отросшие волосы на теле с помощью одноразовой бритвы, которую нам дали при регистрации, а затем стою под душем так долго, что начинаю задаваться вопросом, может ли в отеле закончиться горячая вода. Если это возможно, то я, должно быть, близка к этому пределу. Но не чувствую никакой вины. Я решила, что использую все свои три недели душа за один раз.

Когда наконец выключаю воду и вытираюсь, это происходит только потому, что я валюсь с ног от усталости. Иду прямо к кровати, и уже собираюсь залезть под гору пушистого белья, когда замечаю одноразовый телефон на тумбочке. Я сказала Ренцо, что верну его, и совсем забыла об этом.

Я смотрю на телефон. Ему, возможно, нужно связаться со своими людьми, чтобы организовать наше возвращение домой. Надо вернуть телефон.

Мой взгляд с опаской возвращается к ванной, где оставила свою зловонную кучу одежды. Нет, никак. Я не могу заставить себя снова надеть эти вонючие, грязные тряпки.

Черт.

Срываю стеганое одеяло с кровати и заворачиваюсь в него как можно плотнее, стараясь не дать ему волочиться по полу, затем беру телефон и направляюсь в номер Ренцо.

Половина Нью-Йорка стоит на взлетной полосе, когда мы приземляемся. Судя по всему, обе наши семьи вышли в полном составе.

Католические семьи ирландского или итальянского происхождения не шутят, когда дело доходит до использования налоговых льгот на детей. Сотня людей аплодируют и держат плакаты, когда мы выходим из самолета, как будто участвовали в Олимпийских играх и вернулись, увешанные золотыми медалями.

Месяц назад я бы с удовольствием наслаждалась этим вниманием. Поглотила бы его, как ужин на День Благодарения. Я рада и тронута тем, что так много людей пришли, но в то же время чувствую странную тяжесть, которая давит на меня. Даже улыбка требует усилий. Все, о чем могу думать, — это как долго все это продлится, прежде чем мне позволят пойти домой и залезть в кровать. Я не уверена, почему. Мне не хочется спать. Я просто хочу побыть одна. В темноте.

Святые угодники, я что, в депрессии?

Как? Почему я должна быть в депрессии, когда наконец вернулась домой? С Ренцо все заканчивается на тяжелой ноте, но, конечно, этого недостаточно, чтобы так сильно опустить меня. Я не думаю, что когда-либо в жизни была по-настоящему в депрессии. Обычно, если расстроена, я иду в спортзал, спаррингуюсь с кем-нибудь или избиваю боксерскую грушу, и вскоре все становится как надо. Когда думаю о спортзале сейчас, он не вызывает никакого интереса. Скорее наоборот, если честно. От одной мысли чувствую усталость.

Да, что-то не так.

Переживи следующий час, а потом сможешь расслабиться и разобраться, что у тебя в голове.

Мы мгновенно растворяемся в толпе, нас обнимают и все плачут от счастья. Неожиданным бонусом моего скелетоподобного вида стало то, что меня быстро уговорили пойти домой и отдохнуть. Вскоре меня усадили на пассажирское сиденье машины Орана. Его невеста, Лина, настояла на том, чтобы сесть сзади. Он начинает нашу поездку с ворчания о том, как Ноэми пробилась на самолет. Меня это забавляет, потому что Ноэми не хулиганка; мой брат просто не смог сказать ей «нет».

Он дает мне новый телефон, синхронизированный с моим старым номером, что невероятно заботливо. Последнее, чего я хочу, — это идти за покупкой телефона. Или вообще за любыми покупками.

— Можешь высадить меня у входа, — говорю я, когда он подъезжает к моему дому. Тут всегда сложно найти парковочное место, и я более чем готова побыть одна.

— Хочу убедиться, что ты доберешься в целости и сохранности.

Я смотрю на него убийственным взглядом.

— Оран Байрн, я, может, и выгляжу как дерьмо, но это все еще я. Не начинай относиться ко мне по-другому из-за этого. Ренцо тоже похитили, и я сомневаюсь, что его семья чувствует необходимость провожать его до двери. — Это именно то, чего я боялась. Мне нужно пресечь это на корню, хотя обсуждать при Лине, подслушивающей сзади, не лучший вариант.

Оран хмурится, паркуясь в зоне высадки перед моим домом.

— Да, знаю. Я постараюсь, — бормочет он. Его уступка дается довольно легко, и я не могу не думать, что это связано с его решительной женой, сидящей в двух шагах. Мысленно отзываю свое первоначальное нежелание ее присутствия.

Мое выражение смягчается нежной улыбкой.

— Спасибо. За все. — Я обнимаю его, и он сжимает меня так, что едва могу дышать.

— В любое время, Шай-Баттер. И я позвоню завтра, чтобы проверить, как ты. Смирись с этим.

— Думаю, я смогу выдержать звонок, — поддразниваю его, затем прощаюсь с Линой и выхожу из машины.

Время для последнего этапа моего пути домой.

Только это не дом, в который я возвращаюсь, потому что моя квартира разгромлена. Все перевернуто и разбросано.

