туденты океанографического факультета Константин Моргунов и Семен Гостинцев возвращались с практики, которую проходили на Курилах. Обоим не терпелось снова оказаться в шумной, всегда торопящейся куда-то Москве.

На станции Ерофей Павлович, нареченной именем и отчеством землепроходца Хабарова, пассажирский №41 стоит около двух часов. Перекусив в вокзальном буфете, друзья прогуливались по перрону.

— Кончу университет, — всегда буду летать самолетом, — словно стращая железную дорогу, сказал Моргунов. — С ума сойдешь, — больше недели в вагоне! Хоть бы ты умел в шахматы играть, так нет! И ведь только третьи сутки пошли… Как убивать время?..

Его коренастый товарищ передернул плечами. Ответил, помедлив немного:

— Придумывай потрясающие случаи для рассказов в Москве. Из переполненной подвигами жизни океанографа во время практики. Ну, скажем, единоборство с китами, дуэли на мечах-рыбах, спуски в Марракотовы бездны. Я буду записывать, чтобы ты не забыл…

Из тьмы на освещенную платформу поднимались люди в шуршащих плащ-палатках, прикрывающих автоматы. У левой ноги переднего степенно выступала рослая немецкая овчарка. И без того темный окрас собаки казался угольно-черным потому, что шерсть намокла.

— Пограничники! — значительно сказал Моргунов, когда те проследовали мимо, постукивая каблуками по бетону платформы.

— Граница далеко, зачем здесь пограничники?.. Просто патруль.

— Ищут кого-то. Обратил внимание, как нас рассматривали? А собачку приметил?

— Собачка все на тебя косилась. По-моему, — даже укусить норовила.

— Не треплись! — оборвал Костя. — Сибирь, братец! Тут тебе и прииски, и индустрия, и секретные объекты. Наверное, кое-кто интересуется. Могут с самолета в тайге выбросить человечка. Да чего там — с тобой вместе читали, как умудряются… Каких случаев не бывает…

— А! Все это писатели выдумывают…

— Ну, как сказать! Приукрашают — дело другое, а без фактов нельзя.

Семен не любил спорить, особенно там, где не мог быть уверенным в своей правоте.

Другое дело, если бы разговор шел о летописи спортивных рекордов. Во всем, что касалось спорта, Семен считался непререкаемым авторитетом, хотя сам занимался только боксом.

Через несколько дней можно будет надеть перчатки, проверить, не потерял ли за лето спортивную форму. Нет, конечно! Пожалуй, даже приобрел кое-что.

— Паровоз подают! — обрадованно сказал Семен.

Ублаготворенно отдуваясь, локомотив проследовал по второму пути вдоль строя вагонов, будто делал им смотр. Впереди, в снопе прожекторного света, теряли свою яркость красные, желтые и зеленые фонари стрелок и семафоров.

Когда репродуктор напомнил хриплым, простуженным голосом о скором отправлении, друзья двинулись к своему вагону.

Места они занимали в третьем купе, верхнее и нижнее справа. Левая сторона освободилась еще в Хабаровске. Теперь наверху слева пристраивал в багажную сетку пачку газет и согнутую пополам книжку в яркой обложке невысокий плотный человек в темном костюме. Растопырив циркулем ноги, он стоял спиной к двери, опираясь одной ногой на нижнее место, а другой — на большой зачехленный чемодан. Матовый верхний фонарь отражался в его блестящей лысине.

— Привет попутчикам! — общительно приветствовал он студентов, довольно легко спрыгивая на пол. — Далеко, молодые люди?

Лицо человека казалось несколько угловатым, но приятным. От веселых с хитринкой глаз убегали к вискам неглубоко насеченные морщинки.

— В Москву-матушку, — улыбнулся ему Костя.

— Тогда придется знакомиться по всем правилам: почти восемь суток предстоит провести вместе. Иван Александрович Пряхин, горный инспектор, сам рудокоп в дорогом минувшем. С кем имею честь делить эту каюту?

Друзья назвались.

— Океанография — это для меня то же, что астрофизика. Тёмен, к сожалению. Вот если бы геологами были, — дело другое. Смежное дело. Ну, а где же еще попутчик?

— Была попутчица, к сыну в Хабаровск ехала из Владивостока. От Хабаровска мы вдвоем купе занимаем…

— Значит, здесь сел кто-то. Проводница сказала, что низ занят.

— Не торопится пассажир, — взглянул на часы Гостинцев.

— Поспеет, время еще есть, — успокоил его Иван Александрович и отогнул шторку, чтобы посмотреть на перрон. — С провожающими заболтался, поди. Или — с провожающей, а в таком случае прощаться полагается с глазу на глаз, ух ты-ы!..

Восклицание так некстати завершило фразу, что студенты оторопели. Но Пряхин уже обернулся к ним, объясняя:

— Ну и собачку провели мимо солдаты, скажу я вам! Волк волком, только что цветом черная. Выступает же — словно королева! Эта попороднее моей Тайны будет!..

— Мы видели, — сказал Костя, стягивая дождевик. — Патруль или наряд, как это называется…

— Оперативная группа, — поправил его Иван Александрович.

— Видимо, не просто на прогулку вывели песика?

— Скорее всего, куда-нибудь на погранзаставу везут. А я, знаете, неравнодушен к собакам. У меня две, овчарка и лайка. Тайна — та ведает охраной жены и чад, а Корсара я даже в инспекционных поездках с собой таскаю. Бывать приходится в таежных районах, так я в свободное времечко — за ружье да в лес! Глядишь, глухаришку, подчас и двух свалишь. Вы охотой не интересуетесь?

— Нет, да и заниматься не приходилось, — за обоих ответил Костя.

Пряхин уселся на нижнее левое место, благо оно все еще пустовало, извлек из кармана кривую трубку, кисет, сказал мечтательно:

— Да, хорошо с ружьем и собачкой побродить… Утречком, по росе… А в шахматы тоже не играете?

— Я играю… немножко, — обрадовался Костя.

— Ну вот — выявляются общие интересы. Значит, организуем матч на первенство купе номер три. А там, может, и до вагонного чемпионата дойдем.

Его перебил репродуктор, объявив, что провожающим следует выйти из вагонов.

— Пора бы четвертому показаться, — напомнил Костя. Он втайне надеялся, что этим четвертым окажется девушка. Ее общество скрасило бы дорогу больше, нежели игра в шахматы с Иваном Александровичем.

Вагон качнулся чуть-чуть, фонарь на платформе начал скользить по мутному от дождя стеклу окошка.

— Тронулись, — констатировал Пряхин и сверился с большими карманными часами. — Минута в минуту. Теперь первым долгом надо заполучить постель…

— Пожалуй, можете занять нижнее место, — сказал Костя. — Видимо, проводница ошиблась…

— Видимо, так, — согласился Иван Александрович.

Быстроглазая веснушчатая девушка в форменном железнодорожном берете принесла постельные принадлежности. Застилая постель, объявила, что через полчаса желающие смогут получить чай.

— Вы, может быть, внизу мне постелите? По-стариковски? — спросил ее Пряхин.

— Да занято же девятое. Вот моя подменная уже и билет вложила на место. — Девушка раскрыла сумку с карманчиками для билетов. — Задерживается где-то пассажир; наверное — в другом вагоне. Ваш билет я попрошу тоже…

Студенты предложили Ивану Александровичу занять нижнее место справа, но тот отказался:

— Ладно, на своем поеду. Я еще на подъем легок. А играть будем на вашей койке, какая разница. Вы нам шахматы потом принесете, девушка?..

Через час все трое пили чай, причем студентам приходилось усиленно отказываться от всевозможной домашней снеди — Иван Александрович угощал очень настойчиво. Ехал он в отпуск, и жена снабдила его чуть ли не месячным запасом плюшек и пирожков собственной выпечки. Даже на вид они были удивительно аппетитными.

— Как бы наш четвертый попутчик не остался без чая, — покачал головой Пряхин, размешивая сахар в стакане.

— Странный товарищ, — усмехнулся Семен Гостинцев. — Платит за место в купированном вагоне, а едет неизвестно где.

— Ладно, это его дело. Давайте укладываться, скубенты. Предлагаю погасить общий свет. Желающие читать пусть пользуются персональными лампочками; свежими газетами могу ссудить я. Кроме того, есть занимательная книженция. — На стол была выброшена пачка газет и какая-то книжка.

— Завтра почитаем, Иван Александрович. Спать так спать, мы с Костей рановато поднялись сегодня…

— Вчера, а не сегодня, — поправил Пряхин и постучал ногтем о крышку своих массивных часов, выкладывая их на столик. — Мы отчалили в девятнадцать двадцать по московскому времени. По московскому, скубенты!

Полюбившееся словечко он умудрился почти пропеть, особенно растянув последнюю букву. Потом, аккуратно задвинув под столик ботинки, полез на свое место.

Сон в поезде приходит незаметно, крадучись — убаюкивая покачиванием вагона, колдуя постукиванием колес и тоненьким, музыкальным позваниванием неубранных проводницей стаканов.

Утром первым проснулся Гостинцев. Посмотрев на розовеющую лысину соседа по верхнему этажу, покосился вниз. Не довольствуясь этим, повернулся на бок, свесил голову.

Свободное с вечера нижнее место было занято.

Пассажир, укрытый казенным байковым одеялом, спал. Сверху Семену было видно только ухо его да не стриженный давно затылок. На столике рядом с часами горного инженера лежали упомянутая вчера книжка и газеты, пачка «Беломорканала» и коробка спичек на ней. Составленные рядом у двери кирзовые сапоги были накрыты портянками. Обувь словно стыдилась, прятала рыжину — память о далеких, трудных дорогах. Видывал виды и брезентовый дождевик, повешенный рядом со щегольским плащом Пряхина.

Внимательно оглядев все это, Семен блаженно потянулся. Потом, не желая будить остальных, хотел было достать газеты, но передумал. Книжка привлекала больше. Гостинцев свесился с полки и взял книжку.

В ярко-желтой полосе, что с угла на угол перечеркивала обложку, лиловый человек стрелял из пистолета по маленькому автомобилю. Автомобиль тоже походил на пистолет с торчавшей вверх рукояткой, — видимо, художник хотел изобразить «ГАЗ-67», догадался Семен. Не задерживая внимания на фамилии автора и заглавии, открыл книжку.

С первой же страницы он вспомнил, что книжка читана, но вот сюжет… Все они были одинаковыми, как мыши, — сюжеты книг в подобных обложках. Кажется, в этой на второй странице усталому полковнику должны сообщить, что неизвестный пока враг выстрелил сверхмагнитом с прикрепленным к нему сверхкрепким шнуром в железную крышу засекреченного объекта и проделал воздушное путешествие по наведенному таким образом мосту? Или усталый полковник вызовет к себе энергичного капитана, чтобы…

— Я вашу закладку выронил, вы извините, — отвлек Гостинцева приглушенный голос. — Заглядывал вчера вечером. Муть какая-то — после шпионы снились.

Семен отложил книжку, опять свесил голову, а попутчик выпростал из-под одеяла ноги в зеленых клетчатых носках. Поглядев на спящих, спросил:

— Мы с вами товарищей болтовней не разбудим?

— Им уже просыпаться не грех. Впрочем, нижнего пушкой не разбудить.

— Не слушайте, он наговорит!..

Это проснулся Костя Моргунов и с любопытством рассматривал четвертого обитателя купе.

Тот был молод, широк в плечах. Правильные приятные черты лица, разрезанный долевой впадинкой подбородок — обычное лицо, ничем не выделяющееся. Светлые, трепанные после сна волосы падали на чистый, без морщин, лоб.

— Вы не моряк, случайно? — поинтересовался Костя, внимание которого привлекла тельняшка, видимая из-под воротника гимнастерки.

— Что вы! Какая из меня «морская душа»? Просто — очень уж удобная штука… — Парень смущенно застегнул гимнастерку, добавив: — Я, знаете, сухопутный…

И, опять после паузы, уточнил:

— Геолог…

На верхней левой полке завозился горный инспектор.

— Ого! На этой дороге кого ни толкни, — от геолога сдачи получишь! Земляной червь Иван Пряхин приветствует разведчика недр. Скубенты, доброе утро! Как спали?

Он поболтал спущенными ногами, затем осторожно начал соскальзывать вниз. Запахивая на волосатой груди пижаму, спросил:

— А вы далеко изволите?

— В Москву.

— Нашего полку прибыло, значит!.. Попутчики, пока нету очереди, рекомендую умыться. С вашего разрешения, я первый!

Чтобы тело и душа Были мо-ло-ды!..

Прихватив мыльницу, он перепоясался полотенцем и скрылся за дверью.

Геолог насмешливо посмотрел ему вслед.

— Веселый гражданин, кажется?

— Как будто, — ответил Семен.

— Точно еще не установили, — подхватил Костя. — А где это вы пропадали ночью? Мы думали, — опоздал человек, но проводница уверила, что вы сели…

От уголков глаз нового попутчика убежали смешливые складочки. Без них улыбка словно осиротела, стала чужой и жалкой.

Студент этого не заметил.

— Уже постель принесли товарищу, который мыться сейчас ушел… Мы уже чаю напились, а вас — все нету!..

— А в чем, собственно, дело?..

Костя уловил в тоне геолога странную неприязненность и смутился. Действительно, черт побери, какое ему дело до того, где задержался товарищ? И чего, дурак, принялся об этом распространяться? Пытаясь выправить неловкость, пояснил:

— Просто не могли понять…

И осекся: а что нужно было понимать?

С минуту или больше длилось неприятное для всех молчание, и Семен решил направить разговор в другую сторону.

— Иван Александрович обстоятельно занимается туалетом. Особенно причесыванием…

Неуклюжая шутка никого не развеселила. Закрывшийся книгой Семен дважды перехватывал хмурые взгляды геолога. Молчание начинало тяготить всех, когда геолог спросил, уже откровенно разглядывая Гостинцева:

— И вы… до Москвы?

— Ага, — обрадованно положил книжку Семен. — Все трое.

— Теперь — все четверо! — напомнил Костя.

Закуривая папиросу, геолог приоткрыл дверь.

— Да мы не возражаем, дымите! — разрешил Семен.

Но тот, нажимая на филенку, все-таки заставил дверь распахнуться полностью.

— Пусть выносит!

Довольный, молодцеватый вернулся Пряхин. Встряхнув, повесил на крюк полотенце, убрал мыльницу.

— Кто следующий? Очереди не будет, друзья, — наше купе поднялось последним, оказывается! Проспали, сони!

Сунув босые ноги в холодные полуботинки, пошел умываться Гостинцев. Машинально он прикрыл за собой дверь, но геолог опять ее распахнул.

— Правильно! Чистый воздух — прежде всего! — поддержал Пряхин. — Не станете протестовать, если я присяду на вашу койку?

— Пожалуйста! — передвинулся ближе к окну геолог.

В ловких пальцах Ивана Александровича появилась трубка с кисетом. Закурив, он удовлетворенно крякнул, приваливаясь спиной к тисненой переборке.

— Значит, в Москву? А в здешних местах где пришлось работать?

— В разных районах.

— Жизнь моя кочевая, значит? Ну и как? Успешно?

— Да нет…

— Плохо! А вы за чем охотились, собственно?

— В основном… за углем, — прозвучал неохотный ответ.

— Гм… Так… Так… — Иван Александрович замялся, искоса поглядывая на собеседника. — Вы не подумайте, я ведь ничего не хочу уточнять. От нечего делать интересуюсь, вроде как бы знакомой отраслью. Если что секретное, так помилуй бог…

— Нет, какие секреты? Уголь!

— Понятно, понятно…

— В Сибири, говорят, ничего не найти нельзя, да? — спросил Костя, решив понравиться неразговорчивому попутчику своей искушенностью в геологии. — Не одно, так другое? Интересно, наверное, всякие трансурановые да тяжелые земли искать: энергия завтрашнего дня! Вам не приходилось?..

— Нет. Не мой профиль.

Почти всю ширину раскрытой двери загородил вернувшийся Семен Гостинцев.

— Костя, спеши! Могу одолжить ласты и плавки, если желательно…

— Я потом… Подожду… — отмахнулся Моргунов.

— Как хочешь. В общем, туалет свободен, — повернулся Семен к геологу.

Тот нерешительно повел глазами на изголовье своей постели, пятерней пригладил волосы.

— Тоже повременю… Да мне, пожалуй, пора идти. — Он мельком посмотрел на часы. — Товарищи ждут… Мы группой едем…

Последние слова были сказаны с небрежностью, явно противоречащей выражению лица.

— Так уже чай разносят, — напомнил Пряхин.

— А я с ними завтракать буду…

Он поднялся, надел висевший под плащом пиджак. С какой-то искусственной медлительностью, словно выжидая чего-то, рассовал по карманам папиросы и спички. Потом, глянув через плечо на все еще распахнутую дверь, достал из-под изголовья обшарпанную полевую сумку.

В этот момент на подушку легла тень. Геолог повернулся рывком, но, увидев входящую проводницу, выдохнул:

— Вот… вам и чай… Приятного аппетита.

Выходя, он плотно прикрыл за собой дверь.

Попутчики растерянно переглянулись. Когда проводница составила на поднос порожние стаканы и вышла, Пряхин потешно зажмурил один глаз, сморщился, закрутил головой.

— Виляет чего-то наш попутчик, а, скубенты?

амечанию Пряхина никто не удивился. Даже уравновешенному Семену поведение четвертого попутчика казалось странным. Но Гостинцев не любил скороспелых выводов и потому спросил:

— Почему вы так думаете?

— Э, Пряхин — стреляный воробей, Пряхин сам геолог без малого. Ты ему скажи лучше, чтобы не совал носа, куда не спрашивают, но басен не сочиняй, что уголь ищешь. Уголь специально не ищут, незачем его в наших местах специально искать. Незачем и из Ивана Пряхина дурака строить…

Костя вдруг уселся на постели, подтянув колени к подбородку. Посмотрел на горного инспектора, потом на Семена недобро прищуренными глазами:

— Не нравится мне товарищ геолог. Очень не нравится. Всерьез не нравится.

Покусывая губу, он раздумчиво забарабанил пальцами по колену.

Оба — и Семен, и горный инспектор — в молчании ожидали, что последует дальше. Но Костя только вздохнул и в четвертый раз повторил:

— Ой, не нравится!..

— А он и не девушка, чтобы нравиться тебе, — по обыкновению решил позубоскалить Семен.

— Да подожди, — остановил его приятель. — Понимаете, целый ряд нехороших показателей. Или совпадений. Во всяком случае, первое — собака. Ну, оперативная группа эта… Второе — человек не показывается в купе до отхода поезда. То есть, пока оперативники патрулируют на перроне. Так? Нервозная подозрительность этого человека — три. А в-четвертых, — вы обратили внимание, как он боялся за свою сумку? Секретные бумаги переправляются специальной почтой, да к тому же и не похож он на курьера. Одни сапоги чего стоят… А если еще геолог плавает в геологии, как уверяет Иван Александрович, — это уже пять? Пять совпадений. Не много ли, а?

— Ну, и что ты хочешь сказать?

— Больше ничего, все сказал. Что вы думаете об этом?

Семен пожал плечами. Иван Александрович сосредоточенно грыз потухшую трубку. Вынув ее изо рта, повертел перед глазами, точно увидел впервые.

— Мм… Не знаю, что и думать. Совпадения действительно… С другой стороны, нельзя подозревать человека из-за каких-то непроверенных совпадений. Потом, — в чем подозревать? Что его искали при посадке в поезд? А вдруг не его? А если допустить, что подозрения правильные, — что дальше? Ума не приложу…

Гостинцев, улыбаясь, дождался окончания этого путаного монолога. Когда Пряхин умолк, он приготовился было сказать свое слово, но проводница принесла чай. Пришлось выждать.

— Я думаю, Костя, что у тебя не в меру криминальное мышление. Начитался таких вот книжечек, — Семен повертел над головой книжку Ивана Александровича, — и мерещится тебе. С каких пор человек не имеет права ехать вместе с друзьями, а обязан делить общество с тобой? Если же он этого не делает, ты начинаешь подбирать к нему «совпадения». Давайте чай пить!

— Ч-черт, проверить бы, кто у него друзья да в документы заглянуть… — не успокаивался Моргунов.

— А ты попросил бы его паспорт и трудовую книжку оставить — для ознакомления.

— Он плащ оставил, — сказал Пряхин.

— Плащ… Других вещей у него нет, что ли? Разрешите, Иван Александрович. — Сбросив одеяло, Костя шагнул к противоположной постели, взялся за край, собираясь поднять полку.

— Бросьте, так не годится! — запротестовал тот.

— Рыться в вещах я не собираюсь, — объяснил Моргунов. — Хочу посмотреть, что у него за тара. Иногда она говорит о многом…

— Все-таки не следует. Ведь мы не специальные работники, чтобы интересоваться этим…

— Мы честные люди, Иван Александрович! И мы обязаны заинтересоваться. Потому что здесь нет специальных работников.

Горный инспектор неохотно встал. Костя рывком поднял полку, и все заглянули в багажный ящик.

Пусто…

— Следовало ожидать, — удовлетворенно кивнул Семен. — Конечно, он оставил вещи у друзей. Сейчас они закусывают себе, а у нас чай стынет по вине новоявленного Шерлока Холмса…

Костя обескураженно хлопнул полкой и молча подсел к столику.

— Вот так-то лучше! — обрадовался Пряхин.

Но Моргунову было не до завтрака. Даже тающие во рту плюшки Ивана Александровича уничтожал, словно выполняя скучную обязанность. Шуток Семена он как будто не слышал.

— Иван Александрович, в здешних местах имеется что-нибудь, могущее возбудить интерес… ну, вы понимаете, у кого?

— Как вам сказать? Ни ракетных баз, ни секретных полигонов здесь нет, конечно… Уверен, что нет поблизости…

— Судя по сапогам, человек не сидел на месте…

— Геолог. Говорят, — геолога, как и волка, ноги кормят.

— Н-да… Только кто он: геолог или волк? Этого-то мы и не знаем…

Пряхин успокаивающе похлопал его по колену.

— Подождите, до Москвы далеко. Вернется товарищ, как говорится, — обнюхаемся. Выясним, кто и что. А пока давайте-ка в шахматишки сразимся.

Он расставлял фигуры, а Константин кусал ногти, глядя на проносящиеся мимо окна склоны сопок, одетые кедрами. Дважды на протяжении партии зевал фигуры; Пряхин заставлял его переигрывать, возвращать ходы. Наконец Костя получил мат и равнодушно повалил своего короля.

— Можете записать очко.

— Вы явно не в форме, батенька, — покачал головой горный инспектор. — Дебют разыграли правильно, а дальше колбасить стали. Переиграем?..

— Потом, ладно? У меня в голове этот фрукт сидит, — глазами показал Костя на койку геолога.

— Навязчивая идея. В Москве обратись к специалисту по психическим болезням, — съязвил Гостинцев.

Даже не посмотрев в его сторону, Костя встал и, заложив руки за спину, принялся созерцать дождевик подозрительного попутчика. Наглядевшись вдоволь, двумя пальцами, оттопырив картинно остальные, взялся за угол полы. Оттянув ее, словно танцовщица — подол, разжал пальцы. В кармане дождевика что-то брякнуло при ударе о стену. Все так же сосредоточенно студент запустил руку в карман.

— Костя! — возмущенно вскрикнул Семен.

Но Моргунов только сторожко покосился на дверь и быстро выдернул руку: на ладони лежала пистолетная обойма.

Иван Александрович проглотил негодующую фразу. Все трое молча переглянулись.

— Пустая, — выдавил, наконец, Семен.

Горный инспектор повертел перед глазами неожиданную находку, вернул Моргунову.

— Не наша, от Зауэра, по-моему.

— Кажется, геологоразведке дают оружие? — спросил у него Семен.

— Я видел у них только карабины…

Не выпуская обоймы, Костя проверял другие карманы. На этот раз он обнаружил начатую пачку махорки, обломок расчески и компас в кожаном чехольчике, который все приняли сначала за кошелек-подковку.

— Мейд ин… — начал было разбирать Костя иностранную надпись на откинутой крышке компаса, но вдруг захлопнул чехол, рассовал вещи по карманам дождевика. — Следовало бы закрыть дверь…

Выглянув в коридор, нервно хрустнул сплетенными пальцами,спросил:

— Что будем делать, товарищи?..

— По-моему, геологам дают все-таки пистолеты… — неуверенно начал Семен.

— Иностранные? И компасы иностранной выделки тоже дают? Слушай, надо быть идиотом, чтобы не понять…

— Спокойно, друзья! — тоном приказания бросил Пряхин. — Я старше вас и все-таки опытнее. Давайте подумаем без горячки. Допустим, что подозрения Константина действительно имеют основания…

— Так, Иван Александрович, даже ребенку ясно…

— Пока ничего не ясно. Наоборот, одни смутные догадки, предположения.

— Хорошенькая догадка — порожняя обойма от заграничного пистолета! Ее надо расстрелять по кому-то.

— Да, но…

— Неужели вас не убеждает оперативная группа? При посадке?..

— Не убеждает. Если искали его и с ними была собака!.. Я имею представление о работе собак, знаете!..

— Вы хотите сказать, что поймали бы?

— Именно это хочу сказать.

— Так… — Костя прищурился, подался вперед всем телом. — А может быть, вы объясните тогда, зачем курящему «Беломорканал» человеку нужна махорка? И — начатая осьмушка? А?..

— При чем здесь махорка, не понимаю!

— Очень жаль, если не понимаете. Для того, чтобы собака не могла взять след.

— Черт побери, совсем позабыл об этом. Вроде имеется такой способ…

— Я тоже слышал, — поддакнул на этот раз даже Семен.

Моргунов опять выглянул в коридор, плотно притворил дверь и стал объяснять:

— Думаю, не так трудно сообразить, что произошло. Преступника преследовали, преступник отстреливался. Ему удалось оторваться от погони — может быть, те оказывали помощь раненым товарищам. Добрался до станции, купил билет. Рассыпая позади себя махорку, явился к вагону в то время, когда оперативники проследовали к концу поезда. Он предъявил билет проводнику и, не совсем веря в способ с махоркой, спрятался где-то. Например, в помещении, где отопительные приборы. Вагоны пока не отапливают, туда некому заглядывать. В купе пришел, когда убедился, что обманул преследователей.

— Похоже, что так… Но — только похоже! — покачал головой горный инспектор.

Костя сердито рубанул кулаком воздух.

— Ладно. Согласен. Даже согласен, что человек случайно переменился плащом с кем-то. С тем, кому нужны оружие и компас — заграничные, кстати. Пусть все это — случайности. Но тогда вы объясните мне, почему этот человек, называясь геологом, порет какую-то чепуху с точки зрения геологии? Проявляет при расспросах явное беспокойство. Открывает дверь, обеспечивая свободную дорогу. И, наконец, пользуясь нашим ротозейством, скрывается, не забыв своей полевой сумки.

— Допустим, убедили. — Пряхин вытер вспотевшую лысину. — Но что можно сделать? Не забывайте, что у него — пистолет. И, потом, мы просто не имеем права задержать человека на основании своих подозрений. Даже специальным сотрудникам выдают в таких случаях ордер на арест, санкционированный прокуратурой.

— Разрешите сказать мне, — попросил молчавший дотоле Гостинцев. — Дело, конечно, не в оружии. И даже не в ордере на арест. Но может статься, что за этим типом следят. Понимаете: следят негласно. Для того, чтобы установить явки, связи. Если мы вмешаемся и напортим, нас не похвалят.

Моргунов задумался.

— Возможно, конечно. А если нет? И мы не вмешаемся, позволим ему скрыться?..

— Уже позволили, собственно…

— Не думаю, поезд не останавливался еще…

Иван Александрович, озабоченно покачав головой, бессильно плюхнулся на койку подозрительного пассажира. Ему не хотелось влезать в эту историю и — нельзя было не влезть. Предоставленные только себе, студенты могут натворить черт знает каких глупостей — молодость сначала действует, а потом думает! Ну а что, если солдаты прогуливали служебную собаку? Правда, вел себя этот малый действительно странновато, но, с другой стороны, — каких характеров у людей не бывает? Возможно, человек с друзьями в «козла» режется, а они тут… В Лоуренсы произвели парня!.. Карманы проверять начали. Позор! Мерзость!

Пряхин чуть не произнес этого вслух, но спохватился: побуждения были достойными уважения, все-таки! И, главное, не сразу придумаешь, как действовать в таких случаях. Он вздохнул и развел руками:

— Ума не приложу, ребята…

— Припереть к стене, проверить документы и разрешение на оружие, — решил Моргунов. — Лучше спутать карты работникам госбезопасности, чем позволить скрыться, если он ими не выявлен!

Такого Иван Александрович допустить не мог. Следовало взять инициативу на себя.

— Вот что, друзья! Действовать будем так… Если его ищут, — уверен, что по линии предупреждены. На станциях будут смотреть за сходящими пассажирами. К счастью, существует телеграф. Но, на всякий случай, при остановках следует контролировать обе стороны поезда. Если он вернется в купе, — ничем не выдавать своих догадок. Короче, — до Москвы не спускать глаз, но и не вызывать у него опасений. Это ни в коей мере не помешает тем, кто за ним присматривает. Если такие есть. А если нет, — ими будем мы.

— А в Москве как же?

— Разработаем план; время терпит. Придется кому-то пойти поделиться своими наблюдениями с надлежащими органами. Скажем, на ближайшей крупной станции — в Чите.

— Пожалуй, единственно правильный выход.

Это сказал Семен Гостинцев, но и Константин кивнул согласно.

С этого момента третье купе в вагоне пассажирского поезда №41, следующего из Владивостока в Москву, перестало быть маленькой уютной комнаткой на колесах.

Третье купе стало штабом и полем военных действий одновременно. Ловушкой для врага, замаскированной и законспирированной. Даже шахматные фигуры, расставленные на доске так, словно партия — в разгаре, были тоже маскировкой.

Иван Александрович заглянув в окно, щелкнул крышкой часов.

— Ближняя остановка — в Ульякане: без десяти или без четверти шесть…

Сверясь со своими часами, студенты, не сговариваясь, тронулись к двери.

— Подождите, рано. Еще не переехали Ундургу, увидите мост. От моста до станции километров с десяток…

По мосту поезд прогромыхал минут через пять. Внизу мелькнула пенная река, дорога по берегу ее. На дороге маленький грузовик, покрытый брезентом.

— Возьмешь на себя левую сторону состава, — предупредил Константин, первым выходя в коридор.

Но двери открывались проводниками только с одной стороны поезда. Убедившись в этом, встревоженный Семен поспешил с докладом к Ивану Александровичу. Тот кивнул:

— Из виду выпустили. Ну что ж, тот в таком же положении. Нам легче.

— Сошли только старуха с девочкой и два железнодорожника в форме, — в свою очередь, доложил Костя, когда поезд тронулся.

— Следующая Зилово, иначе Аксеново. Там минут десять стоять будем.

Но и в Зилове студенты напрасно патрулировали по платформе. Интересующий их человек не сошел с поезда и там. Не возвращался он и в купе.

Куэнга…

Пятнадцатиминутная стоянка в Приисковой…

Костя опять начал нервничать:

— Странно. Видимо, он в самом деле не один. Не сидит же полдня в вагон-ресторане? А торчать в чужих вагонах проводники не позволят.

— Можно пройти по вагонам, посмотреть. Хотя бы до ресторана.

— Если у него в поезде сообщники, следовало бы глянуть на них, — присоединился Иван Александрович. — Только повремените, ребята. После Зубарево будет большой перегон до Карымской, тогда и пройдете. А то, знаете, как бы он не соскочил в Шилке — станция людная, шоссе. Да и в Зубаревой может. Дело к вечеру, часы у нас по-московски идут, а темнота по местному времени. Не упустить бы…

Холбон, Шилка пассажирская, Шилка первая, Размахнинский, Зубарево, — Пряхин безошибочно называл станции, на которых останавливался поезд. Перегоны стали короткими, хотя №41 стоит здесь на тех же станциях, что и курьерский.

В Зубарево прибыли затемно.

— Медлить не приходится, ночью проглядеть человека ничего не стоит. Надо установить, где он. Если он еще в поезде, — затревожился Моргунов.

— Не могли мы его пропустить, — шапок-невидимок еще не существует пока…

— Существуют вагонные ключи, Сеня. Знаешь, такие, как от детских коньков «Снегурочка», — зло буркнул Костя.

— Ты думаешь…

— Я думаю, что следует пройти по составу.

— Тогда предлагаю следующее, — вмешался тоже забеспокоившийся Пряхин. — Один остается в тамбуре уже просмотренного вагона, другой проходит по следующему и, если не обнаруживает этого парня, возвращается. Таким образом проверяете все вагоны. Если человек обнаружен, передовой проходит мимо с безразличным видом и остается в тамбуре смежного вагона. Это для того, чтобы, не вызывая подозрений, контролировать оба выхода. Стойте в тамбурах и курите — кто может придраться? Задержка ушедшего вперед — сигнал для заднего. По истечении часа иду я. Связным. Дальнейший план вырабатываем в зависимости от обстановки. Ну, с богом, как старики говорили… Перегон километров восемьдесят, времени хватит…

Но времени не хватило.

Задержали купированные вагоны. За каждой дверью мог прятаться странный геолог, и Костя подолгу разговаривал с проводницами. Мол, в этом же поезде должны ехать его друзья. Описывал их вскользь — молодые, один светловолосый, другой темнее. Зато допытывался очень упорно: кто садился в вагон на станции Ерофей Павлович? Может, именно те, кто ему нужен?

Пассажиров, следующих из Ерофей Павловича, в купированных вагонах не значилось. Некурящий Семен Гостинцев, отплевываясь, мусоля во рту то и дело гаснущую папиросу, топтался в тамбурах, с нетерпением ожидая возвращения товарища.

Купированные кончились, пошли общие вагоны. И в первом же из них Моргунов увидел хозяина потрепанного дождевика…

Только один беглый взгляд позволил себе Костя бросить в сторону человека с полевой сумкой. Но то был взгляд фотообъектива. Он запечатлел в памяти все, что следовало: вздрагивает рука, плотнее прижимая сумку. Язык спотыкается на очередном слове. Чего не уловил взгляд, Костя угадал: напрягаются мышцы, на секунду останавливается дыхание, как при нажатии спускового крючка.

