День выдался для защиты весьма успешным. Мне удалось добиться освобождения клиента прямо из зала суда: обвинение в тяжких телесных было переквалифицировано присяжными в оправданную самооборону. Во многом этому поспособствовал перекрёстный допрос, в ходе которого свидетели со стороны обвинения и защиты — включая бывшую супругу потерпевшего — предоставили убедительные свидетельства его склонности к насилию. Кульминацией стало приглашение самого потерпевшего на свидетельскую трибуну: благодаря моим вопросам он вышел из себя и начал угрожать мне прямо в зале, предложив «разобраться по-мужски» уже за его пределами.

— И что же, — поинтересовался я, — вы потом заявили бы, что я на вас напал так же, как утверждаете про подсудимого?

Прокурор тут же возразил, и судья встал на его сторону. Но мне этого было достаточно: присяжные увидели всё сами. Решение они вынесли менее чем за полчаса — один из самых быстрых оправдательных вердиктов в моей практике.

В нашей фирме принято отмечать такие победы в баре, так же, как гольфисты празднуют «хоул ин уан»: угощаются все, кому повезёт оказаться рядом. Я устроил вечеринку в «Красном Дереве» на Секонд-стрит — не элитное заведение, зато атмосферу понимали все коллеги, да и до здания суда рукой подать. Открытый бар затянулся до самой ночи, и когда татуированная барменша Мойра принесла мне счёт, цифры на чеке казались выше гонорара за любого из недавних клиентов.

Машину я оставлял на стоянке на Бродвее. Сел за руль, выехал налево, потом снова налево — и снова оказался на Секонд-стрит. Светофоры подыгрывали, мигая зелёным, и я въехал в туннель под Банкер-Хиллом. Как раз на его середине увидел, как синие всполохи заиграли на покрытых копотью изразцах тоннеля и в зеркало заднего вида увидел патрульную машину. Я включил поворотник, перестроился в правый ряд, уступая дорогу, но патрульная последовала за мной, впритык. Тут я всё понял: остановят меня.

На выезде из туннеля я свернул направо, на Фигероа-стрит, остановился, заглушил мотор и опустил стекло. В боковое зеркало увидел, как ко мне подходит полицейский.

Он был один. Бейдж: Милтон.

— Ваши права, регистрация и страховка, пожалуйста.

— Конечно, офицер Милтон. Не подскажете, за что остановили? Скорость не превышал, светофоры были зелёными.

— Документы, — повторил он сухо.

— Без проблем, но надеюсь, позже объясните причину. Права — в кармане, страховка и регистрация — в бардачке. С чего начнём?

— Покажите права.

Я достал бумажник, размышляя, не дежурит ли Милтон у «Красного Дерева» в поисках адвокатов, которые после успешной защиты решились отметить победу слишком бурно. Поговаривали, что на Новый год здесь устраивали засаду, чтобы поймать пару-тройку защитников на дорожных проступках. Наутро — отстранение: отличный подарок прокурорам.

Передал права, протянул документы из бардачка. Всё по инструкции.

— А теперь скажете, в чём дело? Я же понимаю — не…

— Выйдите из машины, сэр.

Я удивился:

— Вы серьёзно?

— Пожалуйста, выходите.

Я распахнул дверь — слишком резко, Милтон отпрянул. Вылез, встал рядом.

— Чтобы вы знали: последние четыре часа провёл в «Красном Дереве», но не пил. Не пью уже больше пяти лет.

— Я рад за вас. Проходите к задней части автомобиля.

— Убедитесь, что камера у вас включена. Иначе будет неловко.

Я двинулся к багажнику, в свете фар патрульной машины. Бросил через плечо:

— Предложите пройти по линии? Отсчитать в обратном порядке? Коснуться кончика носа? Я юрист, знаю, к чему это — но всё это полная дребедень.

Милтон шёл следом: высокий, сухощавый, короткая стрижка, белая кожа. На плече — значок городской полиции, на рукаве — четыре нашивки за двадцать лет службы. Пожилой ветеран Лос-Анджелеса.

— Теперь вы понимаете, почему я вас остановил, — сказал он. — На вашем автомобиле нет номерного знака.

Я посмотрел на бампер: пластины не было.

— Чёрт, — прошептал я. — Это глупая шутка. Мы отмечали победу, и кто-то сдернул табличку. На ней было написано: «Невиновен». Видимо, кто-то решил, что шутка вышла удачной.

Перебрал в мыслях, кто мог это подстроить: Дейли? Миллс? Бернардо? Да кто угодно…

— Откройте багажник, вдруг номер бросили туда, — сказал Милтон.

— Нет, чтобы положить что-то в багажник, нужен ключ. Я хочу позвонить, узнать…

— Сэр, телефон уберите. Будем разбираться, когда закончим.

— Это чушь. Закон я знаю: я не под арестом, имею право на звонок.

Я задержал взгляд на нагрудной камере.

— Телефон в машине, — сказал я и начал было идти назад, к водительской двери.

— Сэр, стойте!

Я обернулся. Милтон просунул фонарик под бампер и посветил на землю.

— Это кровь? — спросил он.

Я посмотрел вниз: на потресканном асфальте разливалась лужица — густо-бордовая в центре, по краям почти прозрачная.

— Не знаю, — ответил я. — Но это было здесь до меня, я…

Не успел договорить: с бампера упала свежая капля.

— Откройте багажник, пожалуйста, — сказал Милтон, убирая фонарик.

В голове закрутились вопросы: что там, в багажнике? Есть ли у Милтона законные основания вскрывать его, если я откажусь?

Следом упала ещё одна, уже явственно биологическая капля.

— Выписывайте штраф за отсутствие номера, офицер, — сказал я. — Но багажник открывать не стану.

— Тогда я вынужден вас арестовать. Положите руки на багажник.

— Арестовываете? За что? Я же…

Милтон подошёл, схватил меня, развернул лицом к капоту. Навалился всем весом, прижал к металлу.

— Эй! Это незаконно…

Резко заломил мне руки, защёлкнул наручники, рывком поднял меня за ворот рубашки и пиджака, оттащил от машины.

— Вы арестованы, — произнёс он.

— На каком основании? — попытался возразить я. — Вы не имеете права…

— В целях вашей и моей безопасности вы будете находиться на заднем сиденье патрульной машины.

Он скрутил меня, ведя за локоть к патрульной машине. Придержал голову, чтобы я не ударился, усадил на пластиковое сиденье и пристегнул.

— У вас нет права вскрывать багажник, — сказал я. — Нет достаточных оснований. Не доказано, что там кровь, не доказано, что она из салона. Я мог наехать на это пятно!

Милтон выпрямился и посмотрел свысока.

— Чрезвычайные обстоятельства, — отчеканил он. — Может быть там человек, которому нужна помощь.

Дверца хлопнула передо мной. Я проводил взглядом, как Милтон возвращается к машине, ощупывает крышку багажника, ищет замок. Не найдя, заглянул в водительскую дверь, достал ключи. Нажал кнопку на брелоке — багажник открылся, зажегся внутренний свет. Милтон направил туда фонарь. Я не видел содержимого, но по его движениям — по тому, как он стал осторожней, чуть пригнулся, как заглянул вдоль борта и затем поспешил достать рацию, — понял всё без слов: в багажнике что-то есть.

Он что-то сказал кому-то по рации. Вероятно, вызвал подкрепление… возможно, уже из убойного отдела.

Мне даже не нужно было видеть содержимое багажника. Я и так отлично понимал: Милтон нашёл в моей машине тело.

Эдгар Кесада сидел напротив меня за столом в общей комнате, пока я дочитывал последние страницы протокола его суда. Он попросил меня взглянуть на его дело по дружбе — надеялся, что свежий взгляд позволит обнаружить какую-нибудь уязвимость либо найти шанс смягчить его положение. Мы находились в блоке повышенной безопасности исправительного учреждения «Башни-Близнецы» в самом центре Лос-Анджелеса — здесь содержат заключённых, дожидающихся суда или, как в случае Кесады, этапирования в тюрьму штата. Был первый воскресный вечер декабря, и в помещении царил пронизывающий холод. На Эдгаре были белые кальсоны под синим тюремным комбинезоном; рукава натянуты на запястья, словно защита от стужи.

Кесада выглядел здесь абсолютно своим. Он уже не раз проходил этот круг, и татуировки на его теле подтверждали это. Третий по счёту член банды «Белые Защитники» из Бойл-Хайтс в своей семье, он не раз доказывал преданность банде и мексиканской мафии — крупнейшей тюремной организации Калифорнии.

Из материалов дела, которые я только что дочитал, следовало: Кесада сидел за рулём вместе с двумя членами банды, которые открыли огонь из автомата по витринам винного магазина на Первой Восточной. Владелец задержал выплату «налога» на две недели — выплаты, которую исправно вносил вот уже четверть века. Стреляли выше голов, подразумевая «предупреждение», но рикошет увёл пулю вниз — она настигла внучку хозяина, скрывавшуюся за прилавком. Девочку звали Марисоль Серрано. Согласно заключению заместителя коронера, она погибла мгновенно.

Ни один из свидетелей не рискнул опознать стрелков — это было бы смертельным приговором. Но дорожная камера сняла номер машины, скрывшейся с места, а затем камеры в районе Юнион-Стейшн засекли угонщика — Эдгара Кесаду. Суд завершился за четыре дня: присяжные признали его виновным в заговоре с целью убийства. Оглашение приговора назначено на следующую неделю. Минимум 15 лет, скорее всего — больше. И всё это — за то, что он был за рулём, когда другие открыли стрельбу.

— Ну и как? — спросил Кесада, когда я перевернул последнюю страницу.

— Ничего хорошего, Эдгар, — ответил я. — Ты по уши в дерьме.

— Чувак, только не гони. Неужели вообще нет вариантов? Совсем никаких?

— Вариант всегда есть. Но и риск велик. На мой взгляд, у тебя есть основания ходатайствовать об «НПА» — неэффективной помощи адвоката. Твой защитник проваливал возражения один за другим, практически не сопротивлялся ходам обвинения. Вот, например, — я раскрыл страницу со знакомой отметкой, — судья прямо спрашивает: «Мистер Сеген, собираетесь ли вы возражать или мне продолжать делать это за вас?» Классическая непрофессиональная работа. Теоретически, ты можешь доказать это и добиться нового процесса. Но проблема в том, что доказательства не изменятся. Все улики останутся прежними, и перед новой коллегией присяжных ты окажешься ровно в той же ситуации, разве что с адвокатом посильнее.

Кесада опустил голову и покачал ею. Он не был моим клиентом и я не знал всех подробностей его биографии, но выглядел он не старше тридцати пяти. Будущее у него рисовалось мрачным.

— Сколько у тебя судимостей? — спросил я.

— Две, — ответил он коротко.

— Оба раза — уголовка?

Он кивнул, и тут всё стало предельно ясно: шансов мало. Практически никаких.

— Ты осознаёшь, почему тебя держат в усиленном блоке, а не среди «братвы»? — продолжил я. — В любой момент могут привести в комнату и задать один вопрос: кто был с тобой в машине в тот день?

Я кивнул на стопку документов.

— Здесь нет ничего, что помогло бы тебе. Единственный способ попытаться сократить срок — назвать имена.

Последнюю фразу я почти прошептал. Но Кесада выдал громко, на весь зал:

— Да это полная фигня!

Я бросил взгляд на зеркальное окно диспетчерской в углу, хотя и знал, что разглядеть за ним ничего нельзя. Затем посмотрел на Кесаду и увидел, как у него на шее запульсировали вены — даже под татуированным ожерельем из надгробных камней.

— Спокойнее, Эдгар, — сказал я. — Просил меня посмотреть — я посмотрел. Я не твой адвокат. Тебе стоит поговорить с ним…

— Я не могу к нему идти, — жестко перебил Кесада. — Холлер, да ты просто ничего не понимаешь!

Я задержал на нём взгляд и наконец понял: адвокат Эдгара действовал под диктовку банды «Белых Защитников». Если бы Кесада решил на него положиться — не сегодня, так завтра его бы убили.

Меня выручила сирена отбоя. Раздался сигнал: оставалось пять минут до окончания общего времени. Кесада резким движением сгреб бумаги, поднялся, собрал их в аккуратную стопку. Не поблагодарил, не бросил ни единого слова — ни «спасибо», ни «пошёл ты» — и направился к себе в камеру.

Я — к себе.

Утром я отправился первым автобусом в здание суда, позавтракав сэндвичем с колбасой и красным, помятым, яблоком. Каждое утро — один и тот же рацион, который для убедительности повторялся и на обед. За пять недель, проведенных здесь, перерыв случился лишь на День благодарения, когда колбасу заменили ломтем индейки и подали ее на все три приема пищи. Отвращение к пище в «Башнях-Близнецах» давно меня покинуло: это стало рутиной, и я быстро, без суеты расправлялся с каждым завтраком и обедом. Тем не менее, по моим расчетам, за время заключения я сбросил от пяти до десяти килограмм — и расценивал это как пролог к борьбе с лишним весом, которая, несомненно, может стать для меня вечной темой.

В автобусе со мной ехали тридцать девять заключенных, большинство — на утренний суд для предъявления обвинения. Как юрист, я много раз видел испуганно распахнутые глаза своих клиентов при первой встрече — но то было уже в суде, где я успокаивал их и готовил к предстоящей процедуре. Здесь же, в автобусе, меня окружала эта паника со всех сторон. Мужчины, впервые оказавшиеся в тюрьме. Мужчины, сидевшие уже не раз. Новички или рецидивисты — от всех одинаково исходил густой запах отчаяния.

Поездки в суд и обратно были для меня самыми страшными моментами. Это был лотерейный барабан: тебя просто загружали. У меня не было ни Бишопа, ни телохранителя. Если бы что-то случилось, спереди за решеткой сидели помощники шерифа — водитель и, как его величали, помощник по безопасности. Их задача сводилась к тому, чтобы отсортировать мертвых и умирающих, когда все закончится. Они находились здесь не для того, чтобы «служить и защищать», а чтобы беспрепятственно перегонять человеческий поток вверх по ступеням судебной системы.

На этот раз нам достался один из новых автобусов с раздельными сиденьями, вид которого внушил еще большую тревогу. Новый парк появился после того, как в старых машинах вспыхнули полномасштабные беспорядки, вышедшие из-под контроля. Поскольку департамент шерифа отвечал за безопасность заключенных, все закончилось множеством исков о неспособности защитить раненых и убитых. Я сам подал пару таких исков и потому хорошо знал слабые места и прежнего, и нынешнего проекта.

Новые автобусы были рассечены стальными ограждениями на секции, каждая — на восемь мест. Так, если вспыхивала драка, в ней могли участвовать максимум восемь человек. В автобусе было пять таких отсеков, и заполняли их от хвоста к носу — начинали с задних рядов и двигались вперед. Заключенных сковывали наручниками с цепочкой по четверо — по одной цепи на каждую сторону прохода в отсеке.

Эта конструкция, впрочем, порождала новую проблему. Если автобус в пути, а драка возникает в самом хвосте, то невооруженному «помощнику по безопасности» приходилось открыть пять дверей и пройти сквозь четыре отделения — тесные клетки, набитые людьми, нередко обвиняемыми в насильственных преступлениях, — чтобы остановить драку в пятом. Затея казалась абсурдной, и, на мой взгляд, решение департамента лишь усугубляло ситуацию. Бойня в дальнем отсеке, как правило, продолжалась до прибытия к пункту назначения. Кто мог уйти — уходил, за теми, кто не мог, ухаживали.

Автобус въехал в пещерообразный гараж под Центром уголовного правосудия имени Клары Шортридж Фольц; нас выгрузили и провели в вертикальный лабиринт временных камер, обслуживавших двадцать четыре зала суда.

Как собственный адвокат, я имел право на некоторые процессуальные удобства, недоступные большинству тех, кто сходил с автобусов. Меня отвели в отдельную камеру для консультаций — там я мог встретиться со своим следователем и дублером-адвокатом: помощником, назначенным для распечатки, подачи бумаг и, временами, доработки ходатайств и иных документов по делу. Моим следователем был Деннис «Циско» Войцеховски, а дублером — моя партнерша по юридической работе Дженнифер Аронсон.

В тюрьме все течет медленно. После моего подъема в четыре утра в «Башнях-Близнецах» я добрался до своего приватного конференц-зала в 8:40 — преодолев в общей сложности четыре квартала. Я принес с собой пачку документов, перехваченную резинкой, — ходатайства — и как раз раскладывал их на металлическом столе, когда ровно в девять ко мне впустили моих помощников.

Циско и Дженнифер заняли места напротив. Никаких рукопожатий и объятий. Встреча была конфиденциальной, охраняемой адвокатской тайной. Но в углу под потолком висела камера. За нами наблюдали, однако звук, как уверяли, не передавался помощнику шерифа, следящему за монитором. Я в это верил не до конца, и на случай нелегальной прослушки, во время предыдущих совещаний, время от времени бросал реплику или отдавал «распоряжение», призванные увести обвинение по ложному следу. В каждую такую фразу я вставлял кодовое слово «Баха», чтобы команда понимала уловку.

На мне был темно-синий тюремный комбинезон с нашивкой «Арестованный» — и спереди, и на спине. Как и Эдгар Кесада накануне вечером, я был в кальсонах: опыт научил, что утренние поездки и временные камеры, в здании суда не отапливаются, и я оделся соответственно.

Дженнифер пришла одетой официально — темно-серый костюм и кремовая блузка. Циско, как обычно, выглядел так, будто собрался катить на закате по Пасифик-Кост на своем классическом «Харлее Панхед»: черные джинсы, ботинки, футболка. Холодный, влажный воздух конференц-зала будто не брал его кожу. Возможно, сказалось висконсинское происхождение.

— Как поживает моя команда в это прекрасное утро? — бодро спросил я.

Несмотря на тюремную форму и статус заключенного, я понимал: важно держать своих людей в тонусе, не давать им тревожиться из-за моего положения. Веди себя как победитель — и станешь победителем, как любил повторять Дэвид Сигел, партнер моего отца и человек, у которого я учился ремеслу.

— Все хорошо, босс, — ответил Циско.

— Как ты? — спросила Дженнифер.

— Лучше быть в суде, чем в тюрьме, — сказал я. — Какой костюм выбрала Лорна?

Лорна Тейлор была моей помощницей, а заодно — консультантом по гардеробу. Эту вторую роль она взяла еще в бытность моей женой — моей второй женой, — брак длился всего год и предшествовал ее свадьбе с Циско.

Хотя сегодня я не должен был выступать перед присяжными, я заранее получил согласие судьи Уорфилд на то, чтобы являться в открытый суд в профессиональной одежде. Мое дело привлекало повышенное внимание прессы, и я не хотел, чтобы снимки в робе заключенного стали ходовым товаром. Мир за пределами здания суда состоял из потенциальных присяжных, двенадцать из которых рано или поздно окажутся в моем деле. Я не собирался показываться им в тюремной форме. Аккуратно подобранный европейский костюм добавлял уверенности, когда я выходил спорить за свою правоту.

— Синий «Hugo Boss», розовая рубашка и серый галстук, — сказала Дженнифер. — Уже у помощника шерифа в зале.

— Идеально, — кивнул я.

Циско закатил глаза, увидев, какую важность я придаю туалету. Я сделал вид, что не заметил.

— Что по времени? — спросил я. — Секретаря застали?

— Да, судья выделила час, — ответила Дженнифер. — Хватит?

— Скорее всего, нет — учитывая аргументы Даны. Возможно, придется кое-что отложить, если Уорфилд решит держаться графика.

Дана — это Дана Берг, звезда отдела по особо тяжким, которой поручили осудить меня и упечь до конца дней. Среди защитников в центре она была известна как «Дана Эшафот» — за привычку добиваться максимальных сроков, — или, попеременно, как «Дана Скала» — за манеру вести переговоры о признании вины. Ее решимость почти невозможно было сдвинуть, и чаще всего ей давали дела, обреченные на судебный процесс.

Так было и у меня. На следующий день после ареста, я через Дженнифер сделал заявление для прессы: решительно отрицал предъявленные обвинения и обещал оправдаться в суде. Вероятно, именно из-за этого дело и отдали Дане Берг.

— Тогда от чего откажемся? — спросила Дженнифер.

— Давайте отложим залог, — сказал я, — на потом.

— Постой, нет, — вмешался Циско.

— Что? — спросила Дженнифер. — Я как раз хотела сейчас сказать то же самое.

— Нам нужно вытащить тебя оттуда, — сказал Циско, — и проводить неограниченные стратегические совещания в офисе, а не в камере.

Дженнифер подняла руки, обводя взглядом тесное пространство, где мы сидели. Я знал: оба они будут протестовать против моего решения отложить вопрос об освобождении под залог. Но я рассчитывал, как лучше использовать сегодняшнее время перед судьей.

— Послушайте, не то, чтобы я отлично проводил время в «Башнях-Близнецах», — сказал я. — Это не «Ритц». Но есть вещи поважнее, которые нужно успеть сегодня сделать. Мне нужно выяснить, какие основные причины могли привести к тому, что со мной случилось. Это вопрос номер один. А затем — перейти к вопросам залога. Вы готовы к этому, Буллокс?

