МАРА

Пробки в Бостоне напоминают мне, за что я люблю Нью-Йорк. Причин много, но одна из главных — там мне не нужна машина. Поскольку моя лучшая подруга Энни живёт довольно далеко от центра города, в особняке, который они с мужем Элио купили вместе, машина была необходима для этой поездки.

Элио предложил прислать за мной водителя, который сопровождал бы меня повсюду, но я вежливо отказалась, посчитав, что это уже слишком. Это как брать такси в Нью-Йорке, только с налётом шика, от которого даже мне становится немного не по себе, а я никогда не была из тех, кто отказывает себе в маленьких радостях. Кроме того, в таких случаях мне всегда кажется, что кто-то следит за каждым моим шагом и ждёт, когда я закончу, чтобы получить от меня указания, куда ехать дальше, а я люблю свою независимость.

В общем, я взяла машину напрокат. Теперь, застряв в пробке на выезде из города, я начинаю жалеть, что не воспользовалась предложением Элио.

Постукивая пальцами по рулю арендованной машины, глядя, как красные стоп-сигналы впереди меня светятся в сером февральском утреннем небе, я с досадой вздыхаю. Кофе, наверное, уже остыл — по крайней мере, латте с белой малиной без кофеина, который я купила для Энни, — и, надеюсь, пирожные из её любимой французской пекарни будут вкусными, даже если они не совсем свежие. Я надеялась, что всё спланировала идеально, чтобы сделать ей сюрприз: ранний утренний рейс из аэропорта имени Джона Кеннеди, аренда машины, а потом ещё и поездка в пекарню. Я просто думала, что в будний день пробок будет меньше, но, видимо, ошибалась.

Резко выдохнув, я нажимаю на приборную панель и меняю плейлист с более спокойной классической музыки, которую слушала до этого, на что-то более бодрое и попсовое. Из динамиков тут же начинает звучать Charli XCX, и я слегка подпрыгиваю на сиденье в такт музыке, пытаясь взбодриться. Я устала после перелёта и немного не в себе из-за того, что привычный распорядок дня нарушился, но всё это того стоит, я очень хочу увидеть лицо Энни, когда появлюсь у неё как гром среди ясного неба.

Она позвонила мне неделю назад, расстроенная и встревоженная, ей нужно было выговориться. За несколько недель до этого она была в приподнятом настроении, когда сообщила мне, что снова беременна, хотя прошло всего чуть больше года с тех пор, как она родила их с Элио первого ребёнка, мою очаровательную «племянницу» Маргарет. И вот она беременна снова, и на этот раз её тело не слушается, как она сама сказала мне с горечью в голосе, поэтому её приходится соблюдать постельный режим.

По её словам, первый триместр был тяжёлым: постоянная тошнота, головокружение и проблемы с желудком, из-за чего в самом начале ей даже пришлось ненадолго лечь в больницу. Врач строго-настрого запретил ей вставать с постели в ближайшие несколько дней, и как только Энни мне об этом рассказала, я сразу поняла, что ей нужно, чтобы поднять ей настроение.

Для начала — латте без кофеина и шоколадный круассан, а ещё — давно назревшее девичье общение. После окончания колледжа мы созванивались по видеосвязи так часто, как только могли, а потом она вернулась в Бостон, а я осталась в Нью-Йорке, но мы давно не виделись лично. Я в курсе, как сложилась её семейная жизнь и как она воссоединилась с человеком, в которого была влюблена в детстве, после более чем десятилетней разлуки, но я хочу услышать всё это от неё лично, а ещё наконец познакомиться с моей маленькой племянницей.

Я знаю, что, как бы она ни утверждала, что с ней всё в порядке, она сходит с ума от безделья, в своём особняке, где ей ничего не остаётся, кроме как читать и смотреть телевизор, пока ей не разрешат встать с постели. Энни никогда не умела сидеть смирно и позволять другим о себе заботиться. Это одна из тех вещей, которые я люблю в ней больше всего: её яростная независимость, нежелание довольствоваться меньшим. В этом мы с ней похожи, и это нас сблизило, когда мы впервые встретились на вводном курсе по истории искусств в Колумбийском университете. Эта искра дружбы привела к четырём годам ночных занятий, которые мы проводили за дешёвым вином и под громкую музыку в нашей комнате в общежитии, и эта дружба не угасла, даже когда она вернулась домой, а я поступила в аспирантуру.

Наконец движение возобновляется, и я медленно трогаюсь с места. Сердце учащает ритм, пока я еду по узким улочкам, выезжая из города. Мне следовало приехать сюда несколько месяцев назад, а лучше год назад, но я была так занята, что не смогла.

Я смотрю на телефон, пока движение набирает обороты, и надеюсь, что моя помощница Клэр и её дублёр Эндрю справятся без меня. Последние два года в галерее было не протолкнуться: мы заключили ряд крупных сделок и собрали внушительный список клиентов. Я постоянно путешествовала — Лондон, Париж, Дубай, в поисках произведений для коллекционеров, у которых есть деньги, но нет вкуса, и которым нужен кто-то, кто подскажет, что стоит покупать.

Но как только я услышала голос Энни по телефону, я поняла, что нужна ей, и села в самолёт.

Наконец-то, на полчаса позже, чем я рассчитывала, я подъезжаю к обочине перед её большим особняком из бурого песчаника. Он просто потрясающий: четыре этажа из красного кирпича с чёрными ставнями и оконными ящиками перед каждой из них, которые, я уверена, весной расцветут. Парадная лестница из такого же ухоженного кирпича с коваными перилами.

По дороге сюда я допила кофе, поэтому беру коробку с пирожными в одну руку, а кофе Энни — в другую и выхожу из машины на морозный февральский воздух. Мне не терпится зайти внутрь и увидеть лицо Энни, когда она поймёт, что я приехала, но, не успев сделать и двух шагов к бордюру, я замираю на месте.

Первое, что я замечаю, — это чёрный внедорожник с тонированными стёклами, который стоит чуть впереди моей машины. В нём нет ничего необычного, но, когда я его вижу, у меня возникает странное чувство — какое-то покалывание на коже. А потом, прежде чем я успеваю стряхнуть с себя это наваждение, дверь особняка Энни и Элио открывается, и оттуда выходит мужчина.

В тот момент, когда я его вижу, я чувствую нечто такое, чего никогда раньше не испытывала, — будто весь мир сужается до нас двоих. Только он и я.

Он высокий и хорошо одетый, ростом выше 180 см, в тёмно-сером костюме, который, судя по тому, как он сидит, дорогой и сшит на заказ. Он двигается с грацией хищника. Каждый его жест излучает уверенность и силу. Этот человек явно ничего не просит и берёт то, что ему причитается.

Обычно я считаю таких мужчин невыносимыми, но почему-то не могу отвести от него взгляд.

У него волевое лицо, гладко выбритый подбородок и светлые волосы, подстриженные так коротко, что почти сливаются с кожей. А его глаза...

Он смотрит прямо на меня, и я забываю, как дышать.

Такое ощущение, что я коснулась оголённого провода. Как будто все нервные окончания в моём теле внезапно ожили, заискрились и затрещали от энергии, которую я никогда раньше не ощущала. У меня было много хороших и даже отличных отношений, были мужчины, которые заставляли меня смеяться, доводили до оргазма и заставляли думать, что, может быть, они могли бы стать чем-то большим, чем просто краткими эпизодами в моей жизни. Но я никогда не испытывала ничего подобного — мгновенного, интуитивного узнавания, как будто моё тело знает что-то, до чего мой мозг ещё не додумался.

Он останавливается на полпути между мной и домом, и я вижу, как напрягается его челюсть. Я по-прежнему не могу разглядеть цвет его глаз с того места, где стою, но чувствую, что они смотрят на меня пристально. От того, как он сосредоточен на мне, у меня подступает к горлу что-то вроде тревоги, но это не то покалывание, которое я ощущаю на коже.

На мгновение мы оба замираем. В мире воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком моего сердца, таким громким, что я уверена, он его слышит. Мне нужно отвести взгляд, вернуться к машине и подождать, пока он уйдёт, или просто пройти мимо, как нормальный человек. Он всего лишь мужчина, говорю я себе. Он не имеет для меня никакого значения, я даже не знаю его, так почему же мне кажется, что я не могу вырваться из плена его взгляда?

Мой телефон звонит, разрушая момент.

Я подскакиваю, роюсь в сумочке в поисках его, мои руки трясутся так, что это выводит меня из себя. Я не из тех женщин, которая бросается на мужчин, какими бы великолепными они ни были. Я бросаю взгляд на экран, вижу имя Клэр и отвечаю, не задумываясь, отчаянно нуждаясь в чём-то, что могло бы меня успокоить.

— Алло? — Отвечаю, и мой голос, к счастью, звучит твёрже, чем я ожидала.

— Мара, слава Богу. — У Клэр перехватывает дыхание, она взволнована, как всегда, когда происходит что-то важное. — Картина Моне только что поступила в продажу. Картина из частной коллекции в Женеве. Владельцы наконец-то готовы к продаже, но они хотят поторопиться. Скорее всего, на этой неделе. Мне нужно, чтобы ты...

— Клэр, я только что приехала в Бостон к Энни, — перебиваю я, поднимая взгляд на особняк из коричневого камня. Мужчина уже не стоит на месте, и моё сердце разочарованно сжимается, но потом я смотрю в сторону внедорожника и вижу, как он садится в машину. Клянусь, я всё ещё чувствую на себе его взгляд, даже сквозь тонированные стекла. — Я же говорила, что меня не будет в городе несколько дней.

— Я знаю, но это очень важно. Возможно, это будет крупнейшая сделка года. Владелец просит...

Внедорожник отъезжает от тротуара, и я смотрю ему вслед, моё сердце всё ещё бешено колотится. Я должна радоваться, что он уехал. Мне следует сосредоточиться на том, что говорит Клэр, а не думать о красивом незнакомце на подъездной дорожке Бостона. Но всё, о чём я могу думать, это о том, как этот мужчина смотрел на меня, словно запоминая каждую чёрточку моего лица. Как будто он претендовал на что-то, что принадлежало ему.

— Мара? Ты слушаешь?

— Да, — вру я, встряхивая головой, чтобы прояснить её. — Пришли мне подробности. Я просмотрю их сегодня вечером, и мы сможем поговорить завтра.

— Но...

— Завтра, Клэр. Я обещаю.

Я вешаю трубку, прежде чем она успевает возразить, и некоторое время стою, уставившись на то место, где был припаркован внедорожник. Мои руки всё ещё дрожат. Мой пульс всё ещё учащён. Понятия не имею, почему после тридцатисекундной встречи с незнакомцем у меня такое чувство, будто я только что пробежала марафон.

Возьми себя в руки, Уинслоу.

Я делаю вдох, пытаясь выбросить из головы эту странную встречу. Я больше никогда его не увижу, так почему же я всё ещё думаю о нём?

И почему от мысли о том, что мы больше не увидимся, у меня внутри всё сжимается?

Парадная лестница в особняке из бурого песчаника крутая, и я осторожно поднимаюсь по ней в своих ботинках на каблуке, балансируя коробкой с пирожными в одной руке и потянувшись к дверному звонку другой. Через мгновение дверь распахивается.

Женщина средних лет в аккуратных чёрных брюках и рубашке на пуговицах открывает дверь и улыбается мне.

— Мистер Каттанео сказал, что вы приедете сегодня утром. Мара?

— Это я. — Я вхожу внутрь, не обращая внимания на то, что мне всё ещё кажется странным иметь домработницу. Я не могу представить, что у меня есть прислуга, хотя знаю, что Энни всю жизнь жила в семьях с прислугой. — Где Энни?

— Наверху, на втором этаже, первая спальня слева. Я могу показать вам...

— Я уверена, что смогу найти, — заверяю я её. — Я не хочу больше отнимать у вас время.

Прежде чем она успевает возразить, я спешу к лестнице, великолепной лестнице из кованого железа и красного дерева, которая изгибается и ведёт на второй этаж. Я поднимаюсь, стуча каблуками по блестящему дереву, и стучу в первую дверь слева.

— Входите? — Я слышу изнутри усталый голос Энни, толкаю дверь и вхожу в спальню.

Я чувствую запах дыма от камина в одном конце комнаты — это единственная роскошь, которую я бы не прочь украсть для своей собственной квартиры — камин в спальне и лавандовый аромат свечи. Энни лежит на массивной кровати с балдахином, завёрнутая в бледно-голубое пуховое одеяло, а за спиной у неё гора подушек, и, как только она видит меня, она садится прямо.

— Мара!

На ней шёлковая пижама с длинными рукавами и кашемировый халат, рыжие волосы собраны в небрежный пучок. Я так рада её видеть, что я забываю и о мужчине, и о внедорожнике.

— Сюрприз! — Я показываю коробку с пирожными. — Я принесла завтрак.

Она обнимает меня, когда я подхожу к ней, поставив кофе и еду на приставной столик, и крепко прижимает к себе, а я осторожно обнимаю её в ответ. Когда она отстраняется, в её глазах стоят слёзы.

— Тебе не стоило проделывать такой путь, — говорит она, но при этом улыбается, и я вижу облегчение на её лице. Я уверена, что ей одиноко, когда Элио нет дома, и она заперта в этом доме.

— Конечно, стоило, — говорю я. — Ты моя лучшая подруга. Что я ещё могу делать?

— О, я не знаю, но я точно знаю, что у тебя полно дел поважнее, чем приехать в Бостон, чтобы развлекать меня.

— Никаких дел, — обещаю я, протягивая ей латте и открывая коробку с выпечкой.

— О, боже! — Восклицает Энни. — Я так по нему скучала, но мне было неловко посылать за ним кого-то, ведь я даже не знаю, что смогу удержать в желудке в эти дни.

— Что ж, если тебя стошнит, я не обижусь, — игриво обещаю я, кладу круассан на салфетку кремового цвета и протягиваю ей. — Как ты себя чувствуешь? Выглядишь хорошо.

— Я выгляжу так, будто неделю не выходила из дома, — говорит Энни, но улыбается, принимая пирожное. — О боже, ты принесла шоколадные круассаны! Я тебя обожаю!

— Я знаю. — Я беру свой круассан и устраиваюсь на краю кровати, как мы делали много лет назад в нашем общежитии. — Ну, рассказывай. Как прошёл медовый месяц? Как Элио и Маргарет? Как ты себя чувствуешь?

Энни оживляется и тут же начинает рассказывать о своём медовом месяце с Элио, о прекрасных закатах и вкусной еде. Я слушаю, смеюсь и пытаюсь сосредоточиться на том, что она говорит. Но часть моего сознания всё ещё там, на улице, всё ещё на том месте, где я стояла на тротуаре, всё ещё в том моменте, когда я столкнулась с незнакомцем.

Я могла бы спросить о нём. Я должна спросить Энни, знает ли она, кто это был, была ли у Элио встреча сегодня утром, и вообще, с какой стати мужчине в костюме за несколько тысяч долларов выходить из её дома в девять утра. Но что-то меня останавливает. Я впервые за два с лишним года вижу свою подругу вживую, и мне не хочется, чтобы одной из первых тем нашего разговора стал какой-то мужчина, особенно незнакомец. Энни так воодушевлена, когда рассказывает о своём медовом месяце и о Маргарет, её плечи расслабляются, а морщинки в уголках глаз разглаживаются. Я не хочу ничего говорить, чтобы не испортить ей настроение.

А что, если этот мужчина ей или Элио не очень нравится? Или что, если она просто предостережёт меня от него?

В любом случае я больше никогда его не увижу. Через несколько дней я возвращаюсь в Нью-Йорк, и мне не хочется пытаться поддерживать отношения на расстоянии. Лучше пусть это будет странный, романтичный момент, чем реальность, которая всё испортит.

— Мара? Ты в порядке?

Я моргаю, понимая, что Энни замолчала и с тревогой смотрит на меня.

— Да, прости. Просто устала после перелёта.

— Ты уверена? Ты какая-то рассеянная.

— Я в порядке, — вру я, откусывая от своего круассана. — Просто думаю о работе. По дороге сюда мне позвонила Клэр и рассказала о картине Моне, которая только что появилась в продаже.

Глаза Энни загораются.

— Моне? Это потрясающе.

— Может быть. Если цена будет подходящей и происхождение подтвердится. — Улыбаясь я пожимаю плечами. — Но хватит о работе. Я здесь ради тебя. Что тебе нужно? Чем я могу помочь?

Мы целый час разговариваем и смеёмся, и постепенно утренняя неловкость проходит. Энни рассказывает мне о последних достижениях Маргарет — она уже ходит и интересуется всем подряд — и обещает, что я познакомлюсь с ней позже.

Я рассказываю ей о галерее, о недавней выставке, о новых интересных клиентах и о поездке в Париж, которая была наполовину деловой, наполовину развлекательной. Энни с девичьим восторгом слушает, как я рассказываю ей о красивом французе, с которым познакомилась за ужином в свой первый день в городе и с которым проводила каждую ночь до самого отъезда.

Разговор получается лёгким, весёлым и непринуждённым, как всегда с Энни. Она из тех подруг, с которой, как бы долго мы ни не виделись лично и даже если какое-то время не находим времени, чтобы поговорить, наша дружба не ослабевает и не угасает. Мы хорошо дополняем друг друга. Она добрая, открытая и оптимистичная, в то время как я более сдержанная, настороженная и подозрительная. Мы уравновешиваем друг друга, и я не представляю свою жизнь без неё.

— Я так рада, что ты здесь, — говорит Энни, протягивая руку через кровать, чтобы сжать мою. — Я сходила с ума, запертая в этом доме. Элио хочет как лучше, но он обращается со мной так, будто я сломаюсь, если буду двигаться слишком быстро. И доктор очень настаивал, чтобы я оставалась в постели до следующего приёма.

— Я уверена, он просто волнуется. В конце концов, вы так долго не виделись, и теперь, я уверена, он беспокоится, что с тобой что-то может случиться.

— Ты даже не представляешь. — Энни тихонько смеётся. — Но ты же меня знаешь. Я люблю всё делать сама.

— Я тебя знаю. — Улыбаюсь я. — Вот почему я здесь. Чтобы составить тебе компанию и не дать окончательно сойти с ума.

— Ты лучшая. — Она замолкает, вглядываясь в моё лицо. — Ты уверена, что с тобой всё в порядке? Ты всё ещё немного не в себе.

Я открываю рот, чтобы снова отмахнуться от её беспокойства, но что-то в её взгляде меня останавливает. Энни слишком хорошо меня знает. Она всегда чувствует, когда я что-то скрываю. Но я не могу рассказать ей о том мужчине, не могу объяснить то, чего сама не понимаю.

— Просто устала, — говорю я наконец. — И беспокоюсь за тебя. Но со мной всё в порядке. Правда.

Она не выглядит до конца убеждённой, но не настаивает, и мы переходим к разговору о её беременности. Она показывает мне фотографии, на которых видно, как она хочет оформить детскую, а я показываю ей свою новую квартиру на Манхэттене, в которую я недавно переехала. Она находится в более престижном районе, чем тот, где я жила раньше.

— Год был хороший. — Я листаю фотографии, показывая ей детали интерьера в стиле 1920-х годов, который мне так нравится. — Наконец-то я почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы съехать из студии, которую снимала во время учёбы в аспирантуре.

— Наконец-то, — дразнит меня Энни. — Я думала, ты собираешься жить там вечно.

— Арендная плата была фиксированной. — Я смеюсь. — Но пришло время освободить старое место, и я уверена, что кому-то другому оно понравится. Другому студенту, которому это нужно больше, чем мне сейчас.

Но даже несмотря на то, что утро уже в разгаре и мы разговариваем часами, я никак не могу избавиться от ощущения, которое возникло у меня после этой встречи. Мне показалось, что что-то сдвинулось с места, изменилось, и спустя несколько часов после встречи, если это вообще можно так назвать, я всё ещё ощущаю лёгкое покалывание.

Я говорю себе, что веду себя нелепо. Это был всего лишь взгляд. Всего лишь мгновение влечения к красивому незнакомцу. Но я всё равно думаю о нём: о его пристальном взгляде, о том, как отреагировало моё тело, охваченное волнующим покалыванием, как меня тянуло к нему, словно наша встреча была чем-то неизбежным...

И о том, как он смотрел на меня, словно я уже была его.

ИЛЬЯ

Когда я возвращаюсь, в моём пентхаусе тихо.

На тридцать девятом этаже над городом, за стальными и стеклянными стенами, шум Бостона слышен лишь как отдалённый гул. Мне это очень нравится. Тишина позволяет мне думать. В моей жизни очень мало покоя, даже в моей собственной голове, и тишина этого единственного места принадлежит мне.

Я никому не позволяю это изменить. Чаще всего, если я хочу провести вечер с женщиной, я иду к ней домой. Я побывал во многих квартирах этого города, от дешёвых студий до роскошных высоток. Или я останавливаюсь в отеле. Не то чтобы у меня не было денег.

Это же — моя тихая гавань. Мой дом.

Но сегодня тишина какая-то другая. Угнетающая. Как будто это позволяет мне думать о том, о чём я не должен был даже задумываться.

Например, о женщине с тёмными волосами и фигурой, от которой я хотел того, к чему, как мне казалось, давно утратил интерес.

Я подхожу к окнам, занимающим всю западную стену от пола до потолка, из которых открывается вид на город, стоящий больше, чем большинство людей зарабатывают за всю жизнь. Внизу река рассекает пейзаж, а за ней в лучах послеполуденного солнца раскинулся город. Отсюда всё выглядит упорядоченным. Хорошо организованным. Королевство, которое я построил на крови и которое с готовностью буду оберегать, чтобы удержать его в своих руках.

Власть всегда давалась мне легко — я знал, как её получить, как удержать и как ею распоряжаться. Я унаследовал империю, которая дала мне власть, но её сохранение всегда было чем-то другим. Это всегда означало готовность делать то, чего не делают другие, захватывать территорию, которую можно захватить, и заставлять людей, считающих себя неприкасаемыми, присягать на верность.

Я понимаю насилие. Я понимаю страх. Но я не понимаю, почему не могу перестать думать о женщине, которую видел на подъездной дорожке всего тридцать секунд.

Я опускаю руку в карман, достаю телефон и открываю фотографию, которую сделал в порыве, который до сих пор не могу до конца объяснить. Она отвечала на звонок, и я больше не привлекал её внимание. Пока я шёл к машине, я уже сосредоточился на делах, ради которых сегодня утром приехал к Элио Каттанео. Из России должны были прийти поставки, нужно было провести бесконечные расчёты, оценить и взвесить риски. Но что-то заставило меня обернуться. Что-то заставило меня поднять телефон и сделать снимок, прежде чем она отложила телефон и снова обратила на меня внимание.

Фотография немного размыта, её лицо частично закрыто телефоном, прижатым к щеке, а с другой стороны в руке коробка с пирожными и чашка с кофе. Фотография не очень, но я не могу отвести от неё взгляд.

Даже на этом паршивом снимке её прямые тёмные волосы кажутся вороновым крылом, и мне кажется, что они будут шелковистыми, если я к ним прикоснусь. Я не могу избавиться от ощущения, которое возникло, когда наши взгляды встретились, — мгновенного магнетического возбуждения, как будто моё тело узнало её, хотя я никогда в жизни её не видел.

Не то чтобы на меня раньше не смотрели женщины, смотрели, и ещё как. Их были тысячи. Они смотрели на меня с желанием, страхом, расчётом, с жадностью, которая возникает, когда хочешь получить доступ к власти. Я знаю эти взгляды. Я их понимаю. Я могу предугадывать их действия, манипулировать ими, использовать их.

Она смотрела на меня по-другому, но я не могу это объяснить. Я не могу дать этому количественную оценку, и это тревожит меня сильнее, чем я могу выразить словами.

Я набираю своего заместителя, связного Казимира, и нажимаю на кнопку вызова. Он отвечает на втором гудке, его голос звучит грубо из-за русского акцента.

— Да?

— Я отправляю тебе фотографию, — резко говорю я. — Мне нужно знать, кто она.

Наступает короткая пауза. Казимир работает на меня уже двадцать лет. Он знает, что лучше не задавать вопросов, но в его молчании я слышу любопытство.

— Как быстро? — Спрашивает он.

— Сейчас.

Он издаёт удивлённый возглас.

— Понял.

Я заканчиваю разговор и отправляю фотографию. Затем снова поворачиваюсь к окну, и моё отражение в стекле кажется призрачным. Высокий, широкоплечий, в идеально сшитом костюме от миланского портного, который шьёт одежду для олигархов и принцев. Суровое лицо с резкими чертами и холодными глазами. Лицо, которое внушает страх.

Отец говорил, что у меня мамины глаза. Это мало что значило, учитывая, что он её убил. Я редко думаю о них обоих. Мёртвые мертвы, а сентиментальность — это роскошь, которую я себе позволить не могу.

Мой телефон вибрирует. Сообщение от Казимира: «Работаю над этим. Скоро будет информация».

«Скоро» в исполнении Казимира означает максимум несколько часов. Он работает быстро и тщательно и никогда не заставляет меня ждать без необходимости. Он единственный человек в мире, которому я полностью доверяю.

Я отворачиваюсь от окна и иду в свой кабинет, проходя мимо пентхауса, который кто-то другой обставил так, чтобы казалось, будто здесь живёт неравнодушный человек. Я попросил сделать его в чёрно-серо-белых тонах и на этом остановился. Холодные цвета, которые не отвлекают. Я хотел, чтобы он выглядел современно, элегантно, роскошно, но на самом деле не хотел ничего выбирать.

Я часто слышал, что смысл наличия денег в том, чтобы не делать самому то, чего не хочешь. Я убедился, что это не всегда так, но когда дело касается оформления интерьера, то это определенно так.

Я захожу в свой кабинет, закрываю дверь и сажусь за стол — длинный предмет дорогой мебели, сделанный из цельного куска красного дерева. Усевшись, я пытаюсь сосредоточиться на отчётах, которые меня ждут. Здесь финансовые отчёты о поступивших грузах, новости о рэкете, которым занимается моя «братва», и кое-какая информация от моих людей о менее влиятельной семье, которая пытается сунуть нос не в своё дело.

Всё как обычно, я занимаюсь этим в одиночку уже пятнадцать лет. Сейчас я почти не задумываюсь об этом, хотя никогда не позволяю мыслям блуждать, когда сосредоточен на деле.

Но сегодня я не могу сосредоточиться. Я всё время вспоминаю ту женщину, момент, когда наши взгляды встретились, и то, как весь мир, казалось, сузился до нас двоих.

В этом нет никакого смысла, и меня это начинает бесить. Я ёрзаю в кресле, пытаюсь поправить неудобную эрекцию, которая возникла после того, как я увидел её сегодня утром, и задаюсь вопросом, почему, чёрт возьми, я не могу выбросить из головы незнакомую женщину. Я переспал с таким количеством женщин, что уже давно перестал их помнить. Я отдавал приказы о смертях, не задумываясь об этом больше, чем большинство людей задумываются о том, что съесть на завтрак. Я ломал кости, сжигал здания и делал вещи, от которых обычных людей стошнило бы.

Я непоколебим и неуязвим, невосприимчив к страху и насилию, невосприимчив к эмоциям и их капризам.

Так почему же я не могу перестать думать о женщине, которую даже не знаю?

Этот вопрос не даёт мне покоя. Я не люблю вопросы, на которые не могу ответить, и терпеть не могу, когда теряю равновесие, когда мои мысли реактивны, а не проактивны. В моём мире всё держится на контроле. Потеряешь контроль — потеряешь всё.

Незадолго до пяти у меня звонит телефон, и я вижу, что это Казимир. Я сразу же отвечаю.

— Её зовут Мара Уинслоу, — без предисловий начинает он. — Ей двадцать семь. Она арт-дилер. У неё галерея на Манхэттене, очень престижная, пользующаяся большим спросом. Она живёт одна в Трайбеке. Никаких судимостей, даже штрафов за парковку. Родители погибли в автокатастрофе, когда ей было девятнадцать. Братьев и сестёр нет. Она окончила Колумбийский университет по специальности «история искусств», затем поступила в магистратуру и три года проработала в аукционном доме Christie's, прежде чем открыть собственную галерею.

Я внимательно слушаю, запоминая каждую деталь.

— Что она делает в Бостоне?

— Навещает подругу. Энни О'Мэлли.

Это объясняет, где я видел её сегодня утром: она направлялась к тому же особняку, откуда я уезжал, где я встречался с мужем Энни О'Мэлли. В последнее время он не любит проводить встречи вне дома, потому что его жена тяжело переносит беременность. Это не моя проблема, но я всё равно согласился поехать. В последнее время на наших территориях происходят... делишки, и я знаю, когда лучше не лезть на рожон. Было ясно, что спор с Элио Каттанео о месте встречи ни к чему не приведёт.

Брат Энни — Ронан О'Мэлли, глава ирландской мафии в Бостоне, с которым я недавно вёл напряженные переговоры о разграничении территорий. Я сижу и слушаю, как Казимир зачитывает список сведений об этой женщине, и думаю: а много ли она на самом деле знает о делах и связях своей подруги? Знает ли она, что Энни — принцесса ирландской мафии? Что она использует свои обширные финансовые познания, чтобы отмывать деньги для своей семьи? Что муж Энни — итальянский мафиози? Или Мара Уинслоу ничего не знает о своей подруге, о семье, из которой она происходит, и о работе мужа её подруги?

— Насколько они близки? — Спрашиваю я.

— Лучшие подруги со времён колледжа, судя по тому, что я нашёл в соцсетях. — Казимир делает паузу. — Но нет никаких свидетельств того, что она когда-либо посещала официальные мероприятия, связанные с семьёй. Её не было ни на свадьбе Энни и Элио, ни на похоронах бывшей невестки Энни. На самом деле всякий раз, когда она приезжала в Бостон, Энни старалась держать её подальше от семьи.

— Хм. — Я постукиваю пальцами по столу. Мне кажется, что Энни намеренно держит Мару в стороне. Разделяет обычную дружбу и драму с опасностями мафиозного мира.

Если бы я был лучше, этого было бы достаточно, чтобы положить конец моему растущему увлечению. Я бы с уважением отнёсся к этому, отступил бы и не стал бы докапываться до Мары, пытаясь понять, как и когда я смогу увидеться с ней снова.

Но я не такой.

— Есть ещё что-нибудь интересное?

— Я пришлю тебе всё, что нашёл, — обещает Казимир. — Но рассказывать особо нечего. У неё обычный для её возраста набор социальных сетей, но ничего особенно интересного. Похоже, она больше внимания уделяет своему профессиональному аккаунту в Instagram для галереи. Судя по всему, за последние пару лет у неё не было серьёзных отношений. Я нашёл несколько фотографий с тегами, на которых она с парнями, с которыми встречалась, но все они удалены из её профилей. Много фотографий из путешествий, из ресторанов и тому подобное. Судя по всему, она ведёт довольно спокойную жизнь.

От одного упоминания о других мужчинах моё тело напрягается, мышцы сжимаются, пока я борюсь с непропорционально сильной ревностью. У меня нет причин ревновать её, но от одной мысли о том, что другой мужчина смотрит на неё, прикасается к ней, мне хочется сказать Казимиру, чтобы он прислал мне найденные фотографии, чтобы я мог выследить этих людей и переломать им все пальцы, если они хоть пальцем тронут эту женщину.

Моя. Это слово эхом отдаётся в моей голове, как будто моё тело и сознание уже заявили на неё свои права. Я напряжен и взвинчен, мой член твердеет ещё больше при мысли о том, что я накажу мужчин, которые прикасались к ней, хотя у меня ещё не было такой возможности.

— Отличная работа, — говорю я Казимиру, подавляя свои порывы. — Пришли всё, что собрал. Я дам знать, если мне понадобится что-то ещё.

Мой компьютер почти мгновенно издаёт сигнал. Я заканчиваю разговор и открываю электронную почту, где досье в формате PDF с её именем в теме письма. Я открываю его и начинаю читать.

Здесь вся та же информация, что и у Казимира: её имя, место рождения, место учёбы, предыдущая работа и сведения о её галерее. Похоже, она не особо интересуется современным искусством, предпочитая охотиться за старыми и труднодоступными произведениями. У неё диплом магистра в области истории искусств, так что очевидно, что она отдаёт предпочтение произведениям более исторического характера.

Просматривая статьи, я узнаю, что она довольно быстро заработала репутацию человека, способного находить произведения искусства для покупателей с особыми вкусами, и что у неё внушительный список клиентов. Я впечатлён, читая о ней: она построила карьеру и жизнь практически с нуля, училась в Колумбийском университете на стипендию и осталась там даже после смерти родителей. Я просматриваю финансовые документы, которые удалось найти Казимиру, и вижу, что она ни в чём не нуждается. Если бы я надеялся втереться к ней в доверие, вмешавшись и выручив её, в этом не было бы необходимости. Ей удалось погасить студенческий кредит, у неё есть квартира с одной спальней в Трайбеке и приличная сумма на счету. У неё нет криминальных связей. Нет долгов перед плохими людьми. Нет уязвимых мест, которыми я мог бы воспользоваться. Она — воплощение женщины, которая всего добилась сама.

И с каждым прочитанным предложением я хочу её всё сильнее.

Я листаю фотографии, которые прикрепил Казимир, — в основном это профессиональные снимки с мероприятий в галерее, где она стоит рядом с дорогими произведениями искусства, в элегантных чёрных платьях и изысканных украшениях.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на фотографии и информацию. Всё, что я видел и слышал, наводит меня на мысль, что Мара никак не связана с миром Энни и, скорее всего, даже не подозревает о его существовании. Энни, наверное, думает, что защищает её.

Вот только это сыграет мне на руку. Мара, как обычно, насторожится, когда к ней подойдёт незнакомый мужчина, но у неё не возникнет никаких подозрений насчёт того, кто я такой и на что способен. Она и понятия не будет иметь, что я не просто человек — я чудовище. Убийца в дорогом костюме, готовый переступить черту, о существовании которой она даже не подозревает, чтобы сохранить своё место в этом мире.

И я переступлю через все эти преграды, чтобы добраться до неё.

По какой бы то ни было причине, я не могу перестать думать о ней. И это лишь укрепило меня в мысли, что избавиться от этой навязчивой идеи будет не так просто, как убедить себя в её бессмысленности. С тех пор как я стал достаточно взрослым, чтобы чего-то хотеть, мне никогда не отказывали. Я беру то, что хочу. А хочу я Мару Уинслоу.

Я просматриваю остальные фотографии, и с каждой из них моё возбуждение нарастает. На каждой из них она в чёрном вечернем платье, с бриллиантами, сапфирами или гранатами на шее, ушах и запястьях. Я опускаю руку и провожу ладонью по выпуклости в брюках, не торопясь её унять. Я уже давно не испытывал такого сильного желания, давно не чувствовал себя таким изголодавшимся по женщине.

Через какое-то время все фотографии начинают сливаться воедино. Но эта женщина никогда не теряется в толпе. Она выделяется. И вызывает у меня желание.

Я нахожу её в инстаграме и открываю. Здесь фотографии более непринуждённые: Мара в джинсах и майке на тонких бретелях, с обнажёнными бледными плечами, в повседневном сарафане на фермерском рынке, в лосинах для йоги на занятиях на свежем воздухе. Ей нравится бывать на природе. На других её фотографиях она в Нью-Йорке или в других городах, где она побывала, ест на свежем воздухе, тренируется или просто гуляет. Похоже, она не из тех, кто сидит дома, и мне это нравится.

С каждой фотографией моё желание становится всё сильнее. Я опускаю руку, расстёгиваю ремень и спускаю молнию. Просовываю пальцы в прорезь боксеров и провожу кончиками пальцев по напряженной шелковистой плоти, не вынимая член. Как только я его достану, я уже не смогу сдерживаться и ускорю темп, чтобы получить разрядку, в которой так отчаянно нуждаюсь. А я пока не готов позволить себе кончить.

Я чувствую, как предэякулят собирается на кончике, пока я листаю фотографии, чувствую, как по стволу скатывается капля, заставляя член дёргаться и подпрыгивать. Я шиплю сквозь зубы от этого ощущения, а потом...

На одной из фотографий она в бикини. Крошечные лоскутки чёрной ткани едва прикрывают её маленькую грудь и промежность, и всё моё тело пылает от возбуждения, яйца напрягаются, а член рвётся из боксеров. Прохладный воздух кабинета обдаёт мою разгорячённую плоть, и я стону, вцепившись в край кресла и борясь с желанием обхватить себя рукой.

Почти всё её тело у меня на виду. Я пролистываю страницу вверх, не в силах задержаться ни на секунду, борясь с желанием остаться на этой фотографии и довести себя до оргазма, глядя на объект своего вожделения почти без одежды.

Но я не хочу, чтобы её тело представало передо мной вот так, на сайте, где на него может посмотреть кто угодно. От одной этой мысли мне хочется найти её и лично проследить за тем, чтобы она удалила все фотографии, на которых кто-то может так на неё смотреть. Я хочу видеть её на своих условиях. Я хочу видеть её там, где буду только я. Чтобы каждый сантиметр её роскошного тела был только моим.

Я натыкаюсь на её фотографию в коротком сарафане, подол которого едва прикрывает середину бёдер, и больше не могу ждать. Фотография сделана в ресторане, она стоит рядом со столиком, и я представляю, как обхватываю рукой свой ноющий член и издаю прерывистый стон.

Я представляю, как кладу руку ей на плечо, мурлычу что-то по-русски и прошу её наклониться, упереться в край стола, а сам задираю её юбку. Я начинаю водить рукой по члену длинными, ровными движениями, представляя, как запускаю руку в её иссиня-чёрные волосы, хватаю её за шею, опускаюсь ниже и стягиваю с неё шёлковые белые стринги, засовывая их в карман, чтобы потом использовать. Я представляю, что она уже вся мокрая, что с неё капает от одного моего приказа, от того, что я держу её за шею, пока прижимаю большой палец к головке члена, размазывая густую смазку по стволу.

Я ругаюсь себе под нос, шипя по-русски, и веду рукой вниз, к яйцам, и обратно, представляя, каково это — скользить набухшей головкой члена по её складкам, прижимаясь к её тугой дырочке. Будет ли она стонать от удовольствия? Или умолять дать ей мой член? Или умолять меня остановиться?

Я сжимаю зубы, мой член пульсирует, возбуждение нарастает, и я уже не могу его сдерживать. Я вхожу в кулак, представляя, как она выгибает спину, когда я вставляю в неё свой слишком толстый член, растягивая её, заполняя так, как не заполнял ни один другой мужчина. Я представляю, как она обхватывает меня своим влажным теплом, какой тугой она будет, как будет умолять меня дать ей кончить, а я буду дразнить её, останавливаясь, обещая, что заставлю её кончить, если она доведёт меня до предела, просто сжимая свою идеальную тугую киску вокруг моего ноющего члена.

Ещё одно проклятие эхом разносится по моему кабинету, пока я сжимаю свой член, шипя сквозь зубы. Я представляю, как мог бы звучать её нежный голос, как бы она умоляла меня довести её до оргазма, как бы я наконец сделал это, если бы она пообещала, что будет сидеть за ужином с моей спермой в своей киске, как хорошая девочка, которой она и была с того самого момента, как я её увидел.

— Чёрт! — Я рычу это слово вслух, мой член дёргается и пульсирует, и я едва успеваю схватить пачку салфеток, чтобы не забрызгать спермой стол из красного дерева. Я кончаю себе в руку, струя за струёй спермы извергается на мою ладонь, прикрытую салфетками. Сжав зубы, я откидываю голову назад и представляю, что изливаюсь в киску Мары Уинслоу.

Облегчение, которое приходит после разрядки, почти оглушает. Я чувствую себя опустошённым, измотанным после мощного оргазма. Не помню, когда в последний раз так бурно кончал от мастурбации.

Стук в дверь пугает меня, и я быстро прихожу в себя, засовываю обмякший член обратно в штаны и выбрасываю салфетки в мусорную корзину. Я кричу: «Входите». Через мгновение я закрываю окна, на которых полно фотографий и информации об объекте моей одержимости.

В комнату входит Казимир, заполняя собой весь дверной проем. Он крупный мужчина, ростом шесть футов шесть дюймов, и сложен так, что может без особых усилий переломить кого-нибудь пополам — что он и делает. Он прислоняется к дверному косяку с видом невольного посыльного.

— Звонила Светлана, — говорит он без предисловий. — Она хотела напомнить тебе о сегодняшнем вечере. Я сказал ей, что передам её сообщение.

Блядь. Светлана.

Женщина, с которой я должен встретиться, чтобы сделать ей предложение, — последний человек, о котором я сейчас хочу думать. Светлана Морозова — бывшая балерина, а ныне модель, чей отец, Михаил Морозов, кровно заинтересован в моём бизнесе и в том, чтобы мы оба достигли новых высот в финансовом плане. Разумеется, чтобы продолжить эти переговоры, он хочет, чтобы я женился на его дочери.

Мы оба получаем от этого соглашения то, что нам нужно. Он получает зятя, который является паханом самой могущественной братвы на Восточном побережье, а я получаю значительное приращение к своему богатству и влиянию. Это может позволить мне расширить свою территорию за пределы Восточного побережья и даже получить больше рычагов влияния в следующий раз, когда Ронан О'Мэлли захочет мне противостоять.

И Светлана не... вызывает отторжения. Она красивая, успешная и умная. Она до сих пор не поддалась на мои попытки затащить её в постель — то ли потому, что она достаточно умна и понимает, что не стоит рисковать и лишать меня интереса к её телу, то ли потому, что отец запретил ей приближаться ко мне, пока сделка не будет заключена. В любом случае она либо очень умна, либо способна следовать инструкциям, а это оба качества, которые я ценю.

Но сейчас она не та женщина, о которой я хочу думать. Последнее, чего мне сейчас хочется, — это трахать её... что бы мы ни собирались делать сегодня вечером.

— Во сколько? — Спрашиваю я, потирая переносицу. — И что я должен был с ней делать сегодня вечером?

— Ты должен был забрать её в семь, чтобы отвезти на торжественный вечер в Бостонскую библиотеку. Там собирают средства, и твоё присутствие обязательно. Сейчас уже шесть, — добавляет Казимир, прежде чем я успеваю взглянуть на часы.

— Ладно. — Я выключаю компьютер и медленно встаю. — Пусть кто-нибудь отправит ей сообщение и скажет, что я скоро буду.

Казимир замолкает и пристально смотрит на меня.

— Всё в порядке, босс?

Я прищуриваюсь.

— Да, всё в порядке. И я плачу тебе не за то, чтобы ты задавал личные вопросы.

Он пожимает плечами.

— Просто хотел убедиться. Я всё передам Светлане.

Он уходит, закрыв за собой дверь. Я какое-то время сижу в тишине, потягиваясь то в одну, то в другую сторону, а потом выхожу вслед за ним и поднимаюсь наверх, чтобы привести себя в порядок.

Я принимаю холодный душ, пытаясь избавиться от остаточного возбуждения. Мне очень хочется выследить Мару и понаблюдать за ней сегодня вечером, но последнее, что мне нужно, — это чтобы меня застукали возле особняка Элио Каттанео. Это бы испортило и без того напряженные отношения между мафиозными семьями.

Вместо этого я как можно быстрее принимаю душ, вытираюсь и надеваю свежий костюм. Я знаю, что сегодня буду не лучшим собеседником. Я раздражён и на взводе, потому что эта одержимость Марой Уинслоу выходит из-под контроля.

Я не люблю то, что не могу контролировать.

Я должен постараться забыть о ней. Удалить файлы или отправить их в какое-нибудь забытое место на компьютере, не искать с ней встреч и дать навязчивой идее угаснуть. Конечно, со временем это пройдёт — ещё ни одна женщина не могла надолго завладеть моим вниманием.

Если я и собираюсь уделять внимание какой-то женщине, то только той, на которой планирую жениться. Так мне будет проще.

В половине седьмого у тротуара меня ждёт машина — элегантный чёрный лимузин с пуленепробиваемыми стёклами. Водитель молча открывает передо мной дверь, а затем садится за руль и без лишних вопросов выезжает на дорогу. Он уже в курсе, куда мы едем.

У Светланы есть собственная квартира, которую оплачивает её отец. Судя по её рассказам, это прекрасное место с видом на гавань, хотя я там не был. Я пишу ей за несколько минут до приезда, и она выходит из стеклянных дверей вестибюля, когда водитель подъезжает к тротуару. Она, как всегда, неотразима.

Сегодня на ней красное длинное вечернее платье, облегающее её стройную фигуру, с разрезом на одной ноге, из какого-то шелковистого материала с лёгким мерцанием. На плечи накинут белый меховой палантин, чтобы не замёрзнуть, а золотисто-русые волосы уложены волнами в стиле старого Голливуда. Её губы накрашены красной помадой, которая идеально сочетается с платьем, и, открывая перед ней дверь, я на мгновение задумываюсь, не стоит ли сегодня приложить больше усилий, чтобы поставить её на колени. Я бы не возражал, если бы её алая помада испачкала мой член, — я представляю, как продеваю палец в бриллиантовое ожерелье на её шее и прижимаю её губы к своему члену...

Вот только... когда эта картина всплывает у меня в голове, я представляю не Светлану, как ожидал. Это Мара, её губы накрашены алой помадой, на шее сверкают бриллианты, когда я прижимаю её губы к своей ноющей эрекции.

Блядь. Одна короткая фантазия и я снова возбуждён, моя эрекция упирается в ширинку. Я отстраняюсь, когда Светлана наклоняется, чтобы поцеловать меня в щёку, и садится в машину. Я обхожу её, чтобы присоединиться к ней с другой стороны, и поправляю брюки. Последнее, чего бы мне сейчас хотелось, — это чтобы она заметила и решила, что это из-за неё.

Ещё вчера я бы с радостью воспользовался возможностью затащить её в постель. Но сегодня мне нужна совсем другая женщина, не та, что сидит рядом со мной.

— Илья. — Её голос звучит интеллигентно и чётко, русский акцент всё ещё заметен, но не слишком. — Ты сегодня красавчик.

— А ты как всегда сногсшибательна, — отвечаю я, сдержанно улыбаясь. По крайней мере, это правда — сегодня она невероятно красива, как и всегда. Но сегодня вечером мне это неинтересно.

Она устраивается на кожаном сиденье, скрестив ноги так, что платье задирается, обнажая бедро. Я не сомневаюсь, что она всё просчитала. Она мастерски манипулирует желанием, даже моим, но в этот момент меня это не трогает. Я уже возбуждён, но при виде её бледной, идеальной ноги, медленно обнажающейся под струящимся шёлком, не испытываю никакого желания. Вместо этого я вспоминаю Мару, гладкую кожу её стройных бёдер под подолом сарафана.

— Я рада, что ты смог прийти сегодня, — говорит она, улыбаясь в ответ. — Я знаю, что ты был занят.

— Я никогда не бываю не занят.

— Конечно. — Она касается моей руки, её пальцы легко скользят по рукаву моего пиджака. — Но нужно находить время для важных вещей, да? Чтобы тебя видели. Налаживать связи. На этом торжественном мероприятии будут люди, которые имеют значение. Для тебя и для моего отца.

Она права. Торжественное мероприятие важно, это сбор средств для библиотеки, и для меня это возможность направить часть своих денег на благотворительность, а заодно наладить связи с теми, кто может быть заинтересован в бизнесе. И очередное появление на публике со Светланой, одно из череды появлений, которые порождают слухи о наших отношениях, приблизит нас к помолвке. Этого хочет её отец, этого хочет она и, формально, этого хочу я.

Не конкретно её, а всего, что с ней связано. Могло быть и хуже. Я без труда женюсь на ней, возьму её в постель, и она родит мне наследников. На самом деле, до того как я внезапно воспылал страстью к Маре Уинслоу, я был готов начать процесс и как можно скорее сделать так, чтобы Светлана Морозова забеременела от меня. Не потому, что мне не терпелось обзавестись наследниками, а потому, что мысль о том, чтобы наполнить эту роскошную женщину своей спермой, возбуждала меня до безумия.

И вот всё это исчезло. Как будто все мои чувства к Светлане испарились, уступив место жгучей, ненасытной потребности в женщине, которую я увидел сегодня утром, что противоречит всякой логике.

Бостонская библиотека сегодня вечером подсвечена и сияет на фоне города, когда мы подъезжаем. Здесь стоят в ряд машины, в которых сидят бизнесмены, миллиардеры, мафиози и их приближенные — все они хотят потискаться и отмыться. Это игра, в которой мы все притворяемся теми, кем не являемся, убеждаем себя, что мы нормальны, хотя на самом деле все мы — монстры, истекающие кровью.

Некоторые из них любят притворяться, что это не так. Я никогда не хотел быть кем-то другим.

Мы подъезжаем к входу, где нас ждут фотографы. Камеры вспыхивают, когда пары выходят из машин и лимузинов. Светлана берет меня под руку, её улыбка сияет, и мы вместе идём навстречу фотографам. Я делал это сотни раз. Я знаю, как держаться, как улыбаться, как выглядеть так, будто я свой в этом мире искусства, культуры и больших денег. Вспыхивают камеры, но я не моргаю и не вздрагиваю, а просто иду вперёд, держа Светлану под руку.

Нас проводят в зал, который специально для этого преобразили. Повсюду цветы, белые с золотой окантовкой, столы, сервированные хрусталём и фарфором, и струнный квартет, играющий классические произведения в углу зала. Некоторые гости уже прибыли, и пространство постепенно заполняется людьми в смокингах и вечерних платьях, а персонал разносит шампанское и закуски. В зале слышны разговоры и вежливый смех. Я оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, кто уже здесь, а кто только подъезжает.

Я узнаю многих: бизнесменов, с которыми заключал сделки и с которыми веду дела сейчас, политиков, которым я заплатил, светских львиц и светских дам, с которыми я спал. Я вижу Ронана О'Мэлли с женой Лейлой и замечаю, что Элио здесь нет. Он решил остаться дома с Энни и присматривать за ней, пока она борется с осложнениями беременности.

Не самое мудрое решение с точки зрения бизнеса, но кто я такой, чтобы судить, что делает влюблённый человек? Я уж точно никогда не был влюблён.

Светлана ведёт меня сквозь толпу, останавливаясь, чтобы поговорить со знакомыми, и знакомит меня с людьми, которых, по её мнению, я должен знать, но с которыми ещё не встречался. Я улыбаюсь, пожимаю руки и говорю правильные вещи, идеально играя свою роль — для них и для неё.

Но мои мысли далеко.

Я продолжаю думать о Маре, представляя, как она выглядела на той фотографии, которую я сделал, слегка размытой и всё ещё красивой. О ней в чёрных вечерних платьях, усыпанной драгоценностями, и о том, как идеально она выглядела бы сегодня вечером, держа меня за руку. О том, чтобы я сделал с ней за ужином, как бы я нашёл способ остаться с ней наедине, о том, что было бы невозможно провести ни одного вечера в ожидании, пока мы вернёмся домой, чтобы хоть немного побыть с ней наедине.

Я отчаянно хочу её.

— Илья? — Голос Светланы, тихий и предназначенный только мне, притягивает меня к себе. — Ты слушаешь?

— Конечно, — вру я.

— Мы только что говорили о пожертвовании, которое Васильевы сделали библиотеке. Это было довольно щедро. Первое издание Достоевского.

Я киваю, как будто всё это время внимательно слушал.

— Очень щедро.

Светлана слегка хмурится, её безупречное самообладание даёт трещину. Она ещё мгновение изучает меня, а затем возвращается к разговору. Но я чувствую, что она не сводит с меня глаз, даже когда разговаривает с кем-то другим. Она знает, что я отвлекаюсь. Просто не понимает почему.

— Давай присядем, — говорю я через несколько секунд и беру её за руку. — Скоро подадут ужин.

Ужин состоит из нескольких блюд и стоит 1700 долларов за тарелку, так что вам придётся долго сидеть за столом в компании людей, которые любят поболтать. Вино превосходное, что делает ситуацию чуть более терпимой, да и сама еда очень вкусная. На закуску нам подают салат «Цезарь» и томатный суп-пюре с хересом и сливками, на горячее — бараньи рульки в корочке из горгонзолы с запечённым картофелем и овощами, на сырный стол — сыры, а на десерт — суфле. Светлана сидит рядом со мной, её рука время от времени касается моей, напоминая всем, что мы вместе. Я чувствую собственнические нотки в её прикосновениях и задаюсь вопросом, насколько это продиктовано искренним желанием с её стороны, а насколько — потребностью заявить на меня свои права, потому что ей так велели.

Я, со своей стороны, ничего не чувствую. Ни желания, ни интереса, ни связи. Она красивая и утончённая, именно такая, какой я должен её хотеть, но я не чувствую абсолютно ничего.

Всё, о чём я могу думать, — это женщина, которую я видел всего тридцать секунд.

О женщине, которая понятия не имеет, кто я такой.

После ужина начинаются танцы. Я знаю, что Светлана ждёт, что мы присоединимся, и веду её на танцпол, потому что отказ вызовет вопросы, на которые я не хочу отвечать. Она идеально вписывается в мои объятия, её тело плавно движется в такт моему, как будто мы уже делали это раньше. Так и было — несколько раз. Обычно я наслаждаюсь её близостью, теплом её стройного, идеального тела, прижимающегося ко мне. Я наслаждаюсь ароматом её цветочных духов и прикосновениями её рук — медленным, дразнящим приближением к нашему неизбежному физическому единению.

Сегодня же мне кажется, что я едва могу вынести прикосновений к ней или её прикосновений ко мне.

— Ты сегодня такой молчаливый, — говорит она так тихо, что слышу только я.

— Просто думаю о работе.

— У тебя всегда работа на уме. — Она улыбается, но в её улыбке есть что-то резкое. — Знаешь, Илья, в жизни есть и другие вещи.

— Есть? — Я приподнимаю бровь, и мой тон становится резче. — Думаю, твой отец с этим не согласился бы. В конце концов, ты здесь ради бизнеса.

Она напрягается, и я снова задаюсь вопросом, насколько всё это для неё всерьёз. Ей, похоже, не нравится напоминание о том, что в конечном счёте это всего лишь договорённость. Мы оба не влюблены. Я пригласил её на свидание не из-за какого-то особого влечения. Я познакомился с ней на таком же торжественном мероприятии, и её отец увидел в этом возможность.

Может быть, поэтому Мара не выходит у меня из головы. Мы встретились случайно. В том, что произошло сегодня утром, не было никакого умысла, только судьба, если я в неё верю.

Но было много других женщин, с которыми я случайно знакомился, и ни одна из них не задерживалась в моей памяти дольше, чем на одну-две ночи.

Я смотрю на неё, на эту прекрасную женщину, которая могла бы стать идеальной партнёршей во всех смыслах, которые важны для меня. У неё есть связи и деньги. И она знает, кто я такой. Сомневаюсь, что она понимает, сколько насилия я совершил и совершу в будущем, но это легко скрыть от неё, как и от любой другой жены.

— Ну, если ты хочешь поговорить о деле... — её улыбка становится более выверенной, более осторожной. — Мой отец сказал...

— Я не хочу обсуждать это сегодня, — резко говорю я, прерывая её. — Что бы он ни сказал.

Её улыбка застывает.

— Понятно.

— Светлана...

— Нет, всё в порядке. — Она слегка отстраняется, увеличивая расстояние между нами, хотя мы продолжаем танцевать. — Я понимаю. Ты явно не хотел сегодня сюда приходить. Но ты был обязан.

Слово «обязан» она произносит с холодной точностью, и я понимаю, что задел её чувства. Но я едва ли могу сказать ей, что не то чтобы я был против прийти на этот вечер, просто это не самый мой любимый способ провести вечер. Я не могу сказать ей, что меня отвлекает незнакомая женщина, которую я мельком увидел на тротуаре сегодня утром, когда выходил со встречи, и с тех пор не могу выбросить её из головы.

Поэтому я больше ничего не говорю. Я просто танцую с ней, пока не заканчивается песня, а потом она извиняется и уходит в уборную. Её улыбка натянута, а взгляд холоден.

Я знаю, что должен пойти за ней и попытаться сгладить ситуацию, когда она выйдет. Обычно я так и поступаю. Так и надо поступать.

Но вместо этого я выхожу на террасу, на прохладный ночной воздух, и достаю телефон.

Фотография Мары всё ещё там, размытая, но почему-то по-прежнему завораживающая. Меня переполняет желание пойти и посмотреть на неё, заглянуть в окна особняка Элио Каттанео и увидеть её своими глазами, подольше.

— Терпение, — говорю я себе. Если я действительно хочу её, то смогу её заполучить. Я никогда не желал ничего такого, чего не смог бы получить. Но спешка только всё усложнит.

Я кладу телефон в карман и спускаюсь вниз, где вскоре нахожу Светлану. Её лицо тщательно нейтрально, а поведение холодно. Вскоре мы уходим, и всю дорогу до её квартиры мы молчим и напряженно думаем о своём. Когда машина останавливается у её дома, она поворачивается ко мне, и я не могу понять, что она хочет сказать.

И тогда я понимаю, что, когда дело касается моей личной жизни, то, что ещё утром казалось незыблемым, вдруг становится очень хрупким.

В моём мире желание того, чего у тебя нет, — самый быстрый способ потерять всё.

МАРА

После трёх дней в Бостоне я почти убедила себя, что вся эта встреча мне привиделась.

Почти.

Тем не менее у меня не так много времени, чтобы зацикливаться на этом. В моей памяти всё это выглядит как сон, не в последнюю очередь потому, что я была так занята, что дни пролетали как в тумане, и эти несколько коротких минут кажутся мне произошедшими в полудрёме.

В первую ночь, которую я провела в Бостоне, Элио помог мне приготовить ужин из любимых блюд Энни, накрыв стол в спальне фарфором из столовой, а не одноразовыми контейнерами, чтобы ей казалось, будто она ужинает в гостиной. Потом мы с ней смотрели наши любимые фильмы, пока не уснули, и Элио любезно нашёл себе гостевую комнату, чтобы переночевать там, вместо того чтобы вытаскивать меня из постели.

В тот первый вечер я впервые по-настоящему встретилась с возлюбленным детства Энни. В колледже я слышала о нём разные истории — о том, что он «ушёл от Энни», а точнее, бросил её, когда ему приказали, вместо того чтобы бросить вызов её отцу. Он мне никогда не нравился, хотя бы из-за этого. Конечно, в реальной жизни я достаточно прагматична, чтобы понимать, что в сказке, где Элио в нежном восемнадцатилетнем возрасте противостоит её отцу и убеждает его позволить ему жениться на Энни, или где они бросают всё и сбегают вместе, каким-то образом навсегда скрывшись от её богатого отца, такого не бывает. Я также знаю, что он был рядом с ней в самый тяжёлый период её жизни, после возвращения домой, и что он противостоял её брату и боролся за их отношения. Он усвоил урок.

И всё же я задавалась вопросом, что бы я подумала о нём лично. И, честно говоря, какие бы ошибки ни совершил восемнадцатилетний Элио Каттанео, тот мужчина, которым он стал, идеально подходит Энни. Я вижу это всякий раз, когда они вместе, по тому, как они смотрят друг на друга, по тому, как нежно и бережно он с ней обращается. Я даже немного ревную, и к тому, что я уже не самый важный человек в жизни Энни, и к тому, что я не могу представить, что у меня когда-нибудь будет такой роман.

Этого почти достаточно, чтобы вернуть мне веру в мужчин, но не совсем.

На третью ночь в Бостоне, когда я сижу, скрестив ноги, напротив Энни и просматриваю электронные письма от Клэр о картине Моне, Энни убавляет громкость фильма, который мы смотрим, и смотрит на меня.

— Ну что, есть что-нибудь новенькое и интересное в твоей жизни, чем ты могла бы меня порадовать? Кроме квартиры и работы? Что-нибудь пикантное? — Она игриво подмигивает мне, и я смеюсь, закатывая глаза.

— Честно? Нет.

— Да ладно тебе, — уговаривает она. — У меня такое чувство, что я в застое, а ведь мой медовый месяц закончился всего две недели назад. Элио боится даже поцеловать меня, пока я на постельном режиме. Мне нужны сплетни.

— Прости, что разочаровала. — Я отправляю последнее электронное письмо и, смеясь закрывая ноутбук. — Там действительно ничего нет. Прошло... полгода с тех пор, как я в последний раз ходила на свидания? Я была так занята с галереей, и, честно говоря, мне это надоело. Последний парень, с которым у меня были серьёзные отношения, изменил мне. Ты это знаешь.

— Я всё ещё не могу в это поверить. — Энни хмурится. — Это безумие. Посмотри на себя! Кто, чёрт возьми, мог тебе изменить?

— Джейк Марино, судя по всему. — Я пожимаю плечами. Боль давно утихла, но насторожённость осталась. — Неважно, в какой я форме, сколько времени провожу в спортзале, как тщательно ухаживаю за собой, сколько раз делаю кератиновое выпрямление и мелирование. Я могу тратить столько денег и времени на свою внешность, сколько захочу, но мужчины всё равно будут вести себя как собаки.

— Ты могла бы найти своего особенного! — Энни указывает на дверь. — Посмотри на Элио.

— Твоя сказка случилась, Энни. Не всем так везёт. — Я откидываюсь на гору подушек позади себя. — И, честно говоря, меня это устраивает. Около восьми месяцев назад я случайно встретилась с одним человеком и узнала, что он трахался с пятью другими девушками, пока мы выясняли, хотим ли мы чего-то добиться. Пятью! Он, казалось, почти гордился этим — он сказал, что ходит на свидания каждый день, оставляя один день для себя. И да, технически, он не делал ничего плохого, поскольку мы не были эксклюзивными партнёрами... но это не то, чего я хочу. Мне не нужен тот, кто всё ещё хочет ещё пятерых женщин, пока встречается со мной.

— Чего ты хочешь? — С любопытством спрашивает Энни, и я резко выдыхаю.

— Не знаю. Наверное, что-то нереальное. Я хочу, чтобы кто-то был от меня без ума. Чтобы он был настолько потрясён тем, что у нас есть, что после нашей первой ночи захотел удалить все остальные приложения для знакомств. Но сейчас у всех так много возможностей. Приложения, социальные сети, столько способов найти людей... особенно в таком городе, как Нью-Йорк, где все боятся упустить что-то важное. Никаких обязательств.

— Мне жаль, что всё так, — сочувственно говорит Энни. — Я тоже терпеть не могла ходить на свидания. Все всегда странно относились к моей семье, к моим деньгам...

— Видишь? Ты понимаешь это. Тебе нужно было, чтобы твоя детская любовь вернулась домой, чтобы найти своего человека.

— Да, я понимаю твою точку зрения. — Энни смеётся, нежно поглаживая живот. — Ну, кто знает? Может, в Бостоне ты встретишь своего прекрасного принца.

— Я не люблю отношения на расстоянии. — Решительно качаю головой и кладу голову ей на плечо. — А теперь давай посмотрим ещё какой-нибудь фильм.

Честно говоря, приятно иногда расслабиться. Кажется, я уже полгода ничего не делала. Не помню, когда в последний раз смотрела телевизор или просто уделяла время себе. Даже уход за собой: стрижка, массаж, уход за лицом и тому подобное — всё это втиснуто в промежутки между встречами с клиентами и делами, которые нужно уладить в галерее. Несмотря на то, что мне по-прежнему приходится отвечать на электронные письма и звонки вместе с Клэр, я чувствую прилив сил после такого перерыва.

Прошло три дня, а я всё ещё не могу полностью избавиться от воспоминаний о мужчине, которого встретила у особняка.

Всё дело в его глазах, говорю я себе. Я не видела их цвета, но чувствовала, как они прикованы ко мне. Что бы это ни было, оно искрило между нами, как оголённый провод, и я видела, что он тоже это чувствует.

А может быть, говорю я себе, просыпаясь на четвёртое утро в Бостоне, дело в смене часовых поясов и стрессе из-за выставки, из-за которого мне мерещится какой-то волшебный момент, которого на самом деле не было.

Прошлой ночью он мне приснился. Вместо того чтобы замереть на обочине, я пошла ему навстречу, и он потянулся ко мне. Каким-то образом, как это бывает во сне, мы оказались прижаты к боку внедорожника: я спиной к холодному металлу, головой к тонированному стеклу, а его рука в кожаной перчатке скользнула вверх и обхватила моё горло, его губы были в полудюйме от моих. Он что-то прошептал, но во сне я не расслышала.

Я чувствовала только желание. Горячее, отчаянное, неутолимое желание, которое всё ещё отдавалось во мне, когда я проснулась несколько минут назад, — моё тело было горячим и тряслось от возбуждения.

Я убеждаю себя, что избавлюсь от этого в душе, потому что сегодня у меня нет времени отвлекаться на фантазии. Энни наконец-то разрешили небольшую прогулку, и она настояла на том, чтобы сводить меня на выставку Караваджо в музей.

На самом деле даты выставки были у меня в календаре ещё несколько месяцев назад, до того, как я узнала, что приеду в Бостон. Я надеялась, что смогу съездить и к Энни, и на выставку, но до тех пор, пока Энни мне не позвонила, я не могла найти оправдание, чтобы отвлечься от работы в галерее. А потом она позвонила, и я не думала, что она уже достаточно окрепла, чтобы выходить из дома.

Но врач разрешил ей встать с постели и даже посоветовал немного походить после того, как она почти неделю провела в постели. Это было первое, что предложила Энни. Она слишком хорошо меня знает. Я спросила, уверена ли она, что готова, но она пообещала, что сойдёт с ума, если не выйдет из дома.

Я включаю горячую воду, пытаясь стряхнуть остатки сна, и встаю под душ. Ванная в этом месте в два раза меньше, чем в моей квартире, а душ гораздо удобнее. Мне нравится моя маленькая ванная в новой квартире с винтажной черно-зелено-белой плиткой и старинной раковиной, но душ в ней явно не самый лучший. Вот вам и Нью-Йорк.

Не задумываясь, я поднимаю руку и касаюсь своего горла в том месте, где во сне его обхватила рука в перчатке. Я так отчётливо ощущаю это прикосновение маслянистой кожи к коже, и от этого воспоминания внутри меня что-то пульсирует, тело напрягается от возбуждения.

Чёрт. Я с тоской вспоминаю свой ящик с игрушками, который остался дома, и маленький вибратор-пулю, который я спрятала в сумке. Он самый тихий. Я опускаю руку и, прикусив губу, поддаюсь желанию просунуть два пальца между складочек и потереть клитор.

Я ахаю, когда мои пальцы касаются его. Я вся мокрая, так сильно я не возбуждалась уже давно, даже с партнёром. Я не могу дотянуться до своих бёдер, и вдруг перед глазами встаёт картина: мужчина делает то же самое, вернувшись в свою квартиру, дрожа от возбуждения после нашей внезапной встречи, расстёгивает сшитые на заказ брюки и высвобождает свой длинный толстый член.

Я не знаю, какой он на самом деле, но в моём воображении он идеальной длины, достаточно толстый, чтобы слегка растягиваться, прямой и такой твёрдый, что почти упирается ему в живот. Я представляю, как он водит по нему кулаком, закрыв глаза, и дрочит, вспоминая ту короткую близость, и вскоре этот образ сменяется другим: я лежу на спине на кожаном диване в бостонской высотке, рука в перчатке сжимает моё горло, а мужчина склоняется надо мной, полностью одетый, только пиджак снят, а член торчит из штанов.

Я сильнее прикусываю губу, сдерживая стон удовольствия, и быстрее двигаю пальцами, чувствуя, как пульсирует мой клитор. Я возбуждена сильнее, чем думала, и хотя я уже давно не кончала, лаская себя только пальцами, без каких-либо игрушек, сейчас я это сделаю. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как нарастает удовольствие от мысли о том, как он скользит своим членом между моих складочек, где сейчас мои пальцы, всё быстрее и быстрее, дразнят меня тем, чего я так сильно хочу, пока его рука в перчатке сжимает моё горло…

— О боже! — Я вскрикиваю, зажимаю рот свободной рукой и бурно кончаю, прислонившись к стене душевой кабины. Колени едва не подгибаются от накативших ощущений. Это так приятно, когда волна за волной накрывает меня, когда я сжимаю пальцы и ввожу их в себя, трепещу и вздрагиваю, прижимая ладонь к пульсирующему клитору.

Мне требуется минута, чтобы отдышаться, тело пылает. Я смахиваю пелену возбуждения и тяжело сглатываю, осознав, что только что мастурбировала, представляя незнакомца, которого видела на тротуаре всего тридцать секунд.

Это ничем не отличается от мыслей о какой-нибудь знаменитости, говорю я себе, переводя дыхание и снова погружаясь в воду, мысленно пытаясь прикинуть, сколько времени у меня осталось на сборы. И ничего страшного, что я думала о нём, пока...

Хватит об этом думать. Я пытаюсь выбросить его из головы, пока заканчиваю принимать душ, и сосредоточиться на нашей прогулке, выставке и том, где мы могли бы пообедать. Я сушу волосы феном и одеваюсь. Натягиваю чёрные джинсы в стиле 90-х, боди с кружевным принтом и кеды, затем надеваю серьги из розового золота, несколько любимых колец и беру кожаную куртку.

Энни стоит прямо передо мной в коридоре, когда я выхожу, и останавливается, оборачиваясь, чтобы увидеть меня. Она, как всегда, великолепна в небесно-голубом платье-свитере и сапогах на плоской подошве до колен, её медно-рыжие волосы собраны в пучок, а в ушах висят жемчужные серьги.

— Готова? — Весело спрашивает она. — Я подумала, мы могли бы по пути зайти в пекарню. Я думаю, малышка хочет ещё один шоколадный круассан.

— М-м-м, — смеюсь я, догоняя её. — Думаю, да.

— Ничего плохого в этом нет, — смеётся она вместе со мной, пока мы спускаемся по лестнице и выходим на февральский мороз, где нас ждёт блестящая чёрная машина. Водитель открывает дверь, и Энни без раздумий садится в машину.

На самом деле это не так уж сильно отличается от такси, думаю я, садясь следом за ней, но всё равно чувствую себя странно, имея личного водителя. Когда кто-то постоянно знает, куда ты идёшь и что делаешь, сопровождает тебя туда и обратно. Я также не против чёрного внедорожника, который следует за нами, и я знаю, что это кто-то из службы безопасности семьи Каттанео. Я видела, как они незаметно наблюдали за особняком, даже время от времени входили и выходили.

— Разве это не странно — иметь личную охрану? — Спрашиваю я Энни, когда водитель отъезжает от дома, и она пожимает плечами.

— Для меня это не в новинку. Я живу с этим всю жизнь. Мой отец был богат и имел достаточно связей, чтобы нуждаться в охране, как и Элио. Леон был моим личным охранником с тех пор, как я достаточно повзрослела, чтобы нуждаться в ком-то, кто присматривал бы за мной, когда меня не было дома. Для меня это нормально.

— Я чувствую себя в ловушке.

— Прости. — Она сочувственно смотрит на меня. — Ты говорила то же самое, когда приезжала в прошлый раз.

— Нет, всё в порядке, — быстро добавляю я. Я не хочу, чтобы Энни чувствовала себя виноватой из-за того, что она в безопасности. — Мне просто кажется безумием, что в этом есть необходимость. Что некоторые люди потенциально могут представлять опасность, и из-за них нужно, чтобы за тобой постоянно следили.

На мгновение в глазах Энни появляется какой-то далёкий взгляд, тень, которую она быстро смахивает.

— В мире полно сумасшедших, — наконец говорит она и поджимает губы, явно желая сменить тему.

Я не хочу её расстраивать или заставлять чувствовать себя неловко, и уж точно не хочу омрачать этот день. К тому времени, как мы доходим до пекарни, отголоски нашего разговора стихают, и мы, кутаясь в куртки, спешим в тёплое помещение, где пахнет выпечкой.

— Давай сядем и поедим, — предлагает Энни, явно желая как можно дольше не возвращаться домой. Мы находим небольшой столик в укромном уголке у окна и завтракаем: я беру ванильный латте и миндальный кофейный кекс, а она — шоколадный круассан и латте с белой малиной без кофеина.

Мы сидим, болтаем и наслаждаемся завтраком, наблюдая за нескончаемым потоком людей, входящих в пекарню и выходящих из неё, и упиваясь тишиной и покоем. Когда мы заканчиваем, Энни пишет водителю, чтобы тот ждал нас у входа, и мы едем в Музей изящных искусств.

С того момента, как мы переступаем порог, я чувствую, как учащается мой пульс в предвкушении. В музее царит умиротворяющая тишина священного места: шаги по мрамору, благоговейный шёпот, ощущение, что ты находишься в присутствии чего-то, что выходит за рамки обыденного мира.

Мы идём медленно, Энни рядом со мной. Её живот лишь слегка округлился, но она то и дело прикладывает к нему руку, и я ободряюще касаюсь её руки.

— Я знаю, что врач сказал, что всё в порядке, но если тебе станет плохо...

— Со мной всё хорошо, — уверяет меня Энни, когда мы заходим в первую комнату. — Мне не хватало общения с людьми, и я точно не из тех, кто любит постельный режим. Мне нравится быть дома с Элио, и я люблю наш дом, но мне казалось, что я вот-вот полезу на стену.

— Я знаю. — Я беру её под руку. — Спасибо, что настояла. Я хотела увидеть это с тех пор, как об этом объявили.

Выставочное пространство освещено тусклым светом — это необходимо для сохранности многовековых картин, но в то же время идеально подходит для работ Караваджо. Его картины требуют темноты, созданной в технике светотени, которая принесла ему славу: драматическая игра света и тени, сияние, возникающее из пустоты.

Я останавливаюсь перед первой картиной, и меня охватывает знакомое чувство. «Усекновение главы Иоанна Крестителя».

Я уже видела эту картину много лет назад в Риме, но сейчас она словно пронзает меня молнией. Яркая кровь на плитке, надвигающиеся тени, зелёный бархат женской юбки... всё это завораживает. Эта картина всегда была одной из моих любимых, в ней столько жестокости, столько свидетельств того, на что способен мужчина ради женщины, которой он одержим, даже если это король.

— Боже, — вздыхает Энни рядом со мной. — В реальности всё ещё невероятнее.

Я киваю, рассматривая картину. Я могла бы стоять здесь часами, просто любуясь этой картиной, а ведь здесь есть ещё несколько. Как будто музей решил собрать вместе картины на схожие темы, следующая — «Юдифь, обезглавливающая Олоферна». Юдифь со спокойным лицом отрубает голову Олоферну, а её служанка ждёт с корзиной. Кровь такая красная, что кажется жидкой. Тьма вокруг них такая непроглядная, что кажется, будто в неё можно провалиться.

— Ты знаешь, я никогда так не увлекалась историей искусств, как ты, — говорит Энни с лёгкой улыбкой. — Но он определенно был одним из моих любимых художников, которых мы изучали.

К тому времени, когда мы доходим до «Семи деяний милосердия», Энни останавливается, осматривая внешние залы.

— Я пойду поищу туалет, — говорит она. — Встретимся здесь, я тоже хочу посмотреть остальную часть выставки.

— С тобой всё в порядке? — Я тут же начинаю беспокоиться, но Энни отмахивается от меня.

— Я в порядке. Сейчас вернусь.

Я смотрю ей вслед, убеждаясь, что она твёрдо стоит на ногах, а потом снова поворачиваюсь к картине передо мной.

Это ещё одна моя любимая. В этой картине особенно заметна техника светотени. Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть, как художник наслаивает тьму, слой за слоем, так что, когда появляется свет, его интенсивность почти шокирует.

— Светотень просто потрясающая, не правда ли?

Голос звучит у меня за спиной, низкий и мягкий, с акцентом, который я не могу точно определить — возможно, русский или восточноевропейский, но смягчённый годами общения на английском.

Я почему-то знаю это ещё до того, как оборачиваюсь. Моё тело знает это раньше, чем разум, то самое электризующее ощущение, когда воздух меняется и наполняется чем-то, чему у меня нет названия.

Я медленно оборачиваюсь и вижу его.

Того самого мужчину, который выходил из особняка Энни и Элио. Он стоит в нескольких футах от меня, руки в карманах безупречно сшитого угольно-чёрного костюма, его взгляд прикован ко мне с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Вблизи он выглядит ещё более впечатляюще. Резкие черты лица, волевой подбородок, пухлые губы... Я чувствую, как сжимается горло, когда вспоминаю, что представляла себе раньше... Эти губы так близко к моим. Его тело над моим. Его...

Мои щёки пылают, меня бросает в жар.

— Он словно использует свет как оружие, — продолжает мужчина, подходя ближе и переводя взгляд на картину. — Кисть как меч.

Я должна что-то сказать. Невежливо просто стоять и смотреть, не реагируя. Но язык у меня словно заплетается, в голове пусто, если не считать осознания того, что он стоит рядом со мной, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах его одеколона. Я чувствую запах кедра и бергамота, дорогой и утончённый, и моё сердце колотится о рёбра.

— Да, — наконец удаётся мне выдавить из себя. — Во многих его картинах чувствуется насилие или откровение. Но техника исполнения настолько прекрасна, что смягчает жестокость. Светлое переплетается с тёмным.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и уголок его рта приподнимается.

— Вы знакомы с его работами.

— Я арт-дилер. — Я слегка пожимаю плечами, мой голос звучит удивительно ровно. — Это моя работа.

— А, — он протягивает руку. — Александр Волков. Я здесь донор. Искусство — одна из моих страстей.

Конечно. Это совпадение кажется почти невероятным, когда я протягиваю руку и беру его за ладонь. Словно по велению судьбы. Я чувствую, как его ладонь скользит по моей, ощущаю шероховатость его кожи. Значит, он не изнеженный, избалованный, и от этого он мне нравится ещё больше. Кажется, меня привлекают грубые мужчины в дорогих костюмах.

Его рука тёплая, хватка крепкая, но не агрессивная. Это прикосновение посылает по мне толчок, который я совершенно не хочу осознавать. У меня такое чувство, будто я держусь за оголённый провод, за что-то, что я не могу отпустить. Но я должна. Я не могу стоять здесь и держать его за руку вечно, это уже похоже на неловкую ситуацию.

— Мара Уинслоу. — Я представляюсь и отдёргиваю руку, моё сердце всё ещё бешено колотится в груди. — Я приехала из Нью-Йорка.

— Далеко от дома. — Его взгляд не отрывается от моего лица. — По делам или ради удовольствия?

— Навещаю подругу. — Я снова поворачиваюсь к картине, чтобы не чувствовать на себе его пристальный взгляд. — Но я не могла пропустить эту выставку. Караваджо нечасто путешествует.

— Нет. — Он подходит и встаёт рядом со мной, и теперь мы оба смотрим на картину. — Слишком велик риск повредить её. — Он замолкает и снова смотрит на меня. — Но некоторые вещи стоят того, чтобы рискнуть.

Воздух между нами кажется густым, напряженным. Я остро ощущаю разделяющее нас расстояние и понимаю, что его должно быть больше, и я должна держаться на некотором расстоянии от того, что это... такое.

— Вполне в его духе, ведь в большинстве его работ есть элемент риска, — говорю я, пытаясь вести разговор нейтрально. На безопасной почве. — «Обращение святого Павла» и «Призвание святого Матфея» демонстрируют, что для рождения новой личности нужно отказаться от старой.

— То есть для преображения требуется насилие? — Он приподнимает бровь, и я вижу на его губах едва заметную ухмылку — выражение, которое я не совсем понимаю.

— Думаю, это требует жертвы. — Я указываю на картину. — Павел не может оставаться Савлом. Он не может сохранить свою уверенность, свою правоту, своё представление о том, кто он такой. Всё это должно умереть, чтобы он стал тем, кем ему суждено стать.

— То есть, чтобы стать кем-то другим, нужно полностью избавиться от себя прежнего. — Его голос спокоен, но за этим спокойствием скрывается какая-то эмоция, которую я не могу расшифровать, потому что недостаточно хорошо его знаю.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Его лицо непроницаемо, но я понимаю, что даже в тусклом свете наконец могу разглядеть цвет его глаз. Они светло-голубые, ледяные, пронзительные. Я почти с облегчением отмечаю, что в данный момент они не устремлены на меня... быть в центре его внимания невыносимо.

— Думаю, — медленно говорю я, — некоторые вещи нельзя изменить по-хорошему. Иногда нужно сжечь всё дотла, чтобы потом можно было построить заново.

— Мара?

Голос Энни прорезает этот момент, как удар ножа. Я оборачиваюсь и вижу, что она направляется к нам... Только, как я понимаю, это не мы. Мои последние слова были произнесены в пустоту. Александр исчез.

Я уже собираюсь оглянуться в поисках него, когда понимаю, что Энни выглядит бледной, и всё остальное вылетает у меня из головы.

— Эй. — Я немедленно подхожу к Энни, беспокойство пересиливает всё остальное. — Ты в порядке?

— Я в порядке, просто... — Она поджимает губы. — Кажется, я перестаралась. У меня немного кружится голова.

— Нам пора. — Я беру её за руку, чтобы поддержать. — Мы скажем водителю, чтобы возвращался...

— Нет, не надо. — Она сжимает мою руку. — Мара, ты уже несколько месяцев хотела увидеть эту выставку. Я не собираюсь портить тебе её.

— Ты ничего не испортишь...

— Останься. — Её голос звучит твёрдо, несмотря на бледность. — Пожалуйста. Наслаждайся. Я попрошу водителя отвезти меня обратно, а ты можешь не торопиться. Я пришлю его за тобой, дам тебе номер, чтобы ты могла сообщить ему, когда тебя нужно будет забрать.

— Энни...

— Я серьёзно. — Она уже достаёт телефон. — Мне ужасно неловко, что я притащила тебя сюда, а теперь сваливаю. По крайней мере, ты могла бы досмотреть всё до конца.

Я оглядываюсь в поисках Александра, но он бесследно исчез — растворился в тени между картинами, как будто его там и не было.

Может, оно и к лучшему, говорю я себе. Из такой связи ничего хорошего не выйдет. Я не собираюсь бросать Энни ради интрижки, каким бы горячим ни был этот парень и каким бы страстным ни был секс. Я не шутила, когда говорила, что не хочу думать о том, чтобы поддерживать отношения на расстоянии. Что бы это ни было, это никуда не приведёт.

Десять минут спустя я благополучно усаживаю Энни в машину, несмотря на её настойчивые просьбы остаться. Я возвращаюсь в выставочный зал, стараясь не волноваться за неё. Какой смысл оставаться, если я не могу сосредоточиться ни на чём другом? Она пообещала немедленно позвонить своему врачу. Я правда ничего не могу сделать, тем более что, как она твердила, пока мы шли к машине, она просто хочет пойти домой и вздремнуть.

— С твоей подругой всё в порядке?

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности и оборачиваюсь, чувствуя, как по коже пробегает то самое электризующее ощущение.

— С ней всё в порядке. Она беременна... просто немного переусердствовала. — Я тяжело сглатываю, пытаясь не обращать внимания на охватившие меня чувства. — Я думала, ты ушёл.

— Я хотел дать тебе побыть одной. — Он подходит и снова встаёт рядом со мной. — Но я надеялся, что ты останешься.

Искренность в его голосе застаёт меня врасплох. Он говорит искренне — это не притворство и не игра. Простое признание в желании.

— Почему? — Вопрос срывается с моих губ раньше, чем я успеваю его остановить.

— Потому что я хотел бы пройти с тобой до конца выставки. — Он слегка наклоняет голову. — Если ты не против. Мне интересно узнать твоё мнение.

Всё во мне кричит о том, что это плохая идея. Что каждая минута, проведённая с этим мужчиной, — это пытка и искушение, которое мне не нужно.

Но вместо этого я слышу, как говорю:

— Хорошо.

Он улыбается, и его лицо смягчается. Он выглядит моложе, немного уязвимым, и я чувствую, что смягчаюсь по отношению к нему.

Мы молча переходим к следующей картине — «Положение во гроб».

— А как бы ты описала эту картину? — Спрашивает он, и мне кажется, что я слышу неподдельное любопытство в его голосе. Я не могу устоять перед искушением, когда кто-то просит меня объяснить ему историю искусства, это как кошачья мята для меня.

— Это о тяжести, о физической реальности смерти. Посмотри, как напрягаются фигуры, удерживая тело Христа, как будто он слишком тяжёлый.

— В своих картинах он уделяет много внимания телу, воплощая даже самые трансцендентные моменты в материальном мире, — говорит Александр. По моей коже бегут мурашки, сердце бешено колотится от ощущения настоящей связи... не только из-за нашего физического влечения, но и из-за самого важного в моей жизни.

— Здесь божественное не кажется чем-то неосязаемым, — продолжает он. — Оно ощущается физически. Реальным. Человеческим.

— Я думаю, что наши человеческие проявления — самые священные. — Я слегка пожимаю плечами. — Когда мы остаёмся самими собой и не притворяемся ради других. Когда мы присутствуем в моменте, даже в горе или печали.

Что-то меняется в его выражении лица. Я чувствую на себе его взгляд, в котором тоже есть какая-то тяжесть. Кровь в моих жилах бурлит, горячая и требовательная. У меня перехватывает дыхание, когда мы проходим дальше по выставке и он почти задевает меня, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я могла представить, что он это сделал.

Пока мы рассматриваем картины, разговор течёт так непринуждённо, будто мы знакомы много лет и говорим на одном языке. Я не разговаривала с мужчиной на таком личном уровне… Боже, даже не помню, сколько времени прошло. Я не хочу, чтобы это заканчивалось, и это меня пугает.

Когда мы доходим до конца, он смотрит на меня.

— Можно угостить вас кофе, Мара Уинслоу? — Спрашивает он с лёгкой улыбкой в уголках рта. — На втором этаже есть кафе. Кофе ужасный, но вид на внутренний двор того стоит.

Я не могу сдержать смех.

— Ты спонсируешь музей и признаешь, что кофе тут ужасный?

— Я делаю пожертвования, потому что люблю искусство, а не потому, что питаю иллюзии по поводу качества кофе в музейном кафе. — Он жестом указывает на выход. — Ну что, пойдём?

В кафе почти пусто, дневной свет льётся через высокие окна, выходящие во двор. Он был прав — кофе в лучшем случае посредственный. Но я под впечатлением от выставки и разговора, и мне всё равно.

Он отхлёбывает кофе так, словно это деликатес, изучая меня на свету.

— Итак, — говорит он. — Прошло много времени с тех пор, как я был в Нью-Йорке. Каково это — быть арт-дилером в городе, который никогда не спит?

— Утомительно. Волнующе. Конкурентно. — Я обхватываю руками свою чашку. — Каждый хочет быть тем, кто откроет что-то новое или установит подлинность утраченного шедевра, кто заключит самые крупные сделки.

— Ты этого хочешь?

— Я просто хочу хорошо делать то, что делаю, — признаюсь я. — Я хочу, чтобы мои клиенты были довольны. Я люблю охотиться за редкими вещами, могу это признать. Но я хочу, чтобы моя галерея процветала. Мне нравится ощущение, когда сделка заключена или когда я нахожу идеального художника для выставки, но я знаю, что это не может длиться вечно. В конце концов, я хочу быть уверена, что мы сможем получать достаточно прибыли, чтобы оставаться на плаву, чтобы я могла чувствовать себя финансово комфортно и регулярно хорошо платить своим сотрудникам, а не просто полагаться на случайную удачу в надежде, что она повторится.

Он смотрит на меня с любопытством.

— Значит, ты хочешь контролировать ситуацию.

— Я хочу быть уверена, что могу положиться на собственное мнение.

— А ты можешь? — Его ледяные глаза всё ещё смотрят на меня, и я чувствую, что в этом вопросе есть что-то ещё, чего он не задаёт.

Я пожимаю плечами.

— Иногда. — Я делаю глоток ужасного кофе. — Но иногда опыт и внутреннее чутье оказываются на перепутье, и ты должен решить, какому из них следовать. Это может быть трудным решением. Особенно когда другие люди полагаются на тебя.

Он кивает.

— Что ты делаешь в такие моменты?

— Обычно я полагаюсь на свой опыт. Мне бы хотелось лучше прислушиваться к интуиции.

— Вера требует, чтобы ты шёл до конца, — спокойно говорит Александр. — Чтобы был готов пожертвовать всем.

— Это трудная вера.

Его пронзительный взгляд встречается с моим.

— Всё, во что стоит верить, требует, чтобы ты рисковал всем.

В его голосе слышится лёгкая угроза, и я чувствую, как учащается мой пульс. Эта фантазия снова всплывает в моей голове: рука в перчатке на моём горле, его губы рядом с моими. Я тянусь за кофе и делаю быстрый глоток.

— Я бы хотела быть менее осторожной, — смеюсь я. — Я была такой, когда на кону не стояло так много. Теперь рисковать гораздо опаснее.

— Но ведь в опасности есть что-то волнующее, не так ли?

— Конечно. — Я улыбаюсь. — Именно это и делает её такой пьянящей.

Я замечаю, что свет за окном стал мягче. День клонится к вечеру, и я с удивлением понимаю, что мы вместе уже больше двух часов. А кажется, что прошла всего пара минут.

— Мне пора возвращаться. — Я беру телефон, чтобы написать водителю. — Не хочу надолго оставлять свою подругу, я приехала, чтобы увидеться с ней. Было бы невежливо засиживаться допоздна.

Я правда не хочу надолго оставлять Энни одну, но она не совсем одна. Впрочем, это хороший повод уйти, пока я не увязла ещё глубже в трясине, которую должна была вовремя заметить и обойти.

— Спасибо за разговор. И за кофе.

— Мне было приятно. — Он делает паузу. — Можно твой номер? Я бы хотел продолжить этот разговор. Может быть, за ужином, а не за кофе?

Сердце в груди замирает. Инстинкт — то самое внутреннее чутье, о котором мы только что говорили, — требует немедленно согласиться. Я хочу исследовать эту связь, которая не похожа ни на что из того, что я испытывала раньше. Но какая-то часть моего сознания кричит об опасности. И я здесь не для того, чтобы ужинать, а для того, чтобы провести время с Энни. Это ни к чему не приведёт, так какой смысл?

— Не могу, — с сожалением качаю я головой и вижу, как что-то промелькнуло на его лице. Возможно, разочарование. — Через пару дней я уезжаю из Бостона обратно в Нью-Йорк. Я не хочу отвлекаться от подруги, пока я здесь. И я просто... не думаю, что это хорошая идея.

— Потому что ты уезжаешь?

Я киваю.

— Просто… это плохая идея, — повторяю я.

Он отступает, и я чувствую, что между нами образовалась пустота. Ещё один признак того, что происходит что-то необычное и мне нужно как можно скорее уйти.

— Я понимаю.

— Прости. — Выдавливаю из себя улыбку.

— Не за что. — Он улыбается в ответ, но в его улыбке есть что-то грустное. — Некоторые моменты прекрасны и мимолётны. Это не должно было продлиться долго.

Он даёт мне возможность уйти… проявляет любезность. Облегчает мне задачу. Из-за этого я чувствую себя почти виноватой за то, что отказываю ему.

— Прощай, Мара, — говорит он с улыбкой на губах. — Надеюсь, Моне оправдает твои ожидания.

Последнее предложение — как удар под дых. Я никогда не рассказывала ему о Моне.

Он уже уходит, его фигура растворяется в толпе посетителей музея. Я тяжело сглатываю, в голове звенят тревожные колокольчики... но я легко нахожу этому объяснение. Он стоял на другой стороне тротуара и проходил мимо меня, когда я разговаривала по телефону. Скорее всего, он услышал часть моего разговора. Не то чтобы я особо скрывала это.

К тому времени, как я возвращаюсь в особняк, солнце уже садится. Энни лежит на диване, подложив под голову руки, и выглядит гораздо лучше, чем в музее.

— Ну, — говорит она, как только я вхожу, и её глаза загораются любопытством. — Рассказывай.

Я осторожно смотрю на неё, опускаясь в кресло напротив.

— Рассказывать нечего.

— Ври больше. — Она ухмыляется. — Тебя не было три часа. И у тебя такой вид...

— Что за вид? — Я хмуро смотрю на неё.

— Вид, который говорит о том, что что-то случилось. Что-то интересное. — Она наклоняется вперёд. — Это картина? Ты нашла потерянного Караваджо?

— Нет. — Я колеблюсь, но потом решаю, что нет смысла что-то скрывать. Энни всё равно будет приставать ко мне, пока я ей не расскажу. Одно дело, когда мы случайно столкнулись на улице, но сейчас всё по-другому.

— Там был мужчина.

Её глаза округляются.

— Мужчина? В музее? Расскажи мне всё прямо сейчас.

Я вздыхаю и начинаю рассказывать — по крайней мере, о том, что видела Александра Волкова в музее. Почему-то я не упоминаю, что столкнулась с ним у особняка. Энни бы просто спросила, почему я ничего не сказала, а я не хочу, чтобы она думала, будто я что-то от неё скрываю. Я рассказываю ей о нашем разговоре и о том, что он, похоже, понимает искусство так же, как и я.

— И что? — Спрашивает Энни, когда я заканчиваю. — Ты дала ему свой номер?

Я качаю головой.

— Нет.

— Мара! — Она выглядит искренне расстроенной. — Почему нет?

— Потому что через пару дней я возвращаюсь в Нью-Йорк. Я же говорила, что не хочу отношений на расстоянии. И я не собираюсь тратить время, которое могла бы провести с тобой, на интрижку… это было бы глупо, — добавляю я, прежде чем она успевает меня перебить и возразить. — Оно того не стоит.

Энни долго смотрит на меня.

— Ты боишься.

— Нет, я реалист.

Она со вздохом откидывается на подушки.

— Что ж, если этому суждено случиться, ты увидишь его снова. Бостон не такой уж большой город. — Она замолкает. — Он сказал, что жертвует деньги музею?

Она достаёт телефон, в её глазах светится любопытство.

— Позволь мне просто...

— Энни! — Протестую я, но она уже ищет. Мгновение спустя она хмурится.

— Ничего. Никаких социальных сетей, никаких статей в газетах. Нет никаких свидетельств того, что он как-то связан с Министерством иностранных дел. Вообще ничего о нём не известно.

— Может, он не хочет афишировать свою личность? Некоторые спонсоры не любят публичности. — Я пожимаю плечами. — Похоже, он из таких.

К счастью, мне удаётся сменить тему, когда Элио возвращается домой и разговор заходит о том, что приготовить на ужин. Но позже, лёжа в гостевой комнате, я не могу перестать думать о нём — о его пристальном взгляде, интересе к картинам, явном интересе ко мне. Я вспоминаю, как увидела его у особняка из бурого песчаника, как уверенно он там стоял. Будто это был его дом.

Я вспоминаю, как он исчез, когда появилась Энни, словно не хотел, чтобы его заметили. Что-то в Александре Волкове не так.

— Неважно, — говорю я себе, обиженно переворачиваясь на другой бок. Я сказала «нет». Я больше не собираюсь с ним видеться. Есть ли в нём что-то не так или нет, теперь это не имеет значения.

Я должна его забыть. Пусть всё будет так, как он сказал: прекрасный, краткий миг, который не должен длиться вечно.

Но в глубине души, в том месте, которое я не хочу слишком тщательно исследовать, я знаю, что не забуду его.

ИЛЬЯ

Когда я возвращаюсь, в пентхаусе тихо, а город раскинулся подо мной, словно королевство. Я всё ещё чувствую её присутствие, как будто она каким-то образом последовала за мной домой.

Я наливаю себе водки без добавок. Хрусталь холодит ладонь, и я скучаю по теплу её руки в моей. Её кожа была нежной, как шёлк, ногти гладили мои пальцы, и всё в ней было одновременно хрупким и сильным. От воспоминания о её прикосновении по спине пробегает дрожь, а член твердеет и дёргается в предвкушении того, как эта же ладонь коснётся моей самой чувствительной плоти.

Встреча в музее прошла именно так, как мы и планировали.

Даже лучше, чем мы планировали. Я знал, что она красива, я уже видел её однажды. Я ожидал, что она окажется умной, красноречивой и увлечённой своим делом. Об этом говорила её репутация в мире искусства.

Но я не ожидал, что её физическая красота так подействует на меня, словно ожившее искусство, словно бесценная картина, до которой можно дотянуться, но пока ещё нельзя. Я не ожидал, что мне будет так приятно с ней разговаривать, что её мнение об искусстве будет таким волнующим, и мне будет так трудно не прикасаться к ней, когда она будет так близко.

Она пахла жасмином и амброй, и мне хотелось взять её прямо там, на глазах у всего этого чёртова музея. Чтобы все видели, что она моя.

Я никогда не испытывал ничего столь первобытного, как в тот момент, когда снова увидел её во плоти. И я не ожидал, что буду желать её с такой силой, граничащей с безумием.

Я допиваю водку и наливаю ещё, прокручивая всё в голове. Все было довольно просто. Казимир поставил людей следить за домом Энни, так что проследить за ними до места назначения, когда они вышли, было несложно. Я проследил за тем, чтобы за Энни, когда она отошла от Мары, кто-то присматривал и сообщил мне, когда она будет возвращаться. Мне было нетрудно ускользнуть до того, как Энни меня заметит, — меньше всего мне хотелось, чтобы она узнала меня и рассказала Маре, кто я на самом деле.

Сейчас я хочу быть Александром Волковым, меценатом и богатым человеком, заинтересованным в развитии музея. И не более того. Я не хочу, чтобы Мара знала, что я — Илья, пахан «Братвы», пока я сам ей об этом не расскажу.

Она понятия не имела, кто я такой. Что я такое. Или во что она ввязывается.

Я подхожу к дивану и включаю ноутбук. Файл уже готов: запись с камер наблюдения в музее, которую Казимир получил после моего ухода. Я нажимаю на кнопку воспроизведения, и по спине пробегает дрожь предвкушения.

Камера снимает сверху, чуть позади того места, где я стоял. Я вижу, как подхожу к ней, как она оборачивается, как на долю секунды замирает. Она запомнила меня у дома Энни. Хорошо.

Я хотел, чтобы она меня запомнила.

Я ускоряю воспроизведение до того момента, когда она начинает говорить о первой картине. Её лицо преображается. Вот как она выглядит, когда чувствует себя в своей стихии, когда забывает о своей насторожённости. Её глаза сияют и горят. Она жестикулирует, и я вспоминаю изящные движения её пальцев, то, как они рисовали в воздухе невидимые мазки.