Поезд замедлял ход.

С видом полнейшего безразличия студент прошел мимо. Впереди проводница открывает дверь в тамбур — сейчас будет остановка. Константин последовал за нею, чувствуя, что за ним наблюдают. В тамбуре, прикуривая папиросу, дважды сломал спичку — пальцы непроизвольно сжимались в кулак.

_ Карымская? — притворись беспечным, спросил он проводницу.

Та посмотрела лукаво. Видимо, она была не прочь поболтать:

— Угу… А вы заблудились, что ли? Или потеряли что?

— Проходил по вагонам. Где-то знакомые должны ехать…

— Как же это она не сказала, в каком вагоне? — засмеялась проводница.

— Не «она», сослуживец один, уже пожилой, — даже не пытался подхватить игривую фразу Костя. Но железнодорожница явно намеревалась продолжить беседу именно в таком тоне:

— Рассказывайте! В моем вагоне один такой «сослуживец» от Ерофей Павловича едет…

Колеса загромыхали на стрелках.

Вспомнив, что надо убрать подножку и просигналить фонарем, девушка заторопилась. А в тамбур вошел пассажир в полосатой пижаме — Пряхин. Косясь на проводницу, стоявшую теперь в открытой двери с поднятым фонарем, буркнул:

— Боюсь, что заставил насторожиться. Неудачно получилось…

— Кажется, и на меня обратил внимание, — сознался Костя. — Что делать?

— В Чите будем стоять самое малое полчаса. Надо зайти в милицию, объяснить.

— А здесь?

— Бесполезно. Дежурный милиционер два часа станет созваниваться с начальством. Периферия. Ну, я по перрону пробегу, чтобы лишний раз не показываться. Вашему товарищу все объясню. Разрешите мне пройти, девушка…

Проводница посторонилась и, поворачиваясь к Косте, с насмешливой улыбкой спросила:

— Интересно, какая у вашего пожилого сослуживца прическа?

Пожалуй, это было на руку Косте Моргунову — перебрасываясь шутками с хозяйкой вагона, можно в нем задержаться. До Читы не выпускать парня из вида. Прикуривая папиросу, он ответил так же игриво:

— Такая же, как и у сослуживца в вашем вагоне….

— Скажите! У той коса самая обыкновенная, да у нее и сослуживец другой. Целый день из вагона не вылезает, только что в ресторан сходили пообедать. И вчера чуть не до полночи сидел.

Костя не видел лица собеседницы «геолога», когда проходил по вагону. Он видел только ее темно-синий свитер. Но речь шла безусловно о ней.

— А чего же вы разрешаете гостям полуночничать?

— Не разрешишь вам, как же! В Яблоновой у меня два пассажира выходят, так он хочет к нам перебраться.

«Хитер», — подумал студент.

Поезд тронулся, стал набирать скорость. Девушка плотно затворила дверь, опустила подножку и носком ботинка передвинула защелку. Но уходить не торопилась.

— Вы к своему сослуживцу в соседи перебираться не собираетесь?

— Не зовет, — особо значительно промолвил Костя, на мгновение забыв, что разговор этот — только способ застрять в вагоне. С горестной ужимкой он обвел взглядом тамбур. — Даже в комнату не приглашает, в прихожей держит.

— Вот вредный сослуживец, — притворяясь недогадливой, девушка довольно заулыбалась, на щеках обозначились веселые ямочки. — Вы хоть к нам зайдите погреться. А я фонарь поставлю на место…

Потушив окурок, Костя открыл дверь, пропуская вперед проводницу. И в тот же миг, скользнув взглядом по проходу, увидел широкую спину уходящего человека с кирзовой полевой сумкой на боку. Костя остановился соображая, что предпринять, а тот уже затворял за собой стеклянную дверь на другом конце вагона.

— Одну минуточку, — сказал Костя проводнице, — только предупрежу товарища, что я не отстал от поезда…

Проходя мимо отделения, в котором отсиживался «геолог», почти непроизвольно скосил глаза. Женщина в темно-синем свитере поправляла волосы. Во рту она держала несколько шпилек. Голова была закинута назад. Лица не удалось рассмотреть. На левой нижней полке два очень пожилых пассажира склонились над шашками.

Подходя к первой — стеклянной — двери, студент хотел толкнуть ее, когда следующая дверь — в тамбур вагона — приоткрылась и моментально захлопнулась опять. Костя успел заметить все ту же полевую сумку.

Помедлив, чтобы «геолог» успел пройти через тамбуры и переходный мостик между вагонами, нажал дверную ручку. Громыхание стремительно несущегося поезда оглушило его после тишины вагона. В лицо ударил свежий, холодный воздух. Костя рванулся вперед, уже догадываясь, что случилось.

Правая дверь тамбура была распахнута настежь. За ней куда-то неслась лязгающая, гремящая темнота. Она неслась так стремительно, что студент отшатнулся и, не веря своей догадке, побежал в следующий вагон.

— Где он? — встретил его в тамбуре этого вагона Семен. — Понимаешь, увидел меня и повернул…

— В тот вагон? — большим пальцем, через плечо показал Костя.

— Ну да. Вы же встретились?..

— Встретились… — засовывая руки в карманы, обескураженно протянул Моргунов и вдруг кинулся обратно. Когда Гостинцев догнал его, Костя держался левой рукой за поручень, прикрываясь правой от ветра. Он старался заглянуть между вагонами, где позванивали, сталкиваясь, буфера, — беглец мог перебраться туда с подножки вагона. Не довольствуясь осмотром, Костя сам проделал это. Потом попытался взобраться на крышу, что не удалось даже при его способностях.

— На такой скорости спрыгнул, а? — развел он руками.

Видимо, только теперь Семен, растерянно наблюдавший за действиями товарища, понял, что произошло.

— С-семен!.. — с ужасом крикнул Костя, когда Гостинцев на мгновение задержался на нижней подножке. — Сем-мен!..

Крик опоздал. Он беспомощно повис в воздухе, покрывая грохот колес. Тот, кого он должен был остановить, успел выпустить поручни и шагнуть туда, где по скатам выемок, по рогатым кустам за кюветами скользили робкие пятна света из окон.

Студент метнулся к стопкрану, уже протянул руку и… медленно опустил ее, не трогая красной рукоятки.

ван Александрович, понимаете, я подумал, что поезд останавливать нельзя. Он же тогда сразу в сторону, геолог! Ночь же! И Семен тогда ни к чему бы прыгал за ним. Понимаете?..

Пряхин смотрел, как смотрят нормальные люди на сумасшедших.

— Послушайте, что вы такое городите?

— Иван Александрович! — в отчаянии выкрикнул студент, вкладывая в свой возглас бешеное нетерпение быть понятым, страх за жизнь друга, презрение к себе.

— Но ведь это безумие! — выдохнул горный инспектор, начиная верить.

— Надо остановить поезд! — решительно сказал Костя.

— Поздно, — ответил Пряхин. — То, что должно было случиться, уже случилось.

Студент спрятал лицо в липких от пота ладонях, заскрипел зубами. Собеседник положил ему на плечо тяжелую руку.

— Будем надеяться, что ваш товарищ прыгнул удачно. Скоро станция, оттуда позвонят ближайшему обходчику. Или — вышлют дрезину…

— Если… его не найдут?

— То есть, как это?

— Если Семен лежит… раненый в стороне от дороги? Там, где… Ну, он же мог пойти следом за тем…

— Тогда вызовут милицию. Будут искать.

— Вы… — сказал Костя. — Вы посторонний человек. Это же мой друг, Иван Александрович! И я… надо было и мне прыгнуть.

— Только этого и не хватало! Ну, знаете!.. Щенки! Мальчишки!

Пряхин уронил на стол шедшую кругом голову. Да, щенки! Да, мальчишки! Да, уже не поправишь несчастья. Кроме того, они спугнули преступника. Если еще кто-то, более умелый, наблюдал за «геологом», — их оплошность граничила с преступлением.

— Как быть, как исправить промах?

— В четвертом вагоне едет женщина, видимо, связанная с ним…

— Гм… Хотите спугнуть и ее?

— Нет, но… Следует хотя бы узнать в лицо. Нить все-таки…

— Хватит! С вашими методами, знаете… — Пряхин сокрушенно махнул рукой. Потом задумался и продолжал, сосредоточенно разглядывая свою трубку: — Но посмотреть надо. Даже необходимо. Кажется, это предпоследнее отделение вагона, считая по ходу поезда?

— Да. Она в темно-синем свитере.

— Придется пойти мне, — тоном, не допускающим возражений, заявил горный инспектор. — Свитер-то и я видел, а вот лицо…

Надев поверх пижамы пиджак, он вышел, заблаговременно протирая очки.

Моргунов молчал, отворотясь к окошку. В стекле тонуло четкое отражение настольной лампочки под оранжевым абажуром. За нею непроглядная ночь. Туда нырнул, чтобы раствориться, растаять в ней, отчаянно-смелый враг, а за ним — такой же отчаянно-смелый, не в пример Косте Моргунову, друг Сенька. Чужие люди не торопясь отправятся на его розыски. Может быть, не найдут и успокоятся, — что им до Семена Гостинцева, замечательного парня и товарища? И старый друг Моргунов поедет своей дорогой, успокаивая себя, что прыгать следом было бессмысленно, что ничем не поможешь теперь Семену? Нет, так не будет!

Он лихорадочно перетряхивал рюкзаки, выбрасывая лишнее, когда дверь открылась и горный инспектор пригласил:

— Входите, Люда, входите.

Тоненькая девушка в темно-синем свитере вошла, словно переступая воображаемый высокий порог. В глазах ее читались растерянность, испуг. Она с видимым трудом разомкнула губы, чтобы сказать «здравствуйте».

— Знакомьтесь, — сказал Пряхин. — Людмила Раменкова, студентка из Горного. Проходила практику у нас в управлении. Короче: тот тип донес ей чемодан и помог сесть в вагон. До этого встречала на прииске, когда навещала отца. Не геолог, а буровой мастер, с уголовным прошлым. Там назывался Василий Подкленов. Объяснил, что едет в Москву на курсы. Так?

Девушка кивнула. Пряхин блеснул стеклами очков, кашлянул.

— На прииске никаких секретных объектов, это наверняка. Даже не прииск еще, а глубокая разведка запасов. Так что надо предполагать другое. Скажем, отсиживался там до поры. Прятался. Заметал след. А Люда ни при чем, конечно. Встретились, поболтали. Одним словом, никакой нити. Оборвалась.

Костя переступил с ноги на ногу, косясь на девушку. Стесняясь спросить без обиняков, решил начать издалека:

— Иван Александрович, а не могло быть…

— Не могло, — сразу же оборвал тот. — Степан Раменков, батька ее, всему Приморью известен.

— Так… Прыгать бессмысленно, — наверное, остановка скоро?

Горный инспектор, уже обративший внимание на приготовленный рюкзак, снял очки и раздумчиво поскреб ими подбородок.

— Ясно… Правильно, нельзя оставлять товарища в беде. — Он посмотрел на часы, аккуратно защелкнул крышку. — В Дарасуне будем минут через пять-десять…

— Иван Александрович, насчет наших вещей звякните в Москве, телефон на газете записан. А плащ этот и прочее сдать придется. Куда следует. Я поеду с дрезиной. И — стану искать, если Семена не окажется на месте прыжка.

— Очень нехорошо вышло. Щуку толкнули в воду, позволили товарищу черт знает что выкинуть, — мрачно говорил Пряхин, раскуривая трубку, и вдруг так ударил ею по столу, что брызнули перемешанные с пеплом искры: — Вы же здесь в трех соснах заблудитесь. Тайга. Эх!

Отчаянно всплеснув руками, он выдернул из-под матраца брюки и стал надевать их поверх пижамных. Прыгая на одной ноге, волоча левую брючину по полу, заговорил сбивчиво:

— Люда, сообщишь в министерство, что я задерживаюсь. Ох, надо было подтяжки сначала!.. Пусть никому не передают путевку… Чемоданы сдашь в камеру хранения. Тьфу!.. Ступай, я пижамные штаны забыл снять… Ступай, ну!..

Девушка покорно захлопнула за собой дверь. Пряхин тяжело опустился на постель, стащил только что надетые брюки и начал освобождаться от пижамы.

— Может, я без вас обойдусь? — робко спросил Костя.

Горный инспектор только взглянул на него пренебрежительно. Пристегивая к брюкам подтяжки, вытер локтем потный лоб.

— Уже обошлись раз, — сказал он наконец. — Лучше возьмите из моего чемодана продукты, — могут пригодиться. Плащ, обойму и все прочее — тоже. Только заверните в газеты и сами не шибко лапайте…

Позади оранжевого абажура в стекле замелькали более яркие огни. Колеса начали жестче спотыкаться на стыках. Пассажирский №41 прибывал на станцию Дарасун.

— Стоит минуту, — предупредил Пряхин.

Может быть, поезд и простоял минуту, но Косте Моргунову показалось, что он только замедлил ход.

Они провожали глазами хвостовые огни поезда, когда по пустынной платформе защелкали каблуки. Свет фонаря упал на отливающий металлическим блеском темный шелковый плащ.

— Люда? Отстала от поезда? — испуганно вскрикнул горный инспектор.

Она опустила на перрон маленький чемодан.

— Я не отстала, Иван Александрович! Я подумала, что могу помочь вам. Я ведь лучше всех знаю его в лицо… И вообще… А насчет вашей путевки можно телеграфировать…

Девушка явно смущалась.

— Ты определенно сошла с ума! — схватился за голову Пряхин. — Ну, что мы с тобой делать будем? Семьдесят третий придет только через четыре часа…

— Иван Александрович, я никуда не поеду. Я должна с вами. Ведь я тоже виновата…

— В чем ты виновата? Ересь! Говорить смешно.

Взмахивая руками, Пряхин бегал вокруг девушки. Людмила умоляюще подняла свои продолговатые глаза на Костю, и тот не выдержал:

— Иван Александрович, нам следует торопиться. Время идет же! А товарища придется взять, не бросать же ее здесь, раз так получилось. Опасно. Чего доброго, тот субчик решит на станцию заглянуть.

Пряхин приостановился, раздумывая.

— Черт знает что такое! При первом удобном случае я засуну тебя в поезд, — слышишь? — опять набросился он на девушку. — И чтобы без разговоров. А сейчас…

Он побежал к станционным постройкам. Наступившее молчание нарушила Люда.

— Я вам очень благодарна, товарищ. Получилось так, что вы имеете полное право меня подозревать, я понимаю. Поэтому я очень-очень вам благодарна.

Костя невольно усмехнулся: новая знакомая изъяснялась воистину с женской непоследовательностью. Пойми попробуй, за что она благодарит? За то, что он подозревает ее, что ли?

— Перестаньте, Люда! — успокоил он. — Иван Александрович прав: на лбу не написано. И никто вас не подозревает, честное слово!

Возвратился запыхавшийся горный инспектор. Вытирая лысину, объявил:

— В 20.21 пройдет семьдесят четвертый Хабаровский, семьдесят третий из Карымской отправится в 20.40… Черт, как не везет!

— Вы думаете…

— Не думаю, знаю! Расписание!

— При чем оно?

— При том, что из Карымской можно уехать прежде, чем мы туда доберемся. С дежурным я говорил. Относительно вашего товарища уже звонят на Туринский. Ну, а что касается этого Подкленова…

— Надо предупредить по линии. Есть же тут милиция?..

Пряхин постучал по лбу костяшками пальцев.

— Соображать надо. Скажете, что из поезда выпрыгнул человек? Да? И за ним следом — второй? И что поэтому все мы вылезли в Дарасуне? Не представляю, что подумают, но задержат до выяснения обязательно.

— А тем временем Семен… — начал Костя.

— Тем временем, если на полотне никого не найдут, мы сможем что-нибудь предпринять сами. Во всяком случае, попытаемся.

Пряхин посмотрел на часы, как всегда с треском захлопнул крышку.

— Как будем добираться? Ждать семьдесят четвертого и шагать потом назад от Карымской или не ждать, а идти отсюда пешком? По времени одно на одно выйдет.

— Пешком, не к чему ждать, — подхватил Костя и вдруг осекся, остановив взгляд на лакированных босоножках Люды. — Впрочем, если по времени одно на одно…

Девушка угадала причину его нерешительности.

— Обо мне, пожалуйста, не беспокойтесь. У меня разряд по гимнастике, а во-вторых, — резиновые сапоги в чемодане.

— До рассвета мы все равно беспомощны, как слепые котята. А к рассвету любым способом поспеем туда добраться, — уверил Пряхин.

По его словам, до Карымской было около тридцати километров. Где-то, примерно на половине этого расстояния, от пассажирского поезда №41 оторвался и покатился по откосу сначала человек с кирзовой полевой сумкой, потом — Семен Гостинцев.

Та тьма, что из окон вагона казалась живой, мчащейся не разбирая дороги, теперь пугала своей мертвой неподвижностью. Двумя стенами подступала она к железнодорожному полотну, оставляя только один путь — вперед. Этот единственный путь показывали рельсы, накатанные до блеска.

Шедший впереди Иван Александрович Пряхин негодовал, что позволил втравить себя в эту авантюру. Есть специальные органы, подготовленные, опытные. Это — их дело. А Иван Пряхин — серьезный человек! — связался с мальчишками и помог это дело испортить. Правда, все случилось так скоропалительно, что на раздумья почти не оставалось времени, но от этого не легче теперь.

Нахохлившийся Моргунов ненавидел себя лютой ненавистью: не прыгнул вслед за Семеном, оставил друга одного против вооруженного преступника! Духу не хватило выпрыгнуть!..

Время от времени мужчины перебрасывались словом-двумя. Людмила отмалчивалась, на вопросы отвечала невразумительно. Впрочем, оба понимали ее состояние. И даже Костя избегал с нею заговаривать: пусть перекипит, успокоится.

Начинало светать, когда позади остался полустанок Туринский. Полотно пересекала хорошо накатанная автомобильная дорога. Уже можно было рассмотреть узорчатые следы, оставленные шинами на влажном песке за деревянным настилом. Шлагбаумы, словно камуфлированные по-зимнему стволы зениток, целились в небо.

— Километров десяток отмахали, — сообщил Пряхин и, сняв шляпу, вытер платком лысину.

Дважды проносились бесконечно длинные товарные поезда, задолго до появления извещая о себе гудением рельс, подхватываемым говорливым эхом. Пассажирский №74 нагнал далеко за шлагбаумом. Подмигнул еще непогашенным красным фонарем в хвосте, расстелил плотный белесый дым по травам.

Когда дым разнесло, все трое увидели впереди сидящего за кюветом человека. Он поднялся им навстречу.

— Семен! — тихо произнес Костя, узнавая товарища, а затем заорал: — Сенька! Живой? Сенька, черт тебя задери!..

Когда Костя успокоился, а Иван Александрович выложил Гостинцеву весь свой запас гневных слов, Люда Раменкова спросила дрогнувшим голосом:

— А… Василий?

Семен не сразу догадался, о ком спрашивает незнакомая девушка, пожал плечами.

Прыгая, он основательно шмякнулся о скат насыпи, ободрал руку, висок. Ночь, ни зги не видать. Что он мог сделать? Вспомнил, что у того — оружие, и крадучись прошел километра три в сторону, противоположную движению поезда. Безрезультатно, конечно. С час тому назад видел из кустов дрезину, проскочившую в направлении Хабаровска. И, конечно, поезда. Больше ничего и никого не видел.

— Так, понятно! — резюмировал его рассказ Пряхин. — Могу помириться с тем, что вам наплевать на потерю нашего — он показал жестом на себя и Люду — времени, на наше беспокойство за вашу жизнь. Хорошо, что хорошо кончается. Хотя бы — относительно. К сожалению, наша дурацкая игра в Натов Пинкертонов кончилась плохо. Очень плохо. Вынудили человека спрыгнуть с поезда, а такие прыжки нормальные люди, — он насмешливо повел бровью, — ради развлечения не делают. Были, следовательно, основания. А теперь — ищи ветра в поле!

Костя Моргунов, переступив с ноги на ногу, сказал неуверенно:

— Иван Александрович, раз уже так случилось. Может, найдем какие-нибудь следы?..

— Хм… Впрочем, для нас безразлично, к какой станции направимся. Пойдемте. Как вы считаете, далеко отсюда он спрыгнул?

— С километр примерно… — подумав, сказал Семен.

Иван Александрович засопел, раскуривая трубку:

— Восемь глаз все-таки. Должны заметить, где он приземлился — человек, не комок бумаги. Какой ни будь ловкий…

Балласт на полотне был аккуратно выровнен, бровки присыпаны песком. Где-то вблизи, параллельно железной дороге, проходила автомобильная. Ею пользовались и редкие пешеходы. Поэтому следов на песке почти не встречалось. Тем не менее два или три раза всех четверых заставляли насторожиться то смятая трава на скате насыпи, то отпечаток сапога, оставленный обходчиком.

Но вот Костя, незаметно для себя вырвавшийся вперед, предостерегающе поднял руку. Подошли остальные, сгрудились у него за спиной.

— Похоже, что тут, — мотнул головой студент, обращая внимание товарищей на песок, взрытый и как бы приглаженный дальше, точно к откосу протащили волоком тяжелый мешок.

Иван Александрович протер очки, шагнул вперед, нагнулся. На его ладони лежала черная пиджачная пуговица.

— Пох-хоже, — только тогда согласился он.

Трава на откосе была выкошена, жесткая отава не сохранила следов. Зато внизу, у кювета, ясно различалось место, где сидел или лежал кто-то, основательно примяв даже эту жесткую отаву. Тут уже Костя Моргунов с показным равнодушием поднял одну, потом другую вычиркнутые спички. Но и наблюдательному Пряхину опять повезло: он углядел что-то на той стороне кювета и через мгновение осторожно выпутывал из кустика медуницы окурок «Беломорканала».

— Совсем свежий, — констатировал он. — Ясно одно: человек, сломавший при прыжке руку или ногу, не стал бы раскуривать да швырять окурки через кювет. Как видно, имеется опыт в соскакивании с поездов. Вопрос в том, куда он двинулся после…

— Тоже ясно. Ближайший многонаселенный пункт — Чита, — ввернул Костя.

— Не вмешивайтесь, пожалуйста. Чита одна, но дорог к ней много. Уверен, что он не пошел по шпалам — слишком удобные условия для собачьего поиска. Справа есть автодорога, которую мы пересекали на переезде. Это один путь. Слева течет Ингода. По ней можно добраться до Читы катером. Полагаю, что оба пути ему известны, но какой из двух он выбрал?..

Семен только пожал плечами. Зато Костя, немного рисуясь, постучал мундштуком по лакированной коже портсигара и сказал тоном человека, уверенного в своей непогрешимости:

— Дорогой Иван Александрович, именно из тех самых соображений, из-за которых он не пошел по шпалам, он пошел по реке. На воде не остается следов.

— Может быть, вы и правы. Но у нас нет гарантии, что он не выбрал сухопутную дорогу. Нету, — понимаете?

Костя качнул головой, не соглашаясь:

— Если вспомнить опергруппу и собаку, станет понятно, что преступник будет избегать торных дорог. Знает, что за ним идут по следам. Наше неудачное вмешательство могло еще раз убедить в этом. Значит, — будет избегать свидетелей, встреч. А на реке можно украсть лодку и под видом рыбака плыть…

— Куда?

— В Читу, конечно!

— Хотел бы я посмотреть, как это у вас выйдет.

— Очень просто. Вырежет удилище, привяжет нитку для вида и поплывет…

— Куда? — я вас спрашиваю.

— Я уже сказал — в Читу.

— А с каких пор Ингода повернула вспять?

— Позвольте, вы же говорили сами… — смешался студент.

— Я говорил — катером. Но на катере тоже люди, тоже свидетели. А на лодочке против течения недалеко уплывешь…

Костя обиженно отвернулся.

— На безусловную правильность своих выводов я не претендую, — продолжал Иван Александрович, — но думается, что следует хотя бы попытаться проверить обе дороги. Как это сделать практически? Гм!.. Видимо, придется разделиться на две партии.

— Тогда можно мне с вами, Иван Александрович? — впервые подала реплику Людмила.

— Гм… Не вижу, почему бы нельзя. А впрочем, более целесообразна, конечно, такая расстановка сил, при которой группы будут примерно равноценными. Как считаете, скубенты? Не исключено, что одна из групп встретится с ним. Или потребуется совершать какие-нибудь эквилибристические штуки, вроде прыжков с поезда? Пожалуй, я уже тяжеловат для такого. А ты, так сказать, легковата…

Люда понурилась, но зато Костя Моргунов посмотрел на горного инспектора уже без тени неприязни или обиды.

— Так вот, друзья! — решил Пряхин. — Предлагается, чтобы каждую группу возглавлял, — он сделал паузу и повторил, подчеркивая, — возглавлял один из вас. Придаются связные — я или Люда. План операции сводится к тому, чтобы попытаться напасть на след того парня. Напав на след, — «взять на узерку», как говорят охотники, но отнюдь не обнаруживая себя. Висеть на хвосте до первой возможности передать в надлежащие руки. Любым способом. Скажем, устроить драку, чтобы привлечь милицию. Обвинить в краже бумажника, потребовать обыска. Что угодно. Цель оправдывает средства. В случае, если это удается, связной не вмешивается, а спешит в зал ожидания при вокзале Чита-1. Это пункт сбора. Получив от связного известие, все подключаются к товарищу, осуществляющему главную часть операции. Вот так. Если кто-либо имеет предложить лучшее…

— У меня нет, — сказал Гостинцев. — Но не мешало бы уточнить кое-что. Например, что делать, если он обнаружит слежку?

— Неужели непонятно? — усмехнулся Костя. — Придется следить, вопреки его желанию, только не держись на расстоянии пистолетного выстрела. А как только обстоятельства не позволят ему действовать пистолетом, — проведешь операцию задержания. Или это сделает Иван Александрович, пока ты отвлекаешь на себя внимание объекта.

— Да я не об этом, Костя! Представь, он заметил, что за ним следят, и отвернул в тайгу. Это же как иголка в стог сена. У него, наверное, есть карта…

— Но нет компаса, Сеня! Ты позабыл об этом!

— Не имеет значения. Тогда засечете место, где наверняка остался его след, и вызовете служебную собаку. Мы в таком случае бессильны. Честно говоря, нам следовало с этого начинать, не кустарничать, но… боязнь потерять время… — развел Пряхин руками.

— Раз у него только две дороги, — мы в выигрышном положении, — сказал Семен. — Можем идти прямо, а ему необходимо вилять, прятаться, пережидать.

Пряхин загремел неполным коробком спичек.

— Будете тянуть жребий, ребята. Тот, кто вытянет длинную спичку, — река. Короткая — дорога.

— Добро. — Костя вытянул спичку с целой головкой и усмехнулся. — Река! Мне везет, — уверен, что он пошел по реке!

— Поживем — увидим, — пожал плечами Иван Александрович.

— Так будем расходиться? — спросил Моргунов.

— Да, только надо решить, кто с кем. Того, кто пойдет с Людой, я должен хоть примерно ориентировать, познакомить с географией, так сказать…

— Я готов, пожалуйста! Не мешало хотя бы примитивную карту набросать, — полез за блокнотом и авторучкой Костя.

— А почему ты берешь эти трудности на себя? — иронизируя, поинтересовался Семен. — Мне кажется, что там, где всё — вопрос случая, такие вещи тоже следует решать жеребьевкой.

— Нет, зачем же… — запротестовал Костя. — Я думаю, что сумею разобраться, если Иван Александрович в самых относительных чертах даже…

— Присоединяюсь к Гостинцеву, — перебил Пряхин и, вытащив из коробка еще две спички, обломал у одной головку. — Короткая — я, длинная — Люда. Командиры соединений, прошу!

— К чему это, Иван Александрович?

— Тяните, тяните!

Костя пожал плечами, почему-то взглянув при этом на девушку и только потом на спички, зажатые в пухлом кулаке Пряхина. Поколебавшись, потянул.

— Вам повезло, — сказал горный инспектор. — Я эти места, как свои пять пальцев, знаю. Слушайте, что вам посоветую, Семен…

Костя легонько тронул его за плечо:

— Ладно, Иван Александрович! Идите с ним. Я прекрасно ориентируюсь на любой местности…

— Довольно, Костя! — обозлился Семен. Он-то знал истинную причину Костиного благородства. — Хватит, ей-богу! Будет, как решено жребием.

Костя сверкнул глазами и отошел.

Горный инспектор говорил между тем Семену:

— Дорога идет параллельно железной, как вы знаете. В стороны — только тропы, по-моему. Так что объяснять особенно нечего; на реке было бы сложнее. Берегите девушку. Черт ее угораздил впутаться в это дело! А упряма в отца, не отступится теперь!

— Не беспокойтесь, Иван Александрович!

— Вряд ли получится, но — что сделаешь? Да, деньги у вас есть? Смотрите, а то дам: жена мне выделила на покупку заказного ружья. Документы? Чуть не забыл: надо нам его вещи поделить — так сказать, вещественные доказательства все-таки… Могут понадобиться.

Костя не вмешивался ни в разговор, ни в раздел «улик». Он присел на скат насыпи.

Поделив на две примерно равные части запас своих пирожков и плюшек, Пряхин заставил Семена уложить в рюкзак «долю группы».

— Кажется, все! — объявил он. — Прощаемся, друзья!

Тогда Костя отвел друга в сторону и, глядя в землю, сказал:

— Слушай, не по характеру мне напарник. Больно много на себя берет. Не сладим, боюсь. Шел бы все-таки с ним ты, — а, Сеня?

— Стыдно, Костя! — сурово ответил ему Гостинцев. — Ведь мы не в игрушки играем.

Константин насупился было, потом вдруг решительно вскинул голову:

— Верно, виноват. Не сердись!

Улыбаясь, Семен протянул ему руку.

— На рожон особенно не лезьте, — напутствовал горный инспектор «сухопутную группу», а потом крикнул вдогонку: — Ни пера ни пуха!

— Идите к черту! — невольно улыбнувшись на это традиционное пожелание, отозвалась Люда.

— Тронемся? — спросил Костя.

— Пора. Вон по той разложине отвернем.

Перепрыгнув через кювет, студент обернулся: ни Люды, ни Семена не было видно. Тайга, поднимавшаяся сплошной темно-зеленой стеной, уже скрыла их.

Действующие лица, впервые появляющиеся во второй части (за исключением трех шоферов).

БУДОЧНИК

ХОЗЯЙКА

ТРОФИМ

СТРЕЛОЧНИЦА

СТЕПНЫХ

РУКОСУЕВ

АНДРЕЙ ЛУКИЧ

айга обступила, вобрала в себя, как вбирает вода ныряльщиков.

Семен через плечо покосился на спутницу. Девушка шла, высоко поднимая ноги, огибая валежины. Казалось, для нее не существовало ничего, кроме заботы о сохранении резиновых сапог, заменивших модные босоножки.

— Давайте-ка мне ваш чемодан, — предложил Гостинцев, хотя и догадывался, что любезность его отвергнут.

— Спасибо, не тяжелый.

Ну что ж, была бы, как говорят, честь предложена. Перейдя по уроненной ветром березе через довольно широкий ручей, он протянул руку. Девушка сделала вид, что не замечает протянутой руки. Впрочем, и без помощи ей удалось ловко перебежать по зыбкому мостику. Пожав плечами, Семен зашагал вперед, стараясь не оборачиваться. В конце концов, он лично не особенно нуждался в налаживании дипломатических отношений.

Местность повышалась. Колкие негостеприимные елки сменились высокоствольными лиственницами. Они покровительственно протягивали могучие ветки над кудрявыми головами молодой поросли. Пугая неожиданностью, из трав вылетали тетерева. Перья, потерянные ими при ударах крыльев о ветки подлеска, падали не отвесно, а по спирали.

Прежде чем увидеть дорогу, путники услышали ее. Гудение автомобильного мотора возникло где-то далеко-далеко справа, потерялось в шорохе тайги, послышалось вновь. Усиливаясь и понижая тон, совсем близко пронеслось мимо.

Через несколько шагов неожиданно открылась дорога.

Она, точно оранжевая река, текла внизу под ногами. Некруто сбегающий склон сопки был одним берегом.

Другой, сложенный из камня, круто нависал над нею, грозя придавить своей тяжестью.

Дорога выглядела узкой, дикой, безлюдной.

— Боюсь, безнадежное мы дело затеяли, — вздохнул Семен. — Ищи ветра в поле. А как его искать, с чего начинать?

— Пойдемте вниз. Будем спрашивать у прохожих.

— Если такие окажутся…

С километр прошли, никого не встретив. Наконец впереди опять загудел мотор; минут через пяток из-за поворота вынырнул «ЗИЛ» с нагруженным ящиками прицепом. Семен поднял руку.

— Далеко, морячок? — осведомился молодой, пропыленный шофер, введенный в заблуждение флотской фуражкой Семена.

— В другую сторону. Не попадался навстречу парень с полевой сумкой?

— Нет, вроде… Двух охотников — видел. А вы откуда такие?

— Из Карымской, — соврал Семен, чтобы не пускаться в долгие разговоры. — Ладно, жми.

Шофер прищурил один глаз, нахально разглядывая Людмилу, и тронул машину.

Водитель старенькой полуторки, встреченной на следующем километре, ответил коротко: «Не встречал, браток!» Неторопливо закурив, громыхнул заводной ручкой о пол кабины — пошел заводиться.

— Совсем отказал стартер, черт бы побрал слесарей. Ремонтировали, называется…

Шоферы автомашин разных марок…

Прохожие, дважды попавшиеся навстречу…

Маленький сгорбленный старичок с возом сена…

Все они отвечали одно и то же — «нет!», «нет!», «нет!».

Тени, бежавшие впереди, постепенно перемещались за спину.

Солнце садилось, когда путники добрались до полустанка. И голод, и усталость давали себя чувствовать. Бесполезность дальнейших поисков сегодня казалась очевидной. Что можно увидеть в темноте?

— Придется здесь ночевать. Как вы смотрите на это?

Люда пожала плечами.

— Мне безразлично.

В первом же доме, куда они постучались, немногословная старуха согласилась дать им приют и напоить парным молоком. После ужина хозяйка уложила Люду на диване, одетом в цветастый чехол. Семен ушел спать на сеновал.