Я осторожно вхожу внутрь, тихо направляюсь на кухню, где под раковиной спрятан пистолет. Обхожу комнату за комнатой, проверяя, что квартира пуста, а затем осматриваю беспорядок. Мой телевизор на месте. Также как и мелкая электроника, вроде iPad, заряжающегося на столе. Даже все мои украшения на месте, хотя их явно перерыли.

Я не понимаю. Кто мог это сделать и что они вообще искали?

Все это кажется еще одним грузом на моей спине. Ноги угрожают подкоситься под тяжестью. Я не могу с этим справиться. Это слишком.

У меня даже нет сил беспокоиться о своей безопасности. Все, что я могу сделать, — это залезть в кровать и притвориться, что мира не существует.

Он ушел, и я заснула в слезах, его слова крутились в моей голове, словно по накатанной колее.

Иногда вещи просто не предназначены для того, чтобы быть вместе.

На следующее утро сижу в постели, подтянув колени к груди, и размышляю.

Иногда вещи просто не предназначены для того, чтобы быть вместе.

Что это вообще значит? Кто решает, что предназначено, а что нет? Чем больше думаю об этом, тем больше это звучит как отговорка. Как то, что человек говорит, когда устал пытаться. Я никогда раньше не верила в судьбу, так зачем начинать сейчас?

Я смотрю на себя в зеркало, мой взгляд прикован к кулону.

Я встретила Девлина через месяц после того, как начала встречаться с Мари. Мы были силами природы, которые сталкивались с катастрофическими последствиями. Магнетизм был нереальным, но наше время вместе было коротким. Он был в Штатах меньше недели, прежде чем ему пришлось вернуться в Ирландию. Как бы меня ни тянуло к нему, я не могла представить, что оставлю свою семью и все, что знаю, чтобы быть с ним в Дублине. Он чувствовал то же самое по поводу жизни в Нью-Йорке. Мы расстались, но кулон стал напоминанием о времени, которое мы провели вместе. Напоминанием о том, каково это — настоящая связь.

Я встретилась с Мари в тот же день, когда он подарил мне кулон, и знала в глубине души, что мы с ней будем только друзьями с привилегиями. Она не вдохновляла меня так, как Девлин. Ее присутствие помогало смягчить разочарование от его отъезда. Я решила, что не будет ничего плохого в том, чтобы продолжать видеться с ней, а затем время шло, и я не задумывалась о ситуации по-настоящему.

Я поставила Девлина на пьедестал и сомневалась, что когда-нибудь встречу другого человека, подобного ему. Неосознанно решила даже не пытаться. Зачем беспокоиться, если люди вне моей сферы отвергают такой образ жизни, а те, кто в бизнесе, — это либо семья, либо соперники, либо враги. Казалось проще держать свои ожидания на низком уровне.

Хоть и не встречала никого, похожего на Девлина, я нашла того, кто заставил меня понять, как сильно ошибалась. То, что я чувствовала к Девлину, не было таким уж сильным, как думала. Как это могло быть, если я никогда по-настоящему не рассматривала возможность найти способ быть с ним?

Оставить семью не было вариантом. Но с Ренцо… Я не могу избавиться от ощущения, что он того стоит. Даже не знаю, что это такое, кроме риска перемен — прыжка с верой в то, что снова найду свою опору.

Готова ли я прыгнуть без страховки, если это означает быть с ним?

Это выбор. Мой выбор.

Это не имеет ничего общего с тем, что предназначено.

Если я не налажу с ним отношения, не могу винить судьбу. Отношения с ним, какими бы трудными или вознаграждающими ни были, были бы выбором.

Сколько раз я буду находить кого-то невероятного и позволять вызовам становиться оправданиями?

Ренцо здесь, в городе. Мне не нужно уезжать от семьи, чтобы быть с ним. И после всего, через что мы прошли вместе, Ренцо и я тоже семья. Все, что мне нужно сделать, — это решить, готова ли простить его. Это единственный вопрос, который имеет значение, потому что все остальное уладится, если мы будем преданы друг другу. Он говорил об этом, но тогда я не могла этого увидеть. Я не уверена, почему, за исключением того, что знала, что это будет трудно, но эти дни без Ренцо были ужасными.

Так что снова стою перед выбором. Мне нужно выбрать трудное: найти способ быть с Ренцо или найти способ жить без него.

Он был готов поставить обе наши жизни на паузу, чтобы быть со мной. Он рисковал всем. Это могло обернуться ужасно, и мне не нравится, что он скрывал от меня такую огромную тайну, но я не могу отрицать его преданность.

Любовь заставляет людей делать безумные вещи. Например, прощать друг друга.

Свинцовый плащ, который носила на плечах несколько дней, падает на пол. Я чувствую, что могу взлететь с кровати, и это говорит все, что мне нужно знать. Я двигаюсь в правильном направлении, но нужно наладить дела с семьей, прежде чем что-то говорить Ренцо и рисковать причинить ему боль.

Я даю себе время до конца месяца, две недели, чтобы все уладить и убедиться, что у меня нет сомнений. Я увижу его на свадьбе Орана, так что к тому времени у меня должен быть готов план.