Прошло много времени с тех пор, как я называл Дженнифер ее студенческим прозвищем. Я взял ее сразу после выпускного курса в Юго-Западной юридической школе, чье здание когда-то было универмагом «Bullock’s». Мне нужен был выпускник из рабочей среды — энергичный, цепкий, с волей неудачника, который отказывается сдаваться. За прошедшие годы она доказала, что я не ошибся: прошла путь от младшего юриста, которому я поручал малозатратные дела, до полноправного партнера и доверенного лица, способного встать и победить в любом суде округа. Я не собирался использовать ее как простого сборщика бумаг. Я хотел, чтобы она сама обсудила с Даной Берг задержки обвинения в раскрытии материалов. Это было важнейшее дело в моей карьере, и мне нужно было, чтобы она сидела рядом со мной за столом защиты.

— Готова, — сказала она. — Но я также готова настаивать на залоге. Тебе нужно выйти, чтобы готовиться к процессу и перестать нуждаться в телохранителе, который прикрывает тебе спину, пока ты жрешь чертовы сэндвичи с колбасой.

Я рассмеялся. Похоже, я слишком часто жаловался на меню «Башен-Близнецов».

— Понимаю, — сказал я. — И смеяться не хотел. Но мне нужно продолжать платить зарплату, и я не хочу выйти из этого дела банкротом, оставив дочери пустые карманы. Кто-то должен оплатить ей юридическую школу, и это будет точно не Мэгги Макферсон.

Моя первая бывшая жена, мать моего ребенка, работала окружным прокурором. Настоящее имя — Мэгги Макферсон. Она неплохо устроилась: вырастила нашу дочь Хейли в безопасном районе Шерман-Оукс, за исключением двух лет в округе Вентура, куда перешла в прокуратуру переждать, пока здесь не улягутся политические пожары. Я полностью оплачивал частные школы, и теперь Хейли училась на первом курсе Университета Южной Калифорнии — после того как в мае закончила школу «Чапмен». Все расходы легли на меня, и это было дорого. Мои накопления не помогут, если я сейчас потрачу их на невозвратный залог, чтобы выбраться и готовиться к процессу. Я прикинул — оно того не стоило. Даже если нам удастся убедить судью Уорфилд сократить залог вдвое, мне все равно пришлось бы выложить 250 000 долларов, чтобы выкупить его — по сути, купить себе три месяца свободы. В конце концов, я решил не отказываться от права на ускоренное судебное разбирательство, и у штата было шестьдесят рабочих дней, чтобы отдать меня под суд. Значит, до процесса оставалось два месяца, январь и февраль, а приговор либо вернул бы мне свободу, либо отрезал ее навсегда. Я много раз советовал клиентам не выбрасывать деньги на залог, а посидеть в «Башнях-Близнецах».

Обычно — чтобы у них оставались средства заплатить мне. Сейчас я давал этот же совет самому себе.

— Ты говорил с Мэгги об этом? — спросила Дженнифер. — Она вообще навещала тебя там?

— Да, навещала, и да, говорили, — ответил я. — Она твердит то же, что и вы, и я не спорю: так было бы лучше. Но есть приоритеты. Приоритеты в делах.

— Послушай, ты же знаешь: Лорна, Циско и я — мы все сказали, что можем отложить зарплату, пока это не кончится. Я правда считаю это делом первостепенной важности, и тебе стоит пересмотреть решение. И еще — Хейли. Вы уже пропустили День благодарения. Хочешь пропустить и Рождество?

— Хорошо, услышал. Посмотрим, хватит ли времени поднять это сегодня. Если нет, вернемся к вопросу в следующем раунде. Давайте к делу. Циско, что по проработке прежних дел?

— Мы с Лорной просмотрели больше половины файлов, — сказал Циско. — Пока ничего выдающегося. Но работаем и составляем список возможных вариантов.

Он говорил о перечне бывших клиентов и врагов, у которых могли быть мотив и возможности повесить на меня убийство.

— Отлично, это мне нужно, — сказал я. — Я не могу просто выйти и сказать присяжным, что меня подставили. Для теории о виновности третьей стороны нужна третья сторона.

— Мы понимаем, — сказал Циско. — Если это там есть, мы найдем.

— «Если»? — приподнял я бровь.

— Я не то имел в виду, босс, — быстро поправился он. — Я лишь…

— Смотрите, — сказал я. — Двадцать пять лет я повторял клиентам: мне все равно, сделали вы это или нет — моя работа защищать, а не судить. Виновный или невиновный — вы получаете одинаковые условия и одинаковые усилия. Но теперь, когда я по другую сторону, я понимаю, что это чушь собачья. Мне нужно, чтобы вы двое и Лорна поверили в меня по-настоящему.

— Конечно, верим, — сказала Дженнифер.

— Само собой, — добавил Циско.

— Не торопитесь, — сказал я. — У вас наверняка есть вопросы. Доводы штата более чем убедительны. Так что, если в какой-то момент «Дана Эшафот» обратит вас в свою веру — мне нужно, чтобы вы просто ушли. Я не хочу, чтобы вы оставались в команде.

— Этого не будет, — сказал Циско.

— Никогда, — добавила Дженнифер.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда начинаем войну. Дженнифер, сходи за моим костюмом и принеси сюда, чтобы я мог переодеться.

— Сейчас вернусь, — сказала она.

Дженнифер поднялась, забарабанила в стальную дверь одной рукой, другой помахала в объектив камеры наблюдения. Вскоре раздался резкий металлический скрежет: помощник шерифа открыл дверь и выпустил ее.

— Итак, — сказал я, как только мы с Циско остались одни. — Какая сейчас температура воды в «Бахе»?

— О, огонь, — сказал Циско. — Переговорил с моим парнем там — около восьмидесяти.

— Для меня жарковато. Передай, пусть даст знать, когда опустится до семидесяти. Это было бы идеально.

— Передам.

Я кивнул Циско и постарался не усмехнуться в камеру. Надеялся, что последняя часть разговора будет достаточно интригующей для нелегальных слушателей, чтобы отправить их за ложным следом в Мексику.

— Что по нашей жертве? — спросил я.

— Все еще копаю, — с видимой осторожностью сказал Циско. — Надеюсь, Дженнифер сегодня выбьет больше информации в отделе расследований — тогда я смогу отследить его перемещения и то, как и когда он оказался в твоем багажнике.

— Сэм Скейлз — скользкий тип. Прижать его будет непросто, но мне это понадобится.

— Не переживай. У тебя получится.

Я кивнул. Мне понравилась уверенность Циско. Хотелось верить, что она окупится. На миг я задумался о моем бывшем клиенте Сэме Скейлзе — закоренелом мошеннике, который умудрился провести даже меня. Став жертвой крупнейшей аферы, я оказался обвиненным в убийстве, которое, как я знал, будет чертовски сложно распутать.

— Эй, босс, ты в порядке? — спросил Циско.

— Да, все норм, — сказал я. — Просто думаю о разном. Будет весело.

Циско кивнул. Он понимал: ничего веселого не будет, но настроение команды улавливал верно. Веди себя как победитель — и станешь им.

Дверь камеры снова открылась, и Дженнифер вернулась, неся мою судебную одежду на двух вешалках. Обычно на выступлениях перед присяжными я надеваю розовые оксфорды, но сегодня и так сойдет. Один вид этого костюма отличного кроя поднял мне настроение на новую высоту. Я начал готовиться к схватке.

Утром я сообщил помощнику шерифа, что мне нужна юридическая библиотека — провести исследование по делу. Прошло полтора часа, прежде чем другой помощник пришел и отвел меня туда. Библиотека оказалась небольшой комнатой на уровне «В»: четыре письменных стола и стена, заставленная полками с двумя экземплярами Уголовного кодекса Калифорнии и несколькими томами судебной практики — отчеты о решениях Верховного суда штата и апелляционных инстанций. Во время первого визита я уже листал эти книги и понял: они безнадежно устарели и бесполезны. В наше время все живет в компьютерах и обновляется в момент изменения закона или появления прецедента. Эти тома стояли там для вида.

Но библиотека была нужна мне не за этим. Мне требовалось записать мысли о деле, которые я сформулировал за бессонную ночь, а здесь мне позволяли пользоваться ручкой. Конечно, Бишоп давно предлагал «арендовать» огрызок карандаша, которым я мог бы тайком пользоваться в камере, но я отказался: знал, что прежде, чем он доберется до меня, он «погуляет» по тюрьме и не раз пройдет от блока к блоку в прямой кишке «курьеров» — посетителей и арестантов. И мне потом пришлось бы прятать его, таким же способом.

Я выбрал библиотеку — и принялся за дело, исписывая обороты страниц черновика ходатайства, уже поданного и отклоненного.

То, что я составлял, по сути, было списком задач для моего следователя и второго адвоката. С самого начала нас подкосило то, что на стоянке у «Красного Дерева», где я оставил машину в ночь вечеринки, не было камер; по крайней мере, камеры соседей напротив не работали. Моя собственная камера на крыльце не захватывала ни гараж, ни улицу внизу.

Но, как я чувствовал, еще многое можно было сделать, чтобы развернуть ситуацию в нашу пользу. Прежде всего — получить полный доступ к моему мобильному и машине, которые сейчас находились у полиции. Нужно было ходатайствовать о праве их изучить и восстановить данные. Я знал: мобильный — лучший персональный трекер на планете. В моем случае он показал бы, что в ту ночь мой телефон был дома и не двигался. Навигация «Линкольна» подтвердила бы, что машина простояла в гараже весь вечер и ночь, вплоть до предполагаемого времени смерти Сэма Скейлза. Да, это не исключало варианта, что я взял напрокат другую машину или действовал с сообщником — выезжал, похищал, возвращал, — но тут логика и здравый смысл начинают разъедать позицию штата. Если я так искусно планировал убийство, то с какой стати целый день разъезжал по городу с трупом в багажнике?

Данные телефона и машины стали бы двумя весомыми кирпичами для присяжных и одновременно загнали бы обвинение в угол по ключевому элементу — возможности. Бремя доказывания на них, а значит, им придется объяснить, как я совершил преступление в собственном гараже, когда нет доказательств, что ни я, ни моя машина не покидали дом.

Заманил ли я Сэма в дом и там убил? Доказывайте.

Пользовался ли я другим транспортом, чтобы тайно уехать, похитить Сэма, привезти его обратно, уложить в багажник «Линкольна» и застрелить? Доказывайте.

Дженнифер должна была изучить и оформить эти ходатайства. Для Циско у меня был иной фронт. Сначала я поручил ему пройтись по моим прежним делам в поиске тех, у кого мог быть мотив навредить мне: неудовлетворенного клиента, стукача, того, кого я «кинул под автобус» в суде. Обвинить меня в убийстве — это, мягко говоря, чрезмерный план мести, но меня явно подставили, и я не имел права игнорировать ни один след. Теперь я собирался снять Циско с этой линии и передать ее Лорне Тейлор. Она знала мои дела и архивы лучше всех и понимала, что искать. Бумажную рутину она осилит, пока я перевожу Сэма Скейлза в сферу постоянного интереса для Циско. Я давно не представлял Скейлза и знал о его нынешней жизни мало. Циско предстояло изучить его — кто он, с кем, зачем, почему именно он стал жертвой заговора, нацеленного на меня. Мне нужно было знать все, к чему Сэм прикасался. Я не сомневался: в момент убийства он либо готовил очередную аферу, либо уже стоял в ее эпицентре. В любом случае мне требовались детали.

Частью изучения жизни Скейлза было изучение его смерти. После первой, скудной волны раскрытия данных от обвинения, мы получили отчет о вскрытии. Там подтверждалось очевидное: смерть от множественных огнестрельных ранений. Но это был лишь первичный протокол — после осмотра тела. Токсикология в него не вошла. На нее обычно уходит две-четыре недели после вскрытия. Значит, результаты должны были быть готовы, и то, что их не оказалось в последней порции данных от прокуратуры, показалось мне подозрительным. Возможно, обвинение что-то прячет, и мне следовало выяснить — что именно. Я также хотел знать, в каком состоянии были психические функции Сэма в момент, когда его, предположительно живого, уложили в багажник моей машины и застрелили.

Это можно было решить двумя путями. Дженнифер могла просто подать ходатайство о выдаче отчета в рамках раскрытия, а Циско — съездить в офис коронера и попытаться получить копию самостоятельно. В конце концов, это публичная запись.

В моем списке я поручил это Циско по простой причине: если он добудет копию токсикологии сам, велика вероятность, что прокуратура не узнает, что она у нас. Это лучшая тактика: не сообщать обвинению, что у тебя на руках и куда ты с этим метишь, если только закон прямо этого не требует.

На данный момент — это весь список. Но возвращаться в блок мне не хотелось. Слишком шумно, слишком много отвлекающего. Тишина библиотеки мне пришлась по душе, и я решил: раз уж в руках ручка, накидаю проект ходатайства о доступе к телефону и машине. Хотел произвести этим впечатление на судью Уорфилд к четвергу, чтобы ускорить ход дела. Если завтра передать наброски Дженнифер, она быстро доведет их до кондиции.

Но едва я начал, как дежурному в библиотеке пришло сообщение: у меня посетитель. Это удивило — ко мне могли прийти лишь те, чьи имена я заранее внес в список, который заполнял при поступлении в тюрьму. Список был коротким и, в основном, состоял из людей моей защитной команды. На вторую половину дня у нас встреч не планировалось.

Я предположил, что это Лорна Тейлор. Хотя она руководила моей практикой, ни лицензии юриста, ни удостоверения следователя у нее не было, и это не позволяло ей присутствовать на дневных встречах вместе с Дженнифер и Циско. Но когда меня провели к кабинкам для свиданий, и я посмотрел сквозь стекло, меня приятно поразило увидеть женщину, чье имя я записал последним — на авось.

По ту сторону стекла сидела Кендалл Робертс. Я не видел ее больше года. С той поры, как она сказала, что уходит, — ни разу.

Я опустился на табурет у стекла и снял трубку с рычага. Она подняла трубку на своей стороне.

— Кендалл, — сказал я. — Что ты здесь делаешь?

— Узнала об аресте и не смогла не приехать, — сказала она. — Ты в порядке?

— В порядке. Это все собачья чушь, и я докажу это в суде.

— Я верю тебе.

Когда она ушла от меня, она ушла и из города.

— Э-э… когда прилетела? — спросил я. — В город, я имею в виду.

— Вчера поздно вечером.

— Где остановилась?

— В отеле. Рядом с аэропортом.

— Хорошо. Надолго?

— Не знаю. Планов нет. Когда суд?

— Не раньше, чем через два месяца. Но заседание — уже в этот четверг.

— Может, зайду.

Сказала так, словно я пригласил ее на вечеринку. Мне было все равно. Она выглядела великолепно. Казалось, со времени нашей последней встречи она ни разу не стриглась: волосы мягко обрамляли лицо и падали на плечи. Когда она улыбалась, на щеках проступали ямочки. У меня сжалось в груди. С двумя бывшими женами я прожил суммарно семь лет. Почти столько же — с Кендалл. Казалось, всё было прекрасно на протяжении многих лет, пока внезапно мы не начали отдаляться друг от друга, и она не заявила о своем намерении уехать из Лос-Анджелеса.

Я не мог оставить ни дочь, ни практику. Предложил больше путешествовать, но уезжать не собирался. В итоге ушла Кендалл. Однажды, пока я был в суде, она собрала вещи и оставила записку. Я подключил Циско — лишь затем, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, по крайней мере, так я себе это объяснял. Он отследил ее до Гавайев, но я всё оставил как есть. Не полетел через океан, чтобы искать её и просить вернуться. Просто ждал и надеялся.

— Откуда прилетела? — спросил я.

— Из Гонолулу, — сказала она. — Я жила на Гавайях.

— Открыла студию?

— Нет, но веду занятия. Мне лучше не быть владелицей. Сейчас просто преподаю. Справляюсь.

У нее несколько лет была студия йоги на Вентуре, но она продала ее, когда начала ощущать беспокойство.

— Как долго ты здесь пробудешь?

— Я же сказала: пока не знаю.

— Если хочешь, можешь жить в моем доме. Я им все равно пользоваться не буду, а растения поливать надо — некоторые, кажется, и вовсе твои.

— Возможно. Посмотрим.

— Запасной ключ все еще под кактусом на передней террасе.

— Спасибо. Почему ты здесь, Микки? Нет способа выйти под залог или…

— На меня поставили пять миллионов. Это значит: десять процентов — и я на улице. Но эти деньги не возвращаются, виновен я или нет. Это почти все, что у меня есть, включая долю в доме. Не вижу смысла отдавать все за пару месяцев свободы. Я настоял на скором суде и собираюсь выиграть, не заплатив ни цента залогодержателю.

Она кивнула.

— Хорошо. Я верю тебе.

Визит длился всего пятнадцать минут, после чего телефоны отключались. Я знал, что время на исходе. Но, увидев ее, я заново ощутил, что́ поставлено на кон.

— Спасибо, что пришла, — сказал я. — Прости за короткий формат — ты проделала такой путь…

— Ты внес меня в список посетителей, — сказала она. — Я не была уверена, когда меня спросили, а потом они назвали мое имя. Это было приятно.

— Я думал, может, придешь, если услышишь. Не знал, дойдет ли новость до Гавайев, но здесь об этом шумят.

— Ты знал, что я на Гавайях?

Промашка.

— Ну, вроде того, — сказал я. — Когда ты вот так ушла, я просто хотел знать, что ты в порядке. Попросил Циско навести справки, и он сказал, что ты улетела на Гавайи. Куда именно и надолго ли — не знал. Просто — Гавайи.

Я видел, как она обдумывает мой ответ.

— Хорошо, — сказала она наконец, приняв его.

— Как там? — спросил я, стараясь сгладить оплошность. — Нравится?

— Все нормально. Уединенно. Думаю о возвращении.

— Не знаю, чем могу помочь, но, если что-то понадобится — скажи.

— Хорошо. Спасибо. Пожалуй, мне пора. Они сказали, у меня пятнадцать минут.

— Да, но они просто отключают телефоны, когда время выходит. Ты вернешься? Я тут каждый день, если не в суде.

Я улыбнулся, будто был стендап-комиком. Прежде чем она ответила, в трубке взвыло электронное жужжание — связь отключили. Я видел, как шевелятся ее губы, но не слышал. Она посмотрела на аппарат, затем на меня и медленно повесила трубку. Визит окончен.

Я кивнул и неловко улыбнулся. Она слегка помахала, встала. Я тоже поднялся и пошел вдоль ряда кабинок — со стороны заключенных они были открыты. В каждый проем я заглядывал на долю секунды и пару раз ловил ее взгляд — она шла параллельно с другой стороны.

А потом исчезла.

Сотрудник спросил, вернусь ли я в юридическую библиотеку; я ответил, что хочу в блок.

Пока меня вели обратно, я прокручивал ее последние слова, сорвавшиеся в пустоту. Я всматривался в движение ее губ над мертвым телефоном. Понял: она сказала — «Я не знаю».

Офицер Рой Милтон был в форме и сидел в первом ряду галереи за столом обвинения, когда меня ввели в зал. Я сразу узнал его — в ночь моего ареста он запечатлелся в памяти. По протоколу департамента шерифа я был прикован цепью к поясу, кисти закованы по бокам. Меня подвели к столу защиты; конвойный снял цепи, и Дженнифер, уже наготове, помогла мне надеть пиджак. Лорна каким-то чудом управилась с подгонкой за два дня — костюм сидел безупречно. Застегивая манжеты, я повернулся к галерее и обратился к Милтону:

— Офицер Милтон, как сегодня самочувствие?

— Не отвечайте, — сказала Дана Берг со стола обвинения.

Я посмотрел на нее, а она — прямо на меня.

— Не лезьте к свидетелю, Холлер, — сказала она.

Я развел руками.

— Просто проявляю сердечность.

— Проявляйте ее к тем, кто на вашей стороне, — отрезала Берг.

— Как скажете, — сказал я.

Я обвел взглядом полукруглый зал и увидел дочь на ее обычном месте. Улыбнулся, кивнул — она ответила тем же. Кендалл Робертс я не увидел, да и не рассчитывал. Я посчитал, что ее визит — это своего рода компенсация за внезапное исчезновение. И это все, что мог о нем сказать.

В конце концов я придвинул стул к столу защиты и сел рядом с Дженнифер.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она. — Лорна отлично поработала.

До этого мы успели переговорить во временной камере вместе с Циско. Но он уже ушел — впереди был ворох следственных поручений.

Я услышал шепот у себя за спиной и, обернувшись, увидел двух журналисток, которые вели это дело с первых дней, — они заняли привычные места. Обе — женщины. Одна из «Лос-Анджелес Таймс», другая — из «Дейли Ньюс». Конкурентки, которым нравилось сидеть рядом и шептаться в ожидании судьи. Одри Финнел из «Таймс» я знал много лет — она освещала не одно мое дело. Эдди Гэмбл была новенькой в криминальной хронике, я знал ее лишь по статьям в газете.

Вскоре судья Уорфилд появилась в дверях позади секретаря, и зал призвали к порядку. Прежде чем перейти к ходатайству о прекращении, я обратился к судье:

— Ваша Честь, у защиты есть срочное новое ходатайство — обвинение по-прежнему нарушает правила раскрытия данных.

— Что на этот раз, мистер Холлер? — спросила судья.

В ее голосе зазвучали нотки раздражения, и это меня озадачило: слушание едва началось. Я подошел к кафедре, а Дженнифер отнесла копии нового ходатайства к столу обвинения и секретарю, после чего бумаги ушли судье.