Я воспроизвожу это в памяти, и смотрю ещё раз: вижу её улыбку, свет в её глазах, контрастирующий с моей тьмой, и сжимаю зубы.

Мне это не нравится. Это чувство. Это... отвлекает.

Я построил империю на контроле, точно зная, чего хочу, и добиваясь этого. Эмоции — это помеха, а привязанность — слабость. Я усвоил эти уроки с самого начала.

И все же…

Я перехожу к следующему фрагменту. Она была так близко, что я мог бы дотронуться до неё. Я хотел дотронуться до неё, но чувствовал, что это, попытка сблизиться, её отпугнёт. Она сильная, но при этом пугливая. Кошка, готовая выпустить когти. Я протягиваю руку, и мне так хочется убрать упавшую на лицо прядь её тёмных волос...

Скоро.

Я пересматриваю запись ещё три раза, изучая её движения, едва заметные сигналы в языке её тела. Как она прикусывает нижнюю губу, когда о чём-то думает. Как наклоняет голову, когда слушает. Как учащается её дыхание, когда я подхожу ближе, хотя она и пытается это скрыть.

Я ей нравлюсь. Это очевидно.

Но в ней есть и насторожённость. Она не наивна и не невинна, и это меня заводит, даже несмотря на то, что я хочу выследить и убить каждого, кто прикасался к ней до меня. Она не из тех, кто легко влюбляется, кого можно покорить красивым лицом и дорогим костюмом. С ней нужно обращаться осторожно. Стратегически.

Но это нормально. Даже хорошо. Меня никогда не интересовала лёгкая добыча.

Я закрываю ноутбук и смотрю на часы. Уже почти полночь, но я не устал. Мой мозг уже обдумывает следующую встречу.

Я знаю, что должен позволить ей вернуться в Нью-Йорк, чтобы это... что бы это ни было... растворилось в приятных воспоминаниях о случайной встрече в музее. Я должен отстраниться от этого чувства и сосредоточиться на том, что поможет мне продвинуться в том, ради чего я всю жизнь трудился, проливал кровь и убивал. Я должен думать о Светлане, о предстоящих сделках, о тщательных переговорах, которые мне только что удалось провести с другими боссами.

Но всё, о чём я могу думать, — это план, который формируется у меня в голове.

Сегодня я проследил за ней до французской пекарни, той самой, из которой она принесла коробку, когда пришла в особняк. Очевидно, это её любимое место.

И когда она в следующий раз пойдёт туда, я узнаю об этом. Я буду там, чтобы устроить ещё одну случайную встречу, ещё одно совпадение.

Я допиваю водку и наливаю третью рюмку, хотя редко выпиваю больше двух. Алкоголь никак не помогает унять беспокойство, бурлящее в моих венах, предвкушение, голод.

Я скоро снова её увижу. И на этот раз я не позволю ей уйти, не зная, когда мы увидимся снова.

В пекарне пахнет маслом, сахаром и кофе, но всё, о чём я могу думать, — это жасмин и амбра.

Я жду уже двадцать минут, сидя за маленьким столиком у окна с прекрасным видом на вход и потягивая эспрессо. Мне сообщили, что она вышла из дома Энни пятнадцать минут назад, и, учитывая пробки, она скоро будет здесь.

Я чувствую себя нелепо, сидя в пекарне, как влюблённый подросток, который ждёт, когда появится та, кто ему нравится. Я человек, в чьих руках активы на миллионы долларов, к которому обращаются за помощью политики, бизнесмены и даже преступники. Я никого не жду.

И всё же я здесь.

Звенит колокольчик на двери. Я не поднимаю голову сразу, слишком поспешное движение могло бы вызвать подозрения. Я считаю до трёх, а затем смотрю в сторону входа, как будто звук просто привлёк моё внимание.

Вот она.

Сегодня на ней тёмные облегающие джинсы и кремовый свитер, в котором её кожа сияет, а чёрные волосы резко контрастируют с ним. Сначала она меня не замечает. Она сосредоточенно изучает витрину с выпечкой. Я смотрю, как шевелятся её губы, когда она читает этикетки, как она заправляет прядь волос за ухо...

Я встаю и нарочито небрежно направляюсь к ней, как будто сам иду к стойке, чтобы взять ещё кофе или что-нибудь перекусить.

— Нам нужно перестать вот так встречаться.

Она оборачивается, и на её лице читается неподдельное удивление. Идеально. Её глаза расширяются, а затем на лице появляется улыбка.

— Ты за мной следишь? — В её голосе нет подозрительности, только поддразнивание. Хорошо.

— Слежу за тобой? — Я позволяю лёгкой усмешке промелькнуть в голосе. — Я живу в трёх кварталах отсюда. Это моя обычная утренняя остановка.

Это неправда — я ни разу в жизни не был в этой пекарне. Но она об этом не знает.

— Точно. — Она всё ещё улыбается. — А вчера в музее?

— Тоже обычная остановка. Я там постоянный посетитель. — По крайней мере, это правда, хотя и не под тем именем, которое я ей дал. — Ты обвиняешь меня в том, что я тебя преследую? — Я добавляю в голос ту же игривую нотку, как будто это предположение настолько нелепо, что не может быть ничем иным, кроме как шуткой.

— Что ж, если так, то у тебя неплохо получается. — Она делает паузу. — Я собиралась взять свой обычный заказ, но если ты часто сюда заходишь, что бы ты посоветовал?

Я быстро просматриваю витрину и отвечаю с непринуждённостью, которая выдаёт, что всё это выдумано.

— Я больше люблю солёное, чем сладкое. Я бы взял кусочек пирога со шпинатом и ветчиной. — Я делаю паузу. — Не хочешь присоединиться? Если только ты не торопишься.

Она колеблется. Я вижу, как на её лице отражаются внутренние сомнения.

— У меня есть несколько минут, — наконец говорит она. — Энни ещё спала, когда я уходила, так что я могу забрать её заказ перед уходом.

Вкус победы слаще любой выпечки в этом заведении.

Она заказывает пирог с ветчиной и шпинатом и капучино и садится за мой столик.

— Очень вкусно, — с улыбкой говорит она, закрывая глаза от удовольствия после первого кусочка. От этого зрелища у меня по спине пробегает дрожь: я хочу, чтобы от моих прикосновений на её лице появилось такое же выражение.

— Я должна принести Энни кусочек этого, — говорит она со смехом. — У неё появится новая страсть. — Она замолкает. — Извини, я уверена, что тебе всё это неинтересно.

— Я не возражаю. — И я не возражаю. Я хочу знать всё. Каждую деталь, каждую историю, каждый эпизод из её жизни. — Как долго ты пробудешь в Бостоне?

— Вообще-то, я уезжаю сегодня. Сегодня вечером. Мой рейс в девять. — Она обхватывает руками чашку с капучино. — Я приехала ненадолго.

Её отъезд ощущается как тиканье часов. Моя челюсть сжимается почти до хруста.

— Жаль, — говорю я. — Я надеялся продолжить наш вчерашний разговор. Может быть, за ужином.

Воздух между нами наэлектризован, как и раньше. Во мне пульсирует голод, отчаянная потребность обладать, владеть, хранить.

— Ты знаешь, чем я занимаюсь, но ты никогда не рассказывал о себе. — Она уводит разговор от темы своего отъезда — может быть, потому, что не хочет пока отказываться от моего приглашения на ужин.

Я пожимаю плечами.

— Всё это очень скучно. Бизнес и финансы. Импорт и экспорт. Знаешь, нет ничего более захватывающего и вдумчивого, чем искусство. — Это не ложь... просто это не так законно, как я пытаюсь представить.

Мара улыбается, делая ещё один глоток капучино.

— Почему-то я сомневаюсь, что в тебе есть хоть что-то скучное.

Это звучит как флирт, и она, кажется, понимает это в тот же момент, когда слова слетают с её губ. Её щеки слегка краснеют. Она опускает взгляд на свою чашку, внезапно очарованная кофе.

— Ты могла бы узнать. За ужином? — Я нажимаю чуть сильнее, желая, чтобы она согласилась. Чтобы продвинуться вперёд настолько, чтобы либо избавиться от моей навязчивой идеи, либо продвинуться дальше по пути предъявления прав на неё. — Перед твоим полётом.

— Я... — Теперь она выглядит взволнованной и неуверенной. — Не думаю, что это хорошая идея.

Я улыбаюсь.

— Почему нет?

— Потому что я уезжаю. И я не из тех, кто поддерживает отношения на расстоянии. Мне это просто неинтересно.

Я усмехаюсь.

— Это всего лишь ужин, — говорю я, и она краснеет.

— Я знаю. Я не хотела намекать... — Она ставит чашку на стол и выпрямляется. — Я приехала навестить подругу. Я не могу провести свой последний вечер с парнем. И мне ещё нужно собрать вещи. — Она придумывает отговорки, но они вполне реальны и практичны. Мне кажется, я вижу в её глазах проблеск разочарования: она хотела бы согласиться, но не может. — Прости.

Я должен принять это с достоинством. Но я уже решил, что не отпущу её.

Мара допивает свой капучино, и теперь я точно вижу сожаление на её лице.

— Мне пора идти, — наконец говорит она. — Энни скоро встанет, и я не хочу терять время.

Я киваю, как будто принимаю всё это — конец того, что могло бы быть.

— Конечно.

Мы вместе подходим к стойке, пока она делает заказ для Энни, а затем стоим в ожидании.

— Тебе не обязательно ждать вместе со мной, — говорит она, и я пожимаю плечами.

— Может быть, я просто наслаждаюсь последними мгновениями этой… близости.

Она смотрит на меня, не поднимая глаз, словно пытается не смотреть прямо на солнце.

— Это была она?

— По крайней мере, мне так показалось.

Я провожаю её до двери. Утреннее солнце светит так ярко, что она щурится. Она поворачивается ко мне, и я понимаю, что этот момент нужно запомнить.

Я беру её за руку. Но вместо того, чтобы пожать, я подношу её к губам.

Я целую костяшки её пальцев, задерживаясь губами на её коже. Клянусь, я чувствую, как учащается её пульс под моими губами.

У неё перехватывает дыхание, она делает небольшой, быстрый вдох. Её рука слегка дрожит в моей.

Я не сразу отпускаю её. Я держу её так, её рука у моих губ, мои глаза прикованы к её глазам. Я позволяю ей почувствовать тепло моего дыхания на своей коже, увидеть малейший проблеск желания в моих глазах.

Затем я отпускаю её и отступаю на шаг, давая ей возможность отдышаться. Убежать, если она не дура.

Но она не убегает.

Она просто смотрит на меня, её щёки пылают, а глаза темнеют... Потом она разворачивается и уходит.

Я долго смотрю ей вслед, и внутри меня разгорается неутолимый голод. Я смотрю, как покачиваются её бедра, как волосы струятся по спине, и представляю, как в один прекрасный день вся она... каждый сантиметр, каждая мысль, каждая молекула будут принадлежать мне.

Она моя. Просто она ещё этого не знает.

Я звоню Казимиру, чтобы он встретил меня в кабинете, когда я вернусь в пентхаус. Я чувствую, как нарастает напряжение, и Казимир, похоже, улавливает перемену в моём настроении. Он входит в кабинет с настороженным видом.

Я жду, пока он закроет за собой дверь, и только потом говорю.

— Мы расширяемся в Нью-Йорке.

Казимир на мгновение замирает, его взгляд остаётся нейтральным.

— В Нью-Йорке?

Я киваю.

— Мы уже обсуждали это. Возможности там огромные. Я не хочу, чтобы они пропадали впустую.

— А как же Сергей?

Я сжимаю зубы. Если бы я действительно начал действовать, пахану крупнейшей «братвы» в Нью-Йорке это бы не понравилось. И если бы он узнал о моём присутствии, ему бы это тоже не понравилось. Он воспримет моё появление там как угрозу, и я его понимаю. Я бы чувствовал то же самое, если бы он надолго приехал в Бостон.

— А что с ним?

Казимир всё ещё смотрит на меня. Я чувствую, что он сомневается, но он не из тех, кто спорит. Он всегда выполняет приказы.

— Когда? — Спрашивает он наконец.

— Мы с тобой вылетим завтра. Я хочу, чтобы поначалу наше присутствие там было минимальным.

— Завтра. — Тон Казимира тщательно взвешен. Он задаёт мне вопросы, не задавая их, — этот навык он отточил за годы совместной работы. — Быстро ты.

Я смотрю на него.

— Тебя что-то беспокоит?

— Нет, ничего. — Но я вижу это по его лицу, вижу, как он пытается понять, почему я так тороплюсь и внезапно меняю планы. — Просто удивлён.

— Я уже давно об этом думаю. Просто пришло время действовать. Я всегда тщательно подхожу ко всему, что делаю, ты же знаешь.

Он кивает. Он действительно это знает. Я никогда не давал ему повода усомниться в этом.

До сих пор — потому что я ему лгу. Лгу всем им.

Осознание этого тяжким грузом ложится мне на сердце. За все годы, что я создавал эту организацию, я ни разу не солгал своим людям. Я никогда не скрывал своих мотивов, никогда не притворялся, что мои решения продиктованы чем-то иным, кроме холодной, просчитанной стратегии.

Но сейчас я лгу, потому что дело не в бизнесе. Дело в ней.

Мне нужно быть рядом с ней. Мне нужно наблюдать за ней, изучать её, вникать во все аспекты её жизни, пока я не узнаю её лучше, чем она сама себя знает. Мне нужно понять, что её смешит, что злит, что заставляет её стонать.

Я должен сделать её своей.

Эта одержимость должна меня беспокоить. Я теряю контроль, принимаю решения, руководствуясь эмоциями, а не логикой. Но мне всё равно.

Всю свою жизнь я был под контролем, действовал стратегически, терпеливо строил империю, опираясь на дисциплину и сдержанность. А теперь я хочу чего-то для себя, чего-то, что не имеет ничего общего с бизнесом, властью или деньгами.

Я хочу её.

И она будет моей.

МАРА

Манхэттен встречает меня своим обычным безразличием: сигналами такси, толчеёй на тротуарах, запахом горячих крендельков и выхлопных газов, смешивающихся в морозном воздухе. Я должна радоваться, что вернулась домой, туда, где всё имеет смысл.

Но вместо этого я испытываю странное чувство, будто что-то оставила в Бостоне.

Возьми себя в руки, Мара, говорю я себе, отпирая дверь в квартиру и волоча за собой чемодан. Здесь всё осталось точно так же, как я и оставила: кирпичная стена в гостиной, тщательно подобранные предметы искусства, которые я собирала годами, окна от пола до потолка, выходящие на город с одной стороны гостиной, — эта часть пространства понравилась мне больше, чем любая другая квартира, которую я рассматривала. Моя эклектичная мебель, которую нужно дополнить, чтобы заполнить это пространство. Конечно, не обойтись без похода в антикварный магазин.

Я бросаю сумку у двери и подхожу к окну, прижимаясь ладонью к прохладному стеклу. Подо мной раскинулся город, миллионы людей живут своей жизнью, а я никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой.

Александр Волков.

Это имя всплывает в моей памяти, как и десяток других раз с тех пор, как я уехала из Бостона. Это безумие и совсем на меня не похоже — я лишь дважды разговаривала с этим человеком. Я почти ничего о нём не знаю. У меня есть имя, лицо, голос, от которого у меня мурашки бежали по коже каждый раз, когда он говорил... И его глаза... Боже, какие у него глаза. Никогда бы не подумала, что мне нравятся светловолосые голубоглазые мужчины, но от его ледяного взгляда у меня до сих пор подкашиваются ноги, хотя я так далеко от него и от того, какое влияние он на меня оказывал.

Когда он смотрел на меня, мне казалось, что я для него — единственный человек в мире. Как будто он видел насквозь всю мою защиту.

Мой телефон жужжит в кармане, и я слишком поспешно хватаюсь за него, чувствуя, как глупое сердце подпрыгивает от надежды. Но это всего лишь Энни, она спрашивает, благополучно ли я добралась до дома.

Конечно, благополучно. У него даже нет моего номера. Это нелепо. Я веду себя нелепо.

Я отправляю ей ответное сообщение, затем швыряю телефон на диван, как будто он обжёг меня.

Это нужно прекратить.

К утру понедельника я почти убедила себя, что совсем забыла об Александре.

Отчасти это связано с возвращением к моей обычной рутине. Я встаю рано и, несмотря на холод, направляюсь в кофейню в конце квартала, где беру чёрный эспрессо и пью его маленькими глотками по дороге в Центральный парк на утреннюю пробежку. Вставив наушники, я отправляюсь на свою обычную пробежку. Музыка наполняет меня, мышцы разогреваются, а знакомое ощущение от соприкосновения ног с асфальтом возвращает меня в состояние дзен.

Через час я возвращаюсь в квартиру, чтобы принять душ и позавтракать, а затем надеваю черную юбку-карандаш и кашемировый свитер и иду в галерею.

— Доброе утро! — Радостно приветствует меня Клэр, как только я переступаю порог. На ней одно из её любимых платьев в стиле бохо, поверх накинут кардиган, тёмные кудри убраны под шёлковый шарф, а улыбка сияет. Она работает у меня с тех пор, как я открыла галерею, и она — мой спасательный круг: собранная, организованная, с вниманием к деталям, не уступающим моему собственному. — Как съездила в Бостон? Как Энни?

— Хорошо. Ей намного лучше. — Я ставлю сумку на пол и просматриваю почту на стойке. Каталоги аукционов, приглашения на открытие галереи, рукописная записка от клиента из Дубая. Всё в порядке, всё на своих местах. Моя жизнь вернулась в привычное русло, без мешающих мне мужчин. — С малышом тоже всё хорошо.

— Это здорово! — Клэр заходит ко мне в кабинет с планшетом в руках. — Итак, сегодня днём к нам прибудут предметы из коллекции Магнуссона для подтверждения подлинности. Поступил каталог Sotheby's — я отметила три картины, которые, как мне кажется, ты захочешь приобрести. И клиентка дважды звонила по поводу картины Моне. Она начинает беспокоиться.

— Понятно. — Я опускаюсь в кресло и включаю компьютер, пытаясь сосредоточиться. — Я позвоню ей сегодня днём. Во сколько состоится доставка?

— В три часа. А в одиннадцать у тебя встреча с новым клиентом.

Я киваю и открываю календарь. Он забит под завязку, как я и люблю. Нет времени думать. Нет времени гадать, что он сейчас делает, думает ли он обо мне, если...

Прекрати.

— Мара?

Я поднимаю глаза и вижу, что Клэр с любопытством смотрит на меня.

— Прости. — Я на секунду потираю виски. — Что ты сказала?

— Я спросила, не хочешь ли ты, чтобы я просмотрела документы о происхождении предметов из поместья до их прибытия.

— Да. Пожалуйста. — Я морщусь. — Извини, у меня немного сбился режим.

— Ты вернулась... три дня назад? — Клэр ухмыляется. — Чертовски долгий джетлаг после перелёта из Бостона в Нью-Йорк.

— Я плохо сплю. — Это не ложь. Прошлой ночью он мне приснился. Когда я проснулась, мне казалось, что я почти не спала.

Во сне мы снова были в музее, но там было пусто, только мы вдвоём в галерее, окружённые картинами. Он прижал меня к стене, положив руки по обе стороны от моей головы, и стоял так близко, что я чувствовала его жар. Он наклонился, его губы были в нескольких сантиметрах от моих, и сказал:

— Скажи, что ты тоже это чувствуешь.

Я прошептала в ответ:

— Я чувствую.

И прежде чем он успел меня поцеловать, я проснулась. Сердце бешено колотилось, кожа горела, я была одна в своей спальне, а в окна лился утренний свет.

— Что-то ты выглядишь уставшей, — не без сочувствия говорит Клэр. — Хочешь, я принесу тебе настоящий кофе? Не ту дрянь из забегаловки на углу, куда ты меня вечно посылаешь.

Я сдерживаю смех, который вот-вот перерастёт в зевоту. У нас в комнате отдыха есть кофемашина, но ни я, ни Клэр почему-то ею не пользуемся.

— На углу всё нормально.

— На углу удобно. Но не очень хорошо. — Она направляется к двери, но останавливается. — Да, и мне написал Дрю. Он хочет знать, свободна ли ты на этой неделе для ужина.

Чёрт. Дрю — друг бойфренда Клэр, и она уже несколько месяцев пытается нас свести. На бумаге он выглядит неплохо: юрист, симпатичный, очень приятный. В прошлом году я мельком видела его на рождественской вечеринке в галерее, но была слишком занята, чтобы долго с ним разговаривать. Я несколько раз говорила Клэр, что подумаю о том, чтобы сходить с ним на свидание, но тут же забывала об этом.

— На этой неделе я очень занята, — говорю я, не отрываясь от компьютера.

Клэр хмурится, я чувствую это, даже не глядя на неё.

— То же самое ты говорила на позапрошлой неделе.

— Тогда это тоже было правдой.

Клэр издаёт неопределённый звук.

— Знаешь, это нормально — иметь личную жизнь. Можно заниматься тем, что не связано с работой.

Я поднимаю глаза и бросаю на неё испепеляющий взгляд.

— У меня есть личная жизнь. — Я просто не хочу добавлять в эту личную жизнь мужчин, которые, скорее всего, меня разочаруют или изменят мне.

— Назови хоть одно занятие, которым ты развлекалась в последний месяц и которое не было связано с искусством или Энни.

Я открываю рот, закрываю его, потом снова открываю.

— Так я и думала. — Она ухмыляется. — Я принесу тебе хороший кофе. Тебе явно нужно взбодриться.

После того как она уходит, я пытаюсь сосредоточиться на электронной почте. Есть сообщение от лондонского коллекционера о картине, которая может появиться на рынке, а затем ещё одно — от аукционного дома о предстоящей распродаже импрессионистов. Через несколько сообщений приходит напоминание об открытии галереи, которое я должна посетить в четверг.

Я отвечаю на автопилоте, изо всех сил стараясь сосредоточиться и не думать о том, о ком не следует. Мой телефон лежит на столе рядом с клавиатурой, и я бросаю на него взгляд.

Новых сообщений нет.

С чего бы? У него нет моего номера. Я не давала ему свой номер, потому что в этом не было смысла. Но, наверное, какая-то часть меня надеялась, что он найдёт его каким-то другим способом, что просто нелепо. Это было бы похоже на преследование, а я не хочу, чтобы за мной кто-то следил, даже такой объективно красивый мужчина с потрясающими голубыми глазами.

Я беру телефон, чтобы поискать его в соцсетях, но потом вспоминаю, что мы с Энни ничего не нашли с первого раза. Да и какая разница? Я не хочу его больше видеть. Нет смысла.

Я бросаю телефон на стол и заставляю себя сосредоточиться на инвентаризации. Приходят четыре картины: две маслом, одна акварель и одна в смешанной технике. Все они написаны американскими художниками середины XX века и могут представлять ценность, если окажутся подлинными.

Это то, в чём я хороша. Это то, что я знаю. Всё, что может сделать такой отвлекающий манёвр, как Александр Волков, — это увести меня от того, что безопасно, правильно и к чему я стремилась всю свою жизнь.

В этом есть смысл. А в нём — нет. И мне нужно о нём забыть.

В одиннадцать у нас встреча с клиентом, управляющим хедж-фондом по имени Дэвид Эллис, который хочет купить картину Дибенкорна, которую мы недавно приобрели для его нового пентхауса. Ему за пятьдесят, он одет в костюм, который, вероятно, стоит дороже, чем машина большинства людей, и явно ничего не смыслит в искусстве, кроме того, что оно является символом статуса.

— Думаю, она будет хорошо смотреться в столовой, — говорит он, неопределённо жестикулируя. — Она отлично дополнит пространство.

Я сдерживаюсь, чтобы не поморщиться. Картина Дибенкорна — это потрясающий абстрактный пейзаж, состоящий из синих, зелёных и геометрических форм, с богатой историей, если кто-то захочет в неё вникнуть. Она заслуживает большего, чем то, чтобы «связывать пространство воедино».

Но бизнес есть бизнес, напоминаю я себе, делаю глубокий вдох и смотрю через стол на мистера Эллиса.

— Это выдающееся произведение, — говорю я, просматривая изображения на своём планшете. Работы Дибенкорна того периода пользуются большим спросом. Это часто используется на уроках истории искусств, чтобы объяснить, что глубокий смысл можно найти даже в абстрактных картинах, что некоторым ученикам трудно понять, особенно тем, кто...

Дэвид кивает, как будто понимает, но я вижу, что на самом деле он не слушает. Он смотрит на свой телефон.

— Какова цена? — Спрашивает он, не поднимая глаз. Когда я говорю ему об этом, он даже не вздрагивает. — Я беру.

Вот так просто. Никаких вопросов о происхождении, никакого интереса к технике художника или исторической значимости. Просто сделка.

Меня это должно радовать. Это крупная продажа, и только мои комиссионные будут внушительными. Это ещё один успех, ещё одна галочка в списке, которая приближает меня к тому, чего, как я сказала Александру, я хочу: чтобы галерея приносила достаточно прибыли, чтобы мы не жили за счёт неожиданной удачи, а имели стабильный доход, который обеспечит комфорт всем нам.

Но почему-то я чувствую пустоту.

— Замечательно, — говорю я с профессиональной улыбкой на лице. — Я попрошу Клэр подготовить документы.

После его ухода я стою в галерее и смотрю на картину Дибенкорна. Дневной свет льётся из окон, освещая картину под таким углом, что кажется, будто цвета светятся изнутри. Это прекрасно. Это важно. И в конце концов картина окажется в столовой какого-нибудь управляющего хедж-фондом, который едва ли на неё взглянет.

Это твоя работа, напоминаю я себе. Это то, чем ты занимаешься. Раньше меня это никогда не беспокоило. У меня никогда не возникало ощущения, что всё это как-то бессмысленно, что я продаю кусочки истории и творческую гениальность людям, которым на самом деле всё равно, кроме того, что подумают их друзья за ужином.

Один разговор не должен был заставить меня так сильно измениться. Встреча с человеком, который, казалось, разделял мою любовь к искусству и её глубину, не должна была повлиять на моё восприятие того, ради чего я так упорно трудилась. И, напоминаю я себе, на каждого идиота вроде Дэвида Эллиса найдутся другие клиенты, которые, как и я, жаждут заполучить картину, которой они одержимы. Клиенты, которые восхищаются конкретным художником и его работами, которые понимают их глубинный смысл.

Мне нужно помнить об этом, пока я не забыла, кто я и чего всегда хотела, из-за такой бессмысленной случайной встречи с мужчиной.

Произведения искусства из поместья прибывают в три часа, аккуратно упакованные и сопровождаемые достаточным количеством документов, чтобы заполнить небольшую библиотеку. Следующие два часа я провожу, изучая их — проверяя подписи, анализируя мазки кисти, сравнивая их с известными работами тех же художников. Это та часть моей работы, которую я люблю. Детективная работа, тщательный анализ, момент, когда ты можешь с уверенностью сказать, что что-то настоящее или поддельное, ценное или ничего не стоящее.

Я почти закончила первую часть, когда в дверях появилась Клэр.

— Мне кажется, ты уже двадцать минут пялишься в один и тот же документ. Ты даже не заметила, что я заходила в прошлый раз.

Я моргаю, понимая, что она права. Я несколько раз перечитала лежащий передо мной документ, но так и не поняла, что в нём написано. Я снова отвлекаюсь, и я точно знаю почему, хотя никогда бы не призналась в этом вслух.

— Просто проверяю. — Я откладываю бумаги и потираю виски.

— Угу. — Клэр прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Ладно, что происходит?

— Ничего не происходит. Я работаю.

— Ты была рассеянной с тех пор, как вернулась из Бостона. — Она прищуривается. — Что-то случилось с Энни? С ней всё в порядке?

— С Энни всё хорошо.

— Тогда в чём дело?

Я подумываю соврать. Если я отмахнусь и сменю тему, может быть, Клэр в конце концов сдастся и оставит меня в покое. К тому же она моя сотрудница, если бы я прямо сказала ей, чтобы она оставила меня в покое, она бы так и сделала. Но у нас с ней не такие отношения: мы с моей помощницей скорее подруги, чем кто-то ещё.

И, чёрт возьми, может быть, разговор об этом поможет. Может быть, если я скажу это вслух, оно покажется не таким важным, не таким поглощающим.

Я откидываюсь на спинку стула и провожу руками по волосам и коже головы.

— Я кое с кем познакомилась.

Лицо Клэр озаряется.

— Ты с кем-то познакомилась? В Бостоне? С кем? Рассказывай всё.

— Рассказывать нечего. Мы просто... несколько раз случайно сталкивались. Разговаривали. Вот и всё. Он был на выставке Караваджо, а потом мы встретились в пекарне, выпили вместе по чашечке кофе. Он хотел пригласить меня поужинать, но я отказалась, так как собиралась домой.

Клэр хмурится.

— И это всё? Тогда почему ты выглядишь как человек, которого сбил грузовик?

— Я не похожа на...

— Мара. Я проработала на тебя три года. Я видела, как ты без труда договаривалась с другими арт-дилерами. Я видела, как ты меньше чем за час определяла подлинность картины Поллока. Я никогда не видела тебя такой.

Я заставляю себя не закатить глаза.

— Какой такой?

— Такой, будто ты всё ещё в Бостоне и думаешь об этом парне. — Она заходит в комнату и придвигает стул. — Так кто он такой? Как его зовут?

— Александр Волков. По крайней мере, так он мне сказал. — Я аккуратно кладу бумаги на стол и поворачиваюсь к ней. — Он сказал, что он бизнесмен. Пожертвовал деньги музею. Но я не знаю, правда ли это.

Клэр поднимает брови.

— Почему бы и нет?

— Потому что... — я замолкаю, не зная, как объяснить. — Когда я попыталась узнать о нём побольше, ничего не вышло. Ни в соцсетях, ни в интернете. Ничего. И… не знаю. В нём есть что-то очень напряженное. Это немного странно.

— Может, он просто не любит распространяться о себе.

— Может быть. — Я провожу руками по волосам. — А может, он женат. Или находится под программой защиты свидетелей. Я уверена, что причин может быть множество. Как ты и сказала, может быть, он просто не хочет быть онлайн.

Клэр на мгновение замолкает, изучая меня.

— Ты дала ему свой номер?

Я качаю головой.

— Нет.

— Но он попросил?

— Он хотел пригласить меня на ужин. — Я пожимаю плечами. — Он ничего не сказал о том, чтобы взять мой номер, но я могла бы сама предложить.

— Значит, ты больше никогда его не увидишь.

То, как она это говорит, с такой обыденностью, задевает меня сильнее, чем следовало бы. Я чувствую укол разочарования в груди и пытаюсь его подавить.

— Наверное, нет.

— И поэтому ты постоянно проверяешь телефон, хотя у него нет твоего номера?

Я чувствую, как краснею.

— Я не...

— Конечно. — Но она улыбается, и в её улыбке нет недоброжелательности. — Мара, это хорошо. Я переживала за тебя. Тебе полезно кем-то интересоваться.

— Я не... это было бы на расстоянии. Нет смысла.

— Может быть, — она пожимает плечами и встаёт, слегка ухмыляясь. — А может быть, если он произвёл на тебя такое сильное впечатление, тебе стоит попытаться его найти. Понять, действительно ли между вами что-то есть. Не стоит так сильно ограничивать себя в стремлении к счастью, Мара.

— А может быть, это была просто мимолётная связь, — замечаю я. — Что-то, что казалось важным в тот момент, но на самом деле ничего не значит.

— Может быть. — Клэр пожимает одним плечом и опускает его. — Но ты не узнаешь, пока не попробуешь.

Она уходит, а я сижу с кипой документов и стремительно нарастающей головной болью, стараясь не думать о человеке, которому следовало остаться в Бостоне, а не следовать за мной в моих фантазиях.

Открытие галереи проходит в привычной для этой сферы обстановке светских бесед и дружеских похлопываний по плечу. За бокалом вина и в разговорах об искусстве я завязываю несколько полезных знакомств. К тому времени, как я возвращаюсь домой и надеваю шёлковую пижаму, я уже чувствую себя лучше. На самом деле я несколько часов не вспоминала об Александре.

Но потом он снова мне снится.

На этот раз мы в моей галерее. Уже поздно, в зале пусто и тихо, его освещает лишь мягкий свет прожекторов. Он стоит перед картиной Дибенкорна и изучает её с тем же вниманием, что и в музее.

Я подхожу к нему, и он оборачивается.

— Расскажи мне о ней, — говорит он, пристально глядя на меня своими голубыми глазами, и я не могу сдержаться. Я начинаю рассказывать ему всё то, что не интересовало Дэвида Эллиса: историю создания картины, что послужило источником вдохновения. Всё то, что имеет значение, что не связано с её денежной ценностью, а имеет отношение к её созданию.

Он слушает, не сводя глаз с моего лица. Когда я заканчиваю, он протягивает руку и заправляет прядь моих волос за ухо, задерживая пальцы на моей коже.

— Ты прекрасна, когда говоришь об искусстве, — шепчет он. — Ты светишься изнутри.

— Мне это нравится, — шепчу я, прижимаясь к его кончикам пальцев. — Это единственное, в чём я всегда была уверена.

— Не единственное. — Он обхватывает моё лицо ладонью, проводит большим пальцем по скуле. — Во мне ты уверена. Я вижу это по твоим глазам.

— Я тебя совсем не знаю.

— Нет, знаешь. — Он наклоняется ближе, его тёплое дыхание касается моих губ. — Ты знала меня с того самого момента, как мы встретились. Ты тоже это почувствовала.

— Я не верю в это. — Я чувствую, как учащается мой пульс, перехватывает дыхание. — Я не понимаю, что это значит.

— Это значит, что ты моя, — шепчет он, а затем его губы накрывают мои, и он поглощает меня.

Секунду спустя я резко просыпаюсь, сердце бешено колотится, кожа пылает. По часам на прикроватной тумбочке, сейчас чуть больше трёх ночи. И мне кажется, что я уже никогда не смогу уснуть.

Это был всего лишь сон.

Но он казался таким реальным — таким же реальным, как и все наши встречи в Бостоне.

Я ложусь обратно и закрываю глаза, но знаю, что сегодня больше не усну. И как бы я ни старалась, я не думаю, что смогу просто взять и забыть его.

По крайней мере, это будет непросто.

ИЛЬЯ

Пентхаус, который я выбрала в Нью-Йорке, идеален. Он полностью меблирован и декорирован, обстановка скромная, но меня это устраивает. Я не против минимализма. Здесь теплее, чем в моём пентхаусе в Бостоне. Дизайнер, которого я нанял для этого пространства, сделал упор на кремовые и коричневые оттенки, много кожи, металлических деталей и роскошного текстиля там, где он необходим. С этим я тоже согласен — может быть, если я приведу сюда Мару, ей понравится, как здесь всё красиво оформлено.

Когда. Не если.

Когда дело касается её, не может быть никаких «если», ведь я уже решил, что она моя. Я не собираюсь её отпускать. И к тому времени, когда она узнает, кто я такой, она будет в моей власти настолько, что ей будет всё равно.

Я хочу, чтобы она была так же зависима от меня, как я одержим ею.

Но самое лучшее в пентхаусе — и причина, по которой я его выбрал, — это расположение.

Он находится прямо напротив её квартиры. А после того, как я изучил план её квартиры, я почти уверен, что из моей гостиной открывается прямой вид на её спальню.

Идеально.

Я также могу заглянуть в её гостиную, что тоже полезно, но не так интересно, как вид из спальни. От одной мысли о том, что я там увижу, у меня учащается пульс, а член твердеет в штанах, пока я представляю себе открывающиеся виды. Ни один городской пейзаж или вид из окна не сравнится с тем, что я увижу с того места, где стою сейчас.

Это что-то новое, и это только усиливает моё возбуждение. Я никогда раньше не следил за женщиной, и мне никогда не приходилось её выслеживать. Это чувство погони, охоты уже превзошло всё, что я испытывал раньше.

Я подписал договор аренды два дня назад, в тот же день, когда она вернулась на Манхэттен из Бостона. Брокер был в восторге — шесть месяцев вперёд наличными, никаких вопросов, никаких переговоров о цене. Я мог бы купить всё здание, если бы захотел. Но мне нужен только пентхаус. Теперь я могу наблюдать за ней, когда захочу. Я могу планировать.

И когда я буду готов, я сделаю свой ход.

После подписания договора аренды я неохотно вернулся в Бостон, чтобы собрать вещи, которые понадобятся мне для длительного пребывания на Манхэттене. Я вернулся поздно вечером в воскресенье и, к своему большому разочарованию, увидел, что в её квартире темно, а шторы в её комнате задёрнуты.

Ничего страшного, говорю я себе, потягивая водку и стоя перед панорамным окном с видом на город. У меня ещё полно времени, чтобы насладиться её видом.

Я знаю, что это безумие. Я пахан, мне нужно управлять империей, уничтожать врагов и защищать территорию. Но я ничего не могу с собой поделать.

Я встаю рано утром, ещё до пяти, завариваю себе чашку чёрного кофе и подхожу к окну напротив её квартиры. И там я впервые вижу её со своего нового наблюдательного пункта.

Шторы ещё какое-то время остаются задёрнутыми, а потом раздвигаются, и я вижу Мару. На ней обтягивающие спортивные штаны и приталенная рубашка с длинными рукавами, чёрные волосы собраны в высокий хвост. Я наблюдаю, как она ходит по своей комнате, мои глаза прикованы к её стройным изгибам, пока я наблюдаю, как она собирает какие-то вещи, которые я не могу разглядеть как следует, находясь слишком далеко, а затем снимает ветровку со спинки стула. Она исчезла почти так же быстро, как и появилась, но мгновение спустя я вижу, как она выходит из своего дома. Похоже, она собирается на пробежку.

Куда?

Завтра, говорю я себе, я буду готов проследить за ней и узнать, как она живёт. Мне удаётся увидеть её достаточно долго, чтобы заметить, как она заходит в кофейню на первом этаже своего дома, а потом снова выходит и исчезает за углом.

Этого было недостаточно.

Я опускаю руку, чтобы поправить себя. Мой член напряжен и болит, — и от вида её в обтягивающей спортивной одежде, и от возбуждения, которое я испытываю, наблюдая за ней. Но я не делаю попыток вытащить его или унять боль. Я хочу этого — боли от желания, жадной потребности. В следующий раз я хочу, чтобы это было с ней.

Даже если я буду просто наблюдать за происходящим через два стекла.

Я допиваю кофе, пытаясь мысленно составить список дел, которые мне нужно сделать сегодня, помимо охоты на мою прекрасную добычу, но сосредоточиться сложно. Есть и другие вещи, требующие моего внимания, люди, которые от меня зависят. И от меня до сих пор не ускользает, что я лгу своим людям о том, почему я здесь. Эти люди беспрекословно выполняют мои приказы, потому что я доказал, что я достаточно безжалостен, умён и силён, чтобы руководить.

Вот почему я должен быть в Бостоне. Или в Москве. Или Чикаго. Любом из мест, где я имею влияние, и моё присутствие было бы действительно полезным. Вместо этого я здесь, в Нью-Йорке. В этой квартире мне ничего не нужно, кроме удобного места, чтобы наблюдать за женщиной, которая даже не знает, кто я на самом деле.

Безумие.

До конца дня я стараюсь занять себя чем-нибудь и спускаюсь поужинать в ресторан рядом с моим домом. Я прошу столик у окна, чтобы видеть, что происходит в её квартире, и вижу, как она возвращается домой около шести вечера. На ней чёрная юбка-карандаш и мягкий на вид свитер. На фоне всего этого чёрного её кожа кажется молочно-бледной, губы накрашены темно-бордовой помадой, и мой член дёргается при мысли о том, как они обхватывают его. Отсюда не разглядеть деталей её наряда и украшений, но я жадно пожираю её взглядом, потягивая вино и наблюдая, как она исчезает в своём доме.

Мне хочется попросить еду с собой, чтобы подняться наверх и посмотреть, как она раздевается, но я сдерживаюсь. Я должен держать себя в руках, иначе потеряю всё. Я — охотник, а она — добыча, и добыча не диктует правила охоты.

Я диктую.

Я ем медленно, заставляя себя ждать. Насладившись едой, я поднимаюсь наверх, наливаю себе водки и подхожу к окну, откуда сразу вижу её в гостиной.

Она сидит перед телевизором, что-то ест и одновременно листает что-то в ноутбуке. Наверное, всё ещё работает, думаю я, жалея, что не могу отсюда видеть экран. Её трудовая этика достойна восхищения, но, глядя на неё, я испытываю странное, почти собственническое чувство. Ей нужно нормально питаться, где-нибудь вне дома. Ей нужно уделять время себе, а не только работе. Находить удовольствие в чём-то помимо работы.

Как только в голове у меня всплывает слово «удовольствие», я чувствую, как по моим венам разливается горячая волна желания, как нарастает это восхитительное напряжение. Интересно, что бы она сделала, если бы я прямо сейчас вошёл в её подъезд. Если бы я взломал замок на её двери и вошёл в квартиру. Если бы она увидела меня, «Александра Волкова», стоящего в её прихожей.

Закричала бы она? Попыталась бы вызвать полицию? Отдала бы она мне всё, чего я хочу, прямо здесь и сейчас?

Ни один из этих вариантов меня не прельщает. Первые два точно не подходят, а последний — это не совсем то, чего я хочу. Я хочу, чтобы всё было постепенно, исподволь. И я намерен растянуть этот процесс на какое-то время, прежде чем она станет моей.

Я ещё немного наблюдаю за ней из окна, а потом иду к дивану и потягиваю водку, наслаждаясь видом. Она ходит по комнате, достаёт книги с полки в дальнем углу, и я всё больше убеждаюсь, что она, скорее всего, работает. Через некоторое время она наливает себе бокал вина, а затем, ровно в десять вечера, убирает книги и ноутбук, исчезает на кухне, а потом снова появляется в коридоре, направляясь в спальню.

У меня учащается пульс, я встаю, делаю ещё один медленный глоток водки и подхожу к окну, чтобы понаблюдать. Я боюсь, что она закроет шторы и лишит меня возможности видеть, но этого не происходит. Вместо этого я смотрю, как она исчезает в ванной, и у меня снова сжимается сердце. Я не подумал о том, что она может раздеться в ванной.

Через мгновение она снова выходит и тянется к подолу своего свитера.

У меня пересыхает во рту, а член мгновенно твердеет от предвкушения, когда она стягивает чёрную ткань через голову. Впервые я вижу её маленькую грудь в простом чёрном бюстгальтере, маленькие холмики над чашечками так и манят прикоснуться к ним. Мой член пульсирует, и я с трудом сглатываю, опуская руку, чтобы поправить его, пока она тянется к молнии на юбке.

Никогда в жизни мне так не хотелось себя ублажить. Желание расстегнуть ширинку и обхватить рукой ноющую плоть почти невыносимо, но я сдерживаюсь. Я заставляю себя ждать.

Когда она прикоснётся к себе в постели, я сделаю то же самое. Когда она кончит, я кончу вместе с ней. А до тех пор я не позволю себе расслабиться.

От того, что я пока сдерживаюсь, удовольствие будет только сильнее.

Я чувствую, что не могу дышать, когда она расстёгивает бюстгальтер, и впервые вижу её соски, мягкие и розовые на бледной коже груди. Она бросает бюстгальтер на кровать, наклоняется, чтобы снять трусики, и я издаю низкий стон, когда она стягивает их с бёдер.

Она поворачивается, полностью обнажённая, и уходит в ванную.

Мой член так сильно упирается в ширинку, что кажется, будто он вот-вот порвётся. Я чувствую, как во мне пульсирует желание, словно второе сердце, и сжимаю стакан с водкой так сильно, что белеют костяшки пальцев. Я смотрю на то место, где она стояла мгновение назад, словно там ещё остался её след.

Блядь. Я так сильно её хочу, что мне больно.

Я стою там, пока она не выходит минут через двадцать, завернувшись в белое полотенце, с мокрыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Я смотрю, как она сбрасывает полотенце и надевает пижаму — короткие шорты и майку на бретельках, и, когда она забирается в постель, каждая клеточка моего тела умоляет её прикоснуться к себе. Дать мне то, что мне нужно для разрядки.

Но вместо этого она выключает свет, погружая комнату в темноту.

Проходит неделя, и я запоминаю её распорядок дня. На следующее утро я вижу, как она встаёт и уходит в ванную. С этого места я изучил каждый сантиметр её квартиры и досконально запомнил планировку — я знаю, где находится каждая комната. Не видно только ванной и кухни, а значит, в её утренних делах есть шестнадцать минут и двадцать пять секунд, когда я её не вижу.

Шесть минут и десять секунд она провела в ванной, оставив меня наедине с моим воображением и воспоминаниями о том, как она выглядела прошлой ночью, когда вышла в полотенце, а её мокрые волосы оставили тёмные пятна на плечах.

Я делаю глоток холодного кофе и заставляю себя отвести взгляд от её окна.

Через десять минут и пятнадцать секунд она уже в гостиной и ест что-то из тарелки стоя. На ней снова спортивная одежда, и этого достаточно, чтобы подтолкнуть меня к действию.

Я переодеваюсь в чёрные джоггеры, чёрную рубашку с длинными рукавами, куртку и чёрную шапку. Пишу Казимиру, чтобы он следовал за мной на расстоянии, и спускаюсь вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мара идёт в сторону кофейни.

Я останавливаюсь на другой стороне улицы и жду, пока она выйдет, а потом продолжаю идти за ней.

Я никогда раньше не следил за женщинами, но в моей жизни мне не раз приходилось выслеживать людей. Она ничем не отличается от других. Я иду за ней до самого Центрального парка, где она бежит по беговой дорожке. Я следую за ней на приличном расстоянии, и сердце у меня колотится не от нагрузки, а от предвкушения того, что я делаю.

Закончив пробежку, она возвращается в свою квартиру. Я поднимаюсь к себе как раз вовремя, чтобы увидеть, как она стягивает с себя пропотевшую спортивную одежду. Сердце бешено колотится от напряжения и предвкушения того, что я успею подняться наверх до того, как она разденется. Мой член пульсирует, пока я смотрю, как она раздевается догола, и я чувствую, как предэякулят смазывает ствол. Мошонка ноет от многодневного возбуждения без разрядки.

Я опускаю руку, позволяю себе сжать и погладить себя через ткань спортивных штанов и шиплю от удовольствия от этого контакта даже через несколько слоёв ткани. Боже, как же мне будет хорошо, когда я наконец кончу, когда мы с ней будем мастурбировать вместе и кончим одновременно. А после этого...

Желание почти невыносимо, потребность слишком сильна. Мысль о том, какое удовольствие я испытаю и доставлю ей, почти невыносима.

Когда она выходит из душа, на ней снова это белое полотенце и я, глядя на неё, думаю, что, наверное, до конца жизни у меня будет вставать при виде белого банного полотенца, как у какого-нибудь извращенца по принципу условного рефлекса Павлова. Она переодевается в свою деловую одежду — чёрную юбку и свитер.

Как только она выходит из квартиры и садится в такси, я переключаюсь на другие дела.

Вчера вечером я попросил своих людей установить скрытые камеры снаружи её здания, чтобы я мог наблюдать за главной галереей и её кабинетом. Сейчас там только её помощница, кажется, её зовут Клэр, но через полчаса я вижу, как Мара входит в здание.

Я снова испытываю этот трепет. Мои люди сработали быстро и профессионально: камеры практически незаметны, а сигнал зашифрован и проходит через столько серверов, что отследить его невозможно.

Одна камера снимает главный зал галереи. Другая — её кабинет. Третья — вход.

Я просматриваю записи в течение следующих нескольких часов. Она разговаривает со своей помощницей, обходит галерею, а затем идёт в кабинет. Она долго сидит за столом, просматривая документы, а ближе к вечеру я вижу, как она проводит встречу с клиентом. Я испытываю чувство удовлетворения, наблюдая за тем, как она стоит перед картиной с мужчиной средних лет, зная, что я рассматриваю её без её ведома. Я чувствую себя богом.

Она остаётся в галерее ещё час после того, как галерея официально закрывается, а её помощница уходит, и я с волнением наблюдаю за ней, готовый увидеть, как она возвращается домой, и узнать, не изменилась ли её привычная жизнь.

Она прекрасна, когда работает, уверена в себе и знает своё дело. На работе она всё контролирует.

Я хочу лишить её этого контроля.

Боже.

После её ухода я спускаюсь в тот же ресторан, чтобы перекусить, и собираюсь вернуться наверх к её приходу. Я снова у окна, когда она заходит в спальню, и снова смотрю, как она раздевается, наслаждаясь жаром возбуждения, который разливается по моим венам, словно наркотик, от которого я постепенно становлюсь зависимым. Она и не подозревает, что я слежу за ней, наблюдаю и намерен продолжать.

К вечеру среды я уже был уверен, что она придерживается строгого распорядка дня: завтрак, кофе, пробежка по Центральному парку, возвращение в квартиру, чтобы принять душ, работа, а потом ещё работа на диване, пока она наспех перекусывает. Иногда она готовит сама, иногда заказывает еду — почти всегда тайскую, как я выяснил.

Я знаю её маршрут и то, что она заканчивает пробежку за 35–43 минуты, в зависимости от того, много ли людей в парке. Я знаю, что она всегда ходит в одну и ту же кофейню. Она всегда выходит из дома и возвращается в одно и то же время. Я изучил ритм её жизни за 48 часов.

Но сегодня — в среду вечером — всё немного иначе.

Когда она возвращается домой, я смотрю, как она переодевается, но на этот раз она не надевает, как обычно, домашние штаны и футболку. Вместо этого она надевает длинную шёлковую юбку розово-персикового цвета и топ с кружевной отделкой в тон, кожаную куртку и сапоги, а также украшения, которых я не вижу.

Меня охватывает ревность. Я знаю, что она с кем-то встречается. Моя челюсть сжимается, и я инстинктивно встаю, хватаю кожаную куртку, чтобы накинуть поверх рубашки с длинными рукавами и джинсов, засовываю ноги в ботинки и надеваю бейсболку, чтобы скрыть лицо, прежде чем выйти из пентхауса.

Казимир стоит снаружи. Он смущённо смотрит на меня, и я качаю головой.

— Я справлюсь сам. Я позову тебя, если ты мне понадобишься.

Он выглядит неуверенным в моём приказе, но просто кивает.

— Тогда я буду внизу, — спокойно говорит он. Я снял для него квартиру этажом ниже на время нашего пребывания здесь.

Я спускаюсь как раз в тот момент, когда Мара выходит из здания, и с колотящимся сердцем ловлю такси, чтобы не упустить её. Если её такси уедет раньше, чем я смогу поймать своё, мне будет сложно, если вообще возможно, найти её. У меня пока нет возможности прослушивать её телефон.

К счастью, такси останавливается за секунду до того, как она сама его останавливает.

— Следуй за этим такси, — говорю я водителю, который пожимает плечами и делает, как я прошу. — Если ты доедешь туда, куда они направляются, и не потеряешь их из виду, я дам тебе чаевые в сто долларов, — добавляю я, и он прибавляет скорость.

Я следую за ней до итальянского ресторана в Маленькой Италии, где она заходит внутрь и здоровается с мужчиной, который, судя по всему, ждал её в холле. Я мгновенно сжимаю челюсти, впиваюсь ногтями в ладони, подавляя желание ворваться в зал и оттащить его от неё за шиворот.

Вместо этого я жду, пока они сядут за свой столик, захожу в зал, быстро осматриваюсь и прошу свободный столик в противоположном конце ресторана. Я протягиваю официантке стодолларовую купюру, и она с радостью усаживает меня там, где я хочу.

Я с нарастающим раздражением наблюдаю за происходящим. Этот мужчина явно неравнодушен к ней, и мне хочется увести его в какое-нибудь безлюдное место и выколоть ему глаза за то, что он имел наглость смотреть на неё с таким желанием, которое я отчётливо вижу в его взгляде. Но то, что я вижу в её глазах, меня успокаивает, по крайней мере немного.

Она не заинтересована. Он соответствует тому, что, как мне кажется, нравится большинству женщин: он классически красив, высок, судя по одежде, явно богат, но в глазах Мары, когда она смотрит на него, нет ни искры. На её лице не читается никакого желания. То, что я увидел, когда она смотрела на меня, полностью исчезло с её лица за время ужина.

Но когда он провожает её и пытается поцеловать, а она в ответ подставляет ему щёку, я не могу сдержаться.

Я иду за ним от самого ресторана. Он направляется к ближайшей парковке, где подходит к чёрному «Мерседесу». Вокруг никого нет, но я надвигаю кепку на глаза на случай, если здесь есть камеры наблюдения. Ни в полиции Нью-Йорка, ни где-либо ещё нет людей с достаточными деньгами или влиянием, чтобы помешать мне откупиться, если у меня возникнут проблемы, но я хочу не привлекать к себе лишнего внимания. Кроме того, я полагаю, что у Сергея в кармане немало сотрудников полиции Нью-Йорка, и я бы не хотел с ним связываться или давать ему понять, что я здесь. Если мне повезёт, он так и не поймёт, что я вторгся на его территорию.

Хоть я и не собираюсь вести с ним дела, появление ещё одного пахана на его территории его разозлит. И это вполне объяснимо. Я не собираюсь создавать ему проблемы.

Я достаю из кармана нож и, держа его в руке, следую за кавалером Мары к его машине. Как только он достигает задних фонарей, я делаю два быстрых шага вперёд и прижимаю острие лезвия к его спине.

— Не оборачивайся, — рычу я, понизив голос и изобразив как можно больше американского акцента, стараясь стереть из своего голоса русские нотки. — Или мы выясним, смогут ли семь дюймов зазубренной стали прорезать твоё модное грёбаное пальто.

Надо отдать ему должное, он подчиняется и не отступает.

— Если тебе нужны деньги, мой бумажник в левом кармане, — спокойно говорит он. — Там триста наличными. Можешь взять.

Я фыркаю.

— Мне не нужны деньги.

— Тогда что тебе нужно? — Он не оборачивается. Кем бы он ни был по профессии, он, кажется, почти ожидал чего-то подобного. Может, он полицейский? Или детектив? Я морщусь. Я не хочу нарушать закон, даже если смогу их купить. Это навлечёт на меня неприятности, которые мне сейчас ни к чему.

— Я хочу, чтобы ты держался подальше от Мары Уинслоу.

Он мрачно усмехается.

— С этим проблем не будет. Она не была заинтересована. Но кто ты такой, чёрт возьми, чтобы говорить...

Он почти разворачивается, и я сильнее прижимаю нож к его спине.

— Не беспокойся о том, кто я такой, чёрт возьми. Не звони ей. Не пиши ей. Не думай о ней, мать твою. Не возвращайся домой и не дрочи, мечтая, чтобы она вернулась с тобой. Если я хоть на секунду заподозрю, что ты снова вспомнил о ней, я найду тебя и вырежу тебе глаза, а потом отрежу твои грёбаные яйца.

Мужчина застыл.

— Ладно, — наконец говорит он. — Но кем бы ты ни был, ей вряд ли понравится, если она узнает о...

Я втыкаю нож так сильно, что рву ткань и заставляю его вскрикнуть.

— Ни слова об этом, чёрт возьми. Она узнает, и последствия будут такими же. Считай, что ты просто пошёл домой, и ничего не произошло.

Его челюсть сжимается.

— Да кем ты себя возомнил, мать твою...

Нож давит сильнее.

— Тем, у кого хватит сил заставить тебя исчезнуть. Твоё тело никогда не найдут, твою мать. Не испытывай моё терпение. Этого не было, и ты больше никогда, твою мать, не вспомнишь о ней.

— Ладно, — снова рычит он. — Как я и сказал, она всё равно не была во мне заинтересована.

— Хорошо. — Я делаю шаг назад. — Садись в машину. Не оглядывайся и не выходи из неё в течение пяти минут. Если ты обернёшься или сдвинешь эту машину хоть на дюйм, ты покойник.

И снова он чётко следует инструкциям. Он садится в машину, не оглядываясь, и замирает на водительском сиденье, пока я засовываю нож в карман и быстро выхожу из гаража.

К тому времени, как я оказываюсь на улице и ловлю такси, в голове у меня шумит. Это было далеко не самое жестокое из того, что я когда-либо делал, но обстоятельства, при которых это произошло, вызывают у меня почти эйфорию. Она моя. Моя, и он больше не посмеет даже думать о ней, не говоря уже о том, чтобы поцеловать её в гребаную щёку.

Когда я возвращаюсь в пентхаус, шторы в комнате Мары задёрнуты. Я испытываю лёгкое разочарование, но оно не затмевает восторг от того, что только что произошло. Я наливаю себе водки, третью ночь игнорирую эрекцию и ложусь спать.

На следующий день всё повторяется, только после работы я иду за ней в бар, где вижу, как она выпивает с другим мужчиной. Этот ей более знаком, но он лишь касается её руки, а в её глазах я вижу всё тот же безразличный взгляд. Я уже готов пойти за ним и отрезать ему палец за то, что он к ней прикоснулся, но когда понимаю, что он идёт на ту же выставку, что и она, становится ясно, что такой возможности у меня не будет.

Я не могу пойти за ней на открытие галереи, не раскрыв себя, поэтому возвращаюсь в пентхаус. Когда она возвращается, даже с такого расстояния видно, что она измотана. Я смотрю, как она раздевается, готовясь ко сну, и с тоской надеюсь, что она наконец устроит мне шоу, которого я всё больше и больше жажду, но она просто задёргивает шторы, погружая квартиру в темноту.

Я наливаю себе выпить и валюсь на диван, постанывая и массируя ноющие яйца. Это были четыре дня почти постоянного возбуждения. Я никогда раньше не отказывал себе в этом. Но мне нужно чувство контроля. С каждым днём я чувствую, что всё больше и больше хочу её, всё больше и больше изголодался.

— Блядь. — Я громко стону, проводя ладонью по своему твёрдому стволу. Было бы так приятно вытащить его, обхватить рукой и дать себе разрядку, которой я так отчаянно жажду. Но мне приходится ждать.

Я должен следовать своим правилам, иначе я полностью потеряю контроль. И тогда всё остальное тоже выйдет из-под контроля.

Я допиваю свою водку и принимаю холодный душ, но это мало помогает ослабить интенсивность моего возбуждения. Мой член всё ещё наполовину твёрд, когда я ложусь в постель, и я беспокойно ворочаюсь с боку на бок, пока наконец не засыпаю где-то после двух часов ночи,

Я не могу не мечтать о ней даже во сне.

В моём сне она снова со мной в музее. Я стою позади неё и расспрашиваю о картинах, а сам тянусь вперёд, обхватываю одной рукой её шею, а другой прижимаюсь к её груди, ощущая тепло её кожи сквозь кружевное боди, в котором она была в тот день, когда мы там встретились. С каждым вопросом, с каждым ответом я провожу рукой по её телу, дразню её соски, опускаюсь ниже и останавливаюсь каждый раз, когда её голос срывается, пока она не отвечает на мои вопросы.

Я засовываю руку ей в джинсы, прижимаюсь эрекцией к её заднице, просовываю пальцы в трусики и чувствую, что она уже вся мокрая. Удовольствие от соприкосновения наших тел почти невыносимо, а эротизм от того, что я слышу, как она прерывистым голосом рассуждает об искусстве, пока я ласкаю её клитор, доводит меня до предела. Я продолжаю её ласкать, медленно прижимая свой твёрдый как камень член к мягкой округлости её ягодиц, и ласкаю её пальцами, не обращая внимания на людей вокруг. Они могут смотреть, они могут...

Оргазм вырывает меня из сна. Я просыпаюсь с прерывистым вздохом и стоном, чувствуя, как мой член дёргается и пульсирует, а горячая сперма стекает по бёдрам и животу. Мой член бешено пульсирует, по телу волнами разливается удовольствие, и мне приходится сдерживаться, чтобы не протянуть руку и не дотронуться до себя в последние мгновения наслаждения.

Я отбрасываю простыни, громко ругаюсь по-русски, смотрю на беспорядок на бёдрах и включаю прикроватную лампу. Я не кончал во сне с подросткового возраста, но доказательства налицо — оно свидетельствуют о том, что моё тело было на пределе.

Я сжимаю зубы, внутри нарастает гнев из-за того, что я потерял контроль. Я иду в ванную, включаю ледяной душ и подставляюсь под струи, шипя, пока смываю сперму со своего тела, подставляя всё ещё чувствительный член под ледяные брызги.

Я должен был кончить вместе с ней. Но не так. Меня захлёстывает стыд, и я впиваюсь ногтями в бедро, грубо вытирая себя другой рукой, пока не начинаю дрожать от холода.

Я не утруждаю себя тем, чтобы вытереться. Просто возвращаюсь в постель, лежу мокрый на простынях и смотрю в потолок, злясь на себя за то, что так быстро сдался.

Через час я встаю. Спать не могу, поэтому подхожу к ноутбуку и смотрю видео с ней в кабинете. Одного её вида достаточно, чтобы я снова возбудился, но я не обращаю на это внимания, потому что теперь это возбуждение не такое приятное. Воспоминания о том, что я не мог себя контролировать, всё ещё слишком свежи.

Вместо этого я наблюдаю за её работой. Есть что-то гипнотическое в том, как она двигается по офису, как наклоняет голову, когда о чём-то думает, как сосредоточенно читает. В одном из кадров она разговаривает по телефону с клиентом, и я вижу, как она подтверждает сделку. Я вижу, как загораются её глаза, как улыбка расплывается по её лицу. Она хороша в этом. Лучше, чем хороша.

На другой она в одиночестве ест ланч за своим рабочим столом — салат, который она где-то раздобыла, едва притрагиваясь к нему, пока что-то просматривает на своём компьютере. Она выглядит усталой. Отвлекается.

Интересно, думает ли она сейчас о Бостоне.

Думает ли она обо мне.

От этой мысли в груди поднимается что-то тёмное и собственническое.

Мой телефон вибрирует. Я смотрю на экран и вижу, что это Казимир.

— Ронан О'Мэлли хочет встретиться, — говорит он без предисловий.

Я потираю переносицу.

— Назначь на следующую неделю.

— Илья. — В его голосе звучит предупреждение, что для него редкость. — Что мы здесь делаем?

Я стискиваю зубы.

— Я же тебе говорил. По работе.

— По какой работе? У нас на Манхэттене нет дел, которые требовали бы твоего личного участия. И ты ни с кем не встречался с тех пор, как мы приехали. — Раньше он никогда меня не расспрашивал, а теперь начал. За годы преданной службы он заслужил право на снисходительность, и я не могу его в этом винить. Я прекрасно понимаю, что веду себя странно. Даже непредсказуемо. Не то, к чему он или кто-то из моих людей привык от меня ожидать.

Я не отвечаю. На экране моего ноутбука Мара стоит перед картиной, скрестив руки на груди, и изучает её с присущей ей сосредоточенностью.

— Илья, — снова говорит Казимир. — Поговори со мной.

— Я вернусь в Бостон к следующим выходным.

Смогу ли я? Не думаю, что этого времени хватит, чтобы очаровать Мару, и уж точно не хватит, чтобы вернуться в Бостон. Но если нет, то я и не собираюсь уезжать.

— Это из-за той женщины. — Это не вопрос. Казимир слишком хорошо меня знает. — Из музея.

— Её зовут Мара, — резко напоминаю я.

— Илья, это... — Он замолкает. Когда он снова заговаривает, его голос звучит осторожно. — Это на тебя не похоже.

Я хочу возразить, послать его куда подальше, но он прав. Это на меня не похоже.

Я никогда не был безрассудным. Я никогда не позволял ничему отвлекать меня от империи, от баланса сил и жестокости, которые помогают мне оставаться в живых и контролировать ситуацию. Но я не могу объяснить Казимиру то, чего не до конца понимаю сам: что я увидел её на тротуаре в Бостоне всего на тридцать секунд и что-то во мне узнало в ней что-то знакомое.

Или что с тех пор я не могу думать ни о чём другом. Я знаю, что поступаю неправильно, что переступил черту, которую не могу переступить обратно, но мне всё равно.

— Я позвоню тебе позже, — говорю я и сбрасываю звонок, прежде чем он успевает возразить.

На экране Мара смеётся над чем-то, что сказал клиент. Звук на записи выключен, но я вижу, как дрожат её плечи, как она прикрывает рот рукой.

Я хочу услышать этот смех.

Хочу быть тем, кто его вызовет.

Скоро, говорю я себе. Скоро я подойду к ней. Представлюсь как следует. Дам ей знать, что я в Нью-Йорке.

Но пока нет.

Пока я не буду готов.

В субботу вечером я наконец получаю то, чего хотел.

Она не выходит из дома, как я думал. Она сидит дома, ест тайскую еду на вынос и смотрит какое-то реалити-шоу по телевизору. Она переключает его на какую-то программу, название которой я не могу разобрать, и садится за мольберт, достаёт карандаши и краски и рисует, попивая вино. Я наблюдаю за ней, сидя на диване, потягивая водку и игнорируя нарастающее возбуждение. А потом, сразу после полуночи, она выключает телевизор, относит свой бокал с вином на кухню и возвращается с полным бокалом в спальню.

Она выпила больше, чем обычно. Почти целую бутылку вина, если я правильно сосчитал бокалы. Я смотрю, как она пьёт, раздеваясь, и думаю, догадывается ли она, что за ней кто-то наблюдает. Она наверняка знает, что это здание находится через дорогу и что из окна её спальни всё видно.

От этой мысли моя рука крепче сжимает стакан, а челюсть напрягается. Думаю, утром я позвоню риелтору. Я куплю это чёртово здание и выселю всех жильцов, чтобы никто больше не мог видеть её такой, как я сейчас, бледную и обнажённую, в окне её спальни.

Мой член пульсирует. Я медленно выдыхаю, предвкушение разливается по моим венам. Если не считать пассивного оргазма две ночи назад, я не кончал больше недели. Не трогал себя намеренно. И это сводит меня с ума.

Она исчезает в ванной с бокалом вина, и я стону. Встаю, мой член топорщится в спортивных штанах, и иду на кухню, чтобы долить водки. Я медленно потягиваю его, просматривая её фотографии и ожидая, когда она выйдет.

Проходит час, прежде чем она появляется. На этот раз, сбросив полотенце, она не тянется за чем-то, чтобы прикрыться.

Волнение, которое охватывает меня, не передать словами, словно электрический разряд, пронзающий каждый нерв. Я быстро вскакиваю на ноги, подхожу к окну и встаю как можно ближе, наблюдая, как она идёт к кровати и ложится на неё.

Чёрт. Вот оно.

Она голая, так что и я должен быть без одежды. Одной рукой я хватаю себя за футболку на спине, стягиваю её через голову и бросаю на пол, затем спускаю спортивные штаны и боксеры и выхожу из них. Мой член торчит перед собой, твёрдый как камень, головка упирается в стекло и оставляет на нём смазку. Я стою и смотрю, ожидая, что она сделает следующий шаг.

Мне так хочется прикоснуться к себе. Но только после неё.

Она откидывается на подушки, её рука скользит по груди. Я провожу пальцами по животу, а она обхватывает свою грудь, медленно поглаживая сосок, и я представляю, какой он твёрдый, этот напряженный бугорок на фоне мягкой плоти. Я представляю, какая она сладкая на вкус, какая тёплая.

Я скольжу пальцами по рельефным мышцам пресса, пока её рука опускается всё ниже. Мой член пульсирует, его головка почти касается пупка в предвкушении. Мне приходится собрать все силы, чтобы не потянуться к нему и не доставить себе удовольствие, которого я так жажду.

Когда её рука оказывается у меня между ног, я наконец-то, впервые за несколько дней, обхватываю себя рукой, и ощущение кожи к коже настолько острое, что я резко выдыхаю сквозь зубы.

Блядь. Я смотрю, как она запрокидывает голову, её длинная шея изящно изгибается на подушке, спина выгибается, а рука скользит между её идеальных бёдер. Я хочу быть на её месте, хочу, чтобы это была моя рука, мой рот, мой член, дарящий ей наслаждение. Я хочу, чтобы она получала удовольствие только от меня, чтобы я был тем, кто владеет этим, кто контролирует это, кто дарит ей оргазмы и доводит её до исступления, пока она не взмолится о пощаде.

Моя рука медленно скользит вверх и вниз по члену, стараясь подстроиться под её движения. Я снова издаю стон, когда моя ладонь скользит по головке, покрытой предэякулятом, который теперь течёт непрерывным потоком. Мои яйца напряжены и болят, всё тело жаждет разрядки, но я сдерживаюсь... и едва не теряю самообладание, когда вижу, как она тянется к ящику рядом с кроватью и что-то достаёт.

Наверное, это игрушка.

Я громко стону, и из моих уст вырывается ругательство на русском, когда я вижу, как она засовывает игрушку между ног, раздвигая их ещё шире. Это что-то для проникновения, и я крепко сжимаю свой член у основания, чтобы не кончить раньше времени. Она снова выгибает спину, её тело напрягается от удовольствия, и я так сильно хочу её, что чувствую, как схожу с ума от желания.

Когда я чувствую, что оргазм отступает, я снова начинаю ласкать себя, двигая рукой в такт движениям её игрушки внутри её киски. Я представляю, каково ей сейчас — влажной, тугой, горячей... идеальной, и у меня сжимается челюсть, пока я смотрю. Вид того, как она себя ублажает, опьяняет, но я не хочу, чтобы в ней был кто-то ещё, кроме меня, даже искусственный член. Ничто не должно наполнять её, кроме меня.

Я хочу быть для неё всем.

Она уже близко. Её рука двигается быстрее, и я тоже ускоряюсь, постанывая, пока моя рука скользит по члену. Теперь я двигаю бёдрами, трахая себя рукой, как будто трахаю её, как будто я и есть тот член, который она вводит и вынимает из своей киски. Другой рукой я крепко сжимаю стакан и допиваю остатки водки, чувствуя, что мой оргазм приближается вместе с её.

В тот момент, когда она запрокидывает голову, выгибает спину и приподнимает бёдра, я оказываюсь рядом с ней. От вида её оргазма я теряю самообладание и с хриплым стоном выдавливаю её имя, пока сперма брызжет из моего члена на окно, окрашивая стекло так, как я хотел бы окрасить её лицо, её кожу, её тугую киску.

— Мара… чёрт… — я втягиваю воздух, тяжело дыша, пока из моего члена вырывается струя за струёй, и мои колени едва не подгибаются от силы оргазма. Я отпускаю свой член, упираюсь в стекло и смотрю на неё, пока она вздрагивает и обмякает, а мой член всё ещё дёргается, размазывая сперму по стеклу.

Я не помню, когда в последний раз кончал так бурно. Это было чертовски приятно. Разрядка была опьяняющей, такой приятной, что мне хочется повторить, и я могу только представлять, каково было бы оказаться с ней рядом, чувствовать её под своими руками, губами и телом.

Мне нужно больше. Мне нужна она.

Я смотрю, как она выключает свет, а моё тело всё ещё жаждет продолжения, но я заставляю себя не обращать внимания на свой полувозбуждённый член. На сегодня хватит, говорю я себе, натягивая одежду и ища, чем бы вытереться.

Будет ещё больше удовольствия, больше её.

Для нас с Марой это только начало.

МАРА

В понедельник вечером мне на порог принесли тайскую еду, которую я не заказывала.

Я просматривала электронные письма на ноутбуке, и тут раздался звонок в дверь. Я удивилась, потому что никого не ждала и в кои-то веки решила съесть что-нибудь из морозилки, а не заказывать еду на дом.

Но когда я открыла дверь, на пороге стоял пакет — обычный белый пакет из моего любимого заведения. Сначала я подумала, что курьер ошибся адресом, но когда присмотрелась к скреплённому степлером чеку, у меня участился пульс...

Это тайский салат с говядиной, суп том ям с креветками и клейкий рис с манго — мой постоянный заказ из ресторана в трёх кварталах отсюда, который я заказываю, когда слишком устаю, чтобы готовить, и слишком ленива, чтобы выбираться в хаос Манхэттена.

Вот только сегодня я его не заказывала.

Я медленно беру пакет, проверяя, нет ли там записки или чего-то, что могло бы объяснить, как он здесь оказался. Ничего. Только знакомые белые контейнеры с картонными крышками, ещё тёплые, с запахом базилика и чили, от которого у меня урчит в животе, несмотря на тревогу, ползущую по спине.

Должно быть, это ошибка. Заказ доставили не в ту квартиру. Курьер перепутал заказы, и где-то в этом доме кто-то другой недоумевает, куда подевался его ужин. Это единственное разумное объяснение.

Должно быть, кто-то другой заказал именно то, что я всегда беру. В этом нет ничего странного.

Правда?

Я заглядываю в пакет и вижу маленький прозрачный контейнер с дополнительными дольками лайма, которые я всегда заказываю.

Это не может быть совпадением.

Сердце бешено колотится в груди, и я резко оглядываю коридор, а затем быстро возвращаюсь в квартиру и запираюсь на все замки, как только закрываю дверь. Я ставлю пакет на кухонную столешницу, и смотрю на него, как на живую гранату, пытаясь убедить себя, что всё в порядке. Может быть, Клэр сделала заказ из-за того, что мы так много времени проводим в галерее. Может быть, Энни зашла в приложение и заказала доставку для меня — что-то вроде подарка для меня.

Но как бы я ни пыталась это объяснить, оправдания кажутся неубедительными. Энни знает, что я люблю заказывать, но знает ли она, в каком именно месте на Манхэттене я делаю заказ? Вообще-то есть тайская забегаловка поближе, но она мне не так нравится. И я не помню, чтобы когда-нибудь говорила Клэр, что заказываю, хотя, может быть, я уже заказывала это на обед и забыла.

Я всё равно ем, потому что умираю с голоду и потому что выбрасывать такую вкусную еду — расточительство, а ещё потому, что признать, что что-то не так, — значит начать с этим разбираться, а я не готова с этим разбираться.

Это просто совпадение. Вот и всё. Никто за мной не следит, не преследует меня и не зациклен на мне. Такое бывает только в криминальных историях, с другими людьми и в художественной литературе. Моя жизнь не настолько драматична. Я просто на взводе из-за навязчивых воспоминаний об Александре и шарахаюсь от каждой тени. Это просто ошибка, и сейчас я ем чужой ужин.

К тому времени, как я засыпаю под включённый телевизор, который показывает какой-то документальный фильм об искусстве эпохи Возрождения, который я на самом деле не смотрю, я почти убедила себя, что это правда...

А в четверг в галерею привозят книгу.

Клэр приносит её ко мне в кабинет, её глаза широко распахнуты от волнения. Пакет завернут в коричневую бумагу и перевязан бичёвкой — старомодно и элегантно. Внутри — первое издание биографии Караваджо, восхитительно старое, с потёртыми страницами, от которых пахнет старыми чернилами.

Я знаю, даже не заглядывая в описание, что оно стоит тысячи. А может, и десятки тысяч, в зависимости от состояния, места происхождения и возможности подтвердить подлинность.

— Кому-то ты действительно нравишься, — говорит Клэр, наклоняясь через моё плечо, чтобы заглянуть в книгу. — Это невероятно романтично.

Я отрываю взгляд от книги и смотрю на неё.

— Есть открытка? Обратный адрес? Что-нибудь ещё?

Она качает головой.

— Может, это твой тайный поклонник, — поддразнивает она, и я точно знаю, о ком она говорит.

Потому что я тоже его подозреваю.

Еда на вынос — это не так странно, но это явный сигнал. Кто был со мной на выставке Караваджо? Кто часами болтал со мной, пока мы гуляли по выставке, а потом пили кофе? Кто производил впечатление человека, который не принимает отказ на веру?

Александр Волков, вот кто, чёрт возьми.

— Это не романтично. Это жутко. — Я отодвигаю книгу на край стола, но мне кажется, что она смотрит на меня. Это сообщение, я знаю. И даже если он отправил его, потому что всё ещё думает обо мне, как и я о нём, это значит, что он просматривал мою галерею. Он копался в моей жизни. Это настораживает и по спине бегут мурашки, как будто за мной наблюдают.

Когда Клэр уходит, я хватаю книгу и засовываю её в ящик стола, мои пальцы покалывает в том месте, где я к ней прикоснулась. Я хочу забрать её домой и поставить на почётное место на своей книжной полке, но каждый раз, когда я смотрю на неё, я думаю о нём... А я не хочу о нём думать. Я хочу забыть его...

Но в понедельник приходят цветы.

Когда я прихожу в галерею утром, меня уже ждёт огромная композиция из белых пионов и тёмно-фиолетовых ирисов. Сочетание необычное, и мне не сразу удаётся понять, почему они кажутся мне знакомыми.

Потом я вспоминаю: на прошлой неделе я продала картину современного начинающего художника. На картине была изображена женщина в белом платье, стоящая среди фиолетовых цветов. Пионов и ирисов, точно таких же, как эти.

Я продала эту картину частному коллекционеру в Лондоне. Сделка была конфиденциальной, мы общались по зашифрованной электронной почте и через банковские переводы. Об этом знали только я, коллекционер и художник и... судя по всему, тот, кто прислал эти цветы.

На этот раз есть открытка. На ней написано только: «Столь прекрасное творение заслуживает того, чтобы его увидели».

Ни подписи, ни имени, ни даже инициалов. Только эти пять слов, написанные изящным почерком. Когда я беру открытку, чтобы посмотреть на неё, у меня дрожат пальцы, и я чуть не роняю её на пол. Через мгновение из подсобки выходит Клэр и видит, что я стою перед цветами и смотрю на них так, словно они вот-вот раскроют свои секреты.

— Ну вот, теперь я ревную, — говорит она. — Кто бы ни был этот парень, у него отличный вкус.

— Да, — мой голос звучит отстранённо даже для меня самой. — Отличный вкус.

Остаток дня я пытаюсь сосредоточиться на работе — на аукционе, к которому мы готовимся, и на клиентах, которым нужно моё внимание. Но мои глаза то и дело скользят по цветам, которые, кажется, наблюдают за мной с другого конца комнаты.

На следующее утро я, как обычно, отправляюсь на пробежку в Центральный парк, чтобы проветрить голову. Ещё рано, солнце только начинает подниматься, отбрасывая длинные тени на дорожки. Я бегаю по этому маршруту уже много лет и знаю каждый поворот и холм, каждую скамейку и фонарный столб.

Сегодня всё по-другому.

Я не могу отделаться от ощущения, что кто-то идёт за мной по пятам, подстраиваясь под мой темп и оставаясь вне поля зрения. Но каждый раз, когда я оглядываюсь, я не вижу ничего необычного. Только других бегунов, туристов с фотоаппаратами, пары, идущие рука об руку, в общем обычных людей, занятых обычными делами.

Ощущение не проходит: в затылке покалывает, сердце бьётся быстрее, чем во время тренировки. Я выкладываюсь по полной, бегу быстрее, чем обычно, и периодически останавливаюсь, чтобы проверить, не исчезло ли ощущение.

И оно не исчезает.

К тому времени, как я добираюсь до дома, я тяжело дышу, а ноги дрожат. Я говорю себе, что это просто из-за пробежки, что я слишком выкладываюсь, что это просто паранойя из-за бессонных ночей и стресса. Я долго принимаю душ, пытаясь смыть с себя тревогу, и мне почти это удаётся.

Пока я не проверяю почту по дороге на работу.

Внутри лежит небольшая посылка. По спине пробегают мурашки, когда я тянусь за ней, а сердце снова начинает биться слишком быстро. Открыв посылку, я едва не роняю коробку.

На бархатной подкладке лежит браслет. Он явно очень старый, в стиле ар-деко, из платины и бриллиантов. Такое украшение должно стоять в музее или на запястье чьей-нибудь бабушки. Изысканное и утончённое — явно винтажное и явно дорогое.

На этот раз записки нет. Только браслет, сверкающий в флуоресцентном свете почтового отделения дома.

Я кладу коробочку в сумочку, и у меня внутри всё сжимается от тревоги, пока я мысленно составляю растущий список подарков. Книга, цветы, которые теперь вянут в вазе, а теперь ещё и этот браслет, который, вероятно, обошёлся тому, кто присылает эти подарки, в ещё более неприличную сумму, чем первое издание. Я прокручиваю всё это в голове, пока иду к такси, пытаясь во всём этом разобраться.

Кто-то явно за мной следит. Кто-то знает, что мне нравится, чего я хочу, что я делаю. Кто-то очень внимательно за мной наблюдает и хочет, чтобы я об этом знала.

И, кажется, я знаю, кто этот человек.

Эта мысль должна пугать меня. И она пугает. Но за страхом скрывается что-то ещё, что-то, что я не хочу анализировать слишком тщательно. Тёмный трепет, извращённая форма лести, осознание того, что кто-то считает меня достойной таких усилий.

Я думаю о мужчине из Бостона, о том, как он смотрел на меня, словно я была единственным человеком в мире, и о том, как между нами искрило. Я думаю о его голосе, его руках, о том, как напряженно он смотрел на меня, и мне казалось, что я стою на краю обрыва.

Но у него нет моего номера. Он никак не мог последовать за мной в Нью-Йорк, никак не мог узнать обо мне всё это.

Или мог?

Я назвала ему своё имя... полное имя. Кто-то достаточно настойчивый мог узнать мой домашний и рабочий адрес, и что по роду моей деятельности первое издание книги — отличный подарок. Но цветы, браслет, доставка на дом…

Цветы и браслет могли быть от благодарного клиента. Коллекционер, которому я продала картину, мог прислать мне цветы. Браслет мог быть от кого угодно — я постоянно продаю картины и нахожу редкие вещи для богатых мужчин и женщин. Но мне кажется слишком подозрительным, что я получаю такие подарки от всех этих людей, я уверена, что дело как раз в том, кто подарил мне первое издание книги о Караваджо... Это не может быть кто-то другой.

Первая половина недели пролетает незаметно за работой. Я с головой погружаюсь в подготовку к аукциону, обзваниваю потенциальных покупателей. В субботу встречаюсь с друзьями за поздним завтраком, улыбаюсь, смеюсь и делаю вид, что всё в порядке.

До конца недели больше ничего не приходит, и я начинаю думать, что, возможно, слишком остро отреагировала. Может быть, книга была подарком от Александра, и когда я не попыталась с ним связаться, чтобы ответить, он сдался. Остальные подарки были от клиентов. Вот и всё.

К вечеру воскресенья мне становится легче дышать, но в понедельник утром всё возвращается на круги своя.

Я прихожу в галерею пораньше, чтобы ещё до прихода Клэр просмотреть документы о происхождении некоторых работ, которые клиенты хотят приобрести на предстоящем аукционе. И когда я захожу в свой кабинет, то вижу на столе маленькую квадратную коробочку, завёрнутую в матовую золотистую бумагу, поверх стопки бумаг, которую я оставила там в пятницу вечером.

У меня чуть сердце не остановилось. Я бросаю сумку на стул и тянусь к коробочке, дрожащими пальцами, словно это бомба. Когда я разворачиваю бумагу и открываю коробку, на меня смотрят старинные жемчужные серьги с крошечными бриллиантовыми вставками. Я смотрю на них, и мой аналитический художественный склад ума уже включается на полную. Если не ошибаюсь, они викторианской эпохи и стоят целое состояние. Именно такие украшения я бы выбрала для себя — классические и элегантные, с лёгким налётом дерзости.

Клэр ещё не пришла. Когда я пришла, галерея была заперта, а система безопасности активирована. Никто не мог проникнуть сюда, не включив сигнализацию.

Но кто-то это сделал?

Я беру серьги трясущимися руками, ощущая их тяжесть и прохладную гладкость жемчужин. Надо вызвать полицию. Надо вызвать охрану здания. Надо сделать что-то, а не стоять здесь как вкопанной, пока сердце колотится о рёбра.

Вместо этого я кладу серьги в ящик стола и пытаюсь сделать вид, что ничего не видела.

Неделя идёт своим чередом, и я чувствую, что медленно скатываюсь в паранойю. Я начинаю замечать то, на что раньше не обращала внимания. Я вижу чёрный внедорожник, который, клянусь, несколько дней подряд стоит через дорогу от галереи, и в его окнах слишком темно, чтобы что-то разглядеть. В городе нет ничего необычного в машине такого цвета и типа, но я не могу отделаться от ощущения, что это та самая машина, что кто-то внутри наблюдает за мной, выжидает и собирает обо мне информацию.

Я перестаю носить наушники во время пробежек. Я меняю маршрут и время пробежки, стараясь быть непредсказуемой. Я маниакально проверяю замки на окнах и несколько раз проверяю дверь в квартиру перед тем, как лечь спать. К концу второй недели моего возвращения на Манхэттен я измотана, живу на кофеине и адреналине и вздрагиваю от каждого шороха.

Энни звонит мне в выходные, и я чуть не рассказываю ей всё — чуть не признаюсь, что, как мне кажется, кто-то меня преследует, что я напугана, сбита с толку и не знаю, что делать. Но она такая радостная, рассказывает о малышке и о том, как ей стало лучше, и я не могу заставить себя обременять её своими проблемами.

— У тебя усталый голос, — говорит она, и в её голосе слышится беспокойство. — Ты в порядке?

— Просто занята аукционом, — вру я. Я уже научилась врать и делать вид, что всё в порядке. Кажется, мне почти удалось убедить и Клэр, что это просто стресс на работе. — Ты же знаешь, как это бывает.

— Тебе нужно заботиться о себе, Мара. Не работай слишком много.

Я обещаю, что не буду. Мы заканчиваем разговор, и я снова остаюсь наедине со своим страхом.

После серёжек подарков больше не было.

К следующему четвергу я снова начинаю чувствовать себя в безопасности: серьги, браслет и книга заперты в ящике стола в моём кабинете, давно увядшие цветы выброшены, еда из доставки съедена. Я начинаю думать, что, возможно, снова слишком остро реагировала, и радуюсь, что не стала ни о чём рассказывать Энни.

В четверг вечером я засиживаюсь допоздна, с головой погружаясь в привычное занятие — искусство — и сосредоточенно просматривая таблицы с прогнозами на месяц. К тому времени, как я запираю дверь, уже больше девяти, на улицах темно и почти никого нет. На всякий случай я беру такси и, когда водитель высаживает меня, быстро иду к своему дому.

Ничего не происходит. Никто за мной не следит. Никто не выпрыгивает из темноты. Я благополучно добираюсь до дома, поднимаюсь на лифте на свой этаж, открываю дверь и вхожу, с облегчением переводя дух.

Всё выглядит нормально. Точно так же, как я всё и оставила утром.

Вот только... когда я захожу в спальню, окно открыто.

Я стою в дверях и смотрю на окно, на шторы, которые слегка колышутся на ветру. Я знаю, что закрывала это окно утром. Я знаю, что заперла его. Я всю неделю проверяла и перепроверяла, чтобы убедиться, что всё в порядке. Я бы ни за что не оставила окно открытым и вообще не стала бы его открывать, на улице ещё слишком холодно для этого.

Но сейчас оно открыто, и, осторожно войдя в комнату, я вижу, что на моей подушке что-то лежит.

Одна черная роза.

Ноги подкашиваются, когда я иду к кровати, тяжело дыша. Роза идеальна: лепестки тёмные, как полночь, стебель без шипов. Она лежит на моей белой наволочке — то ли обещание, то ли угроза, и я не могу понять, что именно.

Я не могу дышать. Я знаю, что должна бежать. Я должна выйти из квартиры, позвонить в полицию, позвать кого-нибудь... сделать что угодно, только не стоять здесь и смотреть на этот цветок, которого здесь быть не должно.

Вместо этого я беру его в руки.

Стебель скользит под моими пальцами, а когда я касаюсь лепестков, они оказываются бархатистыми и прохладными. Ни записки, ни объяснения — только эта невероятная роза в моей спальне, которую кто-то оставил для меня. Кто-то, кто смог проникнуть за мои замки, кто знает, где я сплю, кто хочет, чтобы я знала, что он был здесь.

И тут меня охватывает страх — по-настоящему охватывает, нахлынув волнами, от которых подкашиваются ноги. Я падаю на кровать, всё ещё сжимая в руке розу, и не могу дышать, не могу думать, ничего не могу сделать, кроме как чувствовать, как ужас разливается по моим венам.

Кто-то был в моей квартире. Кто-то был в моей спальне. Кто-то стоял прямо здесь, там, где я сейчас сижу, и оставил эту розу на моей подушке.

Я бросаю розу обратно на кровать, как будто она обожгла меня, и падаю на пол на колени, чтобы схватить сумочку, которую выронила, когда увидела цветок. Трясущимися руками я нащупываю телефон и набираю номер полицейского участка.

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь приехал ко мне домой, — говорю я ответившему диспетчеру, сообщая ему свой адрес. — Я думаю, что произошёл взлом.

Минут через двадцать приезжают двое полицейских, явно никуда не спешившие. Оба мужчины.

Они выглядят уставшими и настроенными скептически, пока я пытаюсь объяснить, что произошло: подарки, ощущение, что за мной наблюдают, открытое окно, роза. Они обходят мою квартиру, проверяют окна и двери в поисках следов взлома. Ничего не находят. Замки не повреждены, нет никаких признаков того, что окно открывали снаружи — да и вряд ли кто-то смог бы забраться так высоко, — нет никаких следов того, что здесь вообще кто-то был.

— Вы уверены, что заперли окно сегодня утром? — Спрашивает мужчина-полицейский, и я слышу сомнение в его голосе.

— Да. — Мой голос звучит резко, но даже я уже не уверена. Может быть, я забыла. Может быть, я схожу с ума. Может, всё это у меня в голове. Я устала, у меня стресс, может, мне стало жарко прошлой ночью, я открыла окно и забыла об этом. Может, я сама во всём виновата.

Но я точно не клала грёбаную розу на свою подушку.

— А эти подарки, — говорит старший офицер, глядя на меня. — Вы не знаете, от кого они?

— Нет.

— Может, от парня? Бывшего?

— У меня нет парня. И мои бывшие так бы не поступили. — Мой последний парень был пару лет назад, и он уже даже не живёт в Нью-Йорке.

Они переглядываются, и я знаю, о чём они думают: что я параноик, что мне всё мерещится и что я трачу время полиции впустую.

— Послушайте, — говорит старший офицер уже более мягким голосом. — Без доказательств угрозы мы мало что можем сделать. Подарки могли быть от кого угодно. Тайного поклонника, клиента, друга. А окно — возможно, вы просто забыли его запереть.

— Мы составим протокол, — успокаивает меня другой офицер, как будто это что-то изменит. — И мы можем чаще патрулировать ваш район. Но пока не произойдёт что-то ещё, пока вы не получите реальную угрозу или не заметите, что за вами следят, мы бессильны.

Они уходят, и я снова остаюсь наедине с розой и растущей уверенностью в том, что здесь я в опасности, и я могу быть в опасности где угодно.

Когда полицейские уходят, я звоню слесарю — нужно что-то делать, раз они не помогают. Он приезжает после полуночи, с заспанными глазами, и берет с меня двойную плату за срочный вызов. По моей просьбе он меняет все замки и проверяет каждое окно, чтобы убедиться, что всё надёжно заперто. Это стоит целое состояние, но мне всё равно.

Мне нужно что-то, что даст мне ощущение, что я снова в безопасности. Мне нужно верить, что я смогу защитить себя от того, кто бы это ни был.

Я не только расстроена, но и зла. Я только что переехала в эту квартиру, которая должна была стать символом моего успеха, местом мечты в районе мечты. А теперь его оскверняет... кто-то, и я понятия не имею, кто именно. Тот, кто считает, что его одержимость важнее моего душевного спокойствия.

Слесарь уходит в два часа ночи, а я слишком взвинчена, чтобы спать. Я наливаю себе бокал вина и сажусь на диван, глядя на розу, которую уже давно пора выбросить, но я почему-то не могу заставить себя это сделать.

Она прекрасна в своей мрачной, извращённой красоте, как и всё остальное, что происходит вокруг. Всё, что я получила, было красивым, элегантным, изысканным. Это — подарки от человека, который думает, что знает меня, и дарит мне то, что мне действительно нужно. При других обстоятельствах я бы с радостью приняла эти подарки.

Я снова вспоминаю мужчину из Бостона, его пристальный взгляд, и как не могу перестать думать о нём, как он снится мне по ночам, и какая-то часть меня жалеет, что он не попросил мой номер, а я не попросила его.

Но это безумие. Он мне чужой, мы виделись всего дважды. Он никак не мог стоять за всем этим. Он никак не мог последовать за мной в Нью-Йорк, узнать мой распорядок дня и проникнуть в мою квартиру.

Или мог?

Я беру розу, переворачиваю её в руках и изучаю, как будто она может раскрыть свои секреты. Лепестки уже начинают увядать, скручиваясь по краям, но она всё ещё прекрасна.

Мне следует её выбросить. Я должна выбросить всё это — книгу, браслет, серьги, розу. Я должна избавиться от всех этих подарков, которые больше похожи на предупреждения, должна стереть все следы того, кто это делает.

Но я не могу.

И вот я сижу тут, в предрассветные часы, и какая-то часть меня настолько измотана, что позволяет себе признаться в том, почему я это делаю.

Какая-то часть меня, какая-то тёмная, извращённая часть, которую я не хочу признавать, наслаждается вниманием — наслаждается тем, что её так сильно хотят, что за ней так настойчиво охотятся. Острота страха смешивается с чем-то, что опасно близко к желанию.

Повинуясь внезапному порыву, который я не хочу рассматривать слишком внимательно, я ставлю розу в вазу на прикроватную тумбочку, чтобы её было видно с кровати. Затем я в изнеможении забираюсь под одеяло.

Но я не сплю. Я лежу в темноте, прислушиваясь к каждому звуку, ожидая, что что-то произойдёт.

Ничего не происходит.

Но я знаю с уверенностью, которая проникает глубоко в мои кости, что это ещё не конец. Кто бы это ни делал, кто бы за мной ни следил, он ещё не закончил.

И самое ужасное, что я не уверена, хочу ли я, чтобы он заканчивал.

ИЛЬЯ

Я знаю, что поступаю неправильно.

Я знаю это так же хорошо, как знаю вес пистолета в своей руке, как знаю, какое усилие нужно приложить, чтобы сломать человеку пальцы один за другим. Это знание камнем лежит у меня на сердце, пока я стою у дома Мары и смотрю, как на улице редеет толпа после обеденного перерыва.

Она ушла на работу три часа назад. Я смотрел, как она уходит, как останавливается на углу, чтобы поправить сумку, как на мгновение подставляет лицо солнцу, прежде чем перейти дорогу. Она выглядела бледнее обычного, и я не могу не переживать, что это моя вина, и моя одержимость изматывает её, хотя и придаёт мне сил, как вампиру, который высасывает её, не выпивая ни капли крови.

Я думал, подарки приведут её в восторг, польстят ей. Но, похоже, они заставляют её нервничать. Она не взяла цветы домой. Она не надела украшения. Я не видел, чтобы она читала эту книгу.

Я наблюдаю за ней уже две недели, изучаю её привычки, распорядок дня. Я знаю, что она пьёт чёрный кофе, за исключением редких случаев. Я знаю, что она бегает каждое утро в шесть, кроме воскресенья, когда она спит до восьми. Я знаю, каким маршрутом она ходит на работу, какой продуктовый магазин предпочитает, какой книжный магазин посещает хотя бы раз в неделю. Я знаю, что она рисует почти каждую ночь.

Я знаю о ней всё, кроме того, что хочу узнать больше всего: о чём она думает, когда остаётся одна. О чём она мечтает. Думает ли она обо мне.

И это подталкивает меня к следующему шагу.

Система безопасности в этом здании просто смехотворна. Здесь нет консьержа, и я оказываюсь внутри за считаные минуты, быстро взломав дверь на первом этаже. Казимир отключил камеры на расстоянии, молча выполняя мои приказы и не спрашивая, какого чёрта мы вламываемся в многоквартирный дом. Интересно, задаст ли он мне когда-нибудь вопрос? Конечно, это не может продолжаться вечно. Совершенно очевидно, что я здесь не по работе — по крайней мере, не по работе, не связанной с личными интересами.

Её квартира на верхнем этаже. Я запомнил её номер так же хорошо, как и всё остальное, что связано с ней. Я долго стою перед её дверью, положив руку на ручку, и даю себе последний шанс развернуться и уйти. Уйти. Это граница, черта, которую я не могу переступить. Я мог бы покончить со всем этим и вернуться в Бостон, к той жизни, ради которой я убивал, побеждал и проливал кровь.

Замки легко поддаются моим отмычкам. Дверь распахивается, и я вхожу, тихо закрывая её за собой.

В её квартире пахнет ею. Это первое, что я чувствую, — аромат её духов, жасмина и амбры, смешанный с запахом кофе и старых книг. Я стою в прихожей и вдыхаю этот запах, а моё сердце бешено колотится от уже знакомого предвкушения — от азарта, который быстро вызывает привыкание.

Квартира небольшая, но обставлена очень своеобразно, совсем не так, как мои собственные пентхаусы. Полы из блестящего дерева, стены выкрашены в нежно-белый цвет и украшены произведениями искусства разных эпох. Её диван нежно-голубовато-серого цвета, на нём и вокруг него разбросаны мягкие пледы и подушки, а ещё я вижу журнальный столик из искусственного мрамора и стекла, на котором лежат книги и художественные журналы. На подоконнике стоят растения. Всё аккуратно, но при этом выглядит обжитым и уютным, чего никогда не было в моём стерильном пентхаусе.

Я медленно прохожусь по комнате, ничего не трогаю, просто смотрю. В раковине стоит кружка с пятном от помады на ободке — того же оттенка, что был на ней сегодня утром. На спинке стула висит свитер. У двери валяются сброшенные туфли, одна лежит на боку... Мелкие детали её жизни.

Я убивал людей. Я ломал кости, сдирал с людей кожу и делал такое, от чего большинство людей вывернуло бы наизнанку. Я построил империю на насилии и страхе и никогда не испытывал из-за этого чувства вины. Но сейчас, стоя в квартире Мары, в окружении интимных подробностей её жизни, вторгаясь в её личное пространство, я испытываю нечто близкое к стыду.