Во сне видел широкую спину уходящего вдаль человека. Спина покачивалась в такт шагам. Когда проснулся, — через полукруглое окошко на сеновал заглядывало солнце. Оно поднялось уже довольно высоко.

И опять они шли по обочине дороги. Пыль, придавленная с утра росой, скоро начала снова скрипеть на зубах.

Семен покусывал горькую травинку, думая о том, что за вчерашний день человек с полевой сумкой мог добраться до Читы, сесть в поезд. Наверное, так и сделал.

Шофер догнавшего их порожнего «ЗИЛа» — широкоскулый парень в солдатской гимнастерке — притормозил без просьбы, распахнул дверцу:

— В Маккавеево, служба? Места хватит, садитесь.

Семен оглянулся на спутницу, обескураженно махнул рукой.

— Подъедем, может? Все равно…

Та молча полезла в кабину.

— Чемодан киньте в кузов. Никуда не денется, — посоветовал шофер.

Семен, захлопывая дверцу, постарался сесть, оставляя свободное пространство между собой и девушкой.

— В отпуск? — полюбопытствовал шофер.

— Вроде того. Слушай, парень с полевой сумкой, в кирзовых сапогах, тебе не встретился?

— От Карымской ни души не видел. Вы первые. Вроде, и на встречных машинах пассажиров не было.

— Наверное, к Маккавееву подался.

— Спросишь на шлагбауме. А вы как с ним растерялись?

— Бывает, знаешь…

Шофер покосился на соседку, кивнул понимающе:

— Бывает…

Люда вспыхнула, но ничего не сказала.

Мотор загудел басовито, на первой скорости одолевая подъем. Навстречу спускались сразу три автомашины с громыхающими металлическими бочками в кузовах. В первой рядом с шофером сидела женщина, в других пассажиров не оказалось.

На спуске обогнал мотоциклист на «ИЖ-49». Жал он, что называется, на все педали, рубаха пузырем надувалась за спиной.

Возле шлагбаума «ЗИЛ» отвернул к обочине и затих. Шофер достал из-за сидения резиновую посудину — обрезок камеры. Сказал Семену:

— Спроси про друга иди, я покамест воды подолью.

Студент направился к будке.

Давно небритый человек в железнодорожной фуражке ответствовал на расспросы нелюбезно:

— Не видал. Много вас тут шалается…

К машине пришлось вернуться не солоно хлебавши.

— Найдется. Айда до следующего шлагбаума, — ободрил шофер.

Но Семен уже потерял надежду.

В самом деле, как заметить человека, если он догадался идти не по дороге, а тайгой? Где его догонишь, если сел в машину? Оставалось рассчитывать только на чудо, на счастливый случай.

Неожиданно такой случай выпал.

Километрах в пятнадцати-двадцати от переезда машина вырвалась на просторную автостраду. Проехали Дарасун. Еще десяток километров — и впереди закачались черно-белые журавлиные шеи шлагбаума перед Маккавеево. Здесь командовала полная простоволосая женщина в калошах на босу ногу. На вопрос Семена ответила не задумываясь:

— Уехали уже, милок. Не дождались.

Семен растерялся. Значит, речь шла не только о человеке с полевой сумкой? Значит, Костя с горным инспектором их опередил, задержали того и двинулись к Чите?

Более подробные расспросы позволили выяснить, что все происходило не так. Часа три-четыре назад к переезду подъехал всадник со второй заседланной лошадью в поводу. Лошадей привязал «вон к той столбушке». Погодя немного с подошедшего грузовика спрыгнул человек с полевой сумкой. Вот именно — с кирзовой, в сапогах и черном пиджаке. Покурили, видимо дожидаясь кого-то. Долгонько-таки ожидали. Потом тот, что приехал первым, сказал: «Ладно, черт с ними. До Ново-Троицкого надо успеть сегодня. Еще коней в дороге кормить придется. Поди часа три успело пройти, как отправились…»

Семен спросил, где находится это самое Ново-Троицкое. Женщина была словоохотливой — видимо, радовалась возможности поговорить. Но шофер, словно обрубая ее пространные объяснения, хлопнул дверцей:

— Садись, служба. До поворота довезу, а дальше сами добирайтесь, ежели в Ново-Троицкое. С машинами на той дороге не разбежишься.

Проехав поселок, затормозил у грунтовой, изрезанной тележными колесами дороги. Начиналась она бревенчатым настилом через кювет. За кюветом покосившийся столб с трудом удерживал щит из досок с намалеванным суриком противопожарным плакатом. К щиту вплотную подступала тайга.

— Дальше я вам не извозчик, — пошутил шофер. — Мне прямо. А то давайте в Атамановку увезу?

— Спасибо. — Семен отрицательно мотнул головой и полез доставать из кузова чемоданчик Люды.

Шофер исподтишка, с явным любопытством рассматривал девушку. Очень хотелось расспросить Семена кое о чем, но при ней было неудобно. Еще раз заговорщически подмигнув студенту, сказал:

— Ну, валяйте! — и включил газ.

Семен посмотрел на спутницу — прочесть бы на ее лице ту надежду на успех, которой очень не хватало самому, заручиться необходимым в таких случаях «чувством локтя»!

Но Люда смотрела в сторону.

На дороге за настилом четко отпечатались конские подковы. Перекачиваясь с носков на пятки, засунув руки глубоко в карманы, студент задумчиво изучал следы.

У человека с полевой сумкой появился сообщник. Врагов стало двое. Наверное, вооруженных врагов. Положение осложнялось и тем, что следы уводили от населенных мест в глушь, тайгу. Туда, где выстрел из пистолета нетрудно принять за выстрел охотничьего ружья, если даже кто-то обратит внимание на стрельбу. А что может противопоставить пистолетам Семен? Свои кулаки? Смешно. Потом — с ним девушка.

— Я думаю, нам следует расстаться, связная. Доберетесь до Читы, объясните товарищам положение. Я пойду по следам. На развилках буду… ну, например, делать ножом затесы на деревьях. Или оставлять записки под камнями на видных местах…

Люда повернула голову.

— Пойдемте вместе туда. — Девушка показала на тайгу за противопожарным плакатом. — Понимаю, что я — плохой помощник, а их двое. Но… я не имею права бросать вас одного.

Гостинцев пожал плечами: с женщиной спорить бесполезно; ладно, он выследит логово врагов, останется караулить, а ее пошлет за помощью.

— Не возражаю, — сказал он, подхватывая чемодан.

— Не стоит тащить с собой, давайте спрячем в кустах, — предложила Люда. — Захватим на обратном пути — нам во всех случаях придется возвращаться на трассу.

Поставив чемодан в кусты, Семен забросал его сухими ветками. Люду догнал там, где дорогу сжал с обеих сторон частый сосняк.

Шли по обочинам, не разговаривая, не раздумывая, сколько успели пройти. Не до того, когда приходится неустанно отмахиваться от полчищ гнуса, а он только свирепеет при этом!

— Не давите! — напомнила Люда. — На запах крови полетят с бо́льшим упорством…

Студент скрипнул зубами, пробормотал:

— Дорожка…

Здесь не было ни дорожных знаков, ни километровых столбов. Там, где дорога как бы проламывалась над разложиной, кто-то соединял концы мало надежными мостиками. Натыкаясь на эти мостики, таежные ключи начинали журчать звонче, сбивались в пену. По еловым покатым сучьям, склоненным над ключами, безбоязненно прогуливались рябчики. Не верилось, что такая дорога приведет в жилые места, не к русалкам и лешим, а к людям.

— По-моему, где-то сзади шумит машина.

— Разве что самолет, — возразил Семен: смешно в самом деле думать, что по такой дороге может пробраться автомобиль. На первом же подъеме засядет. Трактором не вытащишь.

Но через несколько шагов приостановился и он.

— Действительно гудит что-то. С трассы ветром доносить не должно, больно далеко ушли. И на самолет не похоже.

А шум мотора то затихал, словно машина ныряла в распадины, то усиливался.

— Если трактор, так слишком уж быстро двигается… — недоумевал Семен.

— Легковушка, вот черт! — восторженно закричал он, когда путники одолели очередной подъем и увидели сверху спускающийся по противоположному склону кургузый «ГАЗ-67».

Автомобиль, похожий издалека на детскую игрушку, пофыркивая, перекатился через мостик. Через каких-нибудь пять или десять минут Семен уже похлопывал его по угловатому крылу, как хлопают по крупу доброго скакуна. Водитель — маленький человек в больших роговых очках — горделиво ходил вокруг, пиная носком сапога туго надутые покрышки.

— Садитесь, садитесь! С грузом на такой дороге машине легче. Да и подтолкнуть пособите, если застрянем. Мне за ваше Ново-Троицкое пятнадцать километров еще. На Ильинский.

Через полчаса Люда с Семеном знали уже, что замечательная машина именуется «козлом», а его водитель — Федором Федоровичем Рукосуевым. На Ильинском Федор Федорович командует опытным звероводческим хозяйством. Сейчас возвращается из Читы, куда ездил за какими-то медикаментами для своих питомцев — соболей. Соболи у него замечательные, баргузинского кряжа, но истинная красота их постижима только зимой. Покамест соболь носит еще некрасивую летнюю шубу. Но посмотреть «чертенят» стоит и в летней одежде…

Рассказывая о своем хозяйстве, Рукосуев увлекался. Даже пытался жестикулировать, отчего «козел» бросался из стороны в сторону.

— Куда ты? Куда? — кричал он, когда «ГАЗ-67» собирался отвернуть в тайгу. Поймав баранку, выравнивал движение.

Если автомобиль буксовал на подъеме или в луже, которых после «сволочного позавчерашнего ливня» встречалось немало, Федор Федорович подключал передний мост и уговаривал:

— Тяни, тяни же… Тяни, милый! Ну, еще немножко! Ну, самую малость только!..

«Козел» пыжился в угоду хозяину и — вылезал.

Но когда под передними колесами раздвинулся настил очередного мостика, скользнув по гнилым опорным бревнам, «козлу» не помогли никакие уговоры. Федор Федорович вылез и засвистел.

— Сели. Даже основательно, — сказал он.

— Что же делать? — робко полюбопытствовал Семен.

— А что сделаешь? Надо рубить вагу. Поднимать передние копыта. Выправлять и крепить настил. Дело длинное, идите себе…

Семен посмотрел на Люду: следовало спешить, но не бросать же попавшего в беду товарища. Девушка поняла этот немой вопрос.

— Если удастся выручить машину, мы наверстаем потерянное время. Не так ли? — обернулась она к Рукосуеву.

Тот только плечами пожал.

— Если выручим…

Решительно сбрасывая пиджак, Семен спросил коротко:

— Где топор?

Топор лежал под сидением. Подавая его студенту, Федор Федорович показал на березку за обочиной:

— Вот эту давайте…

Сам он принялся разбирать настил в той части моста, по которой автомобиль проехал благополучно. Выдранные бревна клеткой складывал перед радиатором.

Вершину очищенной от сучьев березы загнали под переднюю ось «козла». Клетка из бревен настила служила точкой опоры для полученного рычага.

Вытерев о брюки перемазанные глиной ладони, Федор Федорович посмотрел на задранный к небу конец ваги.

— Придется вам, — сказал он Семену, глазами показывая наверх.

Поплевав на ладони, студент подпрыгнул, повис на руках и, перебирая ими, начал подниматься. Через минуту он был наверху, сделал «вышмыг» и лег животом на самый конец ваги. Комель закачался, пружиня, но автомобиль остался неподвижным.

— Мало! — огорчился Рукосуев. — Мало весите. Я бы залез к вам, так настил надо исправлять, пока на весу машина. Вот черт, придется рубить дополнительный рычаг и противовесы…

— Подождите!

Люда шпилькой сколола пониже колен подол юбки, тоже поплевала на ладони и с неменьшей, чем Семен, ловкостью полезла по ваге. Машина дрогнула и задрала передние колеса.

— Так-так-так, — поощрительно заорал Федор Федорович, поспешно принимаясь настилать приготовленные лесинки. — Так, так… Можете опускать потихоньку.

Спустя полчаса «козел» стоял на твердой земле, а водитель петушком ходил вокруг и опять лягал колеса, проверяя наполнение камер.

— Трогаем? — спросил Семен, собираясь влезать в машину.

Федор Федорович показал на искореженный мост.

— Надо подновить настил и укрепить, чтобы не катался по маткам.

— А в следующий раз нельзя это сделать?

— Что вы, что вы, молодой человек! А вдруг поедет кто-нибудь не знаючи да и засядет, как мы?

— Кто же, кроме вас, поедет по такой дороге?

— Ездят, батенька мой, ездят. Если бы не ливень, я бы вам следы показал. И «ГАЗ-53», и «ГАЗ-69» гидрологический. Давайте-ка мне топор…

Дорогу ему заступил Семен:

— Федор Федорович, нам очень нужно спешить. Где-то впереди находится очень опасный человек; его необходимо задержать. Он на ходу спрыгнул с поезда и теперь пытается скрыться.

Рукосуев на несколько мгновений опешил, — больно уж не походила Люда на сотрудника розыска, — а потом закивал поспешно и растерянно:

— Понятно. Прошу прощения, но вы — не в форме, и я не мог знать… Садитесь, пожалуйста, я сейчас… Сию минуточку.

Разбрызгивая грязь, «козел» рванулся, полез на склон. Разговорчивый водитель точно воды в рот набрал, и машина шла, что называется, «по ниточке».

Молчание нарушила Люда.

— Федор Федорович, вы, кажется, принимаете нас за сотрудников МВД? Вы не так поняли…

— Нет, что вы! Я вас… не принимаю. Честное слово… Конспирация, это естественно.

— Да нет, Федор Федорович! — против воли улыбнулся Семен. — Получилось так, что мы вынуждены были вмешаться в эту историю. — И Семен сжато рассказал о событиях, предшествовавших встрече с водителем «козла».

— История! — пробурчал тот, выслушав. — Ваших действий одобрять не могу, но уж если так вышло… К кому же эти субъекты направились в Ново-Троицком? Честное слово, — не к кому! Если бы вы знали, какие у нас люди…

— Не все, видимо, — вздохнул Семен. — Попробуйте подумать, вспомнить. Может быть, потянете за какую-нибудь ниточку…

— Да как можно думать такое про человека? Ни с того ни с сего? Вы представляете, что это значит теперь — внутренний враг? Это, это… ну, вроде людоеда, что ли! Или марсианина из «Борьбы миров»!.. Ненормального, наконец!.. Кретина!..

— Однако факт налицо. Впрочем, вполне возможно, что это уголовный преступник. Ограбил сберкассу или банк.

— Зачем? — удивился Рукосуев. — Зачем грабить банк? Что станет он делать с деньгами? Автомобили покупать, что ли? Не так просто и, опять-таки, зачем?

— Вам тоже… кажется невозможным это… эта история? — вмешалась Люда.

— Нет, почему же! Приходилось даже читать книжки, но я считал фантазированием. Помилуйте, разные акваланги, и подводные пещеры, и какие-то дома на манер Удольфского замка с ужасами. Но, конечно, и зря человек с поезда не выпрыгнет на ходу, нет!

Люда молча отвела взгляд.

— Далеко еще? — спросил Рукосуева Семен. — Как бы не проскочить мимо. Дело-то к вечеру, скоро темнеть начнет.

Еще не услыхав ответа, он поймал себя неожиданно на том, что думает совсем о другом.

— Через полчаса должны быть в Ново-Троицком.

Полчаса так полчаса. А Люда, значит, не верит «в эту историю»? Не хочет, не желает верить вопреки фактам.

— Тот фрукт подошел к вам на станции? У билетной кассы?

— Нет, — смело встретила его насмешливый взгляд Люда. — Мы… ехали на одной автомашине. Вас еще что-нибудь интересует?

Семен отрицательно качнул головой. Его интересовало многое, но спрашивать об этом было бессмысленно. Об этом можно только догадываться. Можно, хотя и не нужно. Не следует.

Он искренне попытался погасить не совсем понятное раздражение. Чепуха какая… Ну, нет! Он — не Костя Моргунов, никакие девушки не выведут его из равновесия!

Люда напряженно смотрела на бегущую навстречу дорогу. На ухабах она цеплялась за поручень с такой силой, что пальцы начинали белеть, и забывала разжимать их, когда машина выравнивалась.

— Ново-Троицкое, — сказал Федор Федорович. И Люда и Семен умудрились просмотреть поселок в разложине.

Рукосуев подрулил к домику за нарядным зеленым забором, заглушил мотор.

— Лукич! Дома? — позвал он, не вылезая из машины.

— А где ему быть? — дребезжащим тенорком отозвался кто-то. Окно распахнулось, чья-то рука раздвинула цветастую занавеску, но хозяин оставался невидимым за густо разросшимися на подоконнике геранями. — Мое почтеньице, Федор Федорович. Чаевничать будешь, поди?

— Не знаю, Лукич. Ты бы на минутку вышел сюда, дело есть.

— Добро. Кисет, обожди, найду…

Через минуту-другую брякнуло железное кольцо на дверях. К машине подошел старик в наброшенной на одно плечо телогрейке. Время не смогло согнуть его, только выбелило бороду и давно не стриженные космы, прикрытые картузом.

— Ты, однако, везешь кого-то? — удивился он и поклонился с достоинством. — Здравствуйте вам, люди дорожные!

— Андрей Лукич, тебе два верховых не попались на глаза сегодня? Мимо должны были проехать, твой дом первым стоит…

— Видел, как же. Серега-водомер, а с ним приезжий какой-то. Давно уже проехали-то оне. Далече должны теперь быть.

— Сергей… Скурихин?.. С гидрологической станции? — У Рукосуева словно дыхание перехватывало.

— Он самый. А дорога, видать, шибко худая. Кони у обоих по самые холки в грязи. У приезжего спиджак из черного красным от глины сделался, ей-богу! Да и твой драндулет не лучше, — глазами показал старик на машину.

— Так… — сказал Федор Федорович. Руки его, лежавшие на баранке, бессильно упали на колени. — Так…

Старик, неторопливо сворачивая «козью ножку», спросил:

— Сказать старухе, чтобы самовар вздула?

— Нет… Поедем мы, Лукич… Да…

— Как знаешь, неволить не стану.

— Да… поедем… — повторил Рукосуев и тряхнул головой, словно борясь с дремотой. — Надо ехать.

Через поселок ехали с зажженными фарами. Оттого казалось, что дома стыдливо прячутся, отодвигаясь в тень, в сумрак. Когда свет фар уперся в серо-черную стену тайги за поворотом, «козел» сбавил скорость, а водитель его заговорил, ни к кому не обращаясь:

— Вот тебе и Сергей Скурихин… Сергей Михайлович, мастер чучела набивать… Рыбий заступник… — Он вдруг затормозил круто и почти крикнул, рывком оборачиваясь к Семену: — Не может! Не может Серега!

А закончил тихо, добавляя газ и сутуля плечи:

— Опутать могли. Поди, не подозревает Скурихин, как опутали…

Дорога, обманывая игрой света и теней, металась, приплясывала в лучах фар. Она то вставала дыбом, как бы норовя привалиться к ветровому стеклу, то обрывалась вниз, и тогда поток света терялся в черноте неба. Помедлив секунду или две, свет начинал скользить вниз, нащупав сначала вершины деревьев за разложиной, в которую стремительно упала дорога.

— Торопиться незачем, — хмуро сказал Федор Федорович. — Адрес известен: за Никольское километров двадцать… Знакомые места…

Семен понимал состояние водителя. Нелегко открывать в привычном облике хорошо знакомого человека скрывающую его личину. Наивно думать, будто этого Скурихина опутали! Заметая следы, волк уходил в логово к другому волку. Неясно было только одно: каким образом договорились они о встрече у шлагбаума?

Допустимо, что встреча была условлена заранее. «Геолог» предполагал сойти в Дарасуне, а они заставили его поторопиться. Билет до Москвы — просто маневр… Или — он успел добраться до Читы? У этого Скурихина, или, как его там, конечно, есть рация. Как у всех таких. Возможно, подобные Скурихины имеются и в Чите. Два или три шифрованных слова по рации — вот и все. Просто и ясно.

Главное — он здесь, человек с полевой сумкой. Как ни петлял, ни хитрил, он оставил-таки след, не сумел замести. А как старался, наверное?

ружными путями шел он к цели, неизвестной тем, кто его выслеживал.

Конечно, он начал бы заметать следы, как только пришел в себя после прыжка. Но у него здорово звенело в голове, пожалуй, потому что песок на полотне позабыл пригладить, а окурок бросил через кювет, не спрятал или не уничтожил. Выкурив папиросу, он тронулся в путь по заросшей отавой обочине, стараясь не оставлять следов. Наверное, он был уверен, что не оставлял их, но Иван Александрович Пряхин не разделял его уверенности.

— Человек не птица, — сказал он Косте. — А если он не умеет летать по воздуху, то должен искать более-менее удобную дорогу. Дойдем давайте-ка вон до того распадка и поищем следков. Не думаю, чтобы человеку, только-только не сломавшему шею, захотелось карабкаться через сопку… А?..

По разложине вился ручеек. Еле заметная тропа перекидывалась с берега на берег, не желая повторять своенравных поворотов ручья. В первом же таком месте Иван Александрович приостановился, медля с прыжком, и показал спутнику свежий и четкий след. На жирной, напившейся воды земле оттиснулась рубчатая подошва.

— Сапог. Местные в такой обуви по тайге не ходят. Местные ходят в ичигах, чтобы ноги не мучить.

Костя мотнул головой — мол, не сомневался, так и должно быть, — попросил:

— Давайте прибавим шагу?

Горный инспектор вздохнул, но зашагал более споро. Ненадолго хватило, однако, у него прыти. Пройдя километра два, стал замедлять шаги, а потом присел на валежину, отдуваясь:

— Стар становлюсь, дружище! Да и тропа, будь она неладна — сплошной колодник. Лоси, видать, натоптали когда-то; у них ноги длинные, им что… В общем, давайте-ка перекурим.

То ли пятиминутный отдых прибавил бодрости, то ли падение разложины стало круче — после перекура Иван Александрович не жаловался на старость.

Особенно хорошо заметные у переходов через вилючий ручей, следы грубых армейских сапог попадались частенько. Человек уверенно двигался по старой зверовой тропе. Местами след перекрывали глубокие отпечатки копыт коз и оленей.

— К реке спускаемся, — объяснил горный инспектор. — Зверье этой дорогой чай пить ходит. Ручей в иное лето пересыхает. Да и глубины мало, от мошки не спрячешься.

Река открылась треугольником светящегося зеркала, врезанным в причудливую раму из соединяющихся внизу склонов разложины и сопок дальнего берега. Зеркало играло, зыбилось, словно кто-то приноравливался так поймать им лучи солнца, чтобы по сине-зеленым сопкам заметался веселый «зайчик». Придерживаясь за кривую сосну на склоне, Пряхин долго смотрел по сторонам. Наконец сказал, словно хвастался драгоценной собственностью:

— Ингода. Хор-роша речка, а? Дальше она еще лучше станет, как с Ононом сольется. Ниже по течению Шилкой ее зовут. В одно название не уместилась, красавица!

Цепляясь за кусты малинника, они спустились к реке. Следы сапог потерялись было на гальке, но влажная песчаная отмель чуть правее не позволила им исчезнуть вовсе.

— Вверх по реке подался.

— Я же говорил вам, Иван Александрович! — не утерпел Костя.

Пряхин промолчал. Напомнив о своей проницательности, Костя продолжал тоном не умеющего ошибаться человека:

— Теперь все дело в скорости. Рысью он не побежит, с пустым брюхом рысью не бегают. А рюкзачка с бутербродами у гражданина не наблюдалось. Так что придется нам с вами поднажать.

— Придется, — без воодушевления согласился горный инспектор и предложил перекусить. Костя, так кстати напомнивший о бутербродах, не стал отказываться.

Поев, Иван Александрович попросил студента вырезать палку — «батожок». Костя раскрыл нож, с которым не расставался в путешествиях, поискал глазами подходящее деревцо.

— Вон сосенка стоит, — подсказал горный инспектор.

Вырезанную палку он подкинул на руке, примеряясь к ее тяжести, удовлетворенно хмыкнул и только тогда поднялся.

Следы сапог перестали попадаться на глаза. Но справа громоздились скальные обрывы сопок, слева шумела река. Оставались две дороги — вниз по реке и вверх. Вниз «геологу» как будто незачем поворачивать? Значит, можно идти вперед, не особенно присматриваясь к следам.

Теперь передовым вышагивал Костя, куда более легкий на ногу. Путь пролегал по камням и галечным россыпям. Пряхин то и дело отставал, то привлеченный слишком уж соблазнительной веткой малины, то высматривая дорогу поудобнее. Студент недовольно крутил головой, но поджидал товарища.

Вдруг он стремительно вскинул руку знакомым уже Пряхину жестом.

— Ти-ше…

Из-за каменистого мыска, поросшего ивняком, выставляла черный нос лодка. На реке против нее торчала из воды окрашенная суриком веха с примотанным на конце пучком прутьев. Веха то наклонялась, прижимаемая течением, то силилась встать прямо.

Подошедший Пряхин понимающе закивал:

— Бакенщик. Идемте, идемте…

За скалой стояла выбеленная известкой избушка. Возле, на красно-белом полосатом столбе с перекладиной наверху, ветер колыхал красные шары и треугольники.

В желтом сухом песке купались куры. Широкую спину их хозяина, одетого в защитную гимнастерку, удалось разглядеть не сразу. Пристроившись в тени за избушкой, он вязал сеть. Рядом, прислоненное к кусту смородины, стояло двуствольное ружье.

— Бог в помощь, — по-старинке приветствовал Иван Александрович бакенщика.

— Здравствуйте, — степенно ответил тот, пытливо рассматривая пришедших. Пряхин открыл было уже рот, чтобы объяснить вторжение, как вдруг Костя наступил ему на ногу и отчаянно скосил глаза. Следуя этому молчаливому указанию, горный инспектор увидел приклеившийся к камню окурок папиросы.

В зубах у бакенщика дымилась кривая трубка.

Иван Александрович поперхнулся приготовленными словами.

— Сеть вяжете? — глядя не на сеть, а на ружье, спросил Костя, чтобы начать с чего-то.

— Ай не видишь?

— А как рыбка ловится?

— Как смогеш поймать. Ну, еще чего?

Костя растерялся. За окурком на песке, дерзкой нелюбезностью бакенщика и его ружьем угадывалось недоброе.

— Да ничего больше…

— Глазы бы мои на вас не смотрели, — сказал бакенщик, и брови его сдвинулись к переносице, занавешивая глаза. — Прямо житья не стало. Говорю — бесполезные ваши труды. Нет у меня самоловов, ау!

Он развел руками, смешно растопыривая при этом пальцы.

Бывалый Пряхин угадал причину дедова недовольства.

— Мы самоловами не интересуемся, старина…

— Теще своей скажи. Я рыбнадзор, что твой кобель, за версту чую. Моторку-то, поди, под шиверой кинули? Понапрасну старались, паря! Учен!

— Верно тебе говорю, — начал было горный инспектор, но старик отмахнулся только:

— Иди-кось ты…

— Грамотный? — теряя терпение, спросил Пряхин.

— Ежели найдешь снасть — протокол подпишу. Могу «кошку» дать. Поплавай пошарься, коли охота.

Иван Александрович, выдернув из кармана туго набитый бумажник, раскопал в нем служебное удостоверение, протянул бакенщику.

— На, смотри! Я, брат, по другому делу инспектор, не по рыбному.

Старик неуверенно, точно опасался подвоха, взял документ. Повертел, не раскрывая, в руках.

— Может, очки дать?

— Пошто? И так угляжу. — Перелистав, вернул удостоверение, кивнул на Костю: — А тот что?

— Океанограф. Течения да глубины изучает.

— Я его, паря, по фуражке за рыбнадзоровского моториста признал, будь ты неладна, — меняя гнев на милость, пробурчал бакенщик. — А он, выходит, вроде по нашей части? Насчет глубин?

— Именно.

— Эвона что. Ну, пущай изучает. Только у нас глубины постоянной нету, река с карахтером.

— Красавица река! — подхватил Пряхин.

— Река ничего себе, только рыбнадзору много. Допек меня, паря, рыбнадзор. Намедни новый перемет спалили, да еще акт составили. Какая это жизнь, скажи?

— Да-а… — сочувственно протянул Костя, продолжая поглядывать на ружье и окурок. — Жизнь неважная…

— То-то и оно, — обрадовался старик. — Однако ступайте в избу, я вас ухой накормлю. Утресь чалбушишко подходящий попал. До вас потчевал гостя — поглянулась ушица.

Костя вторично отдавил Пряхину ногу. Оба подобрались, готовые к неожиданной встрече. Но в избушке никого не было. Горный инспектор стянул с головы шляпу — на лысине блестели бисеринки пота.

Бакенщик закопошился возле печки.

Избушка оказалась светлой и просторной. Печь, опрятно застланная койка, стол с двумя сосновыми чураками подле. Над койкой самодельный патронташ, набитый до отказа патронами, нож в ножнах из какой-то звериной шкуры. В «красном углу» тускло поблескивал засиженный мухами оклад иконки. На столе из помятой консервной банки, служащей пепельницей, торчала недокуренная папироса «Беломорканал».

Косте тотчас представилось, как сидят друг против друга на сосновых кряжах два человека. Один — озлобленный на существующие порядки браконьер, считающий, что его засиженный мухами бог простит все. Другой — профессиональный враг, сильный, ловкий, опытный. Он молод, но это не мешает ему находить общий язык со стариком. Ну что ж! Общий язык с ним постарается найти и Костя Моргунов — чтобы вызнать, куда направился тот, второй! Не трудно угадать, как следует разговаривать здесь.

— Не дают жить спокойно, сволочи! — Костя незаметно подмигнул удивленному Пряхину. — До чего дошло: рыбу ловить не смей! А?

— Кому нельзя, паря, а кому и можно! Начальникам всяким там — можно.

— Начальникам всегда можно, — поддакнул Костя.

— А я про что? Теперича скажи, — кто виноват?

— Власти! — без промедления ответил Костя.

— А кто же еще? Строгости должной нет. Уж я знаю…

— Чиновники, — неопределенно подсказал студент.

— Опять же почему? — старик сунул под дрова брызгающуюся искрами берестину, поднял к потолку указательный палец. — Отдаляются от народа. Как его в райсовет или начальники выдвинут, так он и жонку свою в райпо не пущает, в очереди язык почесать. Требовает, чтоб на самолучший курорт везли — переутомился. А покуль не в чинах ходил, от всех болестей лечился веником на полке́… Вот как, паря!

Все шло как по маслу. Костя еще раз подмигнул Ивану Александровичу, ударил кулаком по столу и сказал:

— Руки не доходят, а то — обрез бы да всю власть к чертовой матери. Подряд!

Старик медленно повернулся, смерил студента долгим взглядом, молча вышел. «Клюнуло», — решил Костя и сам испугался последствий своей удачи: поверил, пошел за тем, за «геологом»? Двое на двое, но у тех — оружие!.. Дверь скрипнула, мышцы непроизвольно напряглись.

На пороге стоял бакенщик.

Один.

Он смотрел на Костю, но Костя смотрел только в черные отверстия ружейных стволов, направленных ему в грудь. Словно издалека, откуда-то долетел скрипучий голос:

— Инспектор, а ну глянь ему в документ. Что он за гусь, с обрезом гулять?

Иван Александрович нерешительно поднялся со своей чурки, снял зачем-то очки, начал протирать их.

— Доигрались! — гневно бросил он Косте и стал разубеждать хозяина: — Понимаете, произошло недоразумение. Этот молодой человек хотел испытать ваше отношение…

— В документ глянь, говорю! Потом я гляну! — оборвал бакенщик. — А ну, ты, дай ему документ! Кому сказано?

Расстегнув китель, Костя полез за документами. Ему было стыдно, смешно и вместе с тем страшно: пальцы бакенщика лежали на спусках двустволки.

— Документы настоящие, — уверил Пряхин, в то же время соображая, как вести себя дальше. — Паспорт, удостоверение, зачетная книжка…

— Погоди. Мне дай.

Косясь на студента, старик перебирал бумаги левой рукой, не снимая правой со спусков.

— Правильные бумаги, — согласился он наконец. — При круглых печатях, как следовает быть. Рази тебя учат с обрезом гулять? — вдруг заорал он на Костю так, что ружье заходило ходуном. — Ты на кого обрезом намахиваешься? На свете тебя не было, когда поделом обрезами-то махали.

— Вы же сами сказали: власть виновата! — попробовал вывернуться студент.

— За свои слова я и ответчик! Мне, паря, такое право дано — свою власть ругаю. Потому я ее сам над собой ставил. Врандель генерал меня за ее шомполами пороть велел, вот как! Доси рубцы не заросли! — Взволнованный воспоминаниями, старик сунул ружье в угол и заворошился в кисете, набивая трубку. — Я ее, паря, и буду ругать, покуль на реке порядка не станет. Что ругать, в шею накостылять кое-кому надо. Думаешь, чего я с самоловами озоровал ноне? От обиды! На других реках такого беспорядку и не слыхали, чтобы начальству закона не уважать. Думают, Москва далеко? Дойдут у Москвы руки, дойдут! Прокурору, однако, летось перо вставили — теперь за бугалтера в райпе… Видал как?..

Бакенщик позволил себе сделать паузу, чтобы раскурить трубку. Этим воспользовался Костя.

— В общем, папаша, я это так сказанул… В порядке разведки, что ли… Ну, ваши настроения узнать…

Старик поперхнулся махорочным дымом.

— С-сопля ты зеленая — мои настроения узнавать, вот кто! Сорога ты тухлый глаз!..

Горный инспектор решительно потянул его за рукав.

— Ты извини, старина. Меня один вопрос интересует. К тебе не заходил сегодня один… товарищ? — споткнулся Пряхин.

— Геолог-то? Был, как же. Уху с ним варили. Скажи ты, какое дело — растерялся со своими! Моторку да ватник старый у меня взял, еще сетку от мошки. Из Читы с караваном назад пошлет. Надо было выручить мужика, дело у него спешное…

— Вот и все! — обескураженно сказал Пряхин Косте. — Повезло…

— Пошто повезло? — удивился бакенщик. — Дело у него государственное, иначе нельзя.