— Ваша Честь, защита всего лишь просит то, на что имеет право, — сказал я. — Перед вами ходатайство о предоставлении данных с моей машины и моего мобильного телефона. Обвинение их не передает, потому что знает: они меня оправдывают и покажут, что я был дома, а машина стояла в гараже в тот самый момент, когда, по их версии, я якобы выехал, похитил мистера Скейлза, а затем привез к себе и убил.

Дана Берг вскочила и сразу возразила. Ей не пришлось даже объяснять основания — судья перехватила инициативу.

— Мистер Холлер, — сказала она. — Презентация вашего дела в медиа вместо суда недопустима и опасна. Вы меня понимаете?

— Понимаю, Ваша Честь, и приношу извинения, — сказал я. — Защищая самого себя, я погружаюсь в такие глубины эмоций, с какими обычно не сталкиваюсь.

— Это не оправдание. Считайте это единственным предупреждением.

— Спасибо, Ваша Честь.

Произнося извинения, я не мог не подумать: что она сделает, если обвинит меня в неуважении к суду? Посадит? Я уже там. Оштрафует? Удачи с взысканием — доход у меня сейчас нулевой, пока я отбиваюсь от обвинения в убийстве.

— Продолжайте, — велела судья. — К делу.

— Ваша Честь, суть ходатайства очевидна, — сказал я. — У штата есть эти данные, а у нас их нет. Судя по всему, в окружной прокуратуре вошло в привычку припрятывать информацию, пока защита её не попросит. Это работает не так. Речь о жизненно важной информации, касающейся моей собственности, необходимой мне для защиты. И нужна она мне сейчас, а не тогда, когда обвинению будет удобно.

Судья взглянула на Берг, приглашая к ответу. Та поднялась на трибуну и опустила микрофон до нужной высоты.

— Ваша Честь, предположения мистера Холлера неверны, — сказала она. — Запрашиваемые им данные получены полицией по ордеру на обыск, оформление которого заняло время. Материалы по этому ордеру поступили в мой офис только вчера, и ни я, ни кто-либо из команды их еще не просмотрели. Насколько я понимаю правила раскрытия, мне дозволено хотя бы ознакомиться с доказательствами, прежде чем передавать их защите.

— Когда защита их получит? — спросила Уорфилд.

— Думаю, к концу завтрашнего дня, — ответила Берг.

— Ваша Честь? — сказал я.

— Придержите коней, мистер Холлер, — остановила меня Уорфилд. — Мисс Берг, если у вас нет времени, поручите просмотр кому-то другому или не просматривайте. Я хочу, чтобы вы передали материалы защите к концу сегодняшнего дня.

— Да, Ваша Честь, — сказала Берг, потупив взгляд.

— Ваша Честь, я все равно хотел бы быть услышан, — сказал я.

— Мистер Холлер, я только что дала вам то, что вы просили, — нетерпеливо произнесла Уорфилд. — Что еще вы хотите услышать?

Когда Берг отошла, я шагнул к кафедре. Взглянув в зал, увидел Кендалл рядом с моей дочерью. Это прибавило мне уверенности. Я вновь поднял микрофон.

— Ваша Честь, — начал я, — защита обеспокоена абсурдом, будто «просмотр» должен предшествовать раскрытию любых обнаруженных доказательств. «Просмотр» — слово аморфное. Что именно считается просмотром? Сколько он длится? Два дня? Две недели? Два месяца? Я прошу суд установить четкие правила. Как вам известно, я не отказывался и не откажусь от права на скорое судебное разбирательство. Любая задержка с передачей материалов ставит защиту в заведомо слабое положение.

— Ваша Честь? — поднялась Берг. — Можно меня…

— Нет, мисс Берг, в этом нет нужды, — отрезала Уорфилд. — Разъясняю правила раскрытия в этом зале. Раскрытие — это дорога с двусторонним движением. Что входит — то и выходит. Немедленно. Никаких задержек и «необоснованных просмотров». Все, что получает государство, одновременно получает защита. И наоборот — все, что получает защита, получает и государство. Без промедления. Санкция за нарушение — исключение материалов стороны-нарушителя. Запомните. А теперь перейдем к вопросу, ради которого назначено это слушание: ходатайству об исключении, по сути — об отводе доказательств по делу. Мисс Берг, на вас лежит бремя оправдать обыск и выемку. У вас есть свидетель?

— Да, Ваша Честь, — сказала Берг. — Сторона обвинения вызывает офицера Роя Милтона.

Милтон поднялся с первого ряда и занял место у кафедры свидетеля. Он поднял руку, принес присягу. После формальностей Берг попросила его рассказать о моем аресте.

— Вы приписаны к подразделению «Метро», верно, офицер Милтон?

— Да.

— Какова юрисдикция «Метро»?

— По сути, весь город.

— Но в ту ночь вы работали в центре, на Второй улице, так?

— Верно.

— Какое у вас было задание?

— Я был на задании «ППОП», меня разместили рядом с…

— Позвольте прервать. Что такое «ППОП»?

— Подразделение по особым поручениям.

— Какая «особая» проблема стояла перед вами в тот вечер?

— Мы фиксировали всплеск преступности в деловом центре, главным образом вандализм. Внутри периметра работали наблюдатели, а я был в машине поддержки неподалеку от зоны. Стоял на углу Второй и Бродвея, видел обе улицы.

— На что вы должны были обращать внимание, офицер Милтон?

— На все, что выбивается из обыденного. Я увидел, как обвиняемый выехал с платной стоянки на Бродвее.

— Давайте об этом. Вы стояли неподвижно?

— Да. Припарковался у бордюра на юго-восточном углу Второй улицы. Передо мной просматривался тоннель, слева — Бродвей. Там я и увидел автомобиль, выезжающий с парковки.

— Место вам назначили или вы выбрали его сами?

— В результате анализа мы пришли к выводу, что моё местоположение должно соответствовать верхнему углу очерченной нами области делового центра.

— Но разве ваше местоположение не мешало обзору? Ведь здание «Лос-Анджелес Таймс Билдинг» наверняка закрывало вам вид на деловой центр, верно?

— Как я сказал, у нас были наблюдатели внутри периметра. Я выполнял функцию внешнего наблюдателя и исполнителя: моя задача была либо реагировать на выход людей из зоны в сторону Бродвея, либо, в случае необходимости, действовать внутри.

Шаг за шагом она провела его через остановку моей машины, наш разговор у багажника моего «Линкольна». Он описал, как я медлил и не хотел открывать багажник, и как он заметил, что из-под машины что-то капает.

— Я решил, что это кровь, — сказал Милтон. — В тот момент я посчитал, что возникла неотложная необходимость открыть багажник и проверить, не пострадал ли кто-то внутри.

— Благодарю, офицер Милтон, — сказала Берг. — У меня все.

Свидетеля передали мне. Моя цель — сформировать протокол, который пригодится на процессе. Берг не стала показывать видео: ей достаточно было закрепить «неотложную необходимость». Но накануне мы получили расширенные версии записей с нагрудной и автомобильной камер и три часа разбирали их в «Башнях-Близнецах». Дженнифер сохранила запись с нагрудной камеры на ноутбуке и была готова к показу.

Подходя к кафедре, я снял резинку с рулона распечатки аэрофотоснимка делового центра. Попросил у судьи разрешения подойти к свидетелю, развернул снимок перед ним.

— Офицер Милтон, вижу у вас ручка в кармане. Не могли бы вы отметить на этом снимке точку, где находились в ту ночь?

Милтон сделал пометку, я попросил добавить инициалы. Свернул лист, перевязал и попросил суд принять его как вещественное доказательство защиты «А». Милтон, Берг и судья выглядели немного озадаченными — это меня устраивало. Я хотел, чтобы Берг ломала голову, куда мы клоним.

Я вернулся к кафедре и попросил разрешения воспроизвести оба видео из переданных нам прокуратурой. Судья кивнула, и я использовал Милтона для аутентификации записей. Прокрутил от начала до конца, ни разу не остановившись для вопроса. Когда экраны погасли, я задал лишь пару уточнений.

— Офицер Милтон, вы считаете, что эти записи точно отражают ваши действия при остановке моей машины?

— Да. Все зафиксировано.

— Вы не видите признаков, что записи редактировали или изменяли?

— Нет. Все целиком.

Я попросил суд принять видео как доказательства защиты «B» и «C», и Уорфилд удовлетворила просьбу.

Я двинулся дальше, вновь оставив прокурора и судью с вопросом: «Что я задумал?».

— Офицер Милтон, в какой момент вы решили остановить мою машину?

— Когда вы поворачивали, я заметил отсутствие номерного знака. Это признак «машины для побега», поэтому я последовал за вами и инициировал остановку уже в тоннеле на Секонд-стрит.

— «Машины для побега», офицер?

— Иногда, совершая преступления, люди снимают номера, чтобы свидетели не смогли их запомнить.

— Понимаю. Но из просмотренного видео следует, что на машине был передний номер, верно?

— Да, был.

— Разве это не подрывает ваше объяснение причины остановки?

— Не обязательно. Обычно видят, как отъезжает машина. Для преступников важно снять задний номер.

— Хорошо. Вы видели, как я шел по улице от бара «Красное Дерево» и повернул направо на Бродвей?

— Да, видел.

— Я делал что-нибудь подозрительное?

— Насколько помню, нет.

— Я казался пьяным?

— Нет.

— Вы видели, как я выехал с парковки?

— Да.

— Это показалось вам подозрительным?

— Не особенно. Вы были в костюме, я решил, что вы просто припарковали машину на платной стоянке.

— Знали ли вы, что «Красное Дерево» — бар, где часто бывают адвокаты защиты?

— Не знал.

— Кто приказал вам меня остановить, когда я выехал со стоянки?

— Э-э… никто. Я заметил отсутствующий номерной знак, когда вы сворачивали на Вторую, покинул позицию и инициировал остановку вашей машины.

— То есть вы последовали за мной в тоннель и уже там включили проблесковый маячок, верно?

— Верно.

— Вы знали заранее, что я выеду без заднего номера?

— Нет.

— Вы были там специально, чтобы остановить именно меня?

— Нет.

Берг поднялась с возражением: мол, я изводил Милтона, повторяя один и тот же вопрос. Судья согласилась и велела двигаться дальше.

Я глянул на кафедру, на заметки, нацарапанные красными чернилами.

— Больше вопросов нет, Ваша Честь, — сказал я.

Судья выглядела слегка растерянной — допрос оборвался резко.

— Вы уверены, мистер Холлер?

— Уверен, Ваша Честь.

— Хорошо. У обвинения есть ещё вопросы к свидетелю?

Берг тоже казалась озадаченной моими действиями. Решив, что вреда я не нанес, она сказала, что вопросов не имеет. Судья перевела взгляд на меня:

— У вас есть другие свидетели, мистер Холлер?

— Нет, Ваша Честь.

— Прекрасно. Аргументы?

— Ваша Честь, мои аргументы уже изложены.

— Ничего больше? Не хотите хотя бы резюмировать свою позицию после допроса свидетеля?

— Нет, Ваша Честь.

— Сторона обвинения желает возразить?

Берг поднялась со стула, развела руками — мол, спорить не о чем, — и заявила, что представит письменный ответ на мое ходатайство.

— Тогда суд готов к решению, — сказала Уорфилд. — Ходатайство отклоняется. Перерыв.

Она произнесла это как ни в чем не бывало. В зале прошел шепот, в воздухе повисло разочарование — общее «Что?», прокатившееся по рядам.

А я был доволен. Я не хотел выигрывать сейчас. Я хотел повалить дерево обвинения перед присяжными — и победить. И только что занес топор в первый раз.

Дана Берг заявила, что ей нужно время, чтобы подготовить возражение на ходатайство Дженнифер Аронсон о снижении залога. Это означало, что мне предстояло провести еще одни выходные, а затем и несколько дней в своей камере в «Башнях-Близнецах». Я ждал вторника, как человек, окруженный акулами, ждет канат, который наконец вытянет его в безопасное место.

Я съел, как надеялся, свой последний тюремный сэндвич с колбасой и яблоко в автобусе до здания суда, а затем начал медленный подъем к временной камере на девятом этаже, рядом с залом судьи Уорфилд. Меня привезли незадолго до назначенного на десять утра слушания, так что увидеться с Дженнифер заранее не удалось. Принесли костюм, и я переоделся. Он был сшит по мне, но в талии снова болтался, и это было лучшей иллюстрацией, что сделала со мной тюрьма. Я завязывал галстук, когда помощник шерифа сказал, что пора в зал.

В галерее было больше людей, чем обычно. Репортеры заняли привычные места; я увидел свою дочь и Кендалл Робертс, а также моих потенциальных поручителей — Гарри Босха и Андре Лакосса: двое настолько разных мужчин сидели рядом, готовые поставить на меня собственные сбережения. Рядом с ними — Фернандо Валенсуэла, поручитель, готовый оформить залог, если удастся склонить судью. С Валенсуэлой я работал эпизодически два десятилетия и не раз клялся больше к нему не обращаться — точно так же, как он клялся не выручать других моих клиентов. Но он был здесь, очевидно, готов забыть старые обиды и рискнуть ради меня.

Я улыбнулся дочери и подмигнул Кендалл. Уже поворачивая к столу защиты, увидел, как открылась дверь, и вошла Мэгги Макферсон. Она оглядела ряды, заметила нашу дочь и скользнула к ней. Теперь Хейли сидела между Мэгги и Кендалл, которые никогда ранее не встречались. Она знакомила их, пока я занимал место рядом с Дженнифер.

— Это ты попросила Мэгги прийти? — прошептал я.

— Да, — ответила Дженнифер.

— Зачем?

— Потому что она прокурор. Если скажет, что ты не сбежишь, это будет весомо для судьи.

— И для ее начальства тоже. Не стоило так давить на…

— Микки, моя задача сегодня — вытащить тебя из тюрьмы. Я задействую все, что у меня есть. И у тебя — тоже.

Я не успел возразить: помощник шерифа Чан призвал зал к порядку. Мгновение — и судья Уорфилд вышла из двери за стойкой секретаря и быстро поднялась к кафедре.

— Вернемся к делу «Штат Калифорния против Холлера», — сказала она. — Перед нами ходатайство о снижении залога. Кто выступит за защиту?

— Я, — сказала Дженнифер, поднявшись.

— Прекрасно, мисс Аронсон, — кивнула Уорфилд. — Я изучила ходатайство. Есть ли что добавить до того, как мы выслушаем сторону обвинения?

Дженнифер подошла к кафедре с блокнотом и стопкой документов для раздачи.

— Да, Ваша Честь, — сказала она. — В дополнение к данным, упомянутым в нашем пакете, у меня есть дополнительная информация, поддерживающая ходатайство о снижении залога. В этом деле нет ни отягчающих, ни смягчающих обстоятельств — просто фактура. Ни разу государство не намекнуло, будто мистер Холлер опасен для общества. Что до риска побега, с момента ареста он демонстрирует лишь одно: твердое намерение оспорить обвинение и оправдаться, несмотря на необоснованную попытку связать ему руки, удерживая взаперти и лишая возможности полноценной подготовки. Проще говоря, обвинение хочет оставить мистера Холлера в тюрьме, потому что боится и рассчитывает предстать перед судом в неравных условиях.

Судья подождала секунду — не последует ли продолжение. Дана Берг поднялась и выждала, пока ее вызовут.

— Кроме того, Ваша Честь, — добавила Дженнифер, — у меня здесь несколько свидетелей, готовых, при необходимости, дать показания о характере мистера Холлера.

— Не думаю, что в этом есть нужда, — сказала Уорфилд. — Мисс Берг? Вижу, вы хотите высказаться.

Берг подошла к кафедре.

— Благодарю, судья Уорфилд, — сказала она. — Штат возражает против снижения залога, поскольку у обвиняемого есть и средства, и мотив к бегству. Как суду хорошо известно, речь об убийстве, жертва найдена в багажнике автомобиля обвиняемого. И улики ясно указывают, что убийство произошло в гараже обвиняемого. Фактически, Ваша Честь, доказательства неопровержимы, что дает обвиняемому все основания бежать.

Дженнифер возразила против характеристик доказательств и предположений о моем намерении. Судья посоветовала Берг воздержаться от подобных формулировок и продолжать.

— Кроме того, Ваша Честь, — сказала Берг, — штат рассматривает возможность добавить к обвинению «особые обстоятельства», что сделает вопрос о залоге спорным.

— Протестую! — вскочила Дженнифер.

Я знал: вот она, красная линия. Особые обстоятельства — убийство ради финансовой выгоды или по найму — вывели бы дело на уровень без права залога.

— Утверждения коллеги абсурдны, — сказала Дженнифер. — Здесь нет никаких особых обстоятельств. Ходатайство защиты подано на прошлой неделе; если бы у обвинения были реальные причины для их добавления, оно сделало бы это уже тогда. Это дымовая завеса, попытка помешать суду предоставить мистеру Холлеру залог.

Уорфилд перевела взгляд с Дженнифер на Берг.

— Доводы защиты весомы, — сказала судья. — Каковы эти «особые обстоятельства», которые, по-вашему, могут появиться?

— Ваша Честь, расследование продолжается, — сказала Берг. — Мы собираем доказательства финансового мотива. Как суд знает, убийство ради финансовой выгоды — это «особые обстоятельства».

Дженнифер всплеснула руками.

— Ваша Честь, — сказала она, — выходит, окружная прокуратура просит отменить залог, исходя из того, какие доказательства, возможно, будут найдены в будущем? Это невероятно.

— Невероятно это или нет, — сказала Уорфилд, — суд не станет учитывать гипотетическое будущее при вынесении решений в настоящем. Обе стороны согласны?

— Мы согласны, — сказала Дженнифер.

— Минуточку, Ваша Честь, — вмешалась Берг.

Я наблюдал, как она наклонилась к своему помощнику — молодому юристу в бабочке. Я довольно точно представлял, что они обсуждают.

Уорфилд быстро начала терять терпение.

— Мисс Берг, вы просили время на подготовку — я предоставила. Дополнительные консультации сейчас неуместны. Готовы ли вы сделать заявление?

Берг выпрямилась.

— Да, Ваша Честь, — сказала она. — Государство считает, что суду следует знать: в отношении обвиняемого ведется отдельная проверка, касающаяся его намерения скрыться в Мексику в случае освобождения под залог.

Дженнифер поднялась:

— Ваша Честь, — возмутилась она, — новые необоснованные обвинения? Неужели штат столь отчаянно хочет удержать человека в тюрьме, что…

— Ваша Честь, — сказал я, вставая, — можно я прокомментирую?

— Минуточку, мистер Холлер, — остановила меня Уорфилд. — Мисс Берг, надеюсь, вы осознаете последствия. Расскажите подробнее об этом предполагаемом плане побега за границу.

— Судья, все, что мне известно, — это то, что конфиденциальный информатор в тюрьме, где содержится мистер Холлер, сообщил следователям: обвиняемый открыто говорил о плане пересечь границу и скрыться, если ему удастся выйти под залог. По его словам, план включает обход электронного мониторинга на случай, если суд назначит его в рамках снижения залога, и второй адвокат полностью в курсе. Обвиняемый зашел так далеко, что пригласил ее на рыбалку в Мексику.

— Что скажете на это, мистер Холлер? — спросила Уорфилд.

— Ваша Честь, заявление обвинения ложно по многим пунктам, начиная с так называемого конфиденциального информатора, — сказал я. — Никакого информатора нет. Есть лишь тюремные служащие, которые прослушивают конфиденциальные разговоры, а потом передают услышанное в окружную прокуратуру как «оперативную информацию».

— Серьезное обвинение, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Поделитесь, пожалуйста, основаниями.

Судья указала на кафедру, и я подошел.

— Судья Уорфилд, благодарю, что даете возможность вынести это на обсуждение, — начал я. — Я провел шесть недель в «Башнях-Близнецах». Я решил представлять себя как «Обвиняемый, защищающий себя сам», а вторым адвокатом выступает мисс Аронсон. Это означало конфиденциальные встречи в тюрьме и звонки с общих телефонов в блоке К-10. По закону эти встречи и звонки не подлежат прослушке правоохранителями или кем бы то ни было. Эта привилегия должна быть неприкосновенной.

— Надеюсь, вы скоро дойдете до сути, мистер Холлер, — вставила судья.

— Сейчас подойду, Ваша Честь, — ответил я. — Как сказал, привилегия неприкосновенна. Но у меня возникло подозрение, что в «Башнях-Близнецах» все иначе: что сказанное нами в конфиденциальных встречах и по телефону как-то оказывается на столе у мисс Берг. Поэтому я провел небольшой тест: заявил в начале звонка, что веду конфиденциальный разговор с адвокатом и что прослушивание недопустимо. После этого, я изложил историю — и сейчас, Ваша Честь, вы слышали ее из уст мисс Берг почти дословно.

Берг поднялась, и я жестом уступил: мол, ваше слово. Я хотел, чтобы она высказалась — затем я бы повесил ее на собственных словах.

— Ваша Честь, — начала Берг, — это невероятно. В суде раскрывается план побега обвиняемого, а он отвечает: «Да, но я пошутил. Я проверял, слушает ли кто-то». Это, по сути, признание, и единственная разумная реакция — не снижать залог, а повышать его.

— Значит, представитель обвинения признает прослушивание конфиденциального разговора? — спросил я.