Мой старший брат заслуживает свое «долго и счастливо» больше, чем кто-либо, после того как узнал, что его первая жена предала всю нашу семью. Именно поэтому Девлин посетил нашу семью. Его семья в Дублине узнала, что у нас в семье есть информатор. Кто-то, кто работал с албанцами и украл партию оружия. Оружие, которое мы приобрели с помощью семьи Девлина.

Оран был совершенно раздавлен, когда узнал, что сделала его жена. Я так беспокоилась о нем, потому что он стал замкнутым и озлобленным. Затем он встретил Лину, и его жизнь полностью изменилась. Он отличный пример человека, который сделал выбор открыть свое сердце и дать место любви. Он мог бы сказать себе, что отношения с Линой не предназначены для него. У него были бы основания, учитывая трудности, которые им пришлось преодолеть. Но он этого не сделал, и теперь они безумно счастливы вместе.

Если он смог, то смогу и я.

Это был мой девиз всю жизнь, когда дело касалось моего брата. Кажется, это подходящее время, чтобы возродить это чувство.

На следующий день делаю первый шаг на своем новом пути, звоня Мари и говоря ей, что больше не могу с ней видеться. Она пытается убедить меня, что не будет давить на меня, но я быстро уверяю ее, что все кончено. Я знаю, что поступила правильно, когда заканчиваю звонок и чувствую себя практически невесомой. Затем назначаю встречу с Коннером. Мы сидим в его офисе Bastion, и я рассказываю ему обо всей ситуации с Ренцо. Как и ожидалось, он проявляет исключительное понимание. Его жена кузина Ренцо, так что я предположила, что он меньше всего будет обеспокоен отношениями между мной и Ренцо. Если кто и будет возражать, так это Оран. У него все еще могут быть проблемы с доверием, когда дело касается посторонних.

— У меня нет проблем с этим, но у других могут быть. — Лицо Коннера выражает беспокойство. Он переживает, что в итоге пострадаю я.

— О, я знаю. Я сомневаюсь, что итальянцы примут Ренцо с женщиной, которая все еще работает на другую организацию. Если это так, и я все еще хочу быть с Ренцо, мне придется подумать о переменах.

Воздух со свистом вырывается из приоткрытых губ Коннера, его брови плотно сведены.

— Ты серьезно.

— Да. — Я слабо улыбаюсь.

— Я никогда не думал, что доживу до дня, когда ты найдешь кого-то, кто будет значить для тебя больше, чем бизнес.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он меня перебивает.

— Это не упрек, тебе не нужно защищаться. Я чувствую то же самое по отношению к Ноэми. Мне просто жаль, что тебе действительно приходится делать этот выбор. Но если бы я был на твоем месте, поступил бы так же. Некоторые люди слишком ценны, чтобы от них отказываться.

— Спасибо, Коннер, — с трудом выдавливаю сквозь эмоции, переполняющие мою грудь. — Я думала, что ты поймешь, и поэтому сначала пришла к тебе.

— Эй, если это означает, что мне не придется беспокоиться о том, что ты украдешь у меня жену, я только за. — Его игривый намек на мою дружбу с Ноэми напоминает, что есть еще кое-что, о чем я должна ему рассказать.

— Рада, что ты заговорил об этом…

— Это была шутка, Шай.

— Нет, я знаю. Это напомнило мне, что я должна сказать тебе, что в мою квартиру вломились, пока меня не было.

Спина Коннера выпрямляется, как палка.

— Какого черта, Шай. Почему ты не сказала об этом раньше?

— У меня многое было на уме, — парирую я.

— Я посмотрю, смогу ли получить записи с камер наблюдения здания.

Мой инстинкт — сказать ему, что я могу сделать это сама, но что-то меня останавливает.

— Спасибо, я была бы признательна.

Коннер смотрит на меня с оттенком изумления.

— Эти последние три недели изменили тебя, не так ли? — Его вопрос искренний. Почти нежный.

— Я думаю, больше всего меня изменил Ренцо, — мягко признаюсь я. — Надеюсь, в лучшую сторону.

Он улыбается.

— Конечно, ты не могла стать хуже.

И именно поэтому я люблю Коннера. Он говорит на моем языке. Когда все становится слишком серьезным, юмор всегда хороший вариант.

— Для тебя я могу попробовать. — Я широко улыбаюсь, вставая. Он поднимается и обнимает меня.

— Не делай мне одолжений. — Он отстраняется и подмигивает. — А теперь иди. У меня есть дела.

— Нужно что-то от меня?

— Не в данный момент. Погоди, беру свои слова обратно. Пойди съешь бургер. Ты слишком худая.

— Есть, сэр. — Я отдаю честь, выходя из офиса с чувством, что у меня больше энергии, чем за последние несколько дней.

Когда приближаюсь к дому, я вижу Мари у моего здания. Она ходит взад-вперед. Вероятность того, что она расстроена, и это не имеет ко мне отношения, невероятно мала. Мне интересно, не расстроена ли она больше из-за моего разрыва, чем показала.

В голове всплывают воспоминания о ее вспышках ревности. Она была очень эмоциональна по поводу моего возвращения, учитывая, что неделями думала, что я ее игнорирую. Я знала, что она больше вложилась в отношения, чем я, но может ли быть хуже? Могла ли Мари устроить погром в моей квартире?