— Да вы… — задохнулся Костя, — вы знаете, кому вы свою моторку дали?

— Знаю, — сказал старик. — Он в численнике записал. Гляди: Подкленов Василий Степанович, второе развед… разведуправление… Я ему и в документ глядел. А разве созорует такой парень?

Костя горестно махнул рукой, словно швыряя оземь шапку.

— Эх, дед…

— Помог скрыться государственному преступнику, папаша, — сквозь зубы объяснил Пряхин.

Старик испуганно заморгал глазами, но потом недоверчиво усмехнулся.

— Ну, это ты бро-ось! Я человека, паря, наскрозь вижу. Да и документ у него честь честью!

— Документы бывают фальшивые, отец. А наружность, знаешь, подчас обманчива, — покачивая головой, промолвил Пряхин. — Этот человек на ходу выпрыгнул из поезда. В Ерофее Павловиче ему удалось обмануть оперативную группу. Теперь обманул тебя…

Бакенщик понял, что неожиданные гости не шутят. Дважды хлопнул себя ладонями по бедрам, переводя взгляд с одного собеседника на другого. Видимо, соображал что-то.

— Слушай-ко сюда, паря, — предложил он. — Мотор у меня подвесной, три силы всего. Далеко на ем не упорешь, времени не ахти сколь прошло. Я вас сейчас к Ваське Степных через реку уплавлю. У того стационар, сил десять, коли не вся дюжина. Может, догоните?..

— Надо попытаться, — сказал Пряхин.

У Кости блеснула в глазах надежда:

— Должны бы нагнать.

— Айда к лодке! — скомандовал бакенщик, на ходу раскуривая трубку. Спички ломались — старик нервничал, каясь в своей оплошности.

Но у лодки он приостановился и спросил, сверля Пряхина маленькими красными глазками:

— Слышь-ко, парень тот не из таких, что начальству не поглянулся или что брякнул зря?

— Теперь за это не ловят, — невесело усмехнулся горный инспектор. — Прошло время…

— Смотри, паря! — погрозил старик.

Костя сел на весла, бакенщик пристроился на корме с правилом. Легкая лодочка, забирая наперерез течению, понеслась к противоположному берегу.

— Ничего, в гребях ты можешь, — похвалил Костю старик.

Он легко перешагнул за борт, прямо в воду, когда лодка ткнулась носом в песок. Выдернув ее подальше от воды, на всякий случай спрятал в кустах весла. На ходу объяснил:

— Берегом пойдем к Ваське. Скореича. Течение тут шибкое.

И зашагал вперед, почти не сгибая ног в коленях.

До поста бакенщика Василия Степных оказалось километра три — по прикидке Пряхина. Старик за время пути не проронил ни слова. Только предупредил, подходя к избушке:

— Вам пооберегаться надо. Страсть не любит Васькина лайка чужих.

Сложив рупором ладони, закричал надсадно:

— Василе-ей! Васькя-а!

Впереди, за береговым чапыжником, всполошилась собака.

Старику пришлось еще больше поднять голос:

— Ведьму привяжи-и!

— Иди давай-ай! — ответили ему.

— Вай-вай! — толкаясь в скалы, закуролесило эхо ответа.

— Пошли, — махнул рукой бакенщик.

Василий Степных — невысокий, обутый в мягкие ичиги — стоял возле избушки, поджидая гостей. Ветер играл льняным чубом на непокрытой голове. Взгляд цыганистых черных глаз, казавшихся чужими под светлой шевелюрой, был приветливым. Синюю косоворотку перехватывал в поясе добротный командирский ремень. На ремне болтался нож с костяной рукояткой.

— Дело до тебя у мужиков, — здороваясь, объявил старик.

— Дело, дядя Трофим, и постоять может, — усмехнулся Степных. — А нам стоя беседовать ни к чему. Заходите в хату.

Казенная избушка ничем не отличалась от дома старика Трофима. Только иконы в углу не было, а над койкой висел короткий пулевой винчестер с трубчатым подствольным магазином. У ружья был заботливый хозяин — приклад лоснился, натертый воском, и на конце ствола темнел кожаный колпачок. На том же гвозде нашел место полевой бинокль в потертом футляре.

Трофим уселся без приглашения, хлопнул по коленям ладонями, сказал:

— Однако согрешил я. Моторку поверил человеку до Читы уплыть, чтобы назад с речниками послал. А человек вроде беглый, ищут его. Вон они про то знают…

Недоумевая, при чем здесь он, Степных посмотрел на Костю, потом на Пряхина. Тот объяснил:

— Рассчитывали на вашу помощь. У вас моторка много быстроходнее…

— Так, — кивнул Степных. — Документы можно посмотреть?

— Сделайте одолжение! — полез за бумажником Иван Александрович. Костя последовал его примеру.

— А ваши удостоверения? — просмотрев паспорта, спросил Степных.

— Так вот же! — ткнул пальцем в свое горный инспектор.

Брови хозяина удивленно поползли кверху.

— Удостоверения, дающие право требовать у меня лодку.

Иван Александрович беспомощно развел руками, а Костя сказал:

— Понимаете, мы же не сотрудники милиции. И мы не требуем…

Лицо Степных ничего не выразило, но теперь он более внимательно пересмотрел лежащие на столе документы. Сложил стопочкой, прикрыл широкой ладонью.

— Товарищ Степных! — горный инспектор встал для большей внушительности. — Мы выполняем свой долг честных людей… — Он рассказал о странном геологе.

— Что бы вы сделали на нашем месте? — спросил он.

— Сообщил бы в специальные органы.

— А теперь, раз мы не сделали этого?

Степных снова перелистал документы. Остановил внимание на военном билете Пряхина.

— У вас две Славы?

— Один третьей степени…

Василий поднялся, одернул косоворотку.

— Дядя Трофим, придется тебе мои фонари зажечь, если я опоздаю. — Сняв со стены винчестер и бинокль, сказал коротко:

— Ступайте к лодке.

Выкрашенная белилами моторка радовала глаза красотою обводов. Пока Костя снимал с мотора брезентовый чехол, Степных спустился к воде с рослой огненно-рыжей лайкой на поводке. Собака покорно шла у ноги, хотя и косилась по-звериному на незнакомых. В лодке она улеглась возле Василия, который сел на корму.

— Толкни, дядя Трофим, — попросил он.

Помогая старику шестом оттолкнуть лодку, бросил через плечо:

— Сидите поспокойнее, пока Ведьма к вам не привыкла.

Пассажиры опасливо переглянулись — теперь они оказывались в некотором роде подконвойными. Даже не знали толком, что решил делать этот немногословный бакенщик. Чего доброго, сами попали на подозрение?

Мотор застучал на малых оборотах, потом запел монотонно. За кормой вспучился пенный вал. Берег с избушкой и дедом Трофимом отодвигался все дальше. Плавно развернувшись, моторка понеслась вверх по реке.

Разговаривать мешал рокот двигателя. Но Пряхин все-таки что-то кричал, толкая Костю в бок локтем, показывая на береговые скалы, на тонущие в синеве дали. Косте было не до красот природы, инспектора он не слушал, но исправно кивал головой.

Костя думал о Семене Гостинцеве, о Люде. Думать же о девушке заставляли те самые утесы и дали, на которые он старался не обращать внимания. Но так уж устроен человек, что окружающее действует на его чувства и помимо желаний.

Сейчас Косте очень не хватало Люды. Она была нужна для того, чтобы увидеть, как он скрутит того молодчика. Приятно, когда красивая девушка видит такое! В успехе же преследования Костя не сомневался. Конечно, они догонят «геолога» — уж больно ходко рвется вперед белая моторка! Так что Семену Гостинцеву придется грызть ногти. А у этой Люды хороши глаза; и надо же было Сеньке сунуться с проклятым жребием!..

Костя думал о том, как выругает про себя Семен Ивана Александровича, не согласившегося искать «геолога» только на реке. До чего обидно будет дружку узнать, что обошлись без него! Но так ему и следует, пожалуй!

Представил себе человека с полевой сумкой, боязливо косящегося на славные моргуновские кулаки. Сдержанный Степных молча пожимает Косте раненую руку — пусть «геолог» прострелит ему, например, плечо, от таких ран не умирают… А Люда, с полными слез глазами, счастливая за него, готовит бинты…

Но Люда была где-то далеко. Она не увидит этого.

Пряхин перестал донимать спутника своими восторгами. Только прятался за него от ветра, когда раскуривал трубку.

Время от времени Степных поглядывал в бинокль.

Несколько раз впереди появлялись на воде черные точки. Но это были долбленки местных рыбаков. Они подолгу потом приплясывали на волне, возникающей за кормой моторки. Люди завистливыми глазами смотрели вслед белой красавице.

Протащил две легкие баржи-илимки катер. Матрос в брезентовой куртке выкрикнул унесенное ветром приветствие, махнул фуражкой. Василий Степных отвечал тем же.

Вдруг он отклонился к левому борту, пристально вглядываясь во что-то впереди. Даже прикрылся рукой от солнечного света. Потом поднял к глазам бинокль, поглядел и передал его Пряхину. Иван Александрович рассмотрел чернеющую далеко впереди лодку и фигурку человека возле нее. Человек расхаживал по воде, пытался приподнимать нос лодки. Вода не прогибалась под его ногами.

Моторка пошла тише, — Степных сбросил газ.

— Трофимовская лодка сидит на косе! — крикнул он.

Костя поднялся в рост и, теряя равновесие, ухватился за борт. Но до лодки впереди было слишком далеко даже напрямую, чтобы разглядеть что-нибудь толком. Степных показал на огороженный вешками фарватер, прижимавшийся к левому берегу реки.

— Камни! — и рукою показал: мол, кругом плыть надо.

Иван Александрович увидел, как крохотный человек широко, словно посуху, зашагал от лодки к берегу.

Костя разглядел только двигающуюся черную точку.

— Черт! — заорал он. — Уйдет! Стреляйте!

Василий Степных лениво повел глазами в его сторону. Переложил руль, поворачивая лодку.

Когда через полчаса белая моторка уткнулась в берег выше косы, он придержал собаку, давая пассажирам вылезти.

— Что ж вы? — горько спросил студент.

— Права у меня нет такого — зря стрелять в человека, — сурово сказал бакенщик, — и ружей таких нету, на два километра стрелять.

В брошенной лодке, к которой пришлось добираться вброд по щиколотку, валялись скомканная пачка из-под папирос «Беломорканал» да ковш для вычерпывания воды. Винт подвесного мотора свободно проворачивался на валике — налетев на каменную гряду, «геолог» сломал страхующий штифт.

— Прямой дорогой хотел, — усмехнулся Степных и покачал головой, рассматривая телогрейку. — Терентиева. Худо, Ведьма!

— Неужели уйдет? — Костя гневно махнул кулаком, и в ту же секунду лязгнули собачьи клыки. Хозяин на прыжке остановил поводком Ведьму.

— Осторожнее, — спокойно сказал он.

Берег был крут и каменист. Тайга, спускаясь по ступеням из диабазовых плит, подступала к самой воде.

— Ищи! — приказал Степных собаке.

Лайка помедлила на галечной россыпи, а потом потянула хозяина вдоль берега — вверх по реке.

Если бы Степных не взял собаку на поводок, Ивану Александровичу наверняка пришлось бы отказаться от участия в поиске. Но и лишенная свободы Ведьма рвалась вперед, в струну вытягивала ремень. Хозяин с трудом удерживал ее тяжестью своего тела, вскапывая каблуками песок и гальку. Косте, шедшему за Василием, казалось, что бакенщик вот-вот упадет на спину.

— Полчаса потеряли, огибая мель, — проворчал Степных.

«Недоволен медлительностью Ивана Александровича», — решил Костя. Он разделял это недовольство. Горному инспектору следовало остаться у лодки, без него управились бы! Только задерживает теперь!..

С Ивана Александровича ручьями катился пот, слепил, резал глаза. Вдобавок к этому кожаные подметки модельных полуботинок скользили. Но Пряхин только отдувался, упрямо следуя за товарищами.

Он радовался, когда прибрежные скалы заслоняли солнце. Еще больше радовал ветер, налетающий порывами. Он подставлял ветру волосатую грудь. Ворот его рубашки был расстегнут, зеленый шелковый галстук с золотыми горошинками засунут в карман. Дважды, обходя скалы, пришлось шлепать по колено в воде. Иван Александрович с неудовольствием выбирался на галечную россыпь — холодная вода тоже приносила облегчение.

Когда дорогу заступила иссеченная трещинами каменная громадина, вдававшаяся далеко в реку, он опять попробовал обойти скалу. Но Степных вовремя оглянулся:

— Нельзя, эй! Быстерь и глубина там!

Иван Александрович вздохнул и печально посмотрел на вершину утеса.

Седые лишайники цеплялись за диабазовые ступени. В трещинах щетинился дикий лук. Скала поднималась уступами, в провале за самым верхним уступом виднелись вершины кедров. Дальше рыжел на солнце гребень другой скалы… И вдруг Пряхин задержал в груди воздух — на гребень вскарабкалась маленькая фигурка, удивительно четкая на фоне светлого неба. В ту же секунду человека увидел Костя.

— Ложись! — крикнул он, прячась за камень.

Степных спокойно посмотрел вверх, а Иван Александрович вытер пот и сказал:

— Из пистолета не достать.

Человек на скале качнулся, пропадая за обрезом гребня. Над тем местом, где он только что стоял, проплыл невесть откуда взявшийся ястреб.

— Заметил! — равнодушно промолвил Степных.

— Ястреб его заметил? — удивился Костя.

— Человек нас заметил, — объяснил Степных и полез вверх.

Первую скалу они одолели сравнительно легко. Следующая оказалась куда круче. Даже неутомимая Ведьма оборвалась, потеряв опору. Заскулила жалобно и в то же время гневно. Хозяин пособил, но через несколько метров подъема собака опять скатилась к его ногам. Степных снова помог ей. Оба скрылись за краем взятого рубежа.

Ивану Александровичу пришлось попросить о помощи Костю. Студент, вытянув Пряхина, недовольно буркнул:

— Вес у вас, знаете!

— Знаю… — горестно развел тот руками.

Степных поджидал их у того самого камня, на котором стоял «геолог». Докурив папиросу и по привычке затоптав окурок, начал спуск.

Под скалою темнела пихтовая тайга, но вершины даже самых высоких деревьев были далеко внизу. Путь к ним казался сверху еще более страшным, нежели подъем на гребень. Зато дальше, за дремучими пихтами, зеленела покатая луговина, с редкими лиственничными стволами. Лишенные коры, сушины казались розовыми в лучах солнца.

— Вот где нажимать! — показал на луговину Костя. — Жаль, делать там нечего. Слева остается лужок!

Пряхин и Степных переглянулись.

— Нажмешь, пожалуй! — вздохнул Иван Александрович. — Гарь старая, на ней черт ноги переломает.

На спуск ушло добрых полчаса. Степных боялся за свою Ведьму, придерживал ее за ошейник. Горный инспектор на особенно крутых местах сползал на животе. Поэтому первым спустился Костя. До подхода спутников он успел умыться в ледяной воде ручья, приободрился.

Ведьма, по брюхо забредя в ручей, долго и шумно лакала воду. Ждали Пряхина.

Способ, выбранный горным инспектором для спуска, имел свои преимущества и свои недостатки. Руки служили ему опорой в равной мере с ногами. Он не рисковал поскользнуться, чего особенно боялся — нарядная обувь уже не раз подводила сегодня. Зато он заставлял ждать себя и не столько видел дорогу, сколько находил ощупью.

— Левее! — предостерег его Костя.

Но студент позабыл, что направление, бывшее для него самого во время спуска левым, находится справа от Ивана Александровича, прижимавшегося к скале грудью. Тот услыхал крик, послушно передвинулся левее и… не найдя опоры для ног, повис на руках. Пальцы его судорожно вонзились в мох, уцепились за тонкие побеги брусничника. Он поднял глаза и с ужасом увидел, что продолжает сползать вниз — выше его рук темнели прорытые во мху борозды.

Они удлинялись!

Иван Александрович стиснул зубы, чтобы не закричать, и зажмурил глаза.

Костя кинулся к скале. Кинулся, не веря, что успеет вовремя подняться на добрый десяток метров по отвесному почти склону. Но больше ничего не оставалось делать.

Его остановил крик Василия, неожиданный и резкий, как выстрел:

— Назад!

Бакенщик упирался руками в ствол сломанной пихты, запутавшейся вершиной в зеленых ветках другого дерева. Сушина вздрагивала, не желая расцепиться со своей опорой. В два прыжка студент очутился рядом с Василием.

— Взяли!..

Роняя обломанные ветки, сухое дерево выпрямилось, а затем, качнув вершиной, стало медленно наклоняться в другую сторону.

— Осторожно! — предупредил Степных.

В то самое мгновение, когда вершина пихты прислонилась к скале, притиснув сучьями Пряхина, из его пальцев ускользали последние веточки брусничника. Нащупав ногой спасительный сук, он осмелился посмотреть вниз. Угластые камни внизу показались уже нестрашными: сушина удерживала в неласковых, но крепких объятиях…

— Пошли, пожалуй! — поторопил Костя, когда все собрались у ручья. Но Степных повременил, давая Ивану Александровичу время умыться и утолить жажду. Обжигающая холодом вода ручья взбодрила горного инспектора.

Ведьма уже натягивала поводок.

— Я вам обязан жизнью, друзья! — просто сказал Иван Александрович.

— Пожалуй, ему одному! — кивнул на бакенщика Моргунов и честно признался: — Я только виноват перед вами…

— Бросьте, пожалуйста! — отмахнулся Пряхин.

Легко перескочив валежину за ручьем, собака потащила Степных через густые заросли смородинника, усыпанные переспелыми ягодами. Хорошо различимые на сыром мху следы прошедшего недавно человека вильнули направо, в сторону речного берега, потерялись в сплошном черничнике. Ведьма уверенно повела по запаху, отвернула еще правее и вдруг заметалась растерянно там, где путь беглеца снова пересек ручей.

Степных освободил собаку от поводка.

— Догадался, — сказал он. — Пошел по ручью. Только в какую сторону?

— Ясно, что вниз. К реке, — уверил Костя.

— Наверное, парень на это и рассчитывал, — что мы подумаем так! — усмехнулся бакенщик, почесывая за ухом лайку. Поправив на плече ремень винчестера, он встал и зашагал вверх по ручью.

— Ищи, Ведьма, ищи!

Пожав плечами, Костя пошел за ним. Горный инспектор замыкал группу.

Наверное, этот прозрачный и не очень торопливый ручей умел показать свой характер во время весеннего паводка. Лишенные коры лесины с отмытыми добела корнями, забытые на берегах полой водой, могли бы кое-что рассказать об этом. Их шрамы от ударов о камни уже не могло залечить время — ничто не излечивает мертвых; их удел обращаться в прах. Но, потеряв кору, они обрели нетленность — высушенная солнцем и ветром древесина стала плотной и твердой, словно кость лосиного рога.

Давным-давно умершие деревья в союзе с живым лесом и кустарником заслоняли подступы к ручью. Но гонимые жаждой олени пробивались через все преграды, протаптывая черные тропы к наиболее глубоким омутинкам. И одной из таких троп ушел прочь от ручья человек с кирзовой полевой сумкой, когда решил, что ручей сбил со следа погоню.

Отыскивая эту оленью или кабарожью тропу, Василий Степных шагал прямо по руслу. Плеск режущейся об ноги воды заглушал шорохи тайги. Но вместе с ним вверх по ручью шла Ведьма, которой не нужно было ничего слушать. Она обходилась запахами.

Лайка умудрялась обследовать оба берега — убегала вперед по одному, чтобы возвратиться по другому. Воротясь, вертелась некоторое время в поле зрения хозяина, а потом снова уносилась куда-то. Тропа, по которой отвернул преследуемый человек, покамест не находилась. И Костя опять начал сомневаться в правильности выбранной дороги.

— На кой черт понесло бы его в тайгу? Конечно, к реке подался. А там — берегом. Уж чего проще…

Его старшие товарищи отмалчивались. Ивану Александровичу было не до споров, а Степных знал, что идет в нужную сторону. Эту уверенность подтверждала собака, начиная беспокоиться возле загораживающих русло поваленных деревьев: преодолевая препятствия, человек оставлял на них свой запах. Объяснять этого студенту бакенщик не пытался — к чему лишние разговоры?

Азарт погони, волнующий кровь, более других свойственен охотникам. Но не поэтому рассудительный и хладнокровный Степных шел по следу неизвестного ему человека. Он во всем любил ясность. Нужно спросить беглеца, почему убегает, кто он.

Почти смерилось, когда Василий Степных остановился, поджидая спутников. Те подошли, с безразличием очень усталых людей разбрызгивая ногами воду.

— Будем ночевать, — объявил он.

Не перечил даже несговорчивый Костя. Иван Александрович, благодарно взглянув на бакенщика, пожалел:

— Эх, топора нет.

Степных показал на завал принесенного ручьем леса:

— Без топора дров найдем.

Через полчаса у завала горел костер, а Пряхин делил на три равные части оставшиеся пирожки и плюшки. Оранжевое пламя металось по густой черной воде. Деревья засыпали, потому что утих ветер. На смену шороху листьев и хвоинок пришли таинственный шорох трав, потрескивание веточек под чьими-то мягкими шажками, царапанье коготков. Ведьма свернулась клубком поодаль от костра, но время от времени поднимала голову. Тогда уши у нее нервно вздрагивали, слушая ночь.

Обтерев подолом косоворотки винчестер, Степных аккуратно повесил его на куст, книзу стволом. Разулся, пристроил возле огня портянки.

— Советую посушить обувку, — сказал он. — С мокрыми ногами ночевать плохо.

Против этого восставало утомление, делавшее тело негибким и ленивым. Но слова бакенщика, ни к чему не обязывающие, воспринимались как приказание. Костя с горным инспектором покорно сняли обувь.

Посапывая трубочкой, Пряхин смотрел в пламя, наслаждаясь отдыхом. Для него ночлег у костра был привычным: смущала только неподходящая к обстоятельствам одежда. Костя Моргунов переживал такое впервые.

С момента, когда в кармане чужого плаща рука нащупала холодный прямоугольник обоймы, он как бы катился под уклон на лыжах. Дух захватывало от необычности происходящего, раздумывать было некогда!

Костер на берегу ручья остановил стремительный бег; разрешил присмотреться, прислушаться, рассредоточить внимание. Позволив себе это, Костя удивился сначала, а потом оробел. Тьма за костром, тишина, оглушительно пульсирующая вместе с кровью в висках, могли быть всем — и направленным в сердце стволом пистолета, и готовым к прыжку неведомым зверем, и бездонной пропастью на расстоянии двух шагов от огня.

— Послушайте, товарищ! — вполголоса, стараясь казаться равнодушным, окликнул студент Василия. — Что, если он, ориентируясь на огонек, вздумает перестрелять нас?

Степных повернулся без улыбки, но в его взгляде Косте почудилась насмешка. А может, отсвет костра заиграл так в зрачках?

— В такую темень никуда не полезет. Глаза выколешь…

Мысленно студент согласился с бакенщиком: например, он, Костя, не полез бы. Но, чтобы слышать голос собеседника, выразил сомнение:

— А вдруг?

— Услышим. Только звери умеют ночью ходить тихо по этакой ломи…

— Дело привычки, наверное? — Студент ни в какую не хотел молчания. — Я читал, что индейцы умеют ходить бесшумно — сучок не треснет!

— Не знаю. Трофима, что привел вас ко мне, вроде лешего считают. Он днем подойдет — собаку не обеспокоит. А ночью и пытаться не станет.

— Интересный старик! — не унимался Костя. — Богами обставился, а ружье из рук не выпускает. Волков или людей боится?

— Ястребов.

Студент недоумевающе поднял брови.

— Не понял, знаете…

— С ястребами воюет. Куры у него — видели, наверное? Так ястребы цыплят потаскали…

К счастью, Степных не мог увидеть, как у собеседника загорелись уши: Костя вспомнил, какие предположения вызвало это проклятое ружье в сочетании с косматыми, нависающими бровями деда Трофима. Смущенным молчанием студента воспользовался Степных — повернулся спиной к огню, опустил голову на комель валежины. Костя вздохнул, но продолжить разговор не решился.

Горный инспектор уже давно спал. Шляпу он повесил рядом с винчестером бакенщика; лысина светилась розовыми отблесками костра. По ней разгуливал громадный безобидный комар.

Обиженно хмыкнув, Костя поправил в костре дрова и представил ночлег Люды и Семена. Гостинцев всхрапывает, как этот горный инспектор, а бедная девушка испуганно смотрит во тьму ночи. Конечно же, ей не спится! И, конечно, она жалеет, что на месте равнодушного Семена не сидит рыцарски заботливый Константин Моргунов. Свинья все-таки этот Сенька!

тром Степных растолкал своих спутников.

— Побыстрей, побыстрей, мужики! Надо его перехватывать, пока не вышел на трассу. На трассе искать плохо, — десяток собак не пособят!..

— Да! — поддержал горный инспектор. — Выберется на трассу, тогда ищи-свищи! Восемьдесят километров в час. Из Дарасуна в три стороны дорога.

Степных поправил:

— Можно сказать — в четыре, от Маккавеево еще есть дорога. На Эдакуй. Через Ново-Троицкое да Ильинское.

— Есть, кажется, — согласился Пряхин. — И еще одна есть. Это мимо Жимбары, на Аргалей…

Как не хочется расставаться с костром, если на травах и на ветках деревьев лежит роса. А нужно идти, продираясь через эти, обдающие влагой ветки и травы. Стучать зубами, ежиться от омерзительного ощущения мокрой одежды, но — идти!..

В полукилометре от места ночлега Ведьма долго принюхивалась к надломанной ветке тальника, полоскавшей в ручье узкие желтоватые листья. Степных выбрался на берег и многозначительно произнес:

— Визира, однако!

В обе стороны от ручья тайгу простреливала старая, зарастающая подлеском просека. Слева ее зеленые стены сходились вдали друг с дружкой; справа она упиралась в гарь, залитую светом только-только вставшего солнца. На неторной тропочке, угадываемой только по более темному цвету трав, не легко обнаружить след сапога. Приходилось рассчитывать на Ведьму, а собака всем своим поведением выражала неуверенность.

— Роса больно густая. Отбила запах! — объяснил Степных.

Медленно, подолгу задерживаясь на одном месте, Ведьма все-таки повела по просеке. Теперь она то и дело поднимала вверх морду, словно искала следов не на земле, а на вершинах деревьев. Ее хозяин тоже потянул ноздрями влажный от росы воздух.

— Дымом отдает, однако. А ветер навстречу, от нашего кострища доносить не может…

Ни Костя, ни горный инспектор запаха дыма не улавливали. Нетерпеливый студент предполагал, что бакенщик выдумывает. Просто-напросто собака оказалась беспомощной, «ворон ловит». Хозяину же не хочется признаваться в этом, вот и изобретает всякие росы да запахи дыма!..

Тайга тем временем стала редеть, дробиться на островки высокоствольного леса в молодой березовой поросли. Березничек курчавился на старом пожарище, на обугленных комлях уцелевших деревьев и черных валежин.

Перед одним из «островков» лайка остановилась. Подрагивая влажными ноздрями, смотрела на хозяина. Степных снял с плеча винчестер, оттянул курок. Скомандовал вполголоса:

— Вперед!

Собака, пройдя несколько шагов, остановилась опять. Остановились и люди, охваченные тревожным ожиданием опасности.

— Встаньте-ка за лесины, — негромко, но тоном, не допускающим возражений, сказал бакенщик.

Теперь горьковатый запашок дыма улавливали все. Но, так как это был только запах, Костя считал, что Степных трусит преждевременно. Опасность будет там, где не запах, а самый дым поднимается над костром.

— Вперед!

Лайка бесшумно нырнула в мокрые кусты. Повременив, хозяин двинулся следом за ней.

— Давайте сюда! — раздался через минуту его приглушенный голос.

За кустами, возле могучего ствола упавшего кедра, остывали угли. Они начинали уже подергиваться серым налетом пепла. Росу на травах вокруг пепелища высушил жар костра. Сухою была и плотно умятая грудка пихтовых веток, на которых коротал ночь человек. Он ушел, оставив угасающей костер да сине-белую ленточку, оторванную от подола тельняшки.

— На добрый час опоздали, если не больше, — ни к кому не обращаясь, объявил Степных.

Напряжение схлынуло, сменяясь растерянностью.

Иван Александрович поднял узенький лоскуток тельняшки.

— На кой черт ему понадобилось рвать рубаху?

— Для перевязки, надо полагать… Наверное поранился в темноте.

— Что будем делать? — спросил Костя.

Степных осторожно, придерживая большим пальцем, спустил курок винчестера с боевого взвода.

— По такой росе, если свежо наброжено, глухарей без собак ищут. А тут человек. Да ищем с собакой…

— Верно! — обрадовался Пряхин. — Теперь по свежему догонять! Не роса поверх следа, а след — по росе!..

Просека визиры выходила на раздольную гарь. Начинаясь у костра, по седым от росы травам и кустарникам вдаль уходила яркая зеленая полоса — след человека. Сбиться с него мог только слепой.

— На старт! — задорно скомандовал студент.

Иван Александрович посмотрел неодобрительно, хотя и не сказал ничего.

Степных уже углублялся в гарь, норовя идти проложенным следом, благо прошедший ранее человек сбил с трав росу.

Первые же метры пути показали Косте, как он ошибался вчера, посчитав издали это место заросшим травой лугом. Пронесшийся здесь когда-то таежный пожар не смог справиться с могучими лиственницами. Огонь только сорвал хвою, и раздетые ветки перестали требовать у корней влагу. Корни засохли. Ветры, прежде путавшиеся беспомощно в густых кронах, принялись сводить старые счеты. Наверное, земля вздрагивала и стонала, когда гиганты падали, взметая тучи черного праха. На них падали соседи, завалы громоздились в несколько ярусов.

Это кладбище гигантов, которых не принимала земля, густо заросло буйными травами, малинником, шипигой. Точно печальные памятники-колонны высились кое-где нагие стволы. Зеленые заросли поднимались выше человеческого роста. В них прятались полные затхлой воды ямы, валежины щетинились острыми обломками сучьев. Нога, со всей осторожностью поставленная на ствол мертвого дерева, увлаженного росой, норовила соскользнуть. Или неверная опора подламывалась внезапно, а под ней оказывалась пустота. Обугленные пеньки тонколесья поднимались оттуда, словно поставленные на древки копья.

Гибкие, как змеи, соболи любят такие места. Лоси не избегают их. Люди обходят стороной, как бы ни была длинна окольная дорога.

Балансируя на валежине, Степных из-под руки посмотрел вперед.

— Прямо через гарь полез. На запад, к трассе.

Иван Александрович провел ладонью по лысине, вытирая пот, — и стал похожим на негра. Костя фыркнул.

— Не смешно! — сказал Пряхин, доставая носовой платок. — Грустно. Ввязались не в свое дело…

Ничего не ответив, студент пустился догонять Василия. Но бакенщик, обутый в мягкие ичиги, двигался быстрее. Через некоторое время между ним и студентом образовался прогал метров в двести. Сократить его Костя не мог, как ни старался. Только опережал все больше Ивана Александровича.

Василий Степных лучше других знал, что до автомобильной дороги остались считанные километры. Гарь начала полого скатываться в разложину. Там от ключа, когда-то остановившего пожар, снова начиналась тайга. Идти через тайгу куда легче, нежели через гарь. Расстояние между тем человеком и им, Василием Степных, не уменьшалось, а увеличивалось. Ведьма могла искать след человека, но задерживать людей ее не учили. Полагаться приходилось лишь на себя. И Василий торопился, все дальше и дальше отрываясь от спутников.

В ручье он ополоснул все-таки лицо, сделал несколько жадных глотков, черпая воду ладонями. Прежде чем войти в заросли, оглянулся.

Студент пробирался по валежинам метрах в трехстах. Второй спутник отстал вовсе — его не удалось увидеть.

Медлить нельзя, и Степных решительно перепрыгнул через ручей. Выпутываясь из сетей смородинника, поискал глазами собаку. Ее поведение заставило сдернуть с плеча винчестер: вздыбив шерсть, Ведьма обнюхивала загородившую путь колдобину.

— Близко? — вслух спросил Василий, по обыкновению усмехаясь своей привычке обращаться в одиночестве к собаке. — Похоже, что близко!

Собака продолжала обследовать валежину.

— Ищи! — приказал он.

Точно спущенная пружина, лайка прыгнула в зеленую чащу, что не входило в расчеты хозяина.

— Ведьма! Ведьма! Ко мне!

Собака не возвращалась, а громко кричать он не хотел. Василий остановился, безуспешно пытаясь проникнуть взглядом в дремучие заросли. Тайга молчала, только большой черный дятел в красной шапочке не спеша долбил трухлявую пихту.

Тянулись бесконечные минуты, полные тревоги, — выстрел из пистолета где-то в чаще грозил сделать их беспомощными. Как искать без собаки человека в тайге, когда у него — сто дорог, а у идущего за ним только одна?..

И вдруг в стороне, справа, бешено залаяла Ведьма, Не так, как на белку или соболя, или на лося. Только на двоих так лает собака — на медведя и человека! Мучительно ожидая хлопка пистолетного выстрела, Степных побежал на лай.

Вторым к ручью подошел Костя. Стоя на корневище вывороченного дерева, он напрасно искал глазами Василия и чертыхался. Услыхав яростный лай Ведьмы, студент рванулся было вперед, но остановился, взмахами рук торопя Пряхина. Не зная, как следует поступать в подобных случаях, Костя боялся помешать Степных.

Лай Ведьмы словно подстегнул инспектора. Теперь он спешил изо всех сил, не разбирая дороги, не обращая внимания на заливающий глаза пот. Костя протянул руку, помогая ему взобраться на выворотень. Когда Иван Александрович, отдуваясь, вскарабкался наверх, покрывая собачий лай, в тайге хлопнули один за другим два выстрела.

Пряхин задержал в груди воздух.

Дважды еще тявкнула собака и смолкла.

Теперь тишину нарушали только Иван Александрович — шумным дыханием да неторопливым постукиванием — примолкнувший было дятел.