— Это ничего не значит, — парировала Берг.

— Довольно! — прогремела судья. — Здесь вопросы задаю я.

Она на секунду задержала взгляд на мне, потом на Берг.

— Когда был этот звонок, мистер Холлер?

— В четверг, около пяти сорока вечера, — ответил я.

Уорфилд повернулась к Берг:

— Я хочу услышать этот звонок. Это возможно, мисс Берг?

— Нет, Ваша Честь, — сказала Берг. — Конфиденциальные звонки уничтожаются тюремной службой, поскольку являются привилегированными.

— Уничтожаются после того, как их прослушают? — спросила Уорфилд.

— Нет, Ваша Честь. Конфиденциальные звонки не прослушиваются, как только идентифицируются как разговор с адвокатом или иным лицом, подпадающим под привилегию. Затем записи уничтожаются. Поэтому подтвердить или опровергнуть нелепые утверждения адвоката невозможно — и он это знает.

— Это неверно, Ваша Честь, — сказал я.

Взгляд Уорфилд сузился:

— Что вы имеете в виду, мистер Холлер?

— Мы проводили проверку, — сказал я. — Мисс Аронсон записала звонок, и запись доступна суду прямо сейчас.

В зале повисла тишина — Берг, похоже, лихорадочно просчитывала варианты.

— Ваша Честь, возражаю против воспроизведения, — заявила она. — Нет способа удостовериться в легитимности записи.

— Не согласен, судья, — сказал я. — На записи есть объявление тюремной системы о «Звонке за счет вызываемого абонента». И главное: вы услышите точные слова и «историю», которые мисс Берг только что изложила суду. Если бы я подделал запись, как бы я угадал, что именно она скажет?

Судья задумалась на пару секунд.

— Давайте послушаем, — сказала она.

— Ваша Честь, — произнесла Берг, и в голосе послышалась паника, — сторона обвинения…

— Возражение отклонено, — перебила Уорфилд. — Слушаем запись.

Дженнифер вышла вперед с телефоном, положила его на кафедру, наклонила к нему микрофон и нажала «воспроизвести» в приложении «диктофон».

Без моих указаний Дженнифер записала звонок с самого начала — включая электронный голос, сообщающий о вызове из окружной тюрьмы Лос-Анджелеса. По завершении разговора она добавила свой тег: отметила, что звонок был тестом на предмет нарушения властями округа привилегии моего общения с адвокатом.

Мы провели безупречную комбинацию. Я хотел бы следить за реакцией Берг, но не мог оторвать глаз от судьи. Ее лицо словно потемнело, когда в записи прозвучали именно те фразы, которые Берг приписала «информатору».

Когда запись закончилась и прозвучал тег Дженнифер, я спросил судью, желает ли она прослушать запись ещё раз. Она отказалась, взяла паузу, собираясь с мыслями и подбирая формулировку. Как бывший адвокат защиты, она, вероятно, всегда болезненно относилась к идее прослушивания разговоров заключенных с защитниками.

— Могу я обратиться к суду? — спросила Берг. — Я не слушала этот звонок. Я сообщила то, что получила: отдел расследований тюрьмы, предоставил отчет, где указал источник — осведомителя. Я не собиралась лгать суду или вводить его в заблуждение.

— Верю я вам или нет — значения не имеет, — сказала Уорфилд. — Произошло серьезное нарушение прав обвиняемого, и последствия будут. Будет проведено расследование, и истина всплывет. А сейчас я готова вынести решение по ходатайству защиты о залоге. Есть что добавить, мисс Берг?

— Нет, Ваша Честь, — сказала Берг.

— Я так и думала, — сказала судья.

— Ваша Честь, могу я услышать решение? — спросил я.

— В этом нет необходимости, мистер Холлер. Нет необходимости.

Я не обманывал себя насчет своей невиновности. Я понимал, что только я сам могу быть в этом абсолютно уверен. И я осознавал, что это не является надежной защитой от несправедливости. Это не давало никаких гарантий. Не стоило ждать чудесного вмешательства.

Я был один на один со своей ситуацией. Невиновность — это не юридическое понятие. В суде никто не получает официального признания своей невиновности. Решение присяжных не означает оправдания в полном смысле слова. Система правосудия может лишь констатировать факт вины или отсутствия таковой. Никаких других исходов не предусмотрено.

Принцип невиновности не является формальным, записанным законом. Его нельзя найти в сборниках законов или использовать в суде. Он не может быть установлен законодателями. Это скорее абстрактная концепция, но она имеет глубокие корни в фундаментальных законах природы и науки. Подобно тому, как в физике каждое действие вызывает равное противодействие, в случае невиновности, если один человек невиновен в преступлении, значит, есть другой, кто виновен. И чтобы подтвердить истинную невиновность, виновный должен быть обнаружен и его вина раскрыта.

Я поставил себе задачу выйти за рамки вердикта присяжных. Мне предстояло разоблачить тех, кто виновен, и доказать свою непричастность. Это был единственный путь к спасению.

Весь декабрь был посвящен подготовке к предстоящему судебному процессу. Я ожидал, что прокуратура выдвинет против меня новые обвинения и вернет меня в одиночную камеру в «Башнях-Близнецах». С приближением Рождества моя паранойя нарастала. Я опасался жестокой мести со стороны Даны за унижение, которое я ей нанес на последнем слушании. Ее план, как я предполагал, заключался в моем аресте накануне Рождества, когда суды будут закрыты, что помешает мне представить свои доводы судье Уорфилд до Нового года.

Сделать я ничего не мог. Условия залога не позволяли покидать округ, а браслет на лодыжке круглосуточно выдавал мое местоположение. Если бы они захотели, то нашли бы меня мгновенно. У меня не было шанса скрыться.

Но в дверь никто не постучал. Никто не явился.

Сочельник я провел с дочерью, на Рождество она поехала к матери. Через неделю мы встретились на раннем ужине, прежде чем она ушла праздновать с друзьями смену года. Кендалл, которая все это время была рядом, накануне Нового года сообщила, что просила переслать её вещи с Гавайев.

В целом, это был отличный месяц свободы и работы над делом. Было бы лучше, если бы я не оглядывался каждые пять минут.

Я начал думать, что меня разыграли, что кому-то в прокуратуре было выгодно подсунуть Гарри Босху липовую «инсайдерскую» историю о моем повторном аресте в качестве расплаты. Дана Берг позаботилась, чтобы я не смаковал свободу — и «смеялась последней».

Расследование судьи Уорфилд по поводу незаконного прослушивания разговоров в «Башнях-Близнецах» не привело к наказанию Берг. Ответственность за эту незаконную деятельность была возложена на отдел тюремной разведки. Утечка отчета в «Лос-Анджелес Таймс», опубликованная после Рождества, привела к сенсационному материалу на первой полосе в Новый год. В нем утверждалось, что помощники шерифа годами прослушивали конфиденциальные беседы, а затем использовали полученную информацию для создания фальшивых списков информаторов. Эти данные передавались полиции и прокуратуре. Этот инцидент стал очередным ударом по репутации тюремного отдела шерифа, который уже сталкивался с многочисленными федеральными расследованиями в предыдущее десятилетие. Ранее уже всплывали шокирующие истории о жестокости помощников шерифа: организация гладиаторских боев, помещение заключенных к врагам, использование членов банд для избиений и изнасилований. В результате были предъявлены обвинения, и произошли отставки. Сам шериф и его заместитель были осуждены за попустительство коррупции.

Скандал с прослушкой привлек к себе еще больше внимания и сулил новые унижения. Вероятно, федеральные власти снова вмешаются, и в наступающем году адвокаты защиты получат полную свободу действий для оспаривания приговоров, связанных с незаконной деятельностью.

Это лишь укрепило мое решение ни за что не возвращаться в «Башни-Близнецы». Каждый помощник шерифа в тюрьме будет знать, что именно я стал причиной их последнего скандала. Я отчетливо видел, какое возмездие меня ждет, если я туда вернусь.

Наконец позвонил Гарри Босх. От него не было вестей еще с середины декабря, хотя я оставлял сообщения — и с поздравлениями, и с вопросами о новостях по его расследованию. Я знал, что он жив-здоров: Хейли говорила, что видела его дома, когда навещала Мэдди на каникулах. И вот он на линии. Казалось, о моих попытках связаться с ним, он не знал. Просто сказал, что есть кое-что, что он хочет показать. Я еще был дома, пил вторую чашку кофе с Кендалл, когда он предложил заехать за мной.

Наш путь лежал на юг в его видавшем виды «Джипе Чероки» — настоящем ветеране с угловатым силуэтом и подвеской, отслужившей четверть века. Каждая неровность дороги отзывалась в машине дрожью, каждый стык асфальта — грохотом, а левые повороты превращались в испытание на прочность: старые пружины сжимались, и автомобиль опасно кренился влево.

Он же, невозмутимо слушая радиостанцию «новости Кенекс», демонстрировал поразительный талант вести диалог, одновременно вникая в эфир и комментируя услышанное. Стоило мне приглушить звук, чтобы ответить, как он тут же возвращал его на прежний уровень.

— Итак, — сказал я, когда мы спустились с холмов, — куда держим путь?

— Сначала хочу, чтобы ты кое-что увидел, — сказал Босх.

— Надеюсь, это связано с Оппарицио. Ты взялся за него и потом фактически исчез почти на месяц.

— Я не исчезал. Я работал над делом. Говорил же: выйду на связь, когда будет что показать. Похоже, сейчас как раз тот случай.

— Буду рад, если это имеет отношение к Сэму Скейлзу и всему, что с ним связано. Иначе ты просто гоняешься за миражом.

— Скоро сам все увидишь.

— Можешь хотя бы сказать, как далеко едем? Чтобы я предупредил Лорну, когда вернусь.

— Т.И.

— Что? Меня с этой штукой на лодыжке туда не пустят.

— Мы не в тюрьму. Я хочу кое-что показать. Вживую.

— Фото не сгодится?

— Не думаю.

Мы продолжили путь в тишине, которая не вызывала дискомфорта, ведь мы были сводными братьями. Босх направил машину по 101-й трассе на юг, к центру города, а затем перестроился на 110-ю, ведущую прямо к Терминал-Айленду в порту Лос-Анджелеса. Пока Босх слушал новости, я погрузился в размышления о предстоящем суде, который должен был состояться менее чем через шесть недель. У меня по-прежнему не было никакой зацепки для защиты. Босх, в отличие от меня, имел что-то, чем хотел поделиться. Циско держал связь, но новой информации по Сэму Скейлзу пока не было. Я подумывал о том, чтобы отказаться от права на скорый суд и попросить отсрочку, но опасался, что это выдаст мое отчаяние, панику и, возможно, даже чувство вины, как будто я пытаюсь оттянуть неизбежное.

— Где, черт подери, этот Ухань? — спросил Босх.

Его вопрос вытащил меня из нисходящей спирали размышлений.

— Кто? — переспросил я.

Он кивнул на радио.

— Не «кто», — сказал он. — Где-то в Китае. Ты слушал?

— Нет, задумался. Что там?

— Какой-то загадочный вирус. Люди умирают.

— Ну, по крайней мере, далеко, не у нас.

— Вопрос — надолго ли?

— Ты вообще был в Китае?

— Только в Гонконге, — ответил Гарри.

— Точно… Мама Мэдди. Прости, что затронул тему.

— Это было давно.

Я сменил тему:

— Итак, что у нас по Оппарицио?

— Что ты имеешь в виду?

— Я отчетливо помню, как девять лет назад он выступал в качестве свидетеля. Поначалу он держался сдержанно, но затем его поведение резко изменилось, став почти звериным. Казалось, он готов был вскочить с места и напасть на меня, возможно, даже причинить физический вред. Его манера поведения напоминала скорее персонажа Тони Сопрано, чем Майкла Корлеоне, если проводить такую параллель.

— Я пока не встречал этого человека и не занимался его поиском, — ответил Гарри.

Я посмотрел в окно, стараясь не выдать своего потрясения и разочарования, а затем вернулся к разговору.

— Гарри, чем же ты занимался? — спросил я. — У тебя же был Оппарицио, помнишь? Ты должен был…

— Постой, постой, — прервал он. — Я знаю, что взял на себя Оппарицио, но моя задача была не в том, чтобы его выслеживать. Это не слежка. Мне нужно было выяснить, чем он занимался и есть ли у этого связь со Скейлзом и тобой. Вот чем я был занят.

— Хорошо, тогда зачем эта загадочная поездка. Куда мы направляемся?

— Не волнуйся. Мы почти у цели, и думаю, тебе понравится.

Он оказался прав: мы были уже совсем близко. Я огляделся, пытаясь сориентироваться в незнакомой местности. Мы миновали шоссе 405 и теперь находились всего в нескольких километрах от конечной точки шоссе Харбор-Айленд, на Терминал-Айленде. Слева, сквозь стекло лобового окна, вырисовывались силуэты гигантских портальных кранов, неустанно перемещавших контейнеры между судами и сушей.

Мы оказались в Сан-Педро. Этот городок, когда-то бывший лишь скромной рыбацкой деревушкой, теперь превратился в часть огромного портового комплекса Лос-Анджелеса, став пристанищем для тех, кто трудился в доках, в сфере судоходства и нефтедобычи. Здесь когда-то располагался и мой суд, где я часто выступал в защиту обвиняемых. Однако, в рамках мер по сокращению расходов, округ принял решение о закрытии здания, и теперь все дела рассматриваются в новом суде, расположенном неподалеку от аэропорта. Здание же старого суда в Сан-Педро пустует уже более десяти лет, храня свои тайны.

— Раньше я часто бывал тут по делам, — сказал я.

— А я — подростком, — сказал Босх. — Сбегал из очередного места, куда меня пристроили, и шел в доки. Один раз даже набил тут тату.

Я лишь кивнул. Было видно, что он погрузился в свои воспоминания, и я не хотел его прерывать. О детстве Босха я знал очень мало, лишь обрывки из старой статьи в «Таймс». Помнил, что он был в приёмных семьях и рано попал в армию, направленную во Вьетнам. Это было задолго до того, как мы узнали о нашей родственной связи.

Мы проехали по Винсент Томас, внушительному зелёному мосту, известному как «мост самоубийц», который вёл на остров Терминал. Весь остров был занят портовыми и промышленными объектами, за исключением федеральной тюрьмы на его дальнем краю. Босх съехал с шоссе и направился по объездной дороге вдоль северной границы острова, к одному из глубоких портовых каналов.

— Рискну предположить, — сказал я. — Оппарицио тут мутит контрабанду. В контейнерах: Наркота? Люди? Что?

— Насколько мне известно — нет, — сказал Босх. — Я покажу тебе другое. Видишь вон ту площадку?

Он указал вперед на огромную парковку, забитую новыми машинами из Японии, каждая затянута в полиэтиленовую плёнку.

— Когда-то здесь был завод Ford, — сказал он. — «Сборочный цех на Лонг-Бич». Там собирали «Модель А». Говорят, мой дед по материнской линии работал здесь в тридцатые годы.

— Какой он был?

— Я с ним не встречался. Это семейная история.

— А теперь тут «Тойота». — Я кивнул в сторону моря машин, готовых к передаче дилерам всего Запада.

Босх повернул на дорогу, посыпанную ракушечником. Она шла вдоль каменной дамбы на кромке пролива. Черно-белый танкер длиной с футбольное поле, медленно шел к порту. Мы остановились у заброшенной, на вид, ветки железной дороги. Босх заглушил мотор.

— Пройдемся к причалу, — предложил он. — Покажу, как только танкер пройдет.

Мы взобрались по горной тропе на вершину насыпи, расположенной за причалом и служившей защитой от приливов. Отсюда открывался впечатляющий вид на нефтеперерабатывающие заводы и хранилища, играющие ключевую роль в функционировании порта.

— Перед нами пролив Серритос, мы смотрим на север, — пояснил Босх. — Слева — Уилмингтон, справа — Лонг-Бич.

— Понятно, — ответил я. — Что именно мы видим?

— Это сердце калифорнийской нефтяной индустрии. Здесь расположены НПЗ «Марафон», «Валеро» и «Тесоро», а чуть дальше — «Шеврон». Нефть поступает сюда со всех концов света, даже с Аляски, доставляемая супертанкерами, баржами, поездами и трубопроводами. Затем она отправляется на переработку, а оттуда — в автоцистерны, на местные заправки и, в конечном итоге, в баки автомобилей.

— Какое отношение это имеет к нашему делу?

— Возможно, никакого. А возможно, самое прямое. Видишь тот НПЗ вдали, с мостками вокруг резервуаров? — Он указал направо, на небольшой завод с одной трубой, из которой поднимался белый дым. На вершине трубы развевался американский флаг. Рядом стояли два огромных резервуара, высотой не менее четырех этажей, окруженные множеством мостков.

— Вижу.

— Это «Биогрин Индастриз», — сказал Босх. — Ты не найдешь имени Луиса Оппарицио ни в одном пакете документов о собственности. Но контроль у него. Здесь у меня сомнений нет.

Теперь я был полностью поглощен историей Босха.

— Как ты это выяснил? — спросил я.

— Следовал за мёдом. — ответил Босх.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, девять лет назад тебе удалось ловко ввести Оппарицио в юридическую машину уголовного суда, с пользой для твоей клиентки Лизы Траммел. Я нашел стенограмму и прочитал его показания. Он…

— Не нужно мне рассказывать. Я же там был, помнишь?

По каналу проплывал еще один танкер. Он был настолько широким, что ему приходилось очень осторожно маневрировать между острыми скалами, по краям которых были выстроены дома.

— Я знаю, что ты там был, — сказал Босх. — Но ты, возможно, не знаешь, что Луис Оппарицио многому научился, когда ты, в тот день, так его прижал на свидетельском месте. Во-первых, он понял, что больше никогда не должен связывать себя юридическими документами ни с одной из своих компаний — законных или нет. Сейчас он ничем не владеет и не связан ни с одной компанией, ни с одним советом директоров или заявленными инвестициями. Он использует людей как прикрытие.

— Я чертовски горд, что смог научить его быть еще более искусным преступников. Как ты обнаружил эту схему?

— Интернет по-прежнему очень полезен. Социальные сети, архивы газет. Отец Оппарицио умер четыре года назад. Была служба в Нью-Джерси и виртуальная книга воспоминаний. Друзья и родственники оставляли там записи, и, черт возьми, на сайте похоронного бюро до сих пор есть эта информация.

— Да, ты поднял кучу имен.

— Имена и связи. Я начал отслеживать их, искать зацепки. Три партнера Оппарицио являются полноправными владельцами «Биогрин Индастриз» и имеют контрольный пакет акций. Он управляет компанией через них. Одну из них зовут Джинни Ферриньо, которая за последние семь лет прошла путь от стриптизерши из Вегаса, с парой эпизодов незаконного хранения наркотиков, до совладелицы различных предприятий. Думаю, Джинни — это подставное лицо Оппарицио.

— Следовал за мёдом?

— Верно, и нашел — «Биогрин Индастриз».

— И дела на заводе идут успешно.

Я указал на канал, ведущий к нефтеперерабатывающему заводу.

— Но, если Оппарицио тайно владеет различными предприятиями, почему мы сосредоточились именно на этом?

— Потому что здесь вращаются самые большие деньги. Видишь это место? Это не обычный нефтеперерабатывающий завод. Это завод по производству биотоплива. По сути, он производит топливо из растительного сырья и животного жира. Он перерабатывает отходы в альтернативное топливо, которое дешевле и сгорает чище. И сейчас это приоритет для правительства, потому что это снижает нашу национальную зависимость от нефти. Это будущее, и Луис Оппарицио на гребне этой волны. Правительство поддерживает этот бизнес, выплачивая таким компаниям, как «Биогрин Индастриз», премию за каждый произведенный баррель, помимо той суммы, которую они получают за его последующую продажу.

— А где государственные субсидии, там всегда найдется место для коррупции.

— Ты прав.

Я начал ходить по протоптанной тропинке на вершине насыпи. Я пытался уловить взаимосвязи и понять, как все это работает.

— Итак, есть один человек, — сказал Босх. — Лейтенант, который возглавляет бюро в портовом отделе. Я обучал его двадцать пять лет назад, когда он проходил стажировку в голливудском отделе полиции в качестве детектива.

— Можешь с ним связаться? — спросил я.

— Уже связался. Он знает, что я на пенсии, поэтому я сказал ему, что помогаю другу, который интересуется «Биогрин Индастриз» как инвестицией. Я хотел узнать, есть ли какие-нибудь тревожные сигналы, и он сказал мне: да, есть очень серьезный сигнал, ФБР присвоило этому месту специальный статус.

— Что это значит?

— Это значит, что он не должен предпринимать никаких действий по любым вопросам, которые попадают в его поле зрения, если это касается «Биогрин Индастриз». Он должен уведомить бюро и отойти в сторону. Ты понимаешь, что это означает?

— Что Бюро ведет расследование.

— Да, или, по крайней мере, ведет предварительное наблюдение.

Я кивнул. Ситуация становилась все более благоприятной для создания дымовой завесы в суде. Но я знал, что мне нужно сделать больше, чем просто создать дымовую завесу. Это не работа для клиента. Это работа для меня.

— Ладно, нам нужна только связь с Сэмом Скейлзом, и у нас будет что-то, что я смогу представить в суде, — сказал я. — Я позвоню Циско и узнаю, что он…

— У нас уже есть связь, — сказал Босх.