Близкое, но не совсем, потому что стыд не настолько силен, чтобы заставить меня уйти.

На мольберте стоит картина, над которой она работает: великолепный пейзаж в размытых бледно-зелёных, кремовых и розовых тонах, изящные животные, бегущие по сказочному полю, с вкраплениями сусального золота. Рядом с мольбертом другая картина: шторм на море, тёмная вода и небо, корабль — чёрная полоса на фоне лиловых облаков, и лишь крошечный лучик света пытается прорваться сквозь бурю.

Её работы прекрасны. Я смотрю на них дольше, чем следовало бы, мне хочется потрогать картины, но я знаю, что не должен этого делать. Мне кажется, что я почти прикасаюсь к ней, как мне того и хочется.

Я подхожу к её книжной полке и провожу пальцами по корешкам. Поэзия, история искусств, романы. Я беру потрёпанное издание «Франкенштейна» и открываю его. На полях карандашом подчёркнуты отрывки, а на полях — пометки её рукой.

Я кладу книгу на место и иду в её спальню.

Это ещё одна черта, которую я не должен переступать. Я знаю это. Но всё равно открываю дверь.

Кровать не застелена, простыни сбились с утра. При виде этого зрелища во мне просыпается что-то первобытное, собственническое. Мне кажется, что я вижу отпечаток её тела на матрасе, представляю, как она лежит там, тёплая и ещё сонная.

Я представляю её такой, какой видел однажды ночью: выгнутая спина, руки между ног, наслаждение, пронизывающее всё её тело.

Дверь в маленькую ванную приоткрыта.

Я распахиваю её и захожу внутрь.

Она выглядит старомодно: зелёная, белая и чёрная плитка, раковина из фарфора, которая выглядит антикварной. На столике порядок, но без излишней педантичности: зубная щётка в керамическом держателе, расчёска с несколькими тёмными прядями, застрявшими в щетинках. Я беру расчёску, провожу большим пальцем по этим прядям, и от этой интимности меня бросает в дрожь. Частички её наконец касаются моей кожи.

Поддавшись любопытству, я открываю аптечку. Там всё как обычно: ибупрофен, бинты, раствор для контактных линз. Ничего особенно интересного или шокирующего. Я закрываю шкаф и иду в душ. На встроенной полке стоят её шампунь и кондиционер — дорогие марки с ароматом трав и цитрусовых. Я открываю шампунь, вдыхаю его запах и вдруг переношусь в тот момент в Бостоне, когда она стояла так близко, что я мог почувствовать запах её волос. Вот что я тогда чувствовал. Именно этот аромат.

Здесь же есть гель для душа и отдельный флакон с лосьоном. Я открываю каждую бутылочку, изучаю ароматы, чтобы составить полное представление о том, что она предпочитает наносить на кожу. В лосьоне чувствуется ваниль и аромат жжёного сахара, насыщенный и тёплый. Я представляю, как втираю его в её кожу, изучаю каждый сантиметр её тела, чтобы она пахла так же, божественно, как и всегда, и я сам мог пахнуть ею.

Я выхожу из ванной и иду в её спальню, но к кровати пока не подхожу. Её шкаф маленький, дверца тоже слегка приоткрыта, как будто каждая часть этой комнаты приглашает меня войти. Я открываю дверцу полностью и захожу в узкое пространство, со всех сторон окружённое её одеждой. Я провожу руками по висящим вещам, ощупывая их. Она предпочитает мягкие ткани — хлопок, шёлк, кашемир. Я достаю кожаную куртку, которая выглядит поношенной и любимой, и подношу её к лицу. От неё пахнет её духами и теплом её кожи, и я помню, что она была в ней в музее, и представляю, как стягиваю её с её плеч...

Большая часть её одежды чёрного цвета. Но есть и яркие вещи — красное платье, которое будет потрясающе смотреться на фоне её кожи и иссиня-черных волос, блузка цвета глубокого сапфира. Внизу шкафа в маленькой корзинке я нахожу её спортивную одежду. Спортивные бюстгальтеры, леггинсы, майки. Я беру одну из маек и, не раздумывая, подношу её к лицу. От её запаха — пота и ванильного лосьона — у меня мгновенно встаёт, член ноет, пока я глубоко вдыхаю её аромат.

Я хочу видеть, как она краснеет и тяжело дышит. Хочу быть причиной её возбуждения.

Сначала я присаживаюсь на край кровати, проверяя, как всё будет. Потом ложусь на спину, кладу голову на её подушку и вдыхаю запах её шампуня. Простыни холодят кожу, но я чувствую отголосок её тепла, представляю, что она рядом со мной.

Это безумие. Я знаю, что это безумие.

Но я всё равно закрываю глаза и представляю: Мара свернулась калачиком у меня под боком, её голова на моей груди, дыхание медленное и ровное. Моя рука в её волосах. Её нога на моей. Её тяжесть, её тепло — наконец-то они так близко.

У меня было больше женщин, чем я могу вспомнить, и уж точно больше, чем я могу сосчитать. Но ни одну из них я не хотел так, как хочу её. Я никогда раньше не испытывал такой всепоглощающей потребности обладать женщиной, защищать её, владеть ею безраздельно.

С ней всё по-другому.

Я открываю глаза и смотрю в потолок, гадая, о чём она думает, лёжа здесь. Представляла ли она когда-нибудь, что рядом с ней кто-то есть...

Интересно, представляла ли она меня себе когда-нибудь?

Через несколько минут я встаю и иду через всю комнату к её комоду. Стыд скручивается в моём животе и смешивается с нарастающим возбуждением, когда я прикасаюсь к прохладному дереву.

Я открываю ящики, начиная с нижнего и постепенно поднимаясь выше, растягивая момент, когда я найду то, что действительно хочу увидеть.

В первом ящике аккуратно сложены футболки. Я провожу по ним рукой, ощущая мягкий хлопок и представляя, как она их носит. Во втором ящике лежат свитера. В третьем, самом верхнем... её пижама... и нижнее белье.

Мне нужно закрыть его. Мне нужно уйти. Но мои руки уже тянутся к ткани, изучая её предпочтения. В основном она любит простые вещи — большая часть её нижнего белья, включая бюстгальтеры, чёрного цвета и из хлопка. Но есть и другие вещи, от которых у меня внутри всё сжимается, а кровь закипает, — и от ощущения их в руках, и от мысли о том, что она надевает их для кого-то другого.

Прозрачное боди с косточками и цветочным кружевом. Бордовое неглиже с бантом на груди и кружевными вставками. Бюстгальтер в стиле корсет с чёрными шёлковыми трусиками в тон.

Я могу представить её в этом наряде, представить, что я тот, кто видит её в шёлке и кружеве, тот, для кого она их надевает.

Я хочу быть этим человеком. Я буду единственным.

Я сжимаю в кулаке трусики, чувствуя, как бешено колотится сердце. На её комоде стоит флакон винтажных духов, и, взяв трусики, я тянусь к нему, нажимаю на маленький дозатор и выпускаю в воздух облачко аромата. Я делаю глубокий вдох, вбирая его в лёгкие.

Я без колебаний пытал людей. Я без колебаний принимал решения, которые влияли на сотни жизней. Но, стоя здесь, в спальне Мары, в окружении интимных подробностей её жизни, я чувствую себя потерянным. Отчаянным. Как будто я тону.

Я проверяю, всё ли в точности так, как было, и закрываю ящик. Мои руки слегка дрожат, и я сжимаю их в кулаки, пытаясь взять себя в руки.

А потом возвращаюсь в постель.

Я никогда не знал, что стыд и желание могут быть такими пьянящими. Я знаю, что поступаю неправильно, что нарушаю границы, которые никогда раньше не переступал, но не могу себя остановить. Я смотрю на матрас, на то место, где спит Мара, где она ласкает себя... где я видел, как она кончала, и тянусь к ширинке, расстёгиваю ремень и молнию.

Мой член так напряжен, что сразу выскакивает наружу, головка уже такая влажная от предэякулята, что прохладный воздух обжигает разгорячённую плоть. Я опускаюсь на колени на кровати, всё ещё ощущая запах её духов, и, глядя на пространство перед собой, беру в руку её трусики и обхватываю ими свой член.

Я тоже никогда раньше такого не делал. Ткань приятно скользит по моей напряженной плоти, она гладкая и прохладная, и я громко стону, начиная ласкать себя. Я представляю, как она лежит подо мной, раскрытая и жаждущая, и смотрит, как я дразню её, лаская себя и заставляя ждать.

Вот только я никогда не смог бы заставить её ждать долго.

Я наклоняюсь вперёд, как будто она подо мной, и представляю, как она раздвигает ноги пошире, освобождая для меня место между ними. Я опираюсь на другое предплечье, наклоняю член, словно ищу её истекающую желанием дырочку, а затем подаюсь бёдрами вперёд, трахая себя, как будто делаю это с ней впервые.

Могу только представить, что бы я сделал, если бы кто-то вошёл и застал меня растянувшимся на её кровати, мастурбирующим, уткнувшись лицом в её подушку и вдыхая её запах. Это запретно, табуировано, это так чертовски возбуждает, что я знаю, долго не продержусь. Я знаю, что не продержался бы с ней долго в первый раз.

Я представляю её, и скоро кончу, ничего не могу с собой поделать. Она такая тугая, такая горячая, такая чертовски влажная для меня…

Оргазм наступает бурно и быстро, мой член извергается с такой силой, что я громко стону, обхватываю пульсирующую головку члена трусиками и ловлю струи спермы. Мои бёдра беспорядочно двигаются, пока я наполняю её трусики, наполняю её саму, и её имя срывается с моих губ на прерывистом дыхании, а голова кружится от наслаждения.

Я всё ещё чувствую её запах — её духи, её шампунь, тепло её кожи. Я вдавливаю бёдра в кровать, насаживаясь на мокрые трусики, и содрогаюсь от отголосков оргазма, не желая выходить из неё. Не желая, чтобы это заканчивалось.

Ошеломление, которое наступает после оргазма, похоже на холодный душ. Я быстро моргаю, соскальзываю с кровати, засовываю пропитанные спермой трусики в карман, торопливо натягиваю штаны и поправляю их. Мне нужно поскорее уйти.

Но есть ещё кое-что...

Я подхожу к тому месту, где оставил отмычки, и беру цветок, который принёс с собой. Чёрную розу, с которой я попросил срезать шипы, красивую и тёмную, как она сама, как её шелковистые волосы, которых мне так хочется коснуться. Я кладу её на её подушку и разглаживаю простыни, чтобы скрыть следы своего преступления. Почти машинально я иду и открываю окно, чтобы ещё больше запутать следы и не дать понять, как её поклонник проник в квартиру.

У меня такое чувство, что из-за этого она может вызвать полицию, чего не произошло с другими подарками. Но они ничего не найдут.

И хотя я знаю, что это был единственный раз, когда я вторгся в её жилище, у меня такое чувство, что я не смогу удержаться и сделаю это снова.

Две ночи спустя я поддаюсь искушению вернуться.

Я смотрел, как она задёргивает шторы, как гаснет свет, и мне так сильно хотелось её увидеть, что я едва сдерживался. Не только мой член, который, кажется, никогда не успокаивается, но и всё моё тело.

Мне нужно было увидеть её снова. На этот раз поближе. Так близко, как только я могу, не раскрывая себя.

Это уже слишком. Я знаю, что это так. Но я не могу себя остановить.

Контроль, за который я так упорно боролся, ускользает от меня.

Уже час ночи, когда я снова вхожу в квартиру. Она сменила замки, я вижу характерные следы, но я так же легко их взламываю и бесшумно проскальзываю в квартиру, словно призрак. В комнате темно, только уличный свет проникает через окна, отбрасывая тени.

Клянусь, я слышу её дыхание, когда подхожу к двери спальни. Моё сердце колотится так сильно, что я уверен, она это услышит, я уверен, что она проснётся и закричит, и всё это рухнет. Но я всё равно открываю дверь, медленно и осторожно, и вхожу внутрь.

Она спит. При виде неё у меня перехватывает дыхание.

Она лежит, свернувшись калачиком на левом боку, одна рука под подушкой, а другой она прижимает к груди вторую подушку. Её волосы разметались по наволочке, резко контрастируя с белой тканью. Её лицо спокойно во сне, но пока я наблюдаю за ней, выражение её лица меняется, брови слегка хмурятся, губы шевелятся, словно она ведёт безмолвный разговор во сне.

Она издаёт тихий звук, нечто среднее между вздохом и всхлипом, и я сжимаю руки в кулаки, чтобы не броситься к ней. Я так сильно хочу прикоснуться к ней, что мне больно — это пытка более изощрённая, чем всё, что я когда-либо причинял другим.

Я хочу владеть каждой частичкой её тела, даже её снами.

Я смотрю, как поднимается и опускается её грудь. Смотрю, как её пальцы сжимаются и разжимаются на подушке. Смотрю, как под веками двигаются её глаза, как меняется её дыхание, когда она переходит от одного сна к другому.

Она что-то бормочет, я не могу разобрать, и мне хочется придвинуться ближе. Меня накрывает собственническое чувство, мрачное удовлетворение от того, что я рядом с ней, наблюдаю за ней во сне, от близости, которой я не испытывал ни с кем другим. Она снова ворочается, слегка придвигаясь ко мне, и на мгновение у меня замирает сердце, потому что я думаю, что она просыпается. Но её глаза остаются закрытыми, и через мгновение она успокаивается, её дыхание снова становится ровным.

Мне нужно уйти. Я и так пробыл здесь слишком долго. Но я не могу заставить себя пошевелиться.

Сегодня она беспокойна. Я вижу это по тому, как она двигается, по тому, как меняется выражение её лица. Что-то тревожит её сны, и я хочу знать, что именно. Хочется выследить это и уничтожить, что бы это ни было, что не даёт ей покоя.

Я долго стою и смотрю, как она дышит, привыкая к её ритму, к тому, как она спит. И я с абсолютной уверенностью понимаю, что совершенно потерян.

Меня всегда называли чудовищем. Мой отец называл меня так с одобрением. Мои враги называли меня так перед смертью. Даже мои союзники, люди, которые работают на меня и наживаются на моей жестокости, называют меня так, когда думают, что я не слышу.

И они правы. Я чудовище. Я совершал чудовищные поступки и совершу ещё больше, прежде чем умру. Меня никогда не волновало, что обо мне думают другие.

Когда дело касается её, мне тоже всё равно. Я готов стать каким угодно чудовищем, если это поможет мне заполучить её.

Она моя. Она ещё не знает об этом, но она моя. Она стала моей с того самого момента в Бостоне, когда наши взгляды встретились на тротуаре. С того момента стало ясно, что я никогда её не отпущу. В конце концов, она станет моей целиком и полностью, как уже стала в моих мыслях, в каждом тёмном уголке моей души.

Наконец, когда её сон становится беспокойным, я заставляю себя уйти, пока она не проснулась и не увидела меня. Я в последний раз прохожу по её квартире, ничего не трогая, не оставляя следов. У двери я останавливаюсь и оглядываюсь, запоминая ощущение от того, что я здесь, рядом с ней.

Затем я выхожу в коридор и исчезаю.

На следующее утро, когда я провожу удалённую встречу, мне звонит Светлана. Её имя на моём личном телефоне меня удивляет. Похоже, она придерживается — или, по крайней мере, ей так сказали — принципа, что она должна быть недотрогой, а я должен её добиваться. Она редко звонит или пишет мне, а если и связывается со мной, то обычно через кого-то другого.

После того вечера я от неё тоже ничего не слышал.

Я игнорирую её и в первый раз, и во второй. Но когда она звонит в третий раз, я прерываю видеозвонок и выхожу в коридор.

— Что? — Не утруждаю себя любезностями.

— Илья. — Её голос звучит холодно. — Нам нужно обсудить детали.

Я потираю переносицу. Ей не нужно уточнять, что она имеет в виду. Я прекрасно знаю, о чём мы договаривались, и о том, что она уже несколько месяцев ждёт, когда я надену ей на палец кольцо. Думаю, она надеялась, что я сделаю это на рождественском гала-ужине, который мы посетили.

Но тогда я не очень-то хотел жениться, и сейчас у меня нет ни малейшего желания это делать.

Я не стану оскорблять Мару, предлагая ей стать моей любовницей. Она будет моей, целиком и полностью, и я не стану просить её делить меня с женой. Мне не нужна другая женщина. Ни одна женщина не смогла бы заставить меня кончить так, как Мара, просто находясь в её спальне, сжимая в кулаке её нижнее белье. Ни одна женщина из плоти и крови не сравнится с той, кого я хочу.

Я сжимаю зубы.

— Нам нечего обсуждать. Мы поговорим об этом, когда я вернусь в Бостон.

Я собираюсь положить этому конец, но знаю, что пока не стоит этого делать. Если я покончу с этим прямо сейчас, мне придётся разбираться с политикой, а это отвлечёт меня от Нью-Йорка и Мары.

— Мой отец с тобой не согласен. Он ожидает предложения в течение месяца. Он ожидал его в прошлом месяце.

— Тогда он будет продолжать испытывать разочарование.

Наступает пауза. Когда Светлана снова говорит, в её голосе слышится раздражение.

— Ты согласился на это, Илья. Моя семья рассчитывает на это. Ты не можешь просто...

— Я могу делать всё, что захочу, — перебиваю я. — Я поговорю с тобой, когда вернусь в Бостон. Я здесь по делам. Твой отец хочет, чтобы ты вышла за меня замуж ради этого, да? Ради моих деловых связей? Так что дай мне поработать, а о сроках мы поговорим, когда я вернусь.

— Он этого не примет.

— Ему придётся смириться.

Снова пауза, на этот раз более долгая.

— У тебя кто-то есть?

Прямой вопрос застаёт меня врасплох. Светлана много в чём хороша — она холодная, расчётливая, амбициозная, но она не дура. Конечно, она заметила перемены во мне, мою рассеянность, то, как я отстраняюсь от происходящего, даже больше, чем обычно. Я и раньше был отстранённым, но в той мере, в какой часто бывают отстранены мужчины моего положения. Брак — это власть, а не любовь, так что, я уверен, она не ждала от меня глубокой привязанности. Но я также могу предположить, что она уловила разницу.

Я резко выдохнул.

— Это тебя не касается.

— Касается, если это влияет на наше соглашение.

— Мы поговорим о соглашении, когда я вернусь. Передай отцу, что всё в порядке.

Это откровенная ложь, но сейчас мне не до того, чтобы отвлекаться на него. Это то, с чем я могу подождать, оттянуть до тех пор, пока не буду готов с этим разобраться, и я разберусь.

Потому что сейчас я не могу отдалиться от Мары.

Я слышу её дыхание на другом конце провода, представляю, какие мысли проносятся у неё в голове. Светлана меня не любит и никогда не любила. Этот брак всегда был союзом ради власти, положения, стратегического преимущества от объединения наших семей. Но она гордая и плохо переносит отказы.

К счастью, я пока не отказываю ей.

— Когда ты вернёшься? — Спрашивает она наконец.

— Не знаю. Я дам тебе знать, когда вернусь. — Я кладу трубку, прежде чем она успевает ответить.

Совещание, с которого я ушёл, всё ещё продолжается. Мы обсуждаем квартальные прогнозы, расширение рынка и все те обыденные детали управления легальной бизнес-империей, которая прикрывает более грязную. Империю, которую я мог бы представить Маре как прикрытие для того, кто я есть на самом деле.

Но со временем я хочу, чтобы она узнала обо мне всё. В конце концов, она узнает всё.

И я позабочусь о том, чтобы она поняла, что это не имеет значения. Что ничто не имеет значения, кроме того, что она моя, что нам не избежать того, что мы значим друг для друга.

От меня не сбежать.

МАРА

На следующее утро после взлома и бесполезного визита полиции я решаю взять дело в свои руки, и начинаю с розы.

Я сижу за кофейным столиком с открытым ноутбуком и телефоном рядом, на котором открыто приложение для заметок со списком, похожим на цифровой вариант беспорядочных каракулей. Мне кажется, что я почти не спала. Мне нужно докопаться до сути, иначе я, наверное, больше никогда не смогу уснуть.

Первый флорист, которой я позвонила, оказался в элитном магазине в Вест-Виллидж. Женщина с приятным голосом ответила после третьего гудка.

— Привет, я звоню по поводу чёрных роз, — говорю я, стараясь говорить непринуждённо, как будто это обычная просьба. — У вас они есть?

Следует пауза.

— Чёрные розы? Нет, извините, у нас их нет. На самом деле в природе таких цветов не существует — все чёрные розы, которые вы видите, либо очень тёмно-красные, либо окрашенные или покрытые аэрозольной краской.

— Вы могли бы сделать их по специальному заказу? Если бы кто-то захотел, чтобы их покрасили определенным образом?

— Могли бы, но обычно мы этого не делаем. Большинство клиентов предпочитают натуральные цветы. Могу я спросить, зачем вам это?

— Просто любопытно, — говорю я и кладу трубку, прежде чем она успевает задать ещё вопросы.

Я обзваниваю ещё шесть цветочных магазинов. Ответы варьируются на одну и ту же тему: чёрных роз не существует, их нужно обрабатывать особым образом, это не самая распространённая просьба. В одном магазине говорят, что могли бы сделать, но это займёт не меньше недели и будет стоить в два раза дороже обычного букета. В другом мне советуют обратиться в специализированный цветочный магазин в Бруклине.

Это наводит на мысль. Женщина, которая мне отвечает, говорит, что недавно у них был срочный заказ на одну чёрную розу. Но когда я прошу её описать мужчину, который её купил, она замыкается в себе.

— Почему вы спрашиваете? — Резко спрашивает она, как будто это я делаю что-то не так.

— Мне просто любопытно. Кто-то оставил её для меня, и я хотела бы узнать...

— Меня не было на месте, когда забирали заказ. Был один из моих сотрудников.

— Не могли бы вы попросить его позвонить мне...

— Я не хочу, чтобы моих сотрудников донимали просьбами идентифицировать заказы. И мы не разглашаем информацию о клиентах.

— Я могу сама перезвонить...

Женщина кладёт трубку, и я понимаю, что зашла в тупик.

Следующая попытка — серьги. Вчера вечером я взяла их и браслет с собой, думая, что наконец-то смогу их выбросить. Теперь я разложила их на кофейном столике и долго рассматривала. Это красивые антикварные украшения, и мысль о том, что я не могу их себе позволить, теперь, когда они у меня, кажется почти мучительной. Я очень хочу их носить.

А что, если они действительно просто от клиента и я зря трачу время?

Я фотографирую их с разных ракурсов, ищу похожие изображения, просматриваю сайты элитных ювелирных брендов, сравниваю их с украшениями от Tiffany, Cartier, Harry Winston.

Ничто не совпадает в точности, но стиль похож на коллекцию, которую я нашла на сайте бутика — небольшого магазина в Сохо, специализирующегося на фамильных и винтажных украшениях. Я звоню туда.

— Я пытаюсь определить, что это за серьги, — говорю я, когда мне отвечают. — Они золотые, с маленькими бриллиантами, очень изящные. Думаю, они могут быть из вашего магазина?

— К нам поступает много фамильных украшений, — отвечает мужчина. — Если бы вы могли принести их сюда, я бы посмотрел и сказал, наши ли они.

— А если так и есть? Не могли бы вы сказать мне, кто их купил?

Долгая пауза.

— Извините, но мы не делимся информацией о клиентах. Политика конфиденциальности.

Конечно. Я с самого начала знала, что это заведёт в тупик, я бы тоже никогда не стала делиться информацией о клиентах. Я благодарю его и вешаю трубку.

Я два часа изучала список подарков, записывая всё в хронологическом порядке. Тайская еда, книга, цветы, подходящие к картине, браслет, серьги, роза.

Каждый подарок о чём-то говорит. Кто бы это ни был, он давно за мной наблюдает. Достаточно давно, чтобы знать мой распорядок дня, предпочтения, увлечения. Достаточно давно, чтобы найти способ проникнуть в мою квартиру.

От этой мысли у меня мурашки по коже.

Я подумываю нанять частного детектива. Я даже погуглила и почитала сайты нескольких агентств, посмотрела расценки. Но они дорогие, и хотя технически я могла бы себе это позволить, я долго смотрю на последний сайт, а потом закрываю ноутбук.

Это всё равно что наконец признать, что происходит что-то очень плохое. Что дело не в подарках от клиента и не в том, что я забыла закрыть окно. Меня преследуют. Роза подтвердила мои подозрения: я её там не оставляла, и ни у кого, кроме меня, нет ключа от моей квартиры.

Может, частный детектив что-нибудь придумает. Но что потом? Переехать? Это потребует ещё больших вложений, тем более что за расторжение договора аренды придётся заплатить за год вперёд. Мои сбережения будут уничтожены, а поиск новой квартиры усугубит финансовые проблемы. Что, если преследователь последует за мной и в новое место? Я могла бы добиться запретительного судебного приказа, но... против кого? Как сказали в полиции, явных угроз не было. Частный детектив мог бы предоставить мне информацию, но вряд ли это помогло бы.

Я смотрю на чёрную розу на столе, куда я переставила её сегодня утром, чтобы не видеть её, когда пытаюсь уснуть.

— Кто ты? — Шепчу я ей.

В ответ лишь тишина.

Аукцион состоится сегодня вечером, и я чуть не отменяю его. Я не в том состоянии, чтобы вести себя профессионально, улыбаться и вести светскую беседу с элитой Манхэттена, когда мои мысли где-то далеко. Но мне нужно доказать себе, что я всё ещё могу функционировать, что тот, кто это со мной делает, не разрушил мою жизнь окончательно.

Поэтому я принимаю душ, надеваю элегантное чёрное вечернее платье, слегка подкрашиваюсь и... Почти машинально, прежде чем я успеваю себя остановить, надеваю винтажные серьги и браслет.

Они прекрасны. Их нужно носить. И я говорю себе, что, может быть, если я буду их носить, если привыкну к ним, то смогу убедить себя, что это просто подарок от благодарного клиента. Я и раньше получала дорогие подарки после удачной сделки или продажи редкой вещи. Может быть, дело в этом.

Так и должно быть.

Аукционный дом расположен в переоборудованном под офис здании с кирпичными стенами и высокими потолками. К тому времени, как я прихожу, там уже льётся шампанское, на маленьких подносах разносят закуски, и я хватаю гренку с крем-фрешем и икрой, хотя аппетит у меня отсутствует. В зале слышны разговоры и смех — это люди, у которых есть деньги и которые хотят, чтобы все об этом знали.

Я нахожу своего клиента, Ричарда Максвелла, у входа с бокалом шампанского в руках. Он богат, у него молодая жена, и он с большим энтузиазмом относится к искусству, хотя на самом деле ничего в нём не смыслит. Он уже шутил, что именно поэтому и платит мне, чтобы ничего не знать. Он коллекционирует не потому, что ему нравится какой-то конкретный художник, а потому, что так делают люди вроде него. Ему нравится хвастаться тем, что у него есть картина Баскии или Бланш, потому что его дизайнер сказал, что в пентхаусе нужны «яркие вещи».

— Мара! — Слишком громко приветствует он меня, обнимая одной рукой, и я терплю это, потому что он хорошо платит. — Ты выглядишь потрясающе. Разве она не выглядит потрясающе, Кэти?

Его жена— третья по счёту, на двадцать лет моложе его и явно скучающая, натянуто улыбается мне.

— Конечно.

— Я просматривал каталог, — говорит Ричард, доставая его из кармана пиджака. — Что думаешь о Кало в пятнадцатом лоте?

Я беру каталог и листаю его, радуясь, что могу сосредоточиться на чём-то конкретном.

— Хорошая работа. Оценка консервативная, я бы сказала, что цена будет как минимум на тридцать процентов выше.

— Стоит ли делать ставку?

— Зависит от вашего бюджета и от того, что ещё привлечёт ваше внимание. В двадцать третьем лоте есть прекрасная картина Пикассо, которая отлично впишется в ваш интерьер.

Следующие двадцать минут мы просматриваем каталог и обсуждаем, какие работы стоит приобрести, а какие переоценены. Я чувствую, как напряжение покидает меня. Это то, что у меня хорошо получается. Здесь я могу забыть о загадочных подарках и о том, что за мной наблюдают.

Аукцион начинается в семь. Мы находим свои места — хорошие, в первом ряду, и я устраиваюсь поудобнее с ракеткой для ставок, готовая делать ставки от имени Ричарда.

Первые несколько лотов проходят гладко. Я делаю ставку на небольшой принт Уорхола и выхожу из игры, когда цена становится слишком высокой. Мы проходим мимо другой картины, которая нравится Ричарду, но, как я знаю, стоит слишком дорого. Появляется картина Кало, и я делаю агрессивную ставку, но нас перебивают, и я сдаюсь.

Ричард с юмором воспринимает каждое поражение и между лотами заказывает ещё шампанского. К тому времени, когда дело доходит до Пикассо, он уже выпил четвёртый бокал, и его речь начинает слегка заплетаться.

— Возьми её для меня, — говорит он, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую запах алкоголя. — Чего бы это ни стоило.

Я киваю и поднимаю свою ракетку, когда начинаются торги. Цена быстро растёт — интерес проявляют сразу несколько участников. Я не сдаюсь, слежу за аукционистом и за ходом торгов. Когда цена достигает верхней границы, два участника выбывают. Когда цена поднимается на двадцать процентов, выбывает ещё один.

Остаюсь только я и женщина в последнем ряду.

Я делаю ставку. Она делает ставку. Я снова перебиваю.

Рука Ричарда прижимается к моей пояснице, тепло которой, я ощущаю сквозь тонкую ткань платья.

— Давай, — бормочет он. — Покажи ей, кто здесь главный.

Я слегка отодвигаюсь, пытаясь незаметно высвободить руку. Это не работает. Его ладонь сильнее прижимается к моему позвоночнику.

Женщина сзади снова предлагает цену. Я возражаю. Цена выросла на сорок процентов по сравнению с первоначальной сметой, и я уже на грани того, что Ричард разрешил мне потратить.

— Стоит ли продолжать? — Спрашиваю я, поворачиваясь к нему.

Его лицо раскраснелось, взгляд слегка расфокусирован.

— Конечно. Я хочу её.

Его рука опускается ниже и замирает прямо над изгибом моей ягодицы.

Я на мгновение замираю, затем намеренно наклоняюсь вперёд, отстраняясь от его прикосновения, и снова поднимаю ставку.

Женщина на заднем ряду колеблется, затем качает головой. Раздаётся стук молотка аукциониста.

— Продано! Лот двадцать три, номер сорок семь.

Ричард восклицает так громко, что все оборачиваются. Он обнимает меня за талию и прижимает к себе.

— Вот это моя девочка! Я знал, что ты справишься.

— Поздравляю, — говорю я, высвобождаясь из его объятий и вставая. — Мне нужно зарегистрировать сделку. Я сейчас вернусь.

Я не дожидаюсь его ответа и иду к стойке регистрации, а от его нежелательного прикосновения по коже бегут мурашки.

Это не первый случай, когда клиент ведёт себя неподобающе. Это издержки профессии: богатые мужчины часто считают, что их деньги дают им доступ не только к искусству. Я научилась пресекать их заигрывания и сохранять профессиональную дистанцию, не обижая их настолько, чтобы они ушли к конкурентам.

Но сегодня, учитывая всё происходящее, у меня нет на это времени.

Я оформляю продажу, договариваюсь об отправке и возвращаюсь в бар, где застаю Ричарда, который заказывает ещё выпивки. Кэти нигде не видно, наверное, она в туалете или где-то ещё, где нет её пьяного мужа.

— А вот и она! — Говорит Ричард, увидев меня. — Иди выпей с нами. Мы празднуем.

— Мне, наверное, пора. — Я смотрю на часы. — Завтра рано вставать.

— Чепуха. Выпей со мной. Я настаиваю. — Он заказывает для меня шампанское, не спрашивая, что я хочу, и протягивает мне бокал с улыбкой, которая, вероятно, должна была быть очаровательной, но выглядит небрежной.

Я беру бокал только потому, что вижу, что он в упрямстве, а я не хочу устраивать сцену. В баре народу меньше, чем в главном аукционном зале, — большинство людей всё ещё следят за оставшимися лотами. Здесь только мы и ещё несколько человек, и я вдруг остро осознаю, насколько изолирован этот уголок.

— Ты отлично сегодня поработала, — говорит Ричард, подходя ближе. Слишком близко. — Действительно отлично. Мне повезло, что ты у меня есть.

— Спасибо. Я рада, что ты доволен покупкой.

— О, я очень рад. — Его рука снова на моей пояснице, и на этот раз она там не задерживается. Она скользит вниз, обхватывает мою попку и... сжимает.

Сильно.

Достаточно сильно, чтобы я занервничала. Достаточно сильно, чтобы я знала, что останутся синяки.

— Ричард... — я начинаю отступать, но он хватает меня за руку другой рукой, притягивая к себе.

— Знаешь, — говорит он, обдавая моё ухо горячим дыханием, — Кэти сегодня ночует у своей матери. Мой дом всего в нескольких кварталах отсюда. Мы могли бы продолжить празднование. Только мы вдвоём.

Его рука снова сжимается, пальцы впиваются в ягодицу, и что-то во мне обрывается. Я не думаю. Я просто реагирую.

Моя рука взлетает вверх, словно я вижу её со стороны, и со всей силы бьёт его по лицу. Звук резкий и громкий в этом тихом уголке. Его голова резко поворачивается в сторону. Бокал с шампанским падает и разбивается вдребезги.

На мгновение всё замирает. Ричард смотрит на меня, прижимая руку к покрасневшей щеке, на его лице борются шок и гнев. Бармен замирает с бокалом в руке. Пара рядом оборачивается и смотрит на нас.

— Никогда больше ко мне не прикасайся. — Мой голос дрожит от ярости.

Я разворачиваюсь и ухожу, хрустя каблуками по битому стеклу, всё моё тело дрожит от адреналина.

Я не оглядываюсь. Не останавливаюсь, чтобы взять пальто с вешалки. Просто выбегаю за дверь и окунаюсь в холодный ночной воздух, глотая его, как тонущая. Руки так трясутся, что я едва могу вызвать такси. Когда наконец подъезжает одна из машин, я забираюсь внутрь, называю свой адрес и сижу на заднем сиденье, уставившись в пустоту. Сердце бешено колотится, по коже до сих пор бегут мурашки от воспоминаний о его руках.

Водитель что-то говорит, но я его не слышу. Я просто смотрю, как город проносится за окном, и стараюсь не плакать.

Как только я оказываюсь в своей квартире, я срываю с себя украшения и бросаю их на комод, стягиваю платье и иду в ванную, где включаю обжигающе горячую воду. Вода обжигает, когда я вхожу в неё, но я стою под струями, пока кожа не краснеет, и тру себя мочалкой до боли, пытаясь смыть ощущение рук Ричарда на своём теле. Жар его дыхания на моём ухе.

Я трусь ещё сильнее, яростно. Намыливаюсь, смываю, снова намыливаюсь. Я дважды мою голову, а потом снова трусь мочалкой, пока кожа не начинает саднить.

Когда я наконец выключаю воду, в ванной становится парно. Я протираю зеркало и смотрю на себя: волосы прилипли к голове, глаза красные, кожа в пятнах от жары и мочалки. Я оборачиваюсь и смотрю на своё отражение через плечо, поворачиваюсь, чтобы увидеть поясницу, ягодицы.

На бледной коже уже проступают синяки — тёмные отпечатки пальцев, четыре с одной стороны, где он меня схватил, и один с другой. Свидетельства его насилия, написанные на моём теле фиолетовым и синим.

Мне хочется кричать, или плакать, или и то и другое. Я хочу вернуться в тот аукционный дом и ударить его ещё раз, посильнее.

Я заворачиваюсь в полотенце и сажусь на край кровати, дрожа от холода.

Я должна заявить на него. Я должна кому-нибудь позвонить, подать жалобу, сделать так, чтобы он понёс наказание за то, что сделал. Но что я скажу? Что клиент схватил меня за задницу на аукционе? Что он приставал ко мне? В мире, в котором я работаю, об этом едва ли стоит упоминать. Такие люди, как Ричард Максвелл, не несут за это никакой ответственности. Они просто переключаются на следующую девушку. Полиция или кто-то ещё, кому я пыталась бы рассказать, поверили бы этому меньше, чем копы поверили в открытое окно и чёрную розу на моей подушке.

Я уже потеряла его как клиента и, возможно, лишилась комиссионных от сегодняшней сделки. И уж точно я лишилась его рекомендаций для других богатых друзей. Если я продолжу в том же духе, он может добиться моего исключения из списка. Возможно, он уже подумывает об этом после того, как я унизила его на публике.

От этой мысли меня тошнит, но это правда. Женщины каждый день оказываются на распутье: высказаться и потерять всё или промолчать и смириться.

Раньше я всегда молчала. Я всегда уходила от разговора, отстранялась и двигалась дальше.

Но сегодня я дала ему пощёчину. Я устроила сцену.

Осознание этого должно придавать сил. Но вместо этого я чувствую только усталость.

Я ложусь на кровать, всё ещё в полотенце, и пытаюсь заснуть. Но это невозможно. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я чувствую его руки на себе и слышу его голос у своего уха. Чувствую запах его одеколона.

В три часа ночи я сдаюсь, переодеваюсь в пижаму и иду в гостиную. Я включаю телевизор и тупо пялюсь в экран, пока меня не начинает клонить в сон.

В какой-то момент я, должно быть, засыпаю, потому что просыпаюсь с затуманенными глазами и болью в голове. Уже позже, чем обычно, но я заставляю себя встать с дивана и иду в спальню, чтобы переодеться для пробежки. Я не позволю этому придурку ещё больше нарушить мой распорядок дня. К тому же пробежка всегда помогает привести мысли в порядок, а мне это сейчас очень нужно.

Я так спешу выйти из квартиры, что чуть не спотыкаюсь о белую коробку среднего размера, стоящую перед дверью.

Я останавливаюсь и смотрю вниз. Коробка размером с баскетбольный мяч, квадратная, блестящая, перевязанная матовой черной лентой. На карточке, прикреплённой сверху, элегантным почерком написано моё имя.

Моя первая мысль — что это ещё один подарок от моего таинственного поклонника. Вторая мысль — что я должна оставить её там и позвонить в полицию. Мне определенно не следует к ней прикасаться.

Но ещё мне любопытно. И я очень устала. Мои защитные силы ослабли, и, прежде чем я смогла себя остановить, я потянулась к коробке.

Она оказалась тяжелее, чем я ожидала, и ледяной.

Я вношу коробку в дом и ставлю на кухонный стол, долго разглядывая её. Чёрная шёлковая лента завязана идеальным бантом. Сама коробка из того плотного картона с едва заметной текстурой, которую используют в дорогих магазинах.

Мне не стоит её открывать. Но я всё равно открываю. Лента легко скользит, и я поднимаю крышку.

Сначала я не понимаю, что вижу. Здесь есть пищевая плёнка, сухой лёд — источник холода — и что-то, напоминающее плоть...

О боже.

О боже, о боже, о боже.

Это рука.

Отрубленная рука, бледная, восковая, завёрнутая в сухой лёд, как кусок мяса. Пальцы слегка согнуты, на безымянном пальце золотое обручальное кольцо с сапфиром в центре, которое я узнаю, потому что видела его прошлой ночью, на руке...

На руке Ричарда Максвелла.

Меня сейчас стошнит.

Колени подгибаются, и я едва успеваю добежать до раковины, прежде чем меня начинает рвать. Тело сотрясается, разум отказывается воспринимать то, что я только что увидела. Меня рвёт до тех пор, пока в желудке ничего не остаётся, пока не начинается сухая рвота, пока не начинает жечь горло и слезиться глаза.

Когда я наконец могу вздохнуть, я сажусь на пол, прислонившись спиной к стене, и смотрю на коробку на столе, пытаясь понять, что происходит. В коробке лежит рука. Рука Ричарда Максвелла. Рука, которая схватила меня и сжимала так сильно, что на коже остались синяки.

Кто-то её отрезал.

Кто-то отрезал ему руку, положил в лёд и оставил у моей двери в качестве подарка.

Мне бы закричать. Мне бы позвонить в полицию прямо сейчас, сию же секунду, пока я ничего не трогала.

Но вместо этого я сижу и смотрю на это, потому что под ужасом, под отвращением, шоком и страхом скрывается что-то ещё — что-то тёмное, что я боюсь признать.

Часть меня этому рада.

Отчасти я рада, что кто-то наказал его за то, что он сделал со мной. Что кто-то увидел, узнал или проникся сочувствием и заставил его заплатить за то, что он поднял на меня руку без разрешения.

Отчасти мне хочется узнать, кто это сделал, чтобы я могла его поблагодарить.

От этой мысли меня снова может стошнить, но я не могу этого отрицать. Наряду с ужасом я испытываю мрачное удовлетворение от того, что Ричард Максвелл сейчас где-то там, без руки, в мучениях, узнает, что за отношение к женщинам как к объектам, которые можно хватать, когда вздумается, есть последствия.

Я долго сижу на полу, в голове крутятся мысли, пока я пытаюсь примирить человека, которым я себя считала, с тем, кто испытывает эти чувства.

Наконец, когда мне кажется, что я могу встать и меня снова не стошнит, я поднимаюсь на ноги и медленно, осторожно подхожу к коробке.

Бледная восковая рука всё ещё там. Но на этот раз я замечаю кое-что ещё. Рядом с рукой лежит открытка из того же кремового картона.

Дрожащими пальцами я достаю её и читаю надпись, сделанную тем же изящным почерком, что и моё имя на внешней стороне:

«Никто не трогает то, что принадлежит мне. И.С.».

Я долго смотрю на записку. На мгновение мне показалось, что я вижу его имя. Александр Волков. Но я понятия не имею, кто такой И.С.

Если только… если только это не его настоящие инициалы. Если причина, по которой я ничего о нём не нашла, в том, что он дал мне вымышленное имя, фальшивую личность...

«Никто не трогает то, что принадлежит мне.».

Думаю, это последний подарок. Кульминация последних недель... еда на вынос, книга, украшения, цветы. Так он заявляет о своих правах.

Это гораздо более жестокое и кровавое заявление, чем то, которое Ричард пытался сделать прошлой ночью. Но сейчас всё по-другому.

Я в ужасе. Но я не чувствую себя оскорблённой.

Я чувствую себя... защищённой. Отомщённой.

Он же вломился в мою квартиру. Оставил мне розу. Это вторжение в моё личное пространство, если не в мою жизнь. О чём я думаю?

Я думаю о том, что, какие бы границы он ни переступал, он отомстил за меня, отомстил так, как я не смогла бы. Он отрезал Ричарду Максвеллу руку и оставил её у моей двери как обещание, странный знак внимания.

Я стою на кухне, застыв на месте, с карточкой в руках от человека, который только что совершил жестокое преступление ради меня, и какая-то часть меня в восторге.

Другая часть меня понимает, что нужно вызвать полицию, хотя бы потому, что об этом преступлении нужно сообщить, а после того, как вчера вечером меня видели, как я публично дала пощёчину Ричарду, я не могу скрывать ничего подобного.

Нужно отдать им и карточку. Возможно, они смогут определить почерк. По крайней мере, это можно расценить как угрозу, даже если я сама так не считаю. Тогда они отнесутся к взлому серьёзно.

Я медленно подхожу к раковине и долго смотрю на открытку. Затем, не успев себя остановить, тянусь за зажигалкой в ближайшем ящике.

Щёлкнув зажигалкой, я подношу её к краю открытки и смотрю, как бумага чернеет и скручивается. Я не могу оторваться от неё, пока пламя не прожжёт её почти насквозь, почти до моих пальцев, а потом быстро бросаю её в раковину и смываю пепел.

Я только что уничтожила улики.

Я чувствую себя потерянной, неуравновешенной. Немного не в себе, как будто из-за недосыпа и стресса я постоянно пьяна. Мне кажется, что я вот-вот расплачусь или начну истерически хохотать.

Медленно, как во сне, я иду за телефоном и второй раз за два дня звоню в полицейский участок.

Когда диспетчер отвечает, я не сразу нахожу слова.

— У меня... — Мой голос срывается. Я пытаюсь ещё раз. — Кто-то оставил коробку с отрезанной рукой. Возле моей квартиры. Я взяла её. Я...

Голос оператора удивительно спокоен.

— Мэм, мне нужно, чтобы вы оставались на линии. Больше ничего не трогайте. Полицейские уже в пути. Не могли бы вы сказать мне свой адрес?

Я называю его ей, а сама опускаюсь на диван, всё ещё прижимая телефон к уху, и жду. С того места, где я сижу, мне видна коробка — свидетельство насилия, совершенного ради меня, от моего имени.

У меня такое чувство, будто я попала в другое измерение. В другую жизнь.

И я не уверена, что когда-нибудь смогу вернуться.

ИЛЬЯ

Голос ведущей новостей звучит профессионально сдержанно, пока она рассказывает эту ужасную историю в утренних новостях. Её лицо не выражает никаких эмоций.

— Известный коллекционер произведений искусства Ричард Максвелл был найден сегодня рано утром в своей квартире в Верхнем Ист-Сайде. По версии полиции, он стал жертвой жестокого нападения. 53-летнего мужчину обнаружила его жена. Он был едва жив, у него отсутствовала левая рука. Он по-прежнему находится в критическом состоянии в больнице Маунт-Синай.

Я с удовлетворением наблюдаю за происходящим, и на моих губах появляется улыбка. Скоро Мара найдёт свой подарок. Она вызовет полицию, я в этом уверен, но с этим легко справиться.

За моей спиной стоит Казимир. Он был со мной прошлой ночью, когда я пошёл навестить Максвелла. Тогда я видел, что он не одобряет мой поступок, и сейчас чувствую то же самое.

На экране появляется дом Максвелла. Вход огорожен полицейской лентой. Офицеры в форме стоят на страже, а детективы с мрачными лицами то входят, то выходят.

— Ричард Максвелл, всем известен в мире искусства Манхэттена, более двух десятилетий он является крупным коллекционером, — продолжает ведущий. — Полиция не выявила подозреваемых и просит всех, у кого есть информация, сообщить о ней. Мотив нападения остаётся неясным.

Казимир пошевелился у меня за спиной. Я знаю, что он хочет высказаться, но сдерживается. Оставаясь лояльным, хотя и не согласен с моими действиями.

— Власти утверждают, что следов взлома не было, — говорит ведущий. — Мы продолжим следить за развитием событий.

Я беру пульт дистанционного управления и выключаю телевизор.

Наступает тяжёлое молчание. Я делаю глоток кофе и, наконец, смотрю на Казимира. Он смотрит на меня с тем самым выражением, которое я уже видел, — таким, будто он собирается или, в данном случае, хочет, сказать мне что-то, чего я не хочу слышать.

— Говори, — наконец говорю я.

Он резко выдыхает, настороженно глядя на меня.

— Это было разумно?

Я пожимаю плечами.

— Наверное, нет.

— Илья...

— Он её тронул. — Мой голос ровный, в нём слышатся нотки гнева. — Он положил на неё руки. Он схватил её и сделал предложение, как будто она была чем-то, что он мог купить.

Казимир переминается с ноги на ногу.

— Я понимаю это, но...

— Понимаешь? — Я резко отставляю чашку. — Ты понимаешь, чего мне стоило не отрубить ему голову? Не выпотрошить его в собственной квартире и не оставить истекать кровью на дорогом персидском ковре?

Казимир на мгновение замолкает. Когда он снова заговаривает, его голос звучит осторожно.

— Инициалы на карточке. И. С. Если она отдаст её в полицию, они установят твою личность.

— И что? Я могу откупиться от полиции.

— Они могут выдать тебя ей.

Я хмурюсь. Это было бы не очень хорошо. Я хочу контролировать, когда и как она узнает моё настоящее имя и любые сопутствующие подробности обо мне.

— Я позабочусь, чтобы она этого не узнала.

— Сергей узнает, что ты творишь на его территории.

— Ричард Максвелл не имеет к нему никакого отношения.

— Ты в этом уверен? — Казимир резко выдыхает. — Мы его не допрашивали. Мы не убедились, что не наступаем кому-то на пятки. — Он наклоняется вперёд. — Илья, помимо этого, полиция будет проводить расследование. Они проверят всех, кто был связан с Максвеллом. Они опросят участников аукциона. Они допросят Мару. Они захотят узнать, есть ли у неё какие-либо связи с человеком с такими инициалами.

— Нет. Официально нет.

— Пока нет, — говорит Казимир. — Но ты сам всё усложняешь. Ты оставляешь след, который ведёт прямо к ней, а от неё к тебе. А учитывая нестабильные отношения с О'Мэлли и твоё брачное соглашение, а теперь ещё и вмешательство на территорию Сергея...

— Мне всё равно.

— А не должно быть. — Сейчас он набирает обороты. — Я был верен тебе всю твою жизнь, Илья. — Но если Ронан узнает, что ты предпринимаешь шаги, которые могут разоблачить наши операции... — Он качает головой. — Он не станет рисковать из-за Сергея Кимы. Твои союзники тоже пострадают, если ты допустишь ошибку. Ты потеряешь эти союзы.

— Пусть думает, что хочет. — Я встаю, подхожу к окну и смотрю на город. — Я проявил сдержанность, Казимир. Мог бы поступить гораздо хуже.

— Дело не в этом.

— Тогда в чём? — Я оглядываюсь и вижу, что его челюсть сжата, а глаза холодны. Он расстроен... по-настоящему расстроен. Где-то в рациональной части моего сознания, которая ещё сохранилась, я понимаю, что захожу слишком далеко, совершаю ошибки, которые могут привести к мятежу. Из-за которых меня могут убить.

— Дело в том, что ты ведёшь себя безрассудно. Ты выставляешь себя, выставляешь нас напоказ ради женщины, которая даже не подозревает о твоём существовании, если не считать случайной встречи в Бостоне.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Она знает, что я существую. Она знала с того самого момента, как я оставил тот первый подарок. Она пыталась понять, кто я такой, пыталась разгадать эту тайну. А теперь она знает, на что я способен. На что я готов пойти ради неё.

— Вот это меня и беспокоит. — Казимир тоже встаёт, выражение его лица серьёзное. — Ты слишком торопишься. Всё должно было происходить постепенно, незаметно. Ты собирался соблазнять её медленно, завоевать доверие, раскрыться, когда придёт время. Вместо этого ты прислал ей отрезанную руку со своими инициалами. Как тонко, да?

— Я не смог сдержаться. — Я стиснул зубы. — Он прикоснулся к тому, что принадлежит мне.

Это признание повисло в воздухе между нами. Я всегда контролировал свои эмоции, свои действия, свою империю. Контроль — вот что помогало мне выживать, вот что делало меня сильным. Но с Марой контроль невозможен.

И я вижу в глазах Казимира невысказанные слова, которые он не осмеливается произнести вслух — что она ещё не совсем моя.

Я поджимаю губы и подхожу к ноутбуку, открываю его.

— Смотри, — требую я, просматривая записи с камер наблюдения, которые Казимир взломал в аукционном доме. — Смотри, что он, чёрт возьми, сделал.

На видео Мара в чёрном платье, с ракеткой в руке, сосредоточенно смотрит на аукциониста. Даже на зернистом экране камеры наблюдения она выглядит потрясающе.

— Максвелл был пьян, — продолжаю я, и мой голос становится жёстче. — Я видел это по тому, как он двигался, как заказывал всё больше шампанского. Но я не волновался. Мара знает, как вести себя с трудными клиентами. Она уже делала это раньше.

Я быстро переключаюсь на барную стойку. Ракурс не идеален — камера расположена так, чтобы охватывать главный зал аукциона, и бар частично не попадает в кадр. Но я вижу достаточно.

— Они пошли в бар после покупки. Я смотрел, как он заказывает напитки, как он придвигается к ней. Слишком близко. — Мои руки сжимаются на столе. — А потом он дотронулся до неё.

На экране рука Максвелла скользит к пояснице Мары. Затем ниже. Я вижу, как напрягается её тело, вижу, как она пытается отстраниться. Но другой рукой он хватает её за руку и притягивает к себе.

— Он схватил её за задницу, — говорю я холодным голосом. — Достаточно сильно, чтобы остались синяки.

Казимир молчит, просматривая запись.

— Она дала ему пощёчину, — продолжаю я. — А потом она ушла.

На экране Мара бьёт Максвелла по щеке. Бокал с шампанским падает и разбивается. Затем она уходит, вся дрожа от гнева и унижения.

— Я убивал людей и за меньшее — за то, что они смотрели на меня не так, как надо, за неуважение, за то, что они думали, будто могут забрать то, что принадлежит мне. Но это... — я замолкаю, пытаясь подобрать слова, чтобы описать охватившую меня ярость. — Это нечто другое. Он пробыл на аукционе ещё час. Выпивал, смеялся с друзьями, как будто ничего не произошло. Как будто он не напал только что на женщину. Как будто ничего не случилось.

На кадрах видно, как Максвелл выходит из аукционного дома в половине одиннадцатого, слегка пошатываясь. Он садится в лимузин — вероятно, за ним приехал водитель.

— А потом ты заставил нас проследить за ним до дома. — Это констатация факта: Казимир был со мной. Он знает, как прошла оставшаяся часть вечера.

Квартира Максвелла оказалась именно такой, как я и ожидал: дорогой и безвкусной, полной картин, которые он купил по чьей-то указке. Когда мы пришли, он был в спальне, уже в пижаме, и, наверное, думал о том, что пытался сделать с Марой. Наверное, он не испытывал ни капли раскаяния. Наверное, готовился подрочить, представляя её.

Я собирался отрубить ему правую руку, если бы не заметил, что он левша. Теперь он никогда не сможет нормально подрочить.

Он нас впустил, наверное, решив, что она передумала или что его жена вернулась. Тупой, никчёмный кусок дерьма, такой богатый, что считал себя непогрешимым, неприкасаемым, думал, что никто его не тронет.

Я показал ему, как он ошибался.

— Ему повезло, что я проявил выдержку, — резко говорю я Казимиру. — Я мог бы заставить его страдать часами. Я мог бы убить его на хрен.

— Как милосердно с твоей стороны.

Я игнорирую сарказм.

— Я отправлял сообщение.

Казимир вздыхает, проводя рукой по голове.

— Сообщение кому? Маре? Каждому мужчине на Манхэттене?

— Всем, кто думает, что может тронуть то, что принадлежит мне.

Я просматриваю новые записи — на этот раз с камеры, которую я установил напротив квартиры Мары. Я вижу, как она открывает дверь и чуть не спотыкается о подарок. Я вижу, как она заносит его в квартиру, и меня охватывает разочарование. Я хотел увидеть, как она его откроет. Хотел увидеть выражение её лица.

— Это копы. — Казимир что-то бормочет, и несколько минут спустя я снова смотрю на запись и вижу, как к её двери подходят полицейские.

— Я разберусь с этим.

— Она выглядит испуганной. — Казимир указывает на кадры, на которых Мара открывает дверь. Он прав — она действительно выглядит слишком бледной, её глаза слишком широко распахнуты. Это было шоком, я это знал. Но это также показало ей, кто её хочет.

Кто-то, кто может защитить её. Кто может гарантировать, что такие люди, как Максвелл, больше никогда к ней не прикоснутся?

— Она ещё не понимает. Но поймёт.

— Илья… может, тебе стоит уйти. Отпустить её. Это не её мир. Ты втягиваешь её в то, к чему она не имеет никакого отношения.

Я даже не удостаиваю это ответом.

Казимир качает головой.

— Ты играешь в опасную игру.

— Я всегда играл в опасные игры.

— Но не в такие. — Он направляется к двери, но останавливается. — Будь осторожен, Илья. Ты рискуешь не только своей империей. Ты рискуешь и ею.

Он уходит, и я остаюсь наедине со своими мыслями. Мне нужно поскорее с ней встретиться. Так больше нельзя — прятаться, следить за ней, посылать ей подарки. Мне ничего не остаётся, кроме как решить, как влиться в её жизнь, наконец представиться и навсегда увлечь её за собой в свой мир.

Её нужно соблазнить. Я сделал всё, что мог, на расстоянии. Теперь мне нужно придумать, как соблазнить её лично, пока она не узнала слишком много о том, кто я на самом деле. Пока она не сбежала.

Когда она снова меня увидит, то вспомнит, что я заставил её почувствовать. Она увидит всё, что я для неё сделал, и поймёт, что это был я.

И тогда она станет моей во всех смыслах.

МАРА

Детектив Уолшир перезванивает мне через три дня после того, как я нашла руку. К тому времени я оставила четыре сообщения, каждое из которых было ещё более отчаянным, чем предыдущее. Первое было профессиональным и спокойным — я просто интересовалась ходом расследования и спрашивала, есть ли какие-то зацепки. К четвёртому сообщению я едва сдерживала слёзы, мой голос дрожал, когда я спрашивала, в опасности ли я, нашли ли они что-нибудь, есть ли у них хоть какие-то предположения, кто это сделал.

Когда мой телефон наконец звонит с номера, который я узнаю, я отвечаю на звонок после второго гудка.

— Мисс Уинслоу, это детектив Уолшир.

Его голос звучит ровно, даже скучающе, как будто он звонит по поводу штрафа за неправильную парковку, а не по поводу отрубленной руки, оставленной у моей двери.

— Детектив, спасибо, что перезвонили. Я хотела узнать, есть ли какие-то новости по делу? Есть ли какие-то зацепки, кто...

— Дело закрыто.

Я замираю, пытаясь осознать услышанное.

— Простите, что?

— Дело закрыто. Вам ничего не угрожает. Вы можете жить как обычно.

— Закрыто? — Я резко вскакиваю и начинаю расхаживать по квартире. — Как это может быть закрыто? Кто-то оставил у моей двери отрезанную руку. Кто-то отрезал мужчине руку и...

— Я понимаю вашу обеспокоенность, мисс Уинслоу, но с этим вопросом уже разобрались.

— Разобрались? Что это значит? Вы нашли того, кто это сделал? Ричард Максвелл опознал кого-то? Что он вам сказал?

На другом конце провода повисает тишина. Когда детектив Уолшир снова заговаривает, его голос звучит ещё более отрывисто.

— Я не могу обсуждать детали расследования.

— Но вы только что сказали, что оно закрыто. Если оно закрыто, вы, конечно, можете мне сказать...

— Мисс Уинслоу. — Он прерывает меня, и в его тоне есть что-то такое, от чего у меня мурашки бегут по коже. — Дело закрыто. Это всё, что я могу вам сказать. Я предлагаю вам двигаться дальше и забыть об этом.

— Двигаться дальше? Кто-то преследует меня. Кто-то отрезал руку мужчине, потому что он... — Я останавливаю себя, прежде чем наговорю лишнего. — Мне нужно знать, в безопасности ли я. Мне нужно знать, кто это сделал.

— Вам больше не грозит опасность. Это всё, что вам нужно знать.

— Это не всё, что мне нужно знать! — Я повышаю голос, а затем срываюсь, в нём сквозят разочарование и страх. — Как вы можете просто закрыть такое дело? Что с карточкой? Инициалы? Вы вообще проводили расследование?

— Мисс Уинслоу. — Теперь его голос твёрд и непреклонен. — Это выше моих полномочий. Дело закрыто. Если у вас есть ещё какие-либо сомнения, вы можете подать заявление, но я говорю вам прямо сейчас, что из этого ничего не выйдет. Продолжайте жить своей жизнью. Забудьте о том, что произошло.

— Как я могу забыть...

Но он уже повесил трубку.

Я стою в своей квартире, прижав телефон к уху, и слушаю гудки. Потом перезваниваю. Телефон всё звонит и звонит, пока не переключается на голосовую почту. Тогда я звоню на главный номер участка.

— Мне нужно поговорить с детективом Уолширом по делу №...

— Детектив Уолшир недоступен. Не хотите оставить сообщение?

— Я уже оставляла сообщения. Это срочно. Кто-то оставил у меня в квартире отрезанную руку и...

— Мэм, если у вас чрезвычайная ситуация, звоните по номеру 911.

— Это не чрезвычайная ситуация, это продолжающееся расследование, и мне нужно поговорить с детективом, который...

— Я передам ему ваше сообщение.

Отбой.

В течение дня я ещё дважды пыталась дозвониться. Каждый раз я натыкаюсь на глухую стену. Детектив Уолшир недоступен. Дело закрыто. Мне больше нечего вам сказать. Когда я наконец связываюсь с кем-то из отдела и спрашиваю, почему дело об отрубленной руке было закрыто так быстро, офицеру становится неловко.

— Иногда дела... решаются по другим каналам, — осторожно говорит он.

— По каким другим каналам?

— Я правда не могу сказать, мэм. Но если детектив Уолшир говорит, что вам ничего не угрожает, значит, так оно и есть.

От того, как он это говорит, у меня в голове что-то щёлкает. Я думаю о его пренебрежительном тоне, расплывчатых объяснениях. О предложении просто жить дальше и забыть об этом.

Интересно, не заставили ли их замолчать? Кто-то, у кого достаточно власти, влияния и возможностей, чтобы заставить полицию Нью-Йорка закрыть расследование жестокого преступления без объяснения причин.

Это мог быть И.С., кем бы он ни был. Он мог сделать это, а потом закрыть дело.

Я сижу на диване с телефоном в руке, смотрю в пустоту и думаю, что за человек меня преследует. Что за монстр решил, что я принадлежу ему.

— Тебе нужно куда-нибудь сходить в выходные.

Клэр стоит в дверях моего кабинета, уперев руки в бока.

— Я знаю, что ты брала работу на дом. Я вижу по проделанной работе. Ты ела что-нибудь за последние две недели, кроме еды на вынос?

На самом деле я не помню, хотя точно знаю, что сменила место, где заказываю еду на вынос. От моего любимого тайского ресторана меня теперь тошнит.

— Я была занята работой.

— Чушь собачья. Ты просто пряталась. — Она бросает на меня пристальный взгляд. — Эмма и Джесс встретятся с нами в том новом баре, где подают мартини, о котором я тебе на днях рассказывала. Ты с нами.

— Клэр, я правда не думаю, что...

— Мне всё равно, что ты думаешь. Ты с нами. Ты наденешь что-нибудь, в чём будешь выглядеть горячо, выпьешь дорогущие коктейли и вспомнишь, каково это — быть обычной 27-летней женщиной, а не той, кто во сне начинает цитировать документы о происхождении картины.

— Не знаю, готова ли я к этому.

— Именно поэтому тебе нужно это сделать. — Её голос смягчается. — Мара, я беспокоюсь за тебя. После аукциона ты стала другой. Ты не хочешь об этом говорить, и это нормально, но ты не можешь вечно прятаться в своей квартире. Что бы ни случилось, нельзя позволять этому так влиять на твою жизнь.

Если бы она только знала. Если бы я только могла рассказать ей о руке, о карточке, о том, как полиция просто заставила всё это исчезнуть. Но я не могу. Я не могу втянуть её в эту тьму вместе с собой. Это слишком много для моей помощницы, даже если большую часть времени она для меня скорее подруга, чем кто-то ещё.

И, может быть, было бы неплохо выйти из дома. Может быть, мне нужно что-то, чтобы снова почувствовать себя нормально.

— Ладно, — слышу я свой голос. — Ладно, я пойду.

Лицо Клэр озаряется.

— Правда?

— Правда. Просто... Дай мне час после работы, чтобы собраться.

Она широко улыбается, явно радуясь своей победе.

— Сегодня ты повеселишься. Обещаю.

Когда я возвращаюсь с работы домой, то долго стою перед шкафом, пытаясь вспомнить, какой я была до всего этого: энергичной, успешной и яркой женщиной... До подарков, до розы, до руки.

Мне снова вспоминается аналогия с вампирами. Я чувствую себя опустошённой, словно из меня по капле высасывают жизненную силу, и это делает мужчина, который явно считает, что имеет на меня какие-то права. Я чувствую себя как Люси, как Мина, которых медленно лишал жизненных сил мужчина, слишком самонадеянный, чтобы думать о чём-то, кроме победы.

Медленно выдохнув, я достаю одно из своих любимых платьев — алое платье-комбинацию с чёрным кружевом на декольте и подоле. В сочетании с чёрным хлопковым пиджаком на вощёной подкладке и бархатными туфлями-лодочками это будет идеальный образ в стиле 90-х для бара с мартини.

Я принимаю душ, мою голову и впервые за неделю наношу макияж. Когда я смотрю в зеркало, то почти не узнаю женщину, которая смотрит на меня в ответ.

Этот бар — именно то место, которое выбрала бы Клэр, и, честно говоря, мне он тоже очень по душе. Все стены отделаны мрамором и плиткой, которые блестят так, что я почти вижу своё отражение, а чёрные акценты резко контрастируют с покрытыми прожилками поверхностями. Барные стулья обиты чёрным бархатом, и здесь полно посетителей, как обычно по выходным: финансисты и IT-специалисты в одежде, которая выглядит непринуждённо, но на самом деле стоит неприлично дорого, и женщины в таких же нарядах. Все они красивы и успешны.

Всё как обычно, и я невольно улыбаюсь, заметив Клэр, Эмму и Джесс за столиком в глубине зала. Они машут мне, и я пробираюсь сквозь толпу к ним, внимательно глядя на каждого, кто попадается мне на пути. За мной кто-то следит? Он здесь? Он знает, что я вышла из квартиры?

— Ты потрясающе выглядишь! — Эмма обнимает меня, когда я подхожу. — Боже, сто лет тебя не видела.

— Я знаю, мне жаль. Работа была сумасшедшей.

— Что ж, теперь ты здесь. Это самое главное. — Джесс пододвигает ко мне напиток — что-то бледно-розовое, приправленное травами. — Попробуй это. В нём есть цветы бузины, джин и, не знаю, что ещё, но это очень вкусно. Думаю, если налить любой напиток в бокал для мартини, то его можно назвать мартини.

Я делаю глоток. Очень вкусно. Я делаю ещё один, более долгий глоток и чувствую, как алкоголь начинает действовать, ослабляя узел тревоги, который уже несколько недель не даёт мне покоя.

Разговор сразу же заходит в тупик, и мне трудно сосредоточиться на чём-то ещё, и это хорошо. Мы говорим о новой работе Эммы, о кошмарной соседке Джесс, о том, что Клэр то сходится, то расходится с парнем, который работает в рекламном агентстве. О чём-то обыденном. О безопасных вещах. О том, что не имеет ничего общего со сталкерами или отрубленными руками.

Но я не могу полностью расслабиться. Даже когда я смеюсь над историей Эммы о её начальнике или даю советы Джесс по поводу её соседки по комнате, часть моего сознания сканирует толпу. В ожидании чего-то.

— Мара, ты здесь? — Клэр машет рукой у меня перед лицом. — Ты в порядке?

— Да, прости. Просто... много всего на уме.

— По работе?

— Что-то вроде того.

Она внимательно смотрит на меня, и я вижу, что она раздумывает, стоит ли продолжать. Но она не настаивает.

— Что ж, сегодня мы забудем о работе. Сегодня мы будем веселиться и, может быть, познакомимся с кем-нибудь симпатичным. — Она кивает в сторону бара. — Кстати, тот парень уже минут десять на тебя пялится.

Я следую за её взглядом и вижу, что за мной наблюдает мужчина у барной стойки. Он красив в общепринятом смысле: тёмные волосы, глаза, аккуратная стрижка. У него волевой подбородок, и он одаривает меня такой улыбкой, которая, вероятно, помогает ему добиваться всего, чего он хочет.

Он выглядит вполне нормально. И безопасно. Не похоже, что он отрубает руки из-за женщин, если кто-то к ним прикасается.

Отчасти мне кажется, что он скучный, и это тревожит меня почти так же сильно, как и всё остальное, что произошло за последние недели.

— Иди поговори с ним, — настаивает Клэр, допивая свой мартини.

Я медлю.

— Не думаю, что...

— Иди. Поговори. С ним. — Она практически сталкивает меня со стула. — Тебе нужно отвлечься. Забудь про того парня.

Мужчина снова мне улыбается. Он симпатичный. У него слегка вьющиеся волосы, как у того нового киноактёра, который играет супермена.

Глубоко вдохнув, я слезаю с бархатного стула под полупьяные возгласы подруг и иду туда, где он сидит.

Вблизи он выглядит ещё лучше — высокий, широкоплечий, в рубашке на пуговицах с закатанными рукавами, которая демонстрирует мускулистые предплечья с едва заметными прожилками. Его улыбка становится шире, когда я подхожу к нему.

— Привет. — Он протягивает мне руку. — Я Дэниел.

Я пожимаю её. У него хорошее рукопожатие, крепкое, но не слишком агрессивное. Ладонь у него тёплая, а на кончиках пальцев мозоли, как будто он играет на гитаре.

— Я Мара. Приятно познакомиться.

— Могу я угостить тебя выпивкой, Мара?

Я прикусываю губу.

— Конечно. Почему бы и нет?

Он заказывает нам обоим, и разговор завязывается легче, чем я ожидала. Неудивительно, что я узнаю, что он работает в сфере технологий — что-то связанное с разработкой приложений, в чём я не до конца разбираюсь, но всё равно соглашаюсь. Он родом из Калифорнии, но три года назад переехал в Нью-Йорк, и ему здесь нравится.

— Чем ты занимаешься? — Спрашивает он, когда заканчивает рассказывать о своей предыстории.

— Я консультант по искусству. — Я делаю глоток мартини, который он заказал, и ещё один глоток розового с травами, с которого я начинала. Это действительно здорово.

Его глаза слегка расширяются.

— Звучит интересно. Что это значит?

Когда я начинаю объяснять, он действительно проявляет интерес. Не в том смысле, в каком мужчины иногда притворяются заинтересованными, а на самом деле просто ждут своей очереди высказаться, а в том, что ему действительно любопытно. Он задаёт уточняющие вопросы. Признается, что мало что знает об искусстве, но хотел бы узнать больше. Он обаятелен, но не переигрывает, и с ним весело. Чем дольше мы сидим, тем больше он шутит и расслабляет меня, пока я не понимаю, что мне действительно нравится с ним общаться.

Я рассказываю ему о своих самых интересных клиентах и о том, как меня раздражают те, кто просто хочет купить самую дорогую вещь без всякой на то причины, а он рассказывает мне о своих планах по запуску стартапа и о новой квартире, в которую он только что переехал. Это удивительно непринуждённый разговор.

— Твои подруги уходят, — говорит Дэниел через мгновение, кивая в сторону двери, где Клэр делает мне преувеличенные жесты — поднимает вверх большой палец, ободряюще кивает, подмигивает.

Я машу ей, и она улыбается, прежде чем уйти с Эммой и Джесс.

— Тебе нужно идти? — Спрашивает Дэниел.

Я должна сказать «да». Но я ещё не готова избавиться от этого чувства. Я чувствую себя прежней. Как Мара полгода назад, до того, как я так увлеклась работой, что моя личная жизнь сошла на нет, а потом у меня появился сумасшедший преследователь.

— Вообще-то, — слышу я свой голос, — не хочешь уйти отсюда? Моя квартира всего в нескольких кварталах отсюда.

Он улыбается ещё шире.

— Я бы не отказался.

Поездка на такси до моего дома наполнена предвкушением. Дэниел платит, как истинный джентльмен, и затем его рука находит мою на заднем сиденье, его большой палец чертит круги на моей ладони. Это милый жест, почти невинный, и я пытаюсь сосредоточиться на нём, а не на голосе в моей голове, спрашивающем, какого чёрта я делаю.

Я исправляю свою жизнь. Это то, что я делаю. Я делаю выбор для себя, а не потому, что кто-то наблюдает за мной, контролирует меня или предъявляет на меня права. Это моё решение.

Если И.С., кем бы он ни был, наблюдает за мной, может быть, это намёк на то, что мне это неинтересно. Что я не хочу иметь ничего общего с его собственнической одержимостью.

А разве нет? Шепчет тихий голос в моей голове. Разве тебе не понравился подарок в виде руки? Обещание, что тот, кто причинил тебе боль, поплатится? Разве тебе не понравился твой ангел-мститель?

Я игнорирую голос и беру Дэниела за руку.

— А это от чего? — Спрашиваю я, проводя пальцем по мозолям, и он гортанно смеётся, что говорит мне о том, что я его возбуждаю.

— Гитара, — говорит он наконец, и я смеюсь. — Я знаю, это звучит глупо, — начинает он, и я быстро качаю головой.

— Нет, я не думаю, что это глупо. Это просто то, о чём я подумала раньше, про себя. Не могу поверить, что оказалась права.

Алкоголь притупил все чувства, и я этому рада. Мне становится спокойнее, я меньше волнуюсь, когда мы подъезжаем к моему дому и я оглядываюсь, чтобы проверить, не смотрит ли кто-нибудь на нас. Я никого не вижу, но, с другой стороны, я никого не видела всё это время.

— Хорошее место, — говорит он, когда мы заходим и оглядываемся по сторонам. — Я тоже присматривал жильё в этом квартале, но ничего не было.

— Извини, что заняла последнюю квартиру, — шучу я, запирая за нами дверь. — Может, тебе что-нибудь принести? Может, вина?

— Вино — это хорошо.

Я наливаю нам по бокалу, и мы садимся на диван, близко друг к другу, но не соприкасаясь, и продолжаем разговор. Он рассказывает мне о своей семье в Сан-Диего. Я рассказываю ему о том, как поступила в местный колледж. Это пугающе обычный разговор, и он приятен.

И тут, как раз в тот момент, когда я собираюсь спросить, не хочет ли он ещё вина, он наклоняется и целует меня.

Он хорошо целуется. Его губы мягкие и не слишком настойчивые. Он обхватывает моё лицо ладонью, и я чувствую вкус вина на его губах. Он не торопится проникать языком в мой рот. На самом деле он совсем не настойчив. Он позволяет мне быть главной, решать, как быстро я хочу двигаться дальше, и после всего, что произошло за последние недели, это должно быть хорошо. Это должно быть тем, чего я хочу.

Но вместо этого я чувствую, что во мне есть жажда, которую он не может утолить. Я хочу, чтобы он схватил меня, прижал к подушкам, показал, как сильно он меня хочет. Я бы поспорила, что он твёрдый, но он не пытается притянуть мою руку к себе или углубить поцелуй. Он нежный, нерешительный.

Он джентльмен. А мне нужно что угодно, только не нежность.

Наконец я подаюсь к нему и приоткрываю губы. Поцелуй становится более страстным, но он по-прежнему медлителен и осторожен. Его рука скользит по моей талии, и я должна что-то почувствовать — желание, возбуждение, единение.

Но я не чувствую.

Я ничего не чувствую.

Мне кажется, что я наблюдаю за тем, как это происходит с кем-то другим. Как будто я парю над своим телом и смотрю на эту сцену с клинической отстранённостью. Женщина на диване с привлекательным мужчиной. Они целуются. Его рука поднимается выше. Это должно возбуждать.

Но нет.

Я чувствую пустоту. Это неправильно.

В памяти всплывают голубые глаза Александра Волкова... или И. С.? От одного его взгляда я чувствовала себя живой, полной сил. Могу только представить, что бы я почувствовала, если бы он меня поцеловал. Если бы он прикоснулся ко мне.

Так не должно быть... Это просто... ерунда.

Рука Дэниела, наконец, касается изгиба моей груди, и я отстраняюсь.

— Подожди, — говорю я, затаив дыхание. — Подожди, прости.

Он тут же останавливается, отстраняется и смотрит на меня с беспокойством.

— Ты в порядке? Я сделал что-то не так?

— Нет, это не так. Всё здорово. Я просто... — я провожу рукой по волосам, пытаясь подобрать слова, чтобы не показаться сумасшедшей. — Прости. Кажется, я слишком тороплюсь. Я не... Я не в том состоянии, чтобы это обсуждать.

На его лице мелькает замешательство, а затем что-то похожее на раздражение.

— Тогда ладно.

— Мне правда очень жаль. Ты замечательный, и в любой другой раз я бы... — я останавливаюсь. — Просто сейчас у меня кое-какие проблемы. Стресс на работе. Дело не в тебе.

Он встаёт, поправляет рубашку, и я вижу, что он пытается взять себя в руки.

— Всё в порядке. Я понимаю.

— Мне правда очень жаль, — снова говорю я, тоже вставая. — Мне не следовало...

— Ничего страшного. — Он замолкает, явно пытаясь решить, что сказать дальше. — Может, как-нибудь попробуем ещё раз? Когда ты будешь не так напряжена?

Мы оба знаем, что этого не случится.

— Да. Может быть. — Я прикусываю губу и вижу разочарование на его лице, но он просто кивает и уходит.

Я запираю за ним дверь, прислоняюсь к ней и закрываю глаза. Меня тоже накрывает волна разочарования. Я пыталась быть нормальной, пыталась вернуть себе самостоятельность и свою жизнь, но у меня ничего не вышло.

Даже с красивым, обаятельным, милым мужчиной я могла думать только о том, насколько это неправильно, насколько это лишено той страсти, которой я жаждала со времён Бостона.

Я сломлена. И.С. меня сломала. Я наливаю себе ещё бокал вина и сажусь на диван, где мы с Дэниелом только что целовались.

Кажется, я его ненавижу.

Я уверена, что так и есть.

Но когда я иду в спальню, раздеваюсь и ложусь в постель, моя рука почти сразу оказывается у меня между ног. Когда Дэниел целовал меня, я совсем не возбудилась, но сейчас я вся мокрая. Мой клитор набух и пульсирует под кончиками пальцев. Я тихо постанываю, водя рукой взад-вперёд. В памяти всплывает лицо И.С.: эти голубые глаза, эта сильная челюсть. Я ахаю и выгибаюсь, шаря в комоде в поисках игрушки.

Сегодня мне не нужен вибратор. Я хочу, чтобы меня наполняли, пока я ласкаю себя пальцами. Я хочу представлять, что это его член, пока ласкаю себя для него.

Я представляю, как он стоит на коленях между моих ног на этой кровати, а я опускаюсь и ввожу в себя толстую игрушку. Его руки на моих коленях раздвигают ноги, чтобы он мог видеть мою киску, влажную и раскрытую для него. Его пронзительные голубые глаза следят за моими пальцами, пока я ласкаю клитор, чтобы он видел. Его член дюйм за дюймом погружается в меня, заставляя меня стонать от того, как он растягивает меня. Он по-прежнему одет, но нависает надо мной, а я лежу под ним обнажённая, совершенно беззащитная, а он полностью контролирует ситуацию.

Моя, шептал он, обхватывая рукой моё горло. Моя, и его член погружался в меня до упора, заявляя на меня свои права, входя в меня долгими, резкими толчками, пока я ласкала свой клитор, приближаясь к оргазму и выжидая его разрешения, чтобы он наполнил меня своей спермой и я смогла кончить.

Он бы не вышел, даже если бы я умоляла. Он врывался в меня, прижимал меня к себе, кончал в мою киску, как никто до него, и приказывал мне кончить, кончить от его члена, кончить для него... я вскрикиваю от оргазма, чуть не рыдаю от его силы, желая знать его имя, чтобы стонать его, кончая для него.

Моя киска крепко сжимает игрушку, выжимая из неё несуществующую сперму, которой, как мне хотелось бы, он наполнил бы меня. Мой клитор пульсирует, пока волна за волной удовольствия сотрясает моё тело.

После этого я лежу, почти оглушённая фантазией, и понимаю, что со мной что-то не так.

Ни одна женщина не сталкивалась с тем, что мужчина преследует её, вламывается в её квартиру, оставляет ей человеческую руку, а потом она ещё и представляет его в своей постели.

Но со мной именно это и произошло.

Мой телефон зазвонил в два часа ночи.

Я едва успела привести себя в порядок, как чуть не вырубилась прямо в постели. Неделями я почти не спала, и теперь, после самого мощного оргазма в моей жизни, меня накрыло с головой. Я сонно моргаю в темноте, нащупывая телефон. Наверное, это Клэр, и я уже хочу положить его обратно, но всё же смотрю на экран, ещё не до конца проснувшись.

Это не Клэр. Я широко раскрываю глаза, увидев на экране незнакомый номер, и окончательно просыпаюсь.

Я должна удалить сообщение, не глядя. Я должна отложить его и принять решение утром. Я должна сделать что угодно, только не то, что собираюсь сделать.

Я открываю его.

Фотография загружается медленно, и сначала я не понимаю, что вижу. Изображение тёмное, зернистое и в тени. Затем мой мозг начинает обрабатывать детали.

Это лицо... мужское лицо или, по крайней мере, то, что от него осталось.

Оно распухло до неузнаваемости, глаза почти закрыты, они стали фиолетово-чёрными. Нос мужчины явно сломан, искривлён под неестественным углом, губы разбиты и кровоточат. Кровь повсюду — на лице мужчины, на его рубашке, на чём-то, похожем на бетон.

Я в замешательстве, пока не смотрю на фотографию ещё раз и не понимаю, что узнаю эту рубашку. Это синяя рубашка на пуговицах с закатанными рукавами, а на мужчине кожаное ожерелье с акульим зубом. Мы шутили об этом в баре, что это отсылка к его прежним временам, когда он был серфером.

Это Дэниел.

Я резко выпрямляюсь, внезапно придя в себя, и меня так трясёт, что я едва могу держать телефон. Я не могу отвести взгляд от этого изображения — от того, что раньше было красивым, очаровательным, нормальным лицом Дэниела.

Через секунду приходит сообщение:

«Ты моя. Перестань притворяться, что это не так. И. С.».

Я сразу понимаю, что меня сейчас стошнит, и бегу в ванную, меня рвёт, тело сотрясается, а разум отказывается до конца осознать то, что я только что увидела. Когда сил совсем не остаётся, я валюсь на холодный кафельный пол, всё ещё сжимая в руке телефон, и снова смотрю на фотографию.

Он сделал это. И.С. сделал это с Дэниелом, потому что я привела его домой. Потому что я его поцеловала. Потому что я пыталась быть нормальной и провести нормальную ночь с нормальным мужчиной.

А теперь Дэниел...

Он мёртв? Это фотография трупа?

«Он не умер. Но следующий умрёт. Помни, ты моя».

Я чувствую, как крик рвётся из груди, но у меня не хватает воздуха, чтобы его выпустить. Я не могу ясно мыслить. Надо вызвать полицию. Надо заявить об этом. Надо...

Но что я им скажу? Что у меня есть фотография человека, которого жестоко избили из-за меня? Что кто-то с инициалами И.С. преследует меня? Они уже закрыли дело о руке. Они уже дали понять, что не собираются мне помогать. И если я позвоню им, если сообщу об этом, то ещё больше втяну Дэниела в этот кошмар. Если он жив, если он где-то в больнице, то последнее, что ему нужно, — это быть причастным к тому, что происходит.

Я сама во всём виновата. Я втянула его в это. Это моя вина.

Если я не справлюсь, И.С. может довести дело до конца.

Я снова смотрю на фотографию, заставляя себя по-настоящему вглядеться в неё. В её жестокость. В насилие.

«Ты моя».

Это не просьба и не предложение. Это констатация факта.

Хватит притворяться, что это не так.

Он наблюдал. В баре, или у моего дома, или...

У меня внутри все сжимается.

В моей квартире.

Он мог увидеть, как я целуюсь с Дэниелом, только если у него был доступ в мою квартиру.

Я вскакиваю с кровати, оглядывая каждый угол, каждую тень. Есть ли тут камера? Наблюдает ли он за мной прямо сейчас? Видел ли он всё, что произошло с Дэниелом на моём диване?

Я начинаю обыскивать комнату, перерываю всю спальню, а потом перебираюсь в гостиную и делаю то же самое. Я лихорадочно, отчаянно рыщу по комнате, снимаю книги с полок, заглядываю за рамки с фотографиями, провожу руками по краям мебели. Я не знаю, что ищу, но я смотрела шпионские фильмы и знаю, что камеры могут быть совсем крошечными и спрятанными где угодно.

Я ничего не нахожу. Но это не значит, что их там нет.

Он что, следит за мной, сейчас? Он видел, как я себя ласкала? Видел, как я кончила из-за него?

От возбуждения, которое я испытывала раньше, меня теперь тошнит. Я падаю на диван, всё ещё сжимая в руке телефон и глядя на ту фотографию. На то, что я сделала с Дэниелом, пригласив его в свою жизнь.

Чувство вины давит на меня. И что ещё хуже, оно напоминает мне о том, что приносило мне удовольствие всего несколько дней назад, когда на моём пороге появилась отрубленная рука.

Кто-то настолько одержим собственническими чувствами, настолько поглощён желанием заявить на меня свои права, что причинит боль любому, кто ко мне прикоснётся.

И иногда... когда это такой человек, как Ричард Максвелл... я не испытываю ненависти. Я не жалею, что это произошло. Я просто хочу, чтобы он не причинял вреда Дэниелу.

Эта мысль приводит меня в ужас, я презираю себя за то, что она вообще пришла мне в голову. Но я не могу отрицать.

Я не сплю до утра. Я сижу на диване, за окном светает, и заставляю себя думать, по-настоящему размышлять о том, действительно ли И.С. — это тот же человек, который представился мне как Александр Волков.

Подарки начали приходить после того, как я вернулась из Бостона. Я не просила у него номер и не давала свой, но он хотел пригласить меня на свидание перед отъездом. Я помню, как он на меня смотрел. Он смотрел так, будто чувствовал то же, что и я, будто меня электризовал один только его взгляд. Он назвал это связью. Мимолётным мгновением.

Неужели кто-то может настолько увлечься после одной встречи? Или после трёх? Встречи взглядов на тротуаре, разговора в музее, чашки кофе?

Это кажется невозможным, как будто такое не случается в реальной жизни. Но чем больше я об этом думаю, тем больше это похоже на правду. Его собственнические замашки. То, как он угадывает мои предпочтения и желания по подаркам. Он уделил мне внимание всего на мгновение. Он понял меня.

Эта мысль странным образом пьянит. Всю свою жизнь я мечтала о том, чтобы кто-то хотел меня, желал меня и только меня, чтобы кто-то полностью погрузился в изучение меня такой, какая я есть. Александр Волков, или И.С., сделал именно это. Он довёл это до крайности, но…

Но что? Требует голос в моей голове. То, что он отрезал руку из-за меня, это уже слишком. Причинять боль человеку, который всего лишь пришёл ко мне домой по моей просьбе и сдержано целовал меня, непростительно.

Этот человек жесток. Опасен. Возможно, он преступник... по крайней мере, он уже совершил два противоправных действия. Это бесчеловечно.

Я не могу этого хотеть.

Но что мне делать? Полиция ясно дала понять, что мне следует жить дальше и забыть о том, что случилось. Если они заставили маня похоронить это, фотография окровавленного лица Дэниела ничего бы не изменила. И хотя я презираю его за то, что он сделал сегодня вечером, какая-то часть меня, которая, я знаю, нездорова, хочет, чтобы мной обладал тот, кто чувствует так же сильно, кто так отчаянно меня хочет, что уничтожит любого, кто попытается встать между нами.

Это осознание, как ничто другое, показывает, насколько низко я пала.

Я уже не та, кем себя считала. Я не рациональная, независимая женщина, которая делает разумный выбор и соблюдает личные границы. Я та, кто сжигает улики, чтобы защитить преследователя. Та, кто испытывает мрачное удовольствие, когда мужчин наказывают за то, что они к ней прикасаются. Та, кого явно тянет к опасности, тьме и обещанию быть поглощённой чьей-то одержимостью.

Я становлюсь именно такой, какой он хочет меня видеть.

И самое ужасное, что я не уверена, что хочу, чтобы это прекратилось.

ИЛЬЯ

Офицер Майкл Браун встречает меня на парковке, как и было договорено, в одиннадцать вечера, когда в здании почти никого нет. Охраннику заплатили за то, чтобы он не обращал внимания на то, что видит и слышит. Я давно понял, что за деньги можно открыть больше дверей, чем с помощью силы. Как и за информацию. Я никогда не был против насилия, но хорошо знаю, как его избежать, когда нужно, чтобы всё прошло гладко.

Здесь, в частности, мне нужно, чтобы всё было максимально чисто. Я не на своей территории и прекрасно понимаю, какие проблемы могут возникнуть, если Сергей Кима решит, что моё присутствие неуместно.

Когда я приезжаю, офицер Браун уже ждёт меня, прислонившись к своему седану без опознавательных знаков. Как и у большинства копов, у него есть цена, и довольно высокая — столько денег, что его дочери хватило бы на оплату обучения в юридической школе. Я уверен, что в глубине души он считает, что это благородная причина для того, чтобы взять грязные деньги, но мне нет дела до его мотивов. Меня интересуют результаты.

А теперь, если он попытается отказаться от сделки, я могу напомнить ему, что кредиты на обучение его дочери в юридической школе выплатил криминальный авторитет. Уверен, это произведёт впечатление на адвокатов.

— Мистер Соколов. — Он выпрямляется, увидев меня, и я замечаю, что он держится почтительно. Хорошо. Он понимает здешнюю иерархию.

— Офицер. — Я не протягиваю ему руку. Это не дружеская встреча. — Дело Максвелла.

— Закрыто. Детектив Уолшир занимался им лично. Ни подозреваемых, ни зацепок, дело закрыто. — Он неловко переминается с ноги на ногу. — Девушка — мисс Уинслоу — она звонила. Задавала вопросы.

Я пожимаю плечами.

— И что? Что ей сказали?

— Уолшир велел ей двигаться дальше. Сказал, что ей ничего не угрожает и вопрос улажен. Она настаивала, но... — Он сглатывает. — Мы её отшили. Рано или поздно она сдастся.

Я достаю из кармана конверт и протягиваю ему. Он не открывает его — он знает, что не стоит пересчитывать деньги на парковке, но я вижу, как он прикидывает вес. Тридцать тысяч купюрами по сто долларов. Этого более чем достаточно, чтобы он продолжал со мной сотрудничать.

— Смотри, чтобы дело оставалось закрытым, — сухо говорю я, глядя ему в глаза. — Если кто-то ещё начнёт задавать вопросы — федеральные агенты, другие ведомства, журналисты, я хочу знать немедленно.

— Понял. — Он кладёт конверт в карман. — А что насчёт самого Максвелла? Если он решит заговорить...

— Он не заговорит.

Браун смотрит на меня, и я вижу, что он раздумывает, стоит ли расспрашивать меня о подробностях. Он поступает мудро и не задаёт вопросов.

— А если кто-то свяжет это с вами? Инициалы на карточке...

— Никакой карточки не было. — Я оставляю эти слова висеть в воздухе. — Мисс Уинслоу получила психологическую травму. Она выдумала детали, которых не было. Об этом и говорится в вашем отчёте, не так ли?

— Да. Так и говорится.

— Хорошо. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь. — Кстати, как ваша дочь? Всё ещё наслаждается стажировкой в той юридической фирме?

Угроза едва уловима, но очевидна. Он слегка бледнеет.

— У неё всё хорошо. Спасибо, что спросили.

— Я рад это слышать. Будет досадно, если что-то помешает её карьере. Ложные обвинения, всплывшие доказательства того, что её отец брал взятки... — Я замолкаю. — Вы понимаете.

На этот раз он сглатывает с трудом, его лицо становится восковым.

— Я понимаю.

Я оставляю его в гараже, зная, что он сделает именно то, за что я ему заплатил. Я уже привык платить правоохранительным органам, и я знаю, что он будет действовать строго, как и любой другой грязный полицейский, которому я платил за эти годы. Они все думают, что они выше этого, пока это оказывается не так.

С Ричардом Максвеллом было легче справиться, чем с полицией. Один визит в его больничную палату и спокойный разговор о том, что будет с его женой и детьми, если он кого-нибудь опознает, — и эта проблема была решена. Он скажет полиции, что не видел нападавшего, что было темно и он не может вспомнить ничего полезного.

К тому времени, как я добираюсь до машины, мне уже не терпится вернуться домой и посмотреть на Мару, чтобы унять беспокойство в душе единственным способом, который помогает в такие дни. Знакомое напряжение разливается по телу, и я ловлю себя на мысли, что надеюсь, что сегодня она прикоснётся к себе ради меня, что мы будем вместе, пока я наблюдаю за ней через стекло и сталь.

Скоро я воплощу это в жизнь. Обстоятельства складываются так, что я не могу больше ждать. Я уверен, что скоро наступит идеальный момент.

Мне просто нужно ещё немного потерпеть.

Спустя несколько часов я уже на взводе.

Я иду за мужчиной, который выходит из дома Мары, и чувствую, как напрягаются все мышцы моего тела. Та же ярость, которую я испытывал по отношению к Максвеллу, пульсирует в моих венах с силой неистового возбуждения, усиленного одним простым фактом.

Максвелл прикоснулся к ней против её воли. Это была месть. Он заслужил наказание.

Она хотела, чтобы мужчина из бара прикоснулся к ней. Очевидно, ей нужно напомнить, кому она принадлежит. Я явно не могу больше ждать, чтобы дать ей понять, что всё изменилось.

Я иду за ним по темным коридорам, нервы на пределе, а самообладание на грани срыва. Я не знаю точно, что именно подтолкнуло меня к этому. Когда она пригласила его войти? Когда они сели на диван? Когда его рука коснулась её лица? Но я знаю, что эту черту нельзя переходить снова.

Мужчина, который прикасается к ней против её воли, заслуживает наказания.

Нельзя позволять мужчине, который не я, прикасаться к ней.

Я смотрел, как они сидят на диване. Как он наклоняется к ней. Как они целуются.

Меня переполняет первобытная, неудержимая ярость. Я хладнокровно убивал людей, не испытывая и доли этой ярости. Я отдавал приказы о казнях, сжигал здания, разрушал жизни — и делал всё это хладнокровно, не испытывая ничего, кроме аналитической уверенности в том, что это необходимо для достижения какой-то цели.

Но когда я увидел, как другой мужчина прикасается к Маре, мне захотелось сжечь весь город.

Я буквально чувствую, как от него исходит растерянность и разочарование, пока он шагает по замёрзшему бетонному тротуару, засунув руки в карманы пальто. Мара прогнала его, и это смягчило мою злость по отношению к ней, но это не имеет значения. Он прикасался к ней. Он целовал её. Он был в её квартире, на её диване, в её пространстве.

Он переступил черту, которую нельзя было переступать.

Я шёл за ним пешком, держась на расстоянии квартала, и смотрел, как он идёт к станции метро на Хьюстон-стрит. Он кому-то писал — наверное, другу, наверное, жаловался на девушку, которая пригласила его домой, а потом передумала.

Это не её вина, напоминаю я себе. Это моя вина. Я слишком долго ждал, прежде чем заявить о себе. Одних подарков было недостаточно. Ей нужна плоть и кровь. Прикосновения.

Она явно не меркантильна, и это хорошо. Но если ей нужна физическая близость с любовником, чтобы чувствовать себя защищённой, я дам ей это... После того как я разберусь с этим ублюдком и сделаю так, чтобы он больше к ней не прикасался.

Он сворачивает на улицу, ведущую в более тихий район, и, увидев впереди тёмный переулок, я ускоряюсь, шаг за шагом приближаясь к нему, пока не оказываюсь достаточно близко, чтобы схватить его.

Он не ожидает нападения. Одной рукой в перчатке я зажимаю ему рот, другой хватаю за руку и тяну в темноту. Он сопротивляется и пытается кричать, но я профессионал и давно этим занимаюсь.

Одним плавным движением я разворачиваю его и прижимаю к стене, обхватив рукой за горло. Его глаза широко раскрыты от ужаса, но когда он открывает рот, чтобы что-то сказать, я не даю ему такой возможности.

Я просто бью его.

Мой кулак врезается ему в челюсть, и я чувствую, как что-то хрустит. Боль в костяшках пальцев кажется далёкой, неуместной. Я бью его снова. И снова.

Я и раньше побеждал мужчин. Это часть моего бизнеса. Но я всегда делал это целенаправленно. Это всегда было холодно и расчётливо. Даже когда я пытал мужчин, этого было достаточно, чтобы отправить сообщение, но не настолько, чтобы потерять контроль.

Это другое дело.

Это личное.

Каждый удар ощущается как освобождение, ярость выплёскивается через мои кулаки, когда я превращаю его лицо в кусок мяса. Я бью его до тех пор, пока костяшки пальцев не разбиваются в кровь, а его лицо не становится неузнаваемым, пока он не перестаёт сопротивляться и не приваливается к стене переулка, всё ещё дыша, но с трудом.

Я знаю, что мне нужно остановиться. Но мне кажется, что этого недостаточно. Мне кажется, что этого никогда не будет достаточно. Я мог бы превратить в месиво любого, кто хоть раз к ней прикоснулся, но всё равно хотел бы большего.

Я хватаю его за челюсть, заставляя сфокусировать на мне опухшие глаза. Кровь хлещет из его носа, изо рта, из рваных ран вокруг глаз и на лице. Он издаёт беспомощный, умоляющий, сдавленный звук, и меня охватывает отвращение, смешивающееся с пульсирующим гневом.

— Назови её имя, — рычу я.

Он смотрит на меня так, словно не понимает. Его глаза расфокусированы, белки покраснели, он, вероятно, пытается понять, что с ним происходит и почему.

Я сильнее сжимаю его челюсть.

— Скажи... Её. Имя.

На его прежде красивом лице появляется понимание.

— М-Мара, — с трудом выговаривает он, и её имя невнятно выходит из разбитых губ.

— Хорошо. — Я наклоняюсь ближе, чтобы он видел моё лицо и запомнил этот момент на всю жизнь. — Ты больше никогда её не увидишь. Никогда с ней не заговоришь. Никогда о ней не вспомнишь. Если я узнаю, что ты пытался с ней связаться, если я узнаю, что ты хоть раз назвал её имя кому-то ещё, я вернусь и закончу начатое. Ты понял?

Он кивает или пытается кивнуть. Трудно сказать, когда его голова вот так мотается из стороны в сторону.

Я достаю одноразовый телефон и делаю фото. Вспышка освещает его изуродованное лицо, и я испытываю мрачное удовлетворение, глядя на доказательства того, что я сделал. Что я сделаю с каждым, кто к ней прикоснётся.

Я отпускаю его, и он падает в мусор и мочу, которыми залит угол переулка. Он издаёт тихий беспомощный звук, но я не оборачиваюсь и ухожу.