Возможно, если бы она думала, что я бросила ее ради кого-то другого, то могла искать доказательства измены. Это кажется немного абсурдным, но имеет смысл. У меня нет лучшего объяснения взлома, и ее поведение сейчас определенно странное.

Я думаю подойти и поговорить с ней, но она уходит, прежде чем успеваю приблизиться. Я не готова к погоне. Если она появится, то попробую что-то выяснить. В противном случае у меня есть дела поважнее, чем расстроенная бывшая. И кто знает, может, я совсем не права, хотя считаю это маловероятным.

Прошло еще пять дней, прежде чем я набралась смелости поговорить с братом. Коннер и Нана — это одно. Оран совсем другой зверь, отчасти из-за его уникального взгляда на вещи, а также из-за моего детского восхищения им. Легко сказать, что мне не должно быть важно, что думают другие о моих решениях. Гораздо сложнее воплотить это в жизнь. Мне всегда будет важно, что думает Оран, даже если веду себя так, будто это не так.

Поэтому, когда сажусь с ним в его гостиной, я крайне осторожна в выборе слов, объясняя свою ситуацию. К тому времени, как заканчиваю, его лоб покрывается морщинами от недоумения.

— Погоди, ты говоришь… у тебя чувства к Ренцо?

— Да… — медленно выдыхаю я. — В это так сложно поверить?

— Коннер рассказывал мне о безумном напряжении между вами в самолете. А в аэропорту, когда мы вернулись домой, ты ушла, даже не взглянув на Ренцо второй раз. Я предположил, что ты была зла на него.

Я действительно была зла, но не хочу объяснять почему. Оран взбесился бы, если бы узнал, что Ренцо держал меня в той хижине дольше, чем нужно. Для меня это доказательство того, где сейчас мои приоритеты, потому что я скорее защищу Ренцо, чем расскажу брату правду.

— Я справлялась с кучей сложных эмоций. Плюс, волновалась, как все может измениться между нами, когда вернусь.

— Измениться? В каком смысле?

— Ну, например, когда ты хотел проводить меня до квартиры. Я не хотела, чтобы ты снова стал гиперопекающим и мешал мне делать свою часть работы.

Оран глубоко вздыхает.

— Не буду врать, такая мысль действительно приходила мне в голову, но я сразу же отбросил ее, потому что знаю тебя.

— Ты знаешь, что я никогда не позволю этому случиться.

— Я знаю, что ты можешь сама о себе позаботиться, — тихо произносит слова, которые трогают меня до глубины души.

— Спасибо, — приходится прочистить горло, чтобы восстановить голос. — Дело в том, что, как выяснилось, я, похоже, сама выйду из игры.

— Что это значит?

— Это значит, что я люблю Ренцо и хочу быть с ним. Я знаю правила. Я не могу быть одновременно в двух мирах — ирландском и итальянском. Он босс Моретти. Если хочу быть с ним, мне нужно быть полностью в его мире. Больше никакого бизнеса семьи Байрн.

— Но ты любишь свою работу. Ты сражалась зубами и когтями, чтобы стать самой крутой в нашей семье.

Я грустно улыбаюсь.

— Я ценю это больше, чем ты можешь себе представить. Мне действительно нравится работать с вами, но, как оказалось, Ренцо я люблю больше.

Его лицо озаряется улыбкой, полной восторга.

— Охренеть. Никогда не думал, что доживу до такого дня.

— До того, как я остепенюсь?

— До того, как ты поставишь что-то выше своего крутого имиджа, — подкалывает он в режиме старшего брата. В его глазах тот же дерзкий блеск, который был, когда он издевался надо мной в детстве. Мне это нравится. Такими были наши отношения, и прикосновение к ностальгии наполняет мое сердце теплом.

— В какой-то момент я начала бы выставлять вас парней в плохом свете. Решила, что лучше уйти на пенсию, прежде чем до этого дойдет.

Он хватает подушку с дивана и швыряет ее прямо мне в голову. Я, конечно, уклоняюсь, разражаясь смехом.

— Выставлять нас в плохом свете, — ворчит он игриво. — Хрен тебе, а не шанс.

Я бросаю ему дерзкую ухмылку, возвращая подушку на место.

— Все готово к свадьбе на следующей неделе?

— Думаю, да. Я организую сюрприз для медового месяца.

— Здорово! Куда?

— Это сюрприз, болтушка. Я тебе не скажу.

— У меня не болтливый рот, — огрызаюсь с преувеличенной дерзостью.

— Неважно, я тебе не скажу, — отвечает он самодовольно. — Но это напомнило мне. Ты знала, что Ренцо в Канаде ищет аэродромы?

Я вскакиваю на ноги, вся легкость момента мгновенно испаряется.

— Ты серьезно? Почему мне никто не сказал? — Моя реакция настолько сильна, что сама удивляюсь интенсивности своих эмоций. Что, если он их найдет? Что, если их больше, чем людей у Ренцо, и они причинят ему вред? Тысяча вопросов усиливают мой страх и тревогу, налетая, как рой разъяренных ос.