— О чем ты говоришь?

— Вскрытие. Помнишь ногти? Соскобы показали растительное масло, куриный жир, сахарный тростник. Это биотопливо, Мик. У Сэма Скейлза было биотопливо под ногтями.

Я посмотрел на нефтеперерабатывающий завод «Биогрин Индастриз». Дым из трубы зловеще поднимался вверх, подпитывая грязное облако, которое висело над всей гаванью.

Я кивнул.

— Кажется, ты нашел ее, Гарри, — сказал я. — Волшебную пулю.

— Только будь осторожен, не выстрели ею в себя, — сказал он.

То, что Босх раскопал про «Биогрин Индастриз», его связь с Луисом Оппарицио и, возможно, с Сэмом Скейлзом, стало спусковым крючком: команда собралась, выверила курс и синхронизировала шаги. Утром после поездки на Терминал-Айленд мы провели общее совещание — наметили задачи и раздали роли. Привязать Скейлза к Оппарицио — приоритет. Я хотел, чтобы это стало целью номер один для моих следователей.

Вторая линия — сам Оппарицио. Он убрал себя из прямых владельцев и управленцев завода, и нам требовалось вскрыть это до суда. Не видя прямой нити, мы ухватились за косвенную: Джинни Ферриньо. Я поручил Циско организовать наружное наблюдение в надежде, что Джинни выведет на Луиса, а дальше передадим хвост уже на него. Моей целью было предоставить присяжным неопровержимые доказательства того, что человек, явно питающий ко мне вражду, имел отношение к убийству, в котором меня обвиняли. Я полагал, что такая связь станет ключом к раскрытию обмана. Встреча прошла напряженно, но мой прилив адреналина быстро спал. Пока следователи занимались оперативной работой, я провел выходные, углубляясь в материалы дела — занятие, которое многие юристы считают утомительным. Документы и улики — это не статичные объекты; они живут и развиваются. То, что казалось очевидным в один момент, может обрести совершенно иной смысл при более внимательном рассмотрении с течением времени.

Чтобы эффективно защищаться, мне необходимо было досконально изучить все детали дела, что требовало многократного погружения в материалы. С момента ареста прошло уже больше двух месяцев, и объем документов рос в геометрической прогрессии. Я старался оперативно изучать все поступающие материалы, но не менее важным было сформировать целостное представление о ситуации.

К утру воскресенья мой блокнот был исписан заметками, списками и вопросами. Отдельная страница была посвящена пропавшим из дела уликам. Самым заметным отсутствием был бумажник Сэма Скейлза. Он не был упомянут в описи личных вещей, найденных на теле, хотя там перечислялось содержимое карманов. Предполагалось, что убийца, то есть я, забрал и уничтожил его.

Этот пропавший бумажник имел для меня огромное значение. За время моей работы с Сэмом в различных аферах, он никогда не использовал свое настоящее имя. Это было его «модус операнди» — для каждой новой аферы он создавал новую личность, чтобы избежать преследования в случае разоблачения. Сэм был мастером перевоплощений. Я представлял его интересы только тогда, когда его ловили, и оставалось только гадать, сколько афер ему удалось провернуть безнаказанно.

Отсутствие бумажника в этом деле было критичным, поскольку, несмотря на месяц интенсивных поисков, Циско Войцеховски не смог найти никаких следов Скейлза. Это была настоящая «черная дыра». За последние два года не было обнаружено никаких цифровых записей о его местонахождении. Бумажник мог бы содержать документы, удостоверяющие его текущую личность, что помогло бы связать его с «Биогрин Индастриз». Если он работал там или был вовлечен в какие-то махинации с Оппарицио, его текущая личность была бы ключом к расследованию.

Лишь в воскресенье вечером, при третьем просмотре материалов дела, я заметил несоответствие, которое, казалось, переворачивало все с ног на голову и давало мне еще один повод для апелляции к судье Уорфилд.

После того как я определился с планом действий, я связался с Дженнифер Аронсон, нарушив ее вечерние планы. Я поручил ей подготовить срочное ходатайство о принудительном раскрытии доказательств со стороны обвинения. Я подчеркнул, что в ходатайстве должно быть четко заявлено о намеренном сокрытии обвинением ключевых улик от защиты с самого начала процесса, а именно — бумажника жертвы и его содержимого. Этот шаг был рассчитан на провокацию: я ожидал, что Дана Берг будет возражать, и Уорфилд оперативно назначит слушание по вопросу раскрытия доказательств. Моя цель заключалась именно в этом — чтобы провести слушание, которое формально будет касаться спора о раскрытии информации, но на самом деле будет посвящено совершенно другому вопросу.

Я дал Дженнифер указание подать ходатайство сразу же, как только утром откроется суд, и затем прервал разговор, чтобы она могла приступить к работе. Я не стал выяснять, повлияет ли это на ее вечерние планы, поскольку мои собственные интересы были приоритетнее. Кендалл не была в ресторане «Муссо Фрэнк Гриль» с момента возвращения с Гавайев. Это было ее любимое место, где мы впервые ужинали и пили мартини. Хотя я больше не употребляю алкоголь, я договорился с ней: ужин в «Муссо Фрэнк», в воскресенье вечером, в обмен на возможность работать из дома и посвятить выходные делу. Эта работа принесла свои плоды, и теперь я так же предвкушаю вечер, как и Кендалл. Я передал эстафету Дженнифер, сообщив, что встречусь с ней в ресторане «Никель Дайнер» утром, после того как она подаст ходатайство. Я также попросил ее передать всей команде защиты, чтобы мы собрались на завтрак и обсудили последние три дня.

Ужин в «Муссо», несмотря на бесконечные мартини, стал для меня долгожданной передышкой от мыслей о предстоящем суде. Он вернул нас с Кендалл к тому, что было семь лет назад, до её отъезда на Гавайи. Меня особенно тронула её уверенность в том, что наши отношения не закончатся. Мысль о возможном обвинительном приговоре и пожизненном заключении никогда не приходила ей в голову, и она не затрагивала эту тему, обсуждая наше будущее. Это было наивно, но так трогательно. Я не хотел её разочаровывать, хотя понимал, что это будет наименьшей из моих проблем, если я проиграю дело.

— Невиновность не гарантирует оправдания, — сказал я. — В суде может произойти что угодно.

— Ты всегда так говоришь, — ответила она. — Но я знаю, что ты выиграешь.

— Давай сначала дождемся вердикта, прежде чем строить грандиозные планы, — предложил я.

— Всё равно, когда всё закончится, я планирую, что мы уедем на пляж и забудем обо всём этом.

— Было бы здорово, — согласился я.

И на этом мы остановились.

Утро началось с завтрака, на котором Дженнифер появилась последней. Пока мы сидели за столом, команда отчитывалась о проделанной работе с момента нашей последней встречи. Прогресс был незначительным, что, в основном, объяснялось прошедшими выходными.

Циско доложил, что с вечера пятницы за Джинни Ферриньо велось наблюдение, однако никаких признаков контакта с Луисом Оппарицио выявлено не было.

Тем временем Босх сообщил, что активно работает со своими контактами в правоохранительных органах, пытаясь выяснить, почему «Биогрин» оказалась в поле зрения ФБР.

Дженнифер, не будучи в курсе последних событий, задала ряд вопросов, чтобы восполнить пробелы в информации. Она спросила, есть ли какие-либо доказательства, помимо его грязных ногтей, указывающие на связь Сэма Скейлза с «Биогрин». Босх ответил, что под этим именем такой связи не прослеживается, поскольку в компании нет никаких записей о его трудоустройстве, ни сейчас, ни в прошлом.

— А что с ФБР? — поинтересовалась Дженнифер. — У нас есть представление об их планах?

— Пока нет, — ответил Босх. — Я решил не действовать напрямую, поэтому пока лишь собираю сведения о Скейлзе.

— В пятницу днем я наблюдал за автоцистерной, которая покинула территорию, — добавил Циско. — Просто из любопытства, куда она направляется. Но она заехала в порт, через контрольный пункт, и мне пришлось остановиться. Примерно через полчаса она вернулась на нефтеперерабатывающий завод. Полагаю, она либо доставляла, либо забирала груз.

— Мы предполагаем, что Сэм Скейлз был водителем? — спросила Дженнифер. — В чем тут подвох?

— Может, машина ехала по обычному маршруту, — предположил Циско.

— Нет, — возразил я. — Я знал Сэма. Он никогда не действовал по правилам. Он что-то замышлял, и нам еще предстоит это выяснить.

Слова Босха заставили меня задуматься на несколько мгновений. Вся моя карьера прошла в судах штата, и я почти не имел дел с агентами ФБР или федеральным правительством. Хотя Босх когда-то был женат на агенте ФБР, я прекрасно знал о его скептическом отношении к федеральным структурам. Остальные члены нашей команды тоже не отличались тесными связями с федералами.

— Судебное заседание назначено через месяц, — предложил я. — Как насчет того, чтобы обратиться напрямую в бюро, вместо того чтобы пытаться выудить информацию по крупицам?

— Мы можем это сделать, — ответил Босх. — Но важно помнить, что федералы реагируют только на реальную угрозу. Угрозу раскрытия их интересов. Что бы они ни пытались скрыть, они будут всячески оберегать свою тайну. И только когда ты сможешь поставить под сомнение их секретность или ход их расследования, они начнут относиться к тебе серьезно. В этом и заключается суть прямого подхода — ты сам создаешь эту угрозу. Именно так мы всегда поступали в полиции Лос-Анджелеса.

Я кивнул, обдумывая. Моника, одна из владелиц «Никеля», принесла тарелки с пончиками к уже опустевшим блюдам с блинами и яйцами. Дженнифер, единственная оставшаяся без завтрака, потянулась к шоколадной глазури.

— С кем поделиться? — спросила она.

Желающих не нашлось. Она пожала плечами и продолжила:

— Я собиралась использовать «Закон о свободе информации», — сказала она. — Но запрос по «ЗОСИ» — это вечность. К финалу процесса они, возможно, только получение подтвердят.

Я, подумав, сказал:

— Можем подать «ЗОСИ», а сверху — влепить повестку с требованием предоставить всю имеющуюся информацию.

— ФБР может проигнорировать повестку суда штата, — возразила Дженнифер. — Они не обязаны раскрывать детали федеральных расследований на нашей площадке.

— Это не столь важно, — сказал я. — Само вручение — уже та самая угроза, о которой говорил Гарри. Они поймут, что тема всплывёт на моем процессе. Это может выманить их из тени. А там посмотрим.

Я посмотрел на Босха. Он кивнул:

— Может сработать.

— Хорошо, приступаю к подготовке документов, — заверила Дженнифер.

— Дженнифер, я знаю, что опять взваливаю на тебя дополнительную работу, но не могла бы ты добавить к пакету повестку и запрос на рассекречивание? — обратился я к ней.

— Конечно. Скорее всего, запрос на рассекречивание — это онлайн-заявка. Успею к концу дня. Начну с повестки. Какие данные нужны?

— Сэм Скейлз, включая все его вымышленные имена, а также Луис Оппарицио и компания «Биогрин Индастриз», — уточнил я.

— Что-нибудь еще?

В этот момент телефон Дженнифер завибрировал, и она вышла, чтобы ответить на звонок. Мы продолжили обсуждение деталей повестки.

— Даже если это поможет их насторожить, не факт, что вы добьетесь своего, — предупредил Босх. — Помни поговорку: ФБР берет много, но отдает мало.

Лорна рассмеялась, и этот звук заставил меня заметить, что Циско уже несколько минут молчит.

— Циско, какое у тебя мнение? — обратился я к нему.

— Я думаю, один из вариантов — просто отправиться туда и спросить, не ищут ли они сотрудников, — предложил он. — Я мог бы зайти, осмотреться, даже если меня не возьмут.

— Надень каску, и ты будешь выглядеть как часть пейзажа, — поддразнил я его. — Но это не вариант. Если там мошенничество, проверка будет очень тщательной, и тебя моментально свяжут со мной. Лучше держи своих «индейцев» на Оппарицио.

Так он называл свою группу наблюдения, проводя параллель с индейцами из старых вестернов, которые высматривали ничего не подозревающие караваны поселенцев.

— Как скажешь, — кивнул Циско. — Если тебе нужно что-то более динамичное, я готов. Наружное наблюдение стало уже немного скучноватым.

— Тогда договорились, — сказал я. — Если ты не против оставить команду на Оппарицио и Ферриньо, проведи пару дней с Милтоном — тем полицейским, который меня остановил.

— Без проблем, — ответил Циско.

— Я все еще не верю в его рассказ. Если он выполнял чье-то задание, мне необходимо выяснить, чье именно и с какой целью.

— А как же я, Микки? — спросила Лорна, обеспокоенная. — Чем заняться мне?

Мне нужно было действовать быстро. Я знал, что Лорна не захочет остаться в стороне от происходящего.

— Просмотри ещё раз наши файлы по Траммел, — сказал я. — Найди всё, что связано с нашим делом против Оппарицио. Я не всё помню, и мне нужно быть готовым к новой атаке на него, конечно если мы его когда-нибудь найдём.

Дженнифер вернулась к столу после телефонного разговора, но не села. Она посмотрела на меня и подняла телефон.

— Мы в игре, — сообщила она. — Уорфилд назначила слушание по ходатайству о принудительном исполнении на час дня сегодня. Она велела Берг привести своего главного следователя.

Я был удивлён.

— Это было быстро, — заметил я. — Похоже, мы задели её за живое.

— Это был Эндрю, клерк Уорфилд, — пояснила Дженнифер. — Мы точно задели обвинение. Он сказал, что «Дана Эшафот», пришла в ярость, когда он ей позвонил.

— Отлично, — сказал я. — Это будет интересно. Мы вызовем её главного детектива на свидетельское место раньше, чем она сама.

Я взглянул на часы, а затем на Лорну.

— Лорна, сколько времени займёт сделать пару увеличенных фотографий места преступления? — спросил я.

— Дай мне фото сейчас, и я быстро их отсканирую, — ответила она. — Хочешь, чтобы я наклеила их на жёсткую основу?

— Если получится, главное, чтобы они были на слушании.

Я отодвинул пустую тарелку и открыл ноутбук. Нашел две фотографии с места преступления, которые планировал показать на дневном слушании: два разных снимка Сэма Скейлза в багажнике моего «Линкольна». И отправил их Лорне, напомнив, что они довольно неприятные. Я хотел, чтобы она предупредила фототехника.

Я заснул на диване после поздней работы и забыл подключить зарядку к монитору на лодыжке. В 8:15 меня разбудил резкий прерывистый писк: устройство предупреждало, что через час сядет батарея. А это означало нарушение условий моего залога.

Я прикинул интервал сигналов. Сейчас будильник пищал каждые пять секунд, но я знал: паузы будут сокращаться, а звук станет оглушительным по мере обратного отсчета. Зайти в спальню за зарядкой, не разбудив Кендалл, которая любила поспать, было почти невозможно. Но выбора не было. Я выждал момент, скользнул в комнату и успел вставить штекер в гнездо на браслете до следующего сигнала. Кендалл не проснулась. Лежала на боку, отвернувшись, и я видел, как ее рука едва заметно поднимается в такт глубоким вдохам.

Зарядке требовался еще час, а телефон, ноутбук и портфель я оставил в гостиной. Можно было выдернуть шнур и унести зарядку, но я уже испытал судьбу. Если сигнал прозвенит снова, Кендалл точно проснется.

На кровати, прямо под рукой, лежал пульт от телевизора, оставленный со вчерашнего вечера. Я включил экран, сразу убрал звук, включил субтитры и принялся читать новости. Палата представителей собиралась отправить в Сенат статьи об импичменте — история, которую обсуждала вся страна, буксовала, но полностью забила эфир. Минут двадцать я прокручивал заголовки, пока на несколько секунд не прорвался другой сюжет: растущая тревога в Азии — подтверждено, что загадочный вирус, возникший в Ухане, уже пересек границы.

Из гостиной зазвонил мой телефон. Я посмотрел на часы — 8:45. Похоже, браслет зарядился достаточно, чтобы не завести сирену при отключении. Я быстро выдернул шнур и бросился к телефону. Пропущенный звонок — Босх. Я тут же перезвонил.

— Мик, у нас проблема с сокамерником, — сказал он.

— Ты в тюрьме?

— Да. Видел этого парня. Его зовут Остин Найдерленд, но со мной он разговаривать не хочет. Говорит, у него есть имя, которое расскажет нам все о том, чем занимался Сэм Скейлз. Но мне это имя он не назвал.

— Чего он хочет? Апелляцию он, вероятно, уже подал.

— Ему нужен ты, Мик.

— Что значит «я»?

— Он сказал, что назовет имя только тебе. Он о тебе знает. Скейлз, должно быть, говорил, что ты хороший адвокат. Найдерленд назовет тебе имя, если ты приедешь, зарегистрируешься как его адвокат и поговоришь с ним. Посмотрим, что можно сделать по его делу. У него еще два года срока — то есть около восемнадцати месяцев впереди.

— Ты имеешь в виду — сегодня? Прямо сейчас приехать?

— Сможешь? Я все организую и подожду тебя на месте.

— Гарри, не могу. У меня лодыжечный монитор и ограничения по залогу. Мне нельзя покидать округ.

— Черт, вылетело из головы.

— А видеосвязь? Можно устроить что-то подобное?

— Я узнавал. Тюрьма использует видео только для судебных слушаний. Ни телеконференций, ни встреч адвоката с клиентом.

Мы помолчали, прикидывая варианты.

— Что еще он сказал про имя? — спросил я. — Допустим, мы перепрыгнем все барьеры, а он выдаст: «Это Луис Оппарицио». И что? Мы это уже проходили.

— Это не Оппарицио, — сказал Босх. — Я называл ему это имя. Он его не знал.

— Ладно. Тогда успеем ли сегодня? Завтра у меня суд. Даже если выбью у судьи разрешение выехать, вернуться надо будет к вечеру, в крайнем случае — к утру. Думаешь, меня быстро впустят и выпустят? Это тюрьма, они не любят сотрудничать с защитой.

— Решать тебе, Мик. Поговори с судьей — возможно, она выпишет ордер, который позволит тебе быстро зайти и выйти.

— Это другой штат, Гарри. У нее там нет юрисдикции.

— Понимаю… Что будешь делать?

— Ладно. Попробую провернуть. Перезвоню.

Я отключился и стал прикидывать, с какого фланга зайти. Позвонил Лорне — уточнить расписание.

— Сегодня срок сдачи первого списка свидетелей, — сказала она. — И все. Завтра в час — продолжение слушания.

— Отлично. Список уже готов, — сказал я. — Отправлю его тебе. Возможно, сорвусь в Лас‑Вегас, если судья разрешит.

— Что у нас в Вегасе?

— Тюрьма, где Сэм Скейлз сидел в последний раз. Мне нужен его сокамерник — хочу поговорить.

— Удачи. Держи в курсе.

Затем я набрал кабинет судьи Уорфилд, попросил клерка Эндрю организовать телеконференцию — хочу обратиться за разрешением на выезд из округа на сутки для допроса свидетеля. Клерк пообещал уточнить у судьи и перезвонить. Я попросил уведомить и Данy Берг.

Ждать было некогда, и я решил действовать так, будто разрешение уже в кармане: забронировал билеты «Джэтсуит» из Бербанка в Лас‑Вегас — вылет через два часа.

Прошло тридцать минут — тишина. Я снова позвонил клерку. Эндрю сказал, что судья согласна, но Берг не отозвалась на сообщение.

— Тогда, может, судья поговорит со мной без нее? — спросил я. — Время горит. Встретиться с потенциальным свидетелем я смогу только сегодня, мне нужно понимать, лететь ли. Оставьте для Берг точное время — думаю, объявится. Если просто ждать, протянем весь день.

Клерк согласился и пообещал вернуться с ответом.

Еще двадцать минут — и звонок: Эндрю соединяет меня с судьей и заместителем окружного прокурора Даной Берг. До вылета — семьдесят минут.

— Думаю, все на линии, — сказала судья. — Мистер Холлер, вы просите смягчить условия залога?

— Да, Ваша честь. Всего на сутки. Мне нужно слетать в Лас‑Вегас, чтобы встретиться со свидетелем.

— В Лас‑Вегас, — протянула она. — Правда, мистер Холлер?

— Это не то, о чем вы подумали. К развлечениям не подойду и близко. Сэм Скейлз в последний раз сидел в тюрьме штата Хай‑Дезерт, в часе к северу от Вегаса. Его бывший сокамерник все еще там, и мне нужно поговорить с ним. Обвинение так и не раскрыло, чем занимался Скейлз накануне убийства. Сокамерник может стать ключевым свидетелем. Сейчас в тюрьме — один из моих следователей. Он сообщил, что заключенный согласен говорить только со мной. Я взял билет на 11:40 до Вегаса и обратный на 19:00.

— Самонадеянно, не находите?

— Нет, Ваша честь. Я не предугадывал решение суда — лишь пытался обеспечить возможность вылета, если вы разрешите.

— Мисс Берг, вы с нами? Обвинение возражает?

— На связи, Ваша честь, — сказала Берг. — Для начала я хотела бы знать имя заключенного.

— Остин Найдерленд. Хай‑Дезерт.

— Ваша честь, обвинение возражает против снятия ограничений залога и опирается на прежние доводы. Мы считаем, что мистер Холлер — кандидат на побег. Тем более сейчас: чем ближе суд, тем яснее ему неизбежность приговора и пожизненного.