По мере того как я удаляюсь от него, а на моих костяшках пальцев высыхает кровь этого человека, в груди нарастает тревога.

Я иду быстро. Может быть, даже слишком быстро. Но я не могу позволить кому-то ещё прикасаться к ней. Одного поцелуя было достаточно, но если бы он пошёл дальше... если бы она позволила ему пойти дальше... Его член отправился бы в мусорный бак, валяющийся сегодня в переулке, и я бы сделал с ним что-нибудь похуже, чем просто избил бы до полусмерти.

Я должен заявить на неё права, пока ситуация не вышла из-под контроля. Она явно ещё не понимает, но пора бы ей это осознать.

Когда я наконец возвращаюсь в пентхаус, мне не спится.

В спальне Мары темно, и я испытываю укол разочарования. Я наливаю себе стакан водки и расхаживаю по комнате, размышляя, стоит ли дождаться утра, чтобы отправить ей фото. Но мне нужно, чтобы она увидела.

Мне нужно, чтобы она увидела, что она моя.

Я достаю телефон и отправляю фото, прежде чем успеваю себя остановить. Я жду, стоя у окна, выходящего на её спальню, и вижу слабый отблеск света — она открывает сообщение.

Я не вижу её реакции, и это ещё больше меня расстраивает. Она в ужасе? В восторге? Ей противно? Я хочу знать... мне нужно знать, но я не знаю. Мне приходится сдерживаться, чтобы не спуститься туда, не ворваться в её квартиру и не привезти её сюда. Она должна быть здесь, в моём пентхаусе. Она должна знать, что она моя.

Я чувствую, что мои мысли выходят из-под контроля, и понимаю, что теряю самое важное — способность управлять собственными реакциями и эмоциями.

Потеряв это, я могу потерять всё, над чем работал. Всё, что я создал. Но всё это уже не имеет значения по сравнению с ней.

Буду ли я чувствовать то же самое, когда окажусь в ней? Когда я овладею ею? Потеряю ли я к ней интерес, когда она перестанет быть чем-то запретным, когда добыча будет поймана и погоня закончится?

Такое возможно. Но пока я допиваю водку из бокала, мечтая заглянуть в её комнату, я думаю, что нет.

Я буду хотеть её всегда, даже после того, как она станет моей.

Я наливаю себе ещё водки и размышляю, что делать дальше. У меня был план — хороший план. План, который сработал бы, если бы я смог его придерживаться. Я собирался соблазнять её постепенно. Снова встретиться с ней под видом Александра Волкова, успешного бизнесмена и ценителя искусства, на открытии какой-нибудь галереи или благотворительном мероприятии на Манхэттене, придумав повод, по которому я последовал за ней сюда. Я планировал напомнить ей о Бостоне, о нашей связи, но сделать это непринуждённо, дружелюбно, без угрозы.

Я собирался завоевать её доверие — пригласить на ужин, показать, каким человеком я могу быть, когда меня не поглощает одержимость. Я хотел рассмешить её, сделать так, чтобы ей было комфортно, чтобы она захотела меня ещё сильнее, чем, я знаю, она уже хочет.

Я планировал дождаться, пока она сама захочет быть со мной, и только потом показать ей всю тьму, скрывающуюся за моей маской, постепенно раскрывая ей правду о человеке, в которого она влюбилась. Я собирался подождать, пока она не зайдёт слишком далеко и не сбежит, и только потом дать ей понять, кто я на самом деле.

Но моя ревность разрушила все планы, и я прекрасно это осознаю.

Увидев, как Ричард Максвелл прикасается к ней, я отправил ей его отрубленную руку. Увидев, как этот мужчина сегодня вечером целует её, я избил его почти до смерти и отправил ей фотографию. Я убеждал себя, что защищаю её, заявляю на неё свои права, показываю, как она мне дорога.

В глубине души я знаю, что теряю контроль. И мне нужно его вернуть. Поэтому у меня есть два варианта.

Я могу отступить. Прекратить подарки, прекратить слежку, прекратить насилие. Пусть она думает, что тот, кто её преследовал, ушёл. Подожду три месяца, шесть, затем «случайно» снова встречусь с ней и начну всё сначала по своему первоначальному плану.

Или я могу ускорить процесс. Напрямую поговорить с ней как с И.С. Я могу прийти к ней домой или заявиться к ней на работу, всё ей рассказать, дать понять, что я не уйду, что она принадлежит мне, что она может либо принять это добровольно, либо я заставлю её это принять.

Первый вариант разумнее и безопаснее. Но я уже знаю, что не смогу этого сделать.

Я не могу перестать думать о ней ни на ночь, ни на месяц. Я сойду с ума, если мне придётся ждать её, если мне придётся терпеть мысль о том, что другие мужчины могут прикасаться к ней, обладать ею, пока я выжидаю.

Мне нужно увидеть её, дать ей понять, что это такое, кто мы такие и кем мы станем.

Завтра. Я залпом выпиваю водку. Завтра вечером я приду к ней, откроюсь и дам ей понять, что это было неизбежно. Мы всё равно должны были встретиться, с того самого момента, как наши взгляды пересеклись в Бостоне.

Либо она смирится, либо мне придётся заставить её смириться.

Эта мысль тревожит меня, я сжимаю зубы, обдумывая возможные варианты. «Заставить её смириться» может означать многое, и в большинстве случаев это что-то тёмное. Я отвезу её туда, откуда она не сможет сбежать. Буду держать её рядом, пока она не поймёт. Буду использовать страх, шантаж или любые другие средства, чтобы привязать её к себе. Действительно ли я этого хочу? Хочу ли я, чтобы она была со мной из страха, а не по собственному желанию?

Нет. Я хочу, чтобы она хотела меня. Я хочу, чтобы она выбрала меня, даже зная, кто я такой. Я хочу, чтобы она смотрела на меня с тем же пылом, что и в Бостоне, но при этом понимала, что под маской скрывается чудовище.

Я хочу, чтобы она сделала это по своей воле. Я хочу, чтобы она была страстной. Я хочу, чтобы она была моей, потому что она и представить себе не может, что может быть чьей-то ещё.

Но если я не могу получить это прямо сейчас, я начну с того, что у меня есть.

Я присмотрю за ней завтра. Я выберу подходящий момент. А после сегодняшнего вечера ни один другой мужчина никогда не приблизится к тому, что принадлежит мне.

Предчувствие, смешанное с медленным облегчением от мысли о том, что я наконец-то откроюсь ей, заставляет меня налить себе ещё выпить. Не успеваю я принять решение, как звонит мой телефон, и я тянусь за ним, гадая, не Казимир ли это.

Я сжимаю челюсти и стискиваю зубы, когда вижу на экране имя Светланы.

Я мог бы проигнорировать её, но знаю, что потом это приведёт к ещё большим проблемам. Вместо этого я отвечаю холодным голосом.

— Светлана.

— Илья. — Её голос тоже звучит холодно. — Ты избегаешь моих звонков.

— Я был занят.

Она вздыхает на другом конце провода.

— Я понимаю, что ты всегда занят, Илья. Но мой отец тоже занятой человек. Я тоже занятая женщина. И мы не можем бесконечно откладывать наши дела. Это оскорбительно для нашей семьи и для меня…

— Я же сказал, мы обсудим это, когда я вернусь в Бостон. — У меня внутри всё сжимается. Последнее, о чём я хочу сейчас думать, — это о свадьбе, которой никогда не будет. Я мог бы сказать ей сейчас, что мы расстаёмся, что мы никогда не поженимся по-настоящему, но это будет взрыв, к которому я сейчас не готов. Сейчас мне нужно сосредоточиться на том, чтобы завтрашняя встреча с Марой прошла как можно лучше.

— Отцу не нравится такой ответ. И мне тоже. Ты не можешь продолжать...

— Я могу делать всё, что захочу. — Мой голос звучит резко, моё терпение на исходе и быстро иссякает.

Наступает пауза. Когда она снова заговаривает, её голос звучит жёстче.

— У тебя кто-то есть.

Это не вопрос. Светлана может быть кем угодно, но она не дура. Она уже несколько недель наблюдает за тем, как я отдаляюсь от неё, придумываю отговорки, избегаю её, а теперь и вовсе провожу все своё время в Нью-Йорке.

Я сжимаю зубы.

— Это тебя не касается.

— Касается, если это влияет на наши договорённости. Кто она такая?

— Это не имеет значения.

— Для меня это имеет значение. — Её голос становится тише и звучит почти угрожающе. — Ты совершаешь ошибку, Илья. Тебе это нужно. Ты же понимаешь, что да. То, что предлагает тебе мой отец... ты же понимаешь, от чего откажешься, если поставишь меня в неловкое положение? Если эта свадьба не состоится?

Мне кажется, в её голосе слышится... искренняя обида. Я давно понял, что для Светланы это не просто сделка. Она искренне хочет этого брака — по крайней мере, хотела. Я понятия не имею, изменилось ли это, учитывая то, что произошло между нами в последнее время.

— Я прекрасно всё понимаю.

Светлана смеётся, но в её смехе нет ничего весёлого.

— Ты с ума сошёл. Ты всё бросаешь, и ради чего? Ради какой-то новой женщины, которой ты одержим?

В груди у меня всё сжимается от гнева.

— Я не собираюсь с тобой это обсуждать.

— И не надо. Я вижу это достаточно ясно. — Она делает паузу, и я слышу, как она думает. — Она вообще знает, кто ты такой? Или ты притворяешься нормальным для неё?

— Прощай, Светлана.

— Добром это не кончится, Илья. И когда твоя маленькая одержимость пройдёт или ты устанешь от неё, ты поймёшь, что всё разрушил зря.

Я вешаю трубку, прежде чем она успевает сказать что-нибудь ещё.

В комнате повисает тяжёлая тишина, когда я бросаю телефон на диван. Это проблема посерьёзнее, чем та, о которой я сейчас позволяю себе думать, и в глубине души я понимаю, что это симптом более глубокой проблемы — того, как на меня влияет одержимость Марой. Мне стоило бы больше беспокоиться о том, что я потеряю, разорвав помолвку. Мне стоило бы больше думать о последствиях... Мне стоило бы вернуться в Бостон, успокоить Светлану, сделать так, чтобы она была счастлива, и начать строить конкретные планы на свадьбу.

Но завтра у меня будет Мара. Завтра я дам ей понять, что она для меня значит, что мы значим друг для друга. Завтра я наконец выйду из тени и покажу ей, кто следил за ней с того самого момента, как мы встретились взглядами в Бостоне.

Ради этого я готов на всё... даже разрушить союзы, которые мог бы использовать, даже нуждался в них ради женщины, которая ещё даже не знает моего настоящего имени.

Но завтра она его узнает. И всё изменится.

МАРА

На следующее утро я прихожу в галерею рано, ещё до восьми, несмотря на вчерашний хаос. Я всё равно не могла уснуть после того, как получила ту фотографию, так что решила, что лучше провести время с пользой. К тому же мне нужно отвлечься.

Я должна подготовиться к выставке, которая откроется на следующей неделе. Вчера привезли картины, они ещё в коробках, и мне нужно спланировать экспозицию, написать текст для стендов, согласовать всё с оформителями. Вместо этого я сижу за своим столом в подсобке, перед моим ноутбуком открыты те же поисковые запросы, которые я маниакально вбиваю уже несколько дней.

И. С. Бостонский бизнесмен

И. С. Коллекционер произведений искусства из Бостона...

Иван...

Игорь...

Я ничего не нашла. Точнее, нашла слишком много — сотни результатов, но ни один из них не пригодился. Профили в LinkedIn мужчин с правильными инициалами, но не теми лицами. Бизнес-статьи о людях, о которых я никогда не слышала. Тупик за тупиком. Я просматривала фотографии бостонской бизнес-элиты, коллекционеров произведений искусства — всех, кто мог бы подойти. Я просматривала фотографии с благотворительных мероприятий, репортажи с открытия галерей, светскую хронику. У меня глаза болят от того, что я пялюсь в экран, но я не продвинулась в поисках ни на шаг.

Единственное, что я точно знаю о своём преследователе, — это то, что его инициалы — И.С., он богат и/или у него достаточно связей, чтобы заставить полицию прекратить расследование, и он склонен к насилию. Он неуравновешенный, и готов на всё, чтобы заполучить меня, и это возбуждает меня гораздо сильнее, чем следовало бы.

— Мара?

Я вздрагиваю и захлопываю ноутбук. Клэр стоит в дверях с двумя чашками кофе и озорной улыбкой на лице.

— Извини, не хотела тебя напугать. — Она ставит одну из чашек на мой стол. — Ты в порядке? Выглядишь уставшей. — Она ухмыляется. — Тот сексуальный парень, похожий на Кларка Кента, не давал тебе спать всю ночь?

При воспоминании о фотографии меня охватывает тошнота — я вспоминаю изуродованное лицо Дэниела.

Я качаю головой.

— На самом деле… мы… он… я отправила его домой. — Я провожу рукой по волосам. — Мы поцеловались, но на этом всё.

— Вы поцеловались! — Голос Клэр взлетает на несколько октав. — Ладно, это здорово. Это прогресс. Как это было? Как он себя вёл?

Я заставляю себя сдержаться и не ответить резко. Он в больнице. Или мёртв. Он выглядел так, будто больше никогда не сможет нормально видеть, в зависимости от того, насколько сильно были повреждены его глаза. Его челюсть, вероятно, нужно было зашивать проволокой.

— Все было... хорошо. Ничего особенного. — Я зеваю. — Мне не следовало так поздно засиживаться. И у нас скоро выставка, так что мне нужно сосредоточиться на этом.

— Что ж, работы великолепны. Они будут продаваться. — Клэр разворачивается и направляется обратно в галерею. — Да, и миссис Валенсия придёт в одиннадцать, чтобы посмотреть на репродукцию Пикассо. Я достала для тебя документы о происхождении картины.

— Спасибо.

Она останавливается у двери.

— Мара? Если тебе нужно с кем-то поговорить... Я здесь, хорошо?

Я выдавливаю улыбку.

— Я знаю. Спасибо.

Когда она уходит, я снова открываю ноутбук, но уже не могу сосредоточиться на поиске. Мой взгляд то и дело падает на телефон, на фотографию, которую я удалила, но которая до сих пор стоит у меня перед глазами. Изуродованное лицо Дэниела. Сообщение: «Ты моя».

Я должна работать — планировать выставку, готовиться к визиту миссис Валенсии, делать что-то продуктивное. Вместо этого я сижу здесь и пытаюсь найти человека, который уже нашёл меня, который знает, где я живу, работаю и бегаю, который был в моей квартире, пока меня не было.

От этой мысли у меня снова мурашки по коже. Я резко встаю, мне нужно двигаться, и иду в выставочный зал.

Экспонаты стоят у стены, частично упакованные. Я начинаю аккуратно разворачивать их, позволяя привычному ритуалу работы с предметами искусства успокоить мои лихорадочные мысли. Каждая картина большого размера — 1,5 на 1,2 метра — представляет собой абстрактный пейзаж, в котором стирается грань между структурой и чистым цветом. Горы, которые могут быть облаками, вода, которая может быть небом, — всё это изображено слоями полупрозрачной краски, которая словно светится изнутри.

Они прекрасны. В обычных обстоятельствах я бы с нетерпением ждала этой выставки. Они отличаются от других произведений искусства, которые мы обычно выставляем, и призваны продемонстрировать разнообразие коллекции галереи и привлечь клиентов, которым нравятся более современные или пейзажные работы.

Но я едва могу смотреть на них, не думая о том, чего хочет И.С. и когда он появится снова.

— Они потрясающие.

Я резко оборачиваюсь, сердце подпрыгивает к горлу. Но это всего лишь мужчина. Клиент. Ему лет пятьдесят с небольшим, он в дорогом костюме, стоит в нескольких шагах от меня, руки в карманах.

— Простите, — говорит он, заметив мою реакцию. — Я не хотел вас напугать.

— Нет, всё в порядке. Простите. — Я прижимаю руку к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Я могу вам чем-то помочь?

— Меня интересует репродукция Пикассо. Кажется, у меня назначена встреча?

— Валенсия? — Я хмурюсь, на мгновение теряясь.

— Верно. — Он протягивает мне руку, и я пожимаю её, отмечая крепкое рукопожатие. — Моя жена должна была прийти, но сегодня ей нездоровится. Надеюсь, вы не против.

— Конечно. Позвольте показать вам картину.

Я веду его к дальней стене, где висит «Пикассо». Конечно, это не оригинал, но всё равно ценная работа. Я погружаюсь в привычный ритм работы, объясняя происхождение, значение этой гравюры в творчестве Пикассо, её состояние и раму. Мистер Валенсия внимательно слушает, задаёт умные вопросы, и я вижу, что он действительно заинтересован, а не просто покупает картину ради статуса.

В этом я преуспела. Здесь я могу забыть о преследователях, отрубленных руках и мужчине, который избивает других до крови за то, что они меня поцеловали. Здесь я просто Мара Уинслоу, арт-консультант, профессионал своего дела, компетентный специалист и человек, умеющий держать себя в руках.

— Я беру, — говорит мистер Валенсия через некоторое время. — Вы можете доставить картину в нашу квартиру в Трайбеке?

— Конечно. Давайте я займусь оформлением документов.

Мы подходим к моему столу, и я открываю договор купли-продажи. Мы обсуждаем условия оплаты, сроки доставки, страховку. На какое-то мгновение всё становится как прежде, и я чувствую, как расслабляется моё тело. Когда через сорок пять минут он уходит, я продала картину за шестьдесят пять тысяч долларов и испытываю небольшое чувство удовлетворения, которое почти возвращает меня к нормальной жизни.

Остаток дня пролетает незаметно. Я дорабатываю макет для выставки, договариваюсь с оформителями о размещении картин, отвечаю на электронные письма коллекционеров, художников и критиков. Я обедаю за рабочим столом — ем салат, который почти не чувствую на вкус, и весь день провожу на телефоне с капризной клиенткой, которая хочет вернуть картину, потому что она «не сочетается с её новым ковром».

При этом я постоянно настороже. Каждый раз, когда открывается дверь галереи, я напрягаюсь. Каждый раз, когда я вижу на улице темноволосого мужчину, у меня учащается пульс. Каждый раз, когда звонит мой телефон, я жду новую фотографию, новое сообщение, новое доказательство того, что за мной следят.

К пяти часам я уже без сил. Клэр уходит в половине шестого, а я остаюсь, чтобы подольше насладиться ощущением нормальной жизни. Здесь я чувствую себя в большей безопасности, чем в своей квартире. Если не считать первых подарков, которые были более продуманными и менее кровавыми, моё рабочее место почти не трогали.

Я работаю над текстом для шоу, переписывая один и тот же абзац до тех пор, пока слова не теряют всякий смысл. Я раскладываю по папкам файлы, которые не нуждаются в сортировке. Навожу порядок на столе, поливаю растения — делаю всё, чтобы не идти домой. К восьми часам в галерее темно, не считая дежурного освещения и света настольной лампы. На улице становится тише, поток посетителей редеет, люди идут ужинать, домой или туда, куда обычно ходят обычные люди, когда не прячутся от сталкеров.

Наконец я заставляю себя начать собираться. Я проверяю кассу — сегодня у нас было всего две продажи: Пикассо и небольшая репродукция, которую Клэр продала туристу. Я подшиваю документы, выключаю компьютер и по очереди гашу свет.

Ночью галерея выглядит по-другому. Картины отбрасывают на стены причудливые тени, а свет уличных фонарей, проникающий через окна, заливает бетонный пол маслянистым сиянием. Кажется, что все звуки усиливаются: гудение холодильника в подсобке, отдалённый вой сирены, эхо моих собственных шагов в пустом помещении.

У меня паранойя. Но я не могу избавиться от ощущения, что я не одна, что кто-то наблюдает за мной даже сейчас.

Я думаю о Дэниеле, чьё лицо изуродовано из-за того, что он меня поцеловал. О Ричарде Максвелле, у которого теперь нет руки, потому что он схватил меня. О сообщении: «Ты моя».

Что это за человек такой? Что за чудовище причиняет боль людям за то, что они тронули кого-то, кого он считает своей собственностью?

Я беру пальто из подсобки и достаю из сумки ключи. Мои руки слегка дрожат, когда я включаю сигнализацию, а затем проскальзываю через парадную дверь и закрываю её за собой.

На улице тихо. На другой стороне улицы припаркована машина, но я не вижу, есть ли кто-нибудь внутри. Мужчина выгуливает собаку в полуквартале от нас. Обычный городской пейзаж кажется угрожающим, и я чувствую, как мой желудок сжимается от дурного предчувствия. Раньше я никогда не испытывала такого страха. Как будто кто-то прятался в тени, наблюдал за мной и выжидал.

Я возилась с ключами, пытаясь вставить нужный в замок, когда слева от меня раздался голос, низкий и с сильным русским акцентом, который я узнаю.

— Тебе понравились подарки?

Я застыла. Все мышцы в моём теле напряглись, дыхание перехватило. Ключи выскользнули из пальцев и с грохотом упали на тротуар.

Я узнаю этот голос.

Я оборачиваюсь.

Он стоит в дверях здания рядом с галереей, наполовину скрытый тенью. Я вижу его силуэт — высокий, с рельефным торсом, руки в карманах дорогого на вид пальто. Но я не вижу его лица.

— Кто... — мой голос звучит шёпотом. Я пытаюсь снова. — Кто ты такой?

Он делает шаг вперёд, не совсем на свет, но достаточно близко, чтобы я могла его рассмотреть. Тёмные волосы. Волевой подбородок. Телосложение такое же, как у мужчины из Бостона, такая же манера держаться — уверенная и опасная.

— Ты знаешь, кто я. — Его голос спокоен, почти непринуждён. — Ты меня искала.

Моё сердце колотится так сильно, что я едва слышу его из-за шума крови в ушах. Я говорю первое, что приходит в голову. Мысли в голове мелькают, пока я смотрю на Александра Волкова... И.С... стоящего в метре от меня.

— Ты отрезал человеку руку.

Это не вопрос. Это обвинение, и мой голос дрожит, когда я произношу эти слова, которые срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить.

Он делает ещё один шаг вперёд, и теперь я могу разглядеть его лицо в свете, падающем из окна галереи. Это он. Александр Волков. Человек, о котором я не могла перестать думать после Бостона, почти признав в нём, что он И.С., и что он совершал эти ужасные поступки, чтобы привлечь моё внимание.

Он улыбается, и его лицо едва различимо в полумраке.

— Я хотел отрубить ему голову. — Его тон спокоен, как будто мы обсуждаем погоду. — Я просто проявлял сдержанность.

От его небрежного тона у меня кровь стынет в жилах.

— Ты с ума сошёл.

— Да. — Он подходит ещё ближе, и я пячусь, пока не упираюсь в дверь галереи. Ключи всё ещё лежат на полу у моих ног. Я хочу поднять их, но боюсь отвести взгляд от этого человека. — Я схожу с ума по тебе. Я схожу с ума с тех пор, как мы увиделись в Бостоне.

— Держись от меня подальше. — Теперь мой голос звучит увереннее, страх пульсирует в моей крови, и тонкая ниточка гнева — гнева из-за беспокойства, которое он мне причинил, из-за помех в моей повседневной жизни, переплетается с этим. — Я закричу. Я вызову полицию.

— Полиция тебе не поможет. Ты уже знаешь это. — Теперь он достаточно близко, и я чувствую тёплый, древесный аромат его одеколона в холодном воздухе. — И ты не будешь кричать.

Я с трудом сглатываю, по телу пробегает лёгкая дрожь.

— Ты не знаешь, что я сделаю.

— Я знаю о тебе всё, Мара. — От того, как он произносит моё имя, по коже бегут мурашки, а в крови разливаются страх и странное, возбуждающее тепло. — Я знаю, что ты пьёшь чёрный кофе, разве что иногда добавляешь что-нибудь. Я знаю, что ты бегаешь каждое утро в шесть. Я знаю твой маршрут через Центральный парк. Я знаю, что ты пьёшь вино, слишком много работаешь и рисуешь по вечерам, когда тебе трудно уснуть. Я знаю, как ты выглядишь во сне. — Его голос понижается на октаву, обволакивая меня, как дым. — Я знаю, как изгибается твоя спина и какое у тебя лицо, когда ты кончаешь.

От последней фразы у меня подгибаются колени, и меня охватывает тепло, хотя пальцы онемели от холода.

— Ты был в моей квартире.

Я должна кричать или бежать. Что угодно, лишь бы не стоять здесь, зажатая между ним и дверью, дрожащая от страха и какого-то болезненного возбуждения, которое сковывает меня сильнее, чем ужас.

— Чего ты хочешь? — Мой голос дрожит.

Он выходит на свет, и теперь я могу его хорошо разглядеть. Он точно такой же, каким я его помню, — невероятно красивый, и это кажется почти несправедливым, почти жестоким, потому что от одного его вида во мне вспыхивает желание. Его ледяные глаза прикованы к моим, и я чувствую это напряжение, эту жажду, этот голод в его взгляде, взывающий к чему-то тёмному и первобытному во мне.

Но сейчас в его лице есть что-то ещё, чего я не видела в Бостоне. Что-то хищное, собственническое и совершенно неуравновешенное.

— Ты мне нужна, — просто говорит он. — Ты нужна мне с того самого момента, как я увидел тебя на той подъездной дорожке.

У меня перехватывает дыхание, воздух между нами звенит.

— Ты псих.

— Да. — Он не отрицает этого, не пытается оправдаться. — Но ты и так это знала, не так ли? Ты почувствовала это в Бостоне. Ты не удивилась, когда я последовал за тобой сюда. Не удивилась. И ты ненавидишь меня не так сильно, как хотела бы. Не так сильно, как, по твоему мнению, должна ненавидеть.

Он прав. В Бостоне я действительно почувствовала что-то тёмное в его характере, что заставило меня отказаться от мысли о том, что между нами может быть что-то большее, чем просто деловые отношения. Но это... это совсем другое. Это настоящее насилие, настоящие последствия. Настоящий страх.

— Я этого не хочу. — Мой голос дрожит, в нём уже нет прежней уверенности. — Ты мне не нужен.

Он двигается так быстро, что я не успеваю среагировать. Внезапно он оказывается прямо передо мной, его руки по обе стороны от моей головы, ладони упираются в дверь, не давая мне пошевелиться. Он не прикасается ко мне, но ему и не нужно. Его тело так близко, что я чувствую его жар, вижу, как вздымается и опускается его грудь с каждым вздохом.

— Не ври мне, — говорит он низким и опасным голосом. — Я всегда узнаю, если ты солжёшь.

Меня трясёт, всё тело дрожит. Я не могу пошевелиться, не могу думать, не могу ничего делать, кроме как смотреть на него и пытаться вспомнить, как дышать. Его присутствие всепоглощающее, мощное, от его напора у меня подкашиваются колени. Я одновременно хочу, чтобы он исчез, и хочу, чтобы он был ближе, прижимался ко мне, чтобы его тело касалось моего так, как я себе представляла до сих пор.

Я не знаю, кто я, когда он рядом. Я боюсь, что, если бы он попытался взять меня прямо сейчас, у этой двери, я бы позволила ему. Эта мысль пугает.

— Если ты действительно меня не хочешь, — продолжает он, не сводя с меня глаз, — если ты действительно хочешь, чтобы я ушёл и больше не возвращался, я тебя не трону. Я уйду прямо сейчас. Но если ты мне лжёшь, Мара, если ты притворяешься, что не чувствуешь того, что, как я знаю, ты чувствуешь, я заставлю тебя признаться.

— Я не... — начинаю я, но слова застревают у меня в горле, когда я смотрю на его суровое, красивое лицо.

Если я скажу это вслух, то солгу. Потому что я действительно хочу его. Прошлой ночью я кончила так сильно, как никогда в жизни, представляя, как он входит в меня, трахает меня, овладевает мной. И хотя я могла бы сказать, что фотография изуродованного лица Дэниела сразу после этого изменила мои чувства... я бы солгала.

Это было неправильно. Ужасно. Непростительно.

Но я не хочу его прощать.

Боже, помоги мне, я хочу трахнуться с ним.

Это осталось со времён Бостона, это тёмное влечение к нему, которого я не понимаю и не хочу, но, кажется, не могу избежать.

Он наклоняется ближе, и его жар согревает меня всю, до глубины души. Когда он говорит, его голос напоминает низкое рычание, в нём столько желания, что я чувствую слабость.

— Попроси меня поцеловать тебя.

Это требование. Приказ. Моё тело отзывается на него, всё во мне трепещет от его властного голоса. Но я не могу говорить. Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. Мой разум кричит, требуя, чтобы я велела ему уйти, убежать, сделать что угодно, лишь бы не стоять здесь, парализованная страхом, желанием и смятением.

Между нами повисает тяжёлая, напряженная тишина. Я вижу, как что-то меняется в его глазах, как он начинает терять контроль.

Он наклоняет голову, из его груди вырывается низкий, хриплый звук, и его губы обрушиваются на мои.

В его поцелуе нет ничего нежного. Он грубый, жадный, всепоглощающий. Его руки упираются в мою голову по обе стороны от лица, его тело прижимается ко мне, но не касается, и единственное, что соприкасается с моим телом, — это его губы. Но этого достаточно. Не знаю, смогла бы я выдержать больше.

Его язык проникает между моих приоткрытых губ, жадно и властно касаясь моих губ. Он пожирает меня, и этот поцелуй — одновременно обещание и угроза, заявление о том, что я для него значу. И несмотря ни на что — несмотря на страх, несмотря на ужас от того, что он сделал, несмотря на понимание того, что я должна сопротивляться, я отвечаю на его поцелуй.

Я поднимаю руки к его груди и говорю себе, что оттолкну его, но вместо этого вцепляюсь пальцами в его пальто и притягиваю его к себе. Мой рот раскрывается под его губами, и внезапно я целую его с той же отчаянной страстью, растворяясь в жаре, темноте и ужасном ощущении правильности происходящего.

Он ощущается так, словно создан для того, чтобы прижиматься ко мне. Пространство между нашими телами сокращается, и я остро ощущаю всё вокруг: жар его губ, щетину на его подбородке, мягкую шерсть его пальто под моими пальцами. Моё тело пульсирует, изнывает от желания, которого я никогда раньше не испытывала, и когда я подаюсь вперёд, то чувствую, как он прижимается ко мне: твёрдый, массивный и опасный.

Я чувствую его жестокость, едва сдерживаемую ярость, одержимость, которая заставляет его совершать немыслимые поступки. И под моим страхом, под моим ужасом какая-то тёмная часть меня отзывается на это.

Реальность обрушивается на меня, как ледяная вода, когда его бёдра прижимаются к моим, его твёрдая эрекция упирается мне в бедро, в таз, а зубы впиваются в мою нижнюю губу. Он стонет, почти болезненно прижимаясь ко мне, и я ахаю, осознавая, что происходит: я целую психопата, жестокого преступника, своего преследователя прямо у входа в галерею.

Я толкаю его в грудь, и на этот раз не шучу, хотя он неподвижен, как скала.

— Стой, — выдыхаю я ему в губы. — Остановись, пожалуйста…

Он тут же отстраняется, но лишь для того, чтобы посмотреть на меня. Его глаза потемнели, зрачки расширились, дыхание такое же прерывистое, как и моё. Его руки по-прежнему там, где были всё это время, а тело по-прежнему прижимает меня к двери. Всё его тело напряжено, губы покраснели от поцелуя со мной, щёки пылают. В его глазах дикий голод, взгляд хищника, который поймал свою жертву и вот-вот проглотит её целиком.

— Ты моя, — говорит он, и снова это не вопрос. Это факт, констатированный так спокойно, как будто он даёт мне понять, что на улице холодно. — Ты была моей с тех пор, как я увидел тебя в Бостоне. Ты всегда будешь моей.

— Нет. — Я качаю головой, слёзы застилают мне глаза, потому что, как бы я ни хотела сопротивляться, я чувствую притяжение, неумолимое ощущение, что меня затягивает в нечто, из чего я не могу выбраться. Мне кажется, что я чувствую на своих губах вкус неизбежности, ощущаю его сладкое дыхание и тепло его языка. — Нет, я тебя даже не знаю. Я не знаю твоего имени, я ничего о тебе не знаю...

— Ты права. — Его голос снова низкий и сочный, в нём слышится мрачное, греховное обещание. — Но ты узнаешь, очень скоро. И я знаю о тебе всё, Мара. Я знаю, что ты ешь на завтрак, какие книги читаешь, какое вино пьёшь. Я знаю, что ты предпочитаешь рутину спонтанности. Я знаю, какие напитки ты обычно заказываешь в баре. Я знаю, что ты работаешь слишком много, как и я. Я знаю очертания твоего обнажённого тела в лунном свете. Я знаю, какие звуки ты издаёшь, когда ворочаешься во сне. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо в твоей жизни.

Эти слова должны были бы меня напугать... и они меня пугают. Но за этим ужасом скрывается что-то ещё, что-то, что откликается на то, что он знает меня так хорошо, даже если это неправильно, даже если это нарушение.

Разве я не хотела, чтобы кто-то желал меня так сильно? Кто-то желал только меня, до одержимости?

Разве этот мужчина, со всей его необузданной жестокостью, не даёт мне то, о чём я мечтала, — что-то вроде обезьяньей лапы вместо парня, только в его невероятно красивой плоти?

— Ты сумасшедший, — снова шепчу я. Кажется, что я не в состоянии ясно мыслить и говорить то, что у меня на уме.

— Мы это уже выясняли. — Он отступает, и внезапно я снова могу дышать. — Но ты ответила на мой поцелуй, Мара. Можешь сколько угодно лгать себе, но не мне. Я это почувствовал.

— Я этого не хочу. — Мой голос звучит увереннее, хотя меня всё ещё трясёт. — Я не хочу, чтобы ты преследовал меня, причинял людям боль из-за меня, вламывался в мою квартиру…

— Я же просил тебя не врать. — Он отстраняется от меня и отступает в тень. — По крайней мере, отчасти это ложь, котёнок. Я знаю, что тебе понравилось, когда я отрезал из-за тебя руку, так же как понравилось, что я сделал с мужчиной, который думал что может безнаказанно прикоснуться к тебе. — Он замолкает, его ледяные глаза сверлят меня. — Ты очень скоро снова меня увидишь, Мара. И мы продолжим с того места, на котором остановились.

— Держись от меня подальше, — умоляюще шепчу я, но мой голос звучит слабо даже для меня самой.

Он улыбается, и это самая пугающая улыбка, которую я когда-либо видела: не жестокая, не насмешливая, а по-настоящему довольная, как будто я только что подтвердила то, что он и так знал.

— Скоро увидимся, Мара.

И он уходит, растворяясь в темноте между зданиями, а я остаюсь стоять, прижавшись к двери галереи, с горящими от его поцелуя губами и с кричащим внутри желанием бежать. Но я не могу пошевелиться. Я протягиваю руку и осторожно касаюсь своих губ, ощущая доказательства того, что только что произошло. Они холодные от морозного воздуха, но такое ощущение, что они горят.

Александр Волков.

И.С.

Мужчина из Бостона — это тот человек, который преследовал меня. Человек, который отрубил Ричарду Максвеллу руку, который избил Дэниела до полусмерти, который был в моей квартире, пока я спала. Мужчина, который только что поцеловал меня так, словно я ему принадлежу.

И я поцеловала его в ответ.

Ноги подкашиваются, и я сползаю по двери, пока не оказываюсь сидящей на холодном тротуаре, прислонившись спиной к стеклу. Меня так трясёт, что стучат зубы, и я не могу понять, от чего это — от страха, адреналина или от того, что его губы всё ещё на моих.

Надо кому-то позвонить. В полицию, хотя они не помогут. Клэр, хотя я не смогу ей всё объяснить. Кому я могу позвонить? Одной из подруг, с которыми редко вижусь? Энни? Как я могу рассказать ей об этом, обо всём, что происходит, и подвергнуть её стрессу во время и без того тяжёлой беременности?

Мне не к кому обратиться. Я могла бы пойти в полицию, но они уже доказали свою бесполезность. Я в этом деле одна, и, по правде говоря... часть меня не хочет никому ничего рассказывать.

Потому что, если бы кто-то вмешался, этому пришёл бы конец. И, несмотря на страх, я чувствую себя самой живой за всю… может быть за всю свою жизнь?

Я никому не звоню. Я просто сижу на тротуаре возле своей галереи, дрожа и пытаясь осознать, что только что произошло, понять, что со мной не так, почему я ответила на его поцелуй.

Он знает обо мне всё. Мои привычки, мои предпочтения, мою квартиру, даже мои удовольствия. Он наблюдал за мной, изучал меня, словно я — произведение искусства, которое он собирается приобрести. От этой мысли меня бросает в дрожь от пугающего желания. Он знает меня лучше, чем кто-либо другой... он сам так сказал, и он был прав.

Я ничего о нём не знаю — даже его имени. Знаю только, что он считает меня своей и что он способен на крайнюю жестокость.

Этот дисбаланс пугает. Вся власть, весь контроль у него. Я совершенно беззащитна, и он ясно дал понять, что не собирается меня отпускать.

Ты моя. Эти слова эхом отдаются в моей голове, и я ненавижу ту часть себя, которая на них откликнулась. Ненавижу то, что, когда он это сказал, когда он посмотрел на меня своими ледяными глазами и заявил, что я принадлежу ему, как будто имел на это право, что-то во мне захотело сдаться.

Я заставляю себя встать, ноги у меня подкашиваются, но я подбираю ключи с того места, где я их уронила, и мои руки трясутся так сильно, что мне требуется три попытки, чтобы засунуть их в карман.

На улице по-прежнему тихо. Свидетелей того, что только что произошло, нет. Никто не подтвердит, что я не схожу с ума, и что это произошло на самом деле.

Я достаю телефон и открываю приложение такси, мои пальцы неуклюже бегают по экрану. Я не могу дойти домой пешком. Только не после этого. Мне нужно уединение, что-то более безопасное, что-то, что позволит мне уйти от мира, где он может быть где угодно, следить за мной, выжидая, когда я снова появлюсь, чтобы напомнить мне, кому я теперь принадлежу.

По моей коже снова пробегает дрожь, и, несмотря ни на что, я чувствую предвкушение.

Я знаю, что это не последняя наша встреча с И. С.

И я понятия не имею, что произойдёт в следующий раз.

ИЛЬЯ

Когда я возвращаюсь, в моём пентхаусе царит тишина, и единственным звуком, который я слышу, был шорох закрывающихся за мной дверей лифта. Я сбрасываю пальто и бросаю его на ближайший стул, кровь всё ещё бурлит от того поцелуя. Руки у меня не дрожат, когда я наливаю себе водки, но в голове царит полный хаос. Я медлю, прежде чем сделать глоток, а потом ставлю стакан обратно на стол. Я пока не хочу смывать с губ её вкус.

Её губы такие чертовски сладкие на вкус, и мне хочется узнать, какова она на вкус вся. Я всё ещё чувствую, как её тело отзывается на мои прикосновения, как её пальцы сжимают мою куртку, как она отвечает на мой поцелуй, прежде чем страх заставляет её отстраниться. Этот краткий миг капитуляции сказал мне всё, что я хотел знать.

Она хочет этого. Она хочет меня. Просто пока боится в этом признаться.

Я так возбуждён, что мне больно, и эрекция никак не проходит. Я возбуждён с того самого момента, как снова увидел её во плоти, и отчаянно нуждаюсь в разрядке, но не от собственной руки. Не сейчас. Пока нет.

Я подхожу с бутылкой водки к окну и смотрю на город. Мой взгляд снова устремляется к её квартире, когда там загорается свет, и я вижу, как она идёт по гостиной.

Мой член пульсирует, и я наклоняюсь, с хриплым стоном приподнимаясь. Теперь она знает. Знает моё имя, знает моё лицо, знает, что мужчина из Бостона и преследователь, который присылал ей подарки, — один и тот же человек. Она не может этого не знать, не может больше притворяться, что это просто какой-то анонимный поклонник, которого она может игнорировать.

Теперь я настоящая. Неоспоримый.

Наконец я делаю глоток водки, чувствуя, как она обжигает горло, и задаюсь вопросом, должен ли я сожалеть — чувствовать себя виноватым за то, что напугал её, загнал в угол у её галереи?

Но я не чувствую себя виноватым. Я чувствую удовлетворение.

Она наконец узнала о моём существовании. Она наконец поняла, что кто-то видит её, хочет её... готов на всё, чтобы она была с ним. И что ещё важнее, ей наконец пришлось признать правду, которую она так долго избегала: она тоже меня хочет.

Она может сколько угодно лгать самой себе. Но она не может лгать мне.

Я уверен, что сейчас она думает о побеге, прикидывает, куда бы ей податься, где я её не найду. Я уверен, что она подумывает о том, чтобы снова обратиться в полицию, и задаётся вопросом, не отнесутся ли к ней теперь серьёзнее. Конечно, нет, я в этом уверен. Но мне интересно, что она предпримет дальше.

Я смотрю, как она идёт на кухню и возвращается с миской в руках. Я смотрю, как она ставит её на кофейный столик и смотрит на неё, словно там есть ответы, которые она может каким-то образом найти. А потом она закрывает лицо руками. Я вижу, как слегка дрожат её плечи, и понимаю, что она плачет.

В груди у меня сжимается от неприятного, незнакомого ощущения, о котором я не хочу слишком много думать. Я не хочу, чтобы она плакала. Я не хочу, чтобы она боялась, страдала или была травмирована тем, что я сделал. Я хочу, чтобы она поняла почему. Понимала, что я защищаю её, заявляю на неё свои права, гарантирую, что она будет желанной и любимой так, как она и мечтать не могла, и ничтожные люди больше никогда к ней не прикоснутся, и с ней будут обращаться как с сокровищем, как она и заслуживает.

Думаю, страх — это часть такого понимания. Отчасти для того, чтобы сломить её сопротивление, отчасти для того, чтобы она поняла, что бороться со мной бесполезно. Она должна испугаться, прежде чем сдастся, должна понять, на что я способен, прежде чем примет меня таким, какой я есть.

Наконец она встаёт и идёт в ванную. Её долго нет, и когда она выходит, завернувшись в знакомое белое полотенце, моё тело напрягается, как по команде Павлова, предэякулят стекает по стволу, а член дёргается с такой силой, что я понимаю, насколько сильно нуждаюсь в разрядке.

Даже с такого расстояния я вижу, какая она уставшая. Ей нужен кто-то, кто о ней позаботится, думаю я, допивая остатки водки и отставляя стакан в сторону. Ей нужен я.

Она смотрит в окно, крепче сжимая полотенце. Она долго стоит неподвижно, и я гадаю, догадывается ли она, что я за ней наблюдаю, и она наконец-то поняла, откуда я за ней слежу.

Я смотрю, как она идёт к комоду, достаёт одежду и исчезает в ванной, а мой член пульсирует, а тело сжимается от страха. Когда она возвращается, на ней пижама — мягкие хлопковые штаны и майка. Я смотрю, как она забирается в постель и натягиваем одеяло до подбородка. Она не сразу выключает свет. Вместо этого она лежит и смотрит в потолок, а я гадаю, о чём она думает. Переживает ли она тот же момент, что и я, когда вспоминаю наш поцелуй? Пытается ли она понять, почему ответила на мой поцелуй? Собирается ли она сбежать, пойти в полицию, сделать что-то, чтобы вырваться из этой ситуации? Или она смирилась с неизбежностью того, что происходит между нами?

Она тянется за телефоном на прикроватной тумбочке, и я на мгновение напрягаюсь, думая, что она собирается кому-то позвонить. Но она лишь на мгновение смотрит на экран, а потом кладёт телефон обратно. Она наедине с этим. Наедине с осознанием того, кто я и что я натворил. Наедине с воспоминанием о том поцелуе и смущением от собственной реакции на него.

Хорошо. Я хочу, чтобы она была одна. Хочу, чтобы ей не к кому было обратиться, не к кому было обратиться за помощью, чтобы разобраться в происходящем, кроме меня. Я сжимаю зубы и смотрю на неё, чувствуя нарастающую боль в пояснице и понимая, что сегодня мне не получить разрядку, и она откажет мне после того, как поцеловала сегодня.

Я так возбуждён, что мне больно, но я не трогаю себя. Если она не получит сегодня своего удовольствия, то и я не получу своего, разве что моё собственное тело снова предаст меня во сне. Я ничего не могу с этим поделать, особенно когда нахожусь в состоянии почти постоянной потребности.

Она наконец выключает свет, и в комнате становится темно, если не считать приглушенного света, льющегося из окон. Я представляю, как она лежит, свернувшись калачиком, подложив руку под подушку.

Но на этот раз всё по-другому. На этот раз она знает, что я существую. На этот раз она лежит и думает обо мне, наверное, не может уснуть, потому что её разум переполнен вопросами, страхами и нежелательными желаниями.

На этот раз я не просто тень в её квартире. Я настоящий.

Я долго смотрю на неё, и моё тело напрягается от желания. Я хочу быть рядом с ней. Я хочу забраться в эту постель и прижать её к себе, чтобы она поняла, что со мной ей ничего не угрожает, что я защищу её от всего, кроме самого себя.

Я всё ещё смотрю на тёмное окно её спальни, когда слышу, как открывается входная дверь пентхауса. Я не оборачиваюсь. Кроме меня, в пентхаус может попасть только один человек, и я его ждал.

— Ты вернулся, — говорит Казимир нарочито нейтральным голосом. — Как всё прошло?

Я делаю паузу.

— Теперь она знает, кто я.

— Я так и предполагал. — Он подходит ближе и останавливается на почтительном расстоянии. — И что дальше?

— Теперь я жду, когда смогу решить, как привести её сюда.

Казимир на мгновение замолкает.

— Сергей Кима наводит справки.

Это заставляет меня напрячься совсем по другой причине.

— Какие?

— О тебе. — О том, почему ты так много времени проводишь в Нью-Йорке. — Казимир достаёт телефон и показывает мне сообщение. — Я узнал от одного из наших контактов. Сергей задаёт вопросы. Почему Соколов так часто появляется на моей территории? Он что-то замышляет? Делает что-то, о чём мне следует знать?

Я сжимаю челюсти, на скуле дёргается мышца. Я знал, что такое возможно. Сергей — пахан самой могущественной «братвы» в Нью-Йорке, и мы уже много лет сосуществуем с ним в непростых отношениях: я в основном бываю в Бостоне и Москве, а он — в Нью-Йорке. Он не посягает на мою территорию, а я не суюсь на его.

Но Сергей амбициозен. Он младше меня на пять лет, жаждет власти и всегда ищет возможности расширить свою территорию и влияние. И он достаточно безжалостен, чтобы воспользоваться любой слабостью, которую заметит.

— Что ему известно?

— Насколько мы можем судить, немного. Только то, что ты пробыл здесь дольше, чем в прошлый раз, и что ты арендовал здесь недвижимость. Он настороже. Я не знаю, что ему известно о Маре.

От одного звука её имени у меня зубы сводит.

— Если этот ублюдок хоть пальцем её тронет...

— Я знаю. — Голос Казимира звучит устало, даже сильнее, чем обычно, и я снова понимаю, что это должно заставить меня задуматься о том, что я здесь делаю. Но все мои мысли заняты Марой, её поцелуем, ощущением её тела и её рук, прижимающих меня к себе. Потребность, которую я в ней ощущаю, и то, как я могу использовать её, чтобы как можно скорее сделать её своей.

Сейчас мне не до других проблем, не до Светланы и Сергея и не до бизнеса, который занимал меня долгие годы. Это само по себе проблема, но этот факт лишь маячит где-то на задворках моего сознания, пытаясь найти себе место, но не находя его.

Казимир убирает телефон в карман.

— Если он решит, что ты собираешься вторгнуться на его территорию, бросить вызов его контролю над операциями в Нью-Йорке, он нанесёт удар первым. А если он решит, что ты рассеян, слаб, сосредоточен на чём-то другом, а не на бизнесе, он увидит в этом возможность забрать то, что принадлежит тебе.

Я снова подхожу к окну и смотрю на город. Формально это город Сергея. Его территория.

— Что ты думаешь? — Наконец спрашиваю я.

Казимир резко выдыхает, и я чувствую, как он напрягается, хотя он сидит на другом конце комнаты. Я знаю, что задал ему непростой вопрос.

— Я хочу получить ответ, — говорю я через мгновение. — Правду. Я не стану тебя за это наказывать.

Он снова выдыхает, на этот раз медленнее.

— Думаю, тебе стоит вернуться в Бостон. Пусть всё уляжется. Не давай Сергею повода задавать вопросы. — Казимир подходит и встаёт рядом со мной. — Сейчас тебе не до войны, Илья. Особенно такой, в победе в которой ты не уверен. А учитывая твою помолвку со Светланой...

Его голос становится напряженным, и он не заканчивает фразу. Ему и не нужно. Я достаточно ясно представляю себе сценарий: могущественная организация «Братва» с союзниками, которые могут напасть на меня с разных сторон, проверяя мои территории, перехватывая мои поставки, нанося удары по моим людям. Война, которая может разрушить всё, что я построил. И брак, который я не собираюсь заключать, с женщиной, которая должна была укрепить моё финансовое положение.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл.

— Я хочу, чтобы ты был тем, кто ты есть. Умным. Стратегически мыслящим. Таким, каким ты всегда был. — Голос Казимира звучит осторожно. — Эта женщина — Мара, заставляет тебя терять голову. Ты вот-вот нарушишь обещание, данное богатому человеку, который мог бы профинансировать другие организации, выступающие против тебя. Ты совершил акт насилия, который привлёк внимание. Ты всё это время провёл в Нью-Йорке, хотя должен был быть в Бостоне или Москве и заниматься своим настоящим бизнесом. И теперь Сергей это заметил.

Я резко выдыхаю через нос.

— Я осознаю риски.

— Неужели? Потому что, насколько я могу судить, ты готов сжечь дотла всё, что построил, ради женщины, которая тебя боится.

Пожалуй, это самая честная его реплика в мой адрес. И это правда. Я готов сжечь всё дотла. С того самого момента, как увидел Мару.

Казимир надолго замолкает. Когда он снова заговаривает, его голос звучит тише.

— Илья, тебе нужно подумать о том, чем ты рискуешь. Не только ради себя, но и ради всех, кто от тебя зависит. Ради своих людей, своей организации, стабильности, которую ты выстраивал годами. Стоит ли она всего этого?

Я думаю о Маре, которая спит в своей квартире через дорогу. О том, как она смотрела на меня в Бостоне, как целовала меня сегодня вечером, о её тьме, которая манит мою тьму.

— Да, — просто отвечаю я. — Стоит.

Казимир вздыхает.

— Тогда тебе нужно подойти к этому с умом. Нельзя просто продолжать нагнетать обстановку, привлекая внимание и давая врагам повод использовать тебя против себя. Тебе нужен план.

У меня снова дёргается мышца на челюсти.

— У меня есть план.

— Какой план? — Он фыркает, и я бросаю на него предупреждающий взгляд, чтобы он не злоупотреблял моей снисходительностью.

— Я сделаю её своей. Полностью. Безвозвратно. А потом разберусь со Светланой, Сергеем и всеми остальными, кто думает, что может бросить мне вызов. — Я поворачиваюсь к нему. — Именно в таком порядке.

Казимир поднимает бровь.

— Это не план. Это самоубийственная миссия.

— Может быть. — Я прохожу мимо него к лестнице, ведущей в мою спальню. — Но я никогда не умел делать всё по правилам.

После того как Казимир уходит — всё ещё недовольный, но преданный и достаточно умный, чтобы не спорить, я наливаю себе ещё водки и сижу в темноте, размышляя.

Ситуация сложнее, чем мне хотелось бы. Внимание Сергея опасно. Он не просто зол или оскорблён — в этом случае я бы всё уладил. Он просчитывает ситуацию, ищет возможности, пытается понять, представляю ли я угрозу.

Я не представляю — по крайней мере, для его территории. Но я не могу помешать ему видеть во мне угрозу, потому что я в его городе, провожу здесь время, заявляю о своём присутствии, что может стать предвестником территориального спора. И что ещё хуже, я сам могу стать мишенью, потому что отвлекаюсь, сосредоточен на женщине, а не на работе, демонстрирую слабость, которой он может воспользоваться.

Любой здравомыслящий человек увидел бы опасность и принял соответствующие меры. Но я не могу быть здравомыслящим, когда дело касается её.

Она моя.

А я всегда получаю то, что принадлежит мне.

МАРА

Дни после стычки с И.С. — потому что только так я могу воспринимать случившееся и при этом оставаться в здравом уме — сливаются в пелену паранойи и усталости.

Мне трудно спать, я просыпаюсь от каждого звука и вскакиваю, высматривая его в темноте. Каждый. Каждый. Звук... Здание проседает. Снаружи хлопает дверца машины. Шаги в коридоре — это может быть мой сосед, а может быть и он. От всего этого у меня бешено колотится сердце, адреналин зашкаливает, и меня начинает тошнить.

Когда мне всё же удаётся задремать, я вижу его во сне. Его руки по обе стороны от моей головы, он сжимает меня в объятиях. Его грубый, собственнический поцелуй. Его голос говорящий: «Ты моя», как будто это факт, как будто я ничего не могу с этим поделать.

Я просыпаюсь в холодном поту и ненавижу себя за то, как моё тело реагирует на эти воспоминания.

Я не могу перестать оглядываться по сторонам по дороге на работу, в магазин и домой в конце дня. Я знаю, что веду себя параноидально. Я знаю, что такая сверхбдительность не может длиться вечно. Но я не могу остановиться.

Утром по дороге на работу кто-то случайно толкает меня на платформе метро, и я чуть не вскрикиваю. Это всего лишь бизнесмен, который, уткнувшись в телефон, бормочет извинения, проносясь мимо. Но моё сердце колотится так сильно, что мне приходится сесть на скамейку, обхватить голову руками и попытаться вспомнить, как дышать. Люди смотрят на меня, но мне всё равно. Меня не волнует ничего, кроме того, что этот человек, И. С., знает, где я живу, где работаю, как я выгляжу во сне. Он был в моей квартире. Он трогал мои вещи. Он наблюдал за мной в самые интимные моменты.

И он ясно дал понять, что не собирается уходить.

Дома я постоянно проверяю замки. Входную дверь, окна и даже пожарную лестницу, которой я никогда не пользуюсь. Я проверяю их перед тем, как принять душ, после душа, перед сном, посреди ночи, когда просыпаюсь с ощущением, что что-то услышала. Я начала придвигать мебель к двери: стул упирается в ручку, книжная полка стоит под углом, чтобы перекрыть доступ.

Я сомневаюсь, что это его остановит. На самом деле я знаю, что это его не остановит. Если он захочет войти, он войдёт. Он уже это доказал.

Но благодаря этому у меня возникает ощущение, что я что-то делаю. Будто у меня есть иллюзия контроля.

На третий день после поцелуя Клэр загоняет меня в угол в моём кабинете, на её лице читается беспокойство.

— Мара, что с тобой происходит, чёрт возьми?

Я поднимаю глаза и вижу, что она стоит у моего стола. Я была так поглощена своими мыслями, что даже не услышала, как она вошла.

— Что ты имеешь в виду?

Она поджимает губы.

— Ты какая-то странная с тех пор, как вернулась из Бостона. Ты выглядишь так, будто не спала несколько дней. Ты дёрганая, рассеянная и… у тебя проблемы? Кто-то причиняет тебе вред?

От беспокойства в её голосе у меня чуть не срывается голос. Я хочу всё ей рассказать: про подарки, про руку, про изуродованное лицо Дэниела и про мужчину, который загнал меня в угол возле моей галереи и поцеловал так, будто я принадлежу ему.

Но что я могу сказать? С чего мне начать?

— Я в порядке, — вру я. — Просто переживаю из-за работы. У нас скоро большой аукцион.

— Чушь собачья. Это не из-за работы. Это что-то другое. — Она делает паузу. — Что-то случилось с тем парнем из бара?

У меня внутри всё переворачивается, когда перед глазами снова всплывает фотография.

— Нет. Ничего не случилось. Мы просто не сошлись характерами.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Мара…

— Я в порядке, Клэр. Правда. Мне просто нужно пережить этот аукцион, а потом я возьму паузу. Может, снова навещу Энни или ещё что-нибудь придумаю. — Мой голос звучит не слишком убедительно, тем более что я брала паузу только из-за проблем Энни с беременностью.

Она мне не верит. Я слышу это по её молчанию. Но она не настаивает, и я благодарна ей хотя бы за это.

— Хорошо, — говорит она наконец. — Но если тебе что-то понадобится — помощь или просто возможность выговориться, я рядом. Ты же знаешь, да?

Я киваю, чувствуя, как сжимается горло.

— Знаю. Спасибо.

После её ухода я смотрю на документы на своём столе, ощущая всю тяжесть своего одиночества. Я не могу рассказать об этом Клэр, никому не могу рассказать. Кто мне поверит? А даже если и поверят, что они смогут сделать?

Я подумываю о том, чтобы сбежать. Я могла бы уехать. Просто собрать вещи и уехать. Закрыть галерею и исчезнуть где-нибудь, где меня не найдут.

Но куда мне ехать?

Я не могу поехать к Энни. Он первым нашёл бы меня в Бостоне, и я не могу заявиться к ней. Я могла бы поехать в Лос-Анджелес. Там у меня есть подруга по колледжу, с которой я не общалась много лет, но она могла бы приютить меня на своём диване, пока я буду разбираться с ситуацией. Чикаго? Мне всегда нравился Чикаго. Я могла бы начать там всё сначала, найти новую галерею, построить новую жизнь. За границу? Лондон, Париж, куда-нибудь подальше, чтобы он не смог меня найти?

Но есть ли место, куда можно сбежать от человека, который настолько богат, влиятелен и одержим, что может подкупить полицию? Разве он не найдёт меня, куда бы я ни уехала? И даже если бы я могла поверить, что у меня есть шанс сбежать, что-то внутри меня подсказывает, что я не стану покупать билет, звонить по телефону или собирать вещи.

Я говорю себе, что это из гордости, и я не позволю ему вычеркнуть меня из моей собственной жизни, из моего города, карьеры и дома. Что бегство — это признание поражения, и я позволю ему победить, доказав, что он имеет надо мной власть. И в конце концов, я не могу просто взять и бросить свою работу, свои обязанности, свою жизнь. Я не могу оставить Клэр без работы. Я не могу отказаться от всего, что составляет мою сущность.

Но за всем этим стоит кое-что ещё. Что-то тёмное, что я не хочу слишком пристально изучать.

Часть меня хочет увидеть его снова... узнать, что будет дальше, хочет увидеть, как далеко это зайдёт.

Эта мысль приводит меня в ужас. Я отгоняла её всякий раз, когда она всплывала в голове, прятала её под слоями страха и рациональности. Но она продолжает возвращаться, настойчивая и неоспоримая.

Меня тянет к нему — к опасности, к тьме, к тому, как он на меня смотрит. К ощущению, что меня видят, знают и так сильно желают, что ради меня можно совершить любой грех.

Это чувство не покидает меня и на следующий день, когда я снова задерживаюсь в галерее допоздна. Не знаю, то ли мне нужно чем-то себя занять, то ли я втайне надеюсь, что он устроит мне засаду, когда я снова уйду, но я отмахиваюсь от Клэр, когда она говорит, что уходит на ужин с друзьями, и говорю, что хочу закончить каталогизацию лотов для аукциона на следующей неделе.

Это не совсем ложь. У нас действительно скоро аукцион — коллекция современных скульптур, которую клиент распродаёт после развода. Но я могла бы сделать эту работу завтра, в обычное рабочее время, когда вокруг были бы другие люди.

Но я хочу быть здесь прямо сейчас. Одна, в окружении того, что я создала, — напоминания о том, что на самом деле представляет собой моя жизнь. Моя квартира всё меньше и меньше похожа на мою, и там я постоянно чувствую, что за мной наблюдают, больше, чем где бы то ни было. Даже после того, что произошло прошлой ночью, здесь всё равно безопаснее.

В подсобном помещении галереи, освещённом люминесцентными лампами, светлее, чем в основном зале. Это склад и рабочая зона, где на металлических стеллажах хранятся произведения искусства в разной степени готовности: картины, завёрнутые в защитную плёнку, скульптуры на постаментах, которые призваны разнообразить экспозицию, а также коробки с каталогами и рекламными материалами.

Я сажусь за рабочий стол, открываю ноутбук, фотографирую каждый предмет и составляю подробный отчёт о их состоянии — от классического мраморного торса до серии небольших керамических изделий, которые кажутся такими хрупкими, что могут разбиться, если я неправильно на них дуну.

Работа методичная и успокаивающая. Сфотографируй предмет с разных ракурсов. Измерь его. Отметь все повреждения и следы износа. Напиши описание, которое привлечёт покупателей, но не будет слишком многообещающим. Я сосредотачиваюсь на этом, на любых мелочах, которые не дают моим мыслям вернуться к И. С., к поцелую, к тому, как он смотрел на меня с той же страстью, от которой у меня подкашивались ноги и перехватывало дыхание. К тому, как он целовал меня — грубо, собственнически, жадно... и к тому, как я целовала его в ответ.

Я старалась не думать об этом, убеждая себя, что это был просто шок и страх, и моё тело отреагировало на угрозу, дав ему то, чего он хотел.

Но я знаю, что это не совсем так.

Я хотела этого поцелуя... хотела его. Я хотела этой страсти, опасности и ощущения полного подчинения чужому желанию.

Я трясу головой, пытаясь прийти в себя, и сосредотачиваюсь на скульптуре передо мной. Это бронзовая скульптура, абстрактная, но отдалённо напоминающая человеческую фигуру, около 45 сантиметров в высоту и на удивление тяжёлая. На постаменте стоит подпись художника, а с одной стороны есть небольшая вмятина, которую нужно отметить в отчёте о состоянии скульптуры.

Я выглядываю на улицу. Уже темно, давно перевалило за восемь. Мне пора домой. Со всем этим можно разобраться и завтра. Но что мне делать дома? Сидеть и думать? Стоит ли искать в Google человека, который с таким же успехом может быть цифровым призраком? Какой смысл делать что-то ещё?

Вместо этого я продолжаю работать: фотографирую следующую деталь, пишу описание, погружаюсь в рутину. Мне удаётся ненадолго отвлечься от монотонной работы, и я даже вздрагиваю, когда раздаётся звонок в дверь.

Электронный звонок звучит весело и жизнерадостно, но я всё равно вздрагиваю от страха. Это просто дверной датчик, он издаёт такой же звук десятки раз в день, когда приходят и уходят покупатели.

Но мы закрыты. Свет в главной галерее выключен, горит только охранное освещение. Входная дверь заперта. Здесь никого не должно быть, кроме…

— Клэр? — Зову я, и мой голос эхом разносится по пустому помещению. — Ты что-то забыла?

Ответа нет.

Может быть, она не слышит меня из-за двери. Может быть, она ищет свои ключи, или телефон, или что-то ещё, за чем она вернулась.

Но что-то кажется неправильным.

И тут я слышу шаги, медленные, размеренные, они идут через главную галерею к задней части дома.

— Клэр? Я зову снова, на этот раз громче. — Всё в порядке?

Ответа по-прежнему нет. Шаги продолжаются, они приближаются.

Сердце начинает бешено колотиться. Я оглядываю подсобку и вдруг понимаю, что оказалась в ловушке. Единственный выход — через дверь, из-за которой доносятся шаги. Мой телефон стоит на зарядке в передней части дома, и до него не дотянуться, не выйдя навстречу этим шагам.

— Кто здесь? — Мой голос дрожит от страха.

Шаги замирают прямо за дверью. Я вижу тень на полу, отбрасываемую охранным освещением в главной галерее. Тень большая — слишком большая для Клэр.

В дверях появляется мужчина, и моё сердце замирает в груди, бешено колотясь под рёбрами, пока меня охватывает холодный ужас.

Мужчина огромен, ростом выше двух метров, мускулистый и грубый. У него жестокое лицо и холодные, невыразительные глаза, которые оценивающе смотрят на меня, словно я — проблема, которую нужно решить. На нём чёрная тактическая одежда, и от того, как он двигается, приближаясь ко мне, по коже бегут мурашки.

Это не клиент. Это не случайный прохожий.

Он что-то говорит по-русски низким грубым голосом. Я не понимаю слов, но понимаю интонацию. Это угроза.

— Я не... я не говорю по-русски, — удаётся мне выдавить из себя едва слышным шёпотом.

Он переходит на английский, его акцент становится сильнее.

— Мара Уинслоу.

У меня кровь стынет в жилах. Это не вопрос. Он знает, кто я.

— Кто вы? Что вам надо? Неужели... — Я чуть не спрашиваю, не послал ли его И.С., но это прозвучало бы нелепо. Не думаю, что И.С. стал бы посылать за мной другого человека. Он бы приехал сам. И этот человек не похож на того, кто хочет увести меня куда-то по-хорошему.

Он делает шаг в комнату, и я инстинктивно отступаю, ударяясь бедром о рабочий стол.

— Ты — проблема. Ты привела сюда Соколова. Сергей не хочет, чтобы он здесь был. Мы уладим эту проблему.

Соколов.

Что ж, теперь я, кажется, знаю его фамилию.

Эта мысль промелькнула у меня в голове за мгновение до того, как всё встало на свои места. Я уставилась на этого широкоплечего грубияна, понимая, что дело совсем не в этом. Кто-то знает об И.С., знает о нашей связи и не в восторге от этого.

Меня втянули в это против моей воли, и теперь опасность реальна как никогда и совсем иного рода.

— Я не понимаю, о чём вы говорите. — Мой голос так дрожит, что я едва могу выговорить слова.

— Ты всё понимаешь. — Он делает ещё один шаг вперёд. — Ты принадлежишь ему. Это делает тебя мишенью.

Меня охватывает ужас, холодный и острый. Комната вдруг кажется невероятно маленькой, полки и картины словно смыкаются вокруг меня. Он преграждает мне путь к единственному выходу. Мой телефон в другой комнате. В здании больше никого нет.

Я наедине с этим человеком, который только что сказал, что я — его цель.

Я могу убежать или вступить в драку, но бежать мне некуда, если только я не смогу как-то его обойти.

Он приближается ко мне, двигаясь быстро для человека его комплекции, и мной овладевает инстинкт. Я хватаю первое, до чего дотягиваюсь, — маленький керамический предмет со стола, и бросаю ему в лицо. Он разбивается о его плечо, но это едва его замедляет.

Он бросается на меня, я уворачиваюсь и врезаюсь в полку. Картины падают на пол. Я кричу, хотя знаю, что никто меня не услышит: соседние магазины закрыты на ночь, и никто не придёт мне на помощь. Его рука сжимает мою, пальцы впиваются в кожу так, что остаются синяки. Свободной рукой я бью его по лицу, царапаю щёку ногтями. Он рычит, его хватка ослабевает на секунду, и я вырываюсь.

Я убегаю, подгоняемая адреналином, в голове только одна мысль — выжить. Он снова бросается на меня, хватает за руку, и я, сопротивляясь, врезаюсь в полки, и ещё больше картин падает на пол. Он сильнее меня, крупнее меня, но я в отчаянии, в ужасе и борюсь за свою жизнь.

Я бью его коленом в пах, попадая в толстый, тяжёлый живот, и он отпускает меня ровно настолько, чтобы я успела выскользнуть из его рук, прежде чем он снова схватит меня обеими руками, пытаясь обездвижить. Я бью его по голеням, по коленям, куда попаду. Моя нога во что-то врезается, и он слегка пошатывается.

Я выворачиваюсь, снова вырываюсь и отбегаю на безопасное расстояние, но он хватает меня за запястье, прежде чем я успеваю уйти далеко. Я вижу бронзовую скульптуру на краю стола — ту самую, которую я описывала ранее. Она справа от меня, тяжёлая, массивная и вполне доступная.

Он тянет меня к себе, выкрикивая что-то по-русски, похожее на угрозу или ругательство. В воздухе пахнет потом и страхом. Я вижу кровь на его лице в том месте, куда я его поцарапала, и ярость в его глазах. Он причинит мне боль, прежде чем отвезёт туда, куда я должна попасть... а может, просто убьёт меня здесь.

Я бросаюсь к скульптуре, чувствуя, как что-то впивается в моё запястье, и отчаянно хватаюсь за неё.

Она тяжелее, чем я помнила, и её вес ощутим в моей руке. Он видит, что я делаю, его глаза расширяются, и он пытается схватить меня за другое запястье. Но я уже замахиваюсь.

Бронза врезается в его череп со звуком, который я никогда не забуду: влажным, тошнотворным хрустом, который кажется невероятно громким в этой маленькой комнате. Меня накрывает волна тошноты, когда он, пошатываясь, отступает, кровь хлещет из раны на голове, а белок его левого глаза становится красным. Его хватка ослабевает, взгляд становится расфокусированным, растерянным.

Я бью его снова.

На этот раз он падает, его колени подгибаются, и он падает на пол. Кровь растекается по бетону, тёмная и вязкая, скапливаясь под его головой. Я замахиваюсь сильнее, снова и снова, глядя, как прогибается его череп. Я сжимаю скульптуру вспотевшими руками, мои руки дрожат, а дыхание прерывается. Я не могу пошевелиться. Не могу думать. Не могу ничего делать, только смотреть на то, что я только что сделала.

Он не двигается. Его глаза открыты, но он ничего не видит, смотрит в пустоту. Кровь продолжает растекаться, образуя тёмный ореол вокруг его головы. Сквозь треснувшую кость черепа я вижу что-то блестящее и серое.

Я убила его.

Эта мысль приходит медленно, словно мой мозг окутан густым, мутным туманом. Я только что убила человека.

Скульптура выскальзывает из моих рук и с грохотом падает на пол, заставляя меня вздрогнуть. Я смотрю на свои руки, на одежду, на забрызганные кровью предплечья.

Его кровь.

Меня начинает трясти. Всё моё тело дрожит так сильно, что я едва могу стоять. Мне кажется, что ноги могут подкоситься в любой момент.

Я должна позвонить кому-нибудь. В полицию. В скорую помощь. Кому-нибудь.

Он мёртв. Я вижу, что он мёртв. Здесь так много крови, и он не дышит, а его глаза просто смотрят в никуда.

Я убила его.

Зачем он здесь? Кто он такой? Что он имел в виду, когда говорил о Соколове, о том, что я — мишень? Кто такой этот Сергей, чёрт возьми?

Мысли в голове мелькают, но ни одна из них не задерживается надолго. Я в шоке, понимаю я отстранённо. Вот что такое шок.

Мне нужно двигаться. Нужно что-то делать. Но я не могу заставить своё тело слушаться.

Я начинаю пятиться от тела, не сводя с него глаз, не в силах отвести взгляд от мертвеца посреди подсобки моей галереи. Кровь всё ещё растекается. Она уже достигла ножки рабочего стола — тёмная волна, которая, кажется, движется в замедленной съёмке.

Звук открывающейся входной двери заставляет меня снова прийти в себя. Я оборачиваюсь, сердце бешено колотится, меня охватывает ужас. У него есть подкрепление. Конечно, у него есть подкрепление…

Я хватаюсь за скульптуру, с трудом нащупывая её сквозь плёнку крови и пота на бронзе. Она кажется намного тяжелее, чем мгновение назад, и её очень трудно удержать одной рукой…

В дверях появляется фигура.

И. С.

Соколов.

ИЛЬЯ

На моём ноутбуке открыта камера наблюдения в галерее — единственное, за чем я наблюдаю, сидя на диване и потягивая водку в ожидании, когда она уйдёт и вернётся домой. Я слежу за ней с тех пор, как мы поссорились четыре дня назад, и не могу остановиться, хотя знаю, что должен дать ей время прийти в себя и принять то, что происходит между нами.

Она каждый вечер допоздна задерживается в галерее, избегает своей квартиры и с головой уходит в работу. Я понимаю её желание — она пытается сохранить контроль хоть над чем-то, когда весь её мир перевернулся с ног на голову.

Сегодня она в подсобке, занимается каталогизацией. Я смотрю, как она фотографирует бронзовую скульптуру, сосредоточенно глядя на неё. Даже через зернистую камеру видно, что она измотана, её плечи напряжены.

Я должен дать ей спокойно поработать, выключить камеру и оставить её в покое, хотя бы создать иллюзию этого.

Но я не могу. Потребность наблюдать за ней непреодолима.

Срабатывает датчик входной двери, и я вижу, как кто-то входит в главную галерею на другой камере. Моё тело мгновенно напрягается, все инстинкты кричат об опасности.

Это крупный мужчина, двигающийся с узнаваемой брутальной сосредоточенностью. Он из тех людей, у которых есть одна цель в жизни: причинять боль другим по приказу того, кому не хочется делать это самому.

И у меня такое чувство, такой внутренний инстинкт, отточенный годами распознавания опасности, что я знаю, кто его послал.

Меня охватывает ужас, холодный и острый.

Я знал, что Сергей может решиться на что-то подобное. Но думал, что у меня больше времени. Думал, он сначала попытается договориться со мной, проверить мои границы, прежде чем нападать на неё.

Я ошибался.

Мужчина идёт по галерее в сторону подсобки. К Маре.

Я вскакиваю с дивана раньше, чем он успевает пересечь галерею, хватаю куртку и пистолет и бегу к двери. Спускаясь по лестнице, я хватаю телефон и пишу Казимиру, что мне, скорее всего, понадобится команда уборщиков в галерее Мары.

Если я успею вовремя. Если я смогу остановить его до того, как он причинит ей вред.

Он не уйдёт оттуда живым, если я хоть что-то буду иметь против.

У меня такое чувство, что Сергей подослал этого человека, чтобы схватить её и использовать как рычаг давления, чтобы выманить меня из Нью-Йорка или заставить прекратить то, что, по его мнению, я здесь делаю. Самое смешное, что мои причины находиться здесь никак с ним не связаны... до сих пор.

Если он причинит ей вред, я скорее начну войну, чем спущу это с рук.

От мысли о том, что с ней может случиться, у меня кровь стынет в жилах, пока я еду в галерею. Я никогда не испытывал такого страха. В меня стреляли, наносили удары ножом, избивали, мне угрожали люди, которые действительно могли меня убить, но такого животного ужаса я никогда не испытывал.

Но мысль о том, что Мара ранена, что я опоздал, что я найду её... я не могу закончить эту мысль.

Пробки на Манхэттене — это кошмар, но мне всё равно. Я лавирую между машинами, проезжаю на красный свет, держу руку на клаксоне, а ногу — на педали газа. Другие водители сигналят и виляют, но я не обращаю на них внимания, сосредоточившись только на том, чтобы добраться до неё. В голове всплывают образы, которые я не хочу видеть. Мара ранена. Мара истекает кровью. Тело Мары лежит на полу галереи, а над ней стоит этот жестокий человек и ждёт, когда я приеду, чтобы передать послание Сергея.

Я убивал людей и за меньшее, чем то, что он пытается сделать сейчас. Я уничтожал целые организации из-за куда меньших оскорблений. Но всё это не имеет значения, если я опоздаю.

Страх непривычен и всепоглощающ. Всю свою сознательную жизнь я держал всё под контролем, воздвигая стены вокруг всего, что могло быть использовано против меня. Но Мара разрушила всё это. Она стала тем, от чего я не могу себя защитить, той самой слабостью, которую я не могу устранить.

И теперь она расплачивается за мою одержимость.

Я проезжаю на красный свет, едва не врезавшись в такси. Водитель сигналит и кричит что-то, но я не слышу. Звонит мой телефон. Казимир.

— Я буду там через пять минут, — говорю я, прежде чем он успевает что-то сказать.

— Илья, тебе нужно подумать. Если ты поедешь туда один...

— Я не оставлю её с ним.

— Это опасно. Тебе нужно дождаться подкрепления.

— Нет. — Слово звучит жёстко и категорично. — Если с ней что-то случится из-за того, что я ждал...

Я не заканчиваю предложение. Мне и не нужно. Казимир знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, о чём я умалчиваю: если Мара умрёт из-за того, что я так долго ждал и не забрал с собой в ту ночь, когда я ей явился, я себе этого никогда не прощу.

— Будь осторожен, — наконец говорит Казимир и кладёт трубку. — Я иду за тобой.

Впереди появляется галерея, в окнах которой темно, не считая охранного освещения. Я подъезжаю к обочине, не утруждая себя тем, чтобы припарковаться как следует, и выхожу из машины ещё до того, как двигатель заглушается. Пистолет уже в руке.

Входная дверь не заперта. Я бесшумно проскальзываю внутрь, годы тренировок берут верх над паникой, которая заставляет меня торопиться.

В галерее тихо. Слишком тихо. Кровь стынет в жилах от страха, от предчувствия, что я увижу её окровавленной на полу в задней комнате... или что её вообще не будет в живых, или её заберёт человек, которого я раньше не считал врагом, а теперь считаю.

Я иду по главному помещению, держа пистолет наготове, все мои чувства обострены до предела. Впереди, в задней комнате, виден свет, льющийся из дверного проёма. Я ничего не слышу — ни голосов, ни звуков борьбы, ни криков.

Тишина хуже любого шума.

Я подхожу к двери и замираю, переводя дыхание и готовясь к тому, что меня ждёт. Затем я вхожу внутрь.

То, что я вижу, шокирует меня сильнее, чем я мог себе представить.

Мара стоит ко мне лицом, наклонившись, чтобы поднять с пола скульптуру, испачканную кровью. Она вся в крови, волосы прилипли к лицу, одежда забрызгана кровью. Мужчина, которого я видел на камере, лежит на полу перед ней, его череп проломлен, под головой натекла лужа крови. Я перевожу взгляд со скульптуры на его голову и обратно на Мару.

Она застыла, глядя на меня, её лицо обескровлено. Она явно в шоковом состоянии, но стоит на ногах.

Она дышит. Она жива.

Облегчение, которое я испытываю, почти болезненно. У меня едва не подгибаются колени, и мне приходится напрячь их, чтобы удержаться на ногах. Она жива. Она ранила нападавшего, а не наоборот. Она выжила.

Моя великолепная, свирепая Мара выжила.

Я убираю пистолет в кобуру и иду к ней, не сводя с неё глаз, хотя облегчение вот-вот захлестнёт меня с головой. Кровь — её ли это кровь? Есть ли раны, которых я не вижу? Ранена ли она под всей этой кровавой массой?

— Мара, — мой голос звучит грубее, чем я хотел, настойчиво и требовательно. — Ты ранена?

Она не отвечает. Её взгляд прикован ко мне, дыхание поверхностное и учащённое.

Как только я подхожу к ней, мои руки сразу же оказываются на ней, я провожу по её рукам, плечам, проверяя, нет ли ран под слоем крови.

— Где у тебя болит? Скажи мне, где у тебя болит.

Она вздрагивает от моего прикосновения, но не отстраняется.

Она по-прежнему молчит.

Я обхватываю её лицо обеими руками и приподнимаю её подбородок. Её кожа холодная и влажная.

— Мара. Посмотри на меня. Тебе больно?

Её взгляд наконец фокусируется на мне.

— Александр, — шепчет она глухим голосом, и от звука фальшивого имени, которое я ей дал, у меня что-то сжимается в груди.

— Илья. — Я протягиваю руку и убираю с её лица прядь пропитанных кровью волос. — Илья Соколов.

— И.С., — Её голос по-прежнему остаётся глухим шёпотом, и я с трудом сглатываю.

— Тебе больно? — Я спрашиваю снова, на этот раз мягче, но не менее настойчиво. — Он сделал тебе больно?

Она слегка качает головой, движение лёгкое и неуверенное.

Я не верю этому. Мне нужно проверить самому. Я провожу руками по её шее, проверяя, нет ли синяков или порезов, затем спускаюсь к плечам и рукам, ищу раны, следы борьбы, всё, что может указывать на то, что она ранена.

— Мне нужно посмотреть, — говорю я, когда она отстраняется. Кровь повсюду, и трудно понять, где её, а где кровь мертвеца.

— Это не моя, — дрожащим голосом говорит она. — Кровь. Это не моя кровь.

Я замираю, положив руки ей на рёбра, и смотрю ей в лицо. Она всё ещё бледная, её всё ещё трясёт, но в глазах появилась ясность.

— Ты уверена?

Она кивает.

— Уверена.

Я всё равно проверяю, ещё раз провожу по ней руками, чтобы убедиться в её словах. Никаких ран. Никаких повреждений. Эта кровь — чужая.

Я испытываю физическое облегчение, сбрасываю напряжение, о котором даже не подозревал. Я не дышал с тех пор, как увидел, что мужчина входит в галерею, и теперь наконец выдыхаю, на мгновение прижимаясь лбом к её лбу.

Она жива. Она невредима. Она практически в моих объятиях, и я не собираюсь её отпускать.

Я отстраняюсь, чтобы как следует её рассмотреть. Она вся в чужой крови, одежда порвана, волосы растрёпаны и спутаны. Но она стоит, дышит, её сердце бьётся под моей ладонью, которая всё ещё лежит на её рёбрах.

Она сопротивлялась. Она выжила. Она убила человека, который хотел причинить ей вред.

Гордость смешивается с облегчением, тёмным и собственническим. Это моя Мара — не хрупкая девушка, нуждающаяся в постоянной защите, а женщина, которая может быть свирепой и опасной, когда загнана в угол. Женщина, которая может выжить в моём мире.

— Ты великолепна, — бормочу я, и слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить.

Её выражение лица меняется, шок сменяется чем-то другим. Гневом.

Она толкает меня в грудь, и я отступаю на шаг.

— Это ты во всём виноват. — Её голос дрожит от обвинения. — Он приехал сюда из-за тебя.

Я не могу этого отрицать и не стану её оскорблять.

— Да.

— Кто-то пытался убить меня из-за тебя. — Она стискивает зубы, страх сменяется яростью. — Потому что ты преследовал меня, потому что не мог оставить меня в покое, потому что решил, что я твоя...

— Ты моя.

—...и теперь в моей галерее труп! — Её голос срывается на последнем слове, и я вижу, как она начинает терять самообладание, шок и адреналин отступают, и реальность обрушивается на неё.

— Ты права, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Это случилось из-за меня. Из-за того, что меня видели с тобой, из-за того, что я дал понять, что ты для меня важна. Из-за этого ты стала мишенью.

— Мишенью для кого? Кем он был? — Она указывает на тело мужчины, её рука дрожит.

— Я не знаю, кто он такой. Но могу предположить, на кого он работает, — на человека по имени Сергей Кима. — Я смотрю на её лицо и вижу растерянность. Она не знает этих имён и не понимает, что они означают. — Сергей — мой конкурент. Он контролирует большую часть операций «Братвы» в Нью-Йорке.

— Братвы. — Она повторяет это слово, словно пробуя его на вкус. — Русская мафия.

— Да.

Её глаза сужаются.

— Ты в этом замешан?

— Да. — Я пока не раскрываю ей всю информацию: кто я на самом деле и насколько глубоко укоренился в этой структуре. Но я не стану ей лгать, особенно сейчас. — Он амбициозен. Безжалостен. Он искал способы расширить свою территорию, устранить соперников, которые могли бы бросить ему вызов.

Губы Мары дрожат.

— Какое отношение это имеет ко мне?

— Я проводил время в Нью-Йорке. На его территории. Это вызвало у него подозрения — не замышляет ли что-то Соколов? Не предпринимает ли он какие-то шаги, о которых мне следует знать? — Я смотрю на тело убитого. — А потом он заметил тебя... то, что я отвлёкся, сосредоточился на женщине, а не на работе. Это сделало тебя мишенью.

Она качает головой, отступая от меня.

— Нет. Нет, это безумие. Я не... я просто...

— Ты — женщина, которой одержим Илья Соколов. Это делает тебя ценной для любого, кто хочет причинить мне боль. — Слова жестокие, но она должна понять. — Сергей мог использовать тебя против меня. Наверное, он хотел с твоей помощью заставить меня уехать.

— Ты знал? — Её голос становится резким, высоким. — Ты знал, что так будет?

Чувство вины возникает внезапно и остро — незнакомое ощущение, которое мне не нравится. Я не привык чувствовать себя виноватым из-за косвенного ущерба, из-за последствий своих действий для других. Но это Мара, и мысль о том, что ей может быть больно из-за меня, невыносима.

— Я подозревал, что Сергей может что-то предпринять, — признаюсь я. — Но думал, что у меня есть время. Думал, что он сначала обратится ко мне напрямую, проверит мои границы, прежде чем лезть к тебе, и ты будешь со мной в безопасности, прежде чем он что-то предпримет.

— Ты подозревал. — Она смеётся, но в её смехе нет ничего весёлого. — Ты подозревал, что кто-то может попытаться меня убить, и не предупредил меня? Не сказал, что мне грозит опасность?

— Я был неправ. — Я стискиваю зубы. — Я недооценил, насколько быстро он начнёт действовать и насколько дерзким будет. Мне следовало переправить тебя в безопасное место. Мне следовало забрать тебя, как только я себя выдал. В ту ночь мне следовало…

— Ты не можешь меня никуда «забрать». — Её голос снова повышается, гнев явно берет верх над страхом. — Ты не имеешь права решать за меня, что делать с моей жизнью, с моей безопасностью. Это моя жизнь, и ты... ты её разрушил.

Она смотрит на меня, слова повисают в воздухе между нами.

— Мне нужно позвонить в полицию, — говорит она, делая шаг в сторону, чтобы пройти мимо меня. — Там тело. Я его убила. Мне нужно...

— Нет. — Я протягиваю руку и сжимаю её запястье, и она замирает. — Ты не будешь звонить в полицию.

— Отпусти меня...

— Полиция не защитит тебя от «Братвы». — Я не отпускаю её запястье, мой голос звучит жёстко. — Только я смогу.

— Ты? — Она смотрит на меня как на сумасшедшего. — Это из-за тебя мне вообще нужна защита!

— Да. И только я могу обеспечить твою безопасность. — Я притягиваю её к себе, не обращая внимания на её протесты. — Ты не понимаешь, во что ввязалась, Мара. В какой мир ты попала.

— Но там же тело...

— С ним я разберусь. Он исчезнет, как будто ничего и не было. — Я вижу ужас на её лице, но не смягчаю правду. — В противном случае тебя допросят, возможно, предъявят обвинение в непредумышленном убийстве или убийстве, и ты точно окажешься в центре скандала. Твоё имя будет в газетах, твоё лицо — в новостях. Все мои враги будут точно знать, кто ты и где тебя искать. И что тогда будет с твоей карьерой, котёнок?

Слова звучат жёстко, но ей нужно знать, что происходит. Она должна понять, что её единственная надежда на защиту и будущее — это я.

— Этого не может быть. — Она трясёт головой и снова пятится от меня. На этот раз я её отпускаю, уверенный, что смогу схватить её, если она попытается сбежать. — Это безумие. Я не могу...

— Ты уже сделала это. — Я указываю на тело. — Ты убила бойца Братвы. Теперь ты в этом замешана, хочешь ты того или нет.

Мой телефон вибрирует. Это Казимир сообщает, что они будут на месте через две минуты.

— Мои люди уже почти здесь, — сухо говорю я ей. — Они всё уберут и заметут следы. Но ты не можешь оставаться здесь и не можешь вернуться в свою квартиру. Сергей наверняка знает, где ты живёшь, где работаешь, все подробности твоей жизни. Ты в опасности каждый миг, когда не находишься под защитой.

— Под твоей защитой. — В её голосе звучит недоверие.

— Да.

— Человека, который преследовал меня. Который отрезал руку из-за меня. Который избил мужчину до крови за то, что тот меня поцеловал. — Она смеётся, и в её смехе слышится истерика. — Ты хочешь, чтобы я доверилась тебе в своей защите?

— Мне всё равно, доверяешь ты мне или нет. Мне важно, чтобы ты была жива. — Я делаю шаг в её сторону, и на этот раз она не отступает. — Я отведу тебя в безопасное место. Можешь пойти сама, или я понесу тебя на руках, но в любом случае ты пойдёшь со мной.

— Ты не можешь просто...

— Могу и сделаю. — Теперь я достаточно близко, чтобы видеть, как её зрачки всё ещё расширены от шока. Её лицо и одежда испачканы кровью и чем-то ещё. Ей нужен душ и безопасное место для ночлега. — Теперь ты в моём мире, Мара. В мире, где действуют другие правила. И первое правило — я защищаю то, что принадлежит мне.

Она вздёргивает подбородок, и сквозь шок проступает дерзкий взгляд.

— Я не твоя.

— Моя. С тех пор, как я увидел тебя в Бостоне. Ты просто ещё не знала об этом. — Я протягиваю руку и нежно касаюсь её лица, проводя большим пальцем по скуле. — И теперь пути назад нет.

Я вижу, как до неё доходит весь ужас произошедшего. Её взгляд скользит с моего лица на тело и кровь на её руках, галерею, которая была её безопасным убежищем, а теперь осквернена насилием и смертью.

— Что со мной будет? — Шепчет она.

— Я буду защищать тебя. Вот что будет. — Я слышу, как снаружи подъезжают машины — мои люди прибывают, чтобы навести порядок. — Я защищу тебя от Сергея и от любого другого, кто может попытаться использовать тебя против меня. Я дам тебе всё, что тебе нужно, всё, что ты хочешь. А взамен...

— Взамен я иду с тобой. — В её голосе снова слышится пустота, а лицо такое бескровное, что я боюсь, как бы она не потеряла сознание.

Дверь открывается, и входит Казимир с тремя другими мужчинами. Они осматривают место происшествия с профессиональным спокойствием, на их лицах нет ни шока, ни удивления. Они видели и похуже.

Казимир подходит ближе, переводя взгляд с тела на Мару.

— Она ранена?

— Нет. Это не её кровь. — Я вижу, как она смотрит на него, её тело напряжено, но она не произносит ни слова и не двигается.

— Хорошо. — Он быстро переключается на русский. — Мы займёмся уборкой. Сотрём записи с камер наблюдения, избавимся от тела. Это займёт несколько часов.

— Сделайте всё быстро. И тщательно. Я не хочу, чтобы остались какие-то следы. — Я оборачиваюсь к Маре, которая с нарастающим ужасом наблюдает за нашей беседой. — Нам нужно идти.

Я снимаю куртку и накидываю ей на плечи, закрывая окровавленную одежду. Она не сопротивляется, просто стоит в оцепенении, пока я веду её к двери.

— Мои вещи, — слабым голосом произносит она. — Мой телефон, моя сумка...

— Казимир принесёт их. — Я придерживаю её за спину, ведя через галерею к выходу. — Всё остальное можно заменить.

Снаружи у обочины стоит моя машина с открытой дверью и заведённым двигателем. Я помогаю ей сесть на пассажирское сиденье, и она двигается механически, как кукла. Шок уже полностью овладел ею, её тело словно отключилось.

Я сажусь за руль и отъезжаю от тротуара, оставляя Казимира и остальных разбираться с последствиями. В зеркало заднего вида я вижу, как Мара оглядывается на галерею, которая исчезает из виду. Её лицо бледное и невыразительное, но в глазах я вижу понимание. Осознание того, что всё изменилось, что грань между её миром и моим полностью стёрлась.

Она убила человека, мои враги пометили её как мою, и она шагнула в мир, где обычные правила не действуют. Ей не вернуться в свою квартиру, к привычной рутине, к безопасной и предсказуемой жизни. Теперь она в моём мире. Полностью.

И я защищу её от всех — даже от последствий собственной одержимости.

МАРА

В машине тихо, только из окон доносится шум машин на Манхэттене. Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях: они в крови, липкие, холодные и чужие. Я всё время переворачиваю их, смотрю на ладони и снова и снова думаю о том, что эти руки кого-то убили.

Я убила человека. Я использовала свои руки, чтобы читать, рисовать и изучать искусство, создавать и ценить прекрасное, работать с документами, чистить зубы, готовить себе еду, прикасаться к другим с любовью и желанием и...

И я убила ими человека.

Меня до сих пор трясёт, и я не могу унять эту дрожь.

Илья ничего не говорит с тех пор, как мы сели в машину. Он ведёт машину одной рукой, а другая лежит на центральной консоли рядом со мной, но не касается меня. Как будто он хочет дотянуться до меня, но по какой-то причине сдерживается.

Куда он меня везёт? Я должна кричать, сопротивляться, пытаться сбежать. Но я словно в оцепенении. В шоке. Мой мозг не может воспринимать ничего, кроме того, что происходит прямо сейчас: кожаное сиденье подо мной, огни города за окнами, засохшая кровь под ногтями. Я кого-то убила. В голове снова и снова прокручиваются мысли о том, что он убил бы меня или, по крайней мере, отдал бы меня кому-то, кто использовал бы меня, причинил бы мне боль или сделал бы со мной что-то ужасное, но это никак не облегчает мою вину.

Я моргаю, пока Илья притормаживает и въезжает на парковку под зданием в Трайбеке. Это роскошный высотный дом со швейцаром, частными лифтами и пентхаусом. Я сразу его узнаю.

У меня внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Я знаю это здание. Оно прямо напротив моего.

Я смотрю на него, пока Илья заезжает в гараж, и даже в темноте оно хорошо видно. Это здание, на которое я столько раз смотрела из окна своей квартиры. До сих пор оно было просто частью моего вида, ещё одним зданием в море других. Теперь это нечто иное.

Он наблюдал за мной отсюда.

Эта мысль приходит медленно, как будто мой мозг окутан туманом. Он был в этом здании и смотрел на мою квартиру. Ему был прекрасно виден вид из моих окон, моя жизнь, всё, что я делаю, когда думаю, что я одна.

Вот откуда он всегда знал: когда я дома, когда я сплю, что я делаю. Ему не нужно было каждый раз вламываться в квартиру. Он мог бы просто наблюдать.

Вот откуда он знает мой распорядок дня. Когда я бегаю. В какую кофейню я хожу. Как я выгляжу, когда... «Я знаю, какое у тебя лицо, когда ты кончаешь».

От того, что я это понимаю, меня должно тошнить. Но я слишком опустошена, слишком раздавлена шоком, чтобы чувствовать что-то, кроме отдалённого ощущения неизбежности.

Илья берет меня за локоть и выводит из машины. Я понимаю, что мы в гараже и он открыл мою дверь. Я позволяю ему это сделать. У меня нет сил сопротивляться, да и куда мне идти? Назад в свою квартиру, которую он видит из окна? Назад в свою жизнь, запятнанную насилием и смертью? Туда, где один из его врагов может прийти за мной, чтобы использовать против него, и даже полиция не сможет мне помочь?

Он ведёт меня через чёрный ход к частному лифту, и я с тем же ощущением глухой неизбежности смотрю, как он вставляет ключ в замок. Конечно, с такими деньгами, как у него, я не сомневаюсь, что мы поднимемся в пентхаус, и меня вот-вот затянет в мир такой роскоши, что любой мало-мальски здравомыслящий человек задастся вопросом, зачем мне от этого убегать.

Двери лифта открываются, и мы заходим внутрь. Мы с ним одни в этом маленьком пространстве, и я чувствую, что он смотрит на меня, но не могу оглянуться. Я смотрю в пол, на свои окровавленные ботинки, которые отражают реальность того, во что превратилась моя жизнь.

Лифт поднимается плавно и бесшумно, пространство наполняется приятной фортепианной музыкой. Я считаю этажи про себя, чтобы отвлечься от мыслей о чём-либо другом. Мы поднимаемся высоко. Очень высоко.

Двери открываются прямо перед пентхаусом. Илья открывает дверь и, положив руку мне на поясницу, ведёт меня внутрь.

Я переступаю порог, и передо мной открывается пространство. Даже не представляю, сколько здесь квадратных метров. Интерьер выполнен в тёплых древесных и мягких текстильных тонах, насыщенных земляных и кремовых оттенках, которые, я готова поспорить, выбрал не Илья. Весь нижний этаж — открытая планировка, идеальная чистота, как будто здесь вообще никто не живёт, — чисто, как в отеле. Картины на стенах музейного качества — я узнаю Моне, Баския, работы, которые стоят миллионы.

Всё идеально подобрано, чтобы подчеркнуть богатство, власть и вкус.

А вон там, через окна от пола до потолка на восточной стороне, я вижу своё здание.

Я иду к окнам, ноги несут меня сами собой. От открывающегося вида кружится голова: под нами раскинулся город, огни мерцают, как звезды. А вон там, прямо там... мой многоквартирный дом. Я отчётливо вижу его, даже могу различить, какие окна мои: гостиную, где я сижу на диване. Спальню, где я сплю. Где я...

— Мара. — Позади меня раздаётся осторожный и тихий голос Ильи. — Пойдём со мной. Тебе нужно привести себя в порядок.

Я оборачиваюсь и смотрю на него. Он стоит в нескольких футах от меня, не приближаясь, с непроницаемым выражением лица. В мягком свете гостиной его пентхауса я могу хорошо его рассмотреть. Он, как всегда, красив и одет на удивление неброско. Должно быть, он отдыхал, когда...

Откуда он узнал, что происходит?

Мой разум слишком устал, чтобы перебирать все возможные варианты. Он знал, и это всё, что имеет значение. Я здесь, и по тому, как он стиснул зубы, по собственническому блеску в его глазах я вижу, что он не собирается меня отпускать.

Я киваю, чувствуя, как на меня наваливается усталость. Я вся в крови. Мне нужно привести себя в порядок. Это простые факты, выполнимые задачи в мире, который стал неуправляемым.

Он ведёт меня через пентхаус наверх, в спальню. Полагаю, это хозяйская спальня, хотя она больше, чем вся моя квартира. Здесь стоит огромная кровать с дорогим на вид постельным бельём, на стенах ещё больше картин, а из окон открывается тот же панорамный вид на город. Ванная комната находится за дверью справа. Там всё отделано мрамором и стеклом, есть душ на четверых и огромная ванна, которая выглядит так, будто её привезли из спа-салона.

Илья подходит к раковине и включает воду, проверяя температуру рукой. Поднимается пар, и он регулирует напор.

— Иди сюда, — говорит он, и его голос звучит мягче, чем когда-либо.

Я механически иду к нему. Какой смысл сопротивляться? Я здесь, и мне не сбежать. Я слишком устала, чтобы бегать, даже если бы знала, куда бежать и где безопасно.