— Я сам с ним не разговаривал, — защищается Оран. — Джино, его дядя, связался с Коннером. Сказал, что Ренцо нашел ангар. Его арендовали на имя Кола, но это ничего не значит ни для кого из нас, кроме подтверждения наших подозрений, что это были албанцы.

Мое сердце спотыкается на полном ходу и с силой бьется о ребра.

Кола. Это не может быть совпадением.

— Что такое? — требует он, его поза напрягается.

Боже, пожалуйста, скажи, что я ошибаюсь. Пожалуйста, не позволяй всему этому быть моей ошибкой.

— Это имя знакомо, но мне нужно разобраться. Я свяжусь с тобой позже. — Не хочу говорить больше, пока у меня не будет четких доказательств.

— Если тебе понадобится поддержка, звони.

— Если до этого дойдет, я позвоню. Скорее просто совпадение, не хочу поднимать ненужный шум. — Я преуменьшаю свои опасения перед Ораном, но чем больше об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что была слепа. Такие совпадения не происходят просто так. Не в моем мире.

Я мчусь домой к компьютеру. Открываю сервис, который использую для проверки биографий, и ввожу имя Мари Кола вместе с ее датой рождения и всем, что о ней знаю, хотя на самом деле это не так уж много.

Ноль совпадений.

Черт.

— Как ты поживаешь? — спрашиваю Мари, когда садимся в кафе.

— Честно? Не очень.

— Да, для меня последние пару месяцев тоже были тяжелыми. Думаю, вся эта история с похищением задела меня сильнее, чем я думала. — Я говорю по своему мысленному сценарию, играя роль обеспокоенной жертвы.

Размышляя о том, как провести эту встречу, решила сначала попробовать обман. Мари очень хотела увидеть меня, когда я вернулась из Канады. Она была искренне расстроена, когда рассталась с ней. Либо она потрясающая актриса с железными нервами, либо что-то здесь не так. Мягкий подход и попытка выяснить, что к чему, казались лучшей тактикой. Если этот метод не сработает, я сменю стратегию.

— Не могу себе представить. Это наверно было ужасно.

— Как ни странно, сначала я не так сильно волновалась, как позже. Те мужчины, на чье ограбление мы наткнулись, были явно так же удивлены нам, как и мы им. Я все думала, что они возьмут то, за чем пришли, и оставят нас в покое. Даже когда мы оказались в том ангаре в Канаде, я не понимала, зачем им нужно было нас убивать. Настоящий страх накрыл меня, когда наш самолет разбился. Следующая неделя была ужасной.

Она протягивает руку через стол и сжимает мою.

— Я так волновалась, когда ты пропала.

— Мой кузен сказал, что ты искала меня в спортзале.

— Я отчаянно хотела узнать, что случилось. Ты не из тех, кто игнорирует людей, так что я знала, что что-то не так.

— Ты была права, что волновалась. — Я добавляю нотку слабости в свою улыбку. — У меня были большие проблемы. Думаю, я до конца не осознала это, пока не вернулась домой, и тогда все стало слишком тяжело. Мне нужно было время, чтобы переварить произошедшее.

— Это понятно. Как твоя семья? Они следят за тобой?

Мари, возможно, не знала о криминальной стороне моей семьи, пока мы были вместе, но я жаловалась ей, что мои кузены относятся ко мне как к ребенку и не пускают в свой «мужской клуб».

— Они, на самом деле, были довольно милы. Никакого чрезмерного контроля или попыток запереть меня в клетке. — Я делаю паузу, чтобы сменить тему. — Насчет них... Я немного удивлена, что ты согласилась встретиться, теперь, когда знаешь правду о том, чем занимаюсь, и видела, насколько это может быть опасно. Я думала, это тебя отпугнет.

Ее взгляд опускается на кофейную чашку в руках.

— Это не хорошо, но я знаю тебя, и ты не монстр. Ты защищаешь людей, а не причиняешь им вред.

— Я занимаюсь безопасностью, но это не делает меня святой. Я причиняю вред, если это необходимо, — тихо говорю я.

— Только если необходимо — это важное уточнение, — настаивает она. — Ты хороший человек, Шай. Я знаю это. И готова ждать, пока ты разберешься со всем, если это даст мне шанс быть с тобой.

Я не могу найти ни одной подозрительной ниточки в ее ответах. Раздумываю, стоит ли напрямую задать ей вопросы о ее имени и отсутствии онлайн-активности, но решаю попробовать еще один подход.

— Это очень великодушно с твоей стороны. Я ценю твое понимание, особенно то, что ты согласилась встретиться в такой короткий срок. Хотелось бы продолжить разговор, но, на самом деле, мне нужно попасть на семейную свадьбу.

— Я догадалась, что у тебя какое-то важное мероприятие. Ты выглядишь потрясающе.

— Спасибо. — Встаю со стула, и она делает то же самое. — Никакого свидания или чего-то подобного, если тебе интересно. — Я подмигиваю ей.

Она лучезарно улыбается.

— Можно я обниму тебя перед тем, как уйти? — неуверенно спрашиваю я.