— Ваша честь, это нелепо, — сказал я. — Я уже пять недель на свободе и не делал ничего, кроме подготовки защиты, хотя и сталкиваюсь с обвинением, не слишком склонным играть по правилам.

— Ваша честь, нет никаких данных, что обвинение нарушает правила, — жестко перебила Берг. — Адвокат защиты с самого начала…

— Довольно, — пресекла Уорфилд. — Не собираюсь начинать день с ваших перепалок. К сути. Адвокат выяснял возможность видеоконференции?

— Да, Ваша честь. Я бы предпочел видео, но тюрьма предоставляет его только для судебных слушаний. Ни телеконференций, ни встреч адвоката с клиентом.

— Хорошо. Суд разрешает мистеру Холлеру допросить свидетеля. Я уведомлю службу надзора за залогом и следственный изолятор. Мистер Холлер, вы обязаны вернуться в округ к полуночи сегодняшнего дня. Иначе сбудется пророчество мисс Берг: вас сочтут скрывшимся. Понятно?

— Да, Ваша честь. Спасибо. И… можно маленькую просьбу?

— Начинается, — проворчала Берг.

— В чем дело, мистер Холлер? — спросила судья.

— На мне лодыжечный монитор. Не знаю, какова практика в невадских тюрьмах, и боюсь, у ворот возникнут вопросы.

— Даже не надейтесь, — резко вставила Берг. — Ни о каком снятии монитора речи быть не может. Государство…

— Я и не прошу снимать, — перебил я. — Нужна короткая записка суда — ваш секретарь может набросать и отправить мне на почту, — которая объяснит ситуацию, если ее поставят под сомнение.

Повисла пауза. Похоже, судья ждала возражения Берг. Но прокурор, кажется, поняла, что перегнула палку, и промолчала.

— Хорошо, — сказала Уорфилд. — Я подготовлю записку и попрошу Эндрю отправить ее вам.

— Благодарю, Ваша честь.

Разъединившись, я позвонил Босху: лечу. Попросил назначить встречу с Найдерлендом на 14:00 — хватит времени приземлиться и доехать. И попросил быть настороже.

— Мне пришлось назвать имя Найдерленда прокуратуре, — сказал я. — Вряд ли они успеют опередить нас, но попытаться — могут.

— Я останусь на месте, — ответил Босх. — Звони, когда будешь подъезжать. Присмотрюсь ко всему подозрительному.

Я быстро принял душ, побрился, переоделся в дорожное, распечатал письмо судьи Уорфилд и убрал в портфель.

Кендалл уже была на кухне. Между нами висело напряжение, и она первая его нарушила:

— Прости за вчера. Я понимаю: тебе нужно использовать все, что у тебя есть, чтобы защититься. Я была эгоисткой.

— Нет, это я виноват, — возразил я. — Отодвинул тебя на второй план, а так быть не должно. Я исправлюсь. Обещаю.

— Лучшее, что ты можешь для меня сделать, — выиграть процесс.

— Это и есть план.

Мы обнялись. Я поцеловал ее на прощание.

Внизу, у лестницы, меня уже ждал Бамбаджан Бишоп.

— Вовремя, — сказал я. — Это мне нравится.

— Куда едем? — спросил он.

— Аэропорт Бербанк. Я — в Вегас. Потом ты свободен до восьми вечера: вернусь тем же рейсом, жди.

— Принято.

Терминал «Джэтсуит» был не в обычном «гражданском секторе» Бербанка — спрятан за чередой частных операторов и ангаров. Прелесть малоизвестной авиакомпании в том, что работает как чартер, а билеты продает как коммерсант. Я подъехал за пятнадцать минут до вылета — никаких проблем.

Рейс забит под завязку: тридцать пассажиров взяли курс над Сан‑Габриэлем, затем над Мохаве. Я наконец выдохнул после утренней гонки.

Я сидел у окна; соседка — в хирургической маске. Я гадал, больна ли она или просто бережется.

Повернул голову к иллюминатору. Внизу тянулась бескрайняя пустыня — коричневая, выжженная солнцем, до горизонта. На таком фоне все казалось несущественным. Включая меня.

Утром мы приехали в Сан‑Педро к девяти тридцати — каждый своим ходом. Бишоп привёз меня: в час дня мне нужно было успеть в центр на продолжение слушания о пропавшем бумажнике. Босх подъехал на своём старом «Чероки», Циско — на «Харлее». Встретились у дома на Кабрильо, куда меня направил Остин Найдерленд. На лужайке висела табличка: «Сдаётся квартира».

Бишоп прошёл проверку у Циско, но стопроцентной уверенности не бывает. Я не хотел, чтобы он торчал в «Линкольне» под окнами, и попросил его зайти в соседнее кафе и ждать моего сигнала — когда пора будет ехать в суд.

Затем я подошёл к двери вместе со своими следователями и постучал. Нам открыла женщина в халате. Я протянул визитку и заговорил — по заготовленному сценарию, сложенному из того, что узнал от Найдерленда.

— Здравствуйте, мэм. Я Майкл Холлер, адвокат, занимаюсь имуществом Уолтера Леннона. Мы здесь, чтобы зафиксировать и пересмотреть всё, что он оставил.

— «Имуществом»? То есть он… умер?

— Да, мэм. Мистер Леннон скончался в конце октября.

— Нам никто ничего не сказал. Мы решили, что он просто уехал. За ноябрь он заплатил, а в декабре — ни весточки, ни чека.

— Вижу у входа табличку. Готовите квартиру к сдаче?

— Конечно. Его не было, и он не платил.

— Его вещи всё ещё здесь?

— Нет. Мы освободили квартиру. Всё — в гараже. Хотели выбросить, но закон, сами понимаете. Должны ждать шестьдесят дней.

— Спасибо, что соблюдаете закон. Не возражаете, если мы посмотрим его вещи в гараже?

Она не ответила. Прикрыла дверь, потянулась куда‑то внутри, затем высунула руку с пультом и нажала кнопку.

— Третий отсек, — сказала. — Сейчас открыт. Коробки с его именем сложены между следами от протектора.

— Благодарю, — сказал я. — И можно нам взглянуть на квартиру? Буквально быстрый осмотр.

Она снова исчезла за дверью и протянула мне ключ.

— Лестница со стороны гаража. Верните, когда закончите.

— Конечно.

— И не наследите. Там всё чисто. Мистер Леннон оставил ужасный бардак.

— В каком смысле?

— Будто торнадо прошёл. Сломанная мебель, вещи по всему полу. Так что не спрашивайте про депозит — его едва хватило чтобы покрыть убытки и работу.

— Понимаю. Ещё одно. Не взглянете на фото — подтвердить, что этот Уолтер Леннон и есть ваш бывший жилец?

— Думаю, да.

Циско показал на телефоне снимок Сэма Скейлза — тот, что разошёлся по СМИ после моего ареста. Женщина мельком глянула и кивнула.

— Он.

— Спасибо, мэм. Мы ненадолго.

— Только ключ верните.

Мы начали с квартиры — маленькая «двушка» над гаражом. Помещение уже убрали и подготовили под нового жильца. Находок на виду не ждали — судя по словам хозяйки, здесь «прошлись». Но Сэм Скейлз всю жизнь был мошенником: у него могли быть причины прятать дома вещи так, чтобы их пропустили при поверхностном осмотре. Вести осмотр поручил Босху — у него десятилетия опыта обысков у таких персонажей.

Он принёс небольшую сумку с инструментами. На кухне начал методично: прощупал низ выдвижных ящиков, отвинтил и проверил пространство за выкатными полками, снял изоляционные панели на дверцах холодильника и морозилки, осмотрел светильник и вытяжку. Поняв объём работы, я решил разделиться: оставил Босха наверху, а сам с Циско спустился в гараж. Нужно было ещё успеть в суд.

В третьем отсеке, посередине, — две стопки по четыре картонные коробки, сложенные между следами от протекторов, видимо, от колёс жильцов. Коробки запечатаны; на каждой — «Леннон» и дата: 12/19. Циско взялся за одну стопку, я — за другую.

Первая — одежда. Во втором боксе стояла машина; я разложил вещи на капоте, прошёлся по карманам и сложил обратно.

Во второй — обувь, носки, бельё. Я проверил каждую пару, внутри и снаружи, и наткнулся на рабочие ботинки со шнуровкой: в протекторе застряли маслянистые крошки. Меня кольнуло: вспомнил масляную субстанцию под ногтями Сэма Скейлза. Я отложил ботинки.

Оглянулся на Циско — он тоже разбирал одежду из первых двух коробок.

Третья — личное: туалетные принадлежности, будильник, несколько книг. Я пролистал — тайников нет. Всё романы, кроме одного — руководство по эксплуатации автоцистерны «Мак Пиннакл» 2015 года. Я понял, что это связано с «Биогрин Индастриз», но как именно — пока не ясно. Отложил инструкцию на капот в соседнем боксе.

Четвёртая — похожий набор: больше книг, ещё личное — кофеварка и пара кружек, завернутых в старые газеты. На самом дне — слой нераспечатанной почты, видимо, для амортизации стекла. По большей части мусор, кроме счета «AT&T» и нераспечатанного письма от Остина Найдерленда — обратный адрес: тюрьма штата Невада, Хай‑Дезерт. Я сунул тюремное письмо обратно: из разговора стало ясно — Найдерленд не в курсе, во что именно пытался влезть Сэм. Вряд ли там что‑то полезное. Вместо этого вскрыл телефонный счёт в надежде на детализацию звонков — но это было лишь напоминание о задолженности за прошлый период, перечень услуг без списка вызовов.

Циско разложил позади книги из своей третьей коробки. Я открыл последнюю из своей стопки. В ней — три запечатанные коробки с медовыми сотами и одна — с рисовыми хлопьями.

— Похоже, Сэм любил сухие завтраки, — пробормотал я.

Я встряхнул и осмотрел каждую пачку: пломбы целы, ничего не шуршит — похоже, обычные хлопья. Под ними — несколько пакетов молотого кофе и прочие нераспечатанные запасы из кухонных шкафов.

— Смотри, — сказал Циско.

В его руках — тонкий учебник к калифорнийскому экзамену на права.

— Всё подчеркнуто, — сказал он. — Будто реально готовился.

— А я нашёл руководство к топливозаправщику «Мак Пиннакл», — ответил я.

— Я повторю: может, он стал честным. Дальние перевозки, погрузка — что‑то такое.

— Никогда. Для Сэма честная работа хуже тюрьмы. Большие сроки его не исправили.

— Тогда что это?

— Не знаю. Но мы близко. Потому они и украли кошелёк.

— Почему?

— В кошельке было его текущее имя. Оно привело бы нас сюда. А потом — в «Биогрин Индастриз». Им это было не нужно.

— «Они» — это кто?

— Пока не знаю. Возможно, Оппарицио. Возможно, ФБР. Они пасут и Оппарицио, и объект, и не хотели, чтобы их дело замарало расследование убийства, связанного с «Биогрин». Как только полиция пробила отпечатки Сэма той ночью, в Бюро, скорее всего, сработала тревога. Они оценили картину и изъяли бумажник, прежде чем кто‑то из наших успел его увидеть. Пришли сюда, прочесали квартиру и зачистили следы. Связи между Сэмом и псевдонимом «Уолтер Леннон» не осталось — и ниточка к «Биогрин» оборвалась.

— То есть они просто смотрели, как на тебя вешают убийство, и были готовы дать тебе сесть?

— Не знаю. Похоже на план без расчёта последствий. Возможно, им нужно было время завершить свою операцию по «Биогрин». Я сбил график, отказавшись от ускоренного процесса. Вместо суда в июле или позднее — уже февраль, и к этому они не были готовы.

— «Возможно». Много «возможно».

— Пока это гипотезы. Но я думаю, мы…

В гараж вошёл Босх, и я прервался.

— Есть что‑нибудь наверху? — спросил я.

— Чисто, — ответил он. — Нашёл в платяном шкафу фальшпол — тайник, но спрятан плохо и пуст. Кто‑то до нас его уже находил.

— Размер? Ноутбук бы влез?

— Влез бы, — кивнул он.

— Вот чего не хватает, — сказал я. — Сэм жил в онлайне. Не представляю его без компьютера. И вот ещё: в счёте от телефонной компании — полный пакет, включая домашний интернет. Зачем подключать «вайфай», если у тебя нет ноутбука?

— Итак, отсутствуют компьютер, телефон и бумажник, — резюмировал Циско.

— Именно, — подтвердил я.

— Что в коробках? — спросил Босх.

— Мало что, — ответил я. — Пара ботинок с характерной грязью на подошвах. Почти закончили.

Вернувшись к последней коробке, я увидел на дне разномастную бумагу — то, что обычно копят в кухонном ящике: инструкция к кофеварке, схема сборки стола, несколько вскрытых писем от Найдерленда. Их бережное хранение ещё раз подтвердило их близость.

Там же лежала сложенная втрое и скреплённая степлером распечатка статьи из «Нью-Йорк Таймс». Заголовок: «Обескровленный зверь». История была опубликована об Солт-Лейк-Сити. Я прочитал — и понял: это меняет всё. И второе: если заберу распечатку, придётся передать её обвинению.

Я аккуратно сложил распечатку и вернул в коробку. Туда же положил руководство по «Мак Пиннакл». Затем закрыл и придавил сверху двумя другими.

Достал телефон и написал Бишопу, чтобы подъезжал.

— Ладно, уходим, — сказал я.

— Подожди, — остановил Циско. — Ничего брать не будем?

— Возьмём — придётся делиться.

— Обмен информацией с прокуратурой, — напомнил он.

— Пусть сами ищут. Они со мной не церемонятся — и я не буду. Пошли. Мне пора в суд.

На выходе я глянул на Босха — не выдаст ли его лицо несогласие с решением оставить всё на месте. Но ничего подобного я не увидел.

Бишоп как раз подкатывал к дому, когда мы вышли. Я протянул Циско ключ от квартиры.

— Сможешь вернуть хозяйке? И возьми у неё имя и контакты. Внесём в список свидетелей.

— Понял.

— И передай: мы не нашли в коробках ничего ценного для наследства. Она может пожертвовать их или выбросить — как пожелает. Хоть сегодня.

Циско посмотрел на меня и кивнул: понял подтекст — избавиться от барахла до того, как полиция или прокуратура наконец сюда доберутся.

— Передам.

Утро подкралось мгновенно — в семь в дверь загрохотали так, что стены дрогнули. Кендалл подскочила первая, я сел так резко, что кольнуло в пояснице.

— Что там? — выдохнула она.

— Понятия не имею, — ответил я. — Одевайся.

Я подхватил брюки с пола, выдернул из шкафа свежую рубашку. Застёгивал на ходу, босиком идя по коридору — с каждым шагом росло липкое чувство: сейчас меня потащат назад в Башни. В такой час стучат только копы.

Я распахнул дверь — и увидел Друкера и ещё одного детектива. Позади — двое в форме. В руках у Друкера болтался знакомый как старый враг документ: ордер на обыск.

— Доброе утро, сэр. У нас ордер на обыск данного помещения, — сказал Друкер. — Можем войти?

— Дайте глянуть, — сказал я.

Стопка страниц под скрепкой. Я пропустил преамбулу и «вероятную причину» — сразу к сути: что ищут.

— Вам нужны платёжки, — сказал я. — Здесь их нет. Текущим счетом ведает мой офис‑менеджер, остальное — в хранилище.

— У моего напарника ордер на место жительства мисс Тейлор, — сказал Друкер. — И третий — на ваше хранилище. Надеюсь, вы сотрудничаете и встретите нас там — ускорим процесс.

Я отступил и пригласил жестом.

В проёме коридора мелькнула Кендалл. В руках — мой телефон.

— Это Лорна, — сказала она.

— Скажи, что я в курсе про обыск, — ответил я. — Перезвоню через пять минут.

Я обернулся к квартету гостей, расползшемуся по гостиной:

— Кабинет — в конце. Начнём с него. Но, повторюсь, бухучёт я дома не держу. Это зона Лорны.

— Проведите нас, — сказал Друкер. — Постараемся сделать всё максимально безболезненно.

Мы двинулись по коридору. Кендалл скользнула в спальню и закрыла дверь. Я постучал, проходя:

— Кендалл, мне нужно быть с ними, — сказал я. — Принесёшь носки и ботинки?

Последняя дверь вела в спальню, превращённую в кабинет. Стол под завалами папок и бумаг.

— Это клиентские досье. Конфиденциально. Доступа у вас нет, — сказал я.

Я выдвинул ящики — в основном пустые.

— Смотрите, напрягайтесь. Но счетов нет, — добавил я. — Тратите время — своё и моё.

Я отошёл от стола. В кабинете стоял диван — иногда я ночевал на нём. Сел. Вошла Кендалл со свежими носками и моими чёрными «Ферро Альдо» на шнуровке. Протянула и мобильный.

— Вы просто… — сорвалось у неё. — Почему бы вам не оставить его в покое?

— Всё нормально, Кендалл, — сказал я. — Они не правы, но делают свою работу. Чем быстрее покажем им пустые места, тем быстрее уйдут.

Кендалл раздражённо вышла. Я набрал Лорну.

— Микки, они лезут в мои папки, — сказала она.

— Знаю, — ответил я. — Счета — можно. Только не подпускай к конфиденциальной информации.

— И близко не пущу. Но… тут нет всего по Сэму Скейлзу.

— Друкер здесь. Я ему сказал, но они будут делать по‑своему.

Лорна перешла на шёпот:

— Что это значит, Микки? Что они ищут?

Разжёвывать было некогда. Я пообещал перезвонить и отключился. Сел, наблюдая, как Друкер и безымянный коллега перебирают ящики. В коридоре переминались двое в форме на случай, если кто‑то взбрыкнет. Я не взбрыкивал — им оставалось держать руки на ремнях.

Я был уверен: «Дана Эшафот» пытается выстроить мотив. Эти «маски‑шоу» — про финансы и жадность. Им нужна бумага, будто Сэм передал мне деньги: связать «финансовую выгоду» с убийством. Значит, версия у них жива.

Через несколько минут Друкер захлопнул ящики и посмотрел на меня:

— Гараж, — сказал он.

— В гараже пусто, — ответил я. — Коллегия адвокатов не в восторге, когда клиентские записи валяются где попало. Может, пропустим и сразу в хранилище? Я догадываюсь, что вам нужно. Если оно у меня есть, то там.

— Где хранилище?

— За холмом. Студио‑Сити.

— Осмотрим гараж — и поедем.

— Как скажете.

«Каталина Экспресс» резал тёмные воды Тихого океана. Солнце клонилось за остров, уже маячивший впереди. Ветер злой, ледяной, но мы с Кендалл стояли на открытой палубе, прижавшись друг к другу. Пятничный вечер. Я предупредил команду: исчезаю на длинные выходные. Условия залога не позволяли покидать округ без санкции судьи — я выбрал край света, который ещё числился «здесь».

Катер пришвартовался в Авалоне к четырём. Нас уже ждал гольф‑кар с шофёром от «Пуэбло Отель Зейн Грей». Он увёз нас и нашу единственную сумку на склон, попутно ведя светскую беседу о недавно завершённой реставрации: когда‑то это был дом писателя, где тот настрочил несколько романов о Диком Западе.

— Он жил здесь, потому что любил рыбалку, — сказал водитель. — Всегда повторял: «Пишу, чтобы ловить рыбу» — что бы это ни значило.

Я лишь кивнул и взглянул на Кендалл. Она улыбнулась.

— Вы знали, он был дантистом? — добавил водитель.

— Кто? — переспросил я.

— Зейн Грей. И это не его настоящее имя. Настоящее — Перл, как у женщины. Неудивительно, что стал Зейном. Точнее, это второе его имя.

— Забавно, — сказала Кендалл.

Сезон — мёртвый, отель — почти пуст. Нам предложили выбрать из нескольких номеров, названных по самым известным романам. Мы взяли «Всадников пурпурного шалфея» — не потому, что я читал книгу, а из‑за вида на гавань и рабочего камина. Я бывал здесь раньше — много раз, много лет назад, с Мэгги Макферсон, когда мы ещё были мужем и женой.

Мы собирались просидеть большую часть выходных в номере и наслаждаться друг другом. Без телефонов, без ноутбуков, вдали от мирских забот. Но гольф‑кар всё же арендовали — для поездок в рестораны и продуктовый магазин в городе.

Всё было прекрасно, но поездка давала горечь. Меня придавило, и избавиться от тяжести не выходило. Мы сидели у камина, говорили, вспоминали, строили планы. Любовь случалась — две ночи подряд и утром в воскресенье. Но к понедельнику важные темы иссякли, и я почти весь день провёл перед плоским экраном, глядя «CNN» — бесконечный импичмент и странный вирус в Китае. «Центр по контролю и профилактике заболеваний» объявил, что направляет медицинский контроль в Лос‑Анджелес встречать рейсы из Уханя — мерить температуру и смотреть симптомы. Больных — в карантин.

Новости оказались отдушиной. Я геройски держал телефон выключенным все выходные. Но отвлечься не выходило. Тяжесть грядущего и растущие ставки давили всё сильнее.