Он берёт мои руки в свои, и его прикосновение на удивление бережное, почти нежное. Он подносит мои руки к струе воды, и я вижу, как кровь стекает в слив. Сначала она розовая, потом становится прозрачной, пока он аккуратно протирает мои руки тряпкой, смоченной в мыле с медовым ароматом. Он намыливает ладони и намыливает мои руки, его пальцы скользят между моими, очищая кожу под ногтями, смывая следы того, что я сделала. Эта интимность жеста шокирует. Этот человек, который следил за мной, преследовал меня, терроризировал меня, теперь смывает кровь с моих рук с нежностью любовника.

Я смотрю на свои руки, почти ожидая, что кровь снова проступит и навсегда останется на коже. Но, если не считать пятен под ногтями, Илья смыл её всю... по крайней мере, с рук. Должно быть, у него есть опыт в этом деле, смутно думаю я.

Меня снова начинает трясти. Всё моё тело дрожит, зубы стучат, хотя мне не холодно.

— Это шок, — тихо говорит Илья, закрывая краны. — Твой организм обрабатывает травму. Это нормально.

Нормально. В этом нет ничего нормального.

Я до сих пор слышу звук удара скульптуры о череп того мужчины. Я до сих пор вижу кровь, его расфокусированный взгляд.

Я убила его. Я убила его. Я убила его.

Эта мысль кружится у меня в голове, и я не могу от неё избавиться.

Илья берет полотенце и осторожно вытирает мои руки, а затем обхватывает моё лицо ладонями и приподнимает мою голову, чтобы я смотрела на него.

— Ты сделала то, что должна была сделать, — говорит он, не сводя с меня ледяного взгляда. — Он хотел причинить тебе боль. Ты выжила. Это главное.

— Я его убила. — Мой голос звучит странно, отстранённо, как будто его произносит кто-то другой.

— Да. И благодаря этому ты жива. — Он проводит большими пальцами по моим скулам, и я понимаю, что на моём лице тоже кровь. — Ты жива, Мара.

Он смачивает чистую тряпку и начинает протирать мне лицо. Тёплая ткань нежно и методично скользит по моей коже, по лбу, щекам, вокруг рта. Он осторожно протирает мне глаза, наклоняя мою голову под нужным углом.

В моих волосах тоже кровь. Я чувствую её, липкую и подсыхающую. Он снова смачивает тряпку и тщательно протирает пряди у моего лица. Всё это время он что-то бормочет — кажется, по-русски, хотя я не понимаю слов. Его голос звучит успокаивающе, почти гипнотически.

— Теперь ты в безопасности. Я с тобой. Ты в безопасности. — Наконец говорит он по-английски.

Я не уверена, что верю ему. Но он звучит очень уверенно.

Когда он заканчивает умывать меня, он отступает на шаг и оценивающе смотрит на меня. Затем он тянется к бутылке, стоящей на столе, которую он, должно быть, принёс с собой, я и не заметила, что она у него в руках. Рядом стоит стакан, он наливает в него немного прозрачной жидкости и протягивает мне.

— Выпей.

Я беру стакан трясущимися руками и подношу к губам. Пахнет крепким алкоголем, и я понимаю, что это водка, но всё равно делаю глоток. Напиток обжигает, резкий и чистый, и это ощущение немного успокаивает, напоминая мне, что я настоящая, что я живая.

Я допиваю стакан и протягиваю его Илье, кашляя от жжения в горле. Я не двигаюсь, мне кажется, что мои ноги приросли к тёплой плитке в ванной.

— Я наберу тебе ванну, — говорит Илья, не сводя глаз с моего лица. — Тебе нужно как следует помыться.

Я киваю. Слова кажутся невозможными. Всё кажется невозможным.

Он подходит к большой ванне и включает воду. В тихой ванной комнате громко журчит вода. Он добавляет что-то из бутылочки — может быть, масло для ванны или соль. Вместе с паром поднимается аромат трав и чистоты.

Когда ванна наполняется наполовину, он поворачивается ко мне.

— Ты сама разденешься или тебе помочь?

Я должна смутиться при мысли о том, что этот мужчина увидит меня обнажённой. Я должна почувствовать себя уязвимой. Он преследовал меня, а теперь предлагает помочь мне раздеться. Но даже этот факт кажется мне чем-то далёким. Как будто я смотрю на что-то в конце туннеля, что-то знакомое, но не могу разглядеть.

Я пытаюсь стянуть рубашку через голову, но руки слишком сильно дрожат. Ткань пропиталась засохшей кровью, и я никак не могу скоординировать свои движения.

Илья делает шаг вперёд.

— Позволь мне.

Он помогает мне раздеться с той же осторожной нежностью, с какой умывал меня. Это выглядит странно, почти по-медицински, как будто он врач, а я пациентка. Он не смотрит на моё тело с вожделением или собственническим чувством, и это странно, учитывая, с каким голодом он смотрел на меня раньше. Но теперь, когда моя одежда спадает с меня, как слои кожи, в его глазах нет похоти, только беспокойство.

Когда я остаюсь обнажённой, он берет меня за руку и помогает забраться в ванну. Горячая вода окутывает меня, и я с вздохом погружаюсь в неё. Вода почти обжигающе горячая, но мне приятно. От почти болезненных ощущений я прихожу в себя.

— Я буду снаружи, если тебе что-нибудь понадобится, — спокойно говорит Илья. — Не торопись. И он уходит, закрыв за собой дверь, и я наконец остаюсь одна.

Тишина оглушает, я слышу только плеск воды и собственное прерывистое дыхание.

Я опускаю руки в воду. Они чистые, кровь смылась. Но я до сих пор чувствую тяжесть скульптуры в руке, сопротивление, когда она ударяется о череп мужчины, и то, как обмякло его тело.

Сегодня я убила человека.

Я даже не знаю его имени.

Осознание этого обрушивается на меня волнами. Я отняла жизнь. Прервала чьё-то существование. И неважно, что он пытался причинить мне вред, неважно, что это была самооборона, факт остаётся фактом: я его убила.

Кем это меня делает? Убийцей? Разве это убийство, если у меня не было другого выбора?

Я погружаюсь в воду всё глубже, позволяя ей покрывать плечи и шею, пытаясь осмыслить всё, что произошло, понять, в какой невозможной ситуации я оказалась.

Я в квартире своего преследователя. Человека, который присылал мне подарки, который отрезал руку Ричарду Максвеллу, который избил Дэниела до полусмерти, который наблюдал за мной в течение нескольких месяцев. Я в его доме, в его ванне, голая и уязвимая.

За мной охотится русская мафия. Братва. Слова, которые я слышала только в фильмах, в новостных статьях об организованной преступности. Но это правда. Этот человек сегодня был настоящим. Сергей Кима настоящий. И они хотят причинить мне боль из-за Ильи, потому что я для него важна.

Мне угрожают люди, о существовании которых я до сегодняшнего дня даже не подозревала.

А Илья... Илья Соколов — тот самый человек из Бостона. Тот, кто смотрел на меня в той галерее так, будто видел мою душу насквозь. Тот, кто одним своим взглядом заставил меня почувствовать себя более живой, чем когда-либо. Мужчина, о котором я не могла перестать думать с тех пор, как увидела его на тротуаре перед домом моей лучшей подруги.

Он всё это подстроил. Он был в этом здании, наблюдал за моей квартирой, изучал мой распорядок дня, мои предпочтения, мою жизнь.

И я поцеловала его у входа в галерею.

Это воспоминание всплывает в памяти, чёткое и ясное, несмотря на шок: его грубый, собственнический поцелуй. То, как отреагировало моё тело, как я ответила на его поцелуй с той же отчаянной страстью.

Какая-то часть меня — какая-то тёмная, извращённая часть, которую я не хочу признавать, не жалеет, что я здесь.

Эта мысль приводит меня в ужас.

Я должна думать о том, как выбраться отсюда, как обратиться в полицию, как спасти себя. Но я так устала. Я так устала бояться, оглядываться через плечо, вздрагивать от каждого шороха. И в нём есть что-то такое — сила его одержимости, то, как он смотрит на меня, словно я — единственное, что имеет значение в этом мире, что пробуждает что-то во мне.

Я всю жизнь искала что-то столь же сильное. Что-то, что заставит меня почувствовать себя живой, что-то, что разрушит оцепенение повседневной жизни. Сколько я себя помню, меня всегда привлекала тьма в искусстве, литературе, музыке. Конфликт света и тьмы. Романтика этого. Страх и надежда.

И теперь я нашла её. Или она нашла меня.

Это отвратительно. Неправильно во всех возможных отношениях. Но я не могу отрицать, что часть меня ждала этого. Чтобы кто-то увидел меня такой, какая я есть, чтобы кто-то так отчаянно меня желал, чтобы кто-то был готов разрушить ради меня всё.

От осознания этого меня снова начинает тошнить.

Я лежу в ванне, пока вода не остывает, пока мои пальцы не деревенеют, а кожа не розовеет от жара. Я не могу оставаться здесь вечно, как бы мне ни хотелось спрятаться от реальности.

Наконец я заставляю себя встать, и вода стекает с моего тела, когда я выхожу на коврик в ванной. На полотенцесушителе лежат полотенца — роскошь, которой я не хочу, но не могу не оценить. Я беру одно из них. Оно толстое и мягкое, и я заворачиваюсь в него, чувствуя, как горит горло.

Я вытираюсь медленно и методично, стараясь ни о чём не думать и ничего не чувствовать. Когда я вытираюсь, я оборачиваю полотенце вокруг себя и смотрю в зеркало.

Женщина, которая смотрит на меня в зеркало, — незнакомка: бледная, с пустыми глазами, с мокрыми спутанными волосами. Сейчас я похожа на тень самой себя и не могу понять, сколько времени прошло с тех пор, как я так выгляжу. Кажется, что эта история с Ильёй высасывает из меня все силы.

Я открываю дверь в ванную, и пар следует за мной в спальню. Воздух становится прохладнее, и я дрожу, несмотря на полотенце.

Затем, взглянув на кровать, я замираю на месте.

На кровати разложена одежда. Не просто какая-то одежда — не домашняя одежда Ильи, предоставленная мне, и не какая-то чужая, не по размеру, а такая, будто её подбирали специально для меня. Кашемировый свитер тёмно-серого цвета. Мягкие леггинсы черного цвета, чёрный трикотаж, плюшевые носки. Шелковистое чёрное нижнее белье в стиле бикини с кружевной отделкой. Чёрный кружевной бюстгальтер. И на всём этом ещё сохранились бирки. Всё новое, и выглядит так, будто его купили специально для меня.

Я беру свитер и проверяю размер. Он идеально подходит. В самый раз. И леггинсы, и нижнее белье. Всё моего размера.

Осознание этого бьёт меня, как физический удар.

Он всё это спланировал. Он планировал привезти меня сюда. У него была припасена одежда, он знал мой точный размер, знал, что мне понравится. Это не было спонтанным решением, принятым в суматохе сегодняшнего вечера. Он всё спланировал.

Он знал, что я окажусь здесь... знал, что рано или поздно приведёт меня в свой пентхаус. И он подготовился.

Я помню розу в своей спальне. Должно быть, он рылся в моих вещах. Он запомнил мою одежду, нижнее белье, всё, что я ношу, и точные размеры. Это вопиющее нарушение моей частной жизни, вторжение, какого я ещё не испытывала за всю свою жизнь, и все же... Это странно, почти неприятно, но... как будто о тебе заботятся.

Он обратил внимание на то, что мне нравится, что создаёт комфорт. Он подумал о том, что мне может понадобиться. Он запомнил мои размеры. Он думал о том, что мне больше всего нравится, и хотел убедиться, что это мне подходит.

Но он также предполагал, что я буду здесь, что он так или иначе добьётся моего присутствия.

Его самонадеянность и высокомерие заставляют гнев вспыхнуть, несмотря на шок.

Как он смеет? Как он смеет так планировать мою жизнь, принимать решения за меня, готовиться к моему появлению в его доме, как будто это неизбежно?

Я стою, дрожа в полотенце, от которого давно не осталось и следа тепла. Я должна отказаться надевать эту одежду. Потребовать свои вещи, сделать что угодно, только не принимать то, что он мне предлагает.

Но... Мне холодно. Я не хочу спорить с ним, стоя в одном полотенце. Я не могу просто надеть свою старую одежду, она вся в крови.

Я принимаю поспешное решение, бросаю полотенце и начинаю одеваться, мои движения резки и гневны. Нижнее белье скользит по моей коже — роскошный шёлк и кружево, как будто он купил его для меня, помышляя о чём-то непристойном. Я чувствую, как моя кожа пылает, когда надеваю его, и представляю, какое у него было бы лицо, если бы он увидел меня в этом.

Что он делал, пока наблюдал за мной? Он когда-нибудь...

Мысль о том, что Илья наблюдает за мной из окна и при этом ласкает себя, не вызывает у меня отвращения, как должна была бы. Я не испытываю такого гнева или страха, как должна была бы. Я чувствую все эти эмоции: страх, гнев, нарастающее чувство тревоги и стыда... но есть и кое-что ещё.

Этот могущественный, богатый мужчина, который может заполучить кого угодно, наблюдал за мной. Желал меня. Придумывал, как пригласить меня в свой дом. Он был в моей квартире, в моей спальне, его руки трогали все мои вещи. Возможно, он получал удовольствие, наблюдая за мной, возбуждался от мысли о том, что я...

Несмотря на все свои усилия, я чувствую, как между ног разливается возбуждение, а по коже бегут мурашки от желания. Я чувствую жар и влагу между ног, меня одолевает беспокойство, и я вдруг начинаю жаждать чего-то, чего сама не понимаю.

Я не новичок в сексе, но это не похоже на заурядную интрижку. Это похоже на нечто сокрушительное, неоспоримое и даже большее.

Я хватаю леггинсы и натягиваю их, стараясь не обращать внимания на то, какие они мягкие и приятные на ощупь. Свитер невероятно роскошный, и даже носки заставляют меня шевелить пальцами и поджимать их, наслаждаясь ощущением мягкой вязки на ногах.

Всё сидит идеально. Все его прикосновения приятны. Он как будто действительно знает меня, его выбор безупречен. Я чувствую себя почти в безопасности, мне хочется свернуться калачиком на кровати и погрузиться в тёплый, спокойный сон.

Меня охватывает гнев. Я ненавижу его за то, что он заставляет меня чувствовать себя так, за то, что мне хочется поддаться этому чувству и не обращать внимания на тревожные сигналы, которые он подаёт своим поведением. Я цепляюсь за этот гнев, потому что он лучше, чем оцепенение, лучше, чем шок. Лучше, чем просто смириться с тем, что со мной происходит. Я чувствую, как меня переполняет энергия, и выхожу из спальни, чтобы найти его.

Я нахожу его в гостиной, у огромных окон, из которых открывается вид на мою квартиру. Он стоит со стаканом водки в руке и смотрит на город. Он выглядит спокойным и умиротворённым, как будто не он только что прибрался на месте преступления и похитил меня.

Он оборачивается на звук моих шагов, и когда видит меня, выражение его лица меняется. Голод. Облегчение. Вожделение.

Он оглядывает меня с ног до головы, оценивая выбранную им одежду и то, как она на мне сидит. В его взгляде я вижу удовлетворение, как будто я подтвердила то, что он и так знал. Эта ярость бурлит в моей крови, соперничая с жаром, разливающимся по телу. Он чертовски красив. Чертовски высокомерен и прекрасен в своём высокомерии, с резкими чертами лица и ледяным взглядом, абсолютно уверенный в себе и в своих решениях, абсолютно уверенный в том, что я принадлежу ему.

И я начинаю задаваться вопросом, а так ли это. Может быть, это я не права, раз не поддаюсь сразу. Он так в этом уверен, так почему бы и мне не быть уверенной?

— Ты всё это спланировал. — Мой голос звучит громче, чем я ожидала, в нём слышится гнев. — Ты привёл меня сюда. У тебя была для меня одежда. Как давно это происходит?

Он пожимает одним плечом, даже не пытаясь отрицать.

— Через несколько дней после того, как ты уехала из Бостона.

Я с трудом сглатываю, в горле пересохло.

— Ты несколько недель готовился меня похитить.

— Я готовился сделать тебя своей. Защитить тебя. Дать тебе всё, чего ты заслуживаешь, и даже больше. — Он ставит бокал и делает шаг ко мне. — Тебе нужно быть в безопасном месте.

— Ты имеешь в виду место, где ты сможешь держать меня взаперти.

— Ты не пленница, Мара. Ты здесь, потому что это единственное место, где ты в безопасности.

Мой гнев разгорается ещё сильнее, ненадолго затмевая неприятное желание.

— В безопасности от опасности, в которую ты меня втянул! Этот человек преследовал меня из-за тебя, потому что ты не мог оставить меня в покое, потому что тебе нужно было выслеживать меня, заявлять на меня права и делать из меня мишень.

— Да. — Он не отмахивается от обвинений. — Это правда. Это моя вина. Но я заглажу свою вину перед тобой…

— И ты знал, что это случится. Ты знал, что за мной могут прийти, и не предупредил меня. Не дал мне выбора. Ты просто позволил этому случиться, чтобы потом вмешаться, спасти меня и привезти сюда, как и планировал с самого начала.

— Нет, — его голос становится жёстче. — Я не планировал, что на тебя нападут. Я подозревал, что Сергей может действовать, но думал, что у меня больше времени. Думал, он сам ко мне обратится. Я ошибался.

— Но у тебя всё было готово. — Я показываю на квартиру, на себя в купленной им одежде. — Ты просто ждал повода, чтобы привести меня сюда.

— Ты в любом случае оказалась бы здесь. Но я думал, что это случится позже. Что ты сама попросишь меня сделать тебя моей. — Он подходит ближе, но я не сдвигаюсь с места. — Если бы я мог предотвратить сегодняшнее, я бы это сделал. Видеть тебя в опасности... — Он останавливается, и на его лице мелькает что-то похожее на боль. — Я этого не устраивал. Я не знал, чем всё закончится. Я боялся за тебя сегодня, котёнок, и не позволю, чтобы это повторилось...

— Ты не должен бояться за меня. Ты не должен беспокоиться о моей безопасности, когда именно из-за тебя я в опасности.

— Но я беспокоюсь, и это правда. — Он стоит достаточно близко, и я вижу, как напряжена его челюсть. — Там, снаружи, тебе небезопасно, Мара. Я могу тебя защитить. Ты не пленница, ты…

Я встречаюсь с его ледяным взглядом, и внутри меня всё сжимается от незнакомых чувств. Этот человек одержим, я вижу это по его глазам. Это одновременно и опьяняет, и пугает.

— Тогда отпусти меня.

Его челюсть сжимается.

— Я не могу.

— То есть не хочешь, — поправляю я.

— То есть не могу. — Его голос становится тише. — Сергей теперь знает о тебе. Он знает, что ты для меня важна. Даже если я отпущу тебя, даже если я уйду и никогда больше не свяжусь с тобой, ты всё равно будешь мишенью. Единственный способ обезопасить тебя — это держать тебя рядом, давая понять, что любой, кто прикоснётся к тебе, столкнётся со мной.

— Итак, я в ловушке. Пойманная в ловушку твоей одержимостью, твоими врагами, запертая в этой квартире. — Я повышаю голос. — Ты разрушил мою жизнь...

— Ты под защитой, — настаивает он.

— Это одно и то же!

Сама того не желая, я шагнула вперёд, в его пространство, а он — в моё, словно нас неумолимо тянет друг к другу, как и было с самого начала. Мы стоим лицом к лицу, оба тяжело дышим, гнев, страх и адреналин пульсируют между нами, как электрические разряды.

— Ты отнял у меня всё, — говорю я дрожащим голосом. — Мою личную жизнь, мою безопасность, мой выбор, мою жизнь. Ты следил за мной, контролировал меня, манипулировал мной. А теперь ты привёл меня сюда и чего ты от меня ждёшь? Благодарности? Принятия? Того, что я брошусь в твои объятия, потому что ты решил, что я твоя? Какое ты имеешь право? — Меня снова трясёт, но не от страха. Страх исчез, остались только ярость и это странное, звенящее напряжение, которое, кажется, может лопнуть в любой момент. — С чего ты взял, что можешь вот так просто вмешиваться в мою жизнь?

— Ничто не даёт мне такого права, но мне плевать на права. — Его глаза сверкают, внешняя холодность даёт трещину. — Ты мне небезразлична. Мне важно, что ты жива, что ты в безопасности, что ты здесь, со мной, где я могу тебя защитить. Мне плевать, правильно это или нет, и плевать, что ты меня за это ненавидишь. Мне важно только то, что ты дышишь, и чтобы ты была там, где я могу тебя видеть, дотянуться до тебя…

У меня перехватывает дыхание.

— Ты сумасшедший, — шепчу я, понимая, что повторяюсь, но другого слова я подобрать не могу. Ничего, кроме этого простого определения, которое так ему подходит. Он сумасшедший… всё это безумие. То, что я чувствую сейчас, когда моя кожа горит от желания, чтобы он прикоснулся ко мне, хотя я и требую, чтобы он меня отпустил, — это безумие.

Странная улыбка изгибает его губы.

— Да. Я уже говорил тебе об этом. Я без ума от тебя. Я пытался относиться к этому рационально, пытался подойти к этому стратегически, но не могу. Только не с тобой.

Он так близко от меня, что я могла бы дотронуться до него. Между нашими телами чувствуется дыхание, его тёплый запах наполняет мои ноздри, его красивое лицо так близко от моего. Я дрожу, несмотря на то, что мне жарко, чувствую боль между ног, выгибаюсь навстречу ему...

Всё моё тело дрожит от адреналина и гнева. Сегодня я чуть не умерла. Я убила человека. Вся моя жизнь разрушена.

— Бери то, что хочешь, Мара, — выдыхает он, не сводя с меня ледяного взгляда. — Как и я.

Я хватаю его за рубашку обеими руками и притягиваю к себе, впиваясь в его губы.

Поцелуй страстный и отчаянный. В нём нет ничего нежного. Я целую его не потому, что прощаю или принимаю то, что он сделал. Я целую его, потому что хочу его, хотела с тех пор, как уехала из Бостона, и не могу... Не могу себя остановить.

Как будто я не владею собой.

И я не думаю, что он тоже. Не совсем.

Вот почему, думаю я, когда он тут же реагирует, запустив руку мне в волосы и обхватив затылок, а его язык скользит по моим губам. Этот мужчина, этот могущественный, богатый, опасный мужчина потерял контроль над собой из-за меня. Он совершает безумные, дикие, безрассудные поступки, чтобы быть со мной.

Это лучше любого наркотика. Лучше любого кайфа. У меня такое чувство, будто я утонула в его безумии.

Его поцелуй поглощает меня. Его пальцы впиваются в мой затылок, он врывается языком в мой рот, и я отвечаю на поцелуй, сплетаясь с ним языками, и выгибаюсь ему навстречу. Он уже возбуждён... так чертовски возбуждён... и я прижимаюсь к нему бёдрами, отчего он издаёт низкий стон, а его рука скользит вниз по моей талии и грубо прижимается к рёбрам.

Он не нежен. В его прикосновениях нет ничего нежного, и это именно то, что мне нужно. Я поддаюсь его напору, резко прикусываю его нижнюю губу, и он резко вдыхает, отстраняясь ровно настолько, чтобы я увидела блеск его ледяных глаз.

— У моего маленького котёнка есть зубки? — Рычит он, и я ухмыляюсь, чувствуя себя дикой. Я наклоняюсь, на этот раз сильнее прикусывая его губу, и чувствую медный привкус.

— Грязная девчонка, — выдыхает он. — Вот какая ты, котёнок? Грязная девчонка для меня?

Я наклоняюсь и слизываю каплю крови с его нижней губы.

— Разве ты привёл меня сюда не для того, чтобы это выяснить?

Его глаза вспыхивают, темнеют, зрачки расширяются, он разворачивает меня и прижимает к стене, снова впиваясь в меня губами. Он вцепился в мои волосы мёртвой хваткой, а другой рукой сжимает моё бедро, отводя меня назад, пока мои ноги не упираются в край дивана. Он прижимается ко мне бёдрами, и я чувствую, как его длинный и твёрдый член трётся о моё бедро. А потом, не говоря ни слова, он разворачивает меня и толкает на подлокотник дивана, придерживая за поясницу.

Я вскрикиваю от неожиданности, но прежде чем успеваю набрать в грудь воздуха, чтобы заговорить, он плавно просовывает свою ногу между моими, раздвигая их. Его рука в моих волосах опускает мою голову, моя щека касается прохладной, маслянисто-мягкой кожи дивана, когда он полностью наклоняет меня к нему, его рука на моей спине перемещается к поясу моих леггинсов и стягивает их вниз.

— Чёрт. — Он стягивает леггинсы с меня до колен, его рука ложится между моих бёдер. Его рука широкая и крепкая, тепло его ладони проникает сквозь шёлк, и Илья стонет у меня за спиной. — Такая мокрая, котёнок. Ты уже насквозь промокла в этих трусиках. Ты была мокрой ещё до того, как спустилась вниз, да?

Я стону от его прикосновений, и он усмехается, крепко прижимает пальцы к моим складочкам и водит ими взад-вперёд, достаточно сильно надавливая на клитор, чтобы я извивалась, но не доставляя мне настоящего удовольствия.

— Ты возбудилась, увидев эти красивые вещи, которые я для тебя купил. Ты представила, что я буду делать с ними потом, да? Ты представила меня в той постели, мою руку на члене, представила, как я ласкаю тебя, одетую в шёлк и кружево.

Его пальцы надавливают сильнее, проталкивая шёлк между моих влажных складочек к пульсирующему клитору.

— Хорошая девочка. Ты получила свой подарок, а теперь я получу свою награду.

Награду? Я напрягаюсь, ожидая, что он тут же пристроится ко мне сзади, но, к моему удивлению, он отпускает мои волосы и опускается на колени позади меня.

— Будь хорошей девочкой и не отрывайся от дивана, — бормочет он. — Если попытаешься встать, я остановлюсь, котёнок. А я знаю, как сильно ты хочешь кончить прямо сейчас.

Я хочу возразить, сказать ему, что совсем этого не хочу, но слова не идут с языка. Мне кажется, что я едва могу дышать, пока он раздвигает мои бёдра так широко, как только позволяют мои леггинсы, его тёплые ладони скользят по моей коже, когда он стягивает трусики в сторону.

— Скоро ты будешь совсем голая, котёнок, — шепчет он. — Но сначала я хочу увидеть, как ты кончишь в этих красивых вещах, которые я для тебя купил.

Его пальцы цепляются за край трусиков и стягивают их в сторону. Мгновение спустя я чувствую его тёплое дыхание на своих складках... а затем его язык.

Меня пронзает наслаждение, когда он скользит языком по моим складкам, сдвигает трусики в сторону и лижет меня до самого клитора, лаская набухшую плоть кончиком языка. Это горячо, влажно и чертовски идеально, и я вскрикиваю, хватаюсь за край дивана и выгибаюсь навстречу его губам, прежде чем успеваю себя остановить.

Илья одобрительно стонет, отстраняется ровно настолько, чтобы напрячь язык, и проникает им в меня. Я вскрикиваю от неожиданности, а затем издаю прерывистый стон, когда он начинает ласкать меня языком, а другой рукой потирает мой клитор.

Это чертовски приятно. Ещё ни один мужчина не ласкал меня так. У меня кружится голова от удовольствия, я в экстазе от того, что он со мной делает. Его язык входит в меня и выходит из меня уверенными, неумолимыми движениями, его пальцы ласкают мой клитор, и я понимаю, что он не остановится, пока я не кончу. Он делает это не только для того, чтобы я стала влажной и он мог войти в меня. Я уже была мокрой, когда он стянул с меня леггинсы. Он кайфует от того, что доставляет мне удовольствие, хочет довести меня до оргазма.

Я никогда раньше не испытывала ничего подобного.

Я на грани... так чертовски близко. Его язык проникает в меня целиком, губы ласкают мои складочки, пальцы массируют клитор, а я выгибаюсь, всё ещё прижавшись лицом к дивану, и впиваюсь ногтями в кожу, чувствуя приближение самого мощного оргазма в своей жизни.

Меня пронзает почти неистовое наслаждение, от которого я широко раздвигаю ноги, выгибаюсь, прижимаясь задницей к его лицу, бесстыдно скачу на его языке, словно это его член, и кричу от удовольствия, вжимаясь в кожаную обивку дивана. Я дёргаюсь и извиваюсь, волна за волной меня накрывает оргазм, и когда я уже думаю, что всё закончилось, он вынимает язык, проводит им по моему клитору и снова начинает ласкать меня, одновременно вводя в меня три длинных толстых пальца.

Второй оргазм обрушивается на меня сразу после первого, и мои стоны превращаются в нечто похожее на крик, пальцы ног впиваются в пол, пока он доводит меня до второго оргазма. Его пальцы проникают в меня, он ласкает мой клитор и складки, и к тому времени, когда оргазм начинает утихать, я чувствую, что мои мышцы обмякли, в голове туман, а горло пересохло.

Я чувствую, как он медленно встаёт, опираясь на диван, и слышу шорох ткани. А потом я чувствую его... его член, толстый, грубый и... без презерватива.

Где-то в тумане удовольствия я понимаю, что не должна этого допускать. У меня стоит спираль, но есть множество причин, по которым я не должна позволять ему трахать меня без защиты. Я никогда не позволяла мужчинам трахать меня без презерватива.

Но я не могу заставить себя заговорить. Я не могу издать ни звука. Я чувствую давление его обнажённой горячей плоти, скользящей между моих складочек, когда он прижимается ко мне, и слышу низкий, прерывистый стон, идущий из глубины его горла.

— Чёрт, котёнок, ты такая мокрая… такая чертовски мокрая для меня.

Я поворачиваю голову и смотрю на него через плечо. Его челюсть напряжена, словно от боли, глаза сужены и потемнели, рука сжимает его внушительный член. Он наклоняется, и я со стоном открываю рот, чувствуя, как мужчина впервые входит в меня без презерватива, и вижу, как напрягаются его мышцы, когда он входит в меня.

Он не сдерживается. Его бёдра подаются вперёд, и я чувствую, как он входит в меня с горячей, резкой силой, и с его губ срывается стон наслаждения, когда его бёдра касаются моей упругой попки. Одной рукой он вцепился мне в волосы, другой сжимает моё бедро и входит в меня, растягивая меня своим толстым, огромным членом.

— Такая тугая, чёрт возьми… — Он стонет, а затем выходит из меня до самого конца и снова врывается в меня.

— Чёрт… чёрт… — Илья тяжело дышит у меня за спиной, задавая жёсткий, беспощадный темп, и начинает трахать меня по-настоящему. — Боже, ты такая же чертовски охуенная, как я и представлял, блядь…

Всё моё тело напрягается при мысли о том, что он представляет себе это, ласкал себя, представляя, как трахает меня, и зацикливался на этом. Его член снова и снова врывается в меня мощными, резкими толчками, его пальцы сжимают моё бедро, а рука скользит ниже, нащупывая клитор. Его яйца шлёпают по моим складочкам, воздух наполняется влажными ритмичными звуками, пока он жёстко трахает меня, делая своей.

Даже если я уйду отсюда, смутно думаю я, пока он трахает меня, заполняет меня, разрушает меня… Я уже никогда не буду прежней. Я никогда этого не забуду. Потому что никто и никогда не трахал меня так, как Илья Соколов.

Он неутомим, он берет меня, доказывая то, что говорил снова и снова. Я его. Он берет то, что принадлежит ему. Он доказывает, что я принадлежу ему, потому что моя задница выгибается навстречу каждому жёсткому толчку его члена, моё тело напрягается при каждом прикосновении его пальцев к клитору, готовясь подарить ему ещё один оргазм, кончить на его член, раствориться в его удовольствии, прежде чем он подарит мне своё. Прежде чем он... кончит в меня.

Эта мысль пугает меня и в то же время доводит до исступления. Я издаю гортанный крик удовольствия, когда моя киска сжимается вокруг его члена, насаживаясь на него, пока он выходит из меня, а затем снова погружается в меня. Я слышу что-то похожее на ругательства на русском, когда Илья, схватив меня за волосы, прижимает моё лицо к дивану.

Его бёдра ударяются о мои, когда я кончаю на его члене, насаживаясь на него до упора, и я чувствую, как он пульсирует, наполняя меня горячей спермой. Я чувствую каждую горячую, густую струю, когда он изливается в меня, прижимая ладонь к моей киске и лихорадочно потирая мой клитор. Наши оргазмы сливаются воедино, когда он прижимается ко мне, всё ещё пульсируя.

— Чёрт, Мара... — звук моего имени на его губах пробивается сквозь пелену удовольствия. Реальность обрушивается на меня.

Что я только что сделала?

Сначала эта мысль кажется смутной, но затем обретает ясность, когда я чувствую, как он выходит из меня, как его сперма стекает по моим бёдрам, а я остаюсь опустошённой после того, как меня наполнила его толстая плоть. Я осознаю, в каком положении нахожусь: полураздетая, склонилась над диваном в пентхаусе незнакомца, моя набухшая киска выставлена напоказ, а из меня вытекает его сперма.

Что я только что сделала?

Я только что занялась сексом со своим преследователем. Человеком, который отрезал руку Ричарду Максвеллу. Человеком, который избил Дэниела до крови. Человеком, который следил за мной из этой квартиры, изучал мой распорядок дня и планировал заманить меня сюда.

Сегодня ночью я убила человека, а потом пришла сюда и занялась с ним сексом.

Меня охватывает ужас, холодный и острый. Я отползаю от него, хватаюсь за леггинсы и натягиваю их, стараясь не думать о влажном, теплом ощущении его спермы между ног. Я позволила ему взять меня без презерватива. Я позволила ему кончить в меня. Я...

Я смотрю на его лицо, это прекрасное, холодное, пугающее лицо, и вижу, как сужаются его глаза, когда он замечает выражение моего лица.

— Мара... — он протягивает ко мне руку, его голос звучит грубо.

— Не надо. — Я отступаю, отталкивая его. — Не трогай меня.

— Я только что не просто трогал тебя, — уголок его рта изгибается в ухмылке. — Не играй в эти игры, котёнок. Ты знаешь, что ты моя. В тебе был мой член. Ты кончила для меня. Прямо сейчас с тебя капает моя сперма...

— Заткнись! — Я почти кричу. — Я не могу поверить, что я... я никогда...

Его глаза темнеют от этого признания.

— Ты была девственницей?

— Нет! — Кричу я. — Но я всегда использовала... всегда...

Его челюсть напрягается, и я вижу, как его член подрагивает под штанами, словно он уже снова возбудился.

— Я тоже, — рычит он, делая шаг вперёд. — Я сделал тебя своей, Мара. Только моей. — Он прищуривается. — И не смей говорить мне о других мужчинах. Мой контроль простирается только до того момента...

— Но ты можешь говорить о других женщинах? Говорить, что никогда... раньше... — Я зажмуриваю глаза и прижимаю пальцы к вискам. Это не важно. Меня даже не должно волновать, с кем ещё он трахался и как. Конечно, меня не должно радовать то, что он только что признался, что у нас впервые было что-то общее, что он никогда раньше не был внутри женщины обнажённым, никогда не отдавал ей свою…

Что, чёрт возьми, со мной не так? Почему я вдруг чувствую себя особенной из-за чего-то настолько безумного?

Я схожу с ума.

— Я не лягу с тобой, — шиплю я. — Где гостевая комната?

— Я не позволю...

— Где она? — Я чуть не кричу от отчаяния. — Если я не могу уйти, то мне нужна отдельная комната. Мне нужно личное пространство. Мне нужно...

Илья сжимает зубы, и мне кажется, что я вижу в его глазах вспышку разочарования. Даже обиды, на что я бы не подумала, что он способен.

Мне всё равно. Хорошо. Пусть ему будет больно. Пусть он почувствует хоть часть того, что чувствую я.

Он медленно вздыхает.

— Идём, — наконец говорит он и ведёт меня по коридору. Я иду за ним, держась на некотором расстоянии. Он подводит меня к другой двери и открывает её, за которой оказывается ещё одна спальня — поменьше хозяйской, но всё равно роскошная. Здесь стоит большая двуспальная кровать, более дорогая мебель, ещё одна стена с окнами.

— Там ванная, — говорит он, указывая. — Всё необходимое должно быть в шкафу и ящиках. Всё, что я купил для тебя, здесь. Если тебе нужно что-нибудь ещё...

— Не нужно. — Я скрестила руки на груди, словно защищаясь, и, стиснув зубы, прошла мимо него в комнату. Он стоит в дверном проёме, глядя на меня. Я чувствую, что он хочет что-то сказать, хочет потянуться ко мне.

— Спокойной ночи, Мара, — наконец произносит он.

Я не отвечаю. Я просто стою, обхватив себя руками, и жду, когда он уйдёт. Он уходит, возвращаясь в коридор. Но не закрывает дверь. Он просто стоит и смотрит на меня с выражением лица, которое я не могу понять и не хочу понимать.

Я пересекаю комнату и сама закрываю дверь, чуть не захлопнув её перед его носом. Нахожу замок и поворачиваю ключ, щелчок громко раздаётся в тишине квартиры.

Я его не пущу... больше не допущу то, что только что произошло. Возведу между нами физическую преграду, хотя знаю, что это бессмысленно и даже по-детски. Если бы он хотел войти, он бы вошёл. Замок — это просто символ, жест, способ сказать, что я не хочу его здесь видеть.

Это его дом, но если он не даёт мне уйти, то я хочу найти место, куда он не сможет добраться.

Я раздеваюсь, складываю одежду в кучу и иду в ванную, чтобы привести себя в порядок во второй раз за вечер. На этот раз я залезаю в огромную душевую кабину и подставляю себя под раздражающе идеальный напор воды, пока снова и снова намыливаюсь, пытаясь избавиться от его запаха. Я смываю его сперму с промежности и подавляю стон, когда мои пальцы касаются сверхчувствительного клитора.

Это было так хорошо. Так чертовски хорошо. У меня никогда не было такого секса, и, наверное, больше не будет. И я даже не могу сказать, что он меня принудил. У меня был выбор. В тот момент, когда я схватила его и поцеловала, у меня был выбор. Я могла уйти, потребовать гостевую комнату, запереться здесь и не выходить.

Но я этого не сделала. Я решила его поцеловать. Я решила заняться с ним сексом. И теперь мне приходится жить с этим выбором.

Я стою под горячими струями воды, пытаясь понять, как всё так быстро пошло наперекосяк, пытаясь примирить ту женщину, которой я себя считала, с той, которая только что кого-то убила, а потом переспала со своим преследователем.

Моя прежняя жизнь кончена. Я в квартире Ильи Соколова, под его защитой, связанная с ним одержимостью, насилием и собственным ужасным выбором.

Я ничего не могу изменить.

Чёрная роза до сих пор стоит у меня в квартире, она уже завяла. Надо было выбросить её, пока была возможность.

Но я не выбросила. Как и не ушла от него сегодня вечером. Как и не сделала того, что должна была сделать.

И вот я здесь, в запертой комнате в пентхаусе своего преследователя, пытаюсь понять, как пережить кошмар, который одновременно и доставляет удовольствие, и пугает.

ИЛЬЯ

Я все ещё чувствую её вкус на своих губах.

После того как она выгнала меня из гостевой комнаты, я вернулся в свою спальню и рухнул на кровать, уставившись в потолок. Я провёл языком по губам и ощутил сладость её возбуждения.

Это было как отпущение грехов. Как доказательство того, что всё, что я делал, через всё, что я переступил, всё, что я нарушил, вело меня к этому моменту.

Она поцеловала меня первой. Столкнувшись с необходимостью противостоять собственным желаниям, она решила поцеловать меня. Что бы она ни чувствовала потом, она уже не сможет взять свои слова обратно.

И теперь она моя. Она моя.

Мой член дёргается, становясь полутвёрдым от одного воспоминания о том, как я был в ней: такой чертовски тугой, такой горячей, такой чертовски влажной. Я не хочу смывать её с себя, хочу, чтобы запах и влага её возбуждения навсегда остались на моей коже.

Единственный способ добиться этого — снова оказаться в ней. Как можно скорее и как можно чаще.

Я бы трахал её сегодня до потери пульса, если бы мог. Я опускаю руку, поправляя себя, и не могу удержаться, чтобы не скользнуть рукой под пояс брюк и не провести пальцами по твердеющей плоти. Я всё ещё чувствую её возбуждение на своей коже. Я обхватываю себя рукой и медленно поглаживаю, постанывая от ощущения того, что дрочу, а на мне всё ещё остаётся её возбуждение. Я откидываюсь на подушку, стискиваю зубы, закрываю глаза, провожу языком по губам и чувствую вкус её киски, вспоминая, как она напрягалась от моих прикосновений, как кричала. Как она сжимала мой член, притягивая меня к себе. Как её ногти впивались в кожу дивана, когда она кончала, как она скакала на моём языке и на моём члене, пока они были внутри неё.

Она тоже это чувствует. Эту связь, которая притягивала нас друг к другу с того самого момента в Бостоне. Эту неизбежность. Но она сбежала от меня... Она поняла, что сделала, что выбрала, и сбежала...

Щелчок замка между нами был знаком отказа, но я знаю, что это ненадолго. Я знаю, что чувствовал я и что чувствовала она, даже если она пока не готова в этом признаться. Поцелуй не был ошибкой — это было первое искреннее проявление наших чувств. Всё остальное было притворством и дистанцированием, осторожным танцем хищника и жертвы. Но в тот момент, когда её губы коснулись моих, а пальцы сжали мою рубашку, была только правда.

Она хочет меня так же сильно, как я хочу её.

От этой мысли по моему телу разливается жар, а руки сжимают простыни. Я хочу к ней. Все мои инстинкты кричат, что нужно встать, пройти по коридору, взломать этот хлипкий замок и проскользнуть в её комнату. Я хочу забраться в постель рядом с ней, притянуть её к себе, почувствовать, как её тело прижимается к моему. Я хочу взять её без остатка, а потом обнять, пока она спит, и показать, что теперь она в безопасности, и что со мной она всегда будет в безопасности.

Я хочу наполнить её своей спермой, чтобы она истекала ею каждый миг.

От этой мысли мой член пульсирует, а яйца болят от слишком сильного и долгого возбуждения.

До сегодняшнего дня я никогда не трахал женщину без презерватива. Никогда не чувствовал, как горячая, влажная, бархатистая киска обхватывает мой член без тонкой преграды между нами. Я никогда раньше не кончал в женщину.

Я приберёг всё это для неё. И это было чертовски восхитительно. Я хочу снова испытать это чувство, граничащее с безумием. Я хочу снова почувствовать, как она скользит по моему твёрдому члену, хочу наполнить её своим семенем, услышать её стоны, ощутить, как она сжимает меня...

Но я не двигаюсь. Ей нужно пространство. Ей нужно время, чтобы осознать случившееся, понять, что бояться нечего. Завтра я заставлю её увидеть. Завтра я найду слова, чтобы объяснить, что то, что происходит между нами, — это не неправильно, не ненормально, не то, что она считает насилием. Это просто... неизбежно.

Некоторым вещам просто суждено случиться.

Я продолжаю поглаживать себя, моя рука скользит по члену, я вот-вот кончу. Я ненасытен, мне никогда не будет достаточно. Только это удерживает меня от того, чтобы спуститься вниз и снова её трахнуть. Это — ощущение её возбуждения на моей ладони и воспоминания о её оргазмах, о том, каково это было — войти в неё, почувствовать, как она кончает, прямо перед тем, как я...

Мой член пульсирует и извергается, наполняя меня спермой, а я продолжаю мастурбировать, смешивая свою сперму с её, пока мой член не становится скользким от нас обоих. Я двигаю бёдрами вверх, трахая себя кулаком, и стону, произнося её имя. Меня накрывает волна удовольствия, которое и близко не сравнится с тем, что я чувствовал, когда был внутри неё.

Я поворачиваю голову и смотрю на часы. 2:34 ночи. Она уже несколько часов заперта в той комнате. Она спит? Или она, как и я, лежит без сна, вспоминая наш поцелуй, ощущение меня внутри себя, пытаясь понять, что она чувствует?

Я представляю её на кровати для гостей, свернувшуюся калачиком на боку, с распущенными по подушке тёмными волосами. Нашла ли она пижаму, которую я ей купил, или спит в нижнем белье? Или спит голой? Моя сперма всё ещё на её бёдрах и внутри неё, или она её смыла? От этой мысли у меня учащается пульс. Я столько раз представлял её в своём доме, но реальность оказалась намного лучше, чем фантазии. Она здесь. Под моей крышей. В моём доме.

Моя.

Если она и смыла мою сперму, то очень скоро снова будет вся в ней.

Чувство собственничества, которое меня переполняет, наверное, должно меня настораживать, но я уже прошёл этот этап, когда можно было беспокоиться о том, стоит ли останавливаться. Теперь уже ничего не поделаешь. Я никогда не умел отказывать себе в том, чего хочу, и никогда не хотел ничего так сильно, как Мару. Ни империи, которую я построил, ни власти, которой я добился, ни уважения, которым я пользовался. Всё это ничего не значит по сравнению с женщиной, которая спит в соседней комнате.

Я встаю и иду в душ, чтобы привести себя в порядок, и некоторое время стою под горячими струями воды, неохотно смывая с себя её запах, затем надеваю свободные штаны и возвращаюсь в постель в надежде немного поспать. Я понятия не имею, получится ли у меня это. Лежать здесь, так близко и в то же время так далеко от неё, — это новая форма пытки.

На тумбочке вибрирует телефон, отвлекая меня от мыслей. Я тянусь за ним, уже зная, кто это.

Казимир: обновили информацию о передвижениях Сергея. Позвони, когда сможешь.

Я резко сажусь, насторожившись. Поцелуй, присутствие Мары в моём доме, то, как я только что заявил на неё права, всё это было временным отвлечением от реальной угрозы, которая привела её сюда в первую очередь. Сергей не бросает пустых угроз, и его интерес к Маре не исчезнет только потому, что теперь она под моей защитой.

Во всяком случае, это делает её более ценной для него.

Я переодеваюсь и спускаюсь по лестнице в свой кабинет. В пентхаусе тихо, слышен лишь приглушенный шум города далеко внизу. Я замираю у двери гостевой комнаты, моя рука зависает над ручкой. Я мог бы открыть её так же легко. Замок — это просто формальность, символическое ограждение личного пространства, которое я могу обойти за считаные секунды.

Но я этого не делаю. Пока нет.

В кабинете я закрываю дверь и звоню Казимиру. Он отвечает после первого же гудка.

— Что происходит? — Спрашиваю я, усаживаясь в кожаное кресло за своим столом.

— Сергей не терял времени. — Голос Казимира звучит устало. — Он заручился поддержкой итальянцев, связался с некоторыми из своих независимых партнёров. Он что-то замышляет.

— А что с Марой?

— Он знает, что ты забрал девушку, и пытается понять, зачем. Говорят, он предлагает солидное вознаграждение за любую информацию о ней. Кто она такая, что она для тебя значит, откуда она взялась.

Я чувствую, как сжимаются мои челюсти.

— Кто-нибудь проболтался?

— Пока нет. Но это лишь вопрос времени. Ты знаешь, как это работает — у каждого есть своя цена.

Я знаю. Я сам не раз прибегал к этому принципу. Преданность — такой же товар, как и любой другой, её покупают и продают тому, кто больше заплатит.

— Усильте наблюдение за всеми операциями Сергея, — сухо говорю я, постукивая пальцами по столу. — Я хочу знать о каждом его шаге, о каждом разговоре, который вы можете прослушать. И усильте охрану здания, в котором я нахожусь. Удвойте количество охранников, добавьте ещё один уровень контроля доступа. Никто не приближается к этому зданию ближе чем на сто футов, не предупредив нас.

На другом конце провода повисает пауза. Затем Казимир осторожно произносит:

— Илья. Ты знаешь, что я тебя уважаю. Ты знаешь, что я последую за тобой хоть в ад, если ты попросишь.

— Но? — Я стискиваю зубы.

— Но держать её здесь опасно. Для тебя, для твоей организации, для неё. — Сергей и так подозревал, что у тебя есть слабое место, а теперь ты это подтвердил. Ты показал ему, куда бить, если он захочет причинить тебе боль.

Я сжимаю руку в кулак.

— Он до неё не доберётся.

— Ты не можешь этого гарантировать. Какой бы надёжной ни была наша охрана, сколько бы у нас ни было людей, всегда найдётся лазейка. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на городские огни за окном. Конечно, он прав. Держать Мару здесь — тактическая ошибка. Разумным решением было бы отослать её, спрятать там, где Сергей никогда её не найдёт, или вообще вычеркнуть её из списка. Разорвать с ней все связи и отправить куда-нибудь подальше от меня.

Но я не могу.

Мысль о том, что она уедет, что нас снова разделят, причиняет физическую боль. Я неделями наблюдал за ней издалека, изучал её распорядок дня, её жизнь, ждал подходящего момента, чтобы забрать её к себе. Теперь, когда она здесь, теперь, когда я попробовал её на вкус, ощутил в своих объятиях, был в ней, я не могу её отпустить.

И не отпущу.

— Она останется, — рычу я, и в моём голосе нет места спорам.

Казимир вздыхает.

— Тогда нам нужно подойти к этому с умом. Сергей что-то предпримет, вопрос только в том, когда и как. Мы должны быть готовы.

— Так и будет. Что ещё он вынюхивал?

— Он задавал вопросы о галерее. О её работе, связях, финансах. Он пытается понять, почему ты рискнул всем ради арт-куратора.

— И к какому выводу он пришёл?

— Наверное, к тому, что ты либо трахаешься с ней, либо собираешься это сделать. В любом случае он решит, что ты потерял хватку, и стал мягкотелым.

Я безрадостно улыбаюсь.

— Пусть думает так. Я слышал, что он склонен недооценивать других.

— А ты всегда был слишком самоуверен.

Слова повисают в воздухе между нами. Казимир — один из немногих, кто может говорить со мной в таком тоне. Он прав: я склонен считать, что могу контролировать любую ситуацию, подчинить себе любые обстоятельства. Это сослужило мне хорошую службу при построении империи.

— Я знаю, что делаю, — решительно заявляю я, хотя не совсем уверен, что это правда.

— Ты не можешь контролировать всё, Илья. Как бы тебе этого ни хотелось.

Но я могу попытаться. Всю свою жизнь я стремился всё контролировать, подгоняя реальность под своё видение. Мара не станет исключением.

— Просто сделай то, о чём я прошу, — говорю я. — Усиль наблюдение, повысь уровень безопасности. Я разберусь с Сергеем.

Наступает пауза, а затем Казимир снова заговаривает.

— К утру я подготовлю обновлённые данные по безопасности. — Он кладёт трубку, прежде чем я успеваю ответить.

Я откидываюсь на спинку стула, не в силах перестать думать о том, чтобы снова пойти к ней. Это почти непреодолимое желание, физическая потребность, от которой дрожат руки. Но как бы сильно я ни хотел её, как бы сильно она мне ни была нужна, я хочу, чтобы она пришла ко мне сама, как сегодня вечером, когда поцеловала меня по собственной воле. Я хочу, чтобы она выбрала меня, даже зная, кто я такой. Даже зная, что я натворил.

Я прокручиваю в голове разные варианты. Я мог бы извиниться, сказать, что сорвался, и пообещать, что это больше не повторится. Но это была бы ложь, а я больше не хочу ей лгать. Я мог бы приказать ей, напомнить, что теперь всё так, как есть, что она принадлежит мне, независимо от того, согласна она с этим или нет. Но это только отдалило бы её от меня.

Правда ужасает своей простотой: я никогда её не отпущу. Даже если она меня за это возненавидит.

Эта мысль должна была бы тревожить меня больше, чем тревожит. По сути, я держу её в заложниках, используя угрозу Сергея как оправдание для того, чтобы удерживать её здесь против воли. Это манипуляция, принуждение, всё то, в чём она меня обвиняла, и даже хуже.

Но я не могу заставить себя сожалеть об этом.

Здесь она в безопасности, и она моя. Каждое мгновение, проведённое ею под моей крышей, — это ещё один шанс для неё разглядеть за монстром человека. Ещё один шанс понять, что мои чувства к ней не больны и не извращены — это самое настоящее чувство из всех, что я когда-либо испытывал.

Она здесь. Вот что важно.

Она здесь, и я никогда её не отпущу.

МАРА

Я просыпаюсь в незнакомой постели.

На мгновение, одно благословенное, сбивающее с толку мгновение, мне кажется, что я где-то в другом месте. Может быть, в отеле. Или в комнате для гостей у друга. Может быть, у Энни. Где-то в безопасном и привычном месте.

А потом я вспоминаю.

Взлом. Кровь. Хруст костей о бронзу. Илья в моей галерее, я в его пентхаусе, на мне одежда, которую он мне купил, а потом без неё... Его руки на мне, его губы, его член во мне. Я его целую. Он меня трахает.

Реальность обрушивается на меня всей своей тяжестью, сдавливая грудь так, что я едва могу дышать. Я не в отеле. Я не у друга. Я в гостевой комнате в пентхаусе человека, который преследовал меня несколько месяцев, человека, который трахнул меня прошлой ночью так, будто имел на это полное право, человека, который сказал, что я принадлежу ему.

Я в плену.

Всё, что произошло прошлой ночью, кажется нереальным, как будто это случилось с кем-то другим. Насилие в моей галереи, появление Ильи, похожего на какого-то извращённого спасителя, поцелуй, который я до сих пор чувствую на своих губах, отпечаток его члена внутри меня.

Я поцеловала его.

Вот с чем я никак не могу смириться, вот от чего у меня внутри всё сжимается от стыда. Я ответила на его поцелуй. Я стонала, когда он целовал меня. Я кончила, когда он меня трахнул. Я чувствовала его губы на своих и хотела этого, хотела его, хотела отдаться тому, что между нами происходит.

Что же я за человек?

Я медленно сажусь, оглядывая комнату в утреннем свете. Здесь, конечно, красиво. Всё в этом месте прекрасно в том тщательно продуманном смысле, который достигается благодаря неограниченным ресурсам и профессиональному вкусу. Кровать, на которой я лежу, огромная, а простыни такие мягкие, что я бы расплакалась, если бы сама выбрала это место. Одеяло похоже на облако. Мебель в стиле модерн середины XX века — чистые линии и насыщенные оттенки дерева. На стенах оригинальные картины — настоящие, а не репродукции, и я узнаю по крайней мере двух художников.

Несмотря ни на что, несмотря на страх, гнев и растерянность, я не могу не оценить это... профессионально. Композицию комнаты, то, как утренний свет падает на абстрактную картину над комодом, нежную цветовую палитру.

Ненавижу себя за то, что замечаю такие вещи. Ненавижу себя за то, что даже сейчас, когда я здесь в ловушке, часть моего мозга анализирует и оценивает всё это.

Я отбрасываю одеяло и встаю, меня трясёт. Я голая и нервно поглядываю на дверь, но она по-прежнему заперта. Из одежды у меня только то, что купил Илья. Я подхожу к комоду, потом к шкафу и достаю вещи.

Бледно-розовый комплект нижнего белья, снова шёлковые трусики и кружевной бюстгальтер. Мягкие кашемировые домашние брюки бледно-голубого цвета, свободный кашемировый свитер нежно-кремового цвета, который сползает с одного плеча, обнажая бретельку бюстгальтера. Мягкие носки. В комоде и шкафу полно одежды, всё моего размера и в том же стиле, что и дома.

Это золотая клетка, которую он приготовил для меня, обеспечив всеми возможными удобствами, чтобы потом повернуть ключ и запереть меня внутри.

У меня скручивает живот, и кружится голова. Я захлопываю дверцу шкафа, чтобы сосредоточиться на следующей задаче. На том, что нужно сделать, пока я окончательно не сошла с ума.

Мои волосы спутались и завились, и, зайдя в ванную, я вижу, что все мои средства для волос разложены на полке. У меня внутри всё сжимается, когда я распыляю на волосы спрей и расчёсываю их... щёткой той же марки, что и дома.

Он всё запомнил. Купил всё, чем я пользуюсь. Это ужасно навязчиво и невероятно трогательно. Я никогда не чувствовала себя такой желанной и в то же время такой напуганной до дрожи в костях. А под всем этим тлеет уголёк тлеющего желания. Напоминание о том, что прошлой ночью он ласкал мою киску так, как ни один мужчина до него. Он трахал меня так, как никто другой, и я трижды кончила от его губ и члена.

Никто другой никогда не трахал меня так, как он.

Я плещу холодной водой себе в лицо, пытаясь привести мысли в порядок. Я заперта в пентхаусе с мужчиной, который меня преследует, с мужчиной, который утверждает, что я принадлежу ему. И самое ужасное, от чего мне хочется кричать, плакать или и то и другое одновременно, — это то, что я не знаю, как к этому относиться.

После этого я спускаюсь вниз, выхожу в коридор и оглядываюсь. Пентхаус огромный, он занимает, наверное, весь верхний этаж здания. Я прохожу мимо парадной столовой, библиотеки с книжными полками от пола до потолка и помещения, похожего на домашний кабинет, дверь в который закрыта.

И тут я чувствую запах кофе.

Кухня находится в конце коридора, она отделана сверкающим мрамором и нержавеющей сталью. У стойки стоит Илья и наливает кофе в две кружки.

Он одет по-домашнему: в тёмные джинсы и чёрную футболку, которая облегает его так, что у меня пересыхает во рту и я снова вспоминаю, как прошлой ночью он довёл меня до оргазма три раза. Его волосы слегка влажные, как будто он недавно принял душ. Он поднимает глаза, когда я вхожу, и улыбка, озаряющая его лицо, смягчает его, превращая мраморную статую в нечто более человеческое.

Как будто это нормально. Как будто я его девушка, спустившаяся позавтракать, а не пленница, проснувшаяся в заточении.

— Доброе утро, — говорит он. Его акцент звучит чуть сильнее, чем обычно, в голосе слышится хрипотца, как будто один мой вид его заводит. Меня снова охватывает это пьянящее чувство, и я с трудом осознаю, что могу так на него действовать. — Надеюсь, ты хорошо выспалась.

Я смотрю на него, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить ярость, внезапно охватившую меня. Он ведёт себя так, будто всё это нормально, но это не так. И гнев лучше, чем желание. Гнев не заставит меня совершить какую-нибудь глупость.

— Ты не можешь держать меня здесь.

Он ставит на стол кофейник, его движения неторопливы.

— Я сварил кофе. Ты по-прежнему пьёшь его без добавок или хочешь со сливками и сахаром?

— Ты меня слышал? Ты не можешь держать меня здесь. Это похищение. Это... — Он берет одну из кружек и подходит ко мне, протягивая её.

— Пожалуйста. Выпей кофе. Нам нужно поговорить о правилах.

— Правилах? — Я не беру кружку. Я просто смотрю на него, не веря своим глазам. — О каких правилах?

— Он ставит кружку на стойку рядом со мной, достаточно близко, чтобы я могла дотянуться до неё, если бы захотела. Но я не хочу. — Ты можешь ходить по всему пентхаусу, кроме моего кабинета. У тебя будет всё, что захочешь: еда, книги, развлечения. Там есть тренажёрный зал, кинозал, гидромассажная ванна на крыше, где бассейн. Ты не пленница, Мара. Ты гостья.

— Гостья, которая не может уйти.

— Гостья, которой не следует уходить. По крайней мере, пока не разрешится ситуация с Сергеем. — Он говорит так, будто я смогу уехать, когда придёт время, но я ни на секунду в это не верю.

Он на мгновение замолкает, и что-то проскальзывает на его лице.

— Но до тех пор тебе будет безопаснее здесь.

— С моим сталкером. — Это слово повисает в воздухе между нами, резкое и обвинительное. — С человеком, который следил за мной, преследовал меня, присылал мне подарки, о которых я не просила. С мужчиной, который вломился в мою квартиру и оставил розу на моей подушке.

Он проводит рукой по волосам, и впервые на его лице появляется неуверенность.

— Мара, всё, что я сделал, я сделал потому, что...

— Потому что ты одержим мной. Потому что ты считаешь, что я твоя. Потому что ты... — Я замолкаю, пытаясь подобрать нужное слово. Сумасшедший? Опасный? Больной?

— Потому что ты должна была стать моей.

Эти слова ранят меня сильнее, чем следовало бы. То, как он это говорит, с такой абсолютной уверенностью, в очередной раз подрывает мою злость. Он в это верит, так почему я не должна верить?

И если не считать его ужасающего непонимания границ и нормального ухаживания, что именно здесь не так?

Он не причинил мне вреда. Он защищал меня. Он проявлял свою привязанность довольно неловкими способами, но при этом уделял мне внимание. Изучал меня. Понимал меня.

Заставлял меня кончать так, как никогда в жизни.

— Я знаю, что ты тоже это чувствовала в Бостоне. Эту связь между нами. Я знаю, что ты думала обо мне, гадала, чего я хочу...

— Прекрати! — Слово звучит громче, чем я хотела, и эхом разносится по идеально убранной кухне. — Ты не имеешь права так поступать. Ты не имеешь права преследовать меня, заманивать в ловушку, а потом говорить, что так и должно быть. Это не любовь. Это...

— Что же тогда это такое? — Он подходит ко мне ближе, крадучись. — Что это, Мара?

— Это одержимость. Это контроль. Это...

— Это неизбежность. — Он понижает голос, его акцент становится резким и хрипловатым, в его голосе звучит абсолютная уверенность. — Ты почувствовала это в тот момент, когда мы встретились. Я увидел это в твоих глазах, в том, как ты смотрела на меня. Как будто ты что-то узнала. Как будто ты ждала меня.

— Я не...

— Это так. Так и есть. Ты просто боишься в этом признаться.

Я хочу возразить, хочу сказать ему, что он не прав, хочу закричать, что он заблуждается, что он опасен и что всё это неправильно. Но слова застревают у меня в горле, потому что часть меня — та предательская, саморазрушительная часть — знает, что он не совсем неправ.

Я действительно что-то почувствовала в Бостоне. Я думала о нём. И прошлой ночью я поцеловала его первой.

— Как тебя зовут на самом деле? — Спрашиваю я, меняя тему, потому что не могу продолжать этот разговор. — Тебя правда зовут Илья Соколов?

Он мгновение изучает меня, затем медленно кивает. Это имя мне ничего не говорит.

— Я должна знать, кто ты?

— Наверное, нет. Я не часть твоего мира, или, по крайней мере, я им являюсь только тогда, когда это необходимо. — Он берет свою кружку с кофе и делает глоток. — Но теперь ты часть моего. И я сделаю всё возможное, чтобы ты была в безопасности. Даже если ты возненавидишь меня за это.

— Я действительно ненавижу тебя. — Это звучит неубедительно даже для меня.

— Нет, это не так. Ты ненавидишь то, что хочешь меня.

Он прав, и за это я его тоже ненавижу. Ненавижу за то, что он видит меня насквозь, за то, что понимает меня так, как я сама не понимаю. Я ненавижу его за то, что он был прав насчёт связи между нами, насчёт того, что я чувствовала в Бостоне, насчёт того, что какую-то больную, извращённую часть меня тянет к нему, несмотря ни на что.

— Я хочу уйти, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Я хочу домой.

— Ты не можешь. Пока нет.

— Ты не можешь держать меня здесь против моей воли. Это незаконно. Это...

Он смеётся — мрачным, глубоким, скрипучим звуком.

— Мара, я столько всего сделал противозаконного, что не смог бы сосчитать, даже если бы мы стояли здесь часами. Для меня это не имеет значения.

— Я никогда этого не пойму. Я никогда не смирюсь...

— Смиришься. — Он ставит чашку с кофе и подходит ближе, а я отступаю, пока не упираюсь в столешницу. — Ты поймёшь, что твоё место здесь. Со мной. Под моей защитой. В моём доме.

— Это не мой дом.

— Будет твоим.

Уверенность в его голосе пугает меня. Не потому, что я думаю, что он ошибается, а потому, что боюсь, что он может оказаться прав. Отчасти я даже могу себе это представить. Я почти вижу ту версию реальности, в которой всё это имеет смысл, где моё место здесь, где мой дом.

Это пугает меня больше всего на свете.

— Я этого не сделаю, — в отчаянии бросаю я. — Я не надену эту одежду, я не приму твою щедрость, твою защиту или как ты там это называешь. Я не...

Он протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо, и я вздрагиваю, когда его пальцы касаются моей щеки.

— В конце концов ты перестанешь сопротивляться. Ты поймёшь, что я тебе не враг, Мара. Я единственный человек в мире, который видит тебя такой, какая ты есть.

Я отталкиваю его, отодвигаюсь подальше и снова дрожу всем телом.

— Держись от меня подальше.

— Я не могу этого сделать. Теперь ты в моём доме.

— Тогда я останусь в комнате для гостей. Я закрою дверь. Я...

— Замок не помешает мне войти, если я захочу. — Он говорит это небрежно, как будто это вообще не имеет значения. — Но я этого не сделаю. Только если ты сама меня об этом не попросишь.

— Я никогда не попрошу тебя об этом.

— Посмотрим.

От уверенности в его голосе мне хочется закричать. Или заплакать. Или и то, и другое. Вместо этого я разворачиваюсь и ухожу, оставив нетронутый кофе, оставив его стоять на своей идеальной кухне с идеальным видом и идеальной уверенностью в том, что я в конце концов сломаюсь.

Я не сломаюсь. Я не доставлю ему такого удовольствия.

Больше никогда.

Остаток утра я провожу, исследуя пентхаус, стараясь не попадаться на глаза Илье и пытаясь найти выход. Входная дверь заперта на какую-то электронную систему, принцип работы которой мне непонятен. Окна не открываются — по крайней мере, те, к которым у меня есть доступ. Он упоминал бассейн и джакузи, но они находятся на крыше высотки. Единственный выход — прыгнуть и разбиться насмерть, но я пока не готова.

Я в ловушке. Я в полной, абсолютной ловушке.

Осознание этого должно было бы повергнуть меня в панику, но вместо этого я чувствую странное оцепенение. Теперь это моя реальность. Этот пентхаус, этот мужчина, эта безвыходная ситуация. Я могу бороться с этим, могу злиться, но это ничего не изменит.

Я здесь и не могу уйти.

И какая-то часть меня — та больная, извращённая часть, которая поцеловала его прошлой ночью, хочет знать, каково это — перестать сопротивляться. Поддаться тому, что происходит между нами, позволить ему заботиться обо мне, как он и обещал.

Какая-то часть меня хочет, чтобы он меня не отпускал.

Чтобы я не была его пленницей.

Чтобы он не преследовал меня.

Чтобы это не была самая дерьмовая ситуация в моей жизни.

И я ненавижу себя за это.

ИЛЬЯ

Терпение никогда не было моей сильной стороной. Я построил свою империю, беря то, что хотел, и тогда, когда хотел. В моём мире нерешительность — одна из многих слабостей, которые могут быть у человека, а слабость — это смерть. Но, наблюдая за тем, как Мара мечется по моему пентхаусу, словно зверь в клетке, я обнаруживаю в себе запас терпения, о существовании которого даже не подозревал.

Она великолепна, когда злится. Её прежняя сдержанность сменилась чем-то более необузданным — это отражается и на её внешнем виде, который стал ещё более неопрятным, чем когда-либо. Она носит одни и те же леггинсы и свитера, отказываясь примерять большую часть роскошного гардероба, который я для неё подобрал, а тени под её глазами говорят о том, что она плохо спит. Её руки то сжимаются, то разжимаются, словно она представляет, как душит меня.

Наверное, мне стоило бы беспокоиться. Но вместо этого я нахожу это возбуждающим.

Она не знает, как часто я за ней наблюдаю. Чаще всего из своего кабинета, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы видеть, что происходит в пентхаусе, пока я просматриваю контракты и документы, но при этом не могу оторвать от неё глаз.

Прошло три дня с тех пор, как я привёл её сюда, и она до сих пор не позволяет мне к себе прикоснуться. Это сводит меня с ума, но каждый раз, когда я пытаюсь подобраться к ней, она меня отталкивает. И я не буду её принуждать.

Она поцеловала меня в ту первую ночь. Я хочу, чтобы это повторилось. Я хочу, чтобы она не могла сопротивляться своим чувствам ко мне, не могла их отрицать.

Я не хочу, чтобы она сдалась из-за того, что сломлена. Я хочу, чтобы она сдалась, потому что понимает, что принадлежит мне, и смирилась с неизбежностью того, что принадлежит мне не только телом, но и душой.

Я не хочу её ломать. Я хочу подчинить её, изменить, сделать из неё ту женщину, которой, как я знаю, она может стать, — женщину, которая сможет быть рядом со мной, которая сможет разделить мою тьму. Женщину, в которой уже живёт тьма и ждёт, когда её освободят.

Мой телефон вибрирует от входящего звонка. Казимир. Я отвечаю, понизив голос, всё ещё наблюдая за Марой, пока она идёт на кухню. Она пытается игнорировать разнообразие изысканных блюд, которые я заказываю с доставкой, высококачественный чай и кофе, которые всегда доступны, но ей нужно есть, и время от времени ей удаётся заставить себя принять это.

— Что происходит? — Тихо спрашиваю я.

— Сергей притих, — сообщает Казимир. — Он отозвал своих людей и перестал задавать вопросы о девушке. Либо он сдался, либо что-то замышляет.

— Он что-то замышляет. — Я откидываюсь на спинку стула, продолжая наблюдать за Марой через щель в двери. Она взяла с полки книгу и листает её, не читая. — Скорее всего, он нанесёт удар, когда мы меньше всего этого ожидаем. Нам нужно быть на шаг впереди него, если получится. Продолжайте следить за ним. Докладывай мне о каждом его шаге. Я хочу постоянно быть в курсе.

— Если он поймёт, что ты за ним следишь, это может привести к войне, — сухо говорит Казимир. — Ты правда готов развязать войну из-за женщины?

Этот вопрос меня раздражает, но Казимир заслужил право его задать.

— Я готов развязать войну из-за этой женщины.

Он на мгновение замолкает. Затем:

— Люди задают вопросы о том, почему ты до сих пор в Нью-Йорке и не означает ли это перемены в организации. Они уже давно не получали чётких указаний.

Я сжимаю зубы, раздражение нарастает.

— Скажи им, что это ничего не меняет. Дела идут как обычно. Моя личная жизнь — это моё личное дело. Когда мне понадобится, чтобы они сделали что-то другое, я дам им другие указания.

— Понял. — Он не в восторге от этой идеи, но соглашается. — Я буду держать тебя в курсе передвижений Сергея.

Он кладёт трубку, а я опускаю телефон и снова обращаю внимание на Мару. Она отложила книгу и теперь стоит у окна, глядя на город. Отсюда я вижу её профиль, изящную линию шеи, напряженные плечи. Она смотрит на горизонт, словно там можно найти ответы на все вопросы, но я хочу, чтобы она нашла их здесь.

Я хочу подойти к ней, обнять сзади, прижаться губами к её изящной шее, почувствовать, как её тело расслабляется в моих объятиях. Но я этого не делаю. Пока нет. Ей нужно время, чтобы всё обдумать, привыкнуть, смириться с новой реальностью.

И мне нужно разобраться с незавершёнными делами в моей жизни, которые всё ещё нужно уладить.

Словно вызванный моими мыслями, мой телефон звонит снова. На этот раз имя на экране заставляет меня сжать челюсти.

Светлана.

Я подумываю не отвечать, но это только отсрочило бы неизбежное. Лучше разобраться с этим сейчас, начистоту и окончательно. У нас с ней больше нет никаких шансов на что-либо. И последнее, что мне нужно, — это чтобы она каким-то образом встала между мной и Марой. Мне нужно было покончить с этим до того, как я официально переспал с Марой. Сейчас самое подходящее время.

Я беру трубку, не сводя глаз с Мары.

— Светлана.

— Илья. — Её голос звучит теплее, чем обычно, с лёгким мурлыканьем, которое она издаёт, когда чего-то хочет. — Я пыталась до тебя дозвониться. Где ты был?

— Занят.

— Вечно занят. — Она смеётся, но в её смехе слышится напряжение. — В последнее время я тоже слишком занята. Когда ты вернёшься в Бостон? У меня билеты на симфонический концерт на следующей неделе, и я подумала, что мы могли бы…

— Я не вернусь в Бостон. Пока не вернусь.

Молчание. Затем:

— Что ты имеешь в виду? У тебя здесь дела. Нам нужно спланировать свадьбу, и...

— Какое-то время я буду вести дела удалённо. Обстоятельства изменились.

— Какие обстоятельства? — Её голос становится резче. — Илья, что происходит?

Я встаю и подхожу к окну в своём кабинете, увеличивая расстояние между собой и Марой, и на мгновение поворачиваюсь к ней спиной. Этот разговор требует от меня полной сосредоточенности, и я не могу позволить себе отвлекаться на женщину в соседней комнате.

— Наша договорённость расторгнута, Светлана.

Снова молчание, на этот раз более продолжительное. Когда она снова заговаривает, её голос звучит холодно.

— Наша договорённость? Так ты теперь это называешь?

— Так было всегда. Это взаимовыгодная договорённость. Но всё это уже в прошлом, и мне это больше не нужно. — Я чувствую лёгкое угрызение совести из-за того, что так холодно с ней расстаюсь, но знаю, что, если я этого не сделаю, она не примет мой отказ. Я не могу дать ей повода думать, что она может меня переубедить.

— Вот так просто? После двух лет ты бросаешь меня по телефону? — В её голосе слышится неподдельная обида, и я снова чувствую укол вины.

— Может, лучше я сделаю это лично? — Я стараюсь говорить по-деловому. — Я могу организовать для тебя перелёт, если ты хочешь обсудить это при личной встрече. — Я знаю, что она не согласится, иначе я бы и не предлагал.

— Обсудить? — Она безрадостно усмехается. — Тут нечего обсуждать. Ты, как всегда, принимаешь одностороннее решение. У меня есть право голоса по этому поводу?

— Нет.

Это слово повисает в воздухе. Я слышу, как она резко втягивает воздух, и представляю, как её лицо краснеет от гнева и унижения.

— У тебя есть другая. — Это не вопрос. — В этом-то всё и дело. Ты нашёл кого-то другого.

Я не отвечаю. Пусть думает что хочет.

— Кто она такая? — Повышает голос Светлана. — Какая-то ничтожная, которая не понимает твоего мира? Какая-то невинная, которую ты можешь развратить? Вот в чём дело, Илья? Я тебе надоела, и ты решил найти новую игрушку?

— Этот разговор окончен.

— Нет, не окончен. Ты не можешь просто так отмахнуться от меня, как от пустого места. Я кое-что знаю, Илья. Я могла бы сильно усложнить тебе жизнь, если бы захотела.

Угроза неуклюжая, она вызвана скорее уязвлённой гордостью и гневом, чем искренней злобой. Но это всё равно угроза, а я не терплю угроз.

Мой голос становится тише и холоднее.

— Светлана. Послушай меня очень внимательно. Ты не знаешь ничего такого, что могло бы причинить мне вред. И это сделано намеренно. Думаешь, я бы позволил тебе подобраться ко мне настолько, чтобы ты могла мне навредить? Ты полная дура, если так думаешь, и я рад, что покончил с этим раз и навсегда.

— У моего отца есть деньги. Он мог бы помочь мне усложнить тебе жизнь…

— Не ставь себя в такое положение, Светлана.

Её голос становится резче.

— Ты мне угрожаешь?

— Я напоминаю тебе о реальности. Ты умная женщина. Ты знаешь, как устроен этот мир. Ты знаешь, что случается с теми, кто усложняет мне жизнь.

— Я тебя не боюсь.

— Так и должно быть. — Я даю ей время осмыслить мои слова. — Я был щедр с тобой. Я хорошо к тебе относился, баловал тебя, пока мы были вместе. Но у этой щедрости есть пределы. Надави на меня, и ты узнаешь, где именно она заканчивается.

Я слышу её дыхание на другом конце провода, быстрое и прерывистое. Она наконец понимает, что это не переговоры.

— Я хочу, чтобы ты выслушала меня очень внимательно, — продолжаю я всё тем же мягким и холодным голосом. — Ты больше не будешь со мной связываться. Ты не будешь пытаться вмешиваться в мою жизнь или в мои дела. Взамен я позабочусь о тебе. На твой счёт будет переведена сумма, достаточная для того, чтобы ты могла вести привычный образ жизни ещё какое-то время. Считай это выходным пособием.

Я почти слышу, как она скрежещет зубами на другом конце провода.

— Ты откупаешься от меня, чтобы я оставила тебя в покое.

— Можешь считать, что так оно и есть, если хочешь.

Снова долгое молчание. Потом она тихо произносит:

— Я думала, у нас что-то настоящее.

Эти слова меня удивляют. Кажется, она и правда в это верит. Во мне снова вспыхивает чувство вины, но если она действительно в это верила, то лучше закончить всё сейчас. Между нами никогда не было ничего настоящего.

— У нас была договорённость, — говорю я, и мой голос слегка теплеет. — Она выполнила свою задачу. Теперь всё кончено. Вот и всё.

— А эта новая женщина? Она тоже просто договорённость? Или что-то большее?

Я думаю о Маре в соседней комнате, о том, как она меня поцеловала. О том, что я скорее сожгу дотла всё, что построил, чем отпущу её.

— Это не твоё дело, — говорю я наконец. — Наше время вместе вышло, Светлана. Я уверен, что ты прекрасно справишься сама.

Наступает долгая пауза.

— Ты не понимаешь, Илья. Мой отец...

— Ты его единственная дочь. Он найдёт для тебя кого-нибудь получше. Но между нами всё кончено. Ты понимаешь?

— Да. — Теперь её голос тихий, побеждённый. — Я поняла.

— Хорошо. Деньги поступят на твой счёт к завтрашнему дню. До свидания, Светлана.

Я вешаю трубку, прежде чем она успевает ответить, и не чувствую ничего, кроме облегчения. Светлана казалась мне хорошей идеей, когда всё это началось между нами, но это было до того, как я испытал то, что значит чувствовать что-то похожее на то, что я чувствую с Марой. Теперь, когда это случилось, я и представить себе не могу, что вернусь к холодным, бесчувственным отношениям с моей бывшей почти невестой.

Мне нужна только одна женщина, и она заперта в моём пентхаусе.

Я возвращаюсь за свой стол и пытаюсь сосредоточиться на работе. Моя империя не управляется сама по себе, и даже несмотря на то, что все мои мысли заняты Марой, я не могу позволить себе расслабиться.

Но трудно сосредоточиться, когда постоянно ощущаешь её присутствие. Я слышу, как она ходит по пентхаусу, её шаги мягко стучат по деревянному полу. Я слышу, как открывается и закрывается холодильник — слава богу, она наконец-то что-то ест. Я слышу, как льётся вода в гостевой ванной, как шумит душ. Мысль о том, что она в душе, и вода стекает по её коже, почти полностью лишает меня концентрации.

Я заставляю себя сосредоточиться на документах, лежащих передо мной. Это почти невозможно, я напряжен до предела, до боли, и всё из-за того, что думаю о влажной и тёплой коже Мары под горячими струями воды, о голой промежности между её бёдер, о том, как она выгибалась передо мной, прежде чем я вошёл в неё. Я так сильно хочу её снова, что мне кажется, будто я подсел на наркотик.

Я опускаю руку и провожу ладонью по толстому стволу члена, но не решаюсь вытащить его. Я хочу кончить в неё прямо сейчас. Её рот, её киска, её задница — всё это в конце концов станет моим, и я хочу кончить только в том случае, если она будет рядом или если я оставлю на её безупречной бледной коже следы своей спермы.

Я погружаюсь в мучительные фантазии об этом, мой член бешено пульсирует, пока я снова не слышу её шаги и не поднимаю голову. Она переоделась, на этот раз в джинсы и мягкий чёрный свитер. По крайней мере, на ней новый наряд, но она не надела ни одного украшения из тех, что я оставил в её комнате.

Я вижу намёк на чёрный кружевной ремешок на её плече, и мой член снова напрягается, а боксеры уже насквозь промокли от предэякулята. Я хочу знать, какой из комплектов нижнего белья, которые я для неё выбрал, на ней сейчас.

Часть меня хочет забрать из этой комнаты все предметы одежды, которые я ей купил, чтобы она была вынуждена ходить в одних бюстгальтерах и трусиках. Но тогда ей было бы холодно, и у меня что-то сжимается в груди при мысли об этом, возникает странное желание позаботиться о ней. Чтобы убедиться, что она больше никогда не почувствует ничего опасного, даже простуды.

Я мог бы включить этот чёртов обогреватель. Всё, что угодно, лишь бы побольше видеть её.

Мне нужно, чтобы она поскорее смягчилась. Я больше не выдержу.

Она уходит, а я, как могу, сосредотачиваюсь на работе. День проходит в череде конференц-звонков и видеоконференций. Я общаюсь с коллегами в Москве, Лондоне, Гонконге. Я одобряю поставку оружия и санкционирую выплату коррумпированному чиновнику, который нам помог. Механизм моей империи работает как часы, эффективно и безжалостно, но при этом я постоянно думаю о ней.

Никогда в жизни ни одна женщина не отвлекала меня так сильно.

К вечеру я закончил большую часть срочных дел. Остальное может подождать до завтра. Я наливаю себе водки и стою у окна в гостиной, глядя на город в лучах заходящего солнца. Отсюда я вижу её многоквартирный дом через дорогу. В её окнах темно и пусто. Всё, что у неё есть, по-прежнему там, ждёт её возвращения.

Но она не вернётся.

Я понимаю, насколько это самонадеянно, насколько высокомерно с моей стороны полагать, что я могу просто держать её здесь вечно. Но я знаю с уверенностью, выходящей за рамки логики и здравого смысла, что её место здесь. Со мной.

Она удалилась в комнату для гостей несколько часов назад, вероятно, снова спряталась за запертой дверью и прячется от меня. Завтра будет четыре дня с тех пор, как я привёл её сюда, и пришло время напомнить ей, что она не может прятаться вечно. Что, в конце концов, ей придётся смириться с тем, что это такое и что это значит для нашей новой совместной жизни.

Жизни, которую я хочу строить с ней, а не для неё. Чтобы она была рядом со мной. Жизнь, которую мы спланируем вместе, если она перестанет бороться с тем, что невозможно остановить.

Я иду в свою спальню и достаю из сейфа плоскую бархатную шкатулку. Я ждал подходящего момента, и сейчас он настал. У неё было время всё обдумать, понять тщетность сопротивления. Теперь пришло время двигаться дальше, чтобы она наконец осознала, что значит для меня.

Шкатулка от парижского ювелира, который специализируется на изделиях на заказ. Я открываю её и ещё раз осматриваю содержимое, чтобы убедиться, что всё в порядке.

На шёлковой подкладке лежит изысканное бриллиантовое колье ручной работы.

Звенья из тонкой платины инкрустированы более чем тысячей мелких бриллиантов, которые переливаются на свету. Это красивое, элегантное и дорогое украшение, которое будет уместно на любом светском мероприятии. Такие украшения мужчина дарит женщине, которой дорожит.

Это, без сомнения, ошейник.

Символизм здесь очевиден. Я и не хочу, чтобы он был неочевиден. Я хочу, чтобы она точно поняла, что это значит, на что я претендую и чего жду.

Конечно, она будет сопротивляться. Я и не ожидаю от неё меньшего. Сначала она откажется его надевать, скорее всего, швырнёт мне в лицо или спрячет в ящик стола. Но это нормально. Я терпеливый. В конце концов, она поймёт. В конце концов, она примет себя такой, какая она есть.

МОЯ.

Я закрываю шкатулку и несу её по коридору в комнату для гостей. Дверь закрыта, и я вижу свет из-под неё. Она всё ещё не спит. Я мог бы постучать и посмотреть, ответит ли она. Я мог бы передать это ей лично, понаблюдать за выражением её лица, когда она откроет шкатулку, и увидеть её реакцию. Но, думаю, лучше предоставить ей самой это понять, дать ей время обдумать, чтобы моё присутствие не повлияло на её реакцию. Пусть лучше подарок говорит сам за себя.

Я аккуратно ставлю шкатулку у её двери вместе с запиской, которую написал на плотном картоне кремового цвета. Послание простое:

Ты наденешь это ради меня. Скоро.

Это не просьба. Это факт. Обещание того, что будет дальше.

Отказаться не получится. Остаётся только сдаться.

И неважно, сколько времени это займёт — дни, недели или месяцы, она сдастся. Потому что альтернатива — жизнь без этой связи, без этой страсти, без меня — немыслима для нас обоих.

Я прижимаюсь ладонью к двери, представляя, что чувствую её по ту сторону. Так близко. Так невероятно близко.

— Скоро, — шепчу я в темноту. — Скоро, Мара.

Она сдастся.

Она станет моей во всех смыслах.

И тогда, наконец, всё будет так, как и должно быть.

МАРА

Дни сливаются воедино в тумане роскоши и заточения.

После той первой ночи мне кажется, что я теряю счёт времени. Я с трудом могу понять, какой сегодня день недели. У дней нет структуры, нет ритма, нет ничего, что отличало бы один день от другого, кроме медленного, удушающего течения часов. Я просыпаюсь в гостевой комнате — моей тюрьме, хотя Илья никогда в этом не признается, и лежу, уставившись в потолок, пытаясь придумать, как выбраться из этой ситуации.

Каждый день начинается одинаково: я просыпаюсь в самой роскошной постели, на шёлковых простынях и мягком, как облако, пуховом одеяле, в окружении абсолютной роскоши, о которой я и мечтать не могла. Я лежу так подолгу каждое утро, и в голову мне всегда закрадывается одна и та же мысль... коварный шёпот, который спрашивает: а что, если?..

Что, если я просто... позволю ему овладеть мной? Что, если я позволю себе овладеть им... и всем этим?

Это так соблазнительно, как яблоко, предложенное Еве, а Илья — самая красивая змея на свете. Он великолепен, богат, влиятелен и совершенно одержим мной. Я уверена, что мы только прикоснулись к тому, каково это — оказаться с ним в одной постели. Он даст мне всё, что я попрошу, я в этом уверена... кроме моей независимости.

А эта независимость — моя карьера, моя жизнь, всё моё существование — это то, что я выстраивала всю свою жизнь. Я не могу просто так отказаться от всего этого ради мужчины, каким бы красивым он ни был и каким бы всепоглощающим ни было его желание.

Или моё желание по отношению к нему.

Я не хочу в этом признаваться и изо всех сил стараюсь скрыть это от него, но чувствую, что сгораю изнутри, жажду чего-то, о существовании чего даже не подозревала, пока он мне это не показал. Я и не знала, что секс может быть таким. У меня был опыт, и кое-что было даже неплохо, но это... Теперь я понимаю, почему люди пишут об этом песни, стихи и романы. То, что происходит между мной и Ильёй, — это нечто особенное. Что-то удивительное и редкое.

Но это не значит, что я должна поддаться этому чувству.

Каждое утро я жду, когда открою глаза, в надежде, что, когда я наконец это сделаю, я окажусь в своей комнате, а всё это окажется прекрасным, безумно приятным кошмаром. Адом, в котором хочется остаться, потому что единственный огонь, который горит, — это тот, в котором ты хочешь сгореть дотла.

Но этого никогда не происходит.

В конце концов я заставляю себя встать с кровати, как обычно около девяти или десяти утра. Нет смысла вставать раньше — мне некуда идти, нечего делать, нет никакого расписания. Мысли о Клэр, галерее и о том, что происходит в моём мире, сводят меня с ума, поэтому я стараюсь не думать об этом, хотя это практически невозможно.

Сегодня утром, на четвёртый день моего заточения, я первым делом иду в душ. Помимо туалетных принадлежностей, которые он купил в тон моим, здесь есть то, чем, должно быть, была укомплектована гостевая ванная до моего приезда: дорогое французское мыло с ароматом лаванды, шампунь и кондиционер с ещё более французскими названиями, которые я не знаю, и дорогой увлажняющий крем. Я пользуюсь ими, потому что не хочу пользоваться тем, что он купил специально для меня. Это всё равно что сдаться, принять его, а я не могу заставить себя это сделать.

Душ — это роскошь, на которую я не могу злиться. Он намного больше, чем тот, что в моей уютной, но маленькой квартирке. Я долго стою под горячими струями, пытаясь смыть с себя ощущение, что за мной наблюдают. Потому что даже здесь, даже с запертой дверью, я чувствую его присутствие.

Он всегда знает, где я. Что я делаю. Что я чувствую.

Это невыносимо.

После душа у меня нет другого выбора, кроме как переодеться в одежду, которую он купил для меня, но я выбираю самые скучные варианты. Либо так, либо ходить голой, что ещё хуже, поэтому я выбираю свободные синие джинсы и серый свитер, стараясь не думать о том, как он выбирал нижнее белье, которое касалось моей обнажённой кожи. Я не хочу, чтобы он думал, что я получаю удовольствие, принимая эти вещи

Но всё это его дары. Я не могу этого избежать.

Обычно я стараюсь подольше не выходить из комнаты, чтобы успеть позавтракать и не столкнуться с ним на кухне, или просто не ем. В последнее время аппетит у меня совсем пропал, а тревога о том, что происходит в моей жизни за пределами этой золотой клетки и что ждёт меня дальше, только усугубила ситуацию. Но даже когда я выхожу поздно, на кухне меня всегда ждёт еда: свежие фрукты, местные бейглы, изысканная выпечка и горячий кофе во френч-прессе с настоящими сливками в маленьком кувшинчике.

Я знаю, что Илья хочет, чтобы мы вели себя как нормальная пара, которая просто проводит обычное утро, обсуждая, как мы спали, погоду и всякую ерунду. Но я не собираюсь притворяться, что всё это нормально. Я изо всех сил стараюсь не обращать на него внимания и найти себе занятие на весь день, чтобы отвлечься и не думать о том, где я нахожусь и зачем я здесь.

В основном я читаю. В пентхаусе много книг, я беру их наугад, устраиваюсь поудобнее в одном из кожаных кресел и пытаюсь погрузиться в чтение. Но слова всегда сливаются воедино, сюжеты не удерживают моего внимания, и я снова и снова перечитываю одну и ту же страницу, не вникая в смысл. Мысли не дают покоя. Они крутятся вокруг одного и того же: как мне выбраться? Что задумал Илья? Чего он хочет от меня, кроме того, чтобы я принадлежала ему? Не может быть, чтобы дело было только в этом.

И, помимо всего этого, есть ещё одна ужасная мысль, которую я отчаянно пытаюсь отогнать: почему какая-то часть меня не хочет уходить?

Илья также снабдил пентхаус художественными принадлежностями, от чего у меня внутри всё сжалось, когда я впервые их увидела. Я поняла, что он, несомненно, видел, как я рисую в своей квартире, и сам просматривал мои работы, чтобы точно знать, что мне понадобится. Здесь есть профессиональные акварельные и масляные краски, дорогие кисти и плотная, роскошная бумага. Когда я впервые их увидела, мне захотелось выбросить их все в окно. Я хотела отвергнуть его попытку сделать мою жизнь комфортной, заставить меня забыть, что я пленница.

Но искушение воспользоваться ими было слишком велико. Они все прекрасны, и я знаю, что могла бы сделать из них что-то красивое. Он даёт мне всё, чего я только могу пожелать... кроме свободы... и с каждым днём мне всё труднее и труднее игнорировать мысль о том, как было бы хорошо просто сдаться.

С каждым днём стены кажутся мне всё ближе, потолки — всё ниже, а воздух — всё гуще. Я задыхаюсь в роскоши, тону в дорогих вещах, теряюсь в прекрасной клетке, которую построил для меня Илья.

Я стою у окна и смотрю на город. С этой высоты мне видны километры вокруг: река, мосты, здания, тянущиеся до самого горизонта. Я вижу, как внизу по улицам движутся люди, крошечные фигурки, живущие своей жизнью, вольные идти куда хотят и делать что хотят. А по другую сторону пентхауса, я знаю, находится моя квартира, которую хорошо видно из гостиной.

Это самое жестокое. Мой дом совсем рядом, так близко, что кажется, будто я могу протянуть руку и дотронуться до него. Моя жизнь ждёт меня, застывшая во времени: мои книги, моя одежда, моя кровать, моя свобода. Всё, что я воспринимала как должное, теперь лежит в запустении, а я заперта здесь и смотрю на это с другого конца комнаты, словно через океан.

Стряхнув с себя это наваждение, я подхожу к двери, открываю её и выхожу в коридор...

И тут я это вижу...

Я чуть не спотыкаюсь о плоскую бархатную шкатулку, лежащую прямо перед дверью. Сердце бешено колотится, когда я прихожу в себя и смотрю на неё, не в силах осознать, на что смотрю.

Украшения. Конечно, он купил мне украшения. Я подумываю проигнорировать это, просто уйти и сделать вид, что ничего не заметила. По мне, ничто не заслуживает внимания.

Но моё любопытство берет верх.

Я наклоняюсь и беру шкатулку. На ней нет названия ювелирного дома, только гладкий чёрный бархат, роскошный на ощупь.

Я медленно открываю шкатулку, и у меня перехватывает дыхание.

Пожалуй, это самое красивое украшение, которое я когда-либо видела. Слои тонких звеньев, похожих на платину, удерживают больше мелких бриллиантов, чем я когда-либо видела в одном месте, создавая переливающуюся призматическую поверхность, которая безошибочно...

Ошейник.

В нём нет ничего утончённого. Я могу представить, как он будет смотреться на моей шее, как он будет плотно прилегать к горлу, как будет застёгиваться на маленькую застёжку сзади, для которой потребуется помощь другого человека. Это не просто украшение, это бренд. Заявление о праве собственности.

Он кричит, что я принадлежу ему. На мне его метка.

Вид этого приводит меня в ярость, моя кровь закипает от обиды, что он не только думает, что может владеть мной, но и делает это так... откровенно. Он думает, что я надену это, и… Я чувствую, каким прохладным и надёжным оно было бы на моей коже. Как оно будет прижиматься к моему горлу при правильном давлении. Я могу представить, как его пальцы касаются основания моего позвоночника, когда он обхватывает его…

Да, я оскорблена. Я чертовски зла. И ещё я ужасно возбуждена.

Осознание этого заставляет моё лицо вспыхнуть от стыда. Я смотрю на колье, на то, как сверкают в свете бриллианты, и представляю, как Илья застёгивает его, и как его тёплое дыхание касается моего уха, когда он шепчет: «Моя».

Я представляю, как ношу его. Иду на каком-нибудь мероприятии или торжестве, с его меткой на шее, заметной для всех, кто может её увидеть, — знаком собственности, который я не могу ни скрыть, ни отрицать. Я представляю, как он смотрит на меня, с каким удовлетворением и собственнической гордостью.

От этой мысли у меня внутри всё сжимается.

Что со мной не так?

Дрожащими руками я закрываю шкатулку и бегу обратно в спальню, открываю ящик тумбочки и бросаю её туда. Я не хочу больше к ней прикасаться, у меня такое чувство, будто я испачкала руки, просто подержав её в руках. Но даже когда я захлопываю ящик, мои пальцы всё ещё дрожат, и я представляю, как бы смотрелось на мне это колье, как бы красиво эти бриллианты обрамляли моё горло.

Я чувствую его руку на своём теле, даже когда его нет рядом.

Я не могу перестать думать о том, каково это — полностью отдаться ему.

Я ненавижу себя за то, что хочу этого, за то, что меня возбуждает сам символ моего порабощения. Какая женщина может испытывать влечение к собственному подчинению?

Я теряю себя. Вот что происходит. Изоляция, роскошь, постоянное присутствие Ильи — всё это подрывает мою защиту, заставляет желать того, чего я никогда не должна желать.

Мне нужно выбраться отсюда, пока я совсем не забыла, кто я такая.

Эта мысль приходит мне в голову, когда я спускаюсь на пустую кухню и медленно разламываю круассан, попивая чёрный кофе. Мне нужно сбежать. Последние несколько дней я изучала пентхаус, следила за распорядком дня Ильи и за тем, как сменяются охранники. Снаружи постоянно дежурит охрана, но иногда случаются небольшие перерывы. А служебный лифт, которым пользуются обслуживающий персонал или уборщики, если они есть, кажется менее охраняемым, чем другие выходы из здания.

Готова поспорить, что этот служебный лифт ведёт либо в гараж, либо в техническое помещение. Если бы я могла до него добраться, у меня был бы выход. И, может быть, Илья пошёл бы за мной, но мне нужно только время, чтобы попасть в свою квартиру, взять немного денег и документы. Тогда я могла бы улететь куда-нибудь ещё, на Аляску, если придётся, просто… куда угодно, лишь бы подальше от него.

Подальше от его одержимости и желания, которое, кажется, разъедает моё представление о себе, о том, что правильно, а что нет.

Шансов мало. Но это мой единственный шанс.

До конца дня я внимательно слежу за графиком дежурств охранников, отмечая, когда служебный лифт с наибольшей вероятностью будет свободен. На следующее утро я делаю всё как обычно, стараясь не думать о бриллиантовом колье, которое всё ещё лежит в ящике прикроватной тумбочки. Я надеваю леггинсы, тёплый свитер и толстые носки, думая о том, в чём будет удобнее бежать. Я не позволяю себе слишком долго размышлять о том, что собираюсь сделать. Если я подумаю об этом, то отговорю себя. Я буду помнить, что у Ильи есть ресурсы и связи, которые простираются в такие места, которые я и представить себе не могу, сила, из-за которой моя попытка сбежать кажется смехотворно тщетной.

Но я должна попытаться. Я должна что-то сделать. Даже если это не удастся, даже если он поймает меня, по крайней мере, я буду знать, что пыталась.

Я слышу, что Илья говорит по телефону, и сразу понимаю, что в системе безопасности возле служебного лифта есть брешь. Я слышу, как он что-то быстро-быстро говорит по-русски, и у меня сжимается грудь.

Это оно. Это мой шанс.

Моё сердце колотится так сильно, что я уверена, его должно быть слышно, каждый удар отдаётся эхом в моих ушах, как барабанный бой. Мне просто нужно выйти на улицу, добраться до своей квартиры и забрать свои вещи. Как только я выберусь отсюда, как только я буду свободна, я разберусь с остальным: куда идти, как избавиться от Ильи.