— Конечно. — Она раскрывает объятия, и я обнимаю ее, стараясь незаметно просунуть руку в сумку-бохо.

Мой план — взять ее кошелек и посмотреть, что смогу найти, но когда рука неожиданно натыкается на паспорт, я хватаю его. Это слишком необычно, чтобы игнорировать. Кто носит паспорт в сумке?

Она говорила, что была за городом, но это все равно кажется странным. Кроме того, знаю, что она не водит машину, так что, скорее всего, у нее нет водительских прав в кошельке. Это мой лучший шанс получить информацию.

Я незаметно просовываю паспорт в рукав куртки и нежно сжимаю ее руки, отстраняясь.

— Я правда была рада встретиться с тобой. Может, пообедаем на этой неделе?

Счастье светится в ее глазах.

— Да, я бы с радостью. Обязательно.

— Я напишу тебе завтра.

Мы прощаемся и расходимся в разные стороны. Я заставляю себя пройти целый квартал, прежде чем сворачиваю в переулок и изучаю свою находку. Это американский паспорт, края которого потерты, как будто она часто носит его с собой. Внутри нахожу ее фото и имя — Марсела Кола, а не Мари Кола.

Такая маленькая деталь, но она меняет все. Потому что итальянка, которую я думала, что знаю, на самом деле албанка.

Это не может быть совпадением.

Неважно, насколько убедительной она была, Мари как-то связана с теми мужчинами, которые нас похитили, и с тем аэродромом в Квебеке. Я пролистываю страницы и вижу несколько штампов с въездом в Канаду. Ни одного штампа Албании, но это ничего не значит. Я считаю себя ирландкой-американкой, но никогда не была в Ирландии.

Женщина, с которой спала шесть чертовых месяцев, — мошенница. Она передала своей семье информацию о нашем оружии, которую каким-то образом выудила из меня. Я была источником. Все, что произошло, случилось из-за меня.

Ренцо был прав. Это моя вина.

Ярость и разочарование поглощают с такой силой, что мне трудно дышать.

Я так чертовски стараюсь доказать, что достойна имени Байрн и уважения, которое оно заслуживает. Каждый день стремлюсь показать, что женщины так же способны, как и мужчины, особенно в криминальных делах, где насилие, сила и смелость необходимы для успеха. И я даже не следовала своим же урокам. Я никогда не считала Мари угрозой, потому что она женщина.

Какая же я лицемерка.

И слепая. Чертовски слепая.

Теперь мне нужно идти к своей семье, к Ренцо и его семье, и сказать, что это была моя вина. Я непреднамеренно слила информацию, которая чуть не убила нас. Я должна сделать это на свадьбе моего брата? Потому что не смогу притвориться, что все в порядке. Они сразу поймут, что что-то не так, и потребуют правды.

Я лучше пропущу свадьбу, чем позволю своему стыду стать достоянием всей семьи на этом мероприятии. Мне не нравится, как себя чувствую, но что есть, то есть.

Теперь я немного понимаю, что чувствовал Оран, когда узнал, что его жена была ответственна за предательство, которое привело к смерти нашего отца. Тогда я думала, что он слишком остро воспринял это, но теперь вижу, какое невероятное мужество ему потребовалось, чтобы не сломаться.

Вина и стыд.

Мне буквально приходится сдерживать рвоту от отвращения к себе. Я точно не могу прийти на свадьбу. Не сейчас. Я думаю о том, чтобы пойти за Мари и заставить ее во всем признаться. Но интенсивность желания последовать за ней останавливает меня. Я немного боюсь того, что могу с ней сделать. Хотя, наверное, не должна бояться. Она, скорее всего, не заслуживает моей снисходительности, но решаю не действовать, пока переполнена такими сильными эмоциями.

Вместо этого начинаю идти, не имея цели. Просто иду.

Мне стыдно, и я так чертовски зла на себя и на нее. Эмоции грызут меня, подстегивая идти быстрее, в то время как слезы затуманивают зрение и замедляют меня. Я разрываюсь между противоположными силами, которые держат меня в постоянном напряжении. Моя жизнь ничем не отличается. Я должна быть сильной, но чувствительной. Осторожной, но смелой. И, прежде всего, безупречной.

Как женщина в мире мужчин, я абсолютно не имею права показывать слабость, потому что ее обязательно используют против меня.

Каждый день стараюсь не позволять двойным стандартам влиять на меня. Я знаю свою ценность. Но также знаю, что не все ее видят. Небольшие неудачи редко меня смущают.

Но это другое. Это трещина в фундаменте, на котором стояла годами. Я начинаю задумываться, не будет ли лучше для моей семьи, если уйду, независимо от того, сделаю ли это ради Ренцо или нет. Моя уверенность настолько пошатнулась, что не знаю, что думать. Я не знаю, как это пережить, поэтому делаю единственное, что могу, — двигаюсь вперед.

Я иду, кажется, целую вечность, хотя точно не знаю, потому что отказываюсь смотреть на телефон. Я иду, пока небо не темнеет, и мои ноги сами несут меня домой.