— Все! — произнес наконец горный инспектор. — Два выстрела, слышали? Оба ружейные, пистолет бьет не так. Глуше…

— А Ведьма перестала лаять, — ни к чему сказал Костя. Смерть человека, виновником которой был в какой-то мере и он, испугала. Кто бы он ни был, этот беглец, — распоряжаться его жизнью они не имели права.

Видимо, Пряхин думал о том же. Словно успокаивая свою и Костину совесть, он сказал:

— Все правильно. Два выстрела. Первый — предупреждение, а второй…

Вздохнув, он развел руками.

— Все-таки перегнул малость наш товарищ, — покачал головой Костя. — Понимаете, мертвые не разговаривают.

— Кому надо, — узнают!

— А если не узнают? Знаете, что нам будет?

— Э, бросьте. Насмерть убили живого человека, а вы про свою шкуру…

На этот раз Костя даже не обиделся.

— Пойдемте? — спросил он.

— Куда?

— Ну… туда, конечно…

— Не так просто. Надо подождать, покамест товарищ догадается указать направление или придет к нам.

— Думаете, не найдем сами?

— Думаю, не найдем! — отрубил Пряхин и, отворачиваясь, полез за трубкой.

Костя спрыгнул с выворотня, уселся на валежине. Он смотрел на травы, на кусты вокруг — их еще не тронула желтизна. На мертвые деревья гари, которые все-таки грелись на солнце. На даль, задернутую сиреневой дымкой. Смерти не было места в умытом росой мире.

— Намудрили! Суд есть на это. И вообще… — обиженно буркнул студент, точно обвиняя Пряхина.

— Намудрили, — печально согласился тот.

— Степных намудрил! — вскочил Костя, гневно махнув рукой в сторону, где недавно стреляли.

Пряхин посмотрел на него с укором:

— Все мы виноваты. И я, старый дурак, особенно! Догонять сунулись! Никуда бы он не делся, поверьте! Думаете, одни мы с вами такие… внимательные, что ли? Люди-то — кругом! Наши люди, советские!

Костя подавленно молчал. Он согласился бы так вот сидеть молча сколько угодно времени, только бы не идти туда, не видеть ткнувшегося лицом в мох человека, который уже перестал существовать. Но Иван Александрович не собирался прятаться ни от самого себя, ни от содеянного.

— Надо идти! — сказал он. — Думать всем вместе, что делать. Ого-го-го-го-о!.. Ого-го-го-го! О-о!

Крик, подпрыгивая на неровностях рельефа, покатился по гари.

— Ого-го-го-го-о! — сложив рупором ладони, заорал Костя.

Эхо не успело еще утихомириться, когда издали донесся ответный крик.

— Чуть левее, чем падают тени, — засек направление Пряхин. — Намного не отклонимся, а там опять покричим.

— Да ведь у нас компас есть! — вспомнил студент.

Горный инспектор промолчал, а Костя подумал, что пользоваться этим компасом было бы неприятно, пожалуй…

Теперь они ломились через густой цепкий кустарник на восточной покати разложины. Студент очень скоро оставил позади Ивана Александровича — молодость не любит тянуться в хвосте. Оттуда, куда они шли, опять раздалось приглушенное тайгой «Ого-го-го», и Костя зашагал еще быстрее.

Подъем стал круче, из обомшелой земли полезли иззубренные сланцевые плиты. Еще выше по склону они начали громоздиться в утесы, заслоняющие дорогу.

Неслышно ступая по густому белесоватому мху, Костя обогнул очередное препятствие и едва не наткнулся на человека, натягивающего на ногу сапог. На одну секунду студент подумал, что это Степных. Но в те самые короткие мгновения, пока перестраивалась мысль, человек рывком поднялся. В следующую долю секунды на подбородок студента обрушился удар кулака, отшвырнув его на мягкий сырой мох. Открыв глаза после мгновенного беспамятства, Костя увидел блестящий ободок вокруг бездонного черного отверстия. Не желая видеть вылетающего оттуда огня, зажмурился.

Почувствовал, что сердце подкатывается к горлу…

Вот сейчас!..

Конец?..

Конца не было… Не было… Не было…

Тогда он робко приоткрыл веки.

Не веря, широко раскрыл глаза, приподнял голову. Сел, растерянно озираясь…

Он никого не увидел. Только кедры чуть-чуть покачивали вершинами на фоне белого неба. Только вздрагивали, распрямляясь, белесые веточки мха там, где их придавил тяжелый сапог человека с кирзовой полевой сумкой.

Треск сучьев за спиной заставил студента вскочить, напружинить мускулы.

— Послушайте, Константин! Вы где? — раздался недовольный голос Ивана Александровича. — Я, знаете, уже не в том возрасте — в прятки играть.

Косте очень не хотелось говорить о происшедшем, которого сам еще не сумел осмыслить. Но рассказать было необходимо. Избегая смотреть на Пряхина, сообщил коротко и не совсем вразумительно:

— Конечно, если человек не ожидает, и дурак с ног сшибет. Ничего нет удивительного. Так бы и я мог — стукнуть исподтишка, да за пистолет! Жаль, что удрал…

— Кто? Бакенщик?

— При чем тут бакенщик? Этот самый. «Геолог». Сидел тут за скалой.

У Ивана Александровича отвисла челюсть.

— Значит… значит, убит Степных?..

Утро, сверкающее разноцветными искрами росяных капель, сразу померкло.

Действующие лица, впервые появляющиеся в третьей части (конюх, оперативник и два уголовника не вошли…)

РУКОСУЕВА

СЛЕДОВАТЕЛЬ

СКУРИХИН

СКУРИХИНА

НОВИКОВ

ВЛАДИМИР

РАМЕНКОВ

ля Люды и Семена этот день закончился ужином в семье Рукосуевых. До гостеприимного крова Федора Федоровича в Ильинском добрались только к девяти вечера.

— Я от Маккавеева за два часа успевал, а тут… — огорченно махнул рукой Рукосуев. — Одно к одному; и ливень позавчерашний, и мостик этот проклятый. Завтра со светом выедем. Да, очень вас попрошу ничего не рассказывать жене… чтобы не волновалась…

Скрепя сердце приходилось отвечать на шутки разговорчивой, удивительно жизнерадостной хозяйки. Муж представил гостей специалистами, направленными для проверки гидрологического поста на Кручине. Антонина Иннокентьевна не утерпела:

— Делать нечего начальству — Скурихина проверять вздумали! Да он сам, кого хочешь, порядку научит! Два их — мой да Сергей Михайлович. Моего из вольеров не выгонишь, а того — от реки…

Федор Федорович отвернулся, спрятал лицо в ладонях.

— Ты чего, Федя? — затревожилась жена.

— Так. Голова что-то болит.

— Чаю покрепче выпей.

Ее полные, по локоть обнаженные руки напоминали руки жонглера, когда она плавными, но быстрыми движениями передавала налитые до краев чашки через стол.

— Варенье на выбор, какое понравится. Так что все сорта пробуйте. Все — своей варки, за ягодами на базар не ходим.

Семен охотно выполнял требование хозяйки.

— Одно другого лучше, честное слово! — признался он.

Но больше всего понравились ему поданные к ужину огурцы, посоленные со смородиновым листом, тмином и еще чем-то.

— Прямо волшебство какое-то! Объеденье! — восторгался Семен. Антонина Иннокентьевна расцветала, слушая похвалы.

— Погостите у нас подольше. Я вот им, — она кивнула на Люду, — секреты свои передам. Глядишь, привезете в Москву жену, умеющую по-сибирски огурцы солить.

Смущенный студент краем глаза посмотрел на Люду. Он снова поймал себя на странном чувстве, как и при разговоре с шофером у шлагбаума. Шутливая фраза хозяйки доставила тайную радость. Но девушка только из приличия улыбнулась шутке. Глаза остались печальными, строгими, далекими.

Позже, тщетно стараясь заснуть, Семен вернулся мысленно к этому разговору за чаем.

Видимо, Люда переживает за человека, которого они преследуют. Но почему он не хочет называть вещи их настоящими именами? Не переживает, а — любит! Именно любит! Поэтому, вопреки очевидности, не верит, что он преступник. Во всяком случае, очень не хочет верить — как тогда обрадовалась сомнениям Федора Федоровича! Это вполне понятно, если человека любишь… Но ведь не может она и дальше любить преступника? Конечно, не может! Просто ее мучает сознание ошибки. Вовсе она его не любит уже!..

Мысли путались. Семен начал злиться на себя: любит не любит — он-то, Семен Гостинцев, при чем? Ради чего волнуется? За два дня они перебросились едва ли десятком фраз. Во всех случаях Люда только кратковременная спутница, чужой человек. Дороги их вот-вот разойдутся, и уже поэтому смешно и глупо… Что смешно и глупо? Ну… думать, любит она кого-то или не любит!

Семен заснул только под утро, осудив себя за излишний интерес к чувствам Люды. Но спокойнее на душе не стало, странная боль не утихла.

Утром собирались в путь, избегая смотреть друг на друга. Собрались наспех, отклонив предложенный завтрак. Обиженная Антонина Иннокентьевна напутствовала отъезжающих, махая платком вслед машине:

— Варе с Сергеем Михайловичем привет!

Рукосуев сбычился, втянув голову в плечи.

— Федор Федорович, не следует ли нам прихватить милицию? Или, так сказать, понятых? Их двое, у них пистолеты, конечно. Не подумайте, что я боюсь за себя… — значительно выделил последнее слово Гостинцев.

— Милиция у нас — участковый в Ново-Троицком. В район его вызвали. А местных жителей звать — никто не поедет. Скажут: с ума сошли, Скурихина подозревать! В общем, как хотите, стрелять Серега не станет. Не будет он по людям стрелять! Если только другой, что с поезда спрыгнул…

— Он тоже не будет! Я ручаюсь! — вырвалось у Люды.

— Вы ручаетесь?

— Да! Я… пойду первой… Только не стреляйте в него вы…

Рассвет набирал силу, но в машине было еще довольно темно. В зеленоватом сумраке лицо Раменковой казалось неестественно белым. Семен отвернулся, не желая видеть ее молящих глаз. Ему вдруг захотелось действия, опасности. Чтобы самое время понеслось вскачь!

Словно угадав его состояние, Рукосуев надавил акселератор. От неожиданного броска машины студент ткнулся подбородком о поручень и даже не почувствовал боли. Только солоноватый вкус крови во рту. Проведя языком по деснам, сказал сухо:

— Хотелось бы верить, что ваш друг-приятель окажется таким безвредным…

Он ожидал обиды, возмущения, но Люда промолчала. Это молчание Семен перенес куда болезненней, нежели удар подбородком о железо.

А «козел» шел на четвертой скорости, водитель то и дело прибавлял газ. Подсыхающая дорожная грязь стучала о кузов. Когда мотор неожиданно смолк, занятые раздумьем Семен и Люда не сразу поняли, что Федор Федорович остановил машину.

— Дальше придется пешком, — сказал он, вылезая из кабины. — Ружье возьмите!.. На всякий случай…

Сознание, что в руках оружие, всегда заставляет как-то особенно насторожиться и одновременно успокаивает.

— Заряжено?

— Картечью.

— А как же вы? — спросил Семен.

Рукосуев распахнул куртку, показывая прицепленную к ремню кобуру. Она не придавала удивительно мирному облику Федора Федоровича ничего воинственного, угрожающего. Угадывая, что и сам владелец пистолета сознает это, Семен сказал ободряюще:

— Штука!

Федор Федорович как будто понял. Словно извиняясь в чем-то, стал объяснять:

— На память с фронта привез. Единственный, так сказать, трофей. Маузер калибра 7,65. Не полагается без разрешения, но я его только в тайгу беру. В какую глушь ни заберешься, — все вроде не один. Вроде уверенность придает. С ружьем не всегда удобно таскаться. Да и люблю я эти игрушки еще с мальчишек. Никак не могу…

Он вынул пистолет из кобуры и бережно провел рукавом по отливающей синевой каретке.

— Осторожнее! — напомнил Семен.

Рукосуев улыбнулся и, направив оружие в сторону от тропы, объяснил:

— Во-первых, он на предохранителе. А во-вторых — видите? — на затылке у него отверстие. Когда пистолет на боевом взводе, отсюда выставляется шпенечек бойка. Вот, пожалуйста! — Он передернул каретку и показал Семену этот самый шпенечек. — Теперь нажимайте спуск — и готово! Следующий патрон подается автоматически.

Вынув обойму, Федор Федорович снова оттянул каретку. Выброшенный затвором патрончик затолкал в обойму, вставил ее на место.

— Теперь — видите? — нет шпенечка, не выступает. Значит, затвор не взведен, — я снял пистолет с боевого взвода. В данном состоянии это обыкновенная железяка, может спокойно служить вместо молотка, например. Вам ясно?

— Ясно, — представляясь заинтересованным, кивнул Семен; и Рукосуев снова спрятал оружие в кобуру.

Они двигались по извилистой тропинке. Вчерашние следы конских подков на ней успели «завянуть», как сказал Федор Федорович — обветрились, потеряли четкость. Семен напрасно искал хотя бы давних отпечатков колес. Это удивило его.

— Вы говорите, — гидрологическая станция. А как же туда, например, продукты подвозят?

— Вьюком или на волокуше, — буркнул Рукосуев, явно избегая разговоров. Он опять помрачнел, замкнулся. Шел, не разбирая дороги, спотыкаясь о нагие корни деревьев, равнодушно вваливаясь чуть не по колено в густую вязкую грязь. Она громко чмокала, когда Федор Федорович выпрастывал ноги.

Но вот долго тянувшаяся по разложине дорога полезла на склон, стала сухой и твердой. Ельник сменился светлым сосновым бором, осыпанным понизу брусникой. Она переспела, ягоды были темно-красные, почти коричневые. Глухари и рябчики, заслышав людей, взлетали неохотно, шумно хлопая крыльями. Семен каждый раз вздрагивал, стискивал ружье. Он никогда не подозревал, что птиц этих бывает так много.

— Полпути прошли, — сказал Федор Федорович таким тоном, будто сожалел об этом.

Недалеко от дороги возвышалась постройка из кольев. Перекрещиваясь, они образовали как бы решетчатый желоб на решетчатой же подставке. Рукосуев подошел, зачем-то попробовал качнуть крайний кол, скорбно тряхнул головой.

— Кормушку Серега Скурихин сделал. Хотел зимой коз подкармливать сеном. — Помолчав, он добавил хмуро: — Можно в человеке ошибаться, конечно. Можно… Я вот думаю все: насколько? Совсем ошибиться нельзя.

Семен промолчал, а Люда нагнулась и рассеянно сдоила в горсть кисточку крупной брусники. Забыв о ней, шагнула мимо Семена и, кажется, бросила в его сторону торжествующий взгляд. Студент криво усмехнулся:

— Не понимаю, зачем психологические тонкости? О каких ошибках идет речь? Человек спрыгнул с поезда, напуганный подозрением. Рисковал жизнью. Давайте говорить начистоту, Люда! Вы знаете его лучше, чем мы. У вас, по-моему, больше оснований, чем у всех нас, считать этот прыжок очень нехорошим показателем. Я не говорю уже о компасе, о пустой обойме. А вы словно упрекаете меня все время… Объясните, — за что?..

— Я вас не упрекаю…

— Неправда! Вслух не упрекаете, а про себя?.. Поймите, факты есть факты!..

Девушка слушала, потупясь. Вдруг она смело подняла голову.

— Вы… вы… Почему вы хотите, чтобы все случилось именно так мерзко? Ведь вы хотите этого!..

Сознавая справедливость обвинения, Семен взглядом попросил помощи у Рукосуева. Но слова Федора Федоровича заставили еще больше смешаться.

— Что вы, кто же такого хочет? — гневно обратился тот к Люде. — Как можно хотеть, чтобы люди оказывались мерзавцами? Стыдитесь, девушка!

Но стыдно было не Люде, а Семену. Это он хочет, чтобы человек с полевой сумкой обязательно оказался преступником. Хочет ради мести девушке за любовь к другому человеку, за равнодушие к себе! И хотя тот — действительно преступник, потому что факты есть факты, все равно он, Семен Гостинцев, — подлец! Скотина! Не так давно смеялся над Костей, а сам?..

Ссутулив плечи, студент зашагал так, словно пытался уйти от самого себя, от собственной совести. Но, если у человека есть совесть, от нее не убежишь. Замедлив шаг, Семен поравнялся с Людой.

— Кажется, мне в самом деле хотелось этого. Подло, конечно! Но поймите меня правильно, — я хотел… Ну, как бы сказать это?.. Чтобы все поскорее встало на свои места… И вы не заблуждались, что ли… Раз уж случилось так…

В первый раз он узнал, что глаза спутницы могут быть доверчивыми.

— Скажите честно, Семен… У нас помогают плохим людям исправляться. Так вот… Если человек искупит свою вину, как вы думаете… Можно ли простить ему прошлое? Не забыть, а простить?..

— Безусловно! — горячо перебил Гостинцев, не совсем веря в правоту такого утверждения, но искренне желая уверить Люду. У него вдруг пропало чувство отторгнутости, отчуждения, которое он испытывал до сих пор. Словно убрали стекло, разделявшее их с Людой. Это не сблизило, но перестало отдалять.

Федор Федорович вырвался вперед. Есть люди, предпочитающие в одиночестве переживать свои печали и разочарования.

— Нельзя ни простить, ни забыть! — вдруг сказала Люда, когда Гостинцев уже успел позабыть, к чему это следует отнести. — Но как страшно…

Семен понял, что́ хотела сказать девушка. Она мучилась, но находила в себе мужество не прятаться от правды. Он догадывался и о том, какой ценой придется заплатить Люде за торжество правды.

— Но стрелять он не посмеет! Он должен сдаться, — слышите?

— Я думаю, что все обойдется благополучно, — сказал студент. — Вам не нужно переживать так.

— Зачем вы утешаете меня? Ведь мы даже не знаем, какое преступление он совершил. И… и я думала уже, что он искупит свою вину, если это не очень страшное преступление. Я думала, что прощу потом… Если ему понадобится мое прощение. Но я, наверное, не смогу простить, нет! Очень хочу и — не смогу!..

Семен промолчал.

— Как странно все случилось, — говорила между тем Люда, больше вспоминая, нежели рассказывая. — Мы познакомились, когда я приезжала к отцу. Как-то… очень хорошо познакомились. Просто. И вдруг поняла, что не просто… Это смешно, да — так сразу?

— Почему же? — искренне удивился Семен, подумав о себе и впервые ставя на место слово, для которого оставлял пробел, разбираясь в своих чувствах. Но теперь он смотрел на свои чувства к Люде как бы со стороны, и слово это не обожгло, не испугало. Вовсе не смешно, что так сразу!

Тропинка была довольно широкой, позволяла идти рядом. И Семену думалось, что девушка обращается к нему. Между тем Люда уже забыла о спутнике.

— Странно, что так ошибся отец. Помогал готовиться в техникум. Целые вечера просиживал с ним за книгами. Радовался, — она гневно сдвинула брови, словно не Семен, а тот шагал рядом. — Как можно так притворяться, лгать?

— Ну вот, полкилометра осталось. Как будем действовать? — задал вопрос Федор Федорович. Он приостановился, поджидая спутников.

Слушая Люду, Семен невольно выключился из настоящего. Слова Рукосуева заставили возвратиться к действительности.

Тропинка огибала поваленную ветром сосну и устремлялась вниз по склону, заросшему густым лиственным подлеском.

— Там? — показал Семен на зеленую чащобу.

— Внизу. Дом у самой воды стоит. Кругом вырублено. Не так, чтоб очень широко… Собаку, правда, у Скурихина с неделю тому пчелы заели, но все же… Незаметно не подойти, пожалуй.

— Это хуже. Если нас встретят выстрелами…

Федор Федорович зачем-то одернул куртку, застегнул на все пуговицы. Помедлив, сказал:

— Идти следует мне одному. Скурихин подумает, что в гости.

— Нет! — заступил ему дорогу Семен. — Нельзя одному. Их двое. Я попытаюсь подползти — наверное, у дома есть глухая стена без окон? Так вот, подползу с той стороны, а потом вы подойдете. В случае чего, — я под боком…

— Опасно, — замотал головой Рукосуев. — Вдруг этот тип выйдет, пока вы ползете. Очень удобная мишень.

— Ерунда. У вас будет наготове оружие. Стреляйте первым, если он вытащит пистолет.

— Пойду я. Одна.

Люда сказала это негромко, но твердо.

Семен обеспокоенно взглянул на Федора Федоровича. Тот снова покачал головой:

— Смешно. Что вы сделаете?

— Я не позволю ему стрелять!

— Боюсь, что это окажется нелегко, милая девушка. Лучше всего так, — снова повернулся Рукосуев к Семену. — Я пойду открыто, отвлекая на себя внимание. Вы тем временем поползете. Если не доверяете мне одному.

— Дело не в доверии… — запротестовал студент.

— Ладно, пора идти! — оборвал Федор Федорович.

Дом стоял на лужайке под тремя густыми плакучими березами. Он смотрелся в реку, прятавшуюся за высоким берегом. Но вся она спрятаться не могла. Узкая, сверкающая металлом полоса подрезала оголенные корни сосен на противоположном берегу. Огород возле дома окружал частокол, увешенный полосатыми половиками. Слева вплотную примыкали хозяйственные постройки. Правее, в центре луговины, стоял огороженный жердями большой стог сена. От дома к стогу вела хорошо видимая в отаве тропинка. Далеко за стогом прыгали по лугу две стреноженные лошади.

— Зайдите слева, — посоветовал студенту Федор Федорович. — Переползете через луг и — по-за оградой — к двери. Повезло, что половики висят. А я, — он огляделся, что-то выискивая, — удилище срежу. Чтобы без подозрений. Ну, действуйте!

Кивнув, Семен нырнул в кусты. Обогнув луговину, выбрал направление и, отталкиваясь локтями, пополз. Отава казалась чертовски низкой, ружье затрудняло движения. И — каждую секунду к земле могла пригвоздить пуля, направленная из окна.

Одолев половину пути, он увидел краем глаза Рукосуева. Тот медленно приближался к дому, обстругивая длинный березовый хлыст.

До входа оба добрались почти одновременно. Гостинцев прижался к завалине, а Федор Федорович, отшвырнув удилище, решительно толкнул дверь. Семен замер. Сердце стучало так громко, что он боялся выдать себя стуком.

Дверь скрипнула тихонько. На пороге стоял Рукосуев, тревожно заглядывая в огород.

— Никого нет!

Сжимая ружье, Семен шагнул в сени.

— Совсем никого? Вот так номер!..

Федор Федорович сообщил шепотом:

— Самовар горячий еще, со стола не убрано. Двое за столом сидели — две чашки стоят. Думаю, что Серега с Варей. Где же тогда приезжий?

— Странно.

Ничего больше студент не успел сказать. От реки донеслись оживленные голоса, мужской и женский.

— Идут.

Семен метнулся к окошку, приник к закоптелому стеклу.

— Того — нет.

— Скурихин с женой, — по голосу узнал Федор Федорович. — Ну что ж! Может, и лучше так…

Прямоугольник открытой двери заслонили двое. Лиц их не было видно на фоне яркого солнечного света.

— Федор Федорович! Бог соболий! — загремел обрадованный басок.

Словно для удара, взлетела выше головы широкая ладонь и опустилась медленно.

— Здравствуй… Сергей Михайлович, — ответил на рукопожатие Рукосуев. — Здравствуйте, Варя. Моя кланяться вам велела.

— Да ты с гостем, коза тебя забодай? — удивился хозяин, разглядывая студента. — Чего ж в темных сенцах человека держишь? Вы не обижайтесь, он у нас заполошный. Здравствуйте. Скурихин.

— Гостинцев, — вынужден был пожать протянутую руку Семен.

Женщина, поклонясь молча, прошла в дом — стеснялась незнакомого человека.

— Хариусов половить надумали, — с плохо разыгранной беспечностью говорил тем временем Рукосуев. — Сам знаешь, чем выше по реке, — тем крупней рыба. Ты, однако, уезжал вроде?

— Только вечор приехал.

— Далеко побывал?

— Да нет. В Маккавеево. Человека велено было встретить.

— Кто же… велел?

— Как кто? Начальство.

— Т-так… Знакомый человек?

— Вчера утром и познакомились. Да ты в комнату проходи, чего встал? За столом лясы точить надо!

— Погоди… Значит, не знаешь ты, кто этот человек?

Точно прося извинения за несвоевременную болтовню, Скурихин жалобно взглянул на Семена:

— Знаю, конечно. Новый техник-гидролог из области.

— Гидролог? — значительно поднял брови Семен.

— Ну да! С работой знакомится…

— А сейчас он где? — нетерпеливо перебил Рукосуев.

Скурихин ухмыльнулся, показывая ровные зубы. В голосе тоже зазвенела озорная смешинка.

— На сеновале спит. И к чаю не стал вставать — намаялся парень. Знаешь, каково без привычки в седле ездить? До сенника враскорячку добирался.

— Туда? — кивнул головой в сторону стога Семен.

— Нет. К сеннику, к сараюшке за домом.

Неожиданно Рукосуев схватил за отвороты куртки гидролога, притянул к себе. Заглядывая в удивленные глаза, обжигая дыханием, прохрипел:

— Сл-лушай, С-серега! — у него словно перекатывалось что-то в гортани. — С-серега, этот человек — враг. Ты знал это?..

Семен напряженно следил за выражением лица Скурихина, готовый в любое мгновение применить оружие. Но гидролог не сделал попытки вырваться из рук Федора Федоровича, поднять тревогу. Видимо, он просто не понимал.

— Чей враг? Твой? Он ничего не говорил…

— Кр-рутишь?

— Да ты что, Федор Федорович? Объясни толком!

Только одно изумление читалось во взгляде Скурихина — ни тени страха, ни хитрости. Это было настолько очевидно, что Семен убрал пальцы с курков двустволки, а Рукосуев выпустил полы скурихинской куртки.

— Его ловили. Он спрыгнул с поезда…

Эх, они теряли дорогое время на разговоры!

— Где его полевая сумка? — обрывая Рукосуева, спросил Семен.

Гидролог на мгновение задумался.

— Висела на стуле, но потом он, кажется, взял с собой. Доху наверняка взял. Я шел впереди с фонарем, светил. Утром вроде сумки на стуле не было.

— Следовало ожидать, конечно! — Студент нахмурился, вопросительно посмотрел на Рукосуева. — Что же, пойдем к нему? Вы спрашивали документы у него, Сергей Михайлович?

— Нет, в голову не пришло. Ведь меня предупреждали по рации, что он за человек.

— По рации? — опять насторожился Семен.

— Ну да. Я ежедневно передаю замеры…

Федор Федорович ухватился за мысль Семена о документах.

— Правильно, спросим сначала документы. А там увидим.

— Пошли! — повернулся к выходу Скурихин.

— У него оружие, — предупредил Семен.

Гидролог кивнул:

— Знаю. Пистолет. Он по дороге глухаря застрелить изловчался.

Сомнений не оставалось. Федор Федорович нащупал рукоятку маузера, Семен крепче стиснул шейку ружья.

Мир купался в тепле и свете щедрого солнца. Гудели пчелы, торопясь собрать последнюю дань с запоздалых цветов. В листве берез кое-где просвечивала первая желтизна, очень робкая, еле заметная. Но людям было не до любования миром. Для них существовали в нем только неплотно притворенные двери сенного сарая. Туда надлежало войти, может быть, для того, чтобы никогда больше не увидеть солнечного света, работящих пчел и листвы берез.

Дверь распахнулась легко, без скрипа. В темный сенник хлынул солнечный свет. Кто-то, не видимый снизу, зашуршал сеном, спрашивая весело и беспечно:

— Что, заспался? Чувствую, чувствую, Сергей Михайлович! Я сейчас, только вот сапоги надену.

Сено продолжало шелестеть. Наконец над краем сеновала показались подошвы сапог и, помедлив мгновение, заскользили вниз.

Лица съехавшего по сену человека сначала нельзя было разглядеть — так искажал черты бесконечно-долгий, блаженный зевок. Человек зевал и потягивался, расправляя стиснутые в кулаки руки, точно демонстрировал их мощь. Но Семену не нужно было видеть лицо, — и без того понял, что Скурихин провел их.

— Нас интересует человек с полевой сумкой, слышите! — крикнул ему студент. — Где он?

Тот, что зевал и потягивался, смотрел безбоязненно, продолжая щуриться после сна. Он ответил вместо гидролога.

— Я к вашим услугам, товарищи. Прошу прощения за свой вид, конечно…

— Вы? — ожидая подвоха, удивился Семен.

Между ними упала тень, кто-то остановился у двери. Но Семен даже не успел обернуться.

— Вы? — это спрашивала Люда, и студента поразил тон вопроса. Оглянувшись, он перехватил ее взгляд — растерянный и вместе с тем радостный. — Значит, это вы, а не Василий?..

— Простите, я не совсем понимаю. Я безусловно не Василий, а Владимир…

— Но это же вы… прыгнули с поезда?

Человек молчал. Всем казалось, что молчанию этому никогда не будет конца.

 зале ожидания Чита-1 было по обыкновению людно. Следовало прикусить языки, чтобы не обращать на себя внимание досужей публики. Впрочем, особенной охоты к разговорам никто не проявлял — понурые головы да усталые, без искры оживления, глаза объясняли главное.

— Вот так, значит, — печально вздохнул Пряхин, пожимая руку Семену. — Не повезло, знаете…

— Нам тоже, — в тон ему ответил Гостинцев, осматриваясь по сторонам: можно ли добавить несколько слов?

Но горный инспектор его предупредил:

— То есть, вам-то еще повезло. На нет и суда нет. А вот мы, — он покосился на Костю Моргунова, нервно крутившего в пальцах незажженную папиросу, — мы прохлопали. В самый ответственный момент оплошали. Да, именно так. Только так! И никак больше!

В голосе прорывались раздражение и гнев. Моргунов смял папиросу и швырнул мимо урны.

— Иван Александрович, можно подумать, что виноват один я. Но ведь с голыми руками…

— Мы виноваты, — оборвал его Пряхин. — Мы. Я так и сказал, кажется. И вообще здесь не совсем уместно разговаривать. Вы давно нас ждете, Люда?

— Да нет. Не очень…

— Со вчерашнего вечера, Иван Александрович, — уточнил Гостинцев.

— Ясно. Ну что ж… Может, пойдем перекусим где-нибудь и поговорим?

— Так тут в ресторан можно…

— Гм… Разговоры-то у нас такие…

— Разговаривать пойдем в сквер. Там пусто.

Иван Александрович согласно кивнул.

— Добро. Мы перекусить потом успеем, а у вас время для этого было. Пойдемте.

В сквере и в самом деле почти все скамейки пустовали. Пряхин облюбовал стоявшую на отлете и тяжело на нее опустился.

— Нехорошо получилось. Обидно. Помогал очень хороший и дельный товарищ, и все-таки… Одним словом, на подробностях останавливаться не стану, некогда. Выследили, догнали, но… Собака спутала след. Вернее, пошла в самый ответственный момент по другому. По медвежьему. Понимаете, — охотничья собака, не служебная. Ну и… хозяин ее, столкнувшись со зверем, оступился и сломал ногу. Медведя он сумел застрелить, но выстрелы ввели нас, повторяю, нас, — Иван Александрович значительно посмотрел на Костю, — в заблуждение. Решили, что он стрелял по преступнику, задержал или… убил его. Потеряв осторожность, пошли на выстрелы и неожиданно нарвались на этого… ну, «геолога»…

— Я нарвался, — глядя в землю, буркнул Костя.

— Нарвались на «геолога», — повторил горный инспектор. — Неожиданно. Конечно, трудно что-нибудь сделать в таких неравных условиях. Почти невозможно. Кулаки против пистолета. Естественно, преступник ушел…

— Стрелял? — испуганно заглядывая в глаза Пряхину, спросила Люда.

— Нет, по счастью, — покачал тот головой. — Но мы потеряли возможность продолжать преследование.

— Я виноват, — продолжая прятать лицо, сказал Моргунов. — Нечего вам себя путать.

Пряхин махнул рукой:

— Э-э, бросьте!.. Никто, конечно, не виноват. Судьба. Случай. Мы не имели права бросить в тайге переломившего ногу товарища, да и собака его не пошла бы с нами. А без собаки как найдешь? В общем, пока мы доставляли к лодке Степных — это тот бакенщик, что убил медведя, — «геолог», безусловно, не терял времени… Мне кажется, что следует пойти в МВД и рассказать там. Пойти не откладывая, сейчас же. Надеюсь, что возражать не будет никто? Предупреждаю, что возражения не изменят лично моего решения.

— Решение правильное, — согласился Семен.

Люда кивнула, а Костя промолчал — Пряхин знал о его согласии.

— Тогда… — горный инспектор извлек часы и, глядя на них, продолжил: — Тогда так: я отправлюсь в МВД. Думаю, что со всеми сразу там говорить не станут. А вы… ну, скажем, часа через два подходите сюда же. Согласны?

— Договорились, — за всех ответил Семен.

Пряхин поднялся, застегнул плащ.

— Значит, через два часа. Если опоздаю, — подождите. Ну, а… в случае непредвиденных обстоятельств… Если, например, меня задержат почему-либо… Тогда действуйте по собственному усмотрению.

— Не беспокойтесь, — сказал Костя. — От ответственности никто уклоняться не станет.

— Ну, я пошел. — Горный инспектор повернулся рывком и зашагал к боковой аллейке.

Трое оставшихся молча провожали его взглядами. Внезапный порыв ветра швырнул вслед Пряхину скомканную конфетную бумажку и обтянул сзади складки плаща. Он словно подталкивал, заставляя прибавить шагу.

— Нечего вешать голову, Костя! — попытался ободрить скучного товарища Гостинцев. — Честно говоря, иного результата и ожидать было нельзя. Сглупили мы все. Одно дело — неожиданно схватить за руку даже вооруженного преступника, другое — преследовать его, не имея оружия. Смешно. Сам подумай.

— Можно… и без оружия. Понимаешь, получилось как-то по-идиотски! Нелепо!

— А у нас, думаешь, не по-идиотски? Гнались за честным человеком, хороших людей заставили черт знает что думать.

Костя взглянул на Люду и заговорил, словно именно перед ней оправдываясь в чем-то. Словно она знала, что ему следует оправдываться — в самоуверенности, в той лицедейной скромности, с которой он намеревался рассказывать о своих подвигах в тайге. И все-таки он не мог заставить себя быть до конца откровенным.