Я осторожно пробираюсь по квартире к коридору, ведущему к служебному лифту. В тишине кажется, что каждый звук усиливается: моё дыхание, тихий шорох одежды, слабый скрип половицы. Я замираю при каждом звуке, сердце у меня в горле, я жду, что вот-вот откроется дверь, появится Илья и эта попытка побега закончится, не успев начаться.

Но ничего не происходит.

Я добираюсь до кухни, а затем до служебного коридора, ведущего в дальнюю часть пентхауса. Руки так трясутся, что я едва могу взяться за дверную ручку, но заставляю себя сохранять спокойствие и двигаться медленно и тихо.

Здесь есть дверь, которой пользуются слуги. Думаю, у Ильи есть домработница, хотя я её не видела. Вряд ли он сам поддерживает такую чистоту в пентхаусе. Я молюсь, правда молюсь, чтобы кто-нибудь был невнимателен и дверь оказалась незапертой.

Пожалуйста. Пожалуйста, пусть она окажется незапертой.

Я дёргаю за ручку, и она поворачивается.

Облегчение, которое я испытываю, настолько сильное, что становится почти больно. Я проскальзываю в дверь, аккуратно закрываю её за собой и оказываюсь в утилитарном коридоре, который совсем не похож на роскошный пентхаус. Мои ноги ступают по холодному бетонному полу, освещённому флуоресцентными лампами. В воздухе витает запах чистящих средств и промышленного освежителя воздуха.

Лифт находится в конце коридора, и я бегу к нему, прежде чем начинаю сомневаться в правильности своего решения. Сердце бешено колотится, пока я несусь по коридору, тяжело дыша. Не могу поверить, что всё получается. Не могу поверить, что у меня всё получится.

Коридор кажется бесконечным, каждый шаг занимает целую вечность, но наконец я добираюсь до лифта. Я нажимаю на кнопку вызова, снова и снова, безмолвно умоляя его поторопиться.

Ну же, ну же, ну же.

Раздаётся звонок, и двери лифта открываются.

Пусто. Слава богу, никого нет.

Я захожу в лифт, тянусь к кнопке парковки и на одно прекрасное мгновение думаю, что всё получилось. Я уже представляю, как спускаюсь на лифте, как двери открываются в гараж или на улицу, как я бегу к выходу, ловлю такси и уезжаю.

Я так близка к свободе, что чувствую её вкус.

— Мара.

Я замираю, услышав своё имя, и кровь стынет в жилах. Я знаю, что это он, ещё до того, как вижу его, но сердце всё равно замирает в груди, когда я вижу Илью, стоящего в коридоре с искажённым от ярости лицом.

Моя надежда рушится. Моя рука замирает на кнопке, и я с абсолютной уверенностью понимаю, что совершила ужасную ошибку.

Он не бежит. Он не кричит. Он просто идёт ко мне с хищной грацией, не сводя с меня глаз, и каждый его шаг звучит как барабанный бой, возвещающий о конце всего.

Я в отчаянии нажимаю на кнопку закрытия двери, но уже слишком поздно. Он оказывается рядом до того, как двери закрываются, и успевает их остановить, а потом оказывается в лифте вместе со мной.

Бежать некуда, спрятаться негде, идти некуда.

— Мара. — Его голос звучит мягко и тихо, и почему-то это хуже, чем если бы он кричал. От разочарования и едва сдерживаемого гнева у меня внутри всё сжимается от тошнотворного чувства стыда, как будто я сделала что-то не так. — Что ты делаешь?

— Отпусти меня. — Мой голос дрожит, всё тело трясётся. — Пожалуйста, Илья, просто отпусти меня.

Его лицо бесстрастно.

— Ты же знаешь, я не могу этого сделать.

— Можешь, — умоляю я, повышая голос. — Ты можешь просто позволить мне уйти. Ты можешь притвориться, что никогда меня не видел. Ты можешь...

— Нет. — Он протягивает руку и хватает меня за запястье, его хватка крепка, но не причиняет боли. Просто неизбежна. — Я не могу.

Он вытаскивает меня из лифта обратно в коридор, я пытаюсь сопротивляться, но это бесполезно. Он сильнее меня, и мы оба это знаем. Он тащит меня обратно через служебную дверь, по коридору в пентхаус, и с каждым шагом я чувствую, как стены моей клетки смыкаются вокруг меня всё теснее.

— Я в тебе разочаровался, — тихо говорит он по пути, и этот звук пугает меня больше, чем любой крик. — Я думал, ты понимаешь. Я думал, ты начинаешь принимать...

— Принимать что? — Я пытаюсь вырвать руку, но он не отпускает. — Что ты держишь меня в заточении? Что ты считаешь, что я твоя собственность?

— Ты и есть моя собственность. — Он останавливается и поворачивается ко мне, и от его взгляда у меня перехватывает дыхание. — Ты моя, Мара. Чем раньше ты это примешь, тем легче нам будет.

— Я никогда этого не приму, — шиплю я, и желание сделать именно это исчезает, уступая место разочарованию и нарастающей ярости из-за того, что я в ловушке. — Я никогда...

— Придётся. — Он снова начинает идти, увлекая меня за собой. — Но раз уж тебе, похоже, нужно напомнить, кто здесь главный, думаю, пришло время установить наказание за неповиновение.

Меня пронзает страх, острый и ледяной.

— Что ты собираешься сделать?

— Я не причиню тебе вреда, если ты об этом беспокоишься. — Мы подходим к его кабинету, он открывает дверь и затаскивает меня внутрь. — Но я научу тебя слушаться.

Я никогда раньше не была в его кабинете. Я мельком видела его, когда проходила мимо, но, войдя внутрь, я поражаюсь его простору и мужественности. Перед стеной с панорамными окнами стоит большой письменный стол, на деревянном полу расстелен дорогой ковёр, перед столом — кожаные кресла. Кабинет такой же большой, как моя спальня в квартире, а может, и больше.

Илья закрывает за нами дверь и запирает её на ключ. У меня внутри всё сжимается. А потом он отпускает моё запястье, подходит к столу и садится в кожаное кресло. Он долго смотрит на меня с непроницаемым выражением лица, и тишина повисает между нами, словно живое существо. Я стою в нерешительности, размышляя, стоит ли мне снова пытаться бежать. Я так растеряна из-за того, что он внезапно отпустил меня и сел, что не могу заставить себя думать о том, что мне делать дальше. Всё, что я чувствую, — это давление его ледяных голубых глаз, устремлённых на меня, холодных, разочарованных и непреклонных.

— Встань на колени, — говорит он наконец.

Это слово повисает в воздухе между нами, и я смотрю на него в полном недоумении.

— Что?

— Ты меня слышала. Встань на колени. Вот сюда. — Он указывает на место на полу перед своим столом. — Будешь стоять там, пока я работаю. И будешь стоять там, пока не поймёшь, что неповиновение имеет последствия.

У меня отвисает челюсть.

— Я не собираюсь...

— Собираешься. — Он откидывается на спинку стула, не сводя с меня глаз. — Ты сделаешь это, Мара. Вопрос только в том, как долго ты собираешься усложнять себе жизнь.

— Иди к чёрту, — рычу я, чувствуя, как ярость подступает к горлу, но он не реагирует. Он просто поворачивается к компьютеру и начинает печатать, как будто меня здесь нет, как будто моё сопротивление ничего для него не значит.

Я стою, сжав кулаки, всё моё тело дрожит от ярости. Он не может говорить серьёзно. Он не может ожидать, что я встану на колени, как какая-то...

Но он этого ждёт. И даёт понять, что его терпение безгранично.

Проходит пять минут. Потом десять. Он спокойно работает: звонит по телефону, разговаривая на русском, печатает на компьютере, просматривает документы, разложенные на столе. Он не смотрит на меня и никак не показывает, что ему есть дело до того, подчинюсь я или нет. Такое ощущение, что для него это так же неизбежно, как и моё появление здесь.

Я могла бы попытаться развернуться, открыть дверь и выйти в пентхаус... но что потом? Я не смогу снова попытаться сбежать, по крайней мере в ближайшее время, если вообще найду способ. Я могу пойти в свою комнату, запереть дверь... Но я не думаю, что этот замок его удержит, если он сам этого не захочет.

Так или иначе, он преподаст мне этот урок. Это может случиться сейчас или позже, но я не думаю, что он забудет об этом или смягчится.

При мысли о том, что придётся подчиниться, меня охватывает стыд, но есть и кое-что ещё. Кровь в жилах согревается, между бёдер пульсирует, и я чувствую... Нет. Меня не заводит, когда этот мужчина требует, чтобы я стояла перед ним на коленях в его кабинете, а потом игнорирует меня, когда я отказываюсь. Подобная деградация не может быть моим фетишем, о котором я даже не подозревала.

У меня начинают болеть ноги от долгого стояния. Сначала не сильно — просто тупая боль в икрах, небольшое напряжение в пояснице. Но с каждой минутой дискомфорт нарастает. Болят ступни. Колени затекли. У меня начинает сводить спину от того, что я стою в такой напряженной позе.

Я переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь найти облегчение, но ничего не выходит. Стоять так долго оказалось сложнее, чем я думала. Но я не думаю, что уход поможет, и не думаю, что, если я сяду, это принесёт мне какие-то очки. Хотя, если бы я просто плюхнулась в одно из его кресел, интересно, что бы он сделал…

У меня слегка кружится голова. Илья заканчивает разговор и поднимает глаза, его лицо по-прежнему непроницаемо.

— На колени, Мара. Если ты сделаешь что-то ещё, если попытаешься сесть, если попытаешься уйти, последствия будут гораздо неприятнее.

Я не собираюсь этого делать. Я не доставлю ему такого удовольствия. Но между моих бёдер нарастает жар, меня бросает в пот от мысли о том, что ещё он может сделать. Отшлёпает меня? Отшлёпает…

Я сжимаю колени, пытаясь удержаться в вертикальном положении, но от этого боль только усиливается. Мои мышцы сводит судорогой, резкие спазмы отдаются в ногах и спине. Слёзы наворачиваются на глаза, но я яростно их смаргиваю.

Я не буду плакать. Я не доставлю ему такого удовольствия. Я буду стоять здесь, пока не упаду в обморок, но плакать не буду.

— Ты только причиняешь себе боль, — говорит Илья, не отрываясь от компьютера. — Твоя гордость не стоит такой боли, Мара. Просто сделай то, о чём я просил, и всё закончится.

Я закрываю глаза, пытаясь не обращать на него внимания, пытаясь найти хоть какой-то запас сил, чтобы продолжать бороться. Но ничего не остаётся. Я опустошена, измучена, сломлена безжалостным давлением его воли на мою.

Я пыталась убежать, но потерпела неудачу. Теперь я могу попытаться избежать наказания, которое мне уготовано, или могу...

Могу принять его.

И что тогда?

От мысли о том, какой может быть моя награда, меня снова бросает в жар, и я сжимаю бёдра, стараясь не поддаваться... возбуждению, которое медленно нарастает при мысли о том, чтобы подчиниться этому могущественному мужчине.

Сама того не осознавая, я чувствую, как подгибаются колени, и опускаюсь на ковёр.

Я встаю на колени.

Ковёр почти не смягчает удар, и эта поза сразу становится неудобной. Но в то же время я испытываю облегчение после мучительного стояния. Я стою на коленях перед его столом, сверлю его взглядом, сжимая руки на коленях, и никогда ещё не ненавидела никого и ничего так сильно, как его в этот момент.

— Хорошая девочка, — тихо говорит он, и от этих слов у меня по коже бегут мурашки... и жар приливает к лицу, а бёдра неосознанно сжимаются, когда я опускаю взгляд на колени.

Он возвращается к работе, а я остаюсь стоять на коленях, и колени уже начинают болеть от соприкосновения с твёрдым полом. Облегчение от того, что я больше не стою, быстро сменяется другим дискомфортом: болью в коленных чашечках, напряжением в бёдрах из-за позы, болью в спине из-за того, что я держу её прямо.

Проходят минуты. Затем час. Дискомфорт нарастает медленно, незаметно, пока я не перестаю думать только об этом. У меня болят колени. У меня болит спина. У меня болит шея из-за того, что я держу голову опущенной.

Но я не двигаюсь. Я молчу. Я просто стою на коленях, ненавидя его и себя, пока он работает не обращая на меня внимания, как будто я не более чем предмет мебели.

Это то, чего он хочет. Это то, к чему он стремился с того момента, как привёл меня сюда. Он хочет сломать меня, переделать, превратить во что-то, что принадлежит ему.

И я позволяю ему это делать.

От этой мысли у меня на глаза наворачиваются слёзы, но я яростно их прогоняю. Я не буду плакать. Я не доставлю ему такого удовольствия.

Ближе к полудню Илья не проронил ни слова и не обращал на меня внимания с тех пор, как я опустилась на колени. В какой-то момент он проходит мимо меня и выходит из кабинета, оставив меня одну. Я слышу, как он запирает за собой дверь.

Я могла бы встать, думаю я, сидя на полу. Я могла бы сделать перерыв и посидеть. Я услышу его шаги, когда он вернётся, так что у меня есть повод дать себе небольшую передышку.

Но из упрямства, гордости или по какой-то другой причине, которую я не могу объяснить даже самой себе, я этого не делаю. Я остаюсь на месте, мысли путаются, тело ноет, и я не понимаю, как оказалась здесь — в этом месте, в этот момент, когда я стою на коленях в кабинете мужчины и жду, когда он разрешит мне встать.

Спустя какое-то время я слышу, как открывается дверь и его шаги по деревянному полу. Он обходит меня и останавливается прямо передо мной, так близко, что я могла бы протянуть руку и коснуться его, если бы захотела.

Но я не хочу. Я больше никогда не захочу его касаться.

— Посмотри на меня, — говорит он.

Я опускаю голову и смотрю в пол.

— Мара. Посмотри на меня. — Его голос звучит мягко, почти нежно, но в то же время твёрдо. Я знаю, что, если не подчинюсь, меня никогда не выпустят. И какая-то часть меня, что-то глубоко внутри, в тех темных закоулках, которые, кажется, откликаются на его зов, хочет подчиниться ему — хочет его одобрения, его удовольствия, даже его прощения.

Я медленно, неохотно поднимаю голову. Он смотрит на меня сверху вниз с неумолимым выражением лица. В руке он держит полоску сверкающих бриллиантов.

Ошейник.

— Надень его. — Он протягивает мне украшение, и я понимаю, что будет, если я подчинюсь. Я смотрю на сверкающие драгоценности, и та же тёмная часть меня хочет протянуть руку, прижать украшение к шее, склонить голову, чтобы он застегнул его у меня на затылке. Я знаю, что будет дальше… его руки на мне, он наклонит меня над столом, его тело прижмётся ко мне, заявляя на меня свои права. Удовольствие… столько удовольствия.

Моя челюсть сжимается.

— Нет.

На его щеке подёргивается мышца.

— Надень это, Мара. Прими то, кому ты принадлежишь.

Мои глаза расширяются от гнева.

— Я не принадлежу тебе. Я никогда...

— Принадлежишь. Ты знаешь, что принадлежишь. Вот почему ты сейчас стоишь на коленях. Вот почему ты поцеловала меня в ту первую ночь.

Эти слова задели меня за живое. Я выхватываю колье из его рук и со всей оставшейся силой швыряю его через всю комнату. Оно ударяется о стену и падает на пол, рассыпаясь по деревянному покрытию сверкающими бриллиантами и платиной.

— Я никогда не буду это носить, — говорю я дрожащим от ярости голосом. — Я никогда этого не приму. Я никогда не буду...

— Будешь. — Он опускается передо мной на корточки, и его лицо оказывается на одном уровне с моим. — Ты поймёшь, Мара. Ты поймёшь, кому принадлежишь. Ты поймёшь, что значит быть моей.

— Я не твоя.

— Моя. И я собираюсь тебе это доказать. — Он встаёт, смотрит на меня сверху вниз своим холодным, уверенным взглядом и отходит к столу, увеличивая расстояние между нами хотя бы до фута. — Ползи ко мне.

Сначала я не понимаю, что он имеет в виду. Потом до меня доходит, и унижение становится почти осязаемым.

— Что? — С трудом выговариваю я.

Его лицо каменное, челюсти напряжены.

— Ты меня слышала. Ползи через всю комнату и принеси мне чокер. Принеси его мне. На коленях.

Я свирепо смотрю на него, дрожа всем телом от усталости и гнева.

— Я не буду...

— Ты будешь... Или будешь стоять на коленях, пока не сделаешь этого. У меня есть всё время мира, Мара.

Он возвращается к своему столу и садится, возвращаясь к своей работе, как будто только что не просил меня унизить себя самым унизительным из возможных способов.

Я смотрю на него, всё моё тело дрожит от ярости и изнеможения. Он не может быть серьёзным. Не может же он на самом деле ожидать, что я буду ползать по полу, как животное, доставать символ моего собственного пленения и приносить его ему обратно, как подношение.

Но он это делает. И он ясно даёт понять, что будет ждать столько, сколько потребуется.

Мои колени ноют, боль усиливается с каждой секундой. У меня болит спина, шея, всё болит. Я не знаю, сколько ещё смогу оставаться в таком положении, не знаю, сколько ещё выдержит моё тело.

Но я не буду ползти. Я не дам ему этого. Я не буду...

— Ты только причиняешь себе боль, — говорит он, не отрываясь от компьютера. — Твоя гордость не стоит такой боли, Мара. Просто сделай то, о чём я просил, и всё закончится. — Он бросает на меня быстрый взгляд. — Я даже вознагражу тебя. Представь, удовольствие вместо боли. Ты страдаешь напрасно. Я дам тебе всё, если ты только...

— Подчинюсь тебе? Никогда, — шиплю я, сжимая руки в кулаки. Я встречаюсь с ним взглядом и вижу в нём терпение и уверенность. Он знает, что я не стану ползать. Он знает, что я дошла до предела.

И он готов ждать.

— Я встала на колени, — говорю я едва слышно. — Я останусь здесь на коленях. Но я не буду ползать. Я не буду...

— Тогда ты будешь стоять на коленях, пока не сделаешь это.

Он возвращается к работе, а я стою на коленях на твёрдом полу, моё тело ноет, гордость растоптана. На полу в другом конце комнаты блестит красивый ошейник — одновременно обещание и угроза, удовольствие и плен.

Илья сидит за столом, терпеливый и неумолимый, ожидая, когда я полностью сдамся.

Ждёт, когда я приползу к нему на коленях.

ИЛЬЯ

Я чувствую её присутствие в другом конце комнаты.

Я ощущаю каждый её вдох, каждое движение, каждую дрожь от усталости, пробегающую по её телу. Она стоит на коленях на полу моего кабинета, склонив голову и сжав руки на коленях, и от этого зрелища я испытываю чувства, которых не ожидал.

Я заставляю себя сосредоточиться на лежащем передо мной контракте, на словах, которые сливаются воедино, потому что всё, о чём я могу думать, — это она. То, как она наконец опустилась на колени, как её тело сдалось, в то время как её дух боролся за то, чтобы не сломаться, то, как она выглядит сейчас — униженная, но не побеждённая.

Идеально.

Это битва воли, и я намерен победить. Не для того, чтобы сломить её — я никогда не хотел её сломить, а чтобы она поняла. Чтобы она осознала всю глубину моих притязаний на неё, неизбежность того, что происходит между нами, правду о том, что она принадлежит мне с того самого момента, как я её увидел.

Она должна понять, что сопротивление бесполезно, а борьба со мной лишь продлевает её страдания, и капитуляция — единственный выход. Но более того, она должна захотеть сдаться. Она должна сама сделать этот выбор, даже если я создал все условия, чтобы довести её до такого состояния. Важно, чтобы она сама отдавалась мне, а не была застигнута врасплох.

Мне не нужна пленница. Мне нужна добровольная участница собственного плена.

Я бросаю на неё взгляд краем глаза, стараясь не выдать себя. Её плечи слегка дрожат — не знаю, от усталости или от эмоций. Её тёмные волосы падают вперёд, закрывая лицо, но я вижу, как напряжена её шея, как она держится прямо, несмотря на очевидный дискомфорт.

Она уже давно стоит на коленях. Должно быть, у неё болят колени, а спина протестует. Но она не двигается и не жалуется.

Она упряма. Она великолепна. Она моя.

Я снова переключаю внимание на экран компьютера, на письмо от Казимира о последних действиях Сергея. Он ведёт себя тихо, слишком тихо, и это беспокоит меня больше, чем открытая агрессия. Сергей что-то замышляет, выжидает подходящего момента для удара, и я должен быть наготове.

Но сложно сосредоточиться на стратегии, когда Мара стоит на коленях в трёх метрах от меня и её присутствие буквально заполняет комнату.

Мне звонят из Москвы, и я быстро говорю по-русски о грузе, задержанном на таможне. Я принимаю решения, отдаю приказы, решаю бесконечный поток проблем, связанных с управлением империей. Но часть моих мыслей всегда сосредоточена на ней, я ощущаю её дыхание, её движения, её состояние.

Я очень хорошо осведомлён о ней в том смысле, который должен меня волновать. Такой уровень одержимости, такая полная сосредоточенность на другом человеке — это уязвимость, которую я никогда раньше себе не позволял. В моём мире забота о ком-то — это слабость, которой можно воспользоваться, уязвимость, из-за которой тебя могут убить.

Но я ничего не могу с собой поделать. Она стала центром моей вселенной, осью, вокруг которой вращается всё остальное. Бизнес, власть, деньги — всё это ничего не значит по сравнению с женщиной, которая стоит на коленях в моём кабинете и постепенно понимает, что значит быть моей.

Проходит ещё час. Потом ещё один. Свет перемещается по полу, постепенно отсчитывая время. Я работаю методично, ничем не показывая, что знаю о её страданиях. Но я знаю. Чёрт, я знаю. И мне бы хотелось, чтобы она просто сдалась, потому что я не хочу, чтобы она страдала. Я не хочу, чтобы она мучилась. Я хочу доставлять ей удовольствие, баловать её, показать, как приятно быть моей.

Но я не могу этого сделать, пока она не признает, что она моя.

Я слышу, как у неё перехватывает дыхание, когда боль становится невыносимой. Я вижу, как она сжимает и разжимает руки на коленях, пытаясь хоть как-то унять дискомфорт. Я чувствую, какая борьба идёт внутри неё: упрямый отказ дать мне то, чего я хочу, и отчаянное желание, чтобы всё поскорее закончилось.

Я хочу, чтобы она сдалась, но в то же время хочу обнять её и сказать, что всё в порядке, что она в безопасности, что я о ней позабочусь.

Но я не могу. Пока нет. Сначала ей нужно усвоить этот урок.

Я просматриваю предложение об инвестициях в один из моих бостонских бизнесов, когда слышу тихий, едва различимый звук, от которого все моё тело напрягается.

Я не поднимаю глаз. Не подаю виду, что что-то заметил. Но каждый нерв в моём теле внезапно обостряется, я полностью сосредоточен на ней.

Она шевелится. Медленно, нерешительно, но она двигается.

Я слышу, как ткань мягко шуршит по паркету, тихое дыхание, почти незаметное смещение веса. Я сжимаю подлокотники кресла, пульс учащается, но я заставляю себя не двигаться, не отрывать взгляд от экрана компьютера, хотя уже ничего не вижу.

Она ползёт.

Осознание этого факта возбуждает меня до предела, мой член твердеет от одной только мысли. После нескольких часов на коленях, после всего её неповиновения, сопротивления и упрямой гордости она ползёт ко мне по полу моего кабинета.

Она подчиняется.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на неё, и от этого зрелища я почти теряю самообладание.

Мара, стоя на четвереньках, неуклюже ползёт ко мне, её длинные тёмные волосы рассыпаются по лицу. Мой член пульсирует, я едва сдерживаюсь, чтобы не встать и не броситься к ней, не повалить её на пол, не стянуть с неё леггинсы и не войти в неё. Всё должно закончиться так, как я задумал. Она должна усвоить урок, иначе снова попытается сбежать.

Я наслаждаюсь каждым мгновением её покорности, и это зрелище пьянит меня сильнее любого алкоголя или наркотика. Я молча наблюдаю за ней, не желая разрушать этот момент. Если что-то его нарушит, она снова взбунтуется, и мне придётся начинать всё сначала.

Я чувствую себя победителем, к которому стремился с того самого момента, как привёл её сюда.

Я понимаю, что она не тянется к ошейнику. Она ползёт вокруг стола ко мне. Я поворачиваюсь к ней лицом, расслабленно откинувшись на спинку кресла, король на троне, позволяя своей королеве подползти ко мне. Позволяя ей доказать свою преданность.

Я слышу, как учащается её дыхание по мере того, как она приближается, вижу румянец на её щеках и шее, и на моих губах появляется улыбка. Она этого не признает, но её это заводит. Она этого хочет. Это унижение, эта деградация её возбуждают. Отчасти её заводит динамика власти, подчинение, то, как она ползёт по полу, чтобы доставить мне удовольствие.

Может быть, она сама этого не осознает. Но я вижу это по румянцу на её щеках, по тому, как меняется её дыхание, по едва заметным признакам, по которым её тело выдаёт сопротивление разума.

Она этого хочет.

Моё сердце колотится так сильно, что я удивляюсь, как она этого не слышит. Я так крепко сжимаю стол, что побелели костяшки пальцев. Каждая мышца моего тела напряжена от усилий, которые я прилагаю, чтобы сохранять контроль.

Она ослушалась меня, не надев чокер. Но она поползла, как я ей и велел. Может быть, мы придём к компромиссу. К такому, который устроит и меня, и её.

Эта мысль меня удивляет. В моём мире нет места компромиссам, они не входят в число моих принципов. Но, может быть, есть способ убедиться, что она усвоила урок, не сводя на нет достигнутый прогресс из-за того, что она не в точности следовала моим указаниям. Способ, который доставит удовольствие и мне, и ей.

Она останавливается прямо передо мной, всё ещё на четвереньках, опустив глаза в пол, её иссиня-чёрные волосы рассыпались по щекам.

— Хорошая девочка, — тихо говорю я и вижу, как она вздрагивает от этих слов.

Я наклоняюсь вперёд и протягиваю руку, чтобы схватить её за волосы. Они такие же густые и мягкие, как я и думал, когда впервые увидел её. Роскошное ощущение, когда они скользят по моим пальцам. Я сжимаю их в кулак, притягивая её голову к себе, и вижу вспышку гнева в её глазах, прежде чем она сдаётся и позволяет мне притянуть её к себе.

— Посмотрим, усвоила ли ты урок, котёнок, — бормочу я. — Расстегни мои брюки и достань мой член. Пришло время мне овладеть твоим сладким ротиком. Если ты сделаешь, как я говорю, и сделаешь это хорошо, я отплачу тебе тем же.

Её взгляд мрачен и полон обиды, но я вижу в нём проблески возбуждения. Она смотрит на мой пах, и я вижу, как расширяются её зрачки, когда она видит мою эрекцию, упирающуюся в ширинку. Она хочет меня так же сильно, как я хочу её, только она сопротивляется, а я нет.

Сегодня я сломлю её сопротивление.

Я протягиваю руку и беру её за подбородок, приподнимая её лицо.

— Когда ты слушаешься меня, я забочусь о тебе.

Я вижу, как она обдумывает мои слова. Она хочет отказаться, хочет продолжать сопротивляться, но ей тоже любопытно. Она хочет знать, что я имею в виду, что предлагаю, каково это — полностью отдаться мне.

— Я хочу, чтобы ты взяла в рот мой член и проглотила мою сперму, — шепчу я, проводя большим пальцем по её нижней губе. — А когда ты это сделаешь, я доставлю удовольствие тебе. Ты понимаешь?

Она кивает. Это едва заметное движение, но меня переполняет радость победы, горячая и пьянящая.

— Расстегни мои брюки.

Я всё ещё сжимаю её волосы в кулаке, когда она поднимается на колени и тянется к моему ремню. Она возится с пряжкой, её пальцы неуклюжи от усталости, но в конце концов ей удаётся расстегнуть ремень. Затем она расстёгивает пуговицу на моих брюках, потом молнию — каждое движение медленное и размеренное.

Я всё это время смотрю на её лицо, ловя каждое выражение, каждую эмоцию, мелькающую на нём. Да, там есть унижение. И обида, конечно. Но в ней есть и возбуждение, я вижу это по румянцу, разливающемуся по её шее, по изменившемуся дыханию, по расширенным зрачкам.

Она хочет этого. Она ненавидит себя за это желание, но оно есть.

Её длинные пальцы расстёгивают мои брюки, и я смотрю на неё сверху вниз, не отрываясь, и слегка тяну её за волосы.

— Вытащи мой член, Мара.

Она облизывает губы, и я чувствую, как во мне нарастает возбуждение. Её пальцы скользят в прорезь моих боксеров, и я шиплю от удовольствия, когда они касаются твёрдой, напряженной плоти моего члена. Когда она обхватывает его, я издаю долгий удовлетворённый стон и откидываюсь на спинку стула, направляя её голову к своему пульсирующему члену.

— Начни с языка, — говорю я ей. — Мне нравится немного поддразнивания. Обхвати головку. Попробуй меня на вкус. Не начинай сосать, пока я не скажу.

— Я знаю, как сосать член, — огрызается она, отстраняясь, и я сжимаю кулак в её волосах, снова наклоняюсь к ней и хватаю её за подбородок другой рукой, заставляя смотреть мне в глаза.

— Никогда не упоминай другой член, когда мы вместе, — рычу я. — Насколько нам известно, это первый, что ты когда-либо видела, пробовала на вкус, первый, что был у тебя внутри. Я не хочу слышать о том, какие ещё члены были у тебя во рту, Мара, и если ты ещё раз совершишь эту ошибку, я буду шлёпать тебя до тех пор, пока ты не назовёшь мне имена всех мужчин, с которыми ты была, чтобы я мог выследить их и сам отрезать им члены за то, что они когда-либо были с тобой и внутри тебя.

Её глаза расширяются от шока... и чего-то ещё. Мне кажется, это почти удовольствие — удовольствие от моей ревности, удовольствие от моего собственничества. Удовольствие, за которое она себя винит, но которое всё равно испытывает.

— Оближи его, — приказываю я, притягивая её голову к себе и возвращая её руку к своему члену. — Попробуй то, что я уже для тебя приготовил, котёнок, и слижи всё до последней капли.

Она наклоняется, её язык касается головки моего члена, и по моему телу пробегает дрожь. Картина, которую она представляет, стоя на коленях между моих раздвинутых ног, её шелковистые чёрные волосы у меня в кулаке, её язык, высовывающийся наружу, чтобы слизать мою сперму, как котёнок сливки, настолько чертовски эротична, что я уже чувствую, как опасно сжимаются мои яйца. Она чертовски великолепна, и она будет ещё великолепнее, когда из её глаз потекут слёзы, а губы покраснеют и припухнут, когда я буду трахать её в рот.

Но мы начнём медленно. Всё по порядку.

Я вздыхаю от удовольствия, когда она проводит языком по головке моего члена, слизывает смазку, стекающую по кончику, и спускается ниже по стволу, до самых яиц, а потом снова поднимается вверх, лаская при этом вены. Я чувствую момент, когда она перестаёт возмущаться и погружается в почти медитативное состояние, её губы касаются моей напряженной плоти. Мой член трётся о её щеку, покрывая её нежную кожу моими выделениями, пока она облизывает его снизу вверх, до самого кончика, где снова обводит его языком и слизывает ещё больше предэякулята.

— Хорошая девочка. Хороший маленький котёнок, — мурлычу я, проводя большим пальцем по её ушной раковине. — А теперь возьми головку в рот. Пососи только кончик. Я хочу, чтобы твои прелестные губки обхватили его. Потри языком снизу… Чёрт, вот так, — стону я, пока она в точности выполняет мои указания. Ещё никогда ни одна женщина не возбуждала меня так сильно, когда сосала мой член. Я много кем помыкал, приказывал им сосать так, как мне нравится, но ничто не сравнится с этим. Я хочу вытащить член из её рта и кончить ей на лицо, но сдерживаюсь, потому что хочу, чтобы это длилось как можно дольше.

Она посасывает головку моего члена, поглаживая языком мягкую плоть под ней, взад и вперёд, пока всё, что я чувствую, — это растекающийся по венам жар. Её взгляд поднимается, встречается с моим, и я чуть не кончаю в тот же миг.

— Ты такая красивая, когда мой член у тебя во рту, — бормочу я, касаясь костяшками пальцев её затылка. — Ещё дюйм, котёнок. Скоро ты будешь набита до отказа и станешь ещё красивее, когда будешь заглатывать мой член так, как мне нравится.

Я прижимаю её голову к себе, надавливая на затылок, пока она вбирает меня всё глубже, дюйм за дюймом, пока я не чувствую, как головка члена скользит в её горло. Её рот такой чертовски приятный, тёплый и влажный, и она сосёт так хорошо, что я разрываюсь между удовлетворением и ревностью.

Мне ещё никогда не делали такой классный минет. Я мог бы кончить ещё несколько минут назад, но сдерживаюсь, наслаждаясь ощущениями, когда она давится моим членом, задыхаясь, пока я вхожу в неё до самого основания.

— Хорошая девочка, — хвалю я её, удерживая на месте, и подаюсь бёдрами вперёд, проникая ещё глубже в её горло. Я чувствую, как её мышцы сжимаются вокруг меня, и стону, вот-вот потеряв контроль. — Можешь вдохнуть через мгновение. Расслабься вокруг моего члена. Почувствуй, как я заполняю твоё горло. Через мгновение ты примешь мою сперму вот так. Хорошая девочка...

Через мгновение я медленно отстраняю её от своего члена, и Мара, раскрасневшаяся и тяжело дышащая, с опухшими губами и влажными глазами, начинает задыхаться. Мой член дёргается на воздухе, пока я даю ей отдышаться, предэякулят свободно стекает по нему, покрытому её слюной, но я даю ей лишь мгновение. Она открывает рот, чтобы выплеснуть на меня какую-то гадость, я уверен, но прежде чем она успевает что-то сказать, я хватаю её за шею одной рукой, а другой сжимаю свой член и снова прижимаю её губы к своей ноющей плоти.

На этот раз я точно кончу. Я погружаюсь в её горло так же, как раньше погружался в её киску, и чувствую, как она давится, а мои яйца напрягаются до предела, и по спине пробегает жар. Я крепко сжимаю её шею и стону, чувствуя, как по члену струится первая порция спермы.

— Чёрт, хорошая девочка, чёрт... чёрт... возьми всё до последней капли... чёрт, я сейчас так мощно кончу тебе в глотку... Мара!

Я рычу её имя, кончая ей в рот, чувствуя, как она судорожно глотает, давясь моей спермой. Это чертовски эротично, это самое горячее, что я когда-либо испытывал в своей жизни, и ни один минет уже не будет таким, как прежде. Я не хочу, чтобы мой член был во рту у другой женщины, никогда... Я хочу, чтобы Мара всегда была рядом, чтобы она задыхалась от моего члена, пока я покрываю её язык и горло своей горячей спермой.

Это длится дольше, чем я думал, — бурный оргазм, который затмевает всё, что я когда-либо испытывал. Я держу её на своём члене, струя за струёй изливаясь ей в рот, и настолько погружаюсь в мучительное наслаждение, что почти не слышу, как открывается дверь.

Я оборачиваюсь, и последние крупицы удовольствия улетучиваются, когда я отстраняю Мару от своего члена, чтобы она могла отдышаться, и смотрю, кто, чёрт возьми, посмел меня потревожить.

И тут в дверях, бледную как привидение и потрясённую до глубины души, я вижу человека, которого, как мне казалось, я никогда не увижу в Нью-Йорке.

Мою бывшую — несостоявшуюся невесту Светлану.

МАРА

Я даже не сразу понимаю, что происходит. Глаза у меня мокрые и затуманенные от слёз, в горле першит, во рту привкус его спермы, а голова болит от того, как он вцепился в мои волосы. И, вопреки всякой логике, я такая мокрая, что чувствую, как насквозь пропитываются влагой и трусики, и леггинсы. Моё лоно пульсирует, клитор набух и стал таким чувствительным, что, кажется, я бы кончила, если бы хоть на мгновение прижалась к нему промежностью. Илья смотрит на дверь, и его лицо внезапно искажается от ярости.

Я слышу стук каблуков по паркету и пытаюсь подняться, но Илья дёргает меня за волосы, удерживая на коленях между своих ног. Я оборачиваюсь, и у меня округляются глаза, когда я вижу высокую, роскошную женщину со светло-русыми волосами и голубыми глазами, которая обходит его стол и останавливается меньше чем в полуметре от меня.

Её взгляд скользит по мне, стоящей на коленях, по Илье, развалившемуся в кресле, по его руке, сжимающей мои волосы, и по его полувставшему члену, упирающемуся в расстёгнутую ширинку, как будто ему всё равно. Её взгляд на мгновение задерживается на его члене, и я вижу в её глазах неприкрытую ревность... и гнев.

Необузданный, неприкрытый гнев.

Она протягивает руку, её лицо становится бледной маской, она хватает меня за предплечье и оттаскивает назад, выкрикивая что-то по-русски. Её ногти впиваются в мою кожу, и я слышу, как она переходит с русского на английский.

— Кто она такая, чёрт возьми?

Илья в мгновение ока вскакивает на ноги, отпускает мои волосы, хватает меня и вырывает из рук женщины, толкая меня за спину и сверля её взглядом. Даже полураздетый, с торчащим членом, он великолепен в своём гневе и внушает страх. Но женщина не сдаётся. Она смотрит прямо на меня.

— Ты, — холодно произносит она. — Это ты во всём виновата.

Я инстинктивно делаю шаг назад.

— Я не... — Мысли в голове несутся вскачь. Он женат? Это его жена? Неужели всё ещё хуже, чем я себе представляла?

— Не ври мне. — Она смотрит на меня из-за Ильи, который преграждает ей путь ко мне. — Это из-за тебя он всё бросил. Из-за тебя он вышвырнул меня, как мусор.

— Я не понимаю, о чём ты. — Мой голос звучит слабо, горло пересохло от того, что я давилась членом Ильи. Я всё ещё чувствую его вкус на языке. Я так возбуждена, что у меня подкашиваются ноги, и, несмотря ни на что, я хочу узнать, что за удовольствие он мне обещал. В моей душе разгорается гнев... как он посмел втянуть меня в это? Как он посмел обещать мне что-то после того, как я, чёрт возьми, приползла к нему, а потом не довести дело до конца? — Я даже не знаю, кто ты такая.

— Светлана. — Она выплёвывает своё имя. — Его невеста. Или была невестой, пока не появилась ты.

Невеста. Это слово звучит как удар. У Ильи есть невеста. Была невеста. И он никогда об этом не упоминал, ничего не говорил, просто держал меня здесь, как...

— Светлана. — Голос Ильи звучит смертельно спокойно. — Уходи. Сейчас же.

— Нет. — Светлана, надо отдать ей должное, не уступает, несмотря на то, как устрашающе сейчас выглядит Илья. — Нет, пока ты не объяснишь. Нет, пока ты не скажешь мне, зачем ты выкидываешь два года на это... на это ничтожество.

— Я сказал, уходи. — От него исходит холодная ярость. — Это моё последнее предупреждение.

— Или что? — Светлана смеётся, и в её смехе слышится истерика. — Причинишь мне боль? Уничтожишь меня? Ты уже сделал это, Илья. Ты уже...

— Как ты сюда попала? — Его голос по-прежнему тих, по-прежнему сдержан, но я слышу в нём ярость.

— Я сказала охраннику, что я твоя невеста и у меня есть полное право находиться здесь. — Голос Светланы дрожит, её идеально подведённые глаза начинают блестеть, а самообладание даёт трещину. — Потому что я твоя невеста, Илья. У нас договорённость. У нас планы. У нас...

— У нас ничего нет, и я не делал тебе официального предложения — перебивает он её ледяным голосом. — Я разорвал нашу договорённость. Я ясно дал это понять. Что из этого разговора ты не поняла?

— Ты не можешь просто положить этому конец. Не так. Не по телефону, не из-за... — Она указывает на меня, выражение её лица искажено презрением. — Не из-за неё. Она ничто, Илья. Просто мимолётное увлечение. Она тебе надоест, как тебе надоедает всё на свете, и тогда ты вернёшься ко мне, и я...

— Что ты сделаешь? — Илья делает шаг к ней, и Светлана отступает. — Вернёшься ко мне? Простишь меня? Думаешь, мне нужно твоё прощение?

— Я думаю, ты совершаешь ошибку. — В её голосе слышится отчаяние. — Я думаю, ты отказываешься от чего-то реального ради иллюзии. Посмотри на неё, Илья. Она тебя боится. Она не хочет здесь находиться. Она не такая, как мы. Она не понимает твой мир, твою жизнь, то, что тебе нужно...

— То, что мне нужно, — говорит Илья, понижая голос ещё на октаву, — тебя не касается. Больше не касается. Наша договорённость расторгнута, Светлана. Всё кончено. И если ты ещё хоть раз к ней прикоснёшься, если ты ещё хоть раз подойдёшь к ней, будут последствия. Ты понимаешь?

— Последствия? — Светлана снова смеётся тем же истерическим смехом. — Что ты собираешься сделать, Илья? Убить меня? Разрушить мою жизнь? У меня тоже есть связи. У меня есть друзья, семья, люди, которые...

— Которые ничего не предпримут, если я решу, что ты доставляешь мне проблемы. — Он достаёт телефон и кому-то звонит, быстро говоря по-русски. Затем он смотрит на Светлану, и от выражения его лица у меня кровь стынет в жилах. — У тебя есть два варианта. Ты можешь уйти сейчас, тихо, и принять щедрое предложение, которое я уже сделал. Или ты можешь усложнить мне задачу и узнать, на что я способен, когда кто-то угрожает тому, что принадлежит мне.

Дверь в кабинет открывается, и входят двое мужчин в чёрной тактической одежде с автоматами наперевес. Илья что-то говорит им по-русски, и они окружают Светлану, не прикасаясь к ней, но давая понять, что они рядом.

— Ты совершаешь ошибку, — снова говорит Светлана, но в её голосе уже нет ярости, её сменило что-то похожее на искреннее отчаяние. — Она никогда не полюбит тебя так, как я. Она никогда тебя не поймёт. Она никогда...

— Выведите её, — говорит Илья охранникам по-английски. — Держите её в коридоре, прямо за дверью. Пока не отпускайте.

Охранники подходят ближе к Светлане, и после секундного сопротивления она позволяет вывести себя из кабинета. Но на прощание она оглядывается на меня, и ненависть в её глазах такая сильная, что я вздрагиваю.

Дверь за ними закрывается, и в кабинете остаёмся только мы с Ильёй. Тишина оглушает.

— Дай-ка я осмотрю твою руку, — говорит он, и теперь его голос звучит совсем по-другому. Он звучит почти... нежно. Обеспокоенно.

Я качаю головой, всё ещё прижимая руку к груди.

— Всё в порядке.

— Не в порядке. У тебя кровь. Дай-ка я посмотрю.

Он приближается ко мне, и я инстинктивно отступаю, но деваться некуда. Я спотыкаюсь о стул, едва не падая, и он останавливается прямо передо мной, осторожно берет меня за руку и рассматривает полукруглые следы от ногтей Светланы на моей коже.

Его прикосновение нежное, несмотря на ярость, которую я всё ещё вижу в его глазах. Он осторожно проводит по следам, и я вижу, как сжимаются его челюсти.

— Прости, — тихо говорит он. — Я должен был убедиться, что она не пройдёт мимо охраны.

— Ты должен был сказать, что у тебя есть невеста! — Слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю их остановить. — Ты ни разу не упомянул, что она у тебя есть. — Теперь мне ещё больше стыдно, чем раньше. Мало того, что я позволила своему преследователю трахнуть меня, что я приползла к нему, отсосала у него... всё это унизило меня до такой степени, что я и представить себе не могла, что позволю... или что меня это возбудит. Но я никогда, не была причиной измены.

— Была. Прошедшее время. И если тебе станет легче, то я так и не сделал официального предложения, но ты это уже слышала. — Он всё ещё осматривает мою руку, нежно касаясь кожи пальцами. — Я с ней порвал. Это была договорённость, не более того. Удобство.

— Удобство. — Я безрадостно смеюсь. — Может, и я тоже? Ещё одно удобство? Ещё одна договорённость?

— Нет. — Он поднимает на меня взгляд, и от напряжения в его глазах у меня перехватывает дыхание. — Ты совсем не похожа на неё. Ты ни на кого не похожа.

— Кто же я тогда? — Слова выходят надтреснутыми, голос срывается из-за боли в горле.

— Моя. — Это слово простое, абсолютное. — Ты моя, Мара. Других женщин нет. Других женщин не будет. Больше никого не будет в моей постели, никого не будет в моей жизни. Только ты.

Притяжательность в его голосе должна пугать меня. Но в то же время она вызывает и другие чувства, которые я не хочу признавать. Это... приятно. Это то, чего я всегда хотела.

Быть понятой, принятой, желанной, любимой всем сердцем и без остатка.

Может быть, это и есть любовь. Может быть, я всегда хотела, чтобы мной владели, просто не осознавала этого.

— Я не просила об этом, — шепчу я. — Я не просила, чтобы ты был моим.

— Я знаю. — Его рука скользит с моей руки на лицо, он обхватывает мою щёку. — Но ты всё равно моя.

Его губы обрушиваются на мои, жаркие, страстные и решительные. Это то удовольствие, которое он мне обещал, это…

Я не могу думать. Не могу дышать. Его язык раздвигает мои губы, проникает в рот, требуя, чтобы я сдалась. И я выгибаюсь ему навстречу, из моего саднящего горла вырывается стон, боль приятна, потому что теперь я знаю, что боль с Ильёй никогда не приходит без удовольствия.

Я начинаю ему доверять. Это глупо и безрассудно, и это может разрушить мою жизнь, но прямо сейчас, когда моя киска мокрая, а во рту всё ещё чувствуется вкус его спермы, мне, чёрт возьми, всё равно.

Он может разрушить меня, но только если заставит меня кончить.

Он слегка отстраняется и прижимается лбом к моему лбу.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что поняла. То, что только что произошло... как Светлана пришла сюда, трогала тебя, причиняла тебе боль, больше никогда не повторится. Ты под моей защитой. Никто тебя не тронет. Никто не причинит тебе вреда. Никто.

— Кроме тебя, — тихо говорю я.

Он на мгновение замолкает.

— Кроме меня.

Он снова целует меня, на этот раз настойчивее, требовательнее. Его руки скользят на мою талию, притягивая меня к себе, и я чувствую, как он возбуждён, как его тело отзывается на моё. Он снова твёрдый, толстый и длинный, он прижимается к моему животу, пока я пожираю его рот, не в силах насытиться.

— Мне нужно, чтобы ты знала, — рычит он мне в губы, — что ты у меня одна и больше никого нет и никогда не будет. Мне нужно, чтобы ты поняла, что ты для меня значишь.

Он разворачивает меня, прижимает к столу, и я должна бы возразить. Надо сказать ему, чтобы он остановился, что это не то, чего я хочу, что я не готова к этому.

Но я ничего этого не говорю. Потому что всё это будет ложью.

Я так сильно хочу, чтобы он меня трахнул, что это почти физическая боль. Как будто я умру, если он не войдёт в меня.

Мне всё равно, что будет дальше. Мне нужно, чтобы он меня трахнул.

Его руки скользят к поясу моих леггинсов, и когда он начинает спускать их с моих бёдер, я не сопротивляюсь. Я позволяю ему это делать и ненавижу себя за это, но ничего не могу с собой поделать.

— Она всё ещё там, — говорю я дрожащим голосом. — Светлана. Она прямо за дверью.

— Я знаю. — Он наклоняет меня над столом, сбрасывает бумаги и папки на пол, освобождая место на холодном твёрдом дереве. Его рука крепко сжимает меня между лопатками, пока он стягивает с меня леггинсы. — Подними ноги, Мара.

Я подчиняюсь, едва сдерживаясь от того, как сильно я его хочу. Он снимает с меня леггинсы и свитер, затем трусики, его кулак сжимается сзади на кружевном бюстгальтере, прежде чем он отдёргивает руку назад, разрывая его и стягивая сначала с одного плеча, а затем с другого. Я полностью обнажена, мои груди прижаты к деревянной поверхности стола, его рука удерживает меня, когда он стоит между моих раздвинутых бёдер позади меня, всё ещё полностью одетый, за исключением обнажённого члена.

— Я имею в виду, что хочу чтобы она слышала, — грубо говорит он. — Это её наказание, котёнок. Она поймёт, что теперь ты моя. Что пути назад нет. Я хочу, чтобы ты кричала, Мара. Я не дам тебе кончить, пока ты не застонешь для меня, пока не начнёшь умолять меня. Пока она не услышит, как я тебя трахаю.

Я чувствую, как широкая головка его члена прижимается к моему влажному входу, и он стонет.

— Боже, ты такая мокрая. Я заставлю тебя сосать мой член каждый гребаный день, если от этого ты будешь такой мокрой. Я отнесу тебя в постель и буду ласкать твою киску, пока ты не кончишь, девочка моя. — С этими словами он входит в меня, грубо, собственнически, и я задыхаюсь от нахлынувших ощущений. Это слишком, слишком интенсивно, слишком ошеломляюще. Но именно этого какая-то тёмная часть меня жаждала с тех пор, как я впервые его увидела.

Он задаёт бешеный ритм, его руки сжимают мои бёдра так сильно, что на них остаются синяки, и я слышу, как издаю звуки, которых никогда раньше не издавала, — отчаянные, страстные стоны, от которых моё лицо пылает от стыда, а живот сжимается от унижения, но от этого я становлюсь ещё более влажной, а громкие, пошлые звуки, которые я издаю, когда он снова и снова врывается в меня, становятся всё громче.

— Громче, — рычит Илья, снова врываясь в меня, ещё жёстче. — Кричи для меня, котёнок.

Завтра будет больно... чёрт, может, через несколько минут. Он слишком большой, слишком толстый, и, как бы я ни была возбуждена, после этого мне будет больно ходить. Но мне всё равно. Это так чертовски приятно, так мучительно возбуждающе, и если бы он только коснулся моего клитора, если бы только дал мне почувствовать трение там, где я больше всего в этом нуждаюсь...

— Скажи это, — требует он грубым голосом. — Скажи, кому ты принадлежишь.

Я качаю головой, всё ещё пытаясь сопротивляться, сохранить хоть что-то от себя, что ещё не принадлежит ему. Моё лицо пылает, когда я думаю о Светлане, которая стоит снаружи, между охранниками, и слушает. Я ненавижу себя за то, что это ещё больше распаляет меня, за вспышку собственничества, которая разгорается во мне при мысли о том, что она слышит, как Илья заявляет на меня права. Я представляю, как он трахает меня на публике, на глазах у своих охранников, на глазах у всех своих людей, показывая им, ради кого он всё это затеял. Моя киска сжимается вокруг него, по спине пробегает жар, и я издаю протяжный стон.

— Мара... — в его голосе звучит предупреждение, когда он снова входит в меня, и я качаю головой, а его рука скользит с моих плеч на шею.

Он замедляется, растягивая каждый толчок, усиливая удовольствие почти до боли. Я отчаянно хочу разрядки, чего угодно, что положит конец этой изысканной пытке. Я издаю ещё один прерывистый стон, когда он входит только кончиком, трахая меня только неглубокими движениями, от которых по моему телу рикошетом пробегают волны удовольствия, а мой клитор так набух, что я чувствую, как он трётся о мои половые губки. Я наклоняю бёдра вперёд, пытаясь прижаться к столу, но Илья хватает меня за бёдра, крепко удерживая на месте.

— Скажи это, Мара. Скажи мне, кому ты принадлежишь.

— Нет, — выдыхаю я, но это больше похоже на мольбу, чем на отказ.

Он продолжает в том же медленном, мучительном ритме, его член входит в меня и выходит из меня медленными движениями, которые, я знаю, должны быть для него таким же болезненно-блаженным наслаждением, как и для меня. В глазах у меня темнеет, я сжимаю руками стол и издаю ещё один прерывистый стон.

— Блядь, Илья! Трахни меня! Пожалуйста, трахни меня, пожалуйста, трогай мой клитор, блядь! Заставь меня кончить, чёрт возьми...

Я знаю, что Светлана меня слышит. Она слышит всё. И моя киска сжимается и пульсирует при мысли о том, что она слышит, как я умоляю о разрядке, зная, что Илья ублажает меня так тщательно, что я доведена до такого состояния.

Удовольствие нарастает, достигает пика, но не проходит, оставляя меня в состоянии отчаянной потребности.

— Скажи это, — снова требует он. — Скажи, что ты моя.

Я плачу, слёзы струятся по моему лицу, тело дрожит от напряжения. Но я больше не могу сдерживаться. Я больше не могу сопротивляться. Я не могу...

— Я твоя, — рыдаю я, эти слова вырываются из глубины души. — Я твоя, я твоя, пожалуйста... пожалуйста, мне нужно кончить, пожалуйста, я твоя, боже, трахни меня, Илья...

Он издаёт низкое удовлетворённое рычание, с силой насаживая меня на свой член, его пальцы скользят по моему бедру, и я чувствую блаженное наслаждение от того, как два его пальца прижимаются к моему набухшему чувствительному клитору.

— Илья! — Выкрикиваю я его имя, пока он снова и снова вколачивается в меня. Стол скользит по полу от силы его толчков, он дрожит, его пальцы лихорадочно трут мой клитор, и меня накрывает оргазм. Я выкрикиваю его имя снова и снова, испытывая наслаждение, превосходящее всё, что я когда-либо испытывала, о существовании которого я даже не подозревала. Это так сильно, что мне кажется, я действительно могу умереть от этого. Я слышу свой крик, слышу, как звук эхом отражается от стен кабинета, и я знаю, что Светлана слышит его, что она точно знает, что здесь происходит.

И я не могу заставить себя обращать на это внимание.

— Чёрт, Мара! — Он выкрикивает моё имя, и я чувствую, как он набухает и пульсирует внутри меня, чувствую, как его рука, сжимавшая моё горло, ослабевает за мгновение до того, как он хватается за стол, накрывает мою руку своей, прижимается бёдрами к моей заднице, и я чувствую, как его влажная грудь давит мне на спину, прижимая меня к дереву, пока он изливается в меня густыми горячими струями. Он стонет, ругается по-русски, вставляя в речь моё имя, и изливается в меня, его член пульсирует, пока он присоединяется ко мне в экстазе.

Мы долго остаёмся в таком положении, тяжело дыша и дрожа от пережитого. Затем он медленно отстраняется, помогает мне встать и поддерживает, когда ноги подкашиваются.

— Не двигайся, — приказывает он и оставляет меня лежать на столе. Затем он поправляет одежду и направляется к двери кабинета.

— Подожди, — говорю я, внезапно запаниковав. — Не надо...

Но он уже открывает дверь.

— Не оборачивайтесь, — приказывает он охранникам, стоящим спиной к двери. — Если обернётесь, я вырву вам глаза и оставлю вас в живых. Светлана, посмотри на меня.

Она поворачивается к нему лицом, и я знаю, что она видит меня прямо за его спиной, навалившуюся на стол, с раскрасневшимся и вспотевшим лицом, обнажённую. По выражению её лица я понимаю, что она всё слышала. Её макияж испорчен, тушь потекла по щекам, глаза красные и опухшие от слёз. Она смотрит на Илью, и отчаяние в её взгляде почти невыносимо.

— Ты меня уничтожил, — говорит она надломленным голосом. — Ты не представляешь, что ты со мной сделал. Что это со мной сделает.

— Это не моё дело, — снова холодно отвечает Илья. — Тебе нужно уйти, Светлана. И тебе нужно смириться с тем, что между нами всё кончено.

— Я любила тебя. — Эти слова едва слышны. — Я действительно любила тебя, а ты…

— Ты любила то, что я мог тебе дать. Образ жизни, связи, деньги. Но ты никогда меня не любила. И я никогда тебя не любил. — Он делает паузу. — А теперь уходи. Не возвращайся. Не связывайся со мной. Не пытайся меня увидеть. Всё кончено.

Светлана смотрит на меня ещё раз, и я вижу в её глазах что-то такое, от чего у меня внутри всё переворачивается. Это не ненависть. Это отчаяние. Полное, абсолютное отчаяние.

— Уведите её, — приказывает Илья, и охранники, не оборачиваясь, хватают Светлану и оттаскивают от двери, которую Илья захлопывает с силой.

Она уходит, и мы с Ильёй снова остаёмся вдвоём. Я чувствую лёгкое беспокойство, тревогу, мне кажется, что предупреждающий взгляд Светланы означал что-то важное, и из-за того, что произошло сегодня, случится что-то плохое.

Что-то ужасное.

Я встаю, чувствуя, как сперма Ильи стекает по моим бёдрам, всё ещё горячая и липкая, когда я хватаюсь за свою одежду и натягиваю её обратно, не обращая внимания на его недовольство. Он подходит ко мне, но не выглядит сердитым, несмотря на то, что я двинулась раньше, чем он позволил. Он выглядит почти... мягким. Как будто то, что только что произошло между нами, что-то изменило в нём.

Я не могу не чувствовать, что это изменило что-то и во мне.

— Она сказала, что ты её уничтожил, — тихо говорю я. — Что она имела в виду?

Илья останавливается передо мной.

— Не знаю. И это не имеет значения.

Я сжимаю губы.

— Для меня имеет.

— Почему? — Он подходит ближе, и я вижу, что в его глазах всё ещё горит собственнический огонь. — Почему тебе не всё равно, что с ней будет?

— Потому что... — я замолкаю, пытаясь подобрать слова. — Потому что она любила тебя. Или думала, что любила. А ты просто...

— Я разорвал отношения, которых вообще не должно было быть, и в интимном плане их тоже не было. — Его голос твёрд и решителен. — Она знала, о чём мы договаривались. Она знала, что это не по-настоящему. Если она убедила себя в обратном, это не моя вина.

— Но...

— Нет. — Он обхватывает ладонями моё лицо, заставляя посмотреть на него. — Важно лишь то, что теперь ты моя. Что ты приняла это. Что ты, наконец, перестала бороться с тем, что, как ты знаешь, неизбежно.

Смирилась ли я с этим? Перестала ли я бороться? Или я просто сломлена настолько, что больше не знаю, как сопротивляться?

Я не знаю ответа, и не уверена, что хочу знать ответ.

— Мне нужно привести себя в порядок, — говорю я, отстраняясь от него. — Мне нужна… мне нужна минутка.

Он отпускает меня, и я на дрожащих ногах выхожу из кабинета, мимо того места, где стояла Светлана, в пустой пентхаус и возвращаюсь в свою… комнату, где я остановилась.

Я дохожу до гостевой комнаты, закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, потому что ноги меня совсем не держат. Я сползаю на пол, прислоняюсь спиной к двери и даю волю слезам.

Не из-за того, что только что произошло. Не из-за Светланы, не из-за ссоры и не из-за того, что Илья так публично и безоговорочно заявил на меня свои права. А потому, что мне это понравилось.

Потому что, когда он потребовал, чтобы я признала, что я его, когда он доводил меня до исступления, пока я не сдалась, когда он заставил меня кричать так громко, чтобы услышала его бывшая невеста, — мне это понравилось.

Я хотела этого.

Я хочу его.

Я теряю себя. Не потому, что он меня ломает, а потому, что я сама сдаюсь. Я становлюсь такой, какой он хочет меня видеть.

И самое ужасное, что я не знаю, хочу ли я остановиться

До этого я бы никогда не подчинилась такому мужчине, как Илья, никогда бы не нашла удовольствия в собственном пленении, никогда бы не рыдала от того, что принадлежу кому-то, лишь бы получить свободу.

Но сегодня я словно открыла в себе что-то, о существовании чего даже не подозревала, чего жаждала, но не понимала. Я не уверена, что хочу возвращаться.

Я касаюсь своих губ, вспоминая, как он меня целовал. Я касаюсь следов на руке, оставленных ногтями Светланы, и думаю о том, что меня больше задело прикосновение Ильи, чем её жестокость.

Раздаётся тихий стук в дверь, и я без слов понимаю, что это Илья. Меня удивляет, что он постучал, что он вообще даёт мне хоть какое-то подобие контроля над ситуацией.

— Мара, — говорит он через дверь. — Ты в порядке?

В порядке ли я? Я уже даже не понимаю, что это значит.

— Я в порядке, — говорю я, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую.

— Можно войти?

Я должна сказать «нет». Должна сохранить эту границу, эту последнюю частичку личного пространства. Но я этого не делаю.

— Да.

Дверь открывается, и он стоит на пороге, глядя на меня с непонятным выражением лица. В его взгляде тревога, собственничество... и что-то ещё, что можно было бы принять за нежность, если бы я не знала его так хорошо.

— Что теперь будет? — Спрашиваю я, поднимаясь и стоя перед ним растрёпанная, с красными глазами, в грязной одежде. Я выгляжу ужасно, но Илья смотрит на меня так, будто ему стоит огромных усилий не трахнуть меня снова прямо здесь и сейчас.

— Сейчас? — Он подходит ближе, и я не отступаю. — Теперь ты принимаешь себя такой, какая ты есть. Такой, какие мы есть. — Он протягивает руку и заправляет прядь моих волос за ухо, а затем его рука оказывается у меня на шее, и я понимаю, что он думает о чокере. — Ты моя, Мара Уинслоу. Ты больше никогда не будешь принадлежать кому-то другому.

Я хочу возразить, сказать ему, что он ошибается, что я никогда этого не приму, что я никогда не перестану бороться.

Но слова не идут на ум. Потому что после того, что только что произошло в его кабинете, после того, как я так безропотно сдалась, после того, как я рыдала, признаваясь, что я его, — эти слова были бы ложью, и мы оба это знаем.

— Мне нужно время, — говорю я хриплым голосом. — Мне нужно... мне нужно всё обдумать.

— Бери столько времени, сколько тебе нужно. — Он наклоняется и нежно, почти ласково целует меня в лоб. — Я никуда не тороплюсь. И ты тоже.

Он лезет в карман и достаёт бриллиантовое колье.

— Вот. — Его голос спокоен и уверен. — Ты сказала, что принадлежишь мне. А теперь надень его.

Я смотрю на сверкающую бриллиантовую ленту у него на ладони. Он прав: я действительно сказала, что принадлежу ему. Но всё во мне восстаёт против того, чтобы надеть на шею этот последний символ покорности, каким бы красивым он ни был.

Я делаю шаг назад, и, как ни странно, он меня отпускает.

— Нет, — решительно говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, пока ты не будешь честен со мной. Полностью честен.

Илья удивлённо вскидывает брови. Должно быть, для него это прогресс — то, что я вообще об этом задумалась. Что это уже не «нет», но ещё не «да».

— Что ты имеешь в виду? — Он засовывает другую руку в карман, закрывает за собой дверь и прислоняется к ней. — Я уже сказал тебе, кто я такой, Мара.

— Ты из Братвы. Ты сам это сказал. Но ты, должно быть, важная шишка. Чтобы жить так… — Я указываю на комнату, на пентхаус за ней. — У тебя есть деньги. Похоже, у тебя их много. Ты отдаёшь приказы, и их беспрекословно выполняют. Кто-то хотел добраться до меня, чтобы навредить тебе. Ты не просто... пешка русской мафии. Так скажи мне, Илья Соколов. Кто ты такой?

Я вижу, как рука Ильи сжимается на чокере. На мгновение мне кажется, что я снова окажусь в центре его гнева, но вместо этого он вздыхает.

Он подходит к краю кровати, всё ещё сжимая в руке чокер, и садится на край. Он поднимает голову, смотрит мне в глаза, и в его взгляде читается усталость.

— Что ты хочешь знать? — Наконец спрашивает он.

— Всё. — Я смотрю на него в упор, не собираясь сдаваться. — Ты из Братвы. Преступник. Так что же ты для них делаешь?

Илья пожимает плечами.

— Я бизнесмен. Тот факт, что часть моего бизнеса выходит за рамки закона, является... случайным.

— Случайным. — Я смеюсь. — Ты бандит и считаешь это случайным?

— Я содействую сделкам, которые выгодны всем сторонам. Тот факт, что правительства объявили эти сделки незаконными, не меняет их сути.

— Что это за сделки? — Я слышу резкость в своём голосе, и внутри у меня всё сжимается от страха. — Наркотики? Оружие? Торговля людьми?

Он стискивает зубы.

— Торговля людьми исключена. Никогда. Есть границы, которые я не переступаю, Мара. Я не чудовище.

Я фыркаю.

— Просто похититель, который выслеживает женщин и держит их в плену в пентхаусах.

Я вижу, как у него дёргается мышца на скуле.

— Я защищаю тебя.

— От чего? От кого?

— От Сергея Волкова. И от других, кто может захотеть сделать то же самое. — Через мгновение Илья встаёт и проходит мимо меня к окну, из которого открывается вид на город. — Я не просто часть «Братвы», Мара. В Бостоне я и есть «Братва». Я пахан.

Мне требуется некоторое время, чтобы осмыслить услышанное.

— Что… Я не говорю по-русски. Что это значит?

Илья поворачивается ко мне.

— Я здесь главный. Босс. Я унаследовал это от отца. Если ты без приглашения заходишь на территорию такого человека, как Сергей, покупаешь здесь недвижимость и остаёшься здесь надолго, это его настораживает. Это может иметь последствия. И в данном случае он решил, что хочет использовать тебя, чтобы узнать больше о том, зачем я здесь.

— Твой интерес ко мне. — Я с трудом сглатываю. — Твоя одержимость. Вот почему ты здесь. Не ради его… чего бы то ни было.

— Он этого не знает. Он хотел это выяснить. — Илья делает паузу. — Он поплатится за то, что преследовал тебя. Но если смотреть на ситуацию беспристрастно, я бы поступил так же. Это не значит, что я его прощу. — Он долго смотрит на меня. — Но теперь ты под моей защитой, Мара. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось…

— Мне не нужна твоя защита! — Резко говорю я, чувствуя, как кружится голова. Мне нужно принять душ и лечь спать. Моя одежда промокла и прилипла к телу, а холодная липкость его спермы между ног больше не доставляет мне удовольствия. Лидер. Босс. Меня взял в плен не просто бандит, не просто преступник, а криминальный авторитет. Это настолько нелепо, что почти не укладывается в голове, но я слышу его слова и понимаю, что он говорит правду.

— У тебя нет выбора! — Огрызается Илья, сверкая глазами, а затем делает глубокий вдох и выдох, явно пытаясь успокоиться. — Сергей не остановится, Мара. Я не уйду. Пока я не буду уверен, что он больше не будет преследовать тебя, я не могу позволить тебе свободно разгуливать по городу…

— Тогда избавься от него. — Я скрещиваю руки на груди и сверлю его взглядом. — Если он представляет такую опасность, если из-за него я в опасности, разберись с ним. Не используй его как предлог, чтобы держать меня здесь.

Илья вздыхает.

— Всё не так просто. У Сергея есть ресурсы и связи. Это его территория. Я не имею права здесь находиться, и есть… правила. Границы. Я не могу просто взять и убить его, не развязав войну, которая разрушит всё, что я построил. Мне нужно дать ему понять, что дело не в нём, что рано или поздно я уйду и заберу тебя с собой…

Я смотрю на него.

— Так что ты хочешь сказать? Что я навсегда останусь мишенью? Что я никогда не смогу вернуться к прежней жизни, потому что ты решил зациклиться на мне? Что ты просто... в конце концов увезёшь меня в Бостон, и я ничего не смогу с этим поделать?

Слова звучат резко и обвинительно, и я вижу, как Илья вздрагивает.

— Я говорю, что пока ты связана со мной, ты — мишень. И единственный способ обеспечить твою безопасность — держать тебя рядом. Под моей защитой. В моём доме.

— Какие у меня есть варианты? — Я стискиваю зубы, пытаясь придумать, как выбраться из этой безвыходной ситуации, в которую меня загнала одержимость Ильи. — Серьёзно. Какие у меня есть варианты?

Илья глубоко вздыхает.

— Единственный вариант — это я, — говорит он наконец. — Я защищу тебя. Я обеспечу твою безопасность. Я позабочусь о том, чтобы Сергей и все остальные, кто может причинить тебе вред, даже близко к тебе не подходили.

— Я не полагаюсь на мужчин в вопросах защиты, — резко отвечаю я. — Мне никогда не нужен был мужчина, чтобы обеспечить мою безопасность, и я не собираюсь начинать сейчас.

— Дело не в том, что тебе нужно или чего ты хочешь. Дело в реальности. — Илья делает шаг ближе, и я хочу отступить, но не делаю этого. Я стою на своём. — Ты в опасности, Мара. В настоящей опасности. Такой, которой плевать на твою независимость и гордость.

— И кто в этом виноват? — Шиплю я. — Кто сделал меня мишенью? Кто решил преследовать меня, посылать мне подарки и вламываться в мою квартиру? Кто сделал меня заметной для таких людей, как Сергей?

— Я, — хрипло отвечает Илья. — Я сделал всё это. И сделал бы снова.

— Почему? — выкрикиваю я, мои глаза горят, как будто я вот-вот заплачу, и я говорю себе, что не заплачу. Не заплачу. — Почему я, Илья? Почему ты выбрал меня? Почему ты просто не оставил меня в покое?

— Потому что не мог. — Его голос звучит глухо и страстно, он делает ещё один шаг ко мне. — Боже, помоги мне, Мара, я не мог. Как только я тебя увидел, я понял, что ты должна быть моей. Ты — единственная женщина, которая могла бы стать моей.

Я яростно мотаю головой.

— Я тебя не понимаю. Я ничего этого не понимаю.

— Ты понимаешь. Просто не хочешь в этом признаваться. Он тянется ко мне, и я наконец отступаю. Если я позволю ему прикоснуться ко мне, то, возможно, снова уступлю. — Ты тоже это почувствовала в Бостоне. Эту связь. Это узнавание. Ты уже тогда знала, что между нами что-то происходит.

— В Бостоне я почувствовал влечение. Химию. Только не это... — Я обвожу рукой комнату, пентхаус, ситуацию, в которой оказалась. — Не похищение, не преследование и не содержание в плену.

— Ты не пленница, — возражает Илья.

Я вздёргиваю подбородок и свирепо смотрю на него.

— Тогда позволь мне уйти.

Вызов повисает в воздухе между нами. Мы оба знаем, что он меня не отпустит. Мы оба знаем, что, несмотря на все мои слова, несмотря на мой гнев, страх и обиду, я теперь принадлежу ему.

— Я не могу, — тихо говорит Илья. — Пока Сергей представляет угрозу. Пока ты в опасности.

— Опасности, которую ты сам создал.

— Да. — Надо отдать ему должное, он не пытается это отрицать. — Опасность, которую я создал. И опасность, которую я устраню. Но до тех пор ты останешься здесь. Под моей защитой. В безопасности.

— В безопасности. — Я горько смеюсь. — Я не чувствую себя в безопасности. Я чувствую себя в ловушке. Мне кажется, что я теряю себя по кусочкам, а ты просто стоишь и наблюдаешь за этим, как будто именно этого и хотел.

— Это то, чего я хотел. — Илья снова сокращает расстояние между нами. — Я хотел, чтобы ты была здесь. Я хотел, чтобы ты была под моей крышей, в моём доме, где я мог бы защитить тебя и заставить понять, кто ты для меня. И да, я хотел, чтобы ты сдалась. Перестала бороться. Признала, что ты принадлежишь мне.

— Это была ошибка, — решительно заявляю я. — То, что произошло в твоём кабинете, было ошибкой. Я была измучена и подавлена, и не могла ясно мыслить. Этого больше не повторится.

Я вижу, как он вздрагивает, его глаза темнеют, сужаются.

— Ты же не серьёзно.

— Я действительно так думаю, — парирую я. — Я не собираюсь быть твоей собственностью, Илья. Я не собираюсь носить твой ошейник и притворяться, что это нормально или полезно для здоровья, или что-то ещё, кроме того, что есть на самом деле.

— И что же это такое? — Рявкает он, стиснув зубы. Я задела его за живое и понимаю, что ступила на опасную почву.

— Одержимость. Контроль. Больная фантазия, в которой ты убедил себя, что это... нечто большее, чем есть на самом деле.

— Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. — Илья надвигается на меня, и я, не раздумывая, отступаю, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и возбуждения, пока мои ноги не упираются в край кровати. — Я знаю, чего ты хочешь, что тебе нужно, в чём ты боишься признаться даже самой себе. Я знаю, что ты чувствовала то же, что и я в своём кабинете, что ты хотела этого так же сильно, как и я, и что сейчас ты называешь это ошибкой только потому, что боишься того, что это значит.

— Ты опасен, — выплюнула я. — Ты преступник, который меня похитил. Всё дело в том, чего хочешь ты, что тебе нужно, что, по твоему мнению, я для тебя значу. Ты не спросил меня, чего хочу я. Ты не дал мне выбора. Ты просто брал, брал и брал, а теперь ждёшь, что я буду тебе благодарна.

— Я жду, что ты примешь это...

— Приму что? — Я бросаю на него испепеляющий взгляд, вздёргиваю подбородок и смотрю ему прямо в глаза. — Быть твоей собственностью? Носить твой ошейник, подчиняться тебе и притворяться, что это романтика?

— Это и есть романтика. — Голос Ильи становится громче, в нём сквозит гнев. — Я дал тебе всё. Я защищал тебя, обеспечивал, показал тебе больше себя, чем кому-либо другому.

— Ты не можешь меня принуждать. И я не знаю, кто ты такой, кроме того, что ты преступник, главарь преступников, и удерживаешь меня против моей воли. Так что пока ты не откроешься мне, пока не расскажешь что-то о себе, что заставит меня поверить, что ты человек, а не просто чудовище, я не надену твой гребаный ошейник.

Я смотрю ему в глаза и повторяю то, что сказала минуту назад.

— То, что произошло в твоём кабинете, было ошибкой. Я была слаба и измотана и поддалась на уговоры, чего не должна была делать. Но этого больше не повторится. Я не позволю этому повториться.

— Мара...

— Нет. — Я качаю головой, обрывая его. — Я закончила этот разговор. Я устала от того, что ты давишь, требуешь и ждёшь, что я просто приму всё, что ты со мной делаешь. Мне нужно побыть одной. Мне нужно, чтобы ты ушёл.

Илья замолкает, и на мгновение мне кажется, что он этого не сделает... он не уйдёт. Но его взгляд сужается, он смотрит на меня, а затем разворачивается на каблуках и направляется к двери.

Он рывком открывает её и с грохотом захлопывает, а потом я слышу, как он уходит… куда-то ещё.

Куда-то подальше от меня.

Я должна была бы почувствовать облегчение. Но вместо этого я чувствую… пустоту. Как будто я все-таки хотела, чтобы он остался. Как будто я хотела, чтобы эта борьба закончилась тем, что он снова окажется во мне, а не тем, что я останусь одна, измученная, в ловушке, так и не приблизившись к пониманию того, что происходит со мной и с моей жизнью.

МАРА

На следующее утро Илья заходит в мою комнату, когда я одеваюсь, даже не потрудившись постучать. Я с ужасом понимаю, что вчера вечером забыла запереть дверь после его ухода. Я так устала, так измоталась после всего, что произошло, и совсем об этом забыла.

Теперь он стоит в дверях и смотрит на меня тяжёлым взглядом, пока я стою перед ним в джинсах и кружевном бюстгальтере нежно-сливового цвета.

— Я вижу, тебе нравится то, что я для тебя купил, — лениво произносит он, и у меня сжимается челюсть. Я чувствую, как его взгляд скользит по моему полуобнажённому торсу, задерживаясь на соске, выглядывающем из-под кружевного бюстгальтера.

— У меня закончились леггинсы, — коротко отвечаю я. — Ты испортил те, что были на мне вчера.

— Это ты их испортила. — Он ухмыляется. — Ты промокла насквозь ещё до того, как я их с тебя снял.

Я бросаю на него сердитый взгляд и хватаю нежно-голубой свитер оверсайз, который достала из комода. Он ещё какое-то время стоит рядом, а потом я накидываю свитер на грудь и поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты здесь не просто так?

— Ты хочешь уйти. — Он говорит это как утверждение, а не как вопрос. В груди у меня что-то неприятно сжимается — проблеск надежды и в то же время укол чего-то похожего на разочарование. Пока он держит меня здесь против моей воли, я могу возмущаться своим пленом, не признаваясь, что какая-то часть меня хочет любить свои оковы.

— Да, — вызывающе говорю я, игнорируя ту часть себя, которая на самом деле не хочет уходить. — Я хочу выйти на улицу, прогуляться, пойти куда угодно, только не сидеть здесь. Я хочу домой.

Илья замолкает.

— А если я снова скажу «нет»?

Что-то внутри меня вспыхивает гневом. Если это игра, то мне не хочется в неё играть. Внезапно, больше всего на свете, мне действительно хочется уйти.

— Ты не можешь держать меня здесь вечно, — огрызаюсь я, сжимая руки в кулаки. — Ты не можешь просто запереть меня и ожидать, что я буду благодарна за это. Я тебе не собственность, Илья. Я тебе не домашнее животное. Я человек, у меня есть права, и я говорю тебе, что хочу уйти.

— А если я скажу, что от меня зависит твоя жизнь, и это мой выбор?

— Тогда я никогда не буду в безопасности, верно? Потому что ты всегда найдёшь причину, чтобы оставить меня здесь. Всегда будет какая-то угроза, какая-то опасность, какой-то повод, чтобы держать меня под контролем.

Илья сжимает челюсти, и я вижу, как напрягается его мышца. Он зол, но в то же время выглядит... обиженным. Как будто прошлой ночью я чем-то его обидела, и он пришёл, чтобы... что? Отомстить мне? Расстаться со мной? Последняя мысль чуть не вызывает у меня смех, но я сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться и не разозлить его ещё больше. Это неравноправные отношения, здесь не может быть «расставания».

— Ты хочешь сбежать? — Тихо спрашивает он.

Я тяжело сглатываю, гадая, не проверка ли это.

— Да, — наконец отвечаю я. Это ведь то, чего я хочу, не так ли? Вернуться к своей жизни, к своим друзьям, в свою галерею…

— Ты хочешь обрести свободу?

Я вздёргиваю подбородок, не собираясь отступать.

— Да.

— Хорошо. — Его голос звучит резко и решительно. — Я дам тебе шанс.

Я моргаю, не уверенная, что правильно его расслышала.

— Что?

— Хочешь сбежать? Я дам тебе сбежать. Пойдём со мной. Мы уходим.

Я смотрю на него в полном недоумении.

— Куда?

— Увидишь.

Я иду за ним, потому что в глубине души понимаю, что другого выбора нет. Если Илья что-то задумал, это обязательно случится, и я ничего не могу с этим поделать. Если бы мы были вместе, всё было бы по-другому, думаю я, и тут же понимаю, насколько нелепа эта мысль. Он криминальный авторитет. Он мой преследователь. Мы никогда не будем вместе, как бы сильно он меня ни возбуждал.

Он отводит меня на парковку, к чёрному «Мазерати», и открывает передо мной дверцу. Мой желудок сжимается от страха, когда я сажусь внутрь, но я этого не показываю, мои руки скользят по маслянистой коже сиденья, когда Илья присоединяется ко мне на водительском месте. В машине пахнет свежей, чистой кожей, и я с трудом сглатываю, когда он заводит двигатель, не понимая, что происходит. Должна ли я бояться, или радоваться, или…

Через полчаса мы оказываемся в промышленном районе, которого я никогда раньше не видела. Здесь полно складов и фабрик, большинство из которых выглядят заброшенными. Он подъезжает к большому зданию с выбитыми окнами и исписанными граффити стенами.

Я оглядываюсь по сторонам, и мне становится ещё тревожнее. Не похоже, что здесь может произойти что-то хорошее.

— Что это за место?

— Оно принадлежит мне. — Он выходит из машины и открывает мою дверь. — Я владелец этого склада. И ещё несколько в этом районе.

Очевидно, что он ждёт, что я последую за ним в это место, которое выглядит так, будто там такие же, как он, пытают и убивают людей. Он бы не стал так со мной поступать, думаю я, застыв на месте. Он слишком долго за мной охотился. Но я у него в руках. Он меня поимел. И, может быть, я зашла слишком далеко. Может быть, мой отказ…

Может быть, я доставила ему слишком много хлопот и он всё-таки решил умыть руки.

— Выходи, Мара, — его голос становится жёстче. — Не заставляй меня повторять дважды.

Меня тошнит от страха, но я выхожу из машины. Я инстинктивно понимаю, что если буду сопротивляться, то только усугублю ситуацию. Если он собирается меня убить, то, может быть, моё послушание ускорит процесс.

От этой мысли мне хочется расплакаться, но Илья кладёт руку мне на поясницу и ведёт меня к уродливому, неприветливому строению.

Он открывает боковую дверь и заводит меня внутрь. Там темно, свет проникает только через разбитые окна высоко над головой. Помещение огромное — размером с футбольное поле, заполненное старой техникой, ящиками и тенями.

— Что мы здесь делаем? — Мой голос эхом разносится по пустому помещению, дрожа, несмотря на все мои усилия.

Он поворачивается ко мне, и в тусклом свете его выражение лица невозможно прочесть.

— Хочешь сбежать? Вот твой шанс.

— Что? — Я в замешательстве смотрю на него и понятия не имею, что происходит.

— Я дам тебе то, чего ты хочешь. Шанс на свободу. — Он указывает на склад. — У тебя есть целое здание, где можно спрятаться. Все эти комнаты, все эти тени, все эти места, где можно исчезнуть. И я собираюсь тебя выследить.

Моё сердце начинает бешено колотиться. По венам разливается страх, но есть и что-то ещё. За ним следует тошнотворное предвкушение, от которого сводит желудок, а по ладоням пробегает покалывание от нарастающего адреналина.

— О чём ты говоришь?

— Об игре. — Его голос звучит мягко, но в нём слышится угроза. — Если тебе удастся ускользнуть от меня, если ты сможешь выбраться со склада так, чтобы я тебя не поймал, ты свободна. Я тебя отпущу. Ты сможешь вернуться к своей жизни. В свою квартиру. К своей работе. Ко всему. Я найду способ обеспечить твою безопасность.

Значит, ты мог сделать это с самого начала? Я хочу это сказать, но сдерживаюсь, пытаясь сосредоточиться на том, что происходит сейчас. О правилах новой игры, в которую он хочет сыграть.

— А если ты меня поймаешь? — Дрожащим голосом спрашиваю я.

Он подходит ближе, и я вижу в его глазах голод, едва сдерживаемое желание.

— Если я тебя поймаю, то сделаю с тобой всё, что захочу.

Эти слова, произнесённые его низким голосом с акцентом, жёсткие и грубые, полные многообещающей, угрожающей похоти, от которой у меня подкашиваются ноги, одновременно пугают и возбуждают.

— Мы договорились? — Спрашивает он низким, напряженным голосом.

Я смотрю на него. Что будет, если я скажу «нет»? Кажется, я знаю ответ. Он отвезёт меня обратно в пентхаус, и всё вернётся на круги своя. Мы поссоримся. Он меня сломает. Я уступлю. Буду ненавидеть себя за это, и мы начнём всё сначала.

И какая-то часть меня хочет сыграть в его игру. Чтобы узнать, отпустит ли он меня, если я выиграю. Или что будет, если он меня поймает.

— Да, — шепчу я.

По его лицу медленно расползается хищная улыбка, делая его черты резкими и красивыми в приглушенном свете.

— Тогда беги, Мара. Беги так быстро, как только можешь. Потому что, если я тебя поймаю, — он делает паузу, давая мне время осознать его слова, — я сделаю с тобой всё, что захочу.

Я не хочу знать, что ещё он собирается сказать.

Я бегу.

Тело реагирует раньше, чем мозг успевает что-то сообразить. Я разворачиваюсь и бегу в темноту склада, мои шаги эхом разносятся по бетону и металлу, я уже задыхаюсь. Помещение огромное, в нём полно теней и препятствий. Из темноты вырисовываются очертания старой техники, словно спящие драконы, охраняющие груды хлама. Ящики сложены в беспорядочные башни, образующие лабиринт из проходов и тупиков. Сквозь разбитые окна высоко над головой проникает достаточно света, чтобы разглядеть очертания без деталей, что делает лабиринт опасным для тех, кто не идёт осторожно и не ступает бесшумно.

Мне всё равно, и у меня нет плана. Я просто бегу.

Позади себя я ничего не слышу. Ни шагов, ни дыхания, ни звуков погони. Тишина почему-то пугает меня больше, чем если бы я слышала, как он меня преследует. Я не знаю, где он может быть и с какой стороны он может появиться.

Он уверен, что победит.

Если бы он не был уверен, то вообще бы не предлагал.

Нет. Я отгоняю эту мысль и бегу быстрее, лавируя между ящиками, пригибаясь под низко нависающими трубами, стараясь убежать как можно дальше. Сердце колотится так сильно, что я чувствую его в горле, в висках, во всех пульсирующих точках тела.

Я справлюсь. Я смогу сбежать. Мне просто нужно найти выход, дверь, окно или что-то ещё, что поможет мне скрыться от него.

Кажется, этот склад бесконечен. Я заворачиваю за угол и оказываюсь в комнате, которая, похоже, когда-то была кабинетом: здесь есть старый письменный стол, стулья, картотечные шкафы и коробки. Я прячусь за столом и прижимаюсь к нему спиной, пытаясь отдышаться и прислушаться.

По-прежнему тихо. Слышно только моё собственное дыхание, тяжёлое и громкое в тишине.

Где же он?

Я выглядываю из-за стола, вглядываясь в темноту. Его нигде не видно. Может, он даёт мне фору. Может, он играет со мной, давая мне подумать, что у меня есть шанс, прежде чем он нападёт.

А может, он уже ближе, чем я думаю.

От этой мысли у меня снова зашкаливает адреналин. Я отталкиваюсь от стола и продолжаю двигаться, стараясь не шуметь и использовать тени в своих интересах. Если я смогу найти выход, если я смогу выбраться на улицу, я доберусь до своей квартиры, заберу документы и уйду... куда-нибудь.

Я смогу стать свободной.

Я снова чувствую эту странную смесь страха и разочарования, желание остаться и осознание того, что мне нужно идти. Если он меня удержит, если поймает... Я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова обрести свободу, даже если он меня отпустит.

Я вот-вот признаюсь, что хочу его так же сильно, как он хочет меня.

Я пробираюсь по складу как можно тише и осторожнее, стараясь контролировать дыхание, несмотря на охвативший меня страх. Я прохожу мимо участка, заставленного старой техникой, которую я не узнаю, и уже начинаю думать, что у меня всё получится, как вдруг слышу его голос, доносящийся откуда-то из темноты.

— Раньше я наблюдал за тем, как ты бегаешь.

Я замираю, кровь стынет в жилах. Его голос спокоен, он ведёт себя как ни в чём не бывало, словно мы ведём обычный разговор, а не играем в эту извращённую игру.

— Каждое утро, — продолжает он, а я всё ещё не могу понять, где он. Из-за акустики склада кажется, что его голос доносится отовсюду и в то же время ниоткуда. — Ты выходила из дома в шесть утра. Всегда одним и тем же маршрутом. Через Центральный парк, через реку, обратно к дому. — Я прикусываю губу и осторожно перебегаю в другую тень, пытаясь понять, откуда доносится его голос, чтобы опередить его.

Но у меня уже дрожат руки, а дыхание учащается.

— Я всегда считал, что ты прекрасна, когда бежишь. Такая сосредоточенная и решительная. Я представлял, каково это — поймать тебя. Гоняться за тобой среди этих деревьев, по этой тропинке. Застать тебя там, в твоей стихии.

Я прячусь за грудой ящиков, стараясь не высовываться. Он близко. Он должен быть близко.

— Из всех мест, где я наблюдал за тобой, больше всего ты казалась мне прекрасной, когда рассматривала произведения искусства или создавала их.

Его голос звучит всё ближе, он кружит вокруг меня. Преследует меня. И пока он говорит, я чувствую, как во мне поднимается тёмное, непрошеное возбуждение, как по моим венам разливается адреналин. Я никогда ещё не чувствовала себя такой добычей... и какая-то часть меня хочет, чтобы её поймали. Чтобы узнать, что сделает волк, когда снова прильнёт ко мне губами.

Боже, что со мной не так?

— Я знаю тебя, Мара. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. Я знаю, чего ты хочешь, что тебе нужно, что ты боишься признать даже самой себе.

Все мои попытки вести себя тихо и незаметно сходят на нет. Я иду быстрее, отчаянно пытаясь скрыться от его голоса, от правды в его словах. Я заворачиваю за угол и вижу дверь, частично скрытую за ящиками. Выход.

Я бегу со всех ног, как олень, спасающийся от охотника, как мышь, спасающаяся от кошки, даже не пытаясь заглушить звук своих шагов. Я уже в шаге от неё, так близко, что вижу пятна ржавчины на металле, когда чья-то рука обхватывает меня за талию и тянет назад.

Я прижимаюсь к крепкой груди, и меня окутывает аромат одеколона Ильи и его тёплая кожа. Я кричу и вырываюсь, брыкаюсь и извиваюсь, но его хватка железная, вырваться невозможно.

— Попалась, — шепчет Илья мне на ухо, и в его голосе слышится удовлетворение.

— Нет! — Я всё ещё сопротивляюсь, всё ещё пытаюсь вырваться, но он сжимает меня ещё крепче, прижимает мои руки к бокам другой рукой, валит меня на пол, переворачивает на спину и нависает надо мной, упираясь коленом между моих бёдер и придавливая меня своим весом.

— Игра окончена, Мара. Я победил.

— Отпусти меня! — Мой голос срывается от паники — не только из-за того, что меня поймали, но и из-за неизбежной капитуляции. — Ты сказал... ты сказал, что если я сбегу...

— Если ты сбежишь. Но ты этого не сделала. — В тусклом свете я вижу его глаза, тёмные, напряженные и голодные. — Теперь ты моя. Таковы были правила.

— Я не согласна... — слабо возражаю я, понимая, что это бесполезно. Сердце бешено колотится в груди, ладони покалывает от адреналина... и я вся мокрая. Я чувствую это между ног. Чувствую, как там пульсирует второе сердце моего возбуждения, предвкушая всё, что он может со мной сделать.

— Ты уже согласилась, когда согласилась играть. Теперь плати по счетам.

— Чего ты хочешь? — Шепчу я.

— Я хочу смотреть на тебя. — Его голос низкий, хриплый от желания. — Я наблюдал за тобой несколько месяцев, но всегда издалека. Всегда через окна или камеры. Теперь я хочу смотреть на тебя вблизи. Хочу видеть, как ты выглядишь, когда ласкаешь себя. Когда доставляешь себе удовольствие.

По моей коже пробегают мурашки, стыд и страх сжимают желудок.

— Нет, — протестую я дрожащим голосом.

— Да. — Он нависает надо мной, и его ледяной взгляд становится обжигающим от возбуждения. — Вот чего я хочу, Мара. Такова цена игры. Ты ласкаешь себя, пока я смотрю. Покажи мне, как ты выглядишь, когда кончаешь. А потом... — он делает паузу, впиваясь в меня взглядом, — потом я возьму всё, что принадлежит мне.

— Я не буду этого делать. — Я вздёргиваю подбородок и смотрю на него, всё ещё пытаясь сопротивляться, хотя каждая клеточка моего тела умоляет сдаться. Принять бесконечное удовольствие, которое он мне предлагает.

— Будешь. — Его рука ложится на другую сторону моей головы, он прижимается ко мне всем телом. Я чувствую, как его твёрдый член упирается в меня, свидетельствуя о силе его возбуждения. Меня пронзает желание, и я изо всех сил стараюсь не податься бёдрами навстречу ему, не прижаться к члену, который, как я знаю, чертовски хорош. — Ты согласилась и проиграла. В глубине души ты хочешь этого так же сильно, как и я.

— Я не... — мой голос звучит слабо.

— Не ври мне, — его голос становится резче. — Я знаю, чего ты хочешь. И знаю, что ты боишься в этом признаться.

Он прав. Я вздрагиваю, и по мне пробегает ещё одна волна возбуждения. Но я не могу этого сделать. Я не могу просто…

— Правила были ясны, — говорит он, и его голос слегка смягчается. — Я поймал тебя. Ты моя. А теперь покажи мне.

Слёзы застилают мне глаза. Если я сделаю это, если я доставлю себе удовольствие, пока он смотрит, а не он сам… это похоже на черту, от которой я не могу отступить. Как будто я переступаю последний рубеж, ведущий к тому, чтобы полностью отдаться ему.

— Нет. — Слово вырывается едва слышным шёпотом. — Просто возьми то, что хочешь. Ты победил, так возьми это. Не заставляй меня... отдавать тебе всё.

Выражение его лица становится мрачным. Он лезет в карман пиджака, а когда поднимает руку, в ней оказывается пистолет.

Кровь стынет у меня в жилах.

Он медленно, нарочито поднимает пистолет и прижимает дуло к моему виску. Металл холодный, очень холодный, и я чувствую, как меня начинает трясти.

— Я задам тебе вопрос, — говорит он убийственно спокойным голосом. — И ты ответишь мне правду. Не то, что, по-твоему, ты должна сказать. Не то, что ты хотела бы сказать. А правду. Ты поняла?

Я не могу говорить. Мне кажется, что лёгкие вот-вот разорвутся от внезапной ужасающей невозможности дышать. Я просто киваю, чувствуя, как пистолет всё сильнее прижимается к моей коже.

— Ты хочешь меня? — Спрашивает он. — Я не спрашиваю о том, хочешь ли ты остаться в пентхаусе, или о том, что ты думаешь о моральной стороне всего этого, или о том, что я не позволяю тебе уйти. Ты хочешь меня, Мара?

По моим щекам текут слёзы.

— Пожалуйста...

— Правду. — Пистолет не дрожит. — Я не буду тебя трахать, если ты меня не хочешь. Я больше не прикоснусь к тебе, если тебе это не нужно. Но я не потерплю, чтобы ты мне лгала. Не в этом. Так что скажи мне правду. Ты хочешь меня?

Вопрос повисает в воздухе между нами, страшный и неизбежный. Я могла бы солгать. Могла бы сказать ему, что нет, что я не хочу иметь с ним ничего общего. И, может быть, он бы мне поверил. Может быть, он бы меня отпустил. Может быть, я могла бы его убедить... но я не думаю, что у меня получится, потому что это была бы ложь. И он бы это понял.

Я могу сказать правду или...

Неужели я правда думаю, что он нажмёт на курок? Я не уверена. Даже после всего этого я не думаю, что он меня убьёт. Но я чувствую, как внутри меня что-то разворачивается, как последняя нить самоконтроля рвётся, и я понимаю, что больше не могу с этим бороться.

Потому что прямо сейчас я хочу только одного: чтобы он стянул с меня джинсы и вошёл в меня своим твёрдым членом, который я чувствую у себя между ног. Я хочу, чтобы он заставил меня кричать, пока этот звук не разнесётся эхом по всему этому чёртовому складу.

И какая-то часть меня хочет, чтобы он сделал это, не убирая пистолет от моей головы, потому что это пугает меня до смерти, но в то же время я возбуждена как никогда.

— Да, — шепчу я, задыхаясь от отчаяния. — Да, я... я хочу тебя. Да. Я...

— Тогда покажи мне, — его голос звучит грубо, в нём слышится то же отчаяние. — Потрогай себя. Дай мне посмотреть, как ты выглядишь, когда уступаешь своим желаниям.

Мои руки дрожат, когда я тянусь к пуговице на джинсах. Это безумие. Это неправильно. Это...

Это то, чего я хочу.

Я чувствую, как реальность происходящего накрывает меня с головой, пока я расстёгиваю джинсы и спускаю их с бёдер до колен. Взгляд Ильи темнеет, когда он встаёт на колени, раскачивается на пятках, держа пистолет у бедра, и смотрит мне между ног.

— Раздвинь ноги, — хрипло бормочет он. — Так широко, как только можешь. Отодвинь трусики в сторону, раздвинься для меня… чёрт, котёнок, вот так…

Я подчиняюсь, видя жар в его глазах, неприкрытую, отчаянную похоть на его лице, и меня переполняет чувство власти. Я полураздета, лежу на полу склада, между моих ног — главарь мафии с пистолетом в руке, и всё же... я чувствую себя сильной. Потому что я довела его до этого. Его потребность во мне, его желание сделали его таким... только ради меня.

Я раздвигаю складки своей киски, поглаживая указательным пальцем набухший клитор. С моих губ срывается стон, я закрываю глаза, когда по коже пробегают искры удовольствия, и я чувствую, как тяжёлый металлический ствол пистолета ударяется о моё колено.

— Открой глаза, — приказывает Илья. — Не своди с меня глаз, Мара.

Я чувствую прилив возбуждения, мои пальцы соскальзывают, и я всё быстрее тру свой клитор. Я хочу кончить, внизу живота нарастает напряжение, а от его голодного взгляда мне становится только хуже.

Я ласкаю себя на заброшенном складе с мужчиной, который преследовал меня несколько месяцев, мужчиной, который только что приставил пистолет к моей голове, мужчиной, который утверждает, что теперь я принадлежу ему. Это должно пугать. Это должно быть травмирующим... Но нет.

Это самое сильное чувство, которое я когда-либо испытывала.

Мои пальцы двигаются по кругу, усиливая наслаждение, по моим венам разливается жар. И всё это время Илья смотрит на меня своими потемневшими, пронзительными глазами, словно я — самое удивительное создание, которое он когда-либо видел.

— Ты прекрасна, — хрипло произносит он. — Чертовски прекрасна. Я столько раз представлял себе это, но реальность лучше, чем всё, что я мог вообразить.

От его слов меня бросает в жар, и я двигаю пальцами быстрее. Я уже на пределе, так напряжена из-за страха, адреналина и накала страстей, что мне достаточно малейшего толчка, чтобы сорваться.

— Скажи мне, о чём ты думаешь, — требует он. — Я хочу это услышать, котёнок. Расскажи мне.

— Я думаю... Я задыхаюсь, когда мои пальцы попадают в нужное место, — Я думаю, что должна ненавидеть тебя, и мне должно быть противно от этого. Но это не так. Я... о Боже...