Механически нажимаю кнопку вызова лифта, когда оказываюсь в лобби своего дома. Лифт приезжает с легким звонком. Я наклоняюсь вперед, готовясь скрыться в лифте, но вселенная еще не закончила играть со мной. Когда двери открываются, на другой стороне стоит Ренцо Донати.

Мои легкие сжимаются, словно меня ударили в живот.

— Что ты здесь делаешь? — вырывается у меня, мой панический мозг не может нормально обработать происходящее, а сердце забывает, как биться.

Лицо Ренцо становится мрачным, каждая черта заостряется, как лезвие.

— Что, черт возьми, происходит? Где ты была?

— Тебе стоит уйти. Сейчас неподходящее время. — Я качаю головой и отступаю.

Быстрый, как змея, он хватает мою руку и втягивает в лифт.

— Ренцо, пожалуйста. Я позвоню тебе завтра. Мне просто нужно немного пространства.

— Можешь умолять сколько угодно. Я никуда не уйду, кроме как к тебе домой, где ты расскажешь, что, черт возьми, происходит.

Как раненое животное, загнанное в угол, я вырываю запястье из его хватки и отступаю к противоположной стене лифта.

— Ты не имеешь права что-либо требовать от меня. — Мой голос звучит так, будто я одержима, шипя на него без видимой причины, но не могу остановиться.

Может, я и правда одержима. Может, он все это время пытался мне это сказать.

Ренцо не отступает ни на шаг, сокращая расстояние между нами и заставляя меня встретиться с его взглядом, держа мою челюсть в своей руке.

— Хорошо, что мне плевать на права. Я беру то, что хочу, и устал ждать.

Его губы с силой прижимаются к моим, чувственный штурм, от которого мое израненное сердце плачет. От радости. От отчаяния. Его поцелуй разрушает меня до основания и строит заново, но в глубине души я все та же несовершенная маленькая девочка, которой всегда была.

Я первая отстраняюсь, слезы наконец катятся по моим щекам.

— Ты хочешь правду? Я скажу тебе. — Мой голос безжизненный. Такой же пустой, как мое сердце. — Оружие, похищение... это была моя вина. Ты был прав, обвиняя меня. — Когда двери лифта открываются за моей спиной, широко развожу руки в мольбе. — Я — хаос.

ТРИ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

— Не могу поверить, что ты уговорил меня на это. — Я смотрю на молнию своей кожаной юбки, будто могу запугать эту чертову штуку, чтобы она застегнулась до конца. Учитывая, что я на шестом месяце беременности, тот факт, что только сейчас начинаю не помещаться в свою одежду, — это победа, но все равно раздражает.

Мой муж, негодяй, имеет наглость усмехаться.

— Как будто кто-то может уговорить тебя на что-то, чего ты сама не хочешь. Ты так же виновата, как и я, и ты это знаешь.

— Только потому, что ты чертовски милый. — Я хмурюсь на него с такой игривостью, что он понимает: я несерьезно. — Если бы не было так заманчиво посмотреть, как будет выглядеть маленький Ренцо, я бы даже не рассматривала эту идею.

Он делает один размеренный шаг за другим, руки небрежно лежат в карманах брюк. Я не поворачиваюсь к нему лицом. Вместо этого наблюдаю за ним в нашем зеркале во весь рост, пока он не оказывается прямо за моей спиной. Мое сердце бьется немного сильнее при его приближении, даже после трех лет брака. Я не могу представить, что когда-нибудь стану невосприимчивой к этому хищному жару, который горит в его взгляде.

— А что, если маленький Ренцо окажется маленькой Шай? — хрипло спрашивает он, обнимая меня так, что его руки обхватывают изгиб моего живота. Его большие пальцы нежно гладят кожу, от чего мое сердце и гормоны выходят из-под контроля.

— Тогда, думаю, нам придется попробовать снова. — Мой голос — это лишь тень его прежнего звучания. С тех пор как начался второй триместр и закончился токсикоз, малейший намек на аромат одеколона Ренцо или прикосновение его руки делает меня дикой от желания оседлать его. Я хуже кошки в период течки.

Ренцо не мог бы быть счастливее.

Неважно, как сильно хочу подразнить его, мне нужно, чтобы он сделал это еще сильнее, и он это знает. Его губы касаются изгиба моего уха.

— Руки на зеркало, — приказывает он хриплым голосом.

Я прижимаю руки к холодной поверхности. Руки Ренцо скользят вниз к краю моей красной кожаной юбки и поднимают ее над бедрами. Он крепко держит меня и прижимает свой твердый член к заднице. Развратный стон срывается с моих губ.

— У меня нет времени на игры, детка. Мне нужно, чтобы ты сделал это.

Он цокает языком, его руки скользят вверх по моему телу и обхватывают мою налитую грудь.

— Возможно, мне придется сделать так, чтобы ты была беременна все время...

— Это не... смешно. — Слова прерываются, когда он стягивает чашки моего бюстгальтера и проводит пальцами по соскам. Они настолько чувствительные, что ему пришлось научиться быть особенно нежным. И пирсинг исчез. Это было весело, но я никогда не планировала оставлять его навсегда. Изменения того стоят, если есть правильные причины. И как бы я ни шутила, этот малыш значит для меня все.