— Сначала, вроде, нам повезло. Сразу почти нашли след, пришли к человеку, который дал тому типу моторку. Когда узнал, кому и зачем дал, растерялся. Перевез к другому бакенщику, к этому Степных. Деловой парень, бывший разведчик. На его моторке мы почти догнали «геолога», но тот напоролся на камни, бросил лодку и пошел тайгой. Собака потеряла было в ручье след, но потом нашла. Лезли, понимаете, через такой бурелом и горельник, по скалам, черт знает где. Чуть опоздали захватить того у костра, где он ночевал. На каких-нибудь полчаса раньше — и все! Никуда бы он не ушел, тем более у Степных винтовка. Да и так не ушел бы, но тут, понимаете, его след пересек медведь. И эта чертова Ведьма, собака Степных, повернула на медвежий след. А кто знал? Как я мог знать? Как?

— Конечно, не мог, — попытался успокоить друга рассудительный Семен. — И нечего тебе так уж близко принимать это к сердцу. Действовали сообразно с обстановкой, пусть опрометчиво, а главное — не на равных. Человек удирал, скрывался. Его нельзя было застать врасплох.

Костя не сказал бы, что мучило его больше — общая неудача или сознание превосходства преступника над ним, Костей Моргуновым, в ловкости и быстроте мысли. Пряхин безусловно расскажет об этом Люде. Нет, лучше уж он сам, не Пряхин!

— Я застал, — бросил он сквозь зубы. — Врасплох застал. Но, понимаешь, я же считал его убитым. Не знал, что Степных стрелял по медведю. В голове не держал на него нарваться. Ну и… растерялся на миг. Не сразу дошло, что — он! Ну, как бы тебе объяснить? Какая-то доля секунды!

— Успел выхватить пистолет?

Очень не хотелось отвечать на этот вопрос, но ведь Пряхин знал! И все же Костя колебался, нарочито долго раскуривая папиросу.

— Нет. Ударил.

— Эх! — вырвалось у Семена.

Теперь Косте приходилось сознаться, что его сбили с ног — его, боксера-перворазрядника! Как щенка! С одного удара!

И Костя соврал:

— Видимо, чем-то тяжелым стукнул. Может, рукояткой пистолета. Я не рассмотрел. И сразу же направил на меня оружие.

Он старался не смотреть на Люду, а тут не выдержал. Но, встретив полный одного только страха взгляд девушки, несколько успокоился.

— Я рванулся, чтобы встать, но он прыгнул за скалу и пропал в кустах. Знаешь, какая там чащоба? Выстрелить не успел, во всяком случае…

— Нет, — сказала Люда. — Просто, он не хотел стрелять. Не мог он выстрелить в человека.

Костя повернулся к ней, обиженно и едко усмехаясь:

— Вы думаете? Напрасно.

В этот момент он искренне верил, что только проворство и смелость его, Константина Моргунова, помешали выстрелу. Конечно, тот не успел нажать спуск. Или испугался, поняв, что в случае промаха несдобровать. А то — не хотел стрелять! Как бы не так! Пожалуй!

К его удивлению, Семен принял сторону Люды.

— Наверное, действительно не хотел стрелять. Если пистолет в руке, — выстрелить успеешь почти всегда. Тем более, парень он, видать, не из медлительных.

— Просто ему повезло! — не захотел согласиться Костя.

— Ладно, — сказал Семен. — Наши возможности исчерпаны — если они имелись у нас! Может, в ожидании Ивана Александровича по улицам побродим? Вы как, Люда?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Будете ждать здесь?

— Да.

— Ты иди, — сказал Костя. — А мы посидим. У меня тоже нет охоты болтаться.

«Конечно, — подумал Гостинцев, — у тебя есть охота торчать возле Люды».

— Пожалуй, и я не пойду, — решил Семен. — Ждать так ждать.

Семен Гостинцев не знал, с чего и где началось это, почему, как кончится. Но оставлять Люду наедине с Костей не хотел. Ни с Костей, ни с кем другим, разве с Иваном Александровичем. Собственно говоря, он и пройтись-то предложил, надеясь, что вдруг именно Костя изъявит желание остаться в одиночестве. А они с Людой побродили бы по улицам…

Странствуя по таежным дорогам и тропам, Семен с Людой разве что изредка перебрасывались словечком. При необходимости. А теперь он испытывал такое чувство, словно вынужден молчать из-за присутствия чужого, постороннего человека. Мало того, этим чужим стал давний, хороший друг Костя!

На минуту бы не задумался Гостинцев, довелись ему сейчас, с места в карьер, сызнова пуститься в такое же путешествие. Куда угодно, пусть на край света. Даже если оно будет заведомо неудачным. Лишь бы опять с Людой! Вдвоем!

Но и Костя покосился с откровенным неодобрением: чего, мол, ты присох здесь? Он так и сказал:

— Лучше бы город посмотрел. Я, понимаешь, только с дороги, в себя еще не пришел.

Какого дьявола, в самом деле, Сенька торчит тут? Еще друг называется! В конце концов, единственно приятное во всей этой истории — знакомство с Людой. Чего, кажется, стоит Семену понять это, не мешать?

Уразумев, что друга на этот раз не выжить, Костя повернулся к девушке. Той, судя по выражению лица, вряд ли хотелось разговаривать, но Моргунов решил попытаться. Конечно, с веселыми разговорчиками не полезет. Известно, о чем надо говорить, когда девушка смотрит меланхолично вдаль, будто вовсе не загораживает дали кирпичная стена дома.

— Как ни печально все получилось, я никогда не забуду этого случая. Не смогу вытравить ни из памяти, ни из сердца… — Костя сделал нарочитую паузу и продолжал, обращаясь уже непосредственно к Люде: — Покорил меня этот край своей красотой, своей первобытной дикой суровостью. Ах, как хороша Ингода, Люда! Мы с Иваном Александровичем жалели, что вас нет с нами, — такое нельзя не посмотреть.

Семен нахохлился, завидуя Костиной велеречивости, а Люда сказала равнодушно:

— Неправда, Иван Александрович знает, что я бывала на Ингоде.

Смешавшийся только на одно мгновение, Костя и не подумал оправдываться.

— Жалел я, конечно. Но у нас с ним как-то повелось говорить «мы». А я все время думал о вас потому, что вы удивительно подходите к этим местам. В вас есть что-то родственное…

— Суровой дикости? — без улыбки процитировала Люда недавние слова Моргунова, возможно и ненароком переставив их. — Вы очень любезны. Спасибо.

Семен чуть было не фыркнул, а Костя не нашел ничего лучшего, как только обиженно развести руками.

— При желании все что угодно можно истолковать иначе.

— Вот и давайте помолчим, — сказала девушка.

Теперь у Кости Моргунова вдруг появилось желание погулять по городу. Ковырнув носком полуботинка песок и проделав ногой несколько манипуляций, будто оценивал состояние обуви, он спросил приятеля:

— А может, действительно, пройдемся? А, Семен? Чтобы не мешать, знаешь…

— Семен как раз не мешает, — прозвучала новая реплика Люды, окончательно испортив Костино настроение. Иронически усмехаясь, студент поднялся, глянул на друга.

— Пожалуй, скоро Иван Александрович вернется, — неуверенно, не то утверждая, не то спрашивая, произнес тот: первый раз в жизни Семен Гостинцев отказывался поддержать товарища!

Косте только и оставалось, что вторично ядовито усмехнуться.

— Что ж, дело твое…

Дернув плечами, он зашагал по скверу, негодуя на вероломство Семена. Из-за девушки изменить мужской дружбе, проверенной годами? Хорош Сеня Гостинцев, ничего не скажешь! Отличился. Другой поднялся бы демонстративно, давая понять, что тоже презирает задирающих нос девчонок; что он — за мужскую солидарность в таких случаях. Какими глазами посмотрит теперь на него Семен? А?..

Пройдя до конца аллейку, Костя очутился на какой-то очень немноголюдной улочке. Посмотрел в обе стороны ее: куда идти? И, прислонясь к ограде, закурил.

Собственно говоря, идти никуда не хотелось. Да и некогда было разгуливать — вот-вот мог подойти Пряхин. В этом Семен прав. Но во всем остальном!.. Гм, а что это за остальное?

И вдруг Косте Моргунову сделалось стыдно. Перед той самой мужской дружбой, в измене которой он мысленно упрекал Гостинцева. Перед самим собой.

Его, Моргунова, опять сбили с ног неожиданным ударом. Но почему Сенька Гостинцев должен тоже лежать на ринге, пока судья считает секунды? Из мужской солидарности? Глупо. Лезть в драку, заступаясь за друга? Это еще более глупо и даже унизительно для Кости. Так чего ему надобно от Сеньки?

«Виновата во всем Люда», — подумал он, а через мгновение решил, что и она не виновата ни в чем. Человек волен в своих симпатиях. Виноват только сам Костя — в том, что девушка всерьез нравится, а он… Ну, да, с самого начала знакомства повел себя по-идиотски, прямо надо сказать. В общем по заслугам получил еще одну оплеуху. Так и надо.

Бросив окурок в урну, Костя опять посмотрел в оба конца улицы. Конечно, это не была улица в Москве или даже во Владивостоке. Деревья чувствовали себя не квартирантами, а хозяевами. Казалось, это они разрешили домам соседствовать с ними и благосклонно взирают на них сверху вниз.

Косте вспомнилась фигурка Люды под таким же развесистым деревом в сквере; он вздохнул:

— Подумаешь, Москва…

Он боялся, что в многолюдной, многооконной столице навсегда потеряет в толпе девушку, тогда как здесь мог бы еще попытаться…

Мысль осталась незаконченной, — в конце улицы показался Иван Александрович Пряхин. Горный инспектор спешил, — видимо, был взволнован. Даже забыл извиниться, задев локтем встречного гражданина с толстым портфелем. Даже не заметил стоявшего у ограды Костю.

— Иван Александрович! — окликнул его тот.

Пряхин вскинул голову, как человек, пробуждающийся от дремоты. Спросил:

— А остальные?

— Ждут на старом месте.

Молча кивнув, горный инспектор только прибавил шагу. Костя последовал за ним. Мельком взглянув на часы, удивился: Иван Александрович отсутствовал почти три часа. Как это могло быть?..

— Узнали что-нибудь? — не утерпел он.

Пряхин пожевал губами, потом буркнул:

— Узнал.

Семен поднялся им навстречу, Люда только сплела на коленях пальцы, хрустнув суставами, и устремила на Пряхина полный напряженного ожидания взгляд.

Иван Александрович остановился напротив нее, качнулся, преодолевая инерцию, и сказал гневно:

— Вот так… Отличился твой батька, Степан Раменков. Отчебучил.

роме тридцатикилометровой, пробитой бульдозером через тайгу трассы, дорог к прииску не было. По существу, самого прииска тоже не было — просто несколько бродячих буровых вышек, электростанция, два барака-общежития, магазин, баня. Все вместе это именовалось Площадкой.

Прииск только рождался. Глубоким бурением определялись запасы, уточнялись контуры рудного тела. И все-таки на Площадке работало больше семидесяти человек. Люди разных квалификаций, от пекаря до радиста. Руководил работами геолог Степан Ильич Раменков.

Трасса, как гордо называли рабочие единственную, связывающую Площадку с миром, дорогу, одним концом всегда доставала до самой отдаленной буровой, а другим упиралась в берег реки. Даже не упиралась, а как бы сбегала в воду. Здесь, под сбитым из горбыля навесом, обычно дожидались своего часа трубы для буровых, горючее в ребристых железных бочках, бухты троса. В охране материалы не нуждались. Люди на берегу появлялись редко.

Похожие на изменившие родной стихии плоты, тракторные сани служили этим людям единственным средством передвижения. Кроме трактора, тридцать километров трассы можно было преодолеть лишь пешком или в седле. Но пешком по такой дороге идти и нужда не всегда заставит, а коня начальник давал лишь в крайних случаях. Коней он любил и берег почти как людей. Такой уж был у него характер.

Рабочие старались переходить с ним с одного объекта на другой. «Мы — кадровые, Раменковские», — хвастались многие. Еще бы: с полевыми, с отдаленными да с выслугой редко у кого меньше двух с половиной набегало в месяц.

Но и новых людей Степан Ильич не избегал. Не верил, не хотел верить, что бывают плохие люди, если за них взяться по-доброму. Принимал самых отпетых, и через год — два даже такие «ходили в кадровых».

Одним из таких был старший буровой мастер Василий Подкленов. Эту фамилию оставили ему из числа многих, за ним числившихся, когда три года назад Степан Ильич от имени всей геологоразведочной партии выхлопотал ему чистый паспорт. Двадцать семь человек поручились тогда за Ваську.

Подобрали его в тайге до того изъеденного мошкой, что глаз не различишь. Четвертые сутки бежавший из заключения вор-рецидивист Подкленов-Сибирцев-Рубин ничего не ел. От одежды оставались одни лохмотья.

До ближайшего милиционера пришлось бы доставлять беглеца неделю, отрывать для этого людей. А их и без того не хватало. И начальник партии Раменков поставил парня на ручное бурение.

— Отрабатывать кормежку, — сказал он. — Ну, конечно, и деньгу кое-какую заработаешь. А будешь работать честно, — похлопочем, чтобы засчитали в срок отбытия наказания. Все меньше останется. Если на то согласятся, конечно. А бежать не советую: некуда. От людей убежать нельзя. Разве что в лес, как волку, так ты уже испытал это. Мне думается, повторять не стоит?..

Но и за короткое сибирское лето воды утекло много. Когда сворачивались полевые работы, Раменков посоветовался с товарищами и объявил Подкленову:

— Еду в Москву. Будешь ждать моего возвращения, вместе с оставшимися присматривать за имуществом. Ясно?

Подкленов сказал, что не ясно. Нечего, мол, тянуть волынку. Чем скорее он вернется «куда следует», тем скорее освободится. Вот тогда пусть Степан Ильич сообщит, где его искать. Он хотел бы снова работать в экспедиции… Если это возможно…

Геологи удовлетворенно запереглядывались, а Раменков усмехнулся.

— Ладно, не торопись очень. Не горит.

Через месяц с небольшим Василия Подкленова, по ходатайству коллектива, в котором он проработал лето, условно освободили от отбывания меры наказания, выдали документы. Надо было суметь добиться этого, но Раменков добился. Считал, что стоит добиваться. Не потому, что Подкленов, рискуя жизнью, вытащил из порожистой реки коллектора партии, когда плот разбило о камни. Даже не потому, что принес на своей спине в лагерь сломавшего ногу геолога и его пятизарядный карабин. Главным, по мнению всех, было другое.

Подкленову полюбилась работа в геологической партии, трудная, беспокойная изыскательская жизнь.

Так думали геологи.

Следующий полевой сезон Подкленов проработал с Раменковым на Средней Тунгуске. В этом году в качестве «кадрового Раменковского» оказался в Забайкалье уже не простым бурильщиком, а старшим буровым мастером. Работал и готовился под руководством Степана Ильича к поступлению в техникум.

И вдруг…

За несколько дней до события, взволновавшего Площадку, потребовали увольнения двое рабочих. Не кадровые — оба бывшие заключенные, отбывавшие меру наказания в районе, где происходил набор в партию. Раменков не очень удивился их желанию, спросил только:

— От добра добра ищете или… другого чего?

Кто-то вспомнил:

— Подкленов вот третий сезон с нами стучит. Не обижается.

Оба переглянулись, и тот, что постарше, со шрамом на подбородке, сказал:

— Не добра от добра ищем. Тайга осточертела за шесть лет. Только и всего. А Подкленов… эх, начальники!..

Последнюю фразу вспомнили потом. Вспомнили и о разговоре между Подкленовым и теми двумя. Не разговор — ссора. Подкленов заявил, что «не по дороге» ему с ними; половину слов случайные свидетели не поняли — разговор велся на воровском жаргоне.

— Значит, не хочешь быть человеком?

Подкленов ответил ругательством, и ему сказали:

— Смотри, дело твое…

Это сказали ему вслед, в спину.

А на Площадке все шло своим чередом. Никаких чрезвычайных происшествий. Разве что пропажа малокалиберной винтовки у электрика Володина. Но Володин любил не только покараулить тетеревов-косачей, но и «перепрокинуть махонькую», как говорил он сам. Так что, наверно, и не знал толком, украли винтовку мальчишки, давно на нее зарившиеся, или поставил где-нибудь под березой и забыл… А березок в тайге много…

Как всегда, десятого числа должны были выдавать зарплату. Как всегда, кассир отправилась в райцентр за деньгами. Как всегда, на берегу ее должен был встретить провожатый с оседланной лошадью.

Геолог Раменков доверял всем, но некоторым больше других. Кроме того, не имея в штате охранника, учитывал, что человек должен протрястись шестьдесят километров в седле до или после рабочей смены. Не каждому по плечу такое — нужны молодость, здоровье и умение ездить верхом.

Сначала в роли провожатого охотно выступал Василий Подкленов. Потом как будто потерял эту охоту. Женщины на площадке судачили, будто Тоня — так звали кассира — подружилась с нормировщиком, в этом-де и причина. Иные же утверждали, что причину следует искать в долгих разговорах Васьки Подкленова с дочерью начальника, заезжавшей к отцу.

Раменков не вдавался в исследование причин.

— Не дури, Василий, — говорил он. — Дело для тебя привычное. Тем более, уже договорились по рации, что ты примешь пакет с кое-какими техническими документами.

Раменкову Подкленов не умел перечить. На этот раз, как всегда, принял от начальника его личное оружие — пистолет «зауэр» — и, как всегда, попросил лишнюю обойму.

— Хоть в цель постреляю, пока ждать буду.

— Да, барометр падает! — вспомнил Степан Ильич. — Возьми-ка еще и мой дождевик. Лезина по своему легкомыслию вряд ли подумала о плаще.

— Ясно, — сказал Подкленов.

Потом Раменков распорядился, чтобы к назначенному времени заседлали двух лошадей, уточнив, которых именно, а Подкленов отправился проведать свою буровую.

Последним с Подкленовым разговаривал дежурный конюх. Предупредив, что гнедой четырехлеток, которого заседлали для Подкленова, очень пуглив и «маленько с норовом», наказал:

— Не вздумай, как приедешь, сразу коней поить. Сперва остынут пущай.

— Не учи, не впервые. Начальник, чуть что, грозится за коней голову оторвать, а мне с оторванной головой ходить не охота, — прозвучал ответ.

— Да по настилу возле второго ручья поосторожней, смотри, ног чтобы не поломали.

— Ладно. Я их на руках перенесу. Можно?

Конюх шутливо плюнул в его сторону, и разговор на том кончился.

Тот факт, что ни кассир Антонина Лезина, ни Подкленов не вернулись в тот день на прииск, опять-таки не вызвал тревоги. Мало ли: деньги не перечислили, у катера «забузил» двигатель. А Подкленов, чтобы не гонять зря коней, ждет на берегу. Изыскателю не привыкать — разложил костер, одну полу ватника подстелил, другой укрылся. У парня еще два плаща к тому же; худо только, если перекусить не взял. Ну, да он «дюжо́й», Васька Подкленов. Выдержит. Да и Тонька — тоже.

Тревожиться начали на другой день, с полудня. Навстречу выехали сам Раменков и бухгалтер Новиков. Последний прихватил трехстволку, главным образом в надежде подстрелить дорогой глухаря. Степан Ильич «вооружился» походной аптечкой: может, споткнулся конь, человек упал и разбил голову, а второй беспомощно сидит возле — помочь нечем, оставить нельзя.

Ни ружье, ни аптечка не понадобились.

На берегу, свидетельствуя о том, что катер вчера приходил, прибавилось две бочки соляра и ящик с запасными частями для локомобиля.

Раменков с бухгалтером ошарашенно переглянулись. Начальник тяжело спрыгнул с седла, бросил повод спутнику и начал присматриваться к следам.

— Кони их здесь были. И — ушли назад. К Площадке… — Он растерянно смотрел на бухгалтера, будто ожидал объяснения, почему дорогой не произошло встречи: ведь дорога-то одна! Единственная!

— Странно! — сказал Новиков.

— Страшно, — поправил Степан Ильич.

— Стоп! — крикнул он погодя немного. — Лезина в резиновых сапогах поехала? Не знаешь?

— Да, по-моему…

— Вот след. Резиновые, женские. Значит, Лезина прибыла с катером?

Опять вопрос, на который нельзя ответить.

— Ты поезжай потихоньку; я впереди пойду, — распорядился Степан Ильич. — По следам.

— Может, следы старые? — спросил бухгалтер. — Когда провожали Тоньку. Тоже ведь — два коня, туда и назад…

— Пока мы сюда ехали, я и сам так думал. Свежие следы, теперь это понятно. Вчерашние.

Километров двенадцать продвинулись они, то теряя, на сухих участках пути, то вновь находя следы подков. На двенадцатом километре трасса поворачивала направо. Слева склон сопки круто сбегал в распадок, к ключу, болотине.

— Давай сюда, Новиков! — позвал остановившийся Степан Ильич. — Коней привяжи. Шевелись же!

Бухгалтер подошел, с трудом переставляя вдруг отяжелевшие ноги.

— Видишь? — спросил Раменков.

Новиков ничего не увидел. Заросший травой участок дороги, две широкие колеи, выдавленные полозьями тракторных саней. И все. За обочиной начинался низкорослый кустарник; ниже по склону вставала стеной «черная», пихтовая тайга.

— Или коней туда увели, — рукой показал Раменков на эту черно-зеленую стену внизу, — или зверь крупный прошел.

Тогда, следуя взглядом жесту начальника, Новиков увидел блеклую полосу на зелени кустарников, казавшейся сверху одноцветной плоскостью; это завернулась, показывая более светлую исподнюю сторону, листва.

— И туда? — спросил Новиков, указывая на вторую, такую же светлую дорожку, несколько правее первой и уходящую под меньшим углом к трассе.

— Гм! — сказал Раменков.

Перебравшись за обочину, он опустился на корточки, зашарил в траве руками. Не оглядываясь, сообщил:

— Точно. Вмятина от подковы.

И зашагал вниз, иногда придерживаясь за ветки. Щелкнув предохранителем ружья, бухгалтер последовал за ним.

Шли, стараясь не зашуметь, слушая напряженную, как перед грозой, тишину. Новикову казалось, что из шейки ружья сочится влага — это потела сжимающая ее ладонь. Пихты уже закрыли от них небо, когда странные звуки впереди заставили обоих приостановиться. Оглушенным тишиной ушам эти звуки представились трудными выдохами борющихся людей. Или — хрипением умирающих.

Шаг, еще шаг…

Колыхнулись густые папоротники, затрещал валежник. Бухгалтер взял на изготовку ружье.

— Гады! Сволочи! — неожиданно выкрикнул Раменков, кидаясь вперед. — Новиков, нож! Нож давай! Скорей!

В папоротниках ворочалась лежащая на боку лошадь. Почти задавившаяся на ременном поводе, привязанном за пихту, она только бессильно всхрапывала, уже не порываясь подняться. На оскаленной морде пузырилась розовая пена. Над ней серой, похожей на плотный дым тучей вилась мошка.

— Ягодка. Васька ее заводной увел, для Лезиной, — объяснил Степан Ильич, когда повод был обрезан и возле дрожащей, обессиленной кобылы, все еще не могущей подняться, развели дымокур.

— А Гнедко? — спросил Новиков, будто начальник знал, где мог находиться второй конь.

— Тайга, — обескураженно буркнул Степан Ильич. — Найди попробуй.

И все-таки Гнедка удалось найти. Когда, с шатающейся лошадью в поводу, оба выбрались на дорогу, Новиков кивком показал на вторую белесую стежку.

— А туда?

— Пойдем.

Привязав кобылу вместе со своими конями и убедившись, что она более-менее успокоилась, они второй раз двинулись вниз по склону. Степан Ильич снова присел, шаря в траве, и обрадованно выдохнул:

— Есть!

Чуть ниже они даже увидели четкий отпечаток подковы на грудке слежавшегося песка, выброшенного при постройке норы барсуком.

Стежка опять привела в пихтач и затерялась бы, но дальше началась нетопкая открытая мочажина. Поваленная трава не позволяла сбиться. Оба не понимали, зачем второго коня понадобилось вести так далеко от дороги, но молчали: стоило ли удивляться мелочам, когда есть более важные поводы для удивления?

За мочажиной открылась старая гарь. Подсознательно готовый к тому, чтобы снова услышать хрип, Раменков больше слушал, чем смотрел вперед. И поэтому, перепрыгнув первую же валежину, с трудом удержал вскрик, споткнувшись о круп лежавшего за ней коня.

Почти из-под сапога Раменкова брызнули в разные стороны два испуганных горностая в невзрачных летних шубках. Гнедко не храпел, не косил сумасшедшим глазом. Юркие горностаи и рыжегрудые кукуши, неохотно взлетевшие на ближнюю осинку, не ради бескорыстного любопытства пожаловали сюда.

— Сдох, — грустно сказал Новиков.

— Застрелен, — поправил Раменков. — Убили Гнедка.

Он показал на маленькую пулевую ранку возле уха коня. И, подумав, спросил сам себя вполголоса:

— Коня-то, коня зачем надо было убивать?

Вот тогда-то Новиков и сказал:

— Волк — он, брат, и без нужды режет. А волка сколь ни корми, все в лес смотреть будет. Надо бы знать такое, Степан Ильич.

Раменков поднял на него тяжелый взгляд:

— Думаешь?

— И думать нечего.

— Значит, по-твоему, Васька… — начал Раменков и споткнулся, не договорив.

Бухгалтер удивленно поднял бровь:

— А по-твоему?

Не дождавшись ответа, гневно, словно не Раменкову, а выговаривая провинившемуся школьнику, стал объяснять:

— Доверие — оно хорошо до известного предела. Заигрался ты, Степан Ильич. Нельзя так. Если на человеке было пятно, — всегда скажется. Вроде малярии: ходишь вроде бы здоровый, а потом — на тебе! Рецидив! Это, брат, понимать надо. Глубже смотреть в людей. А ты ему, мало всего прочего, — пистолет!.. Оружие! Вот и ищи-свищи!

— А ты? — почему-то усмехнулся Раменков.

— Что — я?

— Ты Лезиной — деньги. Почти на четыре «Волги». Чего не смотрел глубже?

— Ну, знаешь!.. — бухгалтер даже развел руками. — Лезина — она под влияние попала. Среда. Преступное окружение. Сколько раз Васька ее туда-сюда провожал. Кто именно Ваську посылал? А ты говоришь, — я!..

— Так, — сказал Раменков. — Я. Ты прав, Новиков. Что же, пойдем к лошадям. Надо ехать да сообщать кому следует. Они… разберутся. Вроде бы должны разобраться. Во всем.

Выбравшись на трассу, он потрепал по холке измученную Ягодку и предложил спутнику:

— Ты вот что. Поезжай вперед, — надо поскорее радировать о происшедшем. Чтобы приняли меры. Спеши, только коня не замордуй. А я потихоньку Ягодку поведу. Выходится еще, как думаешь? — с надеждой спросил он, страстно желая, чтобы эту надежду поддержали.

Бухгалтер пожал плечами. Влезая в седло, сказал:

— Спеши не спеши, сутки уже прошли. За сутки, Степан Ильич, можно, знаешь, куда удрать? Где их теперь найдешь? Да ведь…

— Поезжай, поезжай давай, — оборвал Раменков. — Найдут. Все дороги отсюда в одну сторону. Из тайги.

Бухгалтер тронул коня в рысь, но, скрывшись за поворотом, перевел на шаг.

— Спеши не спеши, — оборачиваясь, повторил он, словно начальник мог видеть или слышать его.

Новиков терпеть не мог ездить верхом, особенно рысью: и душу вытрясет, и неделю потом по-человечески ходить невозможно. Да еще тот же Раменков будет смеяться. И он сказал в ту сторону, где остался Степан Ильич:

— Начудил, а другие — расхлебывай. Ну, дела!..

Он не проехал еще и трети дороги, когда стал накрапывать дождь, — к счастью, лишь на подъезде к прииску ставший по-осеннему холодным ливнем.

Утром прибывший на вертолете оперативник с собакой разочарованно почесал выскобленный до синевы подбородок и сказал следователю в штатском:

— Бесполезно, товарищ старший лейтенант! Не возьмет Бурун след. Смыло. Куда к черту!

Начальник прииска Раменков на вопрос следователя, согласен ли он с общим мнением, что задумал кражу Подкленов, ответил:

— Сомневаюсь.

— А какую версию можете предложить вы?

— Никакой.

— Странно, — удивился следователь. — Очень странно. У вас должны сложиться определенные суждения о ваших людях.

— Вот именно.

Бухгалтер Новиков объяснил раменковское поведение так:

— Трудно сознаваться в своих ошибках, знаете. Особенно, когда ошибки зависят от характера. Степан Ильич, по сути, безусловно хороший человек. Но как раз это и плохо, товарищ следователь. Хорошим следует быть осмотрительно. Ну, скажем, подобрал этого уголовника, можно сказать, из рук выкормил — и верно, парень три года держался. А почему срыв? Да потому, товарищ следователь, что соблазн. На тебе пистолет, на тебе кассира сопровождай! Вроде как нарочно подсовывают: бери! Ну, человек и не удержался — ведь уголовник же! Вот что следовало помнить начальнику. Конечно, и наша вина есть, что не напомнили ему. Так опять же — характер…

— А что вы можете сказать о Лезиной?

— Что я могу рассказать? В душу же не залезешь, товарищ лейтенант. Но, в общем, легкомысленна. Может, со склонностями даже. Так ведь не я сам выбираю сотрудников, присылает отдел кадров. Мое дело — бухгалтерия, учет.

Протокол допроса он подписал охотно.

Сказал только:

— Подписать — это естественно.

Розыскная собака Бурун, как и предполагали, работать по следу отказалась. Впрочем, что могла сделать собака, если преступники располагали почти двумя сутками? Стоило ли искать их здесь, в окрестностях Площадки? Стоило ли задаваться вопросом, как они скрылись: лодкой, заранее припрятанной на берегу, попутным катером, которых немало проходит по реке, или старой охотничьей тропой? Надлежало искать там, где они находились теперь. Где, — было понятно: только не в тайге. Кого искать, — тоже никто не сомневался.

Возможно, впрочем, что сомневался все-таки Степан Ильич Раменков.

Но, по заключению экспертов, извлеченная из черепа убитого коня пуля, при сличении с пулями, найденными в стойке навеса на берегу, где упражнялся в стрельбе Подкленов, должна была положить конец даже сомнениям начальника.

Гнедка застрелили из раменковского «зауэра».

Действующие лица четвертой части (кроме четырех сотрудников МВД и пяти главных героев)

БУКЕТОВ

ЧЕРНУШНИК

НКО

ПЕТРОВНА

КАПИТАН

ШОФЕР ВЛАСЕНКО

СОТРУДНИК МВД

 изложении Ивана Александровича Пряхина все эти события выглядели проще и яснее. Он пересказывал то, что услышал в милиции, а там в излишние подробности вдаваться не любят. Но факты, изложенные даже самым скупым языком, есть факты.

То ли закончив, то ли прервав рассказ, Иван Александрович остановился. Этим воспользовался Костя, чтобы сказать:

— Да, хорош мальчик. Ловок, скотина!

— Знаешь, и она хороша. Кассирша, — брезгливо прибавил Семен, словно вступаясь за кого-то…

Люда Раменкова расцепила сомкнутые пальцы.

— Не мог, — вырвалось у нее. — Не мог он с ней…

Костя снисходительно усмехнулся, а Иван Александрович как-то безучастно согласился с Людой.

— Не мог. Лезину нашли позавчера. Случайно.

— И где же? Далеко? — оживился Костя.

— Нет, рядом. Труп был обернут подкленовским плащом и забросан валежником. Зверский удар в висок чем-то металлическим. Рукояткой пистолета, возможно. Эксперты обнаружили в ране следы оружейного масла.

Наступило долгое растерянное молчание.

— Ну, гад-дина… — выдавил, наконец, Семен, скрипнув зубами.

— Хоть бы уж из пистолета убил, зверюга, — начал Костя и сразу умолк, взглянув на девушку.

Люда сидела, уронив голову в чашечку узеньких ладоней, жалкая, словно надломившаяся. Но вот она с явным усилием выпрямилась, попыталась встретиться с ускользающими взглядами остальных, и сказала:

— Все-таки… я не верю…

Костя пожал плечами и отвернулся. Семен сделал вид, будто разглядывает заусеницу. Только Иван Александрович выдержал ее взгляд.

— Факты, Люда…

Девушка снова уронила голову: фактов было больше чем достаточно.

— У него же был плащ. В поезде, — напомнил Костя.

— Раменкова, — сказал Пряхин.

— И компас — тоже отцов, наверное. Очень похож на тот, что он привез с фронта.

Пряхин отмахнулся.

— Не имеет значения.

Но Люда не пожелала согласиться с этим:

— Я очень виновата, Иван Александрович…

Закончить ей не позволил Семен Гостинцев. Он вдруг испугался, что Люда, начав с компаса, вспомнит что-нибудь более значительное, такое, что ляжет на нее тенью. Испугался не только за девушку, но и за себя: не хотел знать о ней ничего теневого.

— Не нужно, Люда! — сказал он. — В чем вы можете быть виноваты? Сами подумайте, какая это чепуха. Обмануться в человеке и считать себя поэтому виноватой.

— Достоевщина какая-то, — присоединился к нему Пряхин.

— Нет, виновата. В том, что не могу заставить себя поверить. Все еще не могу. Не могу!..

— А что же в этом плохого? — искренне удивился Семен. — Это даже хорошо — не верить в плохих людей. Ведь таких, как этот Подкленов, знаете сколько? Один на миллион, наверное. Исключение.

Девушка убежденно, хотя и печально покачала головой:

— Пусть. Но этот один — не он.

Тут уж не выдержал горный инспектор.

— Ну, знаешь… Обоих вас с батькой твоим… одним ремнем выпороть. Никак понять не хотите, что другой так ловко милым да хорошим умеет прикинуться — дальше некуда. Некоторые живут этим. Вроде профессии у них — прикидываться-то!

— Не прикидывался Василий… хорошим…

— Плохим, что ли, прикидывался?