— Что? — Его голос похож на рычание, раскатистое в воздухе. — Что Мара? Что ты чувствуешь?

— Я возбуждена. — Признание вырывается низким, пронзительным стоном. — Я так возбуждена, что едва могу это выносить. Я хочу... мне нужно...

Его челюсть сжимается.

— Что тебе нужно?

— Ты. — Это слово звучит как всхлип. — Ты нужен мне. Пожалуйста, Илья, мне нужно...

Оргазм накрывает меня, как товарный поезд, я выгибаюсь, отрываясь от бетона, мои бёдра раздвигаются, а возбуждение стекает на пол подо мной. Я кончаю сильнее, чем когда-либо в жизни. Я чувствую, как пульсирую, сжимаюсь, нуждаюсь в том, чтобы меня наполнили, чтобы меня трахнули…

Раздаётся резкий звук удара металла о бетон, когда Илья отбрасывает пистолет в сторону, а затем оказывается на мне, отталкивает мою руку, расстёгивает ширинку и одним быстрым движением высвобождает свой член.

Он подаётся вперёд и одним резким движением входит в меня, насаживая на себя, и, несмотря на то, что я вся мокрая, это всё равно больно. Моя спина выгибается дугой, когда я издаю вопль боли и возбуждения, мои ноги запутываются в спутанных джинсах, когда он прижимает меня к полу, его рука запутывается в моих волосах, когда он входит в меня. Это происходит быстро, жёстко и неистово, его член врезается в меня, как будто он хочет оставить там свой отпечаток, его губы прижимаются к моим в карающем поцелуе.

Он заявляет на меня права. Полностью. Я не могу вырваться из его неумолимых объятий, его член снова и снова врывается в моё тело, пока он стонет у моих губ, и я этого не хочу. Я хочу, чтобы он взял меня, растворил во мне, сделал своей.

Но если я хочу принадлежать ему, мне придётся найти способ сделать его своим.

Эта мысль промелькнула у меня в голове за мгновение до того, как Илья наклонил бёдра так, что его таз при каждом движении прижимался к моему клитору, и всё рациональные мысли вылетели у меня из головы.

— Ты моя, — рычит он мне в ухо, не переставая двигаться. — Кончи на мой член, котёнок. Кончи для меня, Мара. Я хочу, чтобы мой член был мокрым, когда я буду трахать каждую твою дырочку.

Я кричу, когда меня накрывает очередной оргазм, и по моему телу волнами разливается такое наслаждение, какого я никогда в жизни не испытывала, в ответ на его грязные ласки, на русские ругательства, которые он рычит мне в ухо, пока я сжимаюсь вокруг него. Он отрывается от моих губ, прижимается к моему горлу и входит в меня до упора, жадно впиваясь в плоть, пока я чувствую, как он набухает и пульсирует, как горячая струя его спермы изливается в меня, а он стонет моё имя, уткнувшись мне в шею.

На мгновение мне кажется, что всё кончено. Что мы... Я даже не знаю, что мы будем делать дальше, куда пойдём. Но потом он выходит из меня, и я чувствую, что он всё ещё твёрд как камень, что для этого мужчины, который одержим мной до безумия, одного раза будет недостаточно.

Он хватает меня за волосы, поднимается, садится на меня верхом и направляет свой толстый, твёрдый, блестящий член из которого всё ещё вытекают капли спермы, к моему рту.

— Оближи его, — приказывает он, обхватив мою голову рукой и притянув к себе. — Вылижи меня, котёнок, и мою сперму тоже. Оближи меня, как котёнок, а когда я снова стану мокрым от твоего рта, я возьму тебя сзади.

Меня охватывает страх, и я дёргаюсь, но он крепко держит меня за голову, и я не могу вырваться.

— Подожди… нет… я никогда…

Илья хищно ухмыляется, поглаживая свой член другой рукой, и прижимает его к моей пухлой нижней губе, покрывая её остатками своей спермы.

— Хорошо, — хрипло произносит он, его ледяные глаза сияют от удовольствия. — Тогда эта дырочка будет моей и только моей, котёнок. А теперь вылижи меня дочиста.

Сопротивляться бесполезно. Я и не хочу сопротивляться. Я так ужасно возбуждена, что хочу только одного — кончить снова. Он прижимает меня к полу склада, его член скользит по моему рту, я чувствую на губах своё возбуждение и его сперму, моя киска истекает его семенем и жаждет большего. Я никогда ещё не чувствовала себя такой грязной и униженной... и никогда ещё не была так возбуждена.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами и начинаю ласкать его член языком, обводя головку, пока не слизываю все капли его спермы, всё ещё стекающие с кончика, и не слизываю с него своё возбуждение. Он направляет свой член к моим губам, двигает им и лениво поглаживает себя, пока я его облизываю. Из его груди вырывается низкий стон, и он запрокидывает голову.

— Я никогда не устану от твоего ротика, котёнок, — стонет он. — Такой сладкий, идеальный, развратный ротик. Я мог бы позволять тебе вылизывать меня часами, прежде чем решу, в какую дырочку кончить. Может быть, сегодня вечером я поставлю тебя на колени и буду работать, пока ты вылизываешь меня, пока я не буду готов кончить в тебя.

Его глаза блестят, а я издаю стон, и моя киска сжимается от одной мысли об этом.

— Тебе это нравится, грязная девчонка? Ты хочешь, чтобы тебя присвоили, подчинили, использовали. Ты хочешь быть моей маленькой секс-игрушкой, чтобы я тебя баловал, портил и наполнял своей спермой.

С моих губ срывается стон, и он стонет в ответ, прижимая головку члена к моим губам.

— Откройся, милый котёнок. Возьми мой член и соси его, пока я не буду готов трахнуть тебя в задницу.

Я раздвигаю губы, и он входит в мой рот, растягивая его. Я всё ещё чувствую свой вкус на его члене, когда он скользит им по моему языку, проталкивая его в самое горло, пока я задыхаюсь от его длины, выгибаю шею, чтобы принять его, пока он двигает бёдрами вперёд.

— Чёрт, — стонет Илья, неглубоко проникая в меня. — Чёрт, как же хорошо. Ласкай себя, котёнок. Потри свой клитор, пока я трахаю тебя в рот.

Мои пальцы тут же находят мой скользкий, сверхчувствительный клитор и начинают тереть его маленькими, быстрыми движениями, пока Илья снова и снова подаётся бёдрами вперёд, трахая меня в рот в медленном ритме, и я чувствую, как его член пульсирует у меня во рту. Я чувствую, как нарастает ещё один оргазм, когда он в последний раз толкается мне в горло, удерживаясь там, пока мои мышцы сжимаются вокруг его члена, а затем отстраняется и опускается на колени между моих бёдер.

Одним быстрым движением он стягивает с меня джинсы и отбрасывает их в сторону, а затем, подцепив двумя пальцами край моих трусиков, стягивает их до конца.

— Я собираюсь трахнуть тебя вот так, Мара, — рычит он, притягивая меня к себе так, чтобы мои колени упирались ему в бёдра, — чтобы видеть твоё милое личико и смотреть, как ты ласкаешь свой клитор, пока я тебя трахаю. Я хочу увидеть, как тебе будет больно, когда я тебя растяну, и как тебе будет хорошо, когда ты кончишь, пока мой член будет в твоей тугой маленькой дырочке. Я хочу смотреть, как ты кончаешь для меня, Мара.

Я беспомощно стону, когда он отталкивает мою руку, просовывает свой влажный член между складочек моей киски и водит головкой по стекающей с меня сперме, пока не добирается до моего пульсирующего клитора. Он прижимается к нему головкой, смазывает мой клитор своей спермой и потирает его. Я выгибаюсь, царапаю пальцами бетон и кричу.

— Я мог бы заставить тебя кончить вот так, — рычит он. — Или мог бы позволить тебе использовать мой член как игрушку, тереться им, пока не кончишь. Я сделаю с тобой всё это, котёнок. Теперь, когда ты моя, тебя ждёт целый мир удовольствий.

Он водит членом по моим и своим выделениям, смачивая его, а затем я чувствую, как он опускает его ниже, к тугой дырочке, с которой я никогда не играла и никому не позволяла трогать.

— Моя, — рычит он, впиваясь в меня темным взглядом, и прижимается тупым кончиком к плотному кольцу мышц. — Только моя, Мара. — Его взгляд опускается на мою набухшую, измученную киску. — Потрогай свой клитор, котёнок. И не останавливайся, пока не кончишь.

А потом он толкается.

Горячая боль пронзает меня, когда я ласкаю клитор, а он вводит кончик члена в мою попку. Сопротивление почти невыносимое, его набухший член слишком большой. Я вскрикиваю, когда он входит в меня полностью, и его член упирается мне в промежность, пока я лихорадочно ласкаю себя в поисках удовольствия, чтобы уравновесить боль. И это работает.

О боже, это чертовски работает.

Удовольствие обжигает меня вместе с болью, пока он дюйм за дюймом проникает в мою задницу, стиснув зубы и напрягая рельефный живот, и громко стонет.

— О боже, твоя задница так чертовски плотно обхватывает мой член. — Чёрт, котёнок, я долго не продержусь... Он запрокидывает голову, погружаясь всё глубже, и с его губ срываются прерывистые стоны удовольствия. — Боже, Мара, каждая твоя дырочка — лучшая из всех, что у меня были.

В ответ я издаю стон, выгибаю спину и начинаю быстрее тереть клитор. Ощущение того, как он наполняет мою попку, превращается в странное удовольствие, к которому я постепенно привыкаю.

— Мне нужно больше, — шепчу я, и мои глаза наполняются слезами от удовольствия. Лицо Ильи мрачнеет.

— Ещё? — На его губах появляется дикая улыбка, и он опускает руку, засовывая два пальца в мою киску и погружаясь в мою попку по самую рукоятку. — Моя жадная девочка. Такая чертовски идеальная. Я не могу дождаться, когда увижу, как ты снова кончишь.

И затем, когда он начинает вытаскивать свой член, а затем вталкивает его обратно, он продолжает погружать в меня свои пальцы, трахая меня в обе дырочки, пока я лихорадочно тру свой клитор.

Удовольствие мучительно. Это за гранью воображения. Я чувствую себя такой наполненной, такой оттраханной, что из моего рта вырываются стоны, перемежающиеся только его именем, пока он трахает меня, сначала медленно, а потом всё быстрее. Он вдалбливается в мою задницу, лаская меня пальцами, чертыхается по-русски, его глаза темнеют, а мышцы напрягаются, пока он сдерживается, ждёт меня, ждёт…

— Чёрт, Илья, я кончаю… Я кончаю… О боже мой! — Кричу я, когда меня накрывает оргазм. Моя задница сжимается вокруг его толстого члена, моя киска обхватывает его пальцы, мой клитор пульсирует, и мне кажется, что я вот-вот разорвусь на части. Я слышу, как он выкрикивает что-то по-русски, а потом произносит моё имя, и вот он уже кончает мне в задницу, меня наполняет жар, и мой оргазм не прекращается, вызывая новые спазмы от грязного, унизительного осознания того, что Илья отымел меня во все дырки.

Меня ещё никогда не брали так жёстко, так полностью подчиняя себе, и я знаю, что я его.

Он подаётся вперёд, а я вздрагиваю и хватаюсь за него, он вытаскивает пальцы из моей сжимающейся киски, и засовывает их мне в рот, а его губы находят мою шею, впиваются в неё, пока его член пульсирует внутри меня.

— Моя, — снова рычит он мне в ухо, а затем отстраняется, оставляя на моей шее след, который я чувствую, и смотрит на меня сверху вниз, всё ещё находясь во мне.

Я вся в поту и сперме, вся в нём, чувствую его вкус и молча киваю.

— Я твоя, — шепчу я и чувствую, как он снова пульсирует внутри меня.

Он медленно выходит из меня, застёгивает ширинку и поправляет мои трусики. На мгновение он обхватывает мою киску, прижимая пальцы к дырочкам, которые он заполнил, а затем тянется за моими джинсами и одевает меня с нежностью, от которой на глаза наворачиваются слёзы. Я измотана, полностью обессилена и удивляюсь, когда Илья не поднимает меня на ноги, а заключает в объятия.

— Хорошая девочка, — шепчет он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в лоб. — Пойдём домой.

Он выходит со склада, прижимая меня к груди, и я думаю только о том, что, если не найду способ избавить нас обоих от этой зависимости, я проведу так всю оставшуюся жизнь...

Добровольной пленницей, умоляющей о новой дозе.

МАРА

Склад исчезает позади нас, когда мы едем обратно в город, к пентхаусу и тому, что будет дальше. Я сажусь на пассажирское сиденье, моё тело всё ещё пульсирует от последствий того, что мы пережили.

Я смотрю на него, на его профиль в тусклом свете машины, и вижу в нём удовлетворение. Уверенность. Осознание того, что он победил.

Я могла бы позволить ему победить. Я могла бы перестать бороться.

Это было бы очень приятно. Он бы доставлял мне удовольствие. Он сам мне об этом сказал, ещё на складе. Я была бы избалованной, изнеженной зверушкой, получающей непристойное удовольствие в обмен на моё добровольное подчинение.

Может, он прав. Может, я всегда этого хотела. Может, всё моё сопротивление, вся моя борьба, все попытки сохранить независимость — всё это было лишь попыткой защититься от осознания того, кто я на самом деле.

Когда мы возвращаемся в пентхаус, Илья относит меня в гостевую комнату и усаживает на край раковины, а сам начинает набирать ванну. Я вспоминаю ту ночь, когда он привёл меня сюда из художественной галереи, и смотрю, как он плавно двигается по комнате, добавляя в ванну масла, а потом возвращается ко мне и встаёт между моих ног.

— Ты была идеальна, — шепчет он, убирая волосы с моего лица и целуя меня в лоб, нос и губы. — Мой безупречный бриллиант.

Он начинает меня раздевать, и я не сопротивляюсь. Ванна манит меня, как сирена, и я смотрю, как она наполняется, и лишь мгновение спустя понимаю, что, раздев меня догола, Илья тоже снимает с себя одежду.

Он поднимает меня со стойки и заходит в ванну, погружая нас обоих в горячую, шелковистую воду, прижимая меня спиной к своей груди.

— Я могу быть нежным, — шепчет он мне на ухо, тянется за тряпкой, намыливает её и начинает водить по моей груди, животу, спускаясь к нежной плоти между бёдер, чтобы смыть сперму. — Я могу позаботиться о тебе во многих смыслах, Мара. Я могу дать тебе всё.

Всё, кроме себя, смутно думаю я, пока его руки в сонном ритме скользят по моему телу, убаюкивая меня в его объятиях. Я чувствую, как его член напрягается у меня за спиной, но он не пытается снова меня трахнуть, а ласкает меня так нежно, как никто до него не ласкал.

— С тобой мне хочется быть нежным, — выдыхает он, обнимая меня. — С тобой мне хочется заботиться о тебе, котёнок. Обращаться с тобой как с драгоценным сокровищем, которым ты и являешься.

Я закрываю глаза, пытаясь разобраться в своих чувствах. Даже сейчас я чувствую, как снова начинаю возбуждаться, желая, чтобы он подхватил меня и насадил на свой толстый член, который я ощущаю у себя между ног. И всё же... я по-прежнему его боюсь.

Он преступник — и очень влиятельный. Он жесток и беспощаден. Он кровавый человек, который может убить кого угодно, стоит ему только захотеть, человек, который считает, что приставить пистолет к моей голове — это способ выведать у меня правду.

И я всё ещё хочу его.

От этого признания мне становится стыдно, потому что Илья Соколов не из тех, кого я должна хотеть. Он не из тех, кого должен хотеть кто-либо.

Он чудовище.

Из-за него я оказалась в такой ситуации, он сделал меня мишенью, подверг меня опасности, разрушил мою жизнь, и ему за это не стыдно. Совсем не стыдно. Потому что он получил всё, чего хотел.

И я лгала себе, притворяясь, что мне неловко из-за подарков, что я не хочу его внимания, что я не испытываю мрачного предвкушения каждый раз, когда нахожу что-то новое, что он для меня приготовил. Но правда в том, что меня с самого начала тянуло к этому. Тянуло к нему, к тьме, которую он олицетворяет, к обещанию быть поглощённой чем-то большим и могущественным, чем я сама. К обещанию быть желанной настолько, что это граничит с одержимостью.

Это ядовито. Я знаю, что это ядовито. Но в то же время это опьяняет.

— Как ты себя чувствуешь? — Илья спрашивает мягко, его голос нейтральный, и я чувствую, как напрягаюсь.

— Как будто я должна тебя ненавидеть. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

— Но ты этого не делаешь. — Его рука ложится на мой подтянутый живот, пальцы прижимаются к нему.

Я качаю головой, и мои глаза снова наполняются слезами.

— Нет. Не могу. И за это я себя ненавижу.

— Не надо. — Он поворачивается ко мне, и от его пристального взгляда у меня перехватывает дыхание. — Не надо ненавидеть себя за то, что хочешь того, чего хочешь. За то, что ты такая, какая есть.

— А какая я? — Мой голос звучит горько. — Та, кого заводит, когда на неё направляют пистолет? Та, кто кончает сильнее, чем когда-либо, когда её берет мужчина, разрушивший её жизнь?

Илья сжимает зубы.

— Ты — женщина, которая жаждет большего, чем то, что, по мнению общества, ей следует желать. Ты хочешь тьмы и возбуждения, которое приходит со страхом. — Он гладит меня по щеке. — Думаешь, я никогда этого не чувствовал, Мара? — Он наклоняется вперёд, укладывает меня обратно в ванну, меняет позу и прижимается членом к моему животу, глядя на меня сверху вниз. — Когда меня впервые взяли под дуло пистолета, я был в ужасе. Но возбуждение... чёрт, возбуждение меня заводило. Осознание того, что я балансирую на грани жизни и смерти. А когда я взял инициативу в свои руки и приставил пистолет к его голове, я был твёрже, чем когда-либо в своей гребаной жизни.

Я приоткрываю губы, и он улыбается своей мрачной, хищной улыбкой, наклоняется и направляет член так, чтобы войти в меня. Он не двигается, просто удерживает себя внутри, растягивая меня своим членом.

— Я не мог дождаться, когда вернусь в машину, чтобы кончить, — рычит он мне в ухо. — Я расстегнул джинсы и дрочил прямо там, в одной комнате от человека, которого я убил после того, как он угрожал моей жизни. Страх — это афродизиак, Мара, как и насилие.

Его рука поднимается к моему горлу, но он не сжимает его, а просто держит.

— Ты боишься меня, Мара? — Спрашивает он хриплым шёпотом, и я киваю.

— Ты возбуждена прямо сейчас?

Я снова киваю, затаив дыхание, чувствуя, как сжимаюсь вокруг него.

— Можешь кончить прямо сейчас?

Удивительно, но я понимаю, что могла бы. Что я чертовски близка к этому из-за того, как он давит на меня, из-за хрипа в его голосе, слов, слетающих с его губ, из-за того, что он возбуждён теми же ужасными вещами, из-за которых мне так стыдно за своё желание.

Он наклоняет бёдра, вода плещется у моего клитора, и я открываю рот, когда его рука сжимает моё горло, а я чувствую, как его член твердеет и пульсирует. Я сжимаюсь вокруг него, по моему телу пробегают мягкие волны удовольствия, и он делает один резкий толчок, прижимаясь лбом к моему лбу, пульсируя внутри меня, снова наполняя меня своим теплом.

— Ты создана для меня, — выдыхает он мне в губы. — Ты моя женщина. Я никогда тебя не отпущу.

Я с трудом сглатываю, пытаясь отдышаться, пытаясь осмыслить то, что только что произошло, — эту невероятную эротику между нами, которая держит нас обоих на грани возбуждения.

— Что будет, когда ты разберёшься с Сергеем? — Шепчу я. — Что будет, когда угроза исчезнет и не будет причин держать меня здесь?

Он долго молчит, и я вижу, как меняется выражение его лица. В нём появляется что-то похожее на уязвимость, хотя я не уверена, что Илья способен на такое.

— Ты останешься со мной, — констатирует он. — Навсегда.

Его костяшки пальцев касаются моей щеки, пока он прижимает меня к себе, а вокруг нас бурлит горячая вода.

— Я никогда не позволю другому мужчине прикоснуться к тебе. Никогда не позволю, чтобы кто-то подвергал тебя опасности. Теперь ты часть моей жизни, Мара. Моя. — Его большой палец скользит по моей нижней губе. — Я не запираю тебя, Мара. Я освобождаю тебя. Позволь себе быть той, кто ты есть на самом деле, желать того, чего ты действительно желаешь, и перестать извиняться за тьму внутри себя.

Я закрываю глаза и через мгновение чувствую, как он отстраняется. Прохладный воздух касается моей влажной кожи, и я скучаю по его теплу, по тому, как он прижимается ко мне, как он внутри меня. Я думаю, что становлюсь зависимой — от этого, от него. От того, что он заставляет меня чувствовать. От страха и желания, которые смешиваются воедино.

Он вылезает из ванны, поднимает меня и ставит на ноги на мягкий коврик, а затем достаёт полотенце и вытирает меня длинными, нежными движениями рук. Я измотана до предела и не сопротивляюсь, когда он снова берет меня на руки и несёт в постель, укладывает и укрывает одеялом.

— Спи, — говорит он, и его голос уже едва слышен на периферии моего сознания. — Я зайду за тобой, когда придёт время ужинать.

Я засыпаю, как только он произносит последнее слово.

Я просыпаюсь, когда уже темно. Слышу, как Илья возится на кухне, встаю, протираю глаза и иду искать, во что переодеться. Надеваю леггинсы и мягкий шерстяной кардиган поверх майки и выхожу из комнаты.

Запах жареного мяса доносится до меня ещё до того, как я подхожу к кухне. Я вижу, что Илья накрыл на стол и разливает вино, и прикусываю губу, остановившись у гранитной барной стойки.

— Я люблю, когда стейк с кровью, — говорю я через мгновение, и он оборачивается, слегка улыбаясь. Меня всегда поражает, как улыбка на его лице смягчает его, делает его похожим не на жестокого убийцу, каким я его знаю, а на… просто человека.

— У тебя хороший вкус, — говорит он через мгновение. — Иди сядь. Я налью тебе бокал вина.

Я сижу, всё ещё слегка оглушённая событиями сегодняшнего дня, и смотрю, как Илья наливает мне бокал красного вина. Я потягиваю его, наблюдая за тем, как он готовит стейк и достаёт спаржу из духовки, и пытаюсь соотнести эту домашнюю атмосферу с тем, что я видела за последние дни. Я даже не знала, что он умеет готовить.

Но, видимо, умеет. Еда восхитительная. Мы оба молчим, пока едим, и я наблюдаю за ним, пытаясь осознать происходящее. Я сижу здесь, в этой прекрасной тюрьме, ем изысканные блюда, ношу одежду, которую не выбирала, живу не своей жизнью. Я могу полностью подчиниться ему, надеть бриллиантовый ошейник и больше не сопротивляться, или... я могу попытаться заставить его сдаться.

Я не могу жить в бесправии. Сколько бы удовольствия он мне ни доставлял, как бы ни баловал меня, какими бы роскошными и сладостными ни были искушения, которые он мне предлагает... Я не могу жить так, как мне не нравится.

Если я буду принадлежать ему, то и он должен принадлежать мне. А я знаю только один язык, на котором Илья говорит свободно.

Ножи для стейка — лучшие из лучших, достаточно острые, чтобы резать одним движением. Я незаметно прячу один из них, когда он идёт на кухню за добавкой вина, и засовываю его в карман кардигана, надеясь, что он меня не заметит. Моё сердце колотится так сильно, что я уверена, он это слышит, но, похоже, он ничего не замечает. Он просто продолжает есть, болтая о вине и каком-то ресторане, куда он хочет меня сводить, когда нам можно будет спокойно появляться на людях вместе.

— Я всё ещё устала, — говорю я ему, когда мы заканчиваем ужинать. Сердце в груди бьётся неровно. — Думаю, я пойду спать.

Илья смотрит на меня своими пронзительными ледяными глазами, и мне кажется, что он видит меня насквозь. Но вместо этого он просто кивает.

— Хорошо, — говорит он через мгновение. — Спокойной ночи, Мара.

Я иду в свою комнату и расхаживаю взад-вперёд, ощущая тяжесть ножа в кармане и представляя, что мне предстоит сделать. Я должна испытывать чувство вины. Должна испытывать ужас при мысли о том, что отниму жизнь, даже его жизнь, даже после всего, что он сделал.

Но я не чувствую вины. Я полна решимости.

Это единственный выход. Единственный способ вернуть себе свою жизнь, свою свободу, своё «я». Это единственный способ выбраться из тьмы, которая поглощает меня по кусочкам.

Я дам ему тот же выбор, что и он мне. Буду говорить на языке насилия, который он понимает, которым он живёт и дышит. Он может сдаться мне так же, как я сдалась ему, или умереть.

От этой мысли меня должно было бы стошнить. Она должна была бы заставить меня усомниться в своём рассудке, в своей нравственности — даже в своей человечности. Но этого не происходит. Это кажется неизбежным. Как будто всё к этому и шло с того самого момента, как я встретила его в Бостоне.

Я жду, пока в пентхаусе станет тихо, пока я не буду уверена, что он в своей комнате. Тогда я достаю бриллиантовое колье из шкатулки на прикроватной тумбочке, куда я положила его после того, как он оставил его здесь, вернув мне.

Я беру его в одну руку, нож — в другую и выхожу из своей комнаты в тихий тёмный пентхаус.

Я тихо пробираюсь по пентхаусу, мои босые ноги бесшумно ступают по паркету. Сердце бешено колотится, в крови бурлит адреналин, но руки спокойны. Моя решимость непоколебима.

Я могу это сделать. Я должна это сделать.

Я не могу позволить ему победить, не получив ничего взамен. Я никогда не буду счастлива, если буду для него всего лишь игрушкой.

Он тоже должен принадлежать мне.

Дверь в его спальню не заперта. Илья ничего не боится, он думает, что никто не посмеет причинить ему вред в его собственном доме. И уж точно он не боится меня.

Он ошибается.

Я проскальзываю внутрь и почти бесшумно закрываю за собой дверь. В комнате темно, только из окон пробивается слабый свет городских огней. Я вижу его силуэт на кровати, слышу его глубокое и ровное дыхание.

Он спит. Уязвимый. Человек, в кои-то веки, а не нечто большее, чем жизнь, — чудовище, что похитило меня, притащило сюда и подчинило своей воле.

Я подхожу ближе, крепко сжимая нож в правой руке, а колье свисает с левой. Думаю, я могла бы просто убить его. Убить его и оставь колье. Бежать. Если полиция найдёт меня в качестве подозреваемой, я скажу, что это была самооборона. Я укажу на его криминальное прошлое, на то, что я отсутствовала на работе, на моё внезапное исчезновение. Клэр поддержит меня, она понятия не имеет, куда я исчезла.

Они поверят мне. Они должны мне поверить. Я здесь жертва.

Я могла бы просто... стать свободной.

Я стою на краю кровати и смотрю на него сверху вниз. Во сне он выглядит моложе и менее опасным. Почти умиротворённо. Я вижу, как поднимается и опускается его грудь, как уязвимо его обнажённое горло.

Всё, что мне нужно сделать, это перерезать. Одно быстрое движение, и всё кончено. Он мёртв, я свободна, и этот кошмар наконец-то закончится.

Сон тоже заканчивается. Мучения и наслаждение — всё это исчезло одним плавным движением.

Я склоняюсь над ним, поднося нож к его горлу. Моя рука слегка дрожит, и я делаю вдох, чтобы успокоиться.

— Давай.

От его голоса я вздрагиваю и чуть не роняю нож. Его глаза открыты, он смотрит на меня в темноте, и в них нет страха. Неудивительно. Его лицо совершенно бесстрастно, если не считать чего-то похожего на любопытство во взгляде.

Наверное, ему интересно, как я вообще могла подумать, что справлюсь.

— Ты проснулся, — глупо шепчу я.

— Я не спал с тех пор, как ты вошла в комнату. — Он не шевелится и не пытается защититься. Он просто лежит и смотрит на меня. — Я всё гадал, сколько времени тебе понадобится, чтобы набраться храбрости.

— Я думала о том, чтобы убить тебя, — шепчу я. — Я...

— Я знаю. Вопрос в том, сможешь ли ты на самом деле.

Не успеваю я опомниться, как его руки хватают меня за плечи и перекидывают через себя на кровать. Он нависает надо мной, хватая за запястье, быстрый, как змея, и внезапно мы начинаем бороться. Он сильнее меня, но я в отчаянии, меня подпитывают страх, адреналин и жажда жизни. Я брыкаюсь и извиваюсь, внезапно осознав, что убью его, что, если он даст мне шанс, я это сделаю, потому что это единственный способ покончить со всем этим, снова почувствовать себя нормально, чтобы...

Я бросаюсь на него, впиваюсь зубами в его шею, и это, кажется, так его пугает, что он замирает на долю секунды. Этого времени мне хватает, чтобы навалиться на него всем весом и повалить на бок.

Он переворачивается, увлекая меня за собой, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, я оказываюсь на нём верхом, а моя ночная рубашка задрана до бёдер. Внезапно я осознаю, что на нём совсем ничего нет, и у меня пересыхает во рту. Он обнажён, его член упирается мне в промежность, и он твёрд как железо, соприкасаясь с моей нежной плотью.

Моя рука сжимается на рукоятке ножа, и я опускаю его к его горлу. Его рука всё ещё на моём запястье, но он позволяет мне — позволяет мне прижать лезвие ножа к его коже. Я вижу, как на стали выступает капля крови, и по спине у меня пробегает дрожь.

Он смотрит на меня своими ледяными глазами в темноте, и в них есть что-то такое, от чего я замираю. Это не страх и не гнев. В его взгляде почти нежность. Он смотрит на меня так, словно любит… Если бы любовь могла существовать в чём-то настолько токсичном, настолько испорченном...

Но то, что я вижу в его глазах... похоже на любовь. Так и есть, и я чувствую, что колеблюсь.

Илья тянется за упавшим чокером и прижимает его к моему горлу, а другой рукой обхватывает моё запястье, крепко прижимая лезвие к своей коже. На лезвии собирается кровь, стекая по его шее, и я чувствую, как под мной пульсирует его член.

— Сделай это, — тихо произносит он. — Если хочешь быть свободной, если хочешь сбежать от меня, это единственный выход. Убей меня, Мара. Только так я тебя отпущу.

МАРА

Я чувствую его пульс под лезвием — ровный и сильный, он не боится. Я должна это сделать. Я должна надавить, провести лезвием по его коже, увидеть, как жизнь покидает эти ледяные глаза. Я должна покончить с этим. Он чудовище — он сам в этом признался. Убийца, преступник, человек, который без сожаления разрушил мою жизнь, потому что хотел получить желаемое.

Я должна его убить. Это единственный логичный выбор, единственный способ вернуть себе свободу, свою жизнь, саму себя.

Но я не могу.

Осознание этого обрушивается на меня, как физический удар, у меня перехватывает дыхание, а перед глазами всё расплывается от слёз. Я не могу этого сделать. Я не могу его убить. Не потому, что я слаба, не потому, что боюсь последствий, а потому, что где-то на пути — между Бостоном и пентхаусом, между подарками и похищением, между тем первым поцелуем и этим мгновением — он стал моим.

Моим монстром. Моей тьмой. Моей зависимостью.

Точно так же, как я стала его.

Я уже не та женщина, которая встретилась с ним взглядом на тротуаре в Бостоне. Я пыталась убедить себя, что это просто химия, просто порыв, но он был прав с самого начала... это было нечто большее. Он проник в самую суть меня, нашёл там тьму, двойственность света и тени, которая делает меня такой, какая я есть.

Он единственный, кому это удалось. Единственный, кто смог заставить меня признать это даже самой себе.

Он единственный, кто знал, что именно такие чувства я испытываю к нему и что я искала их всю свою жизнь, сама того не осознавая.

Но я не могу быть беспомощной. Я не могу позволить ему брать, а мне отдавать, пока от меня ничего не останется. Если мы собираемся это сделать, если я собираюсь надеть его ошейник и принять себя такой, какая я есть, то и он должен сдаться.

— Я не могу, — шепчу я, и мой голос срывается.

— Я знаю. — Он не отпускает моё запястье, всё ещё держа в руке нож. Всё ещё даёт мне шанс покончить со всем этим. Думаю, он позволил бы мне это сделать, если бы я попыталась. Он не хочет жить без меня, не просто как без своей собственности, а как без своей. По собственной воле, целиком и полностью.

— Если я тебе нужна, — шепчу я, — ты тоже должен быть моим.

Илья мрачно усмехается, его горло дёргается от прикосновения к лезвию, но он не обращает внимания на капающую кровь.

— Я уже твой, Мара. Как ты думаешь, что такое одержимость, если не это?

— Тебе нужно доказать мне это.

На этот раз я понимаю, что застала Илью врасплох. На мгновение в его глазах мелькает неподдельное удивление, но тут же выражение его лица снова становится непроницаемым.

— Как?

— Если ты мой, — шепчу я, — тогда позволь мне взять все под свой контроль. Прямо здесь, сейчас, в постели. Позволь мне заставить тебя умолять. Ничего не делай, пока я не скажу, что ты можешь. Позволь мне взять от тебя то, что я хочу.

Его глаза слегка расширяются, и я вижу, как в них вспыхивает желание, смешанное с неуверенностью. Илья Соколов, человек, который организует войны и управляет империями, не из тех, кто уступает власть. И, наверное, впервые в жизни, думаю я, он не знает, что делать дальше.

Вот только… Я чувствую, как он пульсирует у меня между ног, и знаю, что ему нравится эта идея. В этом он не может солгать. Хорошо.

— Ты хочешь контролировать? — Спрашивает он хриплым голосом.

— Да, — шепчу я, глядя на него сверху вниз. — Я не могу быть беспомощной, Илья. Я не могу просто сдаться, не зная, что ты тоже сдашься. Так докажи это. Отдайся мне так, как ты требуешь, чтобы я отдалась тебе.

Он долго смотрит на меня. Я вижу, какая борьба идёт у него в душе: потребность доминировать борется с потребностью дать мне то, о чём я прошу. Потребность контролировать борется с потребностью быть под контролем.

Затем он медленно кивает.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — тихо говорит он.

От этого разрешения по мне пробегает дрожь, тёмная и пьянящая. Я никогда раньше такого не делала — никогда не брала инициативу в свои руки в постели, никогда не выдвигала требований, никогда не заявляла на кого-то права так, как он заявляет права на меня. Но я хочу... с ним. Я хочу узнать, каково это — заставить такого мужчину умолять меня.

— Подними руки, — шепчу я, чувствуя, как колотится сердце. — Подними их над головой.

Он подчиняется, двигаясь медленно и размеренно, не сводя с меня глаз. Его руки лежат на подушке над головой, и в этой позе он выглядит таким уязвимым, каким я его ещё никогда не видела. Он всё ещё прижимает колье к моему горлу, но, подчиняясь, опускает руку и кладёт его на кровать рядом с нами. Это само по себе кажется символичным — он даёт мне возможность взять его. Я надеваю его, когда чувствую, что он сдался, как и требовал от меня.

— Не двигайся, — приказываю я. — Не двигайся, пока я не разрешу.

— Да. — Его голос звучит хрипло, и я вижу, как его глаза темнеют от вожделения.

Я роняю нож. Он падает на пол с грохотом, который кажется слишком громким в тишине комнаты. А потом я наклоняюсь и целую его, страстно и грубо, так же, как он целовал меня много раз до этого. Он позволяет мне делать это, его губы пассивно приоткрыты, они двигаются в такт моим, язык скользит по моему, но не доминирует. Я задаю темп, беру то, что хочу, и это опьяняет. Я чувствую, как намокают мои трусики, и прижимаюсь к его твёрдому члену, постанывая ему в рот от трения о клитор.

— Даже не смей приближаться, — говорю я ему, отстраняясь. — Если ты кончишь до того, как я разрешу, мы с тобой распрощаемся. Я никогда не надену твой ошейник.

Илья тяжело сглатывает.

— Мара... — его дыхание сбивается, и я вижу, что он пытается взять себя в руки. Признается он в этом или нет, но происходящее заводит его так, как он, наверное, и не ожидал.

— Ты согласен? — Я прерываю его. — Ты даёшь мне контроль?

Он кивает, медленно выдыхая.

— Ты главная, котёнок.

Эти слова действуют на меня как наркотик, наполняя мою кровь силой и желанием. Я тянусь за ночной рубашкой, медленно стягиваю её через голову и плавно покачиваю бёдрами, насаживаясь на его твёрдый член. Взгляд Ильи потемнел от желания, его челюсть напряглась, но он не двигается с места, наблюдая, как я медленно натягиваю тёмно-фиолетовый шёлк, который он для меня выбрал, на своё тело, обнажая бёдра, подтянутый живот, а затем и грудь.

Трусики я пока не снимаю. Я смотрю на него, положив руки на бёдра, и вижу, как он борется с желанием просто опрокинуть меня на кровать и взять то, чего он так отчаянно хочет. Он всё это время лежит неподвижно, руки по-прежнему над головой, а тело напряжено от усилия не шевелиться.

Он такой красивый, такой опасный, как смертоносный хищник, дикий и первобытный. И если он не провалит моё испытание, то может стать моим.

Мы можем стать друг для друга всем.

Медленно, ужасно медленно я начинаю его трогать. Я провожу пальцами по его губам, челюсти, шее, по соскам и спускаюсь к животу, лаская мышцы его рук, груди, рельеф, ведущий к линиям Адониса, над которыми я медленно двигаюсь. Я продолжаю медленно двигаться на его члене, чувствуя, как он пульсирует, и слышу его прерывистое дыхание, пока он наблюдает за мной. Когда я отодвигаюсь, чтобы коснуться влажным шёлком трусиков и разгорячённым лоном его головки, он на мгновение прикрывает глаза, и я хватаю его за челюсть.

— Смотри на меня, Илья, — приказываю я. — Я хочу видеть, что ты чувствуешь. Я хочу видеть, как ты сдаёшься.

Я снова провожу по нему пальцами, ощупывая шрамы, которые нахожу на его теле. Их, как и его татуировки, не видно в тусклом свете, проникающем с улицы, но я могу разглядеть следы насилия, которому он подвергался всю свою жизнь, — на его груди, правой руке, бедре, рёбрах. Я провожу пальцами вниз, к его члену, и слегка надавливаю, отчего Илья стонет.

— Чёрт, ты меня мучаешь, — выдыхает он.

— Хорошо. — Я слегка усиливаю давление. — Ты мучил меня неделями. Теперь твоя очередь.

Я отстраняюсь, провожу пальцами по его бёдрам, по внутренней стороне, по члену, который теперь совершенно неподвижен. Я вижу, как на стволе блестит предэякулят, как напрягаются его мышцы, как сжимается живот, когда член дёргается от каждого прикосновения.

— Мара, — выдыхает он, и я замираю, глядя на него.

— Если ты кончишь, мы пропали, — предупреждаю я его. — Не теряй контроль, пока я не разрешу.

Он издаёт прерывистый стон, вцепившись руками в подушку над головой, а я наконец касаюсь пальцами того места, где он больше всего во мне нуждается. Я провожу пальцем по центру его напряженного яичка, по нижней стороне члена, до самого истекающего смазкой кончика. Я обвожу головку его члена одним пальцем, дразня его, пока он не начинает беспомощно стонать, а затем провожу пальцем под головкой, прижимая его к щели.

Илья издаёт отчаянный стон, его бёдра вздрагивают.

— Чёрт, Мара, чёрт...

Когда я убираю палец, с него стекает капля предэякулята, и тут же на кончике появляется ещё одна. Я наклоняюсь, касаясь его языком, и Илья издаёт сдавленный стон.

— Чёрт… я…

— Не кончай, — предупреждаю я и приподнимаюсь, оседлав его бёдра. — Я кончаю первой, Илья. Всегда. По крайней мере, ты это делал с тех пор, как привёл меня сюда. Не останавливайся сейчас.

Я обхватываю его член рукой — впервые с тех пор, как мы начали, и раздвигаю бёдра, откидываясь назад, чтобы ему было хорошо видно, как я стягиваю трусики и отбрасываю их в сторону, а затем прижимаю его твёрдый, как камень, член к своему набухшему клитору.

А потом я начинаю использовать его как свою личную секс-игрушку.

Я прижимаюсь к нему, крепко держу его и скольжу вверх-вниз по его члену, постанывая от неистового удовольствия — не только от ощущений, но и от того, что вижу, как он лежит, сдавшись, смотрит на меня и позволяет мне использовать его.

Я так чертовски близко. Я вижу, как он стискивает зубы, и немного отстраняюсь, прижимая головку его члена к своему клитору, и двумя быстрыми движениями трусь об него... и начинаю кончать.

— Чёрт! — Я вскрикиваю, когда меня накрывает оргазм, сжимаю бёдра, крепче обхватываю его член и кончаю, насаживаясь на его головку, пока волны удовольствия накатывают на меня. Я слышу прерывистый стон Ильи, чувствую, как он в ответ дёргается, и на мгновение мне кажется, что я вот-вот почувствую, как его горячая сперма брызнет на мой клитор, когда он потеряет контроль.

Но этого не происходит. Когда я опускаюсь, все мышцы его тела напряжены, он дрожит от усилия сдерживать себя, но ещё не кончил.

Я отпускаю его, отодвигаюсь и полностью освобождаю его... и ползу вверх по его телу, чтобы оказаться над его ртом.

— Не трогай меня, — приказываю я, хватаясь за изголовье кровати. — Не руками. Держи их над головой и заставь меня кончить только языком. А потом, если ты сможешь это сделать и будешь достаточно мило умолять, может быть, я позволю тебе войти в меня.

Илья издаёт ещё один прерывистый стон, запрокидывает голову и тут же подчиняется, лаская языком мой клитор.

— Чёрт, ты такая сладкая на вкус, — стонет он, нежно обводя языком мой всё ещё пульсирующий клитор.

Он точно знает, что делать, и я надеюсь, что выиграю эту игру, и он действительно сдастся, потому что я могла бы всю жизнь только и делать, что отдаваться этому мужчине, и ни разу об этом не пожалеть. Он нежно ласкает мой клитор, пока не проходит повышенная чувствительность после первого оргазма, а затем, когда я подаюсь бёдрами к его рту, желая большего, он меняет тактику.

Его язык скользит по мне длинными, медленными движениями, а затем начинает быстрее кружить вокруг клитора, пока я двигаюсь ему навстречу.

— Чёрт, — выдыхает он, когда я на мгновение приподнимаюсь, дразня его и оставаясь вне досягаемости. — Я бы кончил, просто вылизывая тебя.

Я стону в ответ, снова опускаясь на его язык, чувствуя, как сжимаются мои бёдра в предвкушении второго оргазма. Он ласкает мой клитор, обводит его языком, а затем, почувствовав, что я начинаю дрожать, обхватывает пульсирующую плоть губами и посасывает.

Я вскрикиваю от наслаждения, мои бёдра дёргаются, и я начинаю кончать во второй раз. Он выгибается, прижимается ко мне ртом, посасывает и облизывает меня, пока я кончаю, и я чувствую, как его лицо покрывается моей влагой, пока я скачу на его лице, не заботясь о том, что могу его задушить.

— Пожалуйста, — выдыхает он, когда я наклоняю бёдра и опускаюсь ниже, нависая над его членом и глядя на него сверху вниз. — Пожалуйста. Боже, пожалуйста, позволь мне трахнуть тебя Мара.

Его голос, хриплый и отчаянный, когда он умоляет меня сначала по-русски, а потом по-английски, звучит как победа. Я улыбаюсь, протягиваю руку, обхватываю его член и наклоняю его так, чтобы головка коснулась моих складочек, и опускаюсь на него... ровно настолько, чтобы головка вошла внутрь.

А потом я останавливаюсь.

Илья с облегчением вздыхает, но тут же стонет, когда я замираю, наклонив бёдра так, что двигаюсь только на головке его члена.

— О боже, Мара, — выдыхает он. — Чёрт, ты не понимаешь, что делаешь, я не могу...

— Лучше бы ты смог. — Я ухмыляюсь, слегка подпрыгивая на его члене. — Если ты войдёшь без разрешения, то больше никогда не сможешь меня трахнуть.

Его глаза широко распахнуты и полны отчаяния, и я ещё никогда в жизни не была так возбуждена.

Я чувствую, как ему тяжело сдерживаться. Как напряжен его член внутри меня, как пульсируют вены, когда я дразню его, проводя пальцами по той части ствола, которая ещё открыта. Я опускаюсь ещё на дюйм, подпрыгивая на нём, потом ещё на дюйм, и ещё, пока наконец не опускаюсь на его член полностью, усаживаясь на него и вбирая в себя каждый сантиметр его длины.

Я вижу, как на его лбу блестят капельки пота.

— Мара. — Моё имя звучит как молитва на его устах. — Пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне... Пожалуйста, позволь мне кончить, — поправляется он, переходя с русского на английский. — Мне нужно кончить… так чертовски сильно, что аж больно, чёрт, Мара…

Я одним длинным движением скольжу вверх, снова насаживаясь на его член, а потом смотрю на него с порочной улыбкой на губах.

— Не двигай руками, — приказываю я. — Кончи для меня, Илья. Кончи вот так. Сейчас.

Я двигаю бёдрами, сжимаю его член, и он издаёт прерывистый стон от чистого удовольствия. Его живот напрягается, руки сжимают подушку над головой с такой силой, что она вот-вот порвётся. Я чувствую, как пульсирует его член, и первая горячая струя его спермы изливается в меня.

— Чёрт! Мара... Чёрт, ты просто невероятно хороша, чёрт, мне это было так нужно, чёрт, как же приятно кончать в тебя... блядь, блядь...

Илья ругается по-русски, а я опускаюсь на его член и трахаю его так, как не делала этого всё это время, пока он не кончает. Я грубо насаживаюсь на его пульсирующий член, доводя его до исступления, а он запрокидывает голову, напрягая сухожилия на шее, и снова и снова изливается в меня.

Когда он кончает, я берусь за чокер — ошейник — и надеваю его на шею, пока скачу на нём.

Цепь холодит мою разгорячённую кожу, и я вижу в глазах Ильи неприкрытую похоть и собственничество, когда он тоже видит последний знак моей капитуляции. Он стонет, его бёдра вздрагивают, и я чувствую, как он снова напрягается.

Он кончает так бурно и мощно, что я чувствую, как его семя стекает по моим бёдрам, когда я наконец опускаюсь на него и прижимаюсь к нему, упираясь руками ему в грудь и победно глядя на него.

— Ты мой, — шепчу я, и его глаза сверкают в темноте.

— Да, котёнок, только твой — рычит он. — И ты моя.

А потом он приподнимается, хватает меня за талию и переворачивает нас обоих, прижимая к кровати своим членом, который всё ещё во мне.

Он всё ещё твёрдый. Он хватает меня за запястья, поднимает их над головой и прижимает одной рукой, а другой обхватывает моё горло.

— Теперь ты кончишь, когда я скажу, девочка, — мурлычет он, и в его глазах загорается злобный огонёк. Он начинает двигаться, медленно и размеренно, не касаясь моего клитора.

Это самая изощренная пытка. Он трахает меня медленнее, чем когда-либо, его пристальный взгляд всё время прикован к моему, его терпение безгранично, когда он продвигается к кончику, трахая меня только им, и он смотрит на меня сверху вниз, ухмыляясь. Он медленно погружается в меня, снова выходит, мучая, пока я стону и извиваюсь, пока, наконец, не поднимаю на него взгляд, тяжело дыша, мы оба блестим от пота.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Заставь меня кончить, Илья. Пожалуйста, заставь меня кончить.

Он ухмыляется, на его лице появляется дикое выражение, он подаётся бёдрами вперёд, по-прежнему удерживая меня за запястья и шею, и наклоняется так, чтобы с каждым толчком тереться о мой клитор. Он двигается быстрее, жёстче, возбуждая меня и подводя нас обоих к грани, и когда я, задыхаясь, произношу его имя, он просовывает палец мне под чокер и приподнимает меня так, что наши губы оказываются в сантиметре друг от друга.

— Кончи для меня, Мара.

Оргазм накрывает меня, удовольствие сковывает каждую мышцу и разливается по венам, когда я сжимаюсь вокруг него, рыдая от третьего за эту ночь оргазма. Я беспомощно стону, меня сотрясают спазмы, и Илья опускает меня на кровать, накрывает мои губы своими и ещё раз жёстко входит в меня, пульсируя внутри.

Когда он, наконец, выходит из меня, я чувствую, как вытекает сперма, пропитывая мои бёдра и постель. Его рука обхватывает меня за талию, и он притягивает меня к себе, когда ложится обратно, прижимаясь всем телом.

— Теперь ты спишь здесь, — говорит он ровным и твёрдым голосом. — Ты моя, Мара, а я твой. Ночью ты должна быть только в моей постели. В нашей постели.

Я бы поспорила, если бы он не сказал это. Какая-то часть меня всё ещё хочет возразить, что он должен был сам предложить, но я слишком устала. Я знаю, что мы ещё не закончили, что ему ещё нужно открыться мне, рассказать больше о себе, быть со мной таким, каким он, наверное, никогда не был ни с кем другим.

Но пока я могу уступить хотя бы в этом.

Я закрываю глаза и впервые засыпаю в объятиях Ильи Соколова.

Я просыпаюсь от солнечного света, льющегося в незнакомые окна, и чувствую, как рука Ильи лежит у меня на талии. Я ощущаю тяжесть ошейника на шее, его лёгкое давление, и всё, что произошло прошлой ночью, нахлынывает на меня.

Он решил сдаться мне. А я решила отдаться ему.

Илья всё ещё спит рядом со мной, его лицо расслаблено, как никогда раньше. Во сне он выглядит моложе и не таким опасным. Почти беззащитный. Я изучаю его в утреннем свете — резкую линию подбородка, светлые ресницы на щеках, то, как волосы падают ему на лоб.

Он красив. И он чудовище. И он мой.

Эта мысль должна была бы привести меня в ужас. Напротив, это наполняет меня странным чувством спокойствия. Как будто я, наконец, перестала бороться с течением, которое всё равно несло бы меня сюда.

Он открывает глаза, и я приподнимаюсь на локте, глядя на него, лежащего рядом со мной на белых простынях.

— Расскажи мне правду, — тихо говорю я.

Его взгляд прикован к моему, он сосредоточен и внимателен. Интересно, расслабляется ли он когда-нибудь по-настоящему или бдительность настолько укоренилась в нём, что стала частью его личности.

— Какую? — Его голос хриплый со сна.

— Всю. — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Ты рассказал мне о «Братве», о Сергее, об опасности. Но ты не сказал мне, почему. Почему ты такой, какой есть. Почему тебе так отчаянно нужен контроль. Почему мысль о том, что я могу уйти, заставляет тебя... — я делаю паузу, — сходить с ума.

Он долго молчит, и я вижу, какая борьба происходит в его глазах. Инстинкт уклоняться, скрывать свои уязвимые места борется с чем-то другим. Возможно, это потребность быть узнанным, по-настоящему узнанным кем-то.

Я могу это понять. Но мне нужно понять и его тоже.

— Я никогда никому не рассказывал, — говорит он наконец. — Я никогда не хотел.

— Но мне ты расскажешь? — Тихо спрашиваю я, и после долгой паузы он кивает.

— Да. — Его челюсть сжимается. — Не знаю почему, но да. Я хочу, чтобы ты поняла.

Он садится, и я делаю то же самое, натягивая на себя простыню. Чокер переливается в утреннем свете, отбрасывая крошечные радужные блики на белую ткань, и я вижу, как его взгляд следит за этим движением, прежде чем вернуться к моему лицу.

— Я вырос в Москве, — начинает он, тщательно подбирая слова. — Мой отец был паханом. Жестоким, могущественным, его боялись все, кто его знал. Он правил с помощью насилия и запугивания и меня воспитал в том же духе.

Я молчу, давая ему возможность подобрать слова. У меня такое чувство, что если я его перебью, то разрушу ту хрупкую готовность поделиться, которую он обрёл.

— У него были очень специфические представления о силе и слабости. О том, что значит быть мужчиной в нашем мире. Эмоции — это слабость. Привязанность — это слабость. Забота о чём-то или о ком-то — это уязвимость, которой можно воспользоваться. Илья сжимает зубы. — Он вбивал мне эти уроки в голову с тех пор, как я достаточно повзрослел, чтобы их понять.

У меня сжимается сердце при мысли о том, как маленького Илью учили, что любовь опасна, а забота — это изъян, от которого нужно избавиться.

— Но у меня была сестра, — продолжает он, и в его голосе появляется мягкость. — Катя. Она была на четыре года младше меня. И она была... — Он замолкает, подбирая слова. — Она была воплощением всего хорошего в мире, где для добра не было места. Она была мягкой, нежной и доброй. Она любила книги, музыку и цветы. Она собирала полевые цветы и раскладывала их по всему дому, пытаясь сделать его красивым, несмотря на то, что вокруг всегда было холодно и серо.

Даже сейчас, спустя столько лет, я слышу любовь в его голосе. Этот звук кажется совершенно не соответствующим его характеру, и все же… Я услышала в его голосе, в том, как он говорил со мной, его начало. Теперь я в этом уверена. И я слышу боль, которая за этим стоит. Мне кажется, я знаю, чем закончится эта история.

— Она была единственным человеком, рядом с которым я чувствовал себя человеком, — тихо говорит он. — Единственным, кто не обращал внимания на насилие и жестокость. Когда я был с ней, я мог притворяться, что я не сын своего отца. Что меня не готовили к тому, чтобы я возглавил империю, построенную на крови, и мне не пришлось бы проливать ещё больше крови на протяжении многих лет.

Он смотрит в стену, но, кажется, ничего не видит. Думаю, он видит Москву, своё детство, девочку с полевыми цветами.

— Когда мне было шестнадцать, конкурирующая группировка решила послать моему отцу сигнал. Они хотели показать ему, что он не неприкосновенен. — Его голос становится ровным, безэмоциональным, и я понимаю, что сейчас последует. — Они похитили Катю. Ей было двенадцать лет.

Я прикрываю рот рукой, ужас подступает к горлу вместе с желчью. Я ожидала чего-то ужасного, но всё обернулось гораздо хуже.

— Они прислали сообщение. Они сказали, что вернут её целой и невредимой, если мой отец согласится на определенные условия: территорию, деньги, уступки. По меркам «Братвы», условия были приемлемые. Они лишили бы его гордости, но не власти. — Илья сжимает руки в кулаки, костяшки пальцев белеют. Он на мгновение стискивает зубы, прежде чем продолжить. — Он отказался, сказав, что переговоры — это проявление слабости. Что, уступив их требованиям, он выставит себя слабаком и навлечёт на себя новые нападки. Он сказал, что единственный ответ — это возмездие...

— Я умолял его. — Слова вырываются из глубины его души. Его голос звучит хрипло, а акцент становится более выразительным из-за сильных эмоций. — Три дня я умолял его спасти её. Умолял пойти на переговоры, заплатить любую цену, сделать всё, что угодно, лишь бы вернуть её. И три дня он избивал меня за мои слёзы, пока я не был весь в крови, пока не проступили кости и мышцы в тех местах, куда он меня бил. Называл меня слабаком. Называл меня позорищем. Говорил, что я доказываю, что привязанность — это слабость.

У меня наворачиваются слёзы, в горле встаёт ком, и я смотрю на него. Трудно поверить, что в мире может существовать такой ужас. Неудивительно, что тьма поглотила весь свет, который мог в нём быть. Его вырвали из него... выбили из него.

— На третий день мы нашли её тело. — Его голос слегка дрожит на слове «тело», и я вижу, что ему с трудом удаётся взять себя в руки. — Они бросили его перед нашим домом в качестве послания. Предупреждения. Демонстрации того, что происходит, когда ты отказываешься вести переговоры.

— Илья... — Я тянусь к нему, но он отстраняется, встаёт, накидывает на себя простыню и идёт к окну. Он прислоняется к нему, упираясь предплечьем в стекло, и смотрит на город, который принадлежит ему.

— Мой отец не выказал ни горя. Ни раскаяния. Ни признания того, что его дочь только что убили из-за его гордыни. Он сказал, что она была его слабостью. Что её смерть освободила меня от этой слабости. Что теперь мне нечего терять, нечего такого, что можно было бы использовать против меня. Он сказал, что я должен быть благодарен.

От жестокости его слов у меня перехватывает дыхание. Не только из-за потери сестры, но и из-за того, как отец всё это преподнёс, пытаясь преподать урок о силе духа.

— В ту ночь я дал себе два обещания. — Илья поворачивается ко мне, и взгляд его испепеляет. — Во-первых, я поклялся, что больше никогда не буду беспомощным. Что я добьюсь такой власти, такого контроля, таких ресурсов, что никто и никогда не сможет отнять у меня что-то так, как отняли Катю, и я буду достаточно силен, чтобы защитить то, что принадлежит мне. Во-вторых, я поклялся, что никогда не позволю никому настолько завладеть моим вниманием, чтобы сломить меня. Что я никогда не буду так сильно переживать из-за кого-то, чтобы его потеря снова разрушила меня, как разрушила потеря Кати. — Он замолкает, с трудом сглотнув. — Потеря Кати должна была сломить моего отца, если бы он был достаточно человечен, чтобы горевать.

Я прижимаю ладони к глазам, пытаясь сдержать слёзы. Дело не во мне, а в нём, в его утрате, в том, что сделало его таким, какой он есть. И мне нужно увидеть это, стать свидетельницей этого момента уязвимости.

Он даёт мне то, о чём я просила, — всё, о чём я просила, и я должна быть рядом с ним.

— Что случилось с твоим отцом? — Тихо спрашиваю я.

— Он умер два года спустя. Мне было восемнадцать. — Выражение лица Ильи непроницаемо. — Некоторые люди шептались, что это я убил его, организовал его смерть, чтобы завладеть Братвой. Они не ошибаются.

Это признание должно ужаснуть меня. Но после всего, что он мне только что рассказал, я испытываю лишь мрачное удовлетворение от того, что человек, который позволил своей дочери умереть и избил сына за то, что тот горевал, получил по заслугам.

— Я взял бразды правления в свои руки в восемнадцать и стал в два раза безжалостнее, чем он. Я маниакально защищал всё, что было моим. Я устранял угрозы до того, как они материализовались. Я следил за тем, чтобы все знали: если кто-то попытается у меня что-то отнять, он лишится всего. — Он возвращается к кровати и садится на край. — Я сдерживал оба обещания в течение пятнадцати лет. Я был могущественным и в то же время одиноким. Я говорил себе, что это и есть сила. Если я и собирался быть с кем-то, то только по стратегическим соображениям, и не более того.

Я вспоминаю о Светлане, стоящей у входа в кабинет.

— До меня, — тихо говорю я.

— До тебя. — Он смотрит на меня, с трудом сглатывая. — Я нарушил своё второе обещание в тот момент, когда увидел тебя в галерее. Я знал, что не смогу остаться в стороне. Я понял это, как только увидел тебя на той подъездной дорожке. Ты должна была стать моей. И когда ты уехала из Бостона, я поехал за тобой в Нью-Йорк.

Его рука нежно касается моего чокера, несмотря на напряженный взгляд.

— Мысль о том, что я могу потерять тебя так же, как потерял Катю, — о том, что кто-то отнимет тебя у меня, причинит тебе боль, уничтожит тебя, — сводит меня с ума. Мне хочется запереть тебя там, где тебя ничто не коснётся, где ты будешь в безопасности вечно, где мне больше никогда не придётся чувствовать себя беспомощным.

Понимание накрывает меня волной. Вот почему он так одержимо следит за мной. Вот почему ему нужно контролировать каждый аспект моей жизни. Вот почему он не выносит мысли о том, что я в опасности. Это не просто собственничество, это ужас. Он боится потерять того, кто ему дорог, боится снова стать тем беспомощным шестнадцатилетним мальчишкой, умоляющим кого-то спасти человека, которого он любит.

— Я понимаю, — тихо говорю я. — Я понимаю, почему ты такой, какой есть. Почему ты так отчаянно нуждаешься в контроле.

На его лице появляется облегчение.

— Тогда ты понимаешь...

— Но я не могу так жить. — Слова вылетают быстро, твёрдо, и я вижу, как он замирает. — Меня нельзя держать как домашнее животное, Илья. Какой бы роскошной ни была клетка, какими бы благими ни были твои намерения, я не могу отказаться от своей карьеры, своей жизни, своей независимости. Я лучше умру, чем буду вечно заточена в темнице.

Его лицо слегка бледнеет.

— Ты не в темнице. Ты под защитой.

— Это одно и то же, если я не могу уйти. — Я плотнее закутываюсь в простыню. — Я понимаю твой страх. Я понимаю, почему тебе нужен контроль. Но я не Катя. Я не двенадцатилетняя девочка, которую нужно держать взаперти ради её же безопасности. Я взрослая женщина, у меня есть жизнь, карьера и мечты, в которых нет места тому, чтобы быть чьей-то пленницей.

Его челюсть напрягается и он пытается возразить:

— С Сергеем…

— С ним рано или поздно разберутся. — Перебиваю я. — И что потом? Ты найдёшь другую угрозу, другую причину, чтобы держать меня здесь. В твоём мире всегда будет опасность, Илья. Всегда будет новый враг, новый соперник, новая причина, по которой мне нельзя позволить свободу. — Я качаю головой. — Я не смогу так жить. И не буду.

Он смотрит на меня, и я вижу противоречие в его взгляде. Потребность защитить меня борется с пониманием того, что я права.

— Если ты действительно хочешь меня, — продолжаю я уже мягче, — если хочешь, чтобы я была твоей, как прошлой ночью, то ты должен мне доверять. Ты должен верить, что я справлюсь с опасностью, что я буду осторожна, что меня не заберут у тебя, как забрали Катю.

— Я не умею доверять. — Это признание звучит искренне и честно, и от него у меня сжимается сердце. Он даёт мне больше, чем кто-либо другой, но я не могу позволить ему полностью контролировать меня. Мы должны меняться, иначе ничего не получится. — Я умею только владеть. Контролировать.

— Тогда учись. — Я протягиваю руку и беру его за ладонь, обхватив пальцами. — Научись доверять мне. Научись видеть во мне партнёра, а не собственность. Любовь не обязательно должна быть тюрьмой. Я не смогу любить тебя, если ты будешь держать меня в клетке, — тихо говорю я. — Я не смогу быть твоей, если это будет означать отказ от всего, что делает меня собой. Так что у тебя есть выбор. Ты можешь и дальше пытаться контролировать меня, владеть мной, защищать меня, запирая в четырёх стенах. Или можешь довериться мне.

— А если с тобой что-то случится? — Его голос звучит напряженно. — Если кто-то причинит тебе вред из-за того, что я недостаточно контролировал ситуацию, не был достаточно осторожен, не был...

— Это риск. — Я протягиваю руку, чтобы коснуться его щеки, и чувствую, как он слегка подаётся навстречу моим пальцам. — Любовь… отношения требуют уязвимости, Илья. Ты должен принять, что не можешь контролировать всё, что могут случиться плохие вещи и потери неизбежны. Ты должен быть готов что-то потерять, чтобы по-настоящему прочувствовать, каково это — обладать чем-то. У всего есть две стороны. Любовь и ненависть, обладание и утрата, тьма и свет. Одно без другого невозможно. Илья… Ты не можешь держать меня в заточении и говорить себе, что я здесь по собственной воле.

Он закрывает глаза, и я вижу, какая борьба идёт у него внутри. Всё, чего он добился, всё, кем он стал, всё, что он себе обещал, — всё это основано на контроле. На том, чтобы никогда больше не оказаться беспомощным. На том, чтобы защищать то, что принадлежит ему, с маниакальной одержимостью, чтобы никто не смог это отнять.

Я прошу его отпустить это. Довериться. Принять уязвимость. Нарушить обещание, данное самому себе в ночь, когда умерла его сестра.

— Я не могу, — наконец говорит он, открывая глаза. — Я не могу рисковать и потерять тебя. Я не могу пройти через это снова.

Я чувствую, как что-то надламывается в моей груди, как меня пронзает боль, когда я вижу боль и сожаление в его глазах. Я вижу его таким, какой он есть, — не просто как человека, который хочет меня контролировать, а как человека, который настолько травмирован утратой, что построил всю свою жизнь на том, чтобы не допустить повторения.

Но я не могу это исправить. Я не могу залечить эту рану. Это может сделать только он.

Я тянусь к затылку и расстёгиваю бриллиантовое колье. Оно падает мне на ладонь, сверкая в утреннем свете. Я на мгновение задерживаю его в руке, ощущая его тяжесть, а затем вкладываю в его ладонь.

— Я уже говорила тебе вчера вечером, — тихо произношу я, — если ты хочешь, чтобы я носила твой ошейник и была твоей, как ты просишь, то ты должен пойти мне навстречу. Ты должен доверять мне настолько, чтобы позволить мне жить за пределами этого пентхауса. Ты должен дать мне свободу действий. Не только в постели, но и в моей жизни. Я не могу быть твоей игрушкой, Илья. Я женщина, и если ты хочешь меня, то должен хотеть меня на моих условиях... а не только на своих.

Он смотрит на колье в своей руке.

— Не знаю, смогу ли я, — говорит он. По крайней мере, он честен.

— Тогда я не могу носить это. — Я показываю на колье. — Я не могу быть твоей. Не так, как ты хочешь. Не если для этого придётся отказаться от всего, что я есть.

Мы сидим в тишине, утренний свет льётся в окна, между нами сверкает чокер, а на вопрос нет простого ответа.

Наконец он встаёт. Он всё ещё держит в руках чокер и долго смотрит на него, прежде чем сжать в кулаке.

— Мне нужно подумать, — говорит он.

— Хорошо, — шепчу я, чувствуя боль в груди и слёзы на глазах. Почему мне так больно? Не знаю, когда я так сильно захотела остаться, чтобы он дал мне то, что мне нужно, но внезапно мысль о том, чтобы сделать всё, как я сказала, кажется невыносимо мучительной.

Он идёт к двери, но останавливается и оглядывается на меня. Я вижу боль в его глазах, страх, отчаянную потребность найти способ удержать меня, не потеряв.

Но он ничего не говорит. Он просто уходит, тихо закрыв за собой дверь.

Я сижу в его постели, закутавшись в его простыни, его запах всё ещё на моей коже, и понимаю, что только что поставила его перед выбором. Довериться мне или потерять меня... Дать мне свободу, если хочет, чтобы я осталась.

Я подозреваю, что он попытается переждать, сломить моё сопротивление, заставить меня понять, что его путь — единственный верный. Но я настроена решительно.

Я не буду чьей-то пленницей, как бы ни желало этого моё предательское тело.

Я думаю о тех обещаниях, которые он дал мне в ту ночь. Клятвы, которые превратили его в того, кто он есть, в человека, который скорее запрет меня, чем рискнёт потерять меня так же, как потерял её.

Я грущу по тому мальчику. Мне хочется обнять его и сказать, что он не виноват, что он сделал всё, что мог, что чудовище — его отец, а не он сам. И в то же время мне хочется сдаться. Надеть ошейник, принять его защиту и позволить ему держать меня в безопасности в этой прекрасной клетке. Стать той, которую он сможет контролировать, той, кого он не боится потерять, потому что устранил все возможные угрозы. Дать ему то, чего он хочет, даже если это будет стоить мне всего.

Но я не могу.

Потому что я не Катя. Я не ребёнок, которому нужна защита. Я женщина, которой нужен партнёр. И если Илья не видит разницы, если он не может научиться доверять мне, если он не может полюбить меня настолько, чтобы дать мне свободу, то всё это — что бы там ни было между нами — обречено.

Я касаюсь своего горла, где прошлой ночью было колье. Теперь кожа обнажена, на ней нет следов, за исключением слабого отпечатка, оставленного металлом. Когда я надела его, мне показалось, что это правильно, как будто я наконец признала, что принадлежу ему...

Но я также должна принадлежать и себе. И я не могу этого забыть. Я не могу позволить его травме, его страху и отчаянной потребности контролировать себя разрушить мою личность.

Я не могу позволить своему желанию или состраданию запереть меня здесь, в этой золотой клетке.

ИЛЬЯ

Я не могу дышать.

От мысли о том, что Мара ходит по миру без моего присмотра, что я не слежу за каждым её шагом, что камеры наблюдения не показывают мне, где она находится в каждый конкретный момент, у меня сдавливает грудь, и я чувствую себя так, будто тону.

Она хочет свободы. Она хочет сама распоряжаться своей жизнью.

Она хочет того, что я не знаю, как ей дать... не тому, кто мне так дорог.

Я стою у окна своего кабинета, смотрю на город и пытаюсь представить, как Мара ходит по галерее без камер, отслеживающих её передвижения. Мара в своей квартире без моих людей, дежурящих снаружи. Мара делает выбор, ходит куда-то, разговаривает с людьми — и всё это без моего ведома.

Паника, подступающая к горлу, на вкус как желчь.

Я построил империю на контроле. Я знаю обо всём, что происходит в моей организации, обо всех, кто на меня работает, обо всех сделках, обо всех угрозах. Я держу всё под контролем. Контроль — это то, что помогало мне выживать все эти годы. Контроль — это то, что позволило мне выжить в «Братве», когда я был слишком молод, слишком зол и слишком безрассуден, когда враги моего отца с радостью убили бы меня и забрали бы то, что принадлежало ему.

Контроль — это всё, что у меня есть. А Мара просит меня его отпустить.

Я прижимаюсь ладонью к холодному стеклу, глядя на размытые огни города и вспоминаю, как она посмотрела на меня, когда выдвинула своё требование, с какой решимостью в глазах. Она больше не просит. Она говорит мне, что ей нужно, и если я не смогу ей это дать, она... перестанет отдаваться мне. Даже если я оставлю её здесь, у меня больше не будет иллюзий, что она хочет быть со мной, что в ней есть желание, тепло, страсть. Всё, чего я от неё хочу, мне придётся брать, зная, что она этого не хочет.

Я не готов переступить эту черту. От мысли о том, что я могу её потерять, у меня что-то сжимается в груди.

Но мысль о том, что я не знаю, где она, что я не могу её защитить, что с ней что-то случится, пока я ничего не подозреваю, — это хуже всего, что я могу себе представить.

Я уже потерял одну женщину, которая была мне небезразлична. Я не переживу потерю ещё одной.

Непрошеное воспоминание всплывает во мне, хотя я этого и не хочу: смех Кати, то, как она дразнила меня за то, что я слишком серьёзен. А потом всё меняется — от её смеющегося лица к разбитому, и кровь на кафеле нашего фойе. Я отбрасываю его, скрипя зубами, когда возвращаюсь обратно.

Я не могу думать об этом сейчас. Я не могу позволить прошлому парализовать меня, когда настоящее уже ускользает сквозь пальцы.

Звонит мой телефон. Это Казимир.

— У нас есть подвижки, — говорит он без предисловий. — Сергей встречается со своими поставщиками в четверг вечером в складском районе, недалеко от порта.

Меня охватывает облегчение. Наконец-то. Это то, что я могу контролировать.

— Ты уверен? — Спрашиваю я ровным голосом, несмотря на хаос в голове.

— Источник надёжный. Он сообщил нам место, время и даже дал информацию по охране. С ним будут четверо. Ничего такого, с чем мы не справимся.

Я отворачиваюсь от окна, уже переключившись в тактический режим. Это то, что я умею. Это то, что у меня хорошо получается. Планирование, стратегия, насилие — со всем этим я легко справляюсь. Сейчас я чувствую себя в безопасности. Я могу защитить Мару. Я могу решить эту проблему. Встретиться с Сергеем лицом к лицу и покончить с этим нелепым предположением, что я здесь ради чего-то, кроме женщины, которую я...

Я замираю от этой мысли и качаю головой.

— Ладно. Мы приедем и потребуем встречи. Он достаточно умён, чтобы не убивать меня, не выслушав сначала, что происходит. С достаточным количеством подкрепления он будет вынужден сесть за стол переговоров и положить этому конец.

Я хочу, чтобы Сергей поплатился за то, что нанял киллера для Мары, но если можно договориться, я знаю, что это лучший выход. Человек, которого он послал, мёртв, и я не соглашусь ни на какую сделку, в которой один из нас отдаст другого, а он, как я подозреваю, попросит об этом. Его человек был мёртв в ту же секунду, как он послал его за ней.

— Я направляюсь к тебе, — говорит Казимир. — Мы можем всё спланировать.

— Приезжай, как только сможешь.

Час спустя мы с Казимиром изучили все детали: карты, фотографии с камер наблюдения, схемы склада.

— Встреча назначена на одиннадцать вечера, — говорит Казимир, указывая на склад на карте. — Сергей приведёт четверых. Поставщики приедут из-за границы, из китайского синдиката. Они привезут товар — в основном оружие. И кое-какие фармацевтические препараты.

Я изучаю схему, размышляя о возможных осложнениях.

— Охрана?

— Двое у главного входа, ещё, вероятно, двое по периметру. На складе три выхода: главный вход здесь, погрузочная платформа с южной стороны, запасной выход с западной. Если мы поставим людей у каждого выхода и зайдём с нескольких сторон, мы сможем их окружить.

— И в это время суток там больше никого не будет?

Казимир качает головой.

Я делаю паузу и смотрю на карту.

— Мы войдём, когда встреча закончится и другой синдикат уйдёт. Мы схватим Сергея, когда он будет беззащитен, и дадим ему почувствовать, каково это — быть в невыгодном положении. Пусть он думает, что ему угрожают, прежде чем мы дадим ему понять, что просто хотим поговорить. Мне нужно, чтобы он понял, что бывает, когда кто-то угрожает тому, что принадлежит мне.

Казимир кивает. Мы снова и снова обсуждаем, кого взять с собой и каков наилучший план действий, пока не убеждаемся, что всё пройдёт гладко.

— Кто останется здесь с Марой? — Спрашивает Казимир, и я хмурюсь.

— Нам нужны хорошие люди, но я хочу, чтобы за ней присматривали лучшие из лучших. Я выберу шестерых и оставлю их здесь. Вызови ещё людей из Бостона. Я хочу, чтобы пентхаус был под присмотром, а за нами следили.

Казимир напряженно кивает.

— Я разберусь.

Позже, когда он уходит, я иду на кухню за чашкой чёрного кофе. Мара стоит на цыпочках, доставая что-то из шкафа. На ней леггинсы и свободная футболка, волосы собраны в пучок. Сцена такая по-домашнему уютная, что у меня перехватывает дыхание.

Я не смогу без этого жить.

Это первая мысль, которая приходит мне в голову. Не возбуждение, хотя она, конечно, выглядит потрясающе, и даже не жгучее чувство собственничества, а ощущение, что, если бы я точно знал, что до конца своих дней не выйду из кабинета и не увижу, как Мара ищет кружку на моей кухне, я бы просто не стал жить дальше.

Это как удар под дых.

Она слышит, что я приближаюсь, опускается на пятки и поворачивается ко мне.

— Я видела, как уходил Казимир, — говорит она без предисловий. — Что происходит?

Я мог бы ей рассказать. Мог бы объяснить про Сергея, про план. О том, что у меня в голове каша, о том, как сильно я хочу дать ей то, что ей нужно, о том, что когда-то я бы пообещал ей всё, что она пожелает, лишь бы удержать её, а потом нарушил бы эти обещания, но я не хочу быть таким, когда дело касается её.

Но слова не идут с языка. Сказать ей — значит признаться, что я в ужасе. Что от одной мысли о том, что она в опасности, мне хочется сжечь дотла весь город, и я не уверен, что смогу стать тем, кто ей нужен.

И поэтому я возвращаюсь к старым привычкам, хоть и борюсь с ними.

— По работе, — коротко отвечаю я. — Тебе не о чем беспокоиться.

В её глазах вспыхивает обида, а затем появляется мрачный, злой взгляд, от которого её губы сжимаются в тонкую линию.

— Ну да. Потому что я всего лишь красивая вещица, которую ты держишь взаперти. Зачем тебе говорить мне что-то по-настоящему серьёзное?

— Мара…

— Забудь. — Она отталкивается от стойки и направляется в спальню. — Я устала пытаться достучаться до тебя, когда ты явно решил, что я того не стою.

Она уходит раньше, чем я успеваю ответить, и я стою, глядя ей вслед, с ощущением, что только что потерял что-то важное.

В четверг вечером я застаю Мару в гостиной, она лежит на диване, свернувшись калачиком, и читает книгу. Она не поднимает глаз, когда я вхожу, но по тому, как напрягаются её плечи, я понимаю, что она меня заметила. Я наблюдаю за ней всего мгновение, думая о том, что она перестала прятаться в своей комнате с той ночи, когда я уступил ей контроль, с того утра, когда она выдвинула мне свой ультиматум. Такое чувство, что она показывает мне, чего я мог бы добиться, если бы уступил, если бы пошёл на компромисс, если бы научился доверять.

Но некоторым вещам нельзя научиться за одну ночь. Я не уверен, что этому вообще можно научиться.

— Я уеду на несколько часов, — говорю я. — Другой мой силовик, Дмитрий, и его команда будут здесь. Они прилетели из Бостона, чтобы присмотреть за этим местом, пока меня не будет. Ты будешь в безопасности.

Теперь она поднимает глаза, и от выражения её лица у меня сжимается сердце.

— Дела?

— Да.

Она замолкает, прикусывая губу.

— Такие дела, из которых ты можешь не вернуться?

Этот вопрос застаёт меня врасплох. Я хочу солгать, чтобы успокоить её, но что-то заставляет меня быть с ней честным. Глядя на неё, я не могу отделаться от мысли, что она либо боится, что я не вернусь, либо надеется, что я не вернусь.

В конце концов, если меня не станет, её здесь никто не удержит.

Я откашливаюсь.

— Такой риск всегда есть.

Она откладывает книгу и встаёт.

— Тогда, может быть, тебе стоит рассказать мне, что происходит на самом деле. Может быть, тебе стоит довериться мне и впустить меня в свою жизнь, хотя бы немного.

В глубине души я действительно этого хочу. Хочу открыться ей, хочу, чтобы у меня был кто-то вроде партнёра, хочу узнать, смогу ли я полностью разделить свою жизнь с кем-то. Хочу перестать быть таким одиноким. Но слова застревают у меня в горле, скованные многолетней привычкой считать уязвимость слабостью, а доверие — недостатком.

— Я не могу, — говорю я наконец и вижу, как меняется выражение её лица.

Её губы поджимаются.

— Не можешь или не хочешь?

— Это важно?

— Да. — Она наклоняет голову и смотрит на меня. — Это важно, Илья. Потому что «не могу» означает, что ты всё ещё можешь попытаться. «Не буду» означает, что ты уже решил, что я не стою риска.

Я хочу прикоснуться к ней, прижать её к себе, вдохнуть её запах и притвориться, что всё в порядке. Но я этого не делаю, потому что вот-вот окажусь в ситуации, которая может обернуться катастрофой, если мы не будем осторожны, и я не могу позволить себе отвлекаться на мысли о том, как сильно она мне нужна.

— Мне нужно идти, — говорю я вместо этого.

Она долго смотрит на меня, и то, что я вижу на её лице, хуже, чем гнев. Это разочарование. Смирение. Взгляд человека, который наконец смирился с тем, что человека, на которого она надеялась, не существует.

— Береги себя, — тихо говорит она и отворачивается.

Я ухожу, не сказав ни слова, и всю дорогу до склада чувствую, что совершил ужасную ошибку. Как будто я должен развернуться, вернуться и всё ей рассказать. Сказать, что я попытаюсь... дам ей свободу, чтобы она могла быть в моей жизни и...что я люблю её.

Но я этого не делаю. Я стискиваю зубы и сосредотачиваюсь на предстоящей работе, потому что всё, чему меня учили, всё, чем я когда-либо был, — это человек, который предпочитает контроль доверию, а изоляцию — уязвимости.

И когда мы подъезжаем к складскому району, я понимаю, что именно тут я её и потеряю.

В складском районе, как и всегда, пустынно: заброшенные здания, разбитые фонари, запах соли и ржавчины из близлежащего порта. Идеальное место для засады.

Мы паркуемся в трёх кварталах от места и подходим пешком, три наши группы движутся в полной тишине. Я с Казимиром и ещё четырьмя людьми иду с юга. Остальные группы заняли позиции у восточного и западного выходов.

— Проверяю позиции, — бормочет Казимир в рацию.

— Восточная группа на позиции, — следует ответ.

— Западная группа на позиции.

— Ждите моего сигнала, — говорю я, осматривая склад. Внутри горит свет, его видно сквозь грязные окна. Я вижу движущиеся тени — внутри люди, как и говорил наш источник.

Мы ждём. Минуты тянутся как вечность, все чувства обострены, адреналин бурлит в крови. Это знакомая территория — охота, насилие, ясность, которая приходит, когда точно знаешь, что нужно делать.

В этом я хорош. Это я понимаю.

К главному входу подъезжает чёрный внедорожник. Из него выходят двое мужчин и, прежде чем открыть заднюю дверь, осматривают территорию. Выходит третий — китайский бизнесмен в дорогом костюме с портфелем в руках.

Должно быть, это собрание синдиката.

— Ждём, — бормочу я в рацию.

Мы наблюдаем, как китайская делегация входит на склад. Снова ждём. Я смотрю, не появится ли Сергей, готовый ко всему на случай непредвиденных обстоятельств.

Проходят минуты.

— Где он? — Шепчет один из моих людей.

— Терпение, — бормочу я, но тревога начинает нарастать. Сергей уже должен быть здесь.

Телефон Казимира вибрирует. Он смотрит на экран, хмурится, а потом его лицо бледнеет.

— Илья, — напряженным голосом говорит он.

— Что?

Он показывает мне экран. Это сообщение с неизвестного номера: «Ты правда думал, что я не узнаю? Ты предсказуем, Соколов.

Кровь стынет в жилах.

Не успеваю я опомниться, как у Казимира звонит телефон. Он отвечает, включает громкую связь и убавляет звук.

— Привет, Илья. — Это самодовольный и насмешливый голос Сергея. — Наслаждаешься видом?

— Где ты? — Спрашиваю я, лихорадочно перебирая в голове возможные варианты, и тут меня осеняет ужасная догадка.

— Очевидно, не там. — Сергей смеётся, и от этого звука у меня кровь стынет в жилах. — Твой источник рассказал мне всё. Твой план, твои команды, сроки. Я знал обо всём уже несколько дней.

— Это отвлекающий манёвр, — бесстрастно произносит Казимир.

— Очень хорошо. Китайская делегация настоящая, они действительно приехали, чтобы встретиться с моими людьми. А что касается меня? У меня были дела поважнее.

Я сжимаю зубы, кровь бурлит от адреналина, страх разливается по венам. Нет. Нет, нет, нет, нет!

— Понимаешь, Илья, ты был так сосредоточен на мне, так одержим этим разговором, который хотел со мной вести, что оставил без защиты кое-что очень ценное. — Голос Сергея понижается, становится почти нежным. — Или мне следует сказать кое-кого?

Мир переворачивается. Моё сердце замирает, затем начинает биться снова, так сильно, что я чувствую его в горле, в висках, в каждом нервном окончании.

— Если ты прикоснёшься к ней... — начинаю я, но Сергей перебивает меня.

— Что ты сделаешь? Ты далеко отсюда, Илья. И твои люди в пентхаусе... Что ж, они были хороши. Но мои были лучше.

Я двигаюсь, не успев осознать, что делаю, и бегу обратно к машинам. Казимир и остальные бросаются за мной.

— Всем командам вернуться к машинам! — Кричу я в рацию. — Возвращайтесь в пентхаус, сейчас же!

На бегу я набираю номер Димитрия, мои пальцы так трясутся, что я чуть не роняю телефон. Он звонит. И ещё раз звонит. И звонит.

Ответа нет.

— Быстрее! — Кричу я Казимиру, когда мы подходим к машинам. Он уже за рулём, двигатель заводится, не успеваю я до конца закрыть дверь.

Обратная дорога проносится как в тумане, и с каждой милей мой ужас нарастает. Я продолжаю звонить, но никто не берет трубку, и с каждым неотвеченным звонком паника нарастает, пока не превращается в живое существо внутри меня, которое вгрызается в мои лёгкие, сердце и разум.

Этого не может быть. Только не снова. Только не Мара.

Я вспоминаю её последние слова: «Береги себя». Я вспоминаю разочарование в её глазах, то, как я оттолкнул её вместо того, чтобы прижать к себе. Как я подтвердил все её опасения на мой счёт.

Я думаю о Кате, о том, что нашёл её слишком поздно, о крови и тишине, и о том, что в тот момент мой мир рухнул.

Я не могу потерять Мару. Я не могу. Я этого не переживу.

— Илья. — Голос Казимира напряжен. — У нас осталось две минуты.

Я не отвечаю. Я проверяю свой пистолет, готовясь ко всему, что мы можем встретить. Готовясь к войне.

В поле зрения появляется здание пентхауса, и снаружи всё выглядит как обычно. Никаких признаков беспорядков, ни полиции, ни явного хаоса. Мы резко останавливаемся, и я выскакиваю из машины прежде, чем она полностью останавливается, и бегу ко входу. Швейцар обмяк в своём кресле, и когда я проверяю его пульс, то ничего не обнаруживаю.

Мёртвый.

Подъем на лифте — самый долгий в моей жизни. Казимир и мои люди рядом со мной, оружие наготове, но я могу думать только о Маре. Пожалуйста, пусть она будет жива. Пожалуйста, пусть я ошибаюсь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Двери лифта открываются, и первое, что я чувствую, — это запах. Кровь, порох и смерть.

Дверь в пентхаус приоткрыта.

Я толкаю её, и передо мной предстаёт кошмар, ставший жестокой реальностью.

Повсюду тела, следы борьбы. Стены изрешечены пулями, повсюду кровь. Мои люди, Дмитрий и его команда, лежат в прихожей и гостиной, а рядом с ними — несколько незнакомых мне людей, должно быть, из команды Сергея. Моя команда сопротивлялась, но этого оказалось недостаточно.

В голове у меня звучит злобный голос: «И хорошо». Если бы кто-то из них не смог защитить Мару и выжил, я бы сам его убил.

По крайней мере, они погибли, пытаясь спасти её. Теперь моя очередь сделать то же самое.

— Мара! — Кричу я сорванным голосом. — Мара!

В ответ — тишина.

Я мечусь по пентхаусу как одержимый, проверяя каждую комнату, каждый угол, все возможные укромные места, где она могла спрятаться от преследователей. Спальня пуста, постель застелена, её книга лежит на тумбочке. В ванной никого нет. В библиотеке тоже, как и в моём кабинете.

Её здесь нет.

— Илья! — Казимир зовёт меня из гостиной, и я вбегаю в комнату и вижу, что он стоит возле дивана.

В руке у него чёрная роза и записка.

Я выхватываю у него записку трясущимися руками и пробегаюсь глазами по клочку бумаги:

Ты вторгся на мою территорию без спроса, Соколов. Поэтому я забрал то, ради чего ты вообще здесь. Посмотрим, хватит ли тебе ума вернуть её.

Роза выпадает у меня из рук. Я не могу дышать. Не могу думать. Ничего не могу сделать, только стою и смотрю на записку, на тела, на пустое место, где должна быть Мара.

Это моя вина. Я оставил её здесь. Я думал, что шестерых будет достаточно. Я думал, что смогу справиться с Сергеем и при этом уберечь её.

Я думал, что всё под контролем.

— Илья. — Рука Казимира на моём плече. — Мы найдём её. Мы вернём её.

Но я почти не слышу его. Всё, о чём я могу думать, это о Кате, о том, как я опоздал тогда, как я не смог защитить того, кто был мне дорог.

Это происходит снова. Тот же кошмар, та же неудача, та же опустошающая потеря.

Я опускаюсь на колени посреди пентхауса, в окружении смерти и тишины, и впервые с шестнадцати лет чувствую, как контроль, на котором я строил всю свою жизнь, рушится на куски.

Мары больше нет.

И я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуть её.

МАРА

Боль.

Это первое, что я чувствую, — пульсирующая боль, которая исходит из затылочной части головы и пульсирует в такт сердцебиению. От каждого толчка меня накрывает волна тошноты, и я с трудом сдерживаю позывы к рвоте.

Я пытаюсь поднять руки, чтобы потрогать голову, но они не слушаются. Что-то не так. Я понимаю, что мои запястья связаны за спиной, и при каждом малейшем движении что-то острое врезается в кожу. Стяжки, — отстранённо понимаю я и перестаю дёргаться, вспомнив, что где-то читала, что чем сильнее пытаешься освободиться, тем туже они затягиваются.

Глаза тяжёлые, будто под коркой чего-то. Я заставляю себя открыть их, моргая в темноте. Не в полной темноте, понимаю я через мгновение. Откуда-то просачивается свет, тусклый и серый, его достаточно, чтобы различить очертания, но не детали.

Где я?

Этот вопрос вызывает поток воспоминаний, обрывочных и бессвязных. Пентхаус. Читаю на диване. Илья уходит. Потом... что? Я собиралась заварить чай. Я зашла на кухню и...

Выстрелы. Крики. Голос Дмитрия обрывается на полуслове.

Дверь взрывается.

Люди в чёрном, в тактической экипировке. Я бросилась в спальню, но их было слишком много. Меня схватили. Что-то острое укололо меня в шею. Мир накренился, и ноги подкосились.

А потом ничего.

Я заставляю себя сосредоточиться на том, что меня окружает, продираясь сквозь туман в голове. Я сижу на бетоне, прислонившись спиной к чему-то металлическому — возможно, к опорной балке. В воздухе пахнет ржавчиной и старым маслом, а ещё плесенью и гнилью. «Склад», — думаю я, чувствуя, как в груди что-то сжимается от боли при воспоминании о том, как в последний раз я была в таком месте — с Ильёй. В том, что происходит со мной сейчас, нет ничего возбуждающего. Страх вполне реален, и в нём нет ни капли желания, которое могло бы превратить происходящее в нечто иное, кроме ужаса.

У меня болят плечи от того, что руки были стянуты за спиной неизвестно сколько времени. Ноги онемели, и когда я пытаюсь пошевелиться, по ним словно пробегают иголки. На мне всё та же одежда, что и раньше, — леггинсы и свободная футболка, но ноги босые. Должно быть, они забрали мою обувь. На складе очень холодно, и я дрожу, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

Я снова осторожно проверяю стяжки, стараясь не шуметь. Я уже понимаю, что они не поддадутся, и меня охватывает дурнота.

Откуда-то слева доносится тихий стон, и я замираю.

Я не одна.

Я медленно поворачиваю голову, не обращая внимания на резкую боль, и всматриваюсь в темноту. В десяти футах от меня ещё одна фигура, тоже привязанная к опорной балке. Когда глаза привыкают к темноте, я могу разглядеть больше деталей: длинные светлые волосы, дорогая одежда, стройная фигура.

Женщина шевелится, и я слышу ещё один стон, на этот раз более осознанный, как будто она просыпается.

— Эй? — Шепчу я хриплым голосом. В горле словно наждачная бумага.

Фигура замирает. Затем медленно поднимает голову, и даже в тусклом свете я узнаю её.

Это Светлана.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Её глаза широко раскрыты, тушь под ними размазалась, её обычно идеальные волосы спутаны и растрёпаны. Она выглядит такой же растерянной, как и я, но когда на её лице появляется понимание, выражение её лица становится жёстким.

— Ты, — шипит она, и в её голосе слышится яд. — Конечно, это ты.

У меня нет сил терпеть враждебность, которую она излучает.

— Где мы?

— Откуда мне знать? — Она, морщась, пытается освободиться от пут. — Это твоя вина. Если бы Илья не был одержим тобой, если бы ты не...

— Моя вина? — Обвинение рассеивает мой туман. — Я ни о чём таком не просила. Я не просила, чтобы меня забирали, и уж точно не просила быть здесь, с тобой.

— Нет, ты просто попросила, чтобы тебя держали в его пентхаусе, как домашнюю зверушку, пока мы все разбираемся с последствиями его рассеянности. — Её голос слегка дрожит. — Ты хоть представляешь, что натворила? Чего мне стоило твоё присутствие в его жизни?

Я хочу возразить, оправдаться, но правда в том, что я не знаю, чего ей стоило моё присутствие. Я ничего не знаю о мире Ильи, кроме того, что видела и пережила в тех местах, где он меня держал. Я такая же заложница обстоятельств, как и она.

— Я этого не выбирала, — тихо шепчу я. — Ничего из этого.

Светлана горько усмехается.

— Никто из нас этого не выбирал.

Мы замолкаем, и я снова расстёгиваю молнию, зная, что это бесполезно, но чувствуя, что не могу просто сидеть и ждать, что будет дальше. Я слышу её дыхание, хриплое и неровное, и мне интересно, плачет ли она или просто старается не делать этого.

— Ты знаешь, кто нас похитил? — Спрашиваю я через некоторое время.

Она качает головой.

— Нет. Понятия не имею. Если мы обе здесь, то, полагаю, это как-то связано с Ильёй. — Она ёрзает, и я слышу, как скрипит пластик её стяжек. — Какая-то бандитская хрень, которая не имеет к нам никакого отношения, но из-за которой нас всё равно могут убить. — Она облизывает губы, и этот звук громко раздаётся в тишине. — Думаю, это тот, кто заправляет в этой части Нью-Йорка, кто-то из соперников Ильи, и он не в курсе, что Илья разорвал наши отношения. Наверное, я для него рычаг давления. — Она фыркает, и в этом звуке слышится безнадёжность. — Чертовски сомнительный рычаг.

Я думаю об Илье, о том, как он ушёл сегодня вечером, не сказав, куда идёт и зачем. Что бы ни случилось дальше, моя решимость не отдаваться ему, пока он не начнёт доверять мне в ответ, только крепнет. Я должна была понять, что он задумал. Я должна была что-то знать о том, что происходит, тогда я не сидела бы сейчас в темноте на складе в полном одиночестве. По крайней мере, у меня были бы знания, которыми я могла бы вооружиться.

Я хочу верить, что для Ильи я значу так много, что он сделает всё, чтобы вернуть меня. Но другая часть меня — та, что помнит его холодность, отстранённость, нежелание впускать меня в свою жизнь, — задаётся вопросом, не являюсь ли я для него просто очередным трофеем. Что-то ценное, что было украдено, но не является чем-то незаменимым.

В конце концов, Светлану можно было заменить. На меня. И хотя Илья говорит, что это не одно и то же, что он выбрал её не по любви, а по расчёту, что я — единственная женщина, которую он когда-либо хотел так, как хочет меня, возможно, я зашла слишком далеко.

Возможно, моего требования было достаточно, чтобы разрушить эту одержимость. Может быть, вместо того, чтобы вести переговоры с Сергеем, который, как мне кажется, и держит нас здесь, он просто пошлёт его куда подальше и вернётся в Бостон.

Я разминаю стягивающие меня путы, пытаясь найти слабое место. Мои запястья мокрые от чего-то, похожего на кровь или пот, и с каждым движением пластик врезается всё глубже. Но я продолжаю пытаться, потому что сидеть здесь и ждать неизвестно чего — не вариант.

— Хватит сопротивляться, — говорит Светлана. — Ты только усугубишь ситуацию.

— Я не собираюсь просто сидеть здесь.

— А какой у нас выбор?

— Выбор есть всегда. — Я выворачиваю запястья, не обращая внимания на боль. — Даже если это просто решение не сдаваться.

Она на мгновение замолкает.

— Ты правда ничего не знаешь об этом мире, да?

— Нет, — признаюсь я. — Не знаю. Но я точно не собираюсь ждать, пока меня спасут, убьют или сделают с мной что-то ещё, что там задумал Сергей. Я найду выход.

— Сергей? — Она делает паузу. — Ты знаешь, кто нас похитил?

— Может быть. Илья сказал, что «Братвой» в Нью-Йорке заправляет некто по имени Сергей. Однажды он уже приходил за мной или, по крайней мере, посылал кого-то, потому что ему не нравилось, что Илья находится на его территории.

— Это и правда твоя вина, дура.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу. Какое-то время мы сидим в тишине, слышно только наше дыхание и периодический скрип здания. Пальцы немеют, но я продолжаю искать какой-нибудь край, какую-нибудь шероховатую поверхность, чтобы прорезать пластик.

— Знаешь, я никогда не хотела за него замуж, — вдруг говорит Светлана. — За Илью.

Я замираю, удивлённая этим признанием.

— Тогда зачем…

— Мой отец хотел воспользоваться его деловыми связями. Они и по отдельности представляют собой грозную силу, но вместе, с дополнительными связями моего отца в Москве и империей Ильи здесь, их практически невозможно остановить. По крайней мере, он так считает. Наша первая встреча состоялась два года назад, и мне было велено сделать всё возможное, чтобы добиться помолвки. — Она вздыхает. — Сначала он мне не понравился. Он холодный и отстранённый, и было ясно, что я интересую его только с финансовой точки зрения, и его интерес к любой невесте будет связан с деньгами. Но… — Она делает паузу. — Я совершила ошибку, которая длилась больше двух лет: я действительно думала, что смогу найти брешь в его броне. Что смогу его изменить. — Она горько усмехается. — Мне казалось, что я могу полюбить его. А он никогда не испытывал ко мне ничего подобного. Тем временем мой отец уже строил планы, как расширить бизнес с помощью новых связей. Я до сих пор не сказала ему, что это… — Она замолкает.

Я прикусываю губу, чувствуя укол вины, хотя я не просила Илью сходить по мне с ума.

— Ты не виновата.

— Это не имеет значения. — В её голосе слышится усталость. — В этом мире во всём кто-то виноват. За каждую неудачу, за каждую слабость нужно наказывать.

Я хочу возразить, сказать, что это не так, но не могу. Потому что, судя по тому, что я видела, она права. Этот мир, в котором живёт Илья, этот мир, в который меня втянули, — он не терпит слабостей.

— Прости меня, — тихо говорю я.

— За что? — Фыркает Светлана.

— За то, что я стала причиной, по которой он разорвал помолвку. За то, что... вообще существую.

Светлана долго молчит.

— Хоть я и узнала всего несколько недель назад, что он хочет быть с другой, но почувствовала раньше. Я всё надеялась, что он одумается и не разрушит планы моего отца.

— А как же твои планы?

Она коротко хохочет и снова замолкает.

Потом я слышу какой-то звук — открывается дверь, по коридору разносятся шаги. Много шагов.

Мы со Светланой замираем, наши взгляды встречаются в темноте. Её страх ощутим, и я уверена, что мой тоже.

Шаги становятся ближе, и тут вспыхивает свет — резкий флуоресцентный свет, от которого я щурюсь, после стольких часов в темноте у меня болят глаза. Теперь я вижу, что мы на складе, как я и предполагала. Помещение пустое, если не считать нескольких разбросанных ящиков и опорных балок, к которым мы привязаны... и людей, идущих нам навстречу.

Их пятеро, все вооружены, на всех тактическое снаряжение. Но моё внимание привлекает мужчина в центре. Он старше остальных, лет тридцать пять или чуть больше, с резкими чертами лица и холодными глазами. На нём дорогой костюм, и он двигается с уверенностью человека, привыкшего всё контролировать.

— Дамы, — говорит он с сильным акцентом, но по-английски говорит чисто. — Надеюсь, вам удобно.

Светлана плюёт в него.

— Да пошёл ты.

У меня округляются глаза, и я пересматриваю своё первоначальное впечатление о ней. Но мужчина в дорогом костюме лишь смеётся.

— Полагаю, ты не знаешь, что такое хорошо, деточка. Илья, видимо, не удосужился научить тебя манерам. — Он смотрит на меня. — А я уже знаю, какие у тебя манеры, сука. Ты убила одного из моих людей.

Это и правда Сергей. Человек, который всё это спланировал, убил людей Ильи и похитил нас. Я изучаю его, пытаясь понять, что делает его опасным, почему он думает, что может тягаться с таким человеком, как Илья.

Он вдавливает носок ботинка в пятно от слюны.

— Илья был бы разочарован, узнав, что у его невесты такие дурные манеры.

Значит, он не знает. Интересно.

— Он бы свернул тебе шею, если бы знал, что ты творишь, — шипит она. — Он сделает и похуже. Если не из-за меня, то из-за неё. — Она смотрит на меня, и я чувствую, как у меня сдавливает грудь, внезапно я ощущаю родство с этой женщиной. Она сильная, это точно, а не та поверхностная стерва, какой я её поначалу считала. Наверное, я не могу винить её за то, как она отреагировала на меня, учитывая, что она застала. И, похоже, в истории её помолвки с Ильёй есть нечто большее, чем я знаю или, возможно, даже чем знает он сам.

Сергей поворачивается ко мне, его холодные глаза оценивающе смотрят на меня.

— А ты, должно быть, Мара Уинслоу. Женщина, которой он так одержим, что вторгся на мою территорию без разрешения. — Он подходит ближе, и я заставляю себя не отступать. — Должен признаться, я этого не понимаю. Ты довольно хорошенькая, но что же в тебе такого, что свело с ума Илью Соколова?

— Не понимаю, о чём ты.

— Нет? — Он наклоняет голову. — Тогда почему он вторгся на мою территорию? Почему он задействовал столько ресурсов, чтобы следить за тобой? Почему он так отвлёкся, что подставил себя под удар?

Я пожимаю плечами, не желая поддаваться.

— Тебе нужно спросить у него.

— О, я обязательно спрошу. Скоро. — Сергей улыбается, и выражение его лица пугает своей холодностью. — В этом, как видишь, вся прелесть этого плана. Я собираюсь сломить его, прежде чем прикончу, а потом заберу то, что принадлежит ему. В любом случае, я давно хотел расширить свою деятельность в Бостоне.

— Он не станет вести с тобой переговоры, — шиплю я. — Он просто убьёт тебя на месте. Если тебе повезёт, всё закончится быстро.

— Все идут на переговоры, когда ставки достаточно высоки. — Сергей широко улыбается. — И я дам ему выбор, который его погубит, что бы он ни выбрал.

Он жестом подзывает своих людей, и они встают позади нас. Я чувствую на своих плечах грубые и равнодушные руки и с трудом сдерживаюсь, чтобы не сопротивляться.

— Вот что я сделаю, — говорит Сергей непринуждённым тоном, как будто обсуждает погоду. — Я свяжусь с Ильёй. Я скажу ему, что у меня есть вы обе — и его невеста, и его нынешняя одержимость. И я заставлю его выбирать.

— Что выбирать? — Спрашивает Светлана дрожащим голосом. Я вижу, как побледнело её лицо, словно из него высосали всю кровь.

— Кто из вас выживет. — Сергей даёт нам время осмыслить его слова, наблюдая за нашими лицами. — Он может спасти одну из вас. Только одну. Вторая умрёт, публично и мучительно, и запись этого будет разослана всем членам каждой братвы на восточной границе, чтобы напомнить им, что нет никого непобедимого. Даже Илью Соколова можно сломить. Это будет урок, напоминание о том, что я не прощаю оскорблений, намекающих на то, что я позволю другому пахану проникнуть на мою территорию без разрешения. — Он должен был прийти ко мне с просьбой о разрешении находиться здесь. Вместо этого он заявился без предупреждения.

У меня внутри всё сжалось. Дело не только в территории или власти. Дело в унижении, в том, чтобы уничтожить Илью самым личным способом.

— А если он откажется выбирать? — Спрашиваю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

Сергей злобно ухмыляется.

— Тогда я буду пытать вас обоих, пока не выясню, кто из вас ему дороже, и буду пытать ту, кто дороже, пока она не сломается. — Сергей присаживается передо мной на корточки, его лицо в нескольких сантиметрах от моего. — У каждого есть слабость, мисс Уинслоу. У каждого есть что-то, что он не может потерять. Я собираюсь выяснить, кем из вас Илья больше дорожит.

— Ты ошибаешься, — блефую я. — Ему вообще ни до кого нет дела. — Я не говорю ему, что помолвка Светланы была расторгнута. Насколько я знаю, он решит, что она ничего не стоит, убьёт её и набросится на меня.

Я должна придумать, как выпутаться из этой ситуации.

— Неужели? Тогда почему он держал тебя взаперти в своём пентхаусе, как сокровище? Почему он приставил к тебе охрану из шести человек? Почему он так зациклился на твоей безопасности, что угодил в очевидную ловушку? — Сергей встаёт, отряхивая штаны. — Нет, мисс Уинслоу. Я не ошибаюсь. Он выберет одну из вас.

Он поворачивается, чтобы уйти, его люди следуют за ним. У двери он останавливается и оглядывается.

— Как бы то ни было, я думаю, что это будешь ты. — Он снова улыбается, словно это должно меня успокоить. — Но это не имеет значения. Как только он сломается, когда все увидят, что великий Илья Соколов не смог защитить женщин в своей жизни, я заберу всё, что у него есть.

Затем они уходят, дверь захлопывается, но свет на этот раз не гаснет. Наверное, чтобы мы могли видеть друг друга и думать о том, что нас ждёт.

Какое-то время мы со Светланой молчим. Слова Сергея повисли между нами тяжким грузом, от которого становится душно.

— Он выберет тебя, — наконец произносит Светлана бесцветным голосом.

Я прикусываю нижнюю губу, чувствуя, как внутри нарастает гнев — не по отношению к ней, а по отношению к ситуации. Что бы ни случилось, если только Илья не найдёт способ выкрутиться, исход будет непредсказуемым. Либо эта женщина умрёт, чтобы я могла жить, либо меня жестоко убьют. Скорее всего, меня всё равно будут пытать, и я не могу долго об этом думать, иначе сойду с ума.

— Ты этого не знаешь. — На самом деле я думаю, что она знает, но не хочу этого говорить. Это кажется слишком жестоким.

— Да, знаю. Я видела, как он смотрел на меня, когда разрывал нашу несостоявшуюся помолвку. На самом деле он хочет быть с тобой.

— Это не значит…

Она поворачивается ко мне, на её щеках слёзы. От этого зрелища у меня внутри всё переворачивается.

— Я умру здесь, Мара. И самое ужасное, что я даже не могу злиться. Потому что, по крайней мере, всё закончится. По крайней мере, мне не придётся возвращаться к отцу и терпеть наказание за провал.

— Не говори так. — Я сильнее дёргаю за путы, чувствуя, как пластик врезается в кожу. — Мы не умрём здесь. Никто из нас не умрёт.

— Как? Как мы выберемся отсюда? — Она качает головой. — Я не из тех, кто сдаётся, Мара, но ты должна понимать, что шансы не на нашей стороне.

— Я пока не знаю. Но я не сдамся, и ты тоже не сдавайся. — Я выворачиваю запястья, пытаясь ослабить стяжку. — Должно же быть какое-то слабое место.

Так не может закончиться.

Светлана отводит взгляд.

— Мой отец ничем не лучше Сергея. Что бы ни случилось, моя жизнь кончена.

— Из-за того, что Илья на тебе не женится?

Она кивает, и я снова чувствую, как меня скручивает от чувства вины.

— Тогда уходи. — Мы выберемся отсюда, и ты сможешь... сбежать. Уехать куда-нибудь. Заняться чем-нибудь другим... — и только произнеся это, я понимаю, что понятия не имею, чем она сейчас занимается. Я ничего о ней не знаю.

— Это не так просто, — говорит она, и я понимаю, что она говорит правду. Я знала, что сбежать от Ильи будет непросто. Если у её отца действительно такие связи, как она говорит, ей тоже будет непросто сбежать.

— Чем ты занимаешься? — Спрашиваю я, пытаясь отвлечься, пока разминаю запястья, пытаясь нащупать неровный край.

Светлана молчит, и я уже думаю, что она не ответит, но наконец она говорит.

— Я была балериной. Но повредила колено, так что карьера у меня была недолгой. После этого я стала моделью. Мне нравится фотографировать, это моё хобби. Я бы хотела стать модным фотографом. — Она горько усмехается. — Но моему отцу нужно было, чтобы я стала женой Ильи Соколова и родила ему наследников, так что это и была моя карьера.

Я прикусываю губу, чувствуя, что всё, что я могу сказать, будет совершенно неуместно.

— Мне жаль, — наконец говорю я, хотя знаю, что этого недостаточно. Она ничего не отвечает.

Я продолжаю возиться со стяжками и наконец — наконец-то — нахожу место, где металл проржавел, и, подставив локти под ужасно болезненным углом, чтобы дотянуться до него, начинаю тереть стяжки. Я тру их изо всех сил, и вдруг, когда мне кажется, что я больше не выдержу, одна из них рвётся. Моя правая рука свободна, хотя запястье ободрано и кровоточит. Я вытягиваю руку перед собой и разминаю пальцы, чтобы вернуть чувствительность.

— Боже мой, — выдыхает Светлана. — Ты сделала это.

— Ещё нет. — Я развязываю стяжку на левом запястье, мои пальцы неуклюже дрожат. На это уходит больше времени, чем на первую, но в конце концов и она поддаётся. — Ладно. Ладно, теперь я освобожу тебя.

Я пытаюсь встать, но ноги меня не слушаются. Они слишком долго находились в одном и том же положении, и покалывание сменилось острой, режущей болью. Я подползаю к Светлане, оставляя на бетоне кровавые следы.

— Твои запястья, — говорит она, глядя на раны.

— Они заживут. — Я не могу позволить себе думать о том, насколько всё плохо. Я встаю позади неё и осматриваю её путы. Они такие же, как и у меня, — промышленные стяжки, туго затянутые. — Будет больно.

— Больно везде. — Она сжимается, пока я работаю с пластиком.

Это сложнее, чем с моими путами. Мои пальцы скользят от крови, и я не могу так же надавить. Но я продолжаю пытаться, пиля пластик о край металлической балки в поисках слабого места.

— Почему ты мне помогаешь? — Тихо спрашивает Светлана.

— Потому что мы в этом вместе. Потому что Сергей хочет, чтобы мы были врагами, а я не собираюсь ему этого позволять. — Я чувствую, что застёжка-молния начинает поддаваться. — Я не собираюсь оставлять тебя умирать. Это не твоя вина, как и не моя.

— Мы даже не знакомы.

— Это не имеет значения. — Я смотрю на неё, плотнее затягивая стяжку на неровном металлическом крае. — Я не могу просто оставить здесь того, кто этого не заслужил. Сейчас мы — всё, что есть друг у друга.

Светлана ахает, когда одна из её рук освобождается.

— Спасибо, — шепчет она.

— Пока не за что. Нам ещё нужно…

Меня прерывает звук двигателей — несколько машин подъезжают все ближе. Хлопают двери. Голоса выкрикивают приказы.

Мы со Светланой замираем, наши взгляды встречаются. Её страх отражает мой собственный, и я вижу, как на её лице отражается вопрос, который мы оба задаём себе.

Это спасение? Или это смерть?

ИЛЬЯ

Мужчина плачет, кровь и слёзы смешиваются на его лице, капая на бетонный пол подвала. Он был нашим источником, а теперь он мертвец, который, к счастью, всё ещё дышит.

Это он виноват в том, что Мара у Сергея. И этого я не прощу, даже если он попытается искупить свою вину, предоставив мне нужную информацию.

Прямо сейчас он — выход для моего насилия, и, чёрт возьми, мне это нужно.

Я бью его снова, костяшки пальцев разбиваются о его зубы. Боль отрезвляет меня, не даёт окончательно сойти с ума. Если я позволю себе осознать весь ужас произошедшего, то потеряю остатки рассудка.

Чувство прокатывается по моему телу, вызывая дрожь удовлетворения. Я хочу, чтобы этот человек умер. Я хочу, чтобы Мара была здесь. Я хочу прижаться к ней, испачканной кровью, чтобы почувствовать её тепло и знать, что она жива, что она всё ещё моя.

— Пожалуйста, — задыхается мужчина, сплёвывая кровь. — Пожалуйста, я ничего не знаю...

— Ты лжёшь. — Мой голос спокоен, почти безразличен. Казимир стоит в углу и наблюдает, готовый помочь, если понадобится. Но мы оба знаем, что я не остановлюсь, пока не получу то, что мне нужно. — Ты знаешь, куда её увёз Сергей. Ты знаешь, где он её держит.

— Клянусь, я не...

Я хватаю плоскогубцы со стола рядом с собой. Глаза мужчины расширяются, он начинает вырываться из пут, но его держит на месте Алексей, заменивший Дмитрия.

— У тебя десять пальцев, — говорю я, рассматривая плоскогубцы. — Начнём с них. Потом пальцы на ногах. А потом я придумаю что-нибудь ещё. — Я встречаюсь с ним взглядом и позволяю ему увидеть всё, что читается в моём взгляде: ярость и отчаяние, абсолютную уверенность в том, что я сделаю всё, что потребуется. — Как думаешь, сколько у тебя останется пальцев, прежде чем ты скажешь мне то, что я хочу знать?

— Пожалуйста…

Я хватаю мужчину за левую руку, разгибаю его пальцы и приставляю плоскогубцы к мизинцу.

— Стой! — Кричит он. — Стой, стой, пожалуйста...

— Где она?

— На складе! На старом складе в Челси! — Слова слетают с его губ в спешке, в отчаянии. — Сергей использует его как перевалочный пункт. Они у него там, обе, он собирается...

— Что собирается? — Я сжимаю плоскогубцы, но не сильно, чтобы он почувствовал.

— Заставит тебя выбирать! Он заставит тебя выбирать, кто из них выживет, покажет всем, что ты слабак... — Мужчина рыдает, от былой преданности не осталось и следа. — Пожалуйста, это всё, что я знаю, клянусь могилой матери...

Замешательство пробивается сквозь мой гнев.

— Выбирать между кем? — Рычу я, и он смотрит на меня испуганными глазами.

— Твоей... твоей невестой. И другой.

Светлана, понимаю я и громко ругаюсь на русском. Сергей, должно быть, не знал, что помолвка не состоялась и договор расторгнут. Они у него обе, и хотя для меня это ничего не меняет — я бы сделал что угодно и пожертвовал кем угодно, чтобы спасти Мару, ситуация становится ещё более запутанной.

Я отпускаю его палец и отступаю на шаг, уже просчитывая возможные варианты. Я знаю это место — оно изолированное, и его легко оборонять. Сергей сделал хороший выбор.

Но недостаточно хороший.

— Казимир, — говорю я, не сводя глаз с плачущего мужчины передо мной. — Собери всех. Полная экипировка, тяжёлое вооружение. Мне нужны наши лучшие люди, все, кому мы можем полностью доверять.

— Уже сделано. Они ждут наверху.

Конечно, ждут. Казимир знает меня достаточно хорошо, чтобы предвидеть, что мне нужно, прежде чем я попрошу об этом.

Я изучаю разбитое лицо плачущего мужчины. Он сказал мне всё, что мне нужно было знать, но ярость во мне не утихла. Во всяком случае, она разрослась, подпитываемая образом Мары на том складе, напуганной, раненой и ждущей, что я её спасу.

Ждущей, что я подведу её, как подвёл Катю.

— Что ты хочешь, чтобы я с ним сделал? — Спрашивает Алексей.

Я не утруждаю себя ответом. Я просто достаю охотничий нож из кобуры и наклоняюсь вперёд, проводя лезвием по его горлу, пока он умоляет меня остановиться, пока его крики не сменяются предсмертным хрипом.

Я убью любого, кто встанет между мной и ней. Любого, кто меня предаст. Любого, кто меня подведёт.

Я верну её, чего бы мне это ни стоило.

Даже если потом мне снова придётся её отпустить.

Дорога до склада занимает сорок пять минут, но кажется, что мы едем несколько часов. Я еду в первой машине вместе с Казимиром, за нами следуют ещё четыре внедорожника, в каждом из которых сидят вооружённые люди, уже не раз доказавшие свою преданность.

Мы ещё раз проговариваем план, хотя каждый знает свою роль. Мы займём точки входа — главный вход, погрузочную платформу и боковую дверь, которая, скорее всего, охраняется не так тщательно. Казимир возьмёт на себя погрузочную платформу, Алексей — боковой вход. Я иду в авангарде с четырьмя бойцами, отвлекая внимание, пока остальные обходят с фланга.

— Сергей будет нас ждать, — говорит Казимир, проверяя оружие. — Он расставил людей, и они ждут.

— Я знаю.

— Скорее всего, он будет ждать нас вместе с женщинами. Он сделает всё, чтобы мы не смогли добраться до них, не причинив вреда.

— Я знаю. — Я стискиваю зубы. — Вот почему мы уничтожим его людей и доберёмся до него, где бы он там ни прятался. Мы подберёмся поближе, мы сокрушим их численностью и скоростью. Без колебаний, без пощады.

— А если он уже причинил им вред?

От этого вопроса у меня на мгновение всё перед глазами затуманивается. Я заставляю себя дышать, думать тактически, а не эмоционально.

— Это не имеет значения. Он так или иначе умрёт. От того, в каком состоянии Мара, зависит, насколько медленно мы будем действовать.

Казимир кивает, довольный ответом.

Когда мы приезжаем, в заброшенной части района темно и безлюдно, как я и ожидал. Мы паркуемся в нескольких кварталах и идём пешком, стараясь не шуметь. Впереди виднеется склад — массивное здание из гофрированного металла с выбитыми окнами, окружённое сетчатым забором, в котором больше ржавчины, чем стали.

Я вижу, что вокруг него кто-то ходит. Сергей даже не пытается прятаться. Он хочет, чтобы я пришёл. Он на это рассчитывает.

Отлично. В любом случае, это закончится одинаково. Я собираюсь убить его и забрать всё, что принадлежит ему, после того, как верну то, что принадлежит мне.

Мы разделяемся у забора, и каждая команда направляется к назначенной точке входа. Я наблюдаю, как Казимир исчезает за восточной стороной, Алексей направляется на запад, а затем сосредотачиваюсь на главном входе впереди.

Его охраняют четверо. Двое моих людей пробираются внутрь и встают за ними, перерезая глотки тем, кто стоит сбоку, пока мы расправляемся с теми, кто впереди, выстрелами с глушителем. Когда мы подходим к стальной двери, она оказывается запертой и укреплённой, как я и предполагал. Но мы подготовились. Один из моих людей, специалист по подрывному делу, устанавливает заряды, а остальные занимают позиции по обе стороны двери.

— Тридцать секунд, — шепчет он в рацию.

Я в последний раз проверяю оружие. Оно полностью заряжено, у меня есть два запасных магазина, а ещё один пистолет с дополнительными патронами. К бедру пристегнут охотничий нож.

— Двадцать секунд.

Я думаю о Маре. О том, как она смотрела на меня перед отъездом, с каким разочарованием в глазах. О том, как я оттолкнул её, когда она попросила довериться ей, впустить её в свою жизнь.

Возможно, у меня никогда не будет шанса попросить у неё прощения. Сказать, что я готов попробовать, если это поможет мне быть с ней, и сказать, что она — единственная женщина, которую я когда-либо любил.

— Десять секунд. Все готовы?

— Восток готов, — раздаётся в рации голос Казимира.

— Запад готов, — подтверждает Алексей.

— По моей команде, — говорю я. — Три... два... один...

Раздаётся оглушительный взрыв, стальная дверь разлетается на куски, осыпая нас искрами и искорёженным металлом. Мы врываемся внутрь, не дожидаясь, пока рассеется дым, с оружием наперевес, и прочёсываем помещение.

Сергей поджидает нас с людьми, но, когда мы прорываемся сквозь их ряды, у меня возникает ощущение, что они всегда были для него пушечным мясом — просто пушечным мясом, чтобы мы чувствовали, что чего-то добиваемся, пока не доберёмся до главного события, которое он для нас приготовил. Внутри склада почти никого нет, когда мы проходим мимо первой шеренги приближающихся к нам людей. Обыскивая здание, мы в конце концов оказываемся в большом помещении в центре.

Впереди я вижу фигуры — людей Сергея, по меньшей мере дюжину, они стоят вокруг расчищенного участка.

На этом участке, привязанные к стульям, сидят Мара и Светлана.

У меня замирает сердце.

Мара жива. Она ранена — я вижу кровь на её запястьях, синяки на лице и яростное выражение на нём, но она жива и в сознании. Когда мы врываемся в комнату, она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Она в ярости, я вижу это, и мне интересно, что произошло до нашего прихода.

Сергей стоит позади них с пистолетом в руке и улыбается, как будто уже победил.

— Илья Соколов! — Кричит он, и его голос эхом разносится по огромному пространству. — На самом деле ты немного опоздал. Я уже начал думать, что тебе всё равно.

Я медленно продвигаюсь вперёд, держа его на прицеле, а мои люди рассредоточиваются позади меня. Я полностью сосредоточен на происходящем. Мара не сводит с меня глаз, её руки сжимаются и разжимаются в кулаки. Светлана выглядит напуганной, но не сдаётся. Из рассечённой нижней губы сочится кровь, лицо пепельное. А Сергей стоит позади них и явно думает, что устроил идеальную ловушку.

— Отпусти их, — рычу я, и мой голос разносится по всему помещению. — Это между тобой и мной.

— О, вот тут ты ошибаешься. — Сергей прижимает пистолет к голове Мары, и я чувствую, как что-то ломается у меня в груди. — Дело не только в территории или власти. Дело в том, чтобы показать всем, что великий Илья Соколов — всего лишь человек. Человек со слабостями. Человек, которого можно сломить.

Я стискиваю зубы.

— Ты доказал свою правоту. Теперь отпусти их.

— Не сейчас. — Сергей широко улыбается. — Сначала ты сделаешь выбор. Ты можешь спасти одну из них — только одну. Твою невесту, женщину, на которой ты обещал жениться? Или твою нынешнюю одержимость, ту, из-за которой ты забыл о своих обязанностях?

На складе стало тихо, слышны только отдалённые звуки боя у других входов. Люди Сергея направили на нас оружие, а мы направили оружие на них. Противостояние, балансирующее на грани насилия.

— Выбирай, Илья, — говорит Сергей. — Покажи всем, что для тебя действительно важно. Покажи им свою слабость. Другая будет умирать медленно, доказывая, что нет никого непобедимого, особенно если он не уважает тех, кто лучше его.

Я смотрю на Мару, а она смотрит на меня в ответ. Её взгляд спокоен и ясен, несмотря на боль и страх, которые она, должно быть, испытывает.

А потом она говорит — её голос поразительно спокоен, несмотря на пистолет, приставленный к её голове.

— Лучше найди способ спасти нас обеих, — говорит она — не Сергею, а мне. — Со Светланой было непросто, но я не собираюсь выходить из этой ситуации ценой жизни другой женщины.

Я в шоке смотрю на неё. Не потому, что она отказывается следовать плану Сергея, а потому, что в этот момент, когда смерть и ещё большая боль совсем близко, она думает о ком-то другом. Я бы позволил любому на этой земле умереть, чтобы спасти её, но она намного лучше меня.

Она из тех женщин, ради которых хочется становиться лучше.

— Мара… — начинаю я, но она меня перебивает.

— Мы обе, Илья. Или никто из нас. Это единственный выбор, с которым я смогу смириться.

Сергей смеётся, но в его смехе слышится напряжение.

— Как трогательно. Но вы не имеете права выдвигать требования, мисс Уинслоу. Вы здесь не властны.

— Как и ты, — рычу я, чувствуя, как во мне закипает ярость, когда я смотрю на сцену передо мной, на человека, который посмел угрожать не только мне, но и женщине, которую я люблю.

А затем я свищу — одна резкая нота эхом разносится по складу.

Хаос наступает мгновенно.

Казимир и его команда врываются в погрузочный док с оружием наперевес. В тот же момент команда Алексея врывается через боковую дверь. Мы всё спланировали, рассчитали до секунды. Скоординированный удар с трёх сторон, подавляющая сила, не знающая колебаний.

Люди Сергея пытаются дать отпор, но попадают под перекрёстный огонь, их меньше, и они не могут маневрировать. На складе начинается бойня: стрельба, крики, запах дыма и крови.

Я двигаюсь быстрее, чем Сергей успевает среагировать, и за считаные секунды сокращаю расстояние между нами. Он пытается направить на меня пистолет, но я быстрее, выбиваю его из рук и впечатываюсь плечом ему в грудь. Мы падаем вместе, и я слышу, как Мара выкрикивает моё имя.

Один из моих людей уже освобождает её, разрезая стяжку ножом. Другой делает то же самое со Светланой. Я мельком вижу, как Казимир с жестокой эффективностью расправляется с двумя людьми Сергея, а затем полностью сосредотачиваюсь на противнике подо мной.

Сергей силен и хорошо обучен, он дерётся так, будто ему нечего терять. Мы катаемся по бетону, обмениваясь ударами, каждый пытается взять верх. Он обхватывает моё горло руками и сжимает его, и на мгновение у меня темнеет в глазах.

Затем я вспомнил, что почувствовал, когда обнаружил пентхаус пустым. Я вспомнил тела своих людей, убитых из-за того, что меня не было рядом, чтобы защитить их. Я помню каждое мгновение последних нескольких часов, ужас, ярость и отчаянную потребность вернуть Мару. Я думаю о том, что оставлю её здесь, и некому будет её защитить... и я снова подведу женщину, которую люблю.

Я вырываюсь из его хватки с силой, которая удивляет даже меня, переворачиваю его на живот, заламываю ему руку за спину, пока не слышу, как что-то щелкает. Он кричит, и я, воспользовавшись моментом, хватаю свой нож и прижимаю его к его горлу.

— Илья! — Голос Мары теперь ближе. — Илья, остановись!

Я поднимаю глаза и вижу, что она стоит в нескольких футах от меня, освобождённая от пут, на запястьях у неё кровь, а глаза сверкают от ярости. Она смотрит прямо на меня.

Бой вокруг нас стихает. Люди Сергея либо мертвы, либо сдаются, а мои люди зачищают склад. Казимир добивает лежащего на полу человека, истекающего кровью из нескольких ран, а Светлана, прижавшись спиной к опорной балке, в ужасе оглядывается по сторонам, сидя на корточках и стараясь не попасть под обстрел.

Но всё это отходит на второй план, когда я смотрю на Мару, женщину, которая для меня — всё.

— Тебе больно? — Спрашиваю я хриплым голосом.

— Со мной всё будет в порядке. — Она подходит на шаг ближе. — А тебе? — Я вижу проблеск беспокойства в её глазах, и у меня что-то сжимается в груди. Значит, она не ненавидит меня до конца.

— Я в порядке. — Это ложь, я чувствую, как кровь стекает по щеке, рёбра, наверное, сломаны, а колено ноет так, будто я вывихнул его, сбивая Сергея с ног, но всё это не имеет значения. Я смотрю на неё, с трудом сглотнув.

— Если бы мне пришлось выбирать, — говорю я, не успев себя остановить, — я бы всегда выбирал тебя. Несмотря ни на что. Всегда тебя.

Её губы приоткрываются, словно она вот-вот что-то скажет, словно хочет возразить, но в конце концов она просто кивает. Как будто она наконец смирилась с тем, что мы друг для друга — с этой тёмной и сложной связью, которую сложно описать простыми словами.

— Я знаю, — тихо говорит она.

Сергей стонет подо мной, пытаясь пошевелиться, и я сильнее прижимаю нож к его горлу.

— Не надо.

— Илья. — Казимир появляется рядом со мной, всё ещё держа оружие наготове. — Нам нужно уходить. Выстрелы наверняка вызвали переполох. Нам придётся платить копам и столкнуться с ещё большими осложнениями, если мы не выберемся отсюда.

— Скоро. — Я всё ещё смотрю на Мару и краем глаза замечаю, как Казимир направляется к Светлане.

— Стой, — рявкаю я, приподнимаясь, всё ещё прижатая Сергеем. Казимир останавливается, но я вижу противоречие в его взгляде.

— Убирайся отсюда. — Я отрываю взгляд от Мары и смотрю на Светлану. — Ты выжила благодаря доброму сердцу женщины, которой ты пыталась навредить. Убирайся к чёртовой матери, и я больше не хочу слышать твоё имя или видеть твоё лицо. Вернёшься в мою жизнь — пожалеешь.

Её лицо бледнеет, но она кивает, на секунду смотрит на Мару, отталкивается от балки, вскакивает на ноги и бежит к двери.

Мара снова выглядит так, будто хочет что-то сказать, её взгляд прикован к удаляющейся Светлане, но Сергей снова начинает сопротивляться, и всё наше внимание переключается на него.

— А он? — Казимир кивает на Сергея.

Я должен убить его прямо сейчас. Быстро и чисто, пуля в голову — правосудие за то, что он сделал. Я — пахан на своей территории. Но я смотрю на Мару и вспоминаю, что она сказала о том, что я не должен держать её в неведении.

О том, что она моя, а я — её.

О том, что на какой-то краткий миг я почувствовал, будто хочу, чтобы рядом со мной была женщина, которая могла бы стать мне равной во всём. Тьма и свет сливаются воедино. Женщина, которая может быть как жестокой, так и нежной, которая может встретить меня в самом ужасном месте и вывести нас обоих с другой стороны.

— Мара, — тихо говорю я. — Иди сюда.

Она колеблется всего мгновение, а затем идёт ко мне, переступая через обломки и стреляные гильзы. Когда она подходит ближе, я могу лучше разглядеть синяки на её лице, засохшую кровь на запястьях, усталость в её глазах.

Но она не сломалась. Она выстояла.

Она самый сильный человек из всех, кого я знаю.

— Однажды ты спросила меня, чем я занимаюсь, — говорю я. — Ты хотела узнать о моём мире, о тьме, в которой я живу. Ты хотела узнать меня.

— Илья...

— Вот оно. — Я указываю на склад, на тела, на Сергея, истекающего кровью под моим ножом. — Вот кто я. Вот как выглядит моя жизнь.

Мара прикусывает губу.

— Я знаю.

— Думаешь знаешь? — Я крепче сжимаю нож, и Сергей стонет от боли. — Потому что я собираюсь показать тебе то, что ты не сможешь забыть. То, что изменит тебя. И ты можешь стать частью этого, если захочешь. Стать частью моего мира. Стать той, кому я доверяю.

Мара переводит взгляд с моего лица на нож, на Сергея и обратно, и я вижу, как она обдумывает моё предложение. Мою просьбу.

— Ты убила человека в своей галерее. Одного из его людей. Ты сделала это в целях самообороны. Но это совсем другое. Здесь нужен умысел. — Я протягиваю нож рукояткой вперёд. — Этот человек схватил тебя. Причинил тебе вред. Убил моих людей. Он собирался заставить меня выбирать, кто из вас умрёт, и наслаждался каждой секундой. Он бы пытал тебя и получал от этого огромное удовольствие.

Мара смотрит на нож, и я вижу, как на её лице отражается внутренняя борьба. С одной стороны, она в ужасе от того, что я предлагаю, ведь её всегда учили, что это неправильно.

С другой стороны, она злится и хочет отомстить, чтобы доказать, что она не жертва.

— Если ты это сделаешь, — тихо говорю я, — пути назад не будет. Ты станешь частью этого мира, а не просто наблюдателем. На твоих руках будет кровь, в прямом и переносном смысле. Ты станешь моей так, что это уже нельзя будет исправить.

Она с трудом сглатывает.

— А если нет?

— Тогда я сделаю это сам. Я всегда буду защищать тебя, Мара. Но ты сама сказала, что хочешь быть рядом со мной, а не запертой за моей спиной. Вот что значит быть равной в моём мире.

Она медленно вздыхает.

— Ты не подумаешь обо мне плохо, если я не стану этого делать?

Я качаю головой.

— Я всегда буду защищать тебя, котёнок. Я убью любого, кого придётся, чтобы ты была в безопасности. Я не дам тебе запачкать руки, если ты этого хочешь. Ты спрашивала, какой у тебя выбор. Я предлагаю тебе один из вариантов.

Мара медленно подходит к Сергею и встаёт перед ним. Она приседает, затем опускается на колени перед его лицом, её взгляд встречается с моим. И она протягивает руку, накрывая мою ладонь на рукояти ножа.

— Это требует больше усилий, чем ты думаешь, — тихо говорю я. — Когда ты будешь готова.

Как будто Сергей уже мёртв. Как будто этот момент касается только её и меня, и ничего больше. Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу страх, гнев и... облегчение. Как будто она ждала разрешения стать той, кем всегда хотела быть.

Моя рука сжимает нож под её рукой, а её рука сжимает мою.

Сергей сопротивляется, понимая, что сейчас произойдёт, но я упираюсь коленом ему в спину, и он не может пошевелиться.

— Вот так, — шепчу я Маре на ухо, наклоняюсь к ней, и прижимаю нож к его шее. — Быстро и глубоко. Не медли.

— Илья, пожалуйста... — задыхается Сергей, но я нажимаю сильнее, обрывая его слова.

— Он не может умолять, — говорю я Маре. — Он не позволил тебе умолять. Он не позволил моим людям умолять. Он не получит пощады.

Дыхание Мары участилось, её тело прижалось к моему. Я чувствую, как бьётся её сердце, быстро и сильно, и знаю, что она напугана. Но она не отстраняется.

— Вместе, — говорю я. — Сейчас.

— Да пошёл ты! — Рычит Сергей, и мы двигаемся вместе, держась за нож, и лезвие скользит по его горлу. Брызжет горячая тёмная кровь, Сергей хрипит, а я наклоняюсь вперёд и прижимаюсь губами к губам Мары, пока жизнь вытекает из его тела.

Мара ахает, и я притягиваю её к себе, сплетаясь с ней языками, вдыхая её запах, а потом отстраняюсь, прижимаюсь лбом к её лбу, и всё моё тело пульсирует от внезапной, неистовой потребности.

— Останься, — шепчу я. — Останься со мной. Доведи до конца.

И она остаётся. Она прижимается ко мне, наши руки всё ещё на ноже, всё ещё в горле Сергея, пока его движения не замедляются, а потом и вовсе не прекращаются. Пока свет не меркнет в его глазах и он не превращается в кусок мяса под нами, в тело, в котором когда-то была искра жизни.

Только тогда я отпускаю её руки.

Она отстраняется, смотрит на меня, а потом на свои ладони, на кровь, которая на них. Кровь Сергея. В каком-то смысле нашу кровь — кровь, которую мы пролили вместе, жизнь, которую мы отняли вместе. Она тяжело дышит, её глаза широко распахнуты, и на мгновение мне кажется, что она вот-вот сломается, и я зашёл слишком далеко, попросил слишком многого, разрушил все наши шансы.

Но потом она поднимает на меня взгляд, и я вижу на её лице не ужас и не сожаление.

А ту же неистовую потребность, которую я чувствую в себе прямо сейчас.

— Казимир, — рявкаю я низким голосом. — Уведи людей. Когда мы с Марой уйдём, вернись и приберись тут. Придумай что-нибудь. Сделай вид, что вломился кто-то другой, оставь следы, будто это был территориальный конфликт, да что угодно. Мне всё равно. Но не возвращайся, пока мы с ней не уйдём отсюда.

Казимир понимающе кивает. Я тянусь к Маре, не дожидаясь, пока стихнут последние шаги, и прижимаюсь к её губам. Моё дыхание учащается, когда я прикусываю её нижнюю губу.

— Моя, — выдыхаю я. — И я твой.

ИЛЬЯ

Когда её губы прижимаются к моим, её руки сжимают мои плечи, я могу думать только об одном.

— Ты нужна мне. — Слова вырываются грубыми, почти надломленными. — Прямо сейчас, прямо здесь, ты нужна мне.

Я ожидаю, что она запротестует. Скажет, что это неправильно, что мы не должны, что нам нужно уйти. Но вместо этого она кивает, а её руки уже возятся с моим ремнём.

— Да, — выдыхает она. — Да.

Я роняю нож, металл со звоном падает на бетон, и я отодвигаюсь от тела, падаю на бетонный пол, не обращая внимания на растекающуюся кровь, и притягиваю её к себе. Она за считаные секунды расстёгивает мои брюки, и я стягиваю с неё леггинсы, освобождая одну ногу, а она снова садится на меня.

В этом есть какая-то отчаянная, неистовая страсть, которой я никогда раньше не испытывал, даже в самые жаркие моменты с ней. Это что-то новое, как будто мы перешли какую-то черту, как будто я впустил её в свой мир и начал доверять ей, как она и просила.

Я увидел, на что она способна сама по себе. Я видел это и раньше, просто не мог в это поверить. Она способная, сильная, и, думаю, даже без меня она смогла бы выжить в любых условиях.

Она заслуживает того, чтобы кто-то боролся за её право заботиться о себе. Кто-то, кто ради неё забудет о собственных страхах.

Она высвобождает мой напряженный член, и я поднимаю её, крепко сжимая окровавленными руками за бёдра, и одним резким толчком сажаю её на себя, прижимая к своим бёдрам. Она вскрикивает, запрокидывая голову, и я не даю ей себя дразнить. Я позволяю ей доминировать, но намерен трахать её так жёстко, как только смогу.

Это первобытное, необузданное чувство, подпитываемое адреналином, смертью и осознанием того, что мы чуть не потеряли друг друга. В этом нет ничего нежного. Я не могу сейчас быть нежным. Я сжимаю её так сильно, что на коже остаются синяки, впиваюсь зубами в её горло, и когда она выдыхает моё имя, я вхожу в неё ещё жёстче, с каждым толчком прижимая её к своим бёдрам, а она извивается надо мной, впиваясь ногтями в мою грудь через рубашку и отвечая на каждый толчок с такой же яростью, как и я. Она страстно целует меня, прикусывая нижнюю губу, и я трахаю её ещё жёстче, врываясь в неё, пока она обхватывает меня бёдрами. Она принадлежит мне так же, как я принадлежу ей, и я поднимаю окровавленную руку, оставляя отпечаток на её коже, и обхватываю пальцами то место, где должно быть подаренное мной ожерелье.

Вокруг смерть и тьма, а она — мой единственный свет.

Я чувствую, как она сжимается вокруг меня, слышу, как у неё перехватывает дыхание, и понимаю, что она близко. Я прижимаюсь лбом к её лбу, не свожу с неё глаз и смотрю, как она распадается на части, чувствую, как она сжимается вокруг меня, как кричит от удовольствия, крепко обхватив мой член, и отдаётся наслаждению.

Она дикая и опасная, и она моя.

Мой член пульсирует, оргазм обжигает меня до мозга костей, когда она сжимается вокруг меня, и я изливаюсь в неё. Это не просто физическое облегчение, с моих губ срывается стон чистого удовольствия, когда я наполняю Мару своей спермой.

Она дрожит, тяжело дыша, прижимаясь ладонями к моей груди. Она прижимается ко мне, и я чувствую её сердцебиение, доказательство того, что она жива.

Что мы оба живы.

Я медленно отстраняюсь от неё и помогаю ей привести себя в порядок. Её ноги дрожат, и я поддерживаю её за талию. Мы оба растрёпаны, одежда в пятнах крови.

— Мара, — шепчу я, притягивая её к себе, и чувствую, как она выдыхает.

— Я знаю, — шепчет она. — Мне это тоже было нужно.

Я притягиваю её к себе, обнимаю и просто прижимаю к себе — эту женщину, которая стала для меня всем, которая увидела мою тьму и шагнула в неё вместе со мной. Которая убила человека рядом со мной и не сломалась.

— Скажи это, — шепчу я ей в волосы. — Скажи, что ты моя.

Мне нужно услышать, что то, что мы только что сделали, то, что мы только что разделили, значит именно то, что я думаю. Что она не уйдёт сейчас, когда адреналин схлынул и реальность вернулась.

Мара слегка отстраняется, смотрит на меня, и я вижу, как меняется выражение её лица.

— Я хочу быть твоей, — осторожно говорит она. — Но, Илья, я не могу быть чьей-то собственностью. Я не могу быть чем-то, чем ты владеешь, что контролируешь и держишь взаперти.

Она не отступила. Это неудивительно, но какая-то часть меня, та, которую я, возможно, никогда не смогу полностью подавить, восстаёт против этого. Я хочу возразить, сказать ей, что она именно такая, какой я её вижу, — моя, чтобы защищать, моя, чтобы оберегать, моя, чтобы контролировать. Но я заставляю себя слушать, потому что сегодня чуть не потерял её. Из-за моей потребности всё контролировать, из-за моей одержимости её безопасностью её чуть не убили.

— Что ты имеешь ввиду? — Спрашиваю я напряженным голосом.

— Я говорю, что хочу быть тебе равной, а не твоей собственностью. — Она делает вдох, и я вижу, что она набирается смелости. По её лицу я понимаю, что это последний раз, мой последний шанс. Сейчас или никогда, если я хочу сохранить женщину, которую люблю. — Мне нужно сохранить свою карьеру. Мне нужна от тебя честность — никаких секретов, никаких недомолвок о том, что происходит. И мне нужна свобода. Ты не следишь за мной, не ходишь за мной по пятам. Ты отпускаешь меня, и я возвращаюсь к тебе.

У меня внутри всё переворачивается. Это противоречит всему, что я собой представляю, всему, на чём я строил свою жизнь. Контроль — это то, что помогает мне выживать, и отказаться от него, пусть даже ненадолго, — всё равно что шагнуть с обрыва.

Но потом я вспоминаю её лицо, когда я уходил на склад. Разочарование в её глазах. То, как она посмотрела на меня на следующее утро, с моим ошейником на шее, прежде чем снять его, потому что я не мог дать ей то, что ей было нужно.

— Что за свобода? — Спрашиваю я, с трудом сглотнув.

— Мне нужно иметь возможность ходить на работу без дюжины охранников за спиной. Мне нужно иметь возможность видеться с друзьями, жить своей жизнью, делать собственный выбор. — Она делает паузу. — Мне нужно знать, что ты доверяешь мне настолько, чтобы позволить существовать вне твоего контроля.

Доверие. Это слово кажется чуждым, опасным. Я никогда никому не доверял полностью, никогда не отказывался от контроля над чем-то важным. Но Мара просит меня доверить ей свою жизнь, свою безопасность — то, что для меня важнее всего.

Она просит меня поверить, что она не уйдёт, с ней ничего не случится и она сможет о себе позаботиться.

— А если не смогу? — Вопрос звучит резче, чем я хотел. — Если я не смогу избавиться от этого контроля?

— Тогда у нас не будет будущего. — Её голос дрожит, но она не сдаётся. — Я не могу жить в клетке, Илья. Даже в красивой клетке, даже в клетке, построенной из любви.

Я хочу возразить. Но слова застревают у меня в горле, потому что я знаю, что она права. Я был так сосредоточен на том, чтобы уберечь её, что душил её.

Я так одержим контролем, что отталкиваю её.

— А если я смогу это сделать? — Тихо спрашиваю я. — Если я скажу «да»?

Выражение лица Мары слегка смягчается.

— Если ты сможешь дать мне это — мою карьеру, честность, свободу, тогда я отдам тебе всё остальное. — Она протягивает руку и проводит пальцами по моей челюсти. — Дома, наедине, я буду носить твой ошейник. Я буду полностью твоей. Я подчинюсь тебе, доставлю тебе любое удовольствие, которого ты от меня хочешь. Я буду ползать у твоих ног, умолять тебя, потому что хочу тебя так же сильно, как ты хочешь меня. Я доверюсь тебе в этом, если ты доверишься мне в том, что касается моей собственной жизни.

От того, что она говорит, у меня перехватывает дыхание. Мара, покорная и готовая на всё, полностью отдаётся мне. Это всё, чего я хотел, о чем мечтал с того самого момента, как увидел её.

Это переговоры. Компромисс. Она предлагает мне всё, что я хочу, в обмен на то, что ей нужно больше всего, — свободу.

Я заставляю себя думать об этом: что будет, если я позволю ей ходить на работу без охраны, если я буду уверен, что она вернётся ко мне. Что будет, если я буду честен с ней, впущу её в свой мир, а не буду держать на расстоянии? Поверю, что она будет в безопасности, если я не буду постоянно следить за ней, не буду держать её за надёжными стенами, которые я контролирую.

Это пугает меня. Но альтернатива — потерять её, потому что я не могу отпустить, пугает меня ещё больше.

— Я не обязана быть просто чем-то прекрасным, что ты хранишь, — тихо говорит она. — Я могу помочь тебе. Я могу быть партнёром не только в романтических отношениях.

Я моргаю, не понимая, о чём она говорит.

— Что?

— Я могу стать частью твоего мира. Я могу помочь твоему бизнесу. Я могу…

Я смотрю на неё, ничего не понимая.

— Мара…

— Послушай меня. — Она качает головой и машет рукой. — Искусство — один из лучших способов отмывать деньги. Ты ведь знаешь, да? У меня есть клиенты, которые, я почти уверена, уже этим занимаются. Моя галерея, мои связи в мире искусства... я могу помочь тебе расширить твою деятельность.

На мгновение я теряю дар речи. Она предлагает мне помощь. Использовать её легальный бизнес, её репутацию, её связи для развития моего криминального предприятия.

Она не бежит от моей тьмы. Она бежит навстречу ей.

— Ты понимаешь, что говоришь? — Спрашиваю я, прищурившись. — Что ты предлагаешь?

Она решительно кивает.

— Да.

— Если ты это сделаешь, то будешь связана не только со мной. Ты будешь соучастницей. Ты станешь частью организации. — Я хватаю её за плечи, чтобы она смотрела на меня и понимала. — Если я пропаду, то и ты пропадёшь. Если мои враги придут за мной, они придут и за тобой. Пути назад не будет.

Она вздёргивает подбородок, демонстрируя привычное упрямство.

— Я знаю.

— Мара... — я медленно выдыхаю, не зная, люблю ли я её ещё сильнее за это или она просто пугает меня до чёртиков.

— Сегодня ночью я убила человека, Илья. — Её голос звучит ровно, без дрожи. — Я уже убивала раньше. Я уже соучастница. Я уже часть твоего мира, хочешь ты того или нет. — Она делает паузу. — Вопрос только в том, позволишь ли ты мне быть полезной или продолжишь пытаться защитить меня от того, что я уже выбрала.

Я смотрю на неё и понимаю, что она права. Она уже втянута в это. Она уже отмечена тем, что мы сделали вместе. Пытаться держать её в стороне, пытаться защитить её невинность сейчас бессмысленно.

Она больше не невинна. И она не хочет быть такой.

— Ты могла бы жить нормальной жизнью, — говорю я, давая ей ещё один шанс отказаться. — Ты могла бы уйти от всего этого. Я бы отпустил тебя, если бы ты действительно этого хотела. Я бы позаботился о том, чтобы ты была в безопасности, чтобы у тебя было всё необходимое.

Я не знаю, смог бы я её отпустить, хотя надеюсь, что нашёл бы в себе силы сделать это сейчас. Но я должен дать ей выбор, должен быть уверен, что она делает это, полностью осознавая, от чего отказывается.

Мара смеётся и обхватывает моё лицо обеими руками, заставляя посмотреть на неё.

— Я не хочу быть нормальной. Я хочу тебя. Твою тьму, твою одержимость, твой мир — всё это. Но только если ты примешь и меня целиком. Мою силу, мою независимость, то, что я — нечто большее, чем просто то, чем ты владеешь.

Эти слова поражают меня, и мне кажется, что я наконец-то прозрел после целой вечности слепоты. Она не просит меня меняться. Она просит меня принять её такой, какая она есть. Видеть в ней равную себе, а не хрупкое создание, которое нужно оберегать.

Я думаю о том, что это могло бы значить. Мара работала бы бок о бок со мной, а не отдельно. Она использовала бы свои таланты, связи, ум, чтобы помочь нам построить что-то вместе. Она приходила бы к нам домой по вечерам и полностью подчинялась бы мне, давая мне контроль, которого я жажду в личной жизни, но сохраняя при этом свою независимость на публике.

Это всё, чего я хочу, и всё, чего я боюсь, — всё это в одном невероятном предложении, от которого я не могу отказаться.

— У меня не получится идеально, — говорю я наконец. — Отказаться от контроля, довериться тебе, зная, что ты в безопасности, — это противоречит всему, что я собой представляю.

— Я знаю.

— Я, наверное, всё испорчу. И наверное, буду пытаться контролировать то, что обещал не контролировать. — Я делаю паузу. — Я хочу, чтобы в твоей галерее были камеры видеонаблюдения. Я не буду за тобой следить… или, по крайней мере, постараюсь этого не делать. Но если что-то случится, я должен иметь возможность просмотреть запись и знать, как найти тебя снова.

Она сглатывает.

— Хорошо, — наконец говорит она. — Я могу это понять.

— И мне нужно, чтобы ты была готова простить меня, если я облажаюсь. Но я постараюсь. — Я притягиваю её к себе, прижимаясь своим лбом к её лбу. — Ради тебя я постараюсь. Я сделаю для тебя всё, что угодно, даже постараюсь стать лучше, чем есть.

— Это всё, о чём я прошу. — Её голос звучит мягко, когда она прижимается ко мне. — Просто постарайся.

Я целую её, и на этот раз всё по-другому. В этом поцелуе нет отчаяния или страсти. Это самый нежный поцелуй, который я когда-либо дарил и который когда-либо ощущал. Я пытаюсь вложить в него всё, что ещё не сказал, отдаю ей всего себя, обнимая её, и знаю, что она хочет быть со мной и выбрала меня.

— Я твой, — тихо говорю я. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы стать тем, кто тебе нужен.

— И я буду твоей, — обещает она. — Я вся твоя. Я надену твой ошейник. Я подчинюсь тебе. Я буду такой, какой ты хочешь меня видеть, если ты позволишь мне быть такой, какой я хочу быть.

Сделка. Компромисс. Новое начало.

Я скрепляю договор ещё одним поцелуем и не хочу её отпускать, но знаю, что нам нужно уходить.

— Нам пора, — неохотно бормочу я. — У Казимира, наверное, сердечный приступ.

Мара смеётся, и её смех звучит почти нормально. Как будто мы не стоим на складе, полном трупов, залитых кровью, и не обсуждаем условия наших гребаных отношений.

— Наверное, — соглашается она.

Она смотрит на тело Сергея, и я чувствую, как что-то сжимается у меня в груди.

— Не жалеешь? — Тихо спрашиваю я.

Она поворачивается и смотрит на меня.

— Ни о чём не жалею, — говорит она. — Ни о чём.

Я ей верю. Я не знаю, как мы будем действовать в реальности, с какими трудностями столкнёмся в будущем, но я знаю, что мы оба делаем то, чего никогда раньше не делали.

Пока мы вместе, я думаю, есть шанс, что у нас всё получится.

Мара наклоняется и целует меня, возвращая в настоящее.

— Отвези меня домой, — шепчет она.

МАРА

Дорога до пентхауса проходит тише, чем я ожидала.

Шок уже не такой сильный, как в ту ужасную ночь, когда он забрал меня из галереи после того, как я убила человека Сергея, но до меня всё ещё не доходит. У меня ужасно болят запястья, я вся в поту и крови, а на бёдрах липкая сперма Ильи.

Я сижу, прижавшись к Илье, на заднем сиденье внедорожника. Он обнимает меня одной рукой, а вторая лежит на моём бедре, словно он боится, что я исчезну, если он меня отпустит. Моя голова лежит у него на плече, и я чувствую его сердцебиение, которое всё ещё учащённое из-за адреналина, насилия и всего, что произошло на том складе.

Я до сих пор чувствую, как мои руки покалывает от тепла крови Сергея, ощущаю сопротивление плоти и хрящей, когда нож входит в тело, и жуткую интимность момента, когда Илья накрыл мои руки своими.

Сегодня я убила человека.

От этой мысли меня должно было бы стошнить, я должна была бы бежать от Ильи и его мира как можно дальше. Но вместо этого я чувствую лишь странное спокойствие. Как будто я всегда шла к этому и теперь нашла своё место. Я не хочу быть убийцей, если в этом нет необходимости, но я готова это сделать, если придётся.

Я готова сделать всё, что нужно, чтобы сохранить то, что нашла, как и Илья.

— Ты в порядке? — Шепчет Илья мне на ухо, так тихо, что слышу только я.

Я не знаю, что на это ответить. Я жива. Я в безопасности. Я здесь, с ним. Но я вся в чужой крови, измотана до предела, и столько всего изменилось, что в голове туман.

— Не знаю, — честно говорю я. — Спроси меня завтра. Но я буду в порядке.

Его рука сжимается вокруг меня, и я чувствую, как он запечатлевает поцелуй на моей макушке. Это такой нежный жест, так не похожий на то насилие, которое мы только что совершили вместе, что у меня перехватывает горло.

— Завтра, — соглашается он. — И на следующий день после этого. И каждый день после этого, столько, сколько ты мне позволишь.

Эти слова звучат как обещание. Как клятва.

Когда мы приходим, в пентхаусе темно, но я сразу понимаю, что здесь кто-то был. В воздухе едва уловимо пахнет чистящими средствами, а когда Илья включает свет, всё выглядит как новенькое. Ни крови, ни тел, ни следов нападения, которое произошло здесь всего несколько часов назад. Даже пулевые отверстия зашпаклёваны и закрашены.

Но я всё помню. Я помню, как голос Дмитрия оборвался на полуслове, помню звуки выстрелов и ужас от осознания того, что они идут за мной и я ничего не могу с этим поделать.

Илья, должно быть, чувствует моё напряжение, потому что притягивает меня к себе, обхватив рукой за затылок.

— Теперь ты в безопасности, — говорит он. — Обещаю. Ты в безопасности.

Мне хочется ему верить. Но я знаю, что в его мире безопасность — это иллюзия. Всегда найдётся ещё один Сергей, ещё одна угроза, ещё один момент, когда всё может пойти наперекосяк. Но, возможно, так происходит в любом мире. Я могу умереть от чего угодно. Меня могут ограбить, сбить на машине, я могу погибнуть в авиакатастрофе. Всегда есть шанс, что завтрашний день станет последним.

Просто в этот раз всё более очевидно.

— Пойдём, — говорит он, направляя меня в спальню. Не в гостевую комнату, где я спала, а в его спальню. Он подхватывает меня на руки, и я не сопротивляюсь. Я так измотана, что чувствую невероятное облегчение, когда он прижимает меня к себе.

Он несёт меня в ванную и усаживает на столешницу, как в ту первую ночь. Я смотрю, как он наливает воду в ванну и проверяет температуру. Он заботится обо мне — этот человек, убивший больше людей, чем я могу себе представить, который только что помог мне совершить убийство, готовит мне ванну, как будто это самое важное дело на свете.

— Ты можешь раздеться сама? — Спрашивает он, поворачиваясь ко мне. — Или тебе помочь?

Моя одежда испорчена — вся в крови, порвана, улики нужно уничтожить. Я начинаю стаскивать с себя рубашку, но мои руки так сильно дрожат, что я не могу с этим справиться.

Илья подходит ближе, накрывая мои ладони своими.

— Позволь мне.

Он осторожно раздевает меня, сбрасывая одежду на пол, и смотрит на меня с самым нежным выражением лица, какое я когда-либо видела. Он смотрит на мои запястья, а затем его взгляд мгновенно становится жёстким.

— Тебе больно. — Он сжимает челюсти, его пальцы впиваются в кожу под ранами. Есть и другие следы: синяки на руках от того, что меня хватали, царапина на колене от того, что меня тащили, всё тело ноет от пережитого.

— Я в порядке, — говорю я, но мой голос дрожит.

— Нет, не в порядке. — Он подносит моё запястье к губам и целует повреждённую кожу. — Но скоро будешь. Я об этом позабочусь.

Он достаёт из-под раковины аптечку и как можно аккуратнее промывает раны, виновато глядя на меня, когда я шиплю от боли. Порезы не настолько глубокие, чтобы накладывать швы, но он заклеивает их пластырем, а затем перевязывает оба моих запястья.

Он помогает мне забраться в ванну, и от горячей воды я сначала шиплю от боли. Но она и успокаивает: тепло проникает в мышцы, снимая напряжение.

Илья опускается на колени рядом с ванной, и я вижу, как он берет мочалку и мыло. Он начинает меня мыть, его прикосновения нежные, но тщательные, он смывает кровь, грязь и следы всего, что произошло сегодня вечером.

Это интимный момент, не имеющий ничего общего с сексом. Его руки скользят по моей коже с такой нежностью, что у меня щемит в груди, и я понимаю, что он не просто моет меня — он убеждает себя, что я настоящая, что я здесь, что я в безопасности. Он не может перестать прикасаться ко мне. Его пальцы скользят по изгибу моего плеча, линии ключицы, синякам на запястьях. Он словно запоминает меня, словно боится, что я исчезну, если он остановится.

— Илья, — тихо говорю я, и он поднимает на меня взгляд. Его глаза полны отчаяния, и я вижу в них страх, который он изо всех сил пытается скрыть.

— Я думал, что потерял тебя, — хрипло говорит он. — Когда я добрался до пентхауса и тебя там не оказалось, когда я увидел, что мои люди мертвы, и понял, что ты у Сергея... — Он замолкает, с трудом сглотнув. — Я думал, что потеряю тебя так же, как потерял Катю.

На глаза наворачиваются слёзы, в груди всё сжимается.

— Я здесь, — шепчу я. — Я в безопасности. Ты вовремя меня нашёл. И я тоже боролась за свою жизнь. Она была ребёнком, Илья. Это была не твоя вина и не её, но она не смогла себя спасти. А я смогла.

Его рука сжимает мочалку.

— Если бы Сергей решил убить тебя, а не использовать в качестве рычага давления, если бы он причинил тебе вред до того, как я подоспел…

— Но он этого не сделал. Я в порядке.

— На этот раз. — Он откладывает мочалку и хватается за край ванны, побелев костяшками пальцев. — А что будет в следующий раз? Что, если я не смогу до тебя добраться? Что, если что-то случится и я не буду знать…

Вот оно, понимаю я. Сейчас я узнаю, имел ли он в виду то, что сказал на складе, действительно ли он может дать мне ту свободу, которая мне нужна.

— Ты сможешь это сделать? — Тихо спрашиваю я. — Ты действительно готов разделить со мной контроль? Действительно готов дать мне свободу?

Он долго молчит, его челюсть двигается, словно он пытается подобрать нужные слова.

— Не знаю, — наконец признается он. — Мысль о том, что ты там, в опасности, без моего присмотра, приводит меня в ужас, Мара. Мне хочется запереть тебя где-нибудь в безопасном месте и никогда не выпускать.

У меня замирает сердце.

— Илья...

— Но я попробую. — Он поднимает на меня взгляд, и от ярости в его глазах у меня перехватывает дыхание. — Я постараюсь, потому что потеря тебя уничтожит меня сильнее, чем потеря контроля. Я постараюсь, потому что ты заслуживаешь лучшего, чем то, через что я тебя заставил пройти. Я постараюсь, потому что... — он останавливается и медленно вздыхает. — Потому что я забыл, каково это — любить кого-то. После смерти Кати я запер эту часть себя на замок. Я сказал себе, что больше никогда ни к кому не буду испытывать таких сильных чувств, никогда не позволю никому иметь надо мной такую власть.

Любовь. Это слово повисает между нами, и я смотрю на него, протягиваю руку и касаюсь его руки, которая крепко сжимает край ванны.

— Но если я вообще способен любить кого-то, — продолжает он едва слышным шёпотом, — то я люблю тебя. И это значит, что я дам тебе то, что тебе нужно, даже если это меня пугает. Даже если все мои инстинкты кричат, что нужно держаться крепче, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы отпустить тебя, чтобы ты могла вернуться ко мне.

Слёзы застилают мне глаза. Этот мужчина, этот опасный, одержимый, сломленный человек, предлагает мне всё. Свою любовь, своё доверие и, самое главное, свою готовность измениться.

— Я тоже люблю тебя, — шепчу я. — Правда, Илья. Я правда, правда очень сильно тебя люблю.

Он наклоняется и целует меня, на мгновение прижимаясь своим лбом к моему, прежде чем отстраниться. Затем встаёт, немного пошатываясь, и тянется за полотенцем.

— Пойдём. Давай вытрем тебя. — Он помогает мне вылезти из ванны и заворачивает в мягкое и тёплое полотенце. Затем вытирает меня так же тщательно, как и вытирал, его руки нежно касаются моей кожи.

Когда я вытираюсь, он поднимает меня на руки, как будто я ничего не вешу, и я обвиваю руками его шею, пока он несёт меня в спальню. На свою кровать.

Он укладывает меня на кровать, и я наблюдаю, как он снимает с себя одежду. Его тело покрыто шрамами — свидетельствами бурной жизни, сражений, в которых он участвовал и выжил. Есть и свежие синяки, оставшиеся после сегодняшней драки, и я протягиваю руку, чтобы потрогать их.

— Они болят? — Спрашиваю я.

— Да. — Он коротко смеётся, забираясь на кровать рядом со мной и притягивая меня к себе. — Но не тогда, когда я с тобой.

Какое-то время мы лежим, просто обнимая друг друга, и я чувствую, как напряжение постепенно спадает. Но нам ещё столько всего нужно обсудить, столько деталей проработать.

— Нам нужно поговорить, — тихо говорю я через некоторое время. — О том, как всё это выглядит, о границах, ожиданиях и о том, как нам всё наладить.

Илья на мгновение замирает, а потом наконец кивает и гладит меня по волосам.

— Ты права. Нам нужны правила. Договорённости.

— Безопасные слова, — говорю я и чувствую, как он слегка напрягается. — Если мы собираемся это сделать, если я собираюсь подчиниться тебе наедине, нам нужны безопасные слова.

Он на мгновение замолкает.

— Может, нам стоит ограничиться чем-то простым. Жёлтый и красный?

— Жёлтый — замедлиться или сделать паузу, красный — «стоп», — соглашаюсь я. — И они работают в обе стороны. Если кому-то из нас по какой-то причине понадобится остановиться, мы воспользуемся ими. — Это что-то новенькое. Но я могу это сделать. — Его рука продолжает успокаивающе поглаживать мои волосы. — Что ещё?

— Слежка. — Я делаю вдох. — Я не буду постоянно носить с собой трекеры. За мной не будут повсюду ходить охранники. Но я включу функцию определения местоположения на своём телефоне — добровольно. Чтобы ты мог видеть, где я нахожусь, если понадобится.

Илья ненадолго замирает и смотрит на меня с явным удивлением на лице.

— Ты согласишься на это?

— Речь ведь о компромиссе, верно? — Я касаюсь его щеки. — Мне тоже придётся пойти на компромисс. И после того, что произошло сегодня вечером, я даже могу согласиться с тем, что тебе полезно знать, где я нахожусь. — Я делаю паузу. — И если я почувствую, что что-то не так, я тебе позвоню. Немедленно. — Я обнимаю его лицо руками. — Если я почувствую, что что-то не так, даже если это будет совсем незаметно, даже если мне покажется, что ничего не происходит, — я позвоню тебе. Обещаю. Я не буду глупо рисковать и не стану игнорировать свою интуицию.

— А когда ты будешь уезжать по работе?

— Я пришлю тебе свой маршрут. Я буду регулярно выходить на связь. Но за мной не будут следить. — Я смотрю ему в глаза. — Ты должен позволить мне делать свою работу, Илья. Ты должен позволить мне жить своей жизнью.

Он медленно вздыхает. Я вижу, как тяжело ему это даётся. Но в конце концов он кивает.

— Это очень… разумно, — говорит он наконец. — Но если ты отправляешься в опасное место, где риск выше, я хочу иметь возможность отправить с тобой кого-то. Не для того, чтобы следить за тобой, а чтобы быть рядом, если тебе понадобится помощь.

Это ещё один компромисс. И, надо признать, вполне разумное предложение.

— Пока они не путаются у меня под ногами и не мешают работать, — соглашаюсь я, и провожу пальцем по его подбородку. — А связи в мире искусства? Использовать мою галерею?

— Начнём с малого. Прощупаем почву. Посмотрим, как пойдёт. — Он берёт мою руку и сплетает наши пальцы. — Но, Мара, если в какой-то момент ты захочешь выйти, если это станет слишком...

— Я расскажу тебе. Обещаю. — Я сжимаю его руку. — Мы справимся с этим вместе. Мы будем совершать ошибки, нам придётся приспосабливаться, но мы сделаем это вместе.

— Вместе, — повторяет он, словно пробуя это слово на вкус.

Он тянется к тумбочке, открывает ящик и достаёт бриллиантовое колье. Он протягивает его мне, бриллианты сверкают в тусклом свете.

— Я хочу, чтобы ты надела это, — тихо говорит он. — Но только если ты этого хочешь. Только если ты сама это выбираешь.

Я смотрю на колье, на этот символ подчинения и собственности. Раньше это было похоже на поводок. Как ещё один способ для него контролировать меня. Но теперь, после всего, через что мы прошли, после всего, о чём мы договорились, теперь это кажется чем-то другим, как обещание.

Я осторожно беру у него колье.

— Помоги мне надеть его, — шепчу я.

У Ильи перехватывает дыхание.

— Мара...

Я поднимаю колье к горлу, и Илья заходит мне за спину, протягивая руки, чтобы помочь с застёжкой. Я чувствую, как прохладный металл касается моей кожи, и мне кажется, что ему здесь самое место.

Вот так, мы наконец-то выбрали правильный способ.

Когда он застёгивает, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и от выражения его лица у меня перехватывает дыхание. Он смотрит на меня с такой глубиной эмоций, что у меня щемит в груди, в его взгляде собственничество и любовь, когда он притягивает меня к себе.

— Ты такая красивая, — говорит он хриплым голосом. — Такая чертовски красивая, и ты моя.

— Я твоя, — шепчу я. — А ты мой.

Я прижимаюсь к его губам, и он целует меня, долго, медленно и глубоко, запустив руку в мои волосы. Полотенце соскальзывает с меня, и его руки скользят по моему телу, прикасаясь ко мне, заявляя на меня свои права, и в них столько желания, что я чувствую, как меня сжигает изнутри. Я выгибаюсь под его прикосновениями, чувствуя, как на шее сдвигается чокер — постоянное напоминание о том, что я выбрала.

Он переворачивает меня на спину, осторожно придерживая за запястья, и я чувствую, как он нежно раздвигает мои ноги. Он спускается ниже, целуя и облизывая меня, боготворя каждый сантиметр моего тела, проводя губами по шее, груди, вбирая в рот мои соски, пока я не выгибаюсь и не вскрикиваю. Я запускаю пальцы в его волосы, не обращая внимания на повреждённые запястья, и он стонет, опускаясь ниже, пока его губы не оказываются между моих бёдер.

Он медленно, осторожно ласкает меня языком, словно наслаждаясь моим вкусом. Его пальцы скользят в меня, поглаживая длинными, медленными движениями, а он ласкает языком мой клитор и стонет, подводя меня всё ближе к оргазму. Он опускает руку, обхватывает чувствительный нерв языком, сжимает себя одной рукой, словно это слишком, и яростно двигается, посасывая мой клитор.

Я вскрикиваю, его имя срывается с моих губ пронзительным стоном, когда я кончаю от его ласк, и он, тяжело дыша, входит в меня. Я чувствую, как он вздрагивает, слышу его стоны, когда он входит в меня, и обхватываю его лицо руками, упираясь пятками ему в икры.

Я вижу человека под маской монстра. Того, кто способен на нежность, любовь и самопожертвование. Того, кто готов измениться ради меня, стать лучше.

Но я вижу и тьму. Притягательность, одержимость, жестокость — всё это такая же часть его, как кожа, кровь и мышцы. И я принимаю это. Всё это. Я не могу отделить свет от тьмы в таком человеке, как Илья. Они неразрывно связаны, и любить его — значит любить всё это.

Я хочу всего этого. Жестокости и нежности.

— Я люблю тебя, — шепчу я, пока он двигается внутри меня, напрягая каждую мышцу, чтобы не кончить слишком быстро. — Я люблю тебя, Илья.

— Я люблю тебя, — выдыхает он. — Не уверен, что понимаю значение этого слова, Мара, но клянусь, что научусь. Если я кого-то и люблю, то это ты. Я буду тем, кто тебе нужен, или умру, пытаясь.

— Не умирай. — Я притягиваю его к себе, прижимаюсь губами к его губам и обнимаю его, прижимая к себе ещё крепче. — Я не хочу тебя терять. Я хочу, чтобы ты был жив, чтобы мы с тобой нашли способ дать друг другу то, что нам нужно.

— Да, — выдыхает он. — Всё что угодно, Мара. Всё что угодно ради тебя.

Он снова входит в меня, на этот раз сильнее, и я чувствую, как он отпускает себя, чувствую дрожь, которая пробегает по его спине, когда он зарывается лицом в мою шею и кончает в меня, наполняя до краёв.

— Так и должно было случиться, — шепчет он мне на ухо, и я киваю, поворачиваю голову и прижимаюсь губами к его волосам.

Я тоже это чувствую. Мы были неизбежны. И вот мы здесь.

Мы можем создать что-то прекрасное из этой тьмы. Что-то настоящее, наше.

Вместе.

Я закрываю глаза и засыпаю в объятиях любимого мужчины. Человека, который готов ради меня измениться, бороться с самим собой так же, как всю жизнь боролся с миром.

Это не всегда будет легко. Но это неважно.

Мы нашли друг друга.

И мы никогда не сдадимся.

МАРА

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ...

Утренний свет проникает в пентхаус через панорамные окна от пола до потолка, отбрасывая длинные тени на паркет. Я стою перед шкафом и думаю, что надеть сегодня в галерею. Полгода назад этого шкафа не существовало — точнее, он был, но в нём висела одежда, которую я не выбирала сама. Полгода назад я была пленницей в этом пентхаусе и боролась со всеми ограничениями, которые пытался наложить на меня Илья, боясь поддаться его одержимости. Теперь я каждое утро просыпаюсь здесь по собственному желанию.

Я надеваю черную шёлковую блузку и сшитые на заказ угольно-чёрные брюки, протягиваю руку и касаюсь бриллиантового колье на шее. Я всегда была двумя женщинами одновременно: Марой Уинслоу, уважаемым арт-дилером, женщиной, которая может обсуждать происхождение и художественные достоинства картин с коллекционерами, понятия не имеющими, что половина сделок, которые я проворачиваю, служат для того, чтобы спрятать деньги, которые моему мужчине нужно отмыть, а также женщиной Ильи Соколова, его самым ценным приобретением, навязчивой идеей, от которой он никогда не избавится.

Когда я иду на кухню, то нахожу в раковине ещё тёплую чашку из-под кофе, а на столе — записку, написанную чётким почерком Ильи. «Сегодня в Бостоне. Вернусь вечером. Казимир будет рядом, если тебе что-то понадобится». Он не сюсюкает, но мне это и не нужно. Для меня важнее всего, чтобы он сказал, куда едет, а не просто исчез, ожидая, что я смирюсь с его отсутствием без объяснения причин.

Я наливаю себе кофе из кофейника, который он оставил на плите, и стою у окна, глядя на город. Отсюда я вижу свой старый многоквартирный дом через дорогу, окно спальни, где я спала, не подозревая, что за мной наблюдают. Это воспоминание должно было бы тревожить меня сильнее, но нет. Иногда я думаю о той женщине, которой была тогда, о той, которая верила, что понимает себя, что знает пределы своих желаний и границы допустимого поведения. Сейчас эта женщина кажется мне чужой, той, кого я оставила в подсобке галереи с кровью на руках.

Я смирилась с тем, кто я есть и кем стала. Я научилась ориентироваться в криминальном мире с тем же мастерством, с каким когда-то ориентировалась в мире искусства, используя свой интеллект и знания, чтобы расширять империю Ильи, сохраняя при этом легитимность, которую обеспечивает моя галерея. Я создала сложную систему отмывания денег, которую практически невозможно отследить. Миллионы долларов проходят через тщательно организованные сделки купли-продажи, которые выдержат любую проверку. Я стала незаменимой для организации Ильи, и это знание наполняет меня гордостью, которая привела бы в ужас мою прежнюю «я».

Другие паханы, ведущие дела с Ильёй, научились не недооценивать меня. Два месяца назад произошёл один случай: на встрече один из соратников Ильи совершил ошибку, приняв меня за декорацию, и говорил со мной так, будто меня здесь нет. Илья просто холодно посмотрел на мужчину, достал пистолет, положил его на стол и сказал: «Она говорит с таким же акцентом, как и я. Ещё раз проявишь неуважение к ней, и ты не выйдешь из этой комнаты живым». Мужчина тут же извинился, и слух быстро распространился по всей организации. Теперь, когда я вхожу в комнату, ко мне относятся с таким же почтением, как к Илье, и я стараюсь не злоупотреблять этим. Я прекрасно понимаю, что страх перед влиятельными людьми — это не то же самое, что уважение, и что опасность подстерегает на каждом шагу.

Все не идеально. В этой жизни нет ничего идеального, и я бы солгала себе, если бы думала иначе. Илья всё ещё борется со своими собственническими инстинктами, ему всё ещё хочется запереть меня там, где меня никто не тронет. Иногда я ловлю на себе его пристальный взгляд, граничащий с одержимостью, и понимаю, что он борется с демонами, которых я не могу до конца понять, с призраками сестры, которую он не смог спасти, и с детством, которое научило его тому, что любовь и утрата неразделимы. Мы ссоримся из-за личных границ, доверия и его собственничества. Но мы также научились общаться и находить компромиссы, которые учитывают наши потребности.

Я допиваю кофе и собираю вещи для галереи, кладу телефон в сумочку вместе с маленьким пистолетом, который Илья настаивает, чтобы я носила с собой. За последние полгода я научилась стрелять, часами тренируясь с ним на частной площадке, пока не стала попадать в цель со смертоносной точностью. Вес оружия стал привычным, почти успокаивающим — ещё одним символом того, как сильно я изменилась по сравнению с той, кем была раньше.

Когда я прихожу, в галерее тихо. Утренний свет льётся из окон и освещает тщательно подобранные экспонаты. Моя помощница Клэр поднимает голову от стола с улыбкой на лице. Она знает, что за последние полгода я изменилась, но не знает, в чём именно. Я стала более сдержанной и осторожной в том, что раскрываю. Из-за этого наша дружба стала немного сложнее, особенно когда мои друзья познакомились с Ильёй, а я не смогла ответить на все их вопросы о нём, но мы справились.

С Ильёй моя жизнь стала сложнее, но я ни разу не пожалела.

— Доброе утро. — Я обхожу стойку регистрации, просматривая почту. — Что-то срочное?

— Несколько писем от клиента, который хочет, чтобы ты нашла для него поставщика, — говорит она, протягивая мне папку. — А минут двадцать назад тебе доставили посылку.

Я беру папку и с любопытством смотрю на неё.

— Посылку?

Она указывает на открытую дверь моего кабинета, где на столе стоит большая коробка — матово-чёрная, перевязанная серебристой лентой. На ней нет обратного адреса, но он мне и не нужен. Я точно знаю, от кого это.

Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться.

— Спасибо, Клэр. Не могла бы ты немного подождать с моими звонками?

Она кивает, и я иду в кабинет, закрывая за собой дверь. Мой пульс учащается, когда я касаюсь коробки. Я уже привыкла к подаркам от Ильи, но готова признать, что они мне никогда не надоедают.

Я развязываю ленту и поднимаю крышку, отодвигаю слои папиросной бумаги и вижу платье — потрясающее платье в пол из глубокого изумрудного шёлка, которое, я знаю, идеально мне подойдёт. Илья знает мои мерки так же хорошо, как и я сама. Под платьем лежит шкатулка с серьгами-подвесками, в которых чередуются бриллианты и изумруды, — они почти касаются моих плеч. А под ними — открытка, написанная его рукой:

Сегодня. В восемь. Адрес ниже. Надень это.

Я провожу пальцами по словам, ощущая знакомое предвкушение, смешанное с чем-то, что опасно близко к удовлетворению. Полгода назад такая записка воспринималась бы как приказ, как попытка контролировать меня, и я бы возмутилась. Теперь же это приглашение, обещание того, чего я хочу не меньше, чем он.

Остаток дня проходит в суматохе из электронных писем и звонков от клиентов, сертификатов подлинности и организации доставки. Я научилась разделять свою жизнь на части, не смешивая разные её аспекты. Коллекционер звонит по поводу картины Моне, которая недавно появилась в продаже, и я обсуждаю манеру письма и происхождение картины, мысленно просчитывая, как можно организовать продажу, чтобы перевести деньги на один из счетов Ильи. Я всё ещё оттачиваю этот навык, балансируя между законностью и преступной деятельностью, и у меня это получается лучше, чем я могла себе представить.

К шести часам, когда я закрываю галерею, я уже измотана, но в то же время предвкушаю что-то интересное. Я отношу коробку домой и целый час готовлюсь, гадая, куда мы сегодня пойдём. Платье сидит на мне идеально, облегает изгибы фигуры и ниспадает на пол шёлковым каскадом. Серьги касаются моего горла, и я собираю волосы в пучок, чтобы они смотрелись лучше всего. Я делаю простой, но эффектный макияж — тёмные глаза и нюдовые губы, и надеваю туфли на каблуках, в которых я почти дотягиваюсь до роста Ильи.

Казимир везёт меня по адресу, указанному на визитке, — в эксклюзивный ресторан, который, как я знаю, Илья давно хотел посетить. В такие рестораны можно попасть только по знакомству, и администратор узнает меня, как только я вхожу. Меня проводят через огромную столовую со сводчатым потолком, расписанным херувимами и пегасами, словно в итальянской часовне, в отдельную комнату.

Илья встаёт, когда я вхожу, и от одного его вида у меня перехватывает дыхание, даже спустя полгода, в течение которых я просыпаюсь рядом с ним. На нём угольно-серый костюм, подчёркивающий его широкие плечи и худощавое телосложение, светлые волосы коротко подстрижены, а ледяные глаза следят за каждым моим движением с такой пристальностью, что по коже бегут мурашки. Он прекрасен в своей опасной красоте, как кинжал или острый лёд... и он мой.

Целиком и полностью, как и я его.

— Мара. — Его акцент ласкает моё имя, когда я вхожу в комнату. Он отодвигает для меня стул и на мгновение задерживает руку на моём плече. От этого прикосновения по мне пробегает волна жара — напоминание о том, как хорошо он знает моё тело, как сильно я жажду его прикосновений.

Мы оба прошли долгий путь. В нём всё ещё есть собственнические нотки, и они никуда не денутся, но я больше не пленница. И с каждой неделей и месяцем, которые я провожу в безопасности, он учится верить, что не потеряет меня навсегда, просто подарив мне свободу.

Ужин восхитителен: креветки в соли и перце на закуску, сырная тарелка и дорогое вино, а на горячее — гребешки с нежным ризотто. На десерт Илья заказывает нам чизкейк и кормит меня кусочком при свечах, а потом наконец откладывает салфетку и встаёт.

Он обходит стол и подходит ко мне, а я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него. Его рука ложится мне на шею, он не сжимает её, а просто держит, его пальцы скользят по бриллиантам на моём ожерелье. Его ошейник на моей шее.

— Это прекрасно, — говорит он низким голосом. — Но, думаю, бриллиантов тебе пока недостаточно.

Моё сердце замирает, когда он достаёт из кармана маленькую бархатную коробочку. Он открывает её, и я ахаю от изумления, когда он опускается передо мной на одно колено.

Кольцо потрясающее: платина с изумрудом огранки «безель», не меньше трёх карат, тонкая гладкая и простая оправа. Оно элегантное, минималистичное и роскошное — в точности в моём стиле. Я смотрю на кольцо, потом на него.

— Полгода назад я бы потребовал, — тихо говорит он, не сводя с меня глаз. — Я бы сказал тебе, что ты моя, и ожидал бы, что ты примешь это без вопросов. Но ты изменила меня, Мара. Ты сделала меня лучше, заставила меня стремиться к лучшему. Поэтому сегодня я спрашиваю. Ты выйдешь за меня замуж?

Я смотрю на кольцо, на него, чувствуя, как на меня наваливается груз ответственности. Полгода назад, если бы кто-то сказал мне, что я буду здесь, приму предложение от человека, который преследовал меня, похитил и втянул в свой мир, я бы сочла этого человека сумасшедшим. Но это было до того, как я поняла, что у нас может получиться, до того, как я узнала, что любовь не всегда такая, какой мы её себе представляем, что иногда она мрачная и сложная... и прекрасная, несмотря ни на что.

— Да, — шепчу я и понимаю, что другого ответа быть не могло. — Да, я выйду за тебя замуж.

Он надевает кольцо мне на палец, и оно идеально подходит. Затем он поднимается на ноги и целует: страстно, собственнически и в то же время нежно, и я отвечаю ему со всей страстью, вкладывая в поцелуй всю свою любовь к нему. Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, у меня перехватывает дыхание, кружится голова, и я счастлива, как никогда.

Мы празднуем, попивая шампанское и строя планы на будущее. Илья говорит, что нам придётся устроить пышную свадьбу, какую и подобает устроить пахану двух территорий, и я соглашаюсь, думая при этом об Энни. Я не сказала ей, с кем я и какой стала моя жизнь, и не знаю, как ей всё это объяснить, как преодолеть пропасть, которая возникла между нами за последние полгода. Это единственное тёмное пятно во всей этой истории, и я ненавижу себя за то, как много я упустила из-за своей отстранённости.

— У меня есть ещё один сюрприз, — говорит Илья, когда мы допиваем шампанское, и накрывает мою руку своей на столе. — На завтра. Я давно его планировал.

— Какой? — Спрашиваю я, но он качает головой, и на его губах играет лёгкая улыбка.

— Тебе придётся подождать. Но я думаю, тебе понравится.

Я хочу настоять на своём, но уже научилась доверять его сюрпризам. Для него важно, чтобы я позволяла ему делать для меня такие вещи в своё время, как и для меня важны некоторые вещи. Поэтому я не настаиваю, и мы вместе выходим из ресторана, он обнимает меня за талию, пока мы идём к машине. Водитель везёт нас домой, и на заднем сиденье Илья прижимает меня к себе, его губы у моего уха.

— Когда мы вернёмся домой, — шепчет он, — я хочу видеть тебя только в бриллиантах. Я хочу трахнуть тебя, пока ты вся в том, что я тебе подарил, с моим ошейником, моим кольцом. Полностью моя.

Меня бросает в жар.

— Да, — выдыхаю я и чувствую, как он улыбается мне в шею.

Когда мы приходим, в пентхаусе темно, и Илья не утруждает себя тем, чтобы включить свет, а ведёт меня к стеклянному окну в гостиной, выходящему на мою старую квартиру, откуда он раньше за мной наблюдал. Он тянется к бретелям моего платья, стягивает их с плеч, и шёлк падает к моим ногам. Его пальцы цепляются за край моих трусиков, стягивают их с бёдер, и я остаюсь обнажённой, если не считать его ошейника, серёжек с бриллиантами и изумрудами и кольца, сверкающего на моём пальце, когда я прижимаюсь ладонями к стеклу.

— Вот так, — бормочет он. — Не двигайся, котёнок.

Он опускается на колени позади меня, раздвигает мои бёдра и ласкает языком то место, где я уже истекаю влагой. Он стонет, пробуя меня на вкус, облизывая длинными, медленными движениями, лаская языком мой клитор и подводя меня всё ближе и ближе к оргазму, находя все точки, которые доводят меня до предела. Его рука на моём бедре не даёт мне пошевелиться, пока я выгибаюсь, а его язык проникает в меня, лишь на мгновение задерживая мой оргазм, после чего он возвращается к моему клитору и ласкает его ещё несколько блаженных секунд, прежде чем втянуть чувствительную плоть в рот и довести меня до исступления.

Я вскрикиваю, моё дыхание запотевает на стекле, пока я прижимаюсь к нему лицом, постанывая от изысканного удовольствия, пока он ласкает меня языком, доводя до оргазма, а потом встаёт, тяжело дыша, не отпуская моего бедра.

Он быстро раздевается и прижимается ко мне сзади, его член тяжело давит на мой позвоночник, пока он наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо.

— Я смотрел, как ты доводишь себя до оргазма прямо здесь, — бормочет он, протягивая руку между нами, чтобы погладить свой член одной рукой, а другой нащупать мой всё ещё пульсирующий клитор. — Я несколько дней ждал, когда ты прикоснёшься к себе из-за меня. Я не позволял себе кончить с того дня, как снял этот пентхаус, пока ты наконец не оказалась там, в своей спальне, готовая кончить из-за меня, хотя и не знала, что я за тобой наблюдаю. Однажды я кончил во сне, мне снилась ты, я очень хотел тебя, но не трогал себя.

Я стону, выгибаясь от его прикосновений, чувствуя, как он гладит себя у меня за спиной. Он наклоняется, прижимаясь ко мне, и я откидываюсь назад, с моих губ срывается тихий стон, когда он одним движением входит в меня на всю длину.

— Я кончил прямо на это стекло, — бормочет он, — пока смотрел на тебя. Когда ты пришла ко мне, я не смог сдержаться. Это было так чертовски приятно — кончить вместе с тобой. Я поклялся, что больше никогда не прикоснусь к себе, пока не буду с тобой.

Теперь он двигается быстрее, входя в меня резкими толчками.

— Я схожу с ума от тоски по тебе, когда ты уходишь, котёнок, когда я ухожу от тебя. Я не прикасаюсь к себе, пока не вернусь домой к тебе. — Ещё один толчок, и он замирает. — Это такая чертовски сладкая пытка.

Я стону, представляя его в постели, его твёрдый член, его желание, его самоограничение.

— В следующий раз позвони мне, — хрипло шепчу я. — Или напиши. Попроси меня сказать, что делать. Спроси моего разрешения кончить. Я пришлю тебе фотографии. Я точно расскажу, как ласкать себя, чтобы ты кончил для меня. Только для меня. Только когда я разрешу.

Илья стонет, его член пульсирует внутри меня.

— И ты сделай то же самое для меня. Дай мне знать, когда захочешь прикоснуться к этой сладкой киске. Попроси меня кончить в тебя, девочка. Мара. Умоляй меня. И я буду умолять тебя.

Он снова толкается в меня, на этот раз сильнее, его пальцы быстрее и настойчивее ласкают мой клитор.

— Кончи для меня, котёнок. Любовь моя. Моё сокровище. Мой бриллиант. Пожалуйста.

Я чувствую, как он пульсирует внутри меня, чувствую, как он близок, и меня охватывает оргазм, моя спина выгибается дугой, а пальцы цепляются за стекло, когда я смотрю на квартиру, где он наблюдал за мной, представляя, как он здесь, гладит себя, брызгает на стекло, когда он жаждет меня.

— Кончи для меня, — выдыхаю я. — Кончи, Илья. Прямо сейчас.

Его бёдра дёргаются, и я чувствую, как он наполняет меня своей спермой, струя за струёй, пока прижимает меня к стеклу, вжимаясь в меня и постанывая мне в ухо. Его член пульсирует, пальцы всё ещё ласкают мой клитор, и я никогда ещё не чувствовала себя такой удовлетворённой, такой цельной.

Он медленно выходит из меня и несёт меня на диван, где мы лежим обнажённые, обнявшись. На моём кольце отражается свет от города за окном, и я смотрю на него, поражённая тем, какое оно красивое.

Мы засыпаем вот так, вместе. Утром Илья будит меня, и мы оба принимаем душ, он снова трахает меня, лёжа на кафеле, пока мы оба не остаёмся довольны. Я одеваюсь и встречаюсь с ним внизу, и когда я вхожу, он готовит кофе.

Я сижу за барной стойкой на кухне, смотрю на своё кольцо, и Илья бросает на меня взгляд.

— Передумала? — Спрашивает он, и я слышу напряжение в его голосе, страх, который он пытается скрыть.

— Нет, — честно отвечаю я. — Я просто думаю, как объяснить это Энни. Мы почти не разговаривали с ней несколько месяцев. Она не знает ни о нас, ни о чём-то подобном. Она будет в шоке.

— Насчёт этого, — говорит он, и что-то в его тоне заставляет меня поднять голову и посмотреть на него. — Ты, конечно, удивишься… но я договорился, что Энни приедет. Она будет здесь примерно через час.

Я смотрю на него, мои мысли мечутся.

— Ты пригласил Энни сюда? В пентхаус? Илья, она не знает...

— Я знаю, — спокойно говорит он. — Но ты должна ей сказать. Тебе нужно вернуть свою подругу, Мара. Я видел, как ты притворялась, что всё в порядке, когда она звонила, видел, как ты оправдывалась, почему не можешь навестить её. Тебе больно держать это в секрете. Так что я даю тебе возможность сказать ей правду.

Я смотрю на него.

— А что, если… что, если она не согласится? С тобой? Она должна знать, кто ты такой… в тот день ты встречался с Элио. Что, если…

Илья ухмыляется.

— Я уверен, что она согласится. Просто доверься мне, Мара.

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но понимаю, что сейчас он вряд ли даст мне ответ. Я доедаю завтрак, когда раздаётся звонок в дверь, и у меня сердце уходит в пятки. Илья открывает, и я слышу голос Энни, такой родной и знакомый, по которому так скучала.

— Илья? Что ты... Мара?

Я оборачиваюсь и вижу, что она стоит в дверях, её глаза широко раскрыты от удивления, пока она осматривает пентхаус и меня, явно понимая, что я здесь живу. Она заметно беременна и выглядит растерянной и шокированной.

— Привет, Энни, — говорю я более спокойным голосом, чем чувствую на самом деле. — Проходи. Нам нужно поговорить.

Илья многозначительно смотрит на меня и уходит, и вот мы с Энни остаёмся наедине, и впереди шесть месяцев секретов.

— Ты живёшь с Ильёй Соколовым, — говорит Энни, и это не вопрос. — Мара, что, чёрт возьми, происходит? Ты несколько месяцев избегала меня, придумывала отговорки, а теперь я узнаю, что ты... что? Встречаешься с ним? Живёшь с ним?

— Это сложно, — начинаю я, но она меня перебивает.

— Сложно? Мара, ты знаешь, кто он такой? Чем он занимается?

— Да, — тихо отвечаю я. — Я точно знаю, кто он такой. И чем он занимается. Я теперь тоже в этом участвую, Энни. Уже несколько месяцев.

Она смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Расскажи мне, — наконец говорит она. — Всё… я имею в виду всё.

И я рассказываю. Я рассказываю ей всё… о том, как впервые увидела Илью, о том, что это был тот самый мужчина из Бостона — Александр Волков, и о том, как он последовал за мной в Нью-Йорк. Я рассказываю ей о том, как он следил за мной, о Сергее, о времени, проведённом в его пентхаусе, и о том, как в конце концов мы нашли жизнь, которая подходит нам обоим. Я знаю, что он любит меня, даже если поначалу всё делал неправильно, и я люблю его. Я показываю ей кольцо и сижу, ожидая, что она скажет, что всё это неправильно.

Когда я заканчиваю, она долго молчит. А потом её губы дрожат, на лице появляется странное выражение — одновременно весёлое и виноватое.

— Если бы я знала, Мара, что ты свяжешься с боссом «Братвы» и что в итоге у тебя всё будет хорошо, я бы много лет назад рассказала тебе правду о своей семье.

Я смотрю на неё, ничего не понимая.

— О чём ты говоришь?

Энни морщится.

— Мой брат Ронан? Он главарь ирландской мафии в Бостоне, Мара. Я веду их финансы. Я работала с их документами с тех пор, как окончила колледж, чтобы у моей семьи не было проблем с законом. Мой отец был главой семьи до него. Я из семьи ирландских мафиози, и я никогда тебе об этом не говорила, потому что хотела уберечь тебя от этого. — Она смеётся. — Похоже, пришло время расплачиваться.

Мне требуется некоторое время, чтобы осознать, что она только что сказала. Энни, моя лучшая подруга, человек, которого, как мне казалось, я знаю лучше всех на свете, хранила те же секреты, что и я. Мы жили параллельными жизнями, обе скрывали, кто мы на самом деле, обе боялись потерять друг друга, если правда всплывёт наружу.

— А что насчёт Элио? — Спрашиваю я, и Энни прикусывает губу.

— Он — дон итальянской мафии. Он унаследовал её после того, как мой брат убил Рокко де Луку.

Я прижимаю руку ко рту и заливаюсь смехом. Энни выглядит шокированной, но потом тоже начинает смеяться. Мы обе выплёскиваем все накопившиеся эмоции и секреты, которые она хранила даже дольше, чем я.

— Твоя семья — мафия. Твой муж — криминальный авторитет. А я-то переживала, что расскажу тебе про Илью!

— Прости, — говорит она, её глаза блестят от смеха. — Мне так жаль, Мара. Я должна была тебе довериться. Я должна была знать, что ты поймёшь...

— Мы обе идиотки, — говорю я ей. — Обе хранили секреты, думая, что защищаем друг друга.

— Полные идиотки, — соглашается Энни. — Но теперь это в прошлом. Больше никаких секретов, Мара. Теперь мы часть одного мира. Мы можем быть честны друг с другом.

Я сразу же чувствую облегчение, и через несколько мгновений мне кажется, что последних шести месяцев и не было. Я рассказываю ей о том, что делаю для Ильи в художественной галерее, и она даёт мне советы. Мы обсуждаем её беременность и мою помолвку, просматриваем в интернете идеи для свадьбы, пока Энни наконец не уходит в свой отель, потому что из-за беременности она очень устаёт.

Вечером Илья возвращается и застаёт меня в гостиной, свернувшуюся калачиком на диване с книгой, которую я на самом деле не читаю, с улыбкой на лице, от которой никак не могу избавиться.

— Всё прошло хорошо, — замечает он, присаживаясь рядом и притягивая меня к себе.

— Ты знал. — Я качаю головой. — Ты знал всё о семье Энни и её муже. Вот почему ты был уверен, что всё пройдёт хорошо.

— Да, — признаётся Илья. — Но ей нужно было тебе сказать. Конечно. Я знал, что поначалу она может переживать из-за того, кто я такой, но вы бы с ней разобрались. Вряд ли она станет осуждать.

— Я так рада, что мы… подожди. — Я бросаю на него сердитый взгляд. — Откуда ты узнал, что всё прошло хорошо?

Он умудряется изобразить лёгкое смущение.

— Возможно, я следил за камерами наблюдения, — признаётся он.

Мне бы следовало разозлиться, но вместо этого я смеюсь.

— Может, мне тоже стоит за тобой подглядывать, — поддразниваю я. — Посмотрим, как тебе это понравится.

— Я устрою тебе шоу в любое время, когда захочешь, — обещает он, проводя рукой по моему бедру. — На самом деле я могу начать прямо сейчас.

Я укладываю его на диван и наклоняюсь, чтобы поцеловать.

— Я люблю тебя, — шепчу я, садясь на него верхом и начиная расстёгивать его рубашку.

— Я тоже тебя люблю, — шепчет он мне в губы. — Ты для меня всё, Мара. Я бы весь мир сжёг, лишь бы ты была в безопасности и счастлива.

Я снова целую его, на этот раз крепче. Он стягивает с меня рубашку, я расстёгиваю его брюки, сбрасываю джинсы и стягиваю трусики, высвобождая его твёрдый член. Я больше не могу ждать и насаживаюсь на него, жёстко скачу на нём, пока его рука скользит между моих бёдер в поисках клитора.

Я трахаю его жёстко и быстро, пока он не теряет контроль и не изливается в меня, а потом он несёт меня наверх, в спальню, и к тому времени, как мы добираемся до кровати, его член снова твёрд. На этот раз он укладывает меня на живот и доводит до двух оргазмов с помощью пальцев, языка и головки члена, а потом снова медленно трахает меня, пока мы оба не кончаем.

Позже, засыпая в его ошейнике и с его кольцом на пальце, я думаю о том, как мы здесь оказались, о том, какой женщиной я была и какой стала.

Полгода назад Илья охотился за мной, одержимый желанием сделать меня своей, готовый уничтожить всё, что стояло между нами. Теперь я принадлежу ему, но и он принадлежит мне, и почему-то от этого всё становится ещё прекраснее, чем я могла себе представить.

Я нашла своё место во тьме, нашла партнёра, который не уступает мне в страсти, который знает меня так, как я всегда хотела, чтобы меня знали, который хочет меня так сильно, как я всегда мечтала.

Это жёстко, опасно и порой трудно, но именно этого я и хотела. И я не могу представить себя где-то ещё.

Я нашла свой рай. И он здесь, высоко над огнями города, в объятиях самого властного и опасного мужчины из всех, кого я знаю.

Я его не отпущу, а он не отпустит меня.

Мы — это навсегда.

КОНЕЦ