Не отпускало чувство, что мы с Кендалл проживаем последние спокойные дни вместе, что её возвращение в Лос‑Анджелес и попытка воскресить нашу историю окажутся неудачным экспериментом. Я не мог вычленить точную причину. Но мысли о Мэгги, о встрече в университете, на мгновение собравшей нашу распавшуюся семью, и — о том поцелуе, — не уходили. Удивительно, как что‑то столь случайное, быстрое и неожиданное способно расшатать хрупкое основание отношений.

Когда во вторник небо затянуло свинцом, а между островом и материком легла густая молочная стена, это показалось уместным. Страх, нараставший весь уик‑энд, подтвердился почти сразу после того, как я впервые за три с половиной дня включил телефон. Мы уже собирались выписываться и идти к катеру, когда позвонила Дженнифер Аронсон.

— Микки, где ты?

— На Каталине.

— Что?

— Мы с Кендалл уехали на выходные. Я говорил. В любом случае, возвращаемся. Что случилось?

— Только что звонила Берг. Они хотят, чтобы ты сдался. Утром сняли прежнее обвинение, а большое жюри тут же выдало новый обвинительный акт — убийство при особых обстоятельствах: «из корыстных побуждений».

Это значило одно: залога не будет. Я молчал, вспоминая, как Друкер рылся в моих папках по Скейлзу. Что он забрал? Была ли там нитка, ведущая к этому?

Кендалл уловила мой взгляд.

— Что? — прошептала она.

Я кивнул: расскажу после. Сейчас — стратегия.

— Ладно, — сказал я Дженнифер. — Позвони клерку Уорфилд. Посмотри, можно ли вклиниться во вторую половину дня. Я сдамся там же. Но мы…

— Что? — выкрикнула Кендалл.

Я поднял ладонь, успокаивая, и договорил:

— Мы просим немедленного слушания по «особым обстоятельствам» с учётом «причины». Это чушь.

— Но акт большого жюри отменяет предварительное слушание. Сам факт акта предполагает достаточные основания.

— Неважно. Нужно предстать перед судьёй и убедить её, что это попытка обвинения перетасовать колоду и сбить таймер.

— Хорошо, звучит как ход на ускорение. Я займусь. Тебе нужно вернуться и быть готовым. Думаю, тут лучше выступить лично.

— Обязательно. Ты подашь ходатайство по «причинам», а я — за ускорение. Выезжаю. Держи в курсе: дождется ли прокуратура слушания или попытается снять меня раньше? У меня «браслет» — захотят, найдут.

— Уже работаю.

Мы разъединились. Я повернулся к Кендалл.

— Нужно идти. Похоже, меня собираются снова арестовать.

— Как они могут? — глаза заблестели.

— Закрыли старое дело, пошли к большому жюри, получили новый акт — и всё по второму кругу.

— Тебя посадят?

Она обняла меня крепко, будто могла не отдать.

— Я сделаю всё, чтобы попасть к судье и отбить это. Поэтому — собираемся.

Обратный путь шёл в молоке тумана. На этот раз мы остались в салоне, держались за горячие стаканчики и старались не показывать тревогу. Я пересказал шаги Берг, благодаря которым меня хотели видеть в наручниках. Без юридического бэкграунда Кендалл сказала, что это несправедливо, хоть и законно. Возразить было нечего. Прокурор легальным ходом ломал столь же легальный процесс.

Переправа затянулась — скорость сбросили. Почти через час турбины стихли: мы медленно входили в гавань. От Дженнифер новостей не было. Я не знал, встретят ли меня те, кто отслеживал «браслет». Я поднялся к панорамному окну. Если меня вот‑вот арестуют, нужно успеть дать Кендалл инструкции: что делать и кому звонить.

Когда вошли под крыло причалов, туман начал редеть. Сквозь серую марлю проступил зелёный пролёт моста Винсента Томаса. Вскоре я увидел терминал паромов — никаких патрулей на пандусах. Паркинг, где стоял «Линкольн», скрывался за зданием. Я вернулся, вложил ключи в ладонь Кендалл.

— На случай, если они ждут у машины, — сказал я.

— Боже, Микки! Ты правда думаешь…?

— Спокойно. На пирсе никого. Скорее всего, и на стоянке пусто. Всё будет нормально. Но если что — у тебя ключи, уедешь. Только прежде позвони Дженнифер, расскажи, что и как. Она знает план. Я пришлю контакт.

— Хорошо.

— И Хейли набери. Пусть знает.

— Ладно. Не верится, что они так делают.

Она расплакалась. Я обнял, уверяя, что всё устроится. В глубине души такой уверенности не было.

Мы сошли, дошли до «Линкольна», и никто нас не остановил. Телефон зазвонил, когда мы уже садились. Это была Дженнифер, но я не ответил. Паранойя душила: я чувствовал себя лёгкой добычей. Хотел выкатиться с парковки и слиться с потоком на автостраду. В движущуюся цель сложнее попасть.

Как только выехали на север по 110‑й, я перезвонил Дженнифер.

— У нас в расписании три часа, — сказала она.

— Понял. Они не попытаются взять меня до того?

— Это то, что Берг озвучила судье: вам позволено сдаться в её зале после слушания в три.

— Берг возражала против слушания?

— Не знаю. Вероятно. Но клерк Уорфилд сказал, что судья раздражена из‑за залога: она его назначила, а окружная прокуратура пытается задним числом обнулить. Мы на это и надавим.

— Хорошо. Где встречаемся и когда?

— Мне нужно время обкатать твои аргументы. Как насчёт часа? Можно в кафетерии суда.

Я глянул на часы: половина одиннадцатого.

— В час — годится, но не в здании суда. Там слишком много полицейских — кто‑нибудь изобразит героя и попробует меня скрутить. Внутрь — только на слушание.

— Поняла. Тогда куда?

— «Россоблу». Если учесть, что после сегодняшнего дня мне, возможно, снова светит тюремная «колбасная» диета, на обед возьму пасту.

— Ладно, буду там.

— И ещё, если успеешь: передай журналистам, которые освещают это дело. Пусть будут на слушании. Я бы сделал сам, но лучше иметь возможность сказать, что не делал, когда Берг опять обвинит. Пресса должна увидеть это дерьмо.

— Позвоню.

Мы отключились, и Кендалл сказала:

— Я хочу быть с тобой в суде.

— Было бы здорово. Я наберу Хейли, как только окажемся дома. Мне нужно переодеться в костюм, набросать речь — и на обед.

Я понимал: ланч будет рабочим, и Кендалл там лишняя — она вне привилегии защиты. Но я также знал: моей свободе, возможно, осталось жить несколько часов. Исключать её не хотел.

Почти час ушёл на дорогу. Я припарковался у бордюра рядом с лестницей — в гараж не тянуло. Бишоп сидел на ступенях и ждал. В пятницу я сказал, что стартуем во вторник в десять, и он пришёл. Я напрочь о нём забыл.

Кендалл поднялась по ступеням, пока я вытаскивал чемодан.

— Давай помогу, — сказал Бишоп.

— Ты мой водитель, не камердинер, — ответил я. — Долго ждал?

— Не слишком.

— Прости. Но подождать придётся ещё час, пока соберусь и закрою дела дома. Потом — в центр. Возможно, назад Кендалл повезёшь ты.

— А ты? Вернуться за тобой?

— Вряд ли. Сегодня они попробуют снова загнать меня в клетку.

— Они могут? Тебя же выпустили под залог.

— Могут попытаться. Они — государство. Зверь. И игра всегда заточена под него.

Я втащил чемодан в дом. Кендалл стояла в гостиной, протягивая конверт.

— Кто‑то подсунул это под дверь, — сказала она.

Я взял конверт, на ходу разглядел: простой белый, без надписей, не запечатан. На кровати раскрыл чемодан, затем вскрыл конверт. Внутри — один сложенный лист. Ксерокопия рапорта об аресте из департамента шерифа округа Вентура от 1 декабря 2018 года. Подозреваемый по делу — Сэм Скейлз. В резюме: Скейлз использовал имя Уолтера Леннона, чтобы создать сайт сбора средств для семей погибших месяцем ранее при массовой стрельбе в баре в «Таузенд‑Оукс». Мне не нужен был рапорт, чтобы помнить «Бордерлайн Гриль». Помощник шерифа и двенадцать посетителей — убиты. Афера — под копирку с той, за которую Скейлз сел в Неваде.

Я прошёл в кабинет к столу с материалами. Был почти уверен: арест в Вентуре не фигурировал в сводке от окружной прокуратуры. Я открыл папку «Жертва» и пролистал: за декабрь 2018‑го — тишина.

Кендалл вошла следом.

— Что это?

— Рапорт об аресте Скейлза. Больше года назад. Округ Вентура.

— И?

— Что в открытых источниках этого нет.

На титуле — шаблон с окнами и графами, плюс рукописное резюме. Под галочкой «мошенничество» — перечень, где клеточка «межштатное» перечёркнута косой линией. Внизу заполнявший форму вывел: «ФБР — Лос-Анджелес».

— Они пытались это скрыть? — спросила Кендалл.

— Думаю, они и не знали, — сказал я. — Похоже, ФБР приехало и забрало Сэма.

Кендалл нахмурилась, но я не углублялся. В голове я перебирал, как использовать рапорт.

— Мне нужно позвонить, — сказал я.

Я набрал Гарри Босха. Он ответил сразу.

— Гарри, это я. Встречаемся с Дженнифер на ланче в центре, потом — суд. Сможешь подъехать? Есть кое‑что, на что тебе стоит глянуть.

— Где?

— «Россоблу», в час.

— Где это?

— «Саут Сити Маркет», Одиннадцатая улица.

— Буду.

Я отключился. Поднялась волна энергии. Этот арест мог многое прояснить по Сэму — и дать трещину в стене ФБР.

— Кто мог принести это? — спросила Кендалл.

Я подумал об агенте Рут, но вслух имени не назвал.

— Кто‑то, кто решил поступить правильно, — сказал я.

Меня снова определили в К‑10 — «силовой» блок «Башен-Близнецов» для заключённых с особым статусом. Проблема была в том, что мне куда важнее было держаться подальше от надзирателей, чем от заключённых. После скандала с подслушкой и последовавшего расследования риск того, что тюремщики попытаются меня «поправить» чужими руками, взлетел в разы.

После ухода Бишопа я остро нуждался в телохранителе. Можно сказать, я устраивал своеобразный кастинг. На следующее утро после прибытия я общался с разными заключенными в блоке, пытаясь понять, кому можно доверять и кто ненавидит «хакеров» так же сильно, как и я. Мой выбор пал на Кэрью, здоровенного парня, которого обвиняли в убийстве. Подробности дела меня не интересовали, и я не стал их выяснять. Но я знал, что у него есть платный адвокат, а защита по такому обвинению стоит дорого. Я предложил ему 400 долларов в неделю за охрану, и в итоге мы договорились о 500 долларах, которые еженедельно будут перечисляться его адвокату.

Дни сменяли друг друга, подчиняясь привычному ритму. Ежедневно команда проводила трехчасовые встречи, где мы разбирали добытое и намечали курс. Подготовка шла полным ходом, и энтузиазм не угасал. Я чувствовал полную уверенность в своих силах и жаждал только одного — начать действовать.

Монотонность дней после повторного ареста была нарушена лишь однажды, на третий день. Меня провели в комнату для встреч, где за столом напротив сидела моя первая жена, Мэгги Макферсон. Её вид одновременно смутил и согрел душу.

— Что‑то не так? — спросил я. — С Хейли всё в порядке?

— Всё хорошо, — ответила она. — Я просто хотела тебя увидеть. Как ты, Микки?

Мне было стыдно — и за себя, и за эту тюремную муть. Представил, как я выгляжу в её глазах — особенно после того, как на свободе она уже высказывала мне всё о моём виде.

— Как ни странно, нормально, учитывая обстоятельства, — сказал я. — Скоро суд и это закончится.

— Готов? — спросила она.

— Более чем. Думаю, мы выиграем.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы наша дочь потеряла отца.

— Не потеряет. Она — то, что держит меня на ногах.

Мэгги кивнула и больше к этому не возвращалась. Я понял: она пришла проверить, цел ли я — телом и головой.

— Для меня важно, что ты пришла, — сказал я.

— Конечно. И если тебе что‑то нужно — звони.

— Позвоню. Спасибо.

Пятнадцать минут пролетели — а я вышел окрепшим. С семьёй — какой бы разобщённой она ни была — я чувствовал себя неуязвимее.

Мягкий шелковый костюм приятно ощущался на коже, принося облегчение от зуда, вызванного тюремной сыпью, покрывавшей большую часть моего тела. Я тихо сидел рядом с Дженнифер Аронсон за столом защиты, наслаждаясь моментом иллюзорной свободы и покоя. Меня привезли в суд на слушание, инициированное обвинением, которое хотело наказать защиту за предполагаемое недобросовестное поведение. Но, несмотря на причину, я был рад любому поводу, чтобы выбраться из «Башен-Близнецов», пусть даже ненадолго.

За годы практики я часто слышал от заключенных жалобы на тюремную сыпь. Посещения тюремной клиники не помогали, и причина сыпи оставалась загадкой. Предполагали, что виной могло быть промышленное моющее средство для стирки белья или материал матрасов. Некоторые считали это аллергией на заключение, другие — проявлением вины. Я же знал, что впервые сыпь появилась в «Башнях-Близнецах», а затем вернулась с новой силой. Разница была в том, что между этими случаями я сам инициировал новое, масштабное расследование тюремной системы. Это навело меня на мысль, что за сыпью стоят сотрудники тюрьмы — что это своего рода месть за мои действия. Возможно, они подмешивали что-то в еду, белье или даже в воду.

Я старался не высказывать свои опасения, чтобы не прослыть параноиком. Мое тело продолжало слабеть, вес снижался, и я не хотел, чтобы кто-то еще добавлял к моим физическим недугам сомнения в моей ясности ума, что могло бы поставить под удар мою способность к самозащите. Было ли это связано с иском или с атмосферой в зале суда — я не знал. Но одно было ясно: как только я вышел из тюрьмы и оказался в автобусе, мои тревоги о болезни исчезли.

По дороге автобус проехал мимо двух плакатов, изображающих Коби Брайанта. Десять дней назад знаменитый баскетболист «Лейкерс» трагически погиб в авиакатастрофе вместе с дочерью и другими людьми. Уличные мемориалы уже появились, как дань уважения его выдающемуся спортивному мастерству, которое возвело его в ранг иконы в городе, где и без того было немало восходящих звезд.

Я услышал приглушенный звук закрывающейся двери зала суда. Обернувшись, я увидел, что вошла Кендалл Робертс. Она украдкой помахала мне, проходя по центральному проходу. Я улыбнулся в ответ. Она прошла к первому ряду и заняла место прямо за столом защиты.

— Привет, Микки.

— Кендалл, тебе не обязательно было ехать сюда через весь город. Слушание, скорее всего, будет коротким.

— Всё равно лучше тех пятнадцати минут свидания в тюрьме.

— Спасибо и за это.

— Кроме того, я хотела…

Она осеклась, заметив Чена, помощника шерифа, который двинулся к нам, чтобы пресечь разговор с галереей. Я поднял ладонь: понял, прекращаю. Повернулся к Дженнифер и наклонился:

— Передайте Кендалл, что я ей позвоню позже, когда доберусь до телефона в блоке.

— Без проблем.

Дженнифер поднялась и прошептала Кендалл, а я снова уставился вперёд, чувствуя, как напряжение уходит из мышц и позвоночника. В «Башнях» ты всё время смотришь через плечо. Я впитывал эти минуты, когда можно не бояться.

Дженнифер вернулась на место. Я, наконец, вынырнул из мыслей и принялся за работу.

— Итак, — сказал я. — Какие новости по Оппарицио?

В понедельник на собрании команды я узнал, что «индейцы» наконец вычислили его, проследив за Джинни Ферриньо до встречи в отеле в Беверли‑Хиллз. Наблюдение за ней сняли, а Оппарицио повели до дома в Брентвуде — тот числился за непроницаемым «слепым» трастом.

— То же, — сказала Дженнифер. — Они готовы явиться с повесткой, когда ты скажешь.

— Хорошо, подождём до следующей недели. Но если будет похоже, что он собирается уехать, — обслужить немедленно. Он не должен ускользнуть.

— Поняла. Напомню Циско.

— Также наблюдаем за его подружкой и двумя сообщниками, которые держат акции «Биогрин Индастриз». И всё это снимаем на камеру — покажем судье, если не явятся.

— Понятно.

Я взглянул на стол обвинения. Сегодня Берг была одна. Без помощника. Она смотрела в рукописный документ; я догадался — репетирует аргументы. Она ощутила мой взгляд.

— Лицемер, — сказала она.

— Простите?

— Вы меня слышали. Вы всё время твердите, будто «ситуация меняется» и обвинение играет нечестно, а потом выкидываете такой трюк.

— Какой трюк?

— Вы прекрасно понимаете, о чём речь. Как я уже сказала, и вы это слышали: вы лицемер, Холлер. И убийца.

Я долго смотрел на неё и видел это в её глазах. Она — истинно верующая. Она искренне считает меня убийцей. Одно дело — копы, для многих из них нет разницы между адвокатом защиты и его подзащитным. Но в мире судебных юристов я часто встречал уважение по обе стороны баррикад. То, что Берг верила: я способен запихнуть человека в багажник и трижды выстрелить в него, — напоминало, с чем мне предстоит столкнуться в суде: с истинно верующей, которая хочет упечь меня навсегда.

— Вы глубоко заблуждаетесь, — сказал я. — Вы настолько ослеплены ложью, которой вас кормили…

— Оставьте это для присяжных, Холлер, — оборвала она.

Помощник шерифа Чан объявил, что суд возобновляет работу. Судья Уорфилд вышла из двери в глубине зала и заняла место на скамье. Она быстро перешла к делу «Штат Калифорния против Холлера» и пригласила Берг изложить ходатайство о санкциях в отношении защиты. Прокурор поднялась, взяла документ и направилась к кафедре.

— Ваша честь, — начала Берг, — защита неоднократно обвиняла прокуратуру в нечестной игре с предоставлением данных, и всё же именно защита всё это время прибегала к обману.

— Мисс Берг, — прервала её судья, — без преамбулы. К сути. Если обнаружено нарушение, сообщите суду.

— Да, Ваша честь. В понедельник каждая сторона должна была представить окончательные списки свидетелей. К нашему удивлению, защита добавила новые имена. Одно из них — Роуз Мари Дитрих, домовладелица погибшего Сэма Скейлза.

— Этот свидетель был неизвестен обвинению?

— Нет, Ваша честь. Мы её не знали. Я направила следователей разыскать и поговорить. Выяснилось: причина, по которой мы её не знали, в том, что Сэм Скейлз снимал у неё квартиру под вымышленным именем.

— Пока не вижу проблемы со стороны защиты, мисс Берг.

— Проблема в том, что рассказала нам миссис Дитрих. Она сказала, что мистер Холлер и двое его следователей беседовали с ней три недели назад о Сэме Скейлзе, который жил как Уолтер Леннон. Более того, она позволила мистеру Холлеру и его команде осмотреть вещи жертвы, хранившиеся в гараже. Не зная, что мистер Скейлз убит в октябре, миссис Дитрих и её муж упаковали его имущество, когда он исчез, не заплатив аренду за декабрь. Они оставили вещи в гараже.

— Всё это любопытно, но где нарушение, за которое вы добиваетесь санкций?

— В том, что защита имела доступ к нескольким коробкам с вещами — документам, почте — и спустя три недели ничего не раскрыла. Имя Роуз Мари Дитрих внесли в список лишь на этой неделе, чтобы, когда обвинение доберётся до миссис Дитрих, у нас уже не было доступа к имуществу.

— С чего бы это?

— Потому что вещи были переданы в Армию спасения сразу после визита обвиняемого и его команды. Совершенно очевидно: у защиты была стратегия скрыть от обвинения любые сведения, которые могли содержаться в вещах жертвы, Ваша честь.

— Это предположения. Есть ли подтверждение?

— У нас есть заявление Роуз Мари Дитрих под присягой, где сказано, что ответчик сказал ей: имущество можно пожертвовать.

— Тогда позвольте взглянуть.

Берг передала копию заявления мне после того, как вручила экземпляр секретарю судьи. На минуту в зале повисла тишина: мы с Дженнифер, плечом к плечу, читали показания одновременно с судьёй.

— Суд ознакомился, — сказала Уорфилд. — Слушаю мистера Холлера.

Я поднялся и подошёл к кафедре. По дороге решил: отвечу мягким сарказмом, не гневом.

— Доброе утро, Ваша честь, — дружелюбно начал я. — Обычно я только рад любому предлогу покинуть гостеприимные апартаменты исправительного учреждения «Башни‑Близнецы», щедро предоставленные мисс Берг, чтобы присутствовать в суде. Но сегодня меня озадачивает и причина явки, и логика претензий. Похоже, санкции следовало бы требовать к собственной следственной бригаде, а не к защите.

— Мистер Холлер, — устало произнесла Уорфилд. — Без отвлечений. Пожалуйста, ответьте прямо по существу вопроса.

— Благодарю, Ваша честь. Нарушений раскрытия не было. У меня нет документов, подлежащих передаче, и я ничего не скрывал. Да, мы выехали по адресу и осмотрели содержимое коробок. Я ничего не брал и ручаюсь: следователи мисс Берг спрашивали Роуз Мари Дитрих, что мы взяли. Не удовлетворившись ответом, мисс Берг решила не включать его в документ, который выдаёт за констатацию фактов. Здесь перечислены некоторые факты, Ваша честь, но далеко не все.