— Моя девочка слишком нуждается, чтобы играть, да?

Я хныкаю, когда его рука опускается ниже, погружая палец под трусики и проводя по моей щели.

Он резко вдыхает через зубы.

— Так чертовски мокрая для меня.

— Клянусь Богом, Рен. Если ты не трахнешь меня сейчас, я достану свой вибратор.

Глубокий смех резонирует от его груди к моей, сводя с ума.

— Я бы с удовольствием посмотрел, как ты попробуешь.

Как раз когда думаю, что могу устроить настоящую истерику, слышу, как он расстегивает молнию на брюках.

Слава Богу.

Я наклоняюсь вперед, выставляя задницу и выгибая спину. Ренцо отодвигает мои трусики в сторону и одним властным толчком погружается в меня до конца. Мои глаза закатываются, веки закрываются в блаженном облегчении.

— Это то, что тебе нужно? — Он выходит, затем медленно скользит обратно. Один раз. Два. Три. Он дразнит меня. И я знаю, что с моим мужчиной единственный способ получить то, что я хочу, когда он в таком настроении, — это умолять. К счастью для меня, член Ренцо единственная вещь на этой планете, ради которой готова умолять.

— Пожалуйста, Рен. Пожалуйста, дай мне больше. Мне это так нужно. — Я откидываюсь назад, только чтобы получить предупреждающий шлепок по заднице.

— Веди себя прилично, Хаос, иначе ты никогда не успеешь на ужин вовремя.

К черту ужин. Я хочу кончить.

Хотя нет, это неправда. Я в восторге от девичника, но, черт возьми, эти гормоны сводят меня с ума.

Сжимаю внутренние мышцы и стараюсь вести себя хорошо. Ренцо стонет, и крепче обхватывает мои бедра. Вот тогда я улыбаюсь, потому что знаю, что это приближается.

Я смотрю в зеркало и встречаю хищный взгляд с достаточным вызовом, чтобы разрушить его контроль. Он знает, что я испытываю его, но слишком далеко зашел, чтобы сдерживаться. Ренцо входит в меня, снова и снова под идеальным углом, чтобы растопить мои внутренности.

— Смотри... на меня, — требует он, когда удовольствие начинает переполнять меня, и мои глаза пытаются закрыться.

Я делаю, как он говорит, сохраняя эту невидимую связь. Мои губы приоткрываются, тело трепещет. Я так чертовски близка, но нужно что-то еще, и он это знает.

— Потрогай свою розовую киску, — говорит он тяжело дыша. — Облей мой член своим соками.

Ему не нужно повторять дважды.

Я провожу пальцами по клитору, этот пучок нервов готов, как растопка, ждущая малейшей искры. Мое тело вспыхивает в оргазме. Электрические огни освещают внутренности ярче, чем Таймс-сквер в канун Нового года. Волна за волной жидкого удовольствия захватывают мой кровоток, пока я не уплываю в этом блаженстве.

— Черт, — рычит Ренцо, когда мой оргазм запускает его. Он пульсирует внутри меня, медленно двигаясь, чтобы насладиться интенсивным удовольствием своего оргазма.

Через минуту выходит из меня, но я не двигаюсь с места. Я знаю своего мужа, и ничто не делает его счастливее, чем наблюдать, как сперма стекает по моим бедрам. Я улыбаюсь про себя, сжимая мышцы и внутренне гордясь, когда слышу его довольное урчание.

— Теперь ты можешь идти на ужин, — бормочет рассеянно.

Я оглядываюсь через плечо с игривой усмешкой.

— Хорошая попытка, здоровяк. — Мужчины и их потребность метить территорию. Я никогда не пойму этого.

Он сдерживает улыбку, прежде чем принести теплое влажное полотенце и нежно убрать наш беспорядок. Я уже опаздываю, так что времени на душ нет. Придется обойтись этим.

— Кстати, написал Этторе, и спрашивает будешь ли ты на встрече профсоюза на следующей неделе. — Я достаю эластичные джеггинсы из ящика. Они не шикарные, но подходят.

— С какой стати он написал тебе, а не мне?

Уголки моих губ подергиваются от смеха. Потребовался целый год, чтобы завоевать его людей, включая несколько физических драк, в которых мне пришлось надрать парочку задниц. Но когда они наконец приняли, что Ренцо и я команда, и что я никуда не денусь, то поняли, что со мной работать намного веселее, чем с моим мужем. Прошло еще три года, и каждый из них готов был отдать за меня жизнь. Я, как выдержанный виски. Сначала обжигает, но как только привыкаешь, понимаешь, что нет ничего лучше.

— Они любят меня больше, — объясняю я с преувеличенным сочувствием, и пожимаю плечами.

Ренцо сужает глаза до злых щелочек.

— Просто убедись, что они не любят тебя слишком сильно. Ты моя.

Я подхожу к нему и поднимаюсь на цыпочки, чтобы быстро поцеловать его в губы.

— Я почти уверена, что это всем хорошо известно, но постараюсь быть достаточно раздражающей, чтобы они не падали к моим ногам.

Мой муж хмыкает, затем шлепает меня по заднице.

— Заканчивай собираться. Я напишу Этторе.