— Никаким, — не обиделась на иронию девушка. — Вообще не прикидывался.

Пряхин скорбно махнул рукой.

— Верно говорят: переубеждать бабу — все равно что воду решетом черпать. Давайте-ка лучше подумаем, как дальше. К Москве двигаться надо, а не на тары-бары время терять.

— Самолетом бы, — мечтательно сказал Костя. — Можно не только наверстать потерянное, а и выгадать еще дня три — четыре.

— А ведь идея! Ведь идея, скубенты? — веселея, вспомнил свое словечко Иван Александрович. — Может, и правда, полетим? А?

Приятели смущенно запереглядывались, а Пряхин уже решил за себя и за девушку:

— Мы с Людой полетим, пожалуй. Советую и вам тоже.

— Заманчиво, но… ресурсов не хватит, — признался Семен.

Иван Александрович небрежно махнул рукой.

— Полбеды. У меня в долг перехватить можете. Когда-нибудь возвратите… Все мы теперь вроде как бы одной ниткой связаны.

Костя вопросительно посмотрел на Семена.

— Что же, — наконец сказал он. — Если вы сделаете нам такое одолжение…

— Значит, решено. Надо узнать, где тут касса аэрофлота, и — за билетами.

— На «ТУ»? — спросил Костя.

— «ИЛ-14», наверное. До Иркутска. Предлагаю уполномочить вашего друга и Люду. Мы с вами должны все-таки поесть как следует.

Помня о колких репликах девушки в свой адрес, Костя не стал возражать: пусть их идут с Сенькой. Не такое сейчас настроение у Люды, чтобы добиваться ее общества. Вот в самолете он попытается сесть рядом с нею, и тогда…

Что будет тогда, Моргунов не знал. Неизвестно, что будет. Но, во всяком случае, он приложит все силы, чтобы девушка переменила мнение о нем.

Иван Александрович вручил Семену деньги, рассчитав их на всякий случай с запасом.

— Без билетов не возвращайтесь, смотрите! А мы перекусим и придем сюда же.

Люда охотно присоединилась к Гостинцеву. Успев присмотреться, не боялась, что спутник окажется не по времени говорлив. Пожалуй, в его присутствии даже легче было — никто не мешает думать о своем и в то же время рядом идет человек, товарищ. В том, что Семен Гостинцев именно таков, Люда не сомневалась.

Проводив уходящих долгим внимательным взглядом, Иван Александрович изрек:

— Переживает девчонка.

И скорбно поджал губы.

— Вероятно, у нее есть особые основания… — голосом обиженного человека произнес Костя.

Пряхин подарил его осуждающим взором и, демонстрируя нежелание развивать тему, сказал:

— Ладно, идемте искать столовую или закусочную. Я, пожалуй, не откажусь от пивка.

— Берите курс на вокзальный ресторан, Иван Александрович. Ближе всего.

— Можно и туда. Только, пожалуйста, без лишних разговоров за столом. Ясно?

В ресторане наскоро расправились с борщом по-флотски; зразы Иван Александрович только поковырял вилкой. Раскурив трубку, он сунул спичку не в пепельницу, а на свою, не убранную еще, тарелку и отхлебнул пива.

— Бывает же так, — сказал он назидательно, — живет среди нас человек. Годы живет. Можно сказать — под одной крышей. А мы не догадываемся, кто он. Чем дышит.

— У меня, Иван Александрович, какое-то особое чутье на таких. Вроде шестого чувства. Помните — в поезде — с первого взгляда почти…

— Бросьте, — устало махнул трубкой Пряхин. — Раменков, Степан Раменков, раскусить не мог! Вот что удивительно!

— Поздно теперь вспоминать об этом.

— Поздно, — согласился со вздохом горный инспектор. — В милиций говорят: будем искать. Сказать легко. Теперь он — как иголка в стогу сена.

— У них, Иван Александрович, определенные методы, в уголовном розыске.

— Методы! Фотокарточки мне показали. Пятилетней давности. Одна посвежее, — видимо, с паспорта, так и на той сам на себя не похож.

— Без этого обойдутся. Словесный портрет. А потом — старые связи, знакомства…

— За три года, что он у Раменкова работал, все его связи, знаете, куда упрятали?

— И он попадется. Говорят, сколько веревочке ни виться…

Расплатившись, Иван Александрович заторопил Костю:

— Пора двигаться.

Их уже ожидали.

— Приказание выполнено, — доложил Семен, отдавая Пряхину сдачу.

Иван Александрович удовлетворенно кивнул.

— Слава богу. Послезавтра будем в Москве. Посадка на Внуковском или в Шереметьево, не уточняли?

Все аэродромы похожи, как братья. Разве что один понаряднее другого. Но на всех — стандартные взлетные дорожки из тяжелых бетонных плит, одинаковые посадочные трапы и деловитые девушки-контролеры, тоже чем-то похожие одна на другую.

Усевшись в кресло, Пряхин блаженно сощурился и сказал:

— Уфф! Повезло, знаете, с билетами. Иной раз такое бывает!..

Костя считал, что ему не повезло, — Люда заняла место возле Ивана Александровича. С Костей ее разделял проход между креслами. Всякие объяснения приходилось исключить.

Заглядывая вперед, он решил хотя бы подготовить Семена, чтобы после пересадки в Иркутске тот не вздумал мешать ему поговорить с девушкой.

— Понимаешь, обидно даже: чего она дуется на меня? Кажется, ничем не обидел. Думал, что в самолете поговорим, и я выясню, в чем дело. Так Иван Александрович рядом плюхнулся…

— Во-первых, — невольно улыбнулся Семен, — если уж говорить правду, так это Люда плюхнулась возле Ивана Александровича. Да и не дуется она вовсе. Мне кажется, просто не любит, когда перед ней рассыпаются.

— Ты это насчет чего?

— Насчет твоих цезаревских замашек: пришел, увидел, победил.

— Глупости порешь! — обиделся Костя. — Не такая девушка; я и не думал даже. А ты, я вижу, не в меру горячо за нее вступаешься. Спроста ли?

— Как тебе сказать…

Костя нахмурился, поджал губы.

— Все ясно. Можешь не объяснять дальше. Только, по-моему, Семен, это не по-товарищески.

— Что?

— Сам знаешь.

Конечно, Семен знал — что. Не знал только, почему не по-товарищески. И он — вполголоса, чтобы не привлекать внимания соседей — спросил приятеля:

— Значит, если тебе и мне понравилась одна девушка, я должен промолчать о своем чувстве? Отказаться от него, да? Это было бы по-товарищески, по-твоему? Но почему именно я, Костя? А?

Моргунов на мгновение смешался, сказал не совсем уверенно:

— Пойми, что она нравится мне серьезно.

— Не понимаю, как человек может нравиться несерьезно.

Костя отвернулся и замолчал. Пожалуй, долголетняя дружба начала давать трещину, — решил Семен Гостинцев. Он тоже примолк, впервые задумавшись о том, что дружбу, как и металл, следует иногда проверять на разрыв. Грош ей цена, дружбе, если она легко рвется.

Но молчание длилось недолго. Словно ненароком, Костя несколько раз искоса поглядывал на Семена, вертелся, будто удобнее устраиваясь в кресле. Семену даже захотелось спросить, как спрашивала когда-то мать в таких случаях: не сидит ли тот, часом, на шиле? Но заговорил не он, а Костя:

— По-твоему выходит, что если два друга любят одну девушку, надо разыграть чувство на спичках? Как тогда — помнишь? — кому с кем идти? Тебе не смешно?

— Смешно, что тебе могла прийти в голову подобная глупость. И обидно, что ты хочешь свалить ее на меня: «по-твоему!»… Это не по-моему, Костя!

— А ты что предложишь? Американскую дуэль, что ли?

— Предложу вспомнить, где и когда мы живем. Это во-первых. А во-вторых, — не забывай, что наши идиотские разговоры ничего не решают. Догадываешься, кто может решать? А?

Моргунов достал папиросу, постучал мундштуком в подлокотник. Но Семен показал на табличку «Курить воспрещается».

— Видишь?

Вздохнув и обиженно посмотрев на Семена, словно тот был повинен в запрещении, Костя запихал папиросу в пепельницу. Он сознавал правоту друга, не мог не согласиться с ним и в то же время не хотел соглашаться. Семену хорошо играть в благородство — за столько дней успел, конечно, пустить девушке пыль в глаза. На него время поработало. Небось, не так рассуждал бы, доведись не ему, а Косте получить тогда в спутницы Люду. Если уж говорить о настоящей дружбе, следует уравнять шансы в этой игре, а не так вот — чтобы Косте Моргунову брать старт, когда за спиной Семёна Гостинцева добрая половина дистанции. Игра должна быть честной, черт побери…

Он посмотрел туда, где сидели Люда и горный инспектор. За высокими спинками кресел их не было видно. Но Костя легко воскресил в памяти лицо девушки, горестно сдвинутые брови и синие, широко расставленные глаза.

— Конечно, все это не игра, Семен, — осуждающе сказал он, поворачиваясь к Гостинцеву и отвечая на собственные мысли. — Мы с тобой не стометровку бежим, чтобы стараться первому оборвать ленточку, я же понимаю. Но не получается у меня философского спокойствия, и все тут!

— Не получается, — охотно согласился Семен, а Костя догадался, что друг говорит и о себе тоже. Значит, и он не очень-то уверен кое в чем? От этой мысли Костя подобрел как-то, доверительно положил ладонь на колено товарища.

— Эх, Сеня!..

Тот притворился, будто увлечен разглядыванием окрестностей под крылом машины. Летели над Ангарой, каким-то чудом сумевшей не вылиться из берегов, когда на вираже земля стала вставать дыбом, — словно перелистывали гигантский атлас… Река ослепительно вспыхнула, потом отодвинулась за пределы круглого иллюминатора. Самолет мягко стукнулся колесами о бетон дорожки и побежал по ней, теряя скорость, к аэровокзалу.

До вылета «ТУ-104» на Москву оставалось более четырех часов. Пряхин поморщился — называется, самый скорый способ передвижения! — но потом смирился.

— Ладно, нет худа без добра. У меня тут фронтовой друг на улице Карла Маркса живет, автобус почти у дома останавливается…

При встречах старых друзей, да еще фронтовых, лишние всегда не желательны. Это ставило Люду перед выбором между одиночеством в незнакомом городе и обществом студентов. Поколебавшись, девушка выбрала последнее.

— Посмотрите город, на катере до ГЭС прокатитесь, — посоветовал Иван Александрович.

Люда забеспокоилась.

— А самолет не может вылететь раньше?

— Только позже, — едко усмехнулся Иван Александрович.

Пока ожидали автобус, солнечный свет померк, хмурые тучи надвинулись на небо. Начал накрапывать дождь. Но четыре часа утомительного ожидания в аэропорту? Право, дождь менее страшен!

Семен высвобождал из ремней плащ-палатку. Костя свою не стал распаковывать. Но, как только автобус тронулся, по стеклам забарабанило как следует, и он, посмотрев на Люду, спросил всех:

— Может, вернемся?

— Не растаем! — заверил оптимист Семен, а Иван Александрович презрительно махнул рукой, — подумаешь!

На счастье, ливня хватило ненадолго. Снова заморосил мелкий и, как выразился Семен, «довольно сухой» дождичек. Выйдя из автобуса, влез в накидку и Костя. Ему очень хотелось накрыть ее широкой полой девушку, но разве угадаешь, как отнесутся к этому? Впрочем, китайский плащ защищал Люду довольно надежно.

Руководствуясь указаниями Пряхина, от моста через Ангару они двинулись по набережной, разыскивая пристань. Берег одевали в нарядный бетон, но пока что это только затрудняло ходьбу. С работами явно не торопились, кучи гравия и облепленных бетоном досок валялись где попало и как попало. Приходилось лавировать между ними, выбирая дорогу. Тусклая, в мелкой сыпи дождевых капель, Ангара казалась бессильной и покорной. Рыжие голые острова были похожи на отвалы, оставленные драгой. На стрежне течением мотало несколько заякоренных лодок с удильщиками хариусов. Им явно не везло, беднягам.

Костя отпустил какую-то шутку в адрес рыбаков, но разговор не клеился. Без особого удовольствия прокатившись до плотины и обратно, посетовав, что нет времени для поездки к Байкалу на крылатом теплоходе «ракета», решили трогаться в обратный путь.

Сразу за прибрежным парком начинались тихие, обсаженные деревьями улицы. Отлакированные дождем листья стучались в стекла неприветливых, закрытых окон. Редкие автомашины проносились по асфальту, разбрызгивая воду из незаметных до этого луж. Торопливо, подбирал полы плащей, пробегали еще более редкие прохожие. Как назло, дождь стал усиливаться.

— Повезло с погодкой, — пробурчал Костя, последним из троих поднимая капюшон.

В обрезанный капюшонами кругозор попадала только убегающая вперед перспектива неширокой улицы без неба над нею, как на экране кино. Автомобили, влетев, в кадр, стремительно исчезали в глубине или за боковым обрезом экрана. Люди не торопились исчезать. Встречные норовили вылезти в «крупный план», прежде чем кануть в тьму. Наверное, все они про себя удивлялись троим, выбравшим такую отвратительную погоду для неторопливой прогулки.

Немногим, впрочем, приходилось этому удивляться. Прохожих почти не попадалось. Вот на перекрестке перебежали улицу мальчишки, с удовольствием шлепая по лужам. Вот промелькнула девушка в плаще из прозрачного полиэтилена. Сыпанув мелкими брызгами и подмигивая красным огоньком, отвернула влево зеленая «Волга». Потом в кадр втиснулась широкая спина мужчины, заслонив половину улицы. Прохожий шагал размашисто, видимо торопясь куда-то. Он легко оставил позади себя синюю, отливающую металлом, спину Люды, даже не взглянув на девушку. Зато Люда вдруг замедлила и без того неторопливые шаги.

Теперь она шла, как ходят слепые, потерявшие поводыря.

Даже вытянула в стороны руки, словно ища опору или боясь, что спутники бросят ее, уйдут вперед.

Костя уже разомкнул губы, чтобы спросить — что с нею? — и вдруг все понял сам.

И Семен тоже понял.

вердо печатая шаги подошвами кирзовых сапог, шел Василий Подкленов. И нельзя было откинуть капюшон, чтобы мир стал светлей и шире, чтобы преступник вдруг не исчез за кадром, как это бывает в кино. Костя рванулся вперед, но Семен остановил его движением плеча.

— Пистолет, — напомнил он шепотом.

Костя беспомощно заоглядывался. Рука потянулась отбросить капюшон накидки.

И снова Семен остановил:

— Нельзя. Может узнать.

Теперь все трое шли тесной, сомкнувшейся шеренгой. Люда ловила приглушенные отрывочные слова спутников, но сама молчала.

— Надо взять. Нас двое.

— Город. Поднимет стрельбу — и… Люда, окна!

— Надо без выстрела.

— Как?

Молчание. Мерное пошаркивание подошв. Шагах в пятидесяти впереди — широкая, покачивающая плечами спина. Мокрые призрачные деревья и призрачные дома пустой улицы.

— Пойдем следом. До постового.

— Пока объясняем, — уйдет.

— Просто — сбить с ног, когда постовой рядом…

Опять молчание. А что предпринять иначе? Конечно, присутствие милиционера вряд ли упростит дело, но другого выхода нет.

Подкленов подошел к парадной двухэтажного каменного дома, к фасаду которого с одной стороны примыкал высокий, глухой забор. Только на мгновение приостановился, чтобы взглянуть на номерной знак дома. Толкнул тяжелую дверь и, войдя, даже не позаботился притворить ее за собой.

Трое остановились, не сговариваясь.

— Люда, бегите звонить в милицию. Пусть едут скорее. Запомните дом и улицу. Мы останемся тут.

Девушка неохотно оторвалась от них и молча пошла вперед. Было видно, как она приостановилась на углу, раздумывая, куда идти, и, перебежав улицу, исчезла из глаз.

Выпростав руку через прорезь накидки, Костя коснулся плеча товарища.

— А если парадная проходная? Видишь — забор! Значит, есть выход в сад?

— С первого этажа можно и через окно…

Костя, кивнув, спросил:

— Что делать?

— Я загляну в парадную, а ты проверь следующий дом. Может, через него в сад?..

Шелестя мокрой накидкой, Семен протиснулся в непритворенную дверь парадной. Костя помедлил немного, а затем шагом гуляющего человека двинулся вдоль забора. На фасаде бревенчатого одноэтажного дома дверей не было. Зато имелись деревянные ворота и калитка между этим домом и другим, опять двухэтажным. Заглянув в калитку, Костя увидел проход, стиснутый стенами двух домов. Проход заворачивал направо. За углом оказался вход в дом, а дальше застроенный сарайчиками двор и сад, забор которого видели они с Семеном. В этот сад смотрели и окна того дома, куда скрылся Подкленов. Значит, этим путем он мог уйти! Закурив папиросу, Костя встал под железный навес крыльца так, чтобы видеть окна, одно из которых могло внезапно распахнуться и… При мысли об этом мышцы начинали напрягаться, а челюсти стискивались сами собою.

Он курил, радуясь, что дождь усилился еще больше — его примут за прохожего, пережидающего ливень. Уличный фасад контролирует Семен. Значит, все пути бегства Подкленову отрезаны. Только поскорее бы приехали из милиции!

Мысленно Костя рассчитывал: вот Люда добралась до телефонной будки. Вот ее соединили с дежурным. Разговор. Теперь дежурный идет докладывать начальнику. Докладывает. Начальник отдает распоряжение. Люди садятся в машину. Он в это время закурит еще разок. Едут… Едут… Проклятие, почему они так долго едут? Он прикурил от догоревшей папиросы следующую и щелчком отшвырнул окурок. Сколько можно ехать, где же знаменитая оперативность?

Вторую папиросу он курил с нарочитой неторопливостью. Во двор вошли двое мужчин, видимо здешние жители. На крыльце приостановились; один спросил:

— Вам кого, молодой человек?

— Пережидаю дождь, — сказал Костя.

Тот, что задержался на нижних ступеньках, тоже разминая папиросу, опустил руку в карман плаща, но спички доставать не стал. Чуть щурясь, попросил:

— Можно посмотреть ваши документы?

Тогда второй вынул ярко-красную книжечку, а Костя прочел тисненое золотом слово «Удостоверение» и облегченно вздохнул:

— Наконец-то! — и, доставая документы, объяснил: — Вот в том доме. Вход с улицы…

Он сделал движение, намереваясь спуститься с крыльца, но ему сказали, возвращая паспорт:

— Не спешите. Там наши сотрудники. Вы — один из товарищей, о которых говорила девушка? А где второй?

— На улице… или в парадной, я думаю. Понимаете, так получилось… — начал он, но его вежливо остановили:

— Вы потом все объясните.

Слово «потом» заставило вспомнить о времени.

— Знаете, у нас билеты на самолет…

— Это уладят, — успокоили его.

Чувствуя себя несправедливо обиженным холодностью этих людей, Костя снова полез за папиросами. Минут десять все трое молча курили. Потом из-за угла дома показался еще человек. Один из разговаривавших с Костей пошел навстречу ему, вполголоса обменялся несколькими словами и кивнул стоявшему на крыльце.

— Пошли, товарищ! — предложил тот Косте.

Поодаль стояла дымчатая «победа». Костин провожатый услужливо распахнул дверцу:

— Прошу.

Начиная нервничать, Костя нагнулся и увидел в машине Люду.

— А Сенька? — спросил он.

— Я ничего не знаю, — сказала девушка. — Что-нибудь произошло?

Косясь на спутника, занимающего место рядом с шофером, студент передернул плечами:

— Видите, делают из всего тайну.

К автомобилю подошел еще человек, через стекло внимательно оглядел Костю. Отворив дверцу, спросил:

— Как одет ваш товарищ?

— Как и я, — сказал Костя и презрительно шмыгнул носом. — В черной флотской накидке. Китель, фуражка.

— Благодарю вас, — сказал человек, закрывая дверцу. «Победа» сорвалась с места, заставив Костю и Люду откинуться на мягкую спинку сидения.

— Смешно, — сказал студент девушке. — Создается впечатление, что они ищут Семена, а не этого…

— Я попрошу вас не разговаривать, — обернулся сосед шофера.

Костя опять раздраженно фыркнул и хотел возмутиться, но мысль остановилась на им же произнесенном слове: «ищут!» Ищут Семена? Значит, Семена нет? Да что за чертовщина такая?..

Машина остановилась у подъезда милиции.

В коридоре, по которому пришлось проходить, Семена не было. Не было и в том, где их попросили присесть и подождать — опять-таки в присутствии неразговорчивого человека в штатском. Минуты ожидания казались часами. Росло беспокойство за судьбу товарища, и чего только не приходило в голову!

Например, зачем спрашивали, как одет Семен? Какая им разница? Если только… если только не требовалось установить, кто Гостинцев, а кто — Подкленов? А это нужно, когда… когда люди, ничего не могут сказать о себе. Только так! Неужели Семен погиб? Нет, конечно! В крайнем случае — тяжело ранен, без памяти. Но ведь выстрелов не было? И, потом, у Семена с собой документы. Из них же ясно, кто он такой!

— Пройдите, гражданка!

Это Люду пригласили в кабинет. Одернув плащ, она поднялась и, даже не посмотрев на Костю, скрылась за дверью.

— Можно курить? — спросил Костя опекуна.

— Закурите.

Жадно затягиваясь, он представил Семена, входящего в дом. Удар рукояткой пистолета из-за угла — неожиданный, зверский. Преступнику нужны документы, он обшаривает неподвижное тело. И — спокойно выходит на улицу, пока растяпа Костя Моргунов, открыв рот, разглядывает сад. Пока Люда ищет телефонную будку. Пока милиция раскачивается, собираясь ехать…

Наконец, дверь снова открылась.

— Пройдите, гражданин!

Не почувствовав ожога, пальцами потушил папиросу. Ноги слушались неохотно. Непомерно широким плечом накидки задел за косяк.

— А вы плащ-то снимите, чтобы не мешал, — посоветовали ему.

Костя покорно стянул накидку, повесил рядом с чьим-то серым, военного образца, плащом.

Покорно прошел к глубокому креслу возле массивного письменного стола и, только опускаясь в него, увидал, что напротив, в точно таком кресле, сидит Люда. Отделенный от них столешницей, капитан милиции барабанил пальцами по папиросной коробке.

— Скажите, где мой товарищ, Гостинцев? — спросил Костя.

— К сожалению, мы тоже не знаем, — ответил капитан. — Я попрошу вас рассказать, что произошло, когда Раменкова отправилась нам звонить. Можете?

— Пожалуйста. — И студент, стараясь сохранять предельную точность, рассказал о том немногом, чему был свидетелем.

— Вам или Гостинцеву пришла в голову мысль, что парадная может быть проходной?

— Не помню, знаете…

— Вы в дом не входили?

— Даже не заглядывал.

— Так… — Капитан снова начал барабанить пальцами. — Странно. Очень странно…

— Ничего странного нет, — прервал его Костя. — Мы же разделились. Я наблюдал во дворе…

— Странно, — жестко сказал капитан, — что мы не обнаружили в доме Гостинцева. И Подкленова — тоже.

— Не может быть! — не удержался от наивного выкрика студент.

Капитан чуть заметно усмехнулся, потом спросил:

— Вы уверены, что вошедший в дом номер семнадцать человек был Подкленовым?

Костя растерянно посмотрел на него, потом на Люду. Даже развел руками.

— Конечно…

В тоне его капитан не услышал уверенности. Не услышал ее и сам Костя. Больше того, он вдруг перестал верить в то, что человек в мокром пыльнике был Подкленов. Они с Семеном видели только спину. Люда тоже видела одну спину. И у человека не было полевой сумки, наконец!..

— Это Подкленов, — твердо сказала Люда, точно угадав сомнения Кости.

— Видите ли, — капитан пододвинул к себе пачку, достал «беломорину», но не прикурил ее, — парадная не проходная. Четыре коммунальных квартиры. Не только мужчины, похожие на Подкленова, но и вообще мужчины, которых можно было бы заподозрить в связи с такими, как он, в доме не проживают. В момент осмотра мужчин в комнатах оказалось трое: два пенсионера и шофер «Скорой помощи», спавший после ночного дежурства. Вот так! — Он поднял глаза на Костю, перевел на Люду и, вычиркнув спичку, стал с нарочитым усердием раскуривать папиросу.

Костя понимал, что пауза выполняет какую-то служебную нагрузку. Он ждал, что скажут дальше. А капитан не торопился, затягивая молчание. Наконец, выдохнув дым, сказал:

— Но мы знаем, что посторонние мужчины в доме были.

Неслышно открылась дверь, некто в штатском спросил:

— Разрешите?..

— Готово? — вопросом ответил капитан.

— Точно так. — Вошедший положил на стол зеленый форменный бланк, густо исписанный от руки.

— Мужчины были. У гражданки… — капитан покосился на принесенный бланк и зажег настольную лампу, так как дневной свет начинал меркнуть. — У гражданки Карпенко Галины Сергеевны с утра находился ее знакомый. Есть основания считать, что действительно с утра. Во всяком случае, продолжительное время, не час и не два, — дольше. Он никуда не выходил. Некто Букетов; личность его выясняется. Минут за пятнадцать до прихода наших работников к нему явились два товарища. Карпенко в это время якобы переодевалась, укрывшись за открытой дверцей шкафа. Пришедших она не видела. Но слышала, как один из них отрекомендовал второго «своим корешком». Вам известно, что это означает?

— Приятель, — кивнул Костя.

— Вот именно. Когда все трое после короткого разговора в дверях уходили, Карпенко уже переоделась и выглянула из-за шкафа. Она утверждает, что по крайней мере один из незнакомцев был в черной плащ-накидке, — капитан снова заглянул в бланк и, очевидно, прочел: — «в такой, как у офицеров-моряков». То же показали и дети соседей.

— Ерунда какая-то! — вырвалось у Кости.

— По заявлению Карпенко, те двое настаивали, чтобы ее приятель пошел с ними куда-то. Разговаривали якобы вполголоса, так что она не поняла, — куда и зачем. Может быть, — капитан опять сделал паузу и пристально посмотрел на Костю, — может быть, вы это знаете?

— Да вы что? — вскипел тот и даже привстал. — Вы понимаете, что говорите?

— А вы не волнуйтесь, Моргунов. Я хочу понять, что произошло, и надеюсь на вашу помощь. Всего-навсего.

— Ну, знаете, методы у вас! — опускаясь в кресло, гневно бросил ему Костя. — Разговариваете, словно я преступник, а не человек, ввязавшийся в эту грязную историю именно для того, чтобы вам помочь.

Капитан встал и, небрежно засунув руки в карманы, прошелся по кабинету. Остановившись перед креслом студента, сказал:

— Во-первых, о методах разрешите судить нам. Ясно? А во-вторых, вы говорили сотрудникам о билетах на самолет. Можно взглянуть?

— Почему нет? — усмехнулся Костя и, уже потянувшись к карману, вспомнил, что билеты у Семена. — Вы понимаете, билеты-то взял Гостинцев…

— Так… До вылета, как я понимаю, остаются считанные минуты, а билетов нет. Билеты у Гостинцева. Где вы должны встретиться с ним?

Костя развел руками и хлопнул себя по коленям: что он мог ответить на этот вопрос?

— Как фамилия гражданина, что поехал к знакомому?

— Пряхин Иван Александрович, — ответила на вопрос Люда.

— Точно?

— Конечно. Я же его много лет знаю.

— Попробуем проверить, — сказал капитан. — Вам придется подождать в коридоре, граждане. Насчет разговоров вас предупреждали.

— Помилуйте, а как же с отлетом? — вконец растерялся студент.

— А как с билетами? И с вашим товарищем?

Вздохнув, Костя направился к дверям, забыв даже пропустить вперед Люду.

И опять медленно-медленно потекло время. В коридоре под тусклыми абажурами ламп плавал табачный дым. Почему-то пахло вокзалом, но это не удивляло. Костя вообще потерял способность удивляться. Все встало с ног на голову, все было реальным и — невероятным. Был или не был Подкленов, например? А исчезновение Семена? Да чего там ходить далеко, — они с Людой на положении подозреваемых. Им даже не позволяют между собой разговаривать, только что не сажают за решетку. Но может быть, посадят еще? Бывают же всякие судебные ошибки…

Страшные мысли Кости Моргунова прервало появление в конце узкого коридора Ивана Александровича Пряхина. Явно обрадовавшись знакомым, он заспешил к ним, объясняя:

— Понимаете, вызвали по радио: «Пассажира Пряхина просят зайти в диспетчерскую», а оттуда…

— Прекратите разговоры, гражданин! — каменным голосом оборвал его следовавший позади человек.

Иван Александрович приостановился, открыв рот, и робко оглянулся через плечо, а каменный голос продолжил:

— В первую дверь направо, пожалуйста.

Плечи горного инспектора обвисли. Переступая на цыпочках, он проследовал в кабинет капитана, как неумеющий плавать входит в неведомой глубины воду.

Теперь их было здесь трое. Не хватало только Гостинцева.

емена Гостинцева даже разочаровало, пожалуй, что никаких неожиданностей в парадной дома номер семнадцать не обнаружилось. Короткий — в несколько ступеней — марш к площадке первого этажа. Двери справа и слева. И еще одна, неплотно закрытая, — против главного входа. Как на всех лестницах, пахло кошками и отсыревшей штукатуркой. На верхний этаж вели два марша, лепившиеся к стенам — архитектор любил симметрию. Подниматься можно было по любому из них, но Семен не стал этого делать. Он толкнул среднюю дверь, уверенный, что за ней откроется сад, и удивился своей ошибке. Перед ним была туалетная: два длинных, рыжих от ржавчины умывальника и три продувные двери из фанеры. За любой из них мог находиться Подкленов. А как проверить?

— Не занято? — громко спросил Семен.

Ответа не последовало. Тогда он еще плотнее нахлобучил капюшон и по очереди заглянул за каждую дверь. Правой рукой брался за ручку, а локтем левой прикрывал челюсть. Но предосторожности оказались излишними.

Две другие двери вели, очевидно, в квартиры. Их косяки украшали целые наборы звонков. Обе были заперты. Пугаясь шороха собственной накидки, казавшегося грохотом, Семен взбежал по левому маршу.

Конечно, тоже три двери. Правда, ни на одной не имелось звонка и все три не запирались. Он прислушался. В туалетной и здесь расточительно бежала вода. За правой дверью что-то бубнил репродуктор. Семен уже хотел повернуть назад, когда из-за неплотно притворенной двери послышался разговор. Насторожившись, он приложил ухо к щели. Щель была настолько широкой, что он решил заглянуть. Взгляд уперся в угол кухонного стола с привернутой к нему мясорубкой. Пытаясь увидеть больше, Семен не рассчитал нажима на дверь, и она, тихонечко скрипнув, вдруг начала плавно и медленно отворяться.

Он инстинктивно сжался, притаил дыхание. Но ничего страшного не произошло. Подождав с полминуты, Семен откачнулся от стены и увидел заставленный кухонными столами коридор. Столы выстроились вдоль стены, за двумя окнами которой был виден сад. В противоположной стене Семен насчитал пять дверей в комнаты. И опять он хотел повернуться, уйти, но его остановил звук удара, сопровождаемый жалобным звоном посуды и громким возгласом:

— Припорю! Тварь!

Испуганно, коротко взвизгнула женщина, потом кто-то сказал несколько спокойных неразборчивых слов. Движимый любопытством, Семен сделал по коридору шаг, затем другой. Внезапно ближняя из дверей распахнулась и с криком:

— Рви когти, падлюка! Рви! — в коридор вывалился рыжий парень в рубахе с расстегнутым воротником. Одной рукой он сжимал финский нож, а другой показывал в направлении входной двери и Семена. Но смотрел он в глубину комнаты. Туда, откуда глядел на Семена, не то равнодушно, не то нахально прищурив глаза, Подкленов.

Внезапно его тонкие губы изогнулись в усмешке, а парень с ножом оглянулся назад и выкрикнул с придыханием:

— В чем… дело?

Краем глаза Семен заметил, что он пьян и старается спрятать нож. И еще — две детские головенки, выглянувшие в коридор из соседней двери и тотчас пропавшие. Только краем глаза, потому что нужно было следить за Подкленовым.

Какое-то мгновение длилось молчание, потом Подкленов вынул руки из карманов, сложил их на груди и сказал:

— Это мой корешок, Паша! — и, глядя прямо в глаза Семену, добавил: — И мы понимаем, Паша, что ты не отдашь гроши, даже если тебя заметет угрозыск. Пойдешь к стенке, а не отдашь. Твой характер я знаю, Паша. Но нам долю ты выделишь, тебе не отвертеться. Решай, нас двое…

Рыжий сбычился, меряя недобрым взглядом сначала Семена, потом Подкленова. Буркнул, кивком головы показывая на стол:

— Ладно… Давайте выпьем.

И опять Подкленов сказал с усмешкой:

— Нам некогда, Паша. Давай деньги.

— А если не дам?

— Ты меня знаешь.

Рыжий думал, борясь в то же время с хмельным угаром. Помолчав, спросил:

— Прижали, гады? На готовое пришли? — И, нервно заталкивая финку в ножны, объяснил: — Грошей здесь нету.

— Понимаю, — кивнул Подкленов. — Значит, пойдем за ними. Одевайся.

Рыжий, скрипнув зубами, потянул со стула кожаную, в блескучих молниях куртку. Пока надевал ее, плохо попадая в рукава, Семен и Подкленов не сводили друг с друга глаз. Семен старался разгадать странную игру Василия Подкленова и не мог. Бандит требовал у другого бандита какие-то деньги. Очевидно, добытые ценой еще одного преступления. Это-то было ясно. Но почему вдруг Подкленов выдал его, Семена Гостинцева, за своего «кореша»? Зачем впутал, как осмелился впутать? Что позволило ему надеяться на согласие или хотя бы на такое вот молчание? Почему все-таки он думает, что игру поддержат?

И вдруг Семен понял: деньги.

Убийца Подкленов покупал его. «Нам долю ты выделишь», — сказал он рыжему, не зря подчеркнув это «нам»! Меряет на свой аршин, думает, что ради денег можно пойти на все. Он в этом уверен, мерзавец! Надеется купить обещанием разделить деньги, а после… После-де — выстрел из пистолета в спину где-нибудь на безлюдной улице. Ну что же! Семен Гостинцев согласен на такую игру!