— Судья? — сказала Берг, поднимаясь.

— Ваша честь, я не закончил, — быстро добавил я.

— Мисс Берг, ваша очередь будет, — сказала Уорфилд. — Дайте адвокату закончить.

Берг снова села и принялась яростно строчить в блокноте.

— В завершение, Ваша честь, — продолжил я, — тут нет никаких «отговорок». Напомню суду: три недели назад на телеконференции, в которой участвовала мисс Берг, я просил разрешения покинуть округ и штат. Полагаю, у стенографиста есть запись: из неё ясно, что обвинение спрашивало, с кем я собираюсь встретиться в тюрьме штата Хай‑Дезерт в Неваде. Я ответил: с бывшим сокамерником жертвы. Если бы мисс Берг или кто‑то из многочисленных следователей в её распоряжении потрудились изучить этот след и поговорить с человеком в Неваде, они получили бы тот же адрес и псевдоним Сэма Скейлза, что и я, — и, возможно, опередили бы меня в поисках места, о котором мы говорим. Повторю: всё это не более чем пустые слова. Обязанности защиты по раскрытию данных, требуют передать список свидетелей и копии всего, что я намерен представить как доказательства. Я это сделал. Я не обязан делиться своими интервью, наблюдениями или иными результатами работы. Она это знает. Но с первого дня следствие со стороны обвинения было ленивым, неряшливым и небрежным. Я уверен, что докажу это в суде. Самое печальное — суда не должно было быть. Обвинение…

— Достаточно, мистер Холлер, — сказала судья. — Позиция ясна. Садитесь.

Я сел. Обычно, если судья предлагает сесть, решение уже принято.

Судья повернулась к Берг:

— Мисс Берг, вы помните телеконференцию, о которой говорит адвокат?

— Да, Ваша честь, — ровно ответила Берг.

— У Штата были все возможности проследить и найти это место и вещи жертвы, — сказала Уорфилд. — Суд склонен согласиться с мистером Холлером: это результаты его работы и упущенная возможность, а не игровая тактика защиты. Нарушения правил раскрытия не усматриваю.

Берг поднялась, но к кафедре не пошла — значит, протест будет вялым, как бы остры ни были записи в её блокноте.

— Он тянул три недели, прежде чем внести её в список свидетелей, — сказала она. — Он скрывал её значимость. Должен был быть составлен письменный отчёт о беседе со свидетелем и обыске имущества. В этом дух и цель обмена информацией между обвинением и защитой.

Я начал привставать, чтобы возразить, но судья лёгким движением руки усадила меня обратно.

— Мисс Берг, — в голосе судьи впервые звякнуло раздражение. — Если вы полагаете, что мистер Холлер обязан протоколировать своё расследование отчётами о перемещениях и допросах, как это делают полицейские, а затем немедленно решать, будет ли вызывать миссис Дитрих, то вы, должно быть, принимаете меня за дуру.

— Нет, Ваша честь, — поспешно сказала Берг.

— Прекрасно. Тогда на этом всё. Ходатайство о санкциях отклоняется.

Судья взглянула на календарь над столом секретаря.

— До отбора присяжных тринадцать дней, — сказала она. — Назначаю слушание по последним ходатайствам на следующий четверг, на десять утра. Хочу закрыть все вопросы в этот день. Это значит, у вас достаточно времени подготовить документы. Никаких сюрпризов. Тогда и увидимся.

Судья объявила перерыв, и страх перед тюрьмой вернулся ещё до того, как помощник шерифа Чан и его напарники дошли до меня.

Глаза удалось открыть лишь настолько, чтобы увидеть узкие полоски света. Их не резал яркий свет — мешало физически: шире я просто не мог.

Сначала я растерялся, не понимая, где нахожусь.

— Микки?

Я повернул голову на голос и узнал его.

— Дженнифер?

Одного слова хватило, чтобы горло свело — боль полоснула так остро, что я поморщился.

— Да, я здесь. Как ты себя чувствуешь?

— Я ничего не вижу. Что…

— У тебя опухли глаза. Лопнуло множество сосудов.

Лопнули кровеносные сосуды? Никакого смысла.

— Что ты имеешь в виду? Как я… ах, говорить больно.

— Не разговаривай, — сказала Дженнифер. — Просто слушай. Мы уже обсуждали это час назад, но сработало успокоительное, и ты снова отключился. На тебя напали, Микки. Вчера, в тюремном автобусе, после суда.

— Вчера?

— Не говори. Да, ты потерял целый день. Но если не уснёшь, я могу позвать их для тестов. Им нужно проверить мозговую деятельность — понять, есть ли… чтобы мы знали, есть ли что‑то необратимое.

— Что произошло в автобусе? — Боль.

— Всех подробностей я не знаю. Следователь из офиса шерифа хочет поговорить с тобой — он снаружи. Я сказала, что сперва зайду к тебе. Вкратце: другой заключённый снял с себя цепь и использовал её, чтобы задушить тебя. Подошёл сзади и обмотал вокруг шеи. Они думали, ты мёртв, но парамедики тебя вытащили, Микки. Говорят, чудо, что ты жив.

— Не ощущается как чудо. Где я?

Боль начала поддаваться. Ровный разговор и лёгкий поворот головы будто ослабили её.

— Университетский госпиталь, тюремное отделение. Хейли, Лорна — все хотели прийти, но ты на строгой изоляции, и пустили только меня. Думаю, ты не захочешь, чтобы они видели тебя сейчас. Лучше дождаться, пока спадёт опухоль.

Её рука сжала мне плечо.

— Мы тут одни? — спросил я.

— Да, — сказала Дженнифер. — Встреча адвоката с клиентом. За дверью — помощник шерифа, но дверь закрыта. И ещё следователь ждёт.

— Ладно. Слушай, не позволяй им использовать это, чтобы тянуть процесс.

— Посмотрим, Микки. Тебе нужно обследование, чтобы убедиться, что ты…

— Нет, я в порядке, слышу по себе. Уже думаю о деле и не хочу переносов. Мы готовы к процессу, а обвинение — нет, и время им давать нельзя. Вот и всё.

— Хорошо. Я буду возражать, если они попытаются.

— Кто был тот тип?

— Какой тип?

— Который душил меня цепью.

— Не знаю. Запомнила только имя: Мейсон Мэддокс. Лорна пробила его через приложение «Конфликт интересов» — совпадений ноль. Связей с тобой нет. В прошлом месяце его осудили за тройное убийство — деталей я ещё не читала. В суд он приехал на слушание ходатайства.

— Кто его адвокат? Кто его ведет — полиция?

— Пока нет этой информации.

— Зачем он это сделал? Кто его подговорил?

— Если в Департаменте шерифа и знают, со мной не делятся. Я бросила это Циско и позвонила Гарри Босху.

— Не хочу отрывать Циско от подготовки к процессу. Может, в этом и был весь мотив.

— Нет. Он пытался тебя убить и, вероятно, думал, что добил. Людей не убивают ради переносов судебного процесса. Сегодня я подала ходатайство Уорфилд: восстановить залог или, как минимум, обязать шерифа возить тебя в суд и обратно на машине. Никаких больше автобусов. Слишком рискованно.

— Мысль здравая.

— Надеюсь выбить слушание уже сегодня днём. Посмотрим.

— Здесь есть карманное зеркало? Или что‑то похожее?

— Зачем?

— Хочу на себя взглянуть.

— Микки, не уверена, что тебе…

— Нормально. Быстро гляну — и хватит.

— Зеркала не вижу, но подожди, у меня есть кое‑что.

Она расстегнула молнию сумочки, вложила в мою ладонь маленький квадрат. Зеркальце из косметички. Я поднёс его к лицу. Боксер утром после проигранного боя. Глаза распухли, в уголках рта и на скулах — россыпь лопнувших сосудов.

— Господи, — сказал я.

— Да, зрелище не из приятных, — сказала Дженнифер. — Я всё ещё считаю, что тебе нужно обследоваться у врача.

— Со мной всё будет в порядке.

— Микки, может быть что‑то серьёзное, и тебе стоит знать.

— А тогда об этом узнает и обвинение — и попросит отсрочку.

Повисла пауза. Дженнифер взвесила сказанное и поняла, что я прав.

— Ладно, я начинаю уставать, — сказал я. — Зови следователя, посмотрим, что скажет.

— Ты уверен?

— Да. И не отвлекай Циско от подготовки к суду. Как только будут новости от Босха, переключите его на Мейсона Мэддокса. Хочу всё знать. Где‑то должна быть связь.

— Связь с чем, Микки?

— С делом. Или с расследованием прослушки. С чем угодно. Проверим всех. Шерифов, Оппарицио, ФБР — всех.

— Хорошо. Передам ребятам.

— Думаешь, у меня паранойя?

— Думаю, звучит натянуто.

Я кивнул. Может, и так.

— Тебе позволили принести телефон? — спросил я.

— Да.

— Тогда сфотографируй меня. Может пригодиться для судьи, когда будешь обосновывать ходатайство.

— Хорошая идея.

Я услышал щелчок камеры.

— Ладно, Микки, — сказала она. — Отдыхай.

— Таков план, — сказал я.

Её шаги направились к двери.

— Дженнифер? — позвал я.

Шаги вернулись.

— Да, я здесь.

— Слушай, я пока ничего не вижу, но слышу.

— Хорошо.

— И слышу сомнение в твоём голосе.

— Нет, ты ошибаешься.

— Сомневаться — естественно. Я думаю, ты…

— Дело не в этом, Микки.

— Тогда в чём?

— Ладно. Это мой отец. Он заболел. Я за него переживаю.

— Он в больнице? Что случилось?

— В том‑то и дело, что точно не знают. Он в доме престарелых в Сиэтле, и мы с сестрой не получаем внятной информации.

— Сестра там?

— Да. Считает, что мне нужно прилететь. Если хочу увидеть его до того, как… ты понимаешь.

— Тогда она права. Тебе нужно уехать.

— Но у нас процесс. Слушание ходатайств — на следующей неделе, а теперь ещё и нападение.

Её отсутствие могло ударить по делу, но выбора не было.

— Послушай, — сказал я, — поезжай. Возьми ноутбук — многое можно сделать и там, когда ты рядом с отцом. Напишешь ходатайства, а Циско передаст их секретарю.

— Это не одно и то же.

— Знаю, но это то, что мы можем. Тебе нужно уехать.

— Чувствую, будто оставляю тебя совсем одного.

— Я что‑нибудь придумаю. Езжай, повидайся с ним — вдруг станет лучше и вернёшься к началу заседаний.

Она молчала. Я сказал всё, что мог, и уже перебирал альтернативы.

— Я подумаю сегодня ночью, — наконец сказала она. — Дам знать завтра, ладно?

— Ладно. Но, тут не о чем думать. Это семья. Твой отец. Ты должна ехать.

— Спасибо, Микки.

Я кивнул, стараясь унять боль в горле: говорить было всё равно что глотать стекло.

Снова послышались её шаги к двери. Потом я услышал, как она сказала следователю снаружи, что он может войти.

Мир балансировал на краю хаоса. В Китае загадочный вирус уже унес больше тысячи жизней. Почти миллиард людей сидел в изоляции, американцев эвакуировали. В Тихом океане кружили круизные лайнеры — плавучие инкубаторы болезни, — а о вакцине и речи не было. Президент уверял, что кризис скоро минует, тогда как его собственный эксперт по вирусам советовал готовиться к пандемии. Отец Дженнифер Аронсон умер в Сиэтле от неизвестной болезни.

А в Лос‑Анджелесе шёл второй день отбора присяжных в главном судебном процессе моей жизни.

Всё ускорялось. Судья, тоже чувствуя надвигающуюся волну, урезала отведённые на предварительные процедуры четыре дня вдвое. Она хотела провести процесс до удара волны, и, хотя торопиться с жюри мне не нравилось, здесь мы были заодно: я тоже хотел, чтобы это закончилось быстрее. В «Башнях‑Близнецах» некоторые помощники шерифа уже ходили в масках — я воспринял это как знак. Я не хотел оказаться за решёткой, когда накроет.

И всё же выбор двенадцати незнакомцев, которым суждено судить, — самое важное решение всего процесса. Эти двенадцать держали мою жизнь в руках, а времени на их отбор у нас стало вдвое меньше. Пришлось прибегнуть к экстраординарным мерам, чтобы как можно скорее понять, кто они.

Отбор присяжных — искусство. Здесь важны и исследования, и знание социальных и культурных нюансов, и интуиция. В итоге нужны внимательные люди, готовые держаться истины. И вы стараетесь исключить тех, кто смотрит на факты через призму предубеждений — расовых, политических, культурных — и тех, у кого есть скрытые мотивы стать присяжным.

Сначала судья отсеивает тех, у кого проблемы со временем, кто не способен судить других или не понимает смысла таких принципов, как «разумное сомнение». Затем дело переходит к адвокатам: они допрашивают присяжных, выясняя основания для отвода — из‑за предвзятости или прошлого опыта. Обвинение и защита получают равное число безапелляционных отводов — можно убрать человека без объяснений. И именно здесь чаще всего работает интуиция.

Всё это нужно свести воедино, чтобы решить, кого оставить, а кого отпустить. В этом искусство — собрать коллегию из двенадцати, которые, как вам кажется, будут открыты вашей позиции. Я отдаю себе отчёт, что у защиты есть одно преимущество: для успеха достаточно одного присяжного — единственного, кто усомнится в правоте обвинения. Одного голоса иногда достаточно, чтобы сорвать вердикт, вынудить Штат начинать заново или и вовсе пересмотреть, стоит ли идти на второй раунд. Штат же обязан завоевать двенадцать сердец и умов. Но прочие преимущества государства столь велики, что наше «право на одного» — ничтожно мало. Берёшь, что дают. Поэтому отбор присяжных для меня всегда был священным — а теперь особенно, потому что на скамье подсудимых сидел я.

Было два часа дня, и судья не просто ожидала — требовала, — чтобы жюри было сформировано к закрытию заседания через три часа. Теоретически я мог продавить перенос на завтра: судья не стала бы настаивать на графике, который может быть оспорен в апелляции. Но это имело бы дальнейшие последствия — в её будущих решениях. Да и сил на ещё один рывок не оставалось. Надо было закрыть все бумаги до сумерек. Утром — суд по убийству Сэма Скейлза.

К счастью, состав присяжных оказался в основном благоприятным для защиты, с преобладанием тех, кто оценивался как «средне благоприятные» и «явные сторонники» (тёмно-зелёный). Защита ценила чернокожих и латиноамериканских присяжных из-за исторического недоверия к полиции в этих сообществах, поскольку они склонны более критично относиться к показаниям полицейских. Мне удалось сохранить четырёх афроамериканцев и двух латиноамериканок в составе, несмотря на настойчивые попытки прокурора Даны Берг исключить чернокожих присяжных. Когда одна из кандидаток упомянула о пожертвовании организации «Жизни чёрных важны», Берг попыталась отвести её под этим предлогом. Это требовало смелости, учитывая, что судья была афроамериканкой, и явно демонстрировало намерение Берг подорвать мою позицию. Судья отклонила первое ходатайство, и тогда прокурор прибегла к безапелляционному отводу. Я возразил, указав на расовую предвзятость как на прямое нарушение правил. Судья согласилась, и кандидатка осталась в составе. Это решение отбило у Берг желание манипулировать составом присяжных по расовому признаку, что позволило мне действовать аналогичным образом, но в рамках закона и по существу.

Защита одержала значительный успех, но в последний момент в состав присяжных вошли трое новых участников — две женщины и мужчина, все белые. У меня оставался лишь один шанс на безапелляционный отвод. Именно здесь пригодилось мое нетрадиционное исследование потенциальных присяжных. Накануне, рано утром, мой помощник Циско дежурил у гаража на Первой улице, куда направляли присяжных. Несмотря на то, что он не мог знать, кто попадет именно в мою команду, он тщательно фиксировал детали автомобилей: марку, модель, номерные рамки, наклейки и содержимое салона. Ведь стиль вождения и выбор автомобиля, будь то «Мерседес» или «Тойота Приус», отражают мировоззрение человека.

Иногда вам нужен владелец «Мерседеса». Иногда — владелец «Приуса».

После первого утреннего заседания, куда пригласили сотню, Циско вернулся в гараж в обеденный перерыв, а затем — в конце дня. К четвёртому заходу, в среду утром, он уже узнавал многих, кого подтянули к моему процессу, и насобирал на них немало сведений.

Когда заседание возобновилось, он поднялся с гаража на галерею, сел и шёпотом передал моему коллеге всё, что знал о каждом потенциальном присяжном. Я был за столом не один — но и не с Дженнифер Аронсон. Моим «вторым номером» стала Мэгги Макферсон. Она взяла отпуск в окружной прокуратуре и откликнулась на мой зов. Я не мог представить лучшей напарницы рядом в самый трудный момент жизни.

Последний отвод присяжного — это ценный ресурс, который не стоит тратить попусту, ведь неизвестно, кто займет освободившееся место. Его лучше приберечь для ситуации, когда нужно устранить идеального кандидата для обвинения.

Я усвоил это на собственном горьком опыте. В деле моего клиента, обвиненного в нападении на полицейского и сопротивлении аресту, я был убежден в предвзятости офицера из-за расовых различий (белый полицейский против чернокожего подзащитного). На отборе я использовал последний отвод против кандидата, который показался мне предвзятым. В итоге вызвали афроамериканку, но выяснилось, что она дочь опытного отставного шерифа. Несмотря на мои активные поиски поводов для ее дисквалификации в качестве присяжной, она твердо заявляла о своей непредвзятости. После того как судья отклонила мою просьбу об отводе, в состав присяжных вошла дочь сотрудника полиции, что фактически исключило возможность пересмотра вынесенного приговора. Мой клиент был признан виновным и провел год в тюрьме за преступление, которое, как я считал, он не совершал.

Я придерживался своего привычного порядка: вел записи и следил за процессом отбора присяжных. На столе для защиты лежала раскрытая папка-скоросшиватель. На ее створках была нарисована схема, которую я прозвал «лотком для кубиков льда». Это был длинный прямоугольник, разделенный на четырнадцать квадратов: двенадцать для основных присяжных и два для запасных. Каждый квадрат, размером пять на пять сантиметров, идеально подходил для самоклеящейся этикетки. В каждом квадрате содержались ключевые напоминания и информация о потенциальном присяжном, соответствующая его номеру места. Если кого-то отводили и его место занимал новый человек, я заклеивал старые записи стикером и начинал заполнять заново. Эта система наглядной картографии в папке, позволяла мне быстро закрыть ее, если я замечал, что сторона обвинения проявляет излишнее любопытство

Сначала обвинение допрашивало новую тройку. Пока Берг шла по проторенной колее вопросов, мы с Мэгги следили за сообщениями, которые приходили на её ноутбук от Циско. Ему приходилось конспирироваться — электронные устройства в зале разрешены только адвокатам по делу. Чтобы скрыть телефон от помощников шерифа, Циско незаметно положил его на скамью, прикрыв своим массивным бедром.

Чтобы сохранить анонимность, потенциальных присяжных называли по номерам, присвоенным при регистрации на втором этаже. Точно так же они были пронумерованы и в сообщениях Циско.

Это касалось мужчины — одного из новой тройки. Информация полезная, но в лоб я сослаться на неё не мог, не раскрыв источник. История о том, что мой следователь «пасёт» потенциальных присяжных на парковке, не понравилась бы ни судье, ни Коллегии адвокатов Калифорнии. И Мэгги Макферсон — тоже. Она стремительно проходила курс «уголовная защита для начинающих» и не всегда была в восторге от учебного материала. Но я не волновался: теперь она была внутри отношений «адвокат — клиент».

Я видел, как № 17 поднялся с галереи, когда его вызвали. Протиснулся, сел для допроса — никаких видимых физических трудностей. Разумеется, могли быть скрытые основания для статуса инвалида. Но меня это тревожило. Если человек — мошенник, ему не место в моём жюри.

Вслед за этим Циско прислал про одну из женщин:

Ценная деталь. Политика — отличный перископ в душу. Если 68‑я — сторонница президента, значит, вероятнее всего, сторонница «закона и порядка», что не лучшая новость для обвиняемого в убийстве. А ещё важнее: если она продолжала поддерживать президента после того, как СМИ задокументировали ворох его ложных заявлений, — это сигнал слепой преданности и индикатор того, что истинность для неё не доминанта.

Я согласился: её нужно убирать.

Про третьего — № 21 — у Циско было меньше:

Символ я бы сходу не опознал, но смысл прозрачен. Обе детали и полезны, и ни о чём. Это может говорить о категоричности взглядов — особенно в экологии и уголовном деле. Я сам ездил на прожорливом «Линкольне» — в суде это наверняка всплывёт. Плюс меня судили за тяжкое преступление, да ещё и убийство человека, который профессионально сотрудничал с другими «мошенниками».

Мы с Мэгги параллельно вытянули анкеты троих — заполненные ими перед отбором.

По № 21 я быстро передумал. Анкета мне понравилась. Тридцать шесть, не замужем, живёт в Студио‑Сити, шеф‑повар в одном из дорогих ресторанов при «Голливуд Боул». Это намекало на любовь к музыке и культуре и на сознательный выбор места, где их много. Хобби № 1 — чтение. Я не верю, что