Он заставил себя одобрительно моргнуть Подкленову: ладно, будем играть! Тот понял, даже усмехнулся, кажется.

— Быстрей шевелись, Букет! — скомандовал он рыжему. — У нас тоже… свидания назначены.

Тогда Семен обратил внимание, что на диване сидит сильно накрашенная девица. Выходя, рыжий бросил косой взгляд в ее сторону:

— Не видела и не слышала. Ясно?

Та кивнула.

На улице все еще хлестал дождь, и только поэтому Семен вспомнил, что провел в доме какие-то считанные минуты. Поискал взглядом Костю. Улица была совершенно пустынной. Рыжий поднял воротник куртки и быстро, чуть покачиваясь иногда, зашагал в ту сторону, откуда недавно пришел Подкленов, и сам Семен, и такие далекие теперь Люда и Костя.

— Куда? — спросил рыжего Подкленов.

— Увидишь, — не оборачиваясь, огрызнулся тот.

Семен напрягал слух, страстно желая услышать за спиной шорох шин и окрик: «Руки вверх!» Но они отвернули в переулок, прошли через пустой сквер и оказались на набережной. Здесь ожидать помощи не приходилось. Следовало рассчитывать только на себя. И Семен почти примирился с этим. Может быть, это к лучшему даже!

Во-первых, представляется возможность узнать, где находится логово Букета. Если повезет, — даже тайник, куда Букет прячет ворованное. Потом он останется с глазу на глаз с Подкленовым; конечно, тот постарается избавиться от своего невольного сообщника. Но ведь не будет же Подкленов стрелять где попало! Значит, есть надежда опередить его. Внезапный нокаутирующий удар, скажем, и — отнять оружие. Если преступник добровольно не пойдет в милицию, попытается бежать — что же, придется стрелять. Целиться надо в ногу. Конечно, если повезет ему, а не Подкленову.

Они шли рядом, плечо к плечу — Семен Гостинцев и скрывающийся преступник, убийца Василий Подкленов. А чуть впереди, собственно говоря, — под конвоем у них, шагал рыжий Пашка Букет. Весело!

Пройдя по набережной, обогнули какую-то строительную площадку. Потом над головой навис мост, а за его устоями открылись заросшие травой задворки. Миновав их, снова очутились у Ангары.

Семен подумал, что Букет завернет к ресторану-поплавку, но они прошли дальше — к пристани речного трамвая.

— В Кузьмиху, что ли? — спросил Подкленов.

Букет только мотнул головой.

Из его глаз постепенно уходила муть, движения становились более собранными. Несмотря на непогоду, он остался на верхней палубе и, стащив кепку, подставил дождю голову. Рыжие вихры потемнели, слиплись.

— Г-гады! — сказал он вдруг и скрежетнул зубами. Подкленов усмехнулся с откровенной издевкой:

— Точно, Паша. Но у тебя нет выбора. Лучше поделиться с нами, чем встать к стенке.

Помолчали. Букет закурил сигаретку.

— Гроши мы поделили с Чернушником, — сказал он погодя. — Половину будешь получать с него.

— Вы потом сами договоритесь, Паша, — все так же усмехнулся Подкленов. — И, потом, ты лепишь горбатого. Не пройдет.

— Внатуре, — бросил Букет.

— Николе ты не доверяешь, Паша. Я же знаю, — пока не утихнет шумок, ты придержишь денежки. Не разменяешь ни одного червонца. Ты же умный — а вдруг засекут, вдруг известны номера купюр. Точно?

Букет хотел выплюнуть сигарету, но она крепко приклеилась к губе. Оторвав ее и обкусав бумагу, он спросил почти равнодушно:

— А откуда я знаю, что вы меня не припорете, когда приведу к грошам? А? Вас двое…

— Я же не мокрушник, Паша. Ты же знаешь, что я не люблю крови.

Катер подвалил к пристани. Немногочисленные пассажиры заспешили к сходням. И уже на берегу, показывая на свободное такси возле пристани, Букет сказал:

— Поедем за Чернушником. Пусть двое на двое. И чтобы Никола не думал, что я отначиваю гроши.

Подкленов посмотрел на Семена, словно спрашивал его совета, но решил сам:

— Ладно. Дело твое.

«Положение осложняется, — забеспокоился Семен. Но Пашку Букета и его товарища можно было не бояться, — все-таки у Подкленова пистолет, это стоит пяти ножей. Конечно, и Подкленов рассчитывает на это. Будь что будет».

Садясь в машину, Букет назвал шоферу адрес, но какой именно, — Семен не расслышал. Машина закачалась на колдобинах. Рядом попыхивал папироской Подкленов; студент дважды ловил его испытующие взгляды. Удивленный молчаливостью пассажиров, шофер напрасно пытался заговаривать с соседом, — Букет не поддерживал разговора. Он сопел, одну от другой зажигая сигареты. «Нервничает», — подумал Семен. Подкленов тоже достал папиросы. Протягивая пачку, не пряча улыбки, предложил:

— Закуривай, корешок. Один черт нехорошо.

Семен криво усмехнулся в ответ, но взял папиросу. «Выдержка же у этого бандюги!» — почти с восхищением подумал он. Подкленов тем временем зажег спичку. Желтый язычок огня заколебался в его ладонях, составленных лодочкой. Подкленов поднес лодочку к папиросе Семена и бесцветным голосом произнес:

— Люди с головой всегда и обо всем могут договориться.

Конечно, фраза адресовалась Семену, но Пашка Букет с полным основанием мог принять ее в свой адрес. «Ловок, чертяка!» — снова, без неприязни почти, подумал студент. Ох, и дорого дал бы Семен Гостинцев, чтобы прочитать потаенные мысли этого парня!

А по ветровому стеклу машины, словно маятники очень ленивых часов, вычерчивали свои дороги неутомимые «дворники». Вспыхивали и гасли неяркие в светлых сумерках огоньки светофоров. Уклоняясь от брызг, сторонились к домам редкие прохожие. Вот милиционер плавно взмахнул руками, закрывая дорогу…

Крикнуть шоферу «стой!» и навалиться на Подкленова?

А второй?

А деньги, которых Букет «не отдаст, даже если пойдет к стенке»?

Откидываясь на сиденье, Семен встретился с внимательным взглядом соседа. Подумал: не стоит горячиться. Букет и Подкленов перед лицом опасности станут действовать заодно, в этом нечего сомневаться. Стреляные воробьи. Пока Семен возится с Подкленовым, рыжий под угрозой ножа заставит шофера ехать — и ищи опять ветра в поле. С двоими не справиться, конечно. Пистолет и нож против голых рук. Нет, это не тот случай, которым следует воспользоваться!

— Никогда не надо горячиться, — точно угадывая его мысли, сказал Подкленов. — А Паша всегда был рассудительным человеком. Паша дело знает.

— Приехали! — сказал Пашка Букет шоферу и полез из машины.

— Кто будет платить? — спросил шофер, растерянно оглядывая пустую, по-деревенски грязную улицу, застроенную деревянными домиками.

Кожаная спина Букета уже уплывала от машины. Подкленов рванулся за ней, опуская руку в карман. И тут Семена осенило.

— Я заплачу! — громко, чтобы слышали уходящие, сказал он. Доставая деньги, приглушив голос почти до шепота, обратился к шоферу:

— Поезжай и позвони в угрозыск. Спешно! Скажи: Подкленов, пахнет убийством. И этот адрес. Номер твой я запомню.

Сунув шоферу какие-то деньги, разбрызгивая грязь, побежал за ушедшими вперед. Они уже свернули в калитку ветхого палисадника. Открывая ее, Семен услышал, что шофер включает стартер.

«Позвонит, — подумал он про шофера. — Не может не позвонить. А в угрозыске должны знать. Костя и Люда наверное уже давно бьют тревогу. Все должно быть в порядке. Должно…»

За палисадником в чахлой картофельной ботве Семен увидел согнувшуюся женскую фигуру. При появлении гостей она с трудом выпрямилась. На ее иссеченном морщинами лице читались страх и злоба одновременно.

— Николай дома? — не здороваясь, спросил Букет.

— Оставили бы вы его… — начала было женщина, но Букет оборвал резким окриком:

— Ладно! Дома Никола?

— Спит он.

— Пьяный?

Не ожидая ответа, Букет шагнул на крыльцо. Подкленов и Семен последовали за ним через заставленные кадушками темные сени. Пашка толкнул дверь в комнату, где было даже темнее, чем в сенях. Ничем не завешенное окно белело уже нечетким, расплывающимся пятном на бревенчатой стене. Семен вспомнил, что наступил вечер, что ему пора быть на аэродроме.

— Зажги свет, Никола! — приказал Букет.

Кто-то заскрипел рассохшейся койкой, спросил хриплым, сбивающимся голосом:

— Кто там? Чего надо?

— А ну, зажигай свет! — повелительно повторил рыжий.

— Мать! — раздалось из угла. — Включи свет. Пашка пришел… Есть там чего-нибудь опохмелиться?

— Все выжрал, — сказали за спиной у Семена; и, почти неслышно прошмыгнув в комнату, давешняя женщина щелкнула выключателем. Под низким, почерневшим от времени потолком, до которого можно было дотянуться рукой, вспыхнула засиженная мухами лампочка. В комнате стало светлее, но зато окно сразу же превратилось в отливающий металлическим блеском четырехугольник.

Семен осмотрелся. На столе стояли порожние водочные бутылки; из тарелки с недоеденным холодцом торчали изжеванные хвосты окурков. С измятой постели, щурясь и прикрываясь ладонью от света, поднимался небритый, с опухшими глазами парень. Стена над постелью была облеплена вырезанными из заграничных журналов мод красавицами; ближе к углу висела гитара.

Парень сел, ладонью протирая глаза. Видимо, его испугала плащ-накидка Семена. Он вдруг спросил заикаясь:

— В чем дело, Пашка?

И пальцы его беспокойно забегали по лоскутному одеялу, словно искали чего-то.

— Окно бы завесила, Петровна, — хмуро сказал Букет. Дождавшись, когда женщина повесила на вбитые над окном гвозди рыжее байковое одеяло, кривя рот, объяснил:

— Гостей привел. Не узнаешь… «друга»?

Тот скользнул все еще сонным взглядом по капюшону Семена, перевел взгляд на Подкленова.

— Чистодел? Т-ты?

Видимо, визит Подкленова был довольно неприятной неожиданностью для этого Николы-Чернушника. Букет опять усмехнулся, потом повернулся к матери хозяина.

— Держи красненькую, Петровна. Принеси пару банок. Можешь не торопиться, — нам потолковать надо.

Женщина безропотно взяла деньги. Скрипнула затворяемая ею дверь, потом брякнула щеколда калитки.

— Будем разговаривать? — прищурив глаза, спросил Подкленов.

Вопрос явно относился к Букету. Но тот молчал. Кусая губы, сверлил Подкленова ненавидящим взглядом исподлобья. Семену показалось, что в присутствии еще не совсем протрезвившегося приятеля Букет стал чувствовать себя увереннее. Но на Подкленова это не производило впечатления. В его тоне сквозило откровенное издевательство:

— Чего уши прижал, Паша? Может, прыгнуть хочешь? Попробуй!

Тот сплюнул, ногой подтащил табуретку, сел. Теперь он смотрел на Чернушника тоже в упор, не мигая.

— Пришли спрашивать долю, Никола. Может, ты помнишь, что они ходили с нами на дело? Или мы работали по их наколке? Или мы им должны?

— Какую… долю? — хмуро спросил Чернушник, и снова его ладони заползали по одеялу.

— Спрашивай у них, — движением головы показал на Подкленова Букет.

— Какую долю?

— Сам знаешь, — коротко бросил Подкленов.

Чернушник переглянулся с приятелем, задергал углом рта.

— Тебя звали тогда. Говорили, что есть наколка. — Он вдруг подался вперед, бегающие пальцы закостенели, цепляясь за одеяло. — Пасть порву, гад!

Букет демонстративно закинул ногу за ногу, сказал в сторону:

— Он собирается заложить нас, Никола, если мы не поделимся. Меня интересует…

Закуривавший Подкленов тряхнул спичечным коробком. Не вынимая изо рта папиросы, оборвал:

— Меня интересуют гроши. Где они? — и вычиркнул спичку.

В то же мгновение рука Чернушника скользнула под подушку и, прежде чем Подкленов успел прикурить, а Семен понять, что происходит, щелкнул предохранитель пистолета. С грохотом уронив табуретку, вскочил Пашка Букет, вырывая из ножен финку.

Никто не сказал ни слова, но сжатые в кулаки руки Подкленова, не выпуская раздавленного коробка и горящей спички, медленно поползли вверх. То же сделал и Семен, чувствуя, как сопротивляется этому, виснет на сгибах локтей плащ-накидка.

— Ну? — торжествующе звонко спросил Чернушник. Он медлил, наслаждаясь своим могуществом.

Семен, как загипнотизированный, смотрел на пистолет в его волосатом кулаке. Маузер калибра 7,65, как у Федора Федоровича, директора зверосовхоза.

Сейчас палец придавит спусковой крючок, позволяя спрятаться выступающему шпеньку бойка, и… и… Но ведь курок еще не нажат, а затыльный обрез пистолета совершенно гладок! Шпенек не выступает!.. Не выступает… Не выступает…

Еще не осознав, какая сила толкает его, Семен выбросил вперед руки, прыгая на Чернушника, прямо на пистолет, уже на прыжке рассчитывая движения. Мелькнуло черное отверстие ствола, нажимающий на спуск палец и — он накрыл пистолет ладонью. И, только заламывая державшую оружие руку простейшим из приемов самбо, вспомнил слова Федора Федоровича: «В данном состоянии это обыкновенная железяка»…

Чернушник рявкнул от боли, выпуская пистолет. Семен ударил противника локтем в челюсть и выпрямился. Оборачиваясь на грохот за спиной и одновременно засылая патрон в ствол, увидел падающего навзничь Пашку Букета — это Подкленов отшвырнул его ударом ноги.

— Прыгнул, Паша? — спросил он и, покосившись на пистолет Семена, небрежно опустил в карман руку: — Чисто сработано, корешок!

Видимо, он собирался продолжать игру, Подкленов! Теперь они стояли друг против друга, словно ожидая чего-то. Потом Подкленов нагнулся, нарочно поворачиваясь к Семену спиной, чтобы продемонстрировать уверенность в безопасности, и поднял за лезвие финку Букета. Ее хозяин привстал, опираясь на локти.

— Поднимайся, Паша! — разрешил Подкленов.

Тот встал и подрагивающими пальцами достал сигарету. Укачивая вывихнутую кисть, сидел на кровати Чернушник.

— Так где гроши, мужики?

Хозяин дома показал глазами на Букета:

— У него.

— Ты же их все заберешь, гад…

— Во всяком случае, я хоть тебя не шлепну. — Вынув из кармана руку, Подкленов подкинул на ладони «зауэр». — Я, лично! И, по-моему, легче потерять деньги, чем получить пулю.

Букет думал. Наверное, он думал о том, что, заполучив деньги, Васька-Чистодел уедет из Иркутска. Конечно, в этом случае он не донесет на них с Чернушником — зачем Чистоделу рисковать ни за что полученными деньгами? А вот если не отдать ему денег, отказаться, тогда…

«Как быть тогда? — думал о том же Семен. — С одним Подкленовым можно будет справиться, теперь их силы равны. Нет, он, Семен, много сильнее — может достать оружие в любом людном месте; люди только помогут. Но как поступить, если Букет не отдаст денег, а Подкленов решится на его убийство и на убийство Чернушника?»

Букет закурил сигарету. Отшвырнув спичку, сказал:

— Твой козырь старше. Гроши спрятаны у меня на хате. Закопаны под крыльцом. Но ты поимей совесть, — закончил он почти умоляюще.

— Я имею совесть, Букет! — жестко, без наигрыша произнес Подкленов. — Пошли. Сам откопаешь. — Мгновение подумав, он повернулся к глядевшему в пол Чернушнику: — Ты можешь остаться дома, Никола. Ну! — энергичным кивком Подкленов показал на двери. И, словно подчиняясь ему, предупреждая его желание, двери — как это бывает в сказках — отворились сами.

— Пойдут оба. Выходить по одному! — скомандовали в темноте за дверьми.

Семену вдруг показалось, что сорокасвечовую лампочку на потолке заменили полуватткой. Ему захотелось почему-то сесть, вытянуть ноги, расслабить мышцы. Значит, шофер позвонил в уголовный розыск!

Букет приостановился, втянув голову в плечи, трусливо забегал глазами по комнате, по занавешенному окну. Чернушник хотел встать, но только дернулся. Подкленов выпустил из руки пистолет, скользнувший в карман промокшего пыльника, и улыбнулся Букету.

— Я говорил, Паша, что лично я тебя не шлепну. Но я всегда думал, что от стенки тебе не уйти. Ни тебе, ни Кольке.

— Ну, побыстрей!

Это приказывал стоявший у дверей человек в штатском пальто и хромовых сапогах, начищенных до такого невероятного блеска, что даже тусклая лампочка отражалась в них, как в зеркале. Посторонясь, он пропустил мимо себя Букета, потом Чернушника. Глядя на Подкленова, спросил, как показалось Семену, добродушно.

— Кажется, Чистодел?

— Был, начальник, — последовал тоже незлобный ответ, а Семен удивился хладнокровию парня: действительно, был! Был — да весь вышел! Неужели еще верит в спасение?

— Значит, вы — Гостинцев?

— Я самый, — ответил Семен и, не сводя глаз с Подкленова, сказал: — У нас обоих оружие.

— Знаю, — кивнул человек в пальто. — Можете положить на стол.

Семен посмотрел на Подкленова; взгляды скрестились. Потом рука преступника тихонько опустилась в карман, так же тихонько извлекла оттуда оружие и покорно положила на край стола. Дождавшись этого, Семен почти с сожалением разжал пальцы, уже привыкнувшие к шероховатой рукояти. Рядом с черным «зауэром» лег отливающий синевой маузер калибра 7,65. На его затыльнике выдавался шпенек поставленного Семеном на боевой взвод бойка. Заметив это, человек в пальто укоризненно покачал головой и, вытянув наполовину обойму, щелкнул кареткой; патрон с округлой никелированной головкой покатился по столу.

— Вам придется поехать с нами, ребята! — сказал человек в пальто, и Семен понял, что Подкленова удалось все-таки взять без выстрела.

Действующие лица пятой части или упоминаемые (другие участники сцен изображались)

ПОЛКОВНИК ШОФЕР

ВТОРОЙ ШОФЕР

СОСЕД ШОФЕРА

ЛЕЗИНА

СТАРШИНА

СЕКРЕТАРША

офера Власенко направили к нам вы? — спросил у Семена этот человек, когда уселись в автомобиль.

— Я не знаю фамилии, только номер машины. Боялся, что испугается, не передаст.

Четвертый пассажир битком набитой «победы» — Васька-Чистодел — удивленно присвистнул и без всякого стеснения заявил:

— А я думал… Заблудился я, выходит, товарищ майор! Интересно!

— Не майор, — полковник! — подмигивая, обернулся к Подкленову сосед шофера, парень в щегольской шляпе с белым шелковым шнуром. — Давно у нас не был, отстал от жизни!

Тот, кто сидел рядом с Гостинцевым, усмехнулся:

— Э-э, хоть горшком зови, в печь только не ставь.

На плохой дороге машину бросало, — разговоры прекратились сами собой. В лучах фар нескладно пританцовывали бревенчатые постройки, заборы и черные деревья. Но вот освещенные окна домов начали вытягиваться в ровные шеренги, громоздиться в два, а то и три яруса. Пригород кончился, начинался город, и шофер выключил фары.

У въезда на мост через Ангару почти на ходу высадили парня в пижонской шляпе. Еще через несколько минут езды — уже по отлакированному и залитому золотом отражений асфальту — и машина остановилась.

— Приехали, — сказал полковник, безбоязненно позволяя Подкленову выйти первым.

Полковник с треском захлопнул дверцу и сразу вошел в подъезд. Семену невольно вспомнился фильм «Путевка в жизнь», — трамвай разделяет беспризорников и их провожатого. Он покосился на Подкленова: побежит или нет? И решил, — не побежит: знает, что не убежать!

Шагнув в сторону, Подкленов фамильярно сказал:

— Прошу.

Толкнув тяжелую дверь, вежливо пропустил Семена. Дверь захлопнулась, отсекая спасительную вечернюю темноту, а на лице его не дрогнул ни один мускул.

«Умеешь проигрывать!» — восхищенно подумал Семен.

За дверью их встретил подтянутый капитан, вопросительно поднял одну бровь.

— Товарищ Гостинцев? — и, не дожидаясь ответа, повернулся к милиционеру с нашивками старшины на погонах: — Проводите гражданина в комнату отдыха.

— Есть проводить гражданина! — козырнул старшина и двинулся к лестнице на второй этаж. Семен последовал за ним, на ходу вылезая из мокрой накидки.

Комната, куда провели Семена, являлась, видимо, чем-то вроде красного уголка. Об этом говорило обилие мягких диванов, газеты и журналы на столах, почему-то задернутая ниже заглавия белой занавесочкой стенная газета «Чекист». Когда старшина вышел, Семен принялся механически листать номер журнала «Советская милиция».

Пожалуй, минут двадцать, если не все полчаса, пришлось листать журналы. Дверь открылась, когда он уже перестал ждать этого. На пороге стояла девушка в обыкновенном ситцевом платьице, перетянутым пластмассовым пояском. Зато голос ее показался Семену одетым в грозную милицейскую форму:

— Пройдите к начальнику отдела, гражданин!

Она шла впереди, показывая дорогу, а тоненькие каблучки-иголочки модных туфель стучали о кафельный пол с внушительностью тяжелых солдатских сапог. Поворот в другой коридор, застекленная дверь. Распахнув ее, девушка пропустила Семена в комнату с заставленным телефонами столом и еще одной дверью.

— Зайдите, — подбородком показала Семену на эту дверь.

Он повиновался.

В следующей комнате, оказавшейся просторным кабинетом, его встретили трое. Полковник, успевший снять свое сугубо гражданское пальто и, как показалось Семену, сразу раздавшийся в плечах, поднялся из-за большого письменного стола. Давешний подтянутый капитан остался сидеть, но с таким видом, будто боялся, что кресло под ним вот-вот развалится. А из второго кресла, чуть-чуть усмехаясь, на Семена внимательно смотрел Подкленов.

Полковник качнулся вперед, упер костяшки согнутых пальцев в столешницу.

— Я созванивался с аэропортом. Вас обещали отправить, но времени остается в обрез. Так что желаю счастливой дороги, ну и… спасибо за помощь! — Он протянул через стол короткопалую ладонь и, пожимая руку Семена, добавил: — Понимаю, что есть, вопросы ко мне, но — время! Если вы намерены задержаться…

— Что вы, ни в коем случае! И так, знаете… — поспешно перебил Гостинцев и, не договорив, шагнул к двери. — До свиданья!

— Без пропуска не выпустят, — остановил его полковник. — Капитан, проводите товарища к машине.

— Слушаюсь! — капитан, опережая Семена, устремился к двери, как отпущенный с трудного урока школьник. Уже выйдя в коридор, почему-то укоризненно посмотрел на спутника и вздохнул: — Ис-стория, знаете!

— Скажите, а мои товарищи? — спросил Семен. — Моргунов, Раменкова?..

— Прихватите их по дороге; команда в отделение уже дана, — непонятно ответил капитан и, снова вздохнув, добавил: — Действуешь сообразно обстановке, а тебя же обвиняют потом. Дела-а!

Когда вышли на улицу, шофер стоявшей у подъезда «победы» перегнулся через сидение, гостеприимно распахивая заднюю дверцу. Видимо, он предполагал, что повезет двоих. Но капитан, обескураженно махнув рукой, сказал кислым голосом:

— В аэропорт. Вот… подбросишь товарища и еще троих. Завернешь за ними в отделение. Там в курсе.

— Есть отвезти четырех пассажиров в аэропорт, — весело ответил шофер, захлопывая дверцу сзади и открывая переднюю. Кивнув капитану, Семен нагнулся и полез в машину. В это мгновение с грохотом распахнулась дверь подъезда, кто-то крикнул:

— Минутку! Я тоже!

Усаживаясь, Семен слышал, как лязгнула задняя дверца машины, кто-то плюхнулся на сидение. Потом подъезд плавно отодвинулся назад, и тогда человек на заднем сидении тронул плечо Семена:

— Полковник сказал, что Люда Раменкова… — он справился с учащенным дыханием, — с вами?

Семен стремительно обернулся, — черт побери, у него за спиной сидел Василий Подкленов!

Машина мягко прыгнула вперед — это шофер включил третью скорость. А Семен ошалело смотрел назад, не желая верить собственным глазам, не отвечая на вопрос, прозвучавший в словах Подкленова. Что это? Удивительно дерзкая попытка к побегу или… Вспомнив о путаных поворотах коридоров, о вооруженном дежурном внизу, он понял, что побега быть не могло.

— Сейчас за ними заедем, — сказал, наконец, Семен. — За Людой и за остальными.

Он облизнул губы, ставшие вдруг сухими, точно боялся, что иначе следующие слова обожгут их. Но нужные слова не находились. Слишком много надо было сказать сразу, и Семен растерянно замолчал.

Тогда неожиданно заговорил Подкленов:

— А ведь я думал сначала, что вы из тех, кого из-за границы засылают. За сумкой моей охотитесь. За пакетом. Даже из поезда выпрыгнул с переляку. Он мне прямо руки связывал, этот пакет. И никак не отвяжешься, — секретный. Первого встречного в милицию отнести не попросишь, сам тоже не сунешься. А тут еще вы…

— Что — мы?

— На хвосте у меня все время висели. Под конец, правда, решил, что из розыска. Это в квартире, где Букета встретил. Но тогда я уже сдал сумку в стол находок и позвонил, — он кивком показал на шофера.

— Водителю? — удивленно спросил Семен.

Подкленов покачал головой.

— Им. В уголовный розыск. Старым знакомым.

— Понятно, — сказал Семен, хотя понял очень немногое. Но язык как-то не поворачивался — расспрашивать. Потому что расспрашивать значило объяснять, кем все они, кроме Люды, считали этого парня.

Машина сделала правый поворот, а через минуту или две пискнули тормоза.

— Этих? — спросил шофер, движением головы показывая на троих людей около фонаря.

— Они! — кивнул Семен, поспешно выпрыгивая из машины. Но Подкленова он опередить не сумел.

— Люда! — радостно выдохнул Василий, шагнув к девушке и, видимо, совершенно не думая о том, что беспокоило Семена.

Впрочем, ни Костя, ни Иван Александрович не успели ничего предпринять — оба совершенно оторопели. Семен встал между Костей и Подкленовым, поднял руку:

— Все в порядке. Произошло недоразумение. Ошибка.

Большего он не смог бы сказать.

— Ты спятил?..

Это, глядя через плечо товарища на Подкленова, свистящим шепотом спросил Костя.

Семен испугался выражения его глаз, обычно по-мальчишески озорных. Ответил тоже шепотом, но твердо:

— Не дури. Мы с ним из уголовного розыска. Только что.

— Я знала! — негромко говорила между тем Люда, ласково проводя пальцами по мокрому рукаву Васьки-Чистодела. — Я не верила, честное слово…

— Люда! — гневно, срываясь на вопль, крикнул Иван Александрович.

Девушка опять погладила мокрый рукав подкленовского пыльника и сказала:

— У нас самолет. Надо ехать.

И тогда, не давая никому опомниться, Подкленов спросил шофера:

— Все влезем?

— Попробуйте, — последовал ответ.

Даже не взглянув на остальных, Подкленов бережно придержал Люду за локоть, помогая ей сесть в машину. Следом за ней сел сам. Оставшиеся растерянно переглянулись, Костя сделал было нетерпеливое движение к задней дверце, но Семен решительно заступил ему дорогу.

— Сперва я!

Он боялся, что Костя может наглупить — по горячности. Спокойнее, если между ним и Подкленовым будет находиться Семен Гостинцев.

— Может быть, все-таки объяснишь нам, в чем дело? — Костя в упор смотрел на Подкленова, но вопрос задал Семену. Тот только пожал плечами, — сам ничего не знал. Поэтому сказал наугад:

— Если человек искупил вину…

— Разве полковник ничего не объяснил? — удивился Подкленов.

— С нами говорил капитан, начальник отделения милиции. Не объяснял, а чуть ли не перекрестный допрос устраивал, — сказал Иван Александрович, сидевший рядом с шофером. — Уже из этого следовало понять, что мы дурака сваляли. Да, да, — по его тону! И я с самого начала предполагал это.

Костя Моргунов обиженно поджал губы — он, во всяком случае, дурака не валял, нет! И вообще, видимо, Сенька сошел с ума. Все с ума посходили, — Подкленов обвел их вокруг пальца. Но Моргунова вокруг пальца обвести не удастся — и студент подался вперед, впиваясь в лицо Подкленова уничтожающим взглядом.

— Допустим, что убил кто-то! Допустим! Но уж разрешите в таком случае узнать, в каких кустах сидел вооруженный охранник, гражданин Подкленов, когда убивали женщину? А?

Испуганно вскрикнула Люда, выбрасывая между ними руку, — будто могла предотвратить или остановить удар. Но Подкленов не ударил. Только дернулся, словно сам получил удар. Помолчав, брезгливо процедил в сторону Кости:

— Оправдываться я буду не перед вами! Ясно?

Тогда Люда снова погладила его мокрый пыльник.

— Василий, я не хочу, чтобы думали… Не верю, чтобы могло быть так, как он говорит, — в кустах!

— Я тоже не верю, — неожиданно присоединился Семен. — Я же вас видел сегодня. В перепалке.

Подкленов невесело усмехнулся.

— Это конь, — сказал он, обращаясь только к Семену. — Понимаете, подвел конь. Очень пугливый, с норовом. Мне же не могло прийти в голову, что так получится. Хотя те двое и намекали про «одно дело», — я думал, хотят обокрасть кого-то на прииске. Ехал спокойно, как всегда… Выстрел слышал, конечно. Промелькнула мысль, что сучок треснул — очень похоже, когда стреляют из мелкокалиберки. А вернее, — не успел подумать: Гнедко сразу на дыбы и — вниз по склону. Я только вылететь из седла боялся и берег глаза. Помню, что конь споткнулся. Пришел в себя — в голове гудит, да еще Гнедко меня придавил. Не сразу понял, что он сломал ногу. Чтобы не мучился, застрелил… Потом выбрался кое-как на трассу. Подумал сначала, что Лезина уехала. Ругал ее, знаете… Только когда доковылял до ручья и не нашел следа, — испугался…

Он оборвал сбивчивый рассказ, закурил и стал жадно хватать дым. Потом повернулся к девушке:

— Я хотел вернуться на прииск, когда нашел убитую. Объяснить все Степану Ильичу. Но ведь меня задержали бы до выяснения обстоятельств! Могли и вообще не поверить: чем докажешь? Наверное, те двое так и рассчитывали, что подозревать станут меня. А они тем временем скроются. Поэтому и пришлось самому…

Машину качнуло на крутом вираже.

— Прибыли, товарищи! — объявил шофер, выключая газ. — Выгружайтесь.

Положив локоть на спинку сидения, он с любопытством наблюдал за пассажирами. Иван Александрович, пятясь выбиравшийся из машины, пожаловался неизвестно на кого:

— Кажется, взрослые люди, а вот видите!..

Он не успел договорить, так как рядом, почти борт о борт с их «победой», остановился окрашенный в синий цвет «ГАЗ-69», с красной продольной полосой на кузове. Мягко качнулся, гася инерцию. И тогда Семен, и Костя, и Подкленов увидели сидевшего рядом с шофером человека в милицейской форме.

— Видал? — с торжеством спросил приятеля Костя и усмехнулся прямо в лицо Подкленову: — Ну что ж, выходите!

Дверцы машины распахнулись почти одновременно. Но прежде знакомого всем щеголеватого капитана возле Подкленова оказался Иван Александрович.

— Я, молодой человек, — сказал он, искоса поглядывая на Костю — слышит ли тот? — искренне восхищаюсь. И уж вы нас, пожалуйста, извините. Такую петрушку сыграли, курам на смех!

Капитан дождался окончания его тирады и, не вылезая из машины, протянул Подкленову кирзовую полевую сумку:

— Нехорошо, гражданин! Заставляете гоняться за вами, словно у меня других дел нету. Вот вам ваша сумочка, получите. И еще — надо было адресок нам оставить, поскольку могут возникнуть дополнительные вопросы.

— Насчет адреса сложно, — с усмешкой ответил ему Подкленов. — Пока еще сам не знаю. Устроюсь — сообщу, можете не беспокоиться.

— История! — недовольно поморщился капитан, а после минутного размышления не то постращал, не то решил пошутить: — Чтобы вторично всесоюзный розыск заявлять на вас не пришлось!

Иван Александрович Пряхин, прикуривавший свою трубку, задумчиво покачал головой. Забыв о горящей спичке, он, казалось, старался рассмотреть что-то при ее свете.

— Ну и ну! Ведь это подумать только: за человеком следят, человека преследуют, а он… Скажите, как вы сумели это, Подкленов?

Подкленов не слышал. Он и Люда медленно шли к аэровокзалу. Так медленно, словно намеревались до скончания века одолевать какой-то десяток метров.

Вместо Подкленова горному инспектору ответил Костя:

— Видимо, так следили и так разыскивали. Об этом у милиции надо спрашивать!

Капитан нисколечко не смутился:

— Хотите сказать, что милиция ничего не стоит, если разыскивала и не нашла? Что же, бывают исключения, бывают…

— Подкленову, мне кажется, это удалось потому, что у него были чистые руки. И совесть, — вмешался Семен Гостинцев.

— Это понятно, — опять мотнул головой Пряхин. — С чистой совестью черт знает что можно сделать, не только милицию обмануть. Но обидно, знаете ли! Обидно, что мы зря лезли из кожи, порох, так сказать, тратили!

— А вот уж с претензиями такого порядка обращайтесь к сочинителям приключенческой литературы — или как там они называются? Авторы, что ли? — усмехнулся капитан и, приложив руку к козырьку, захлопнул дверцу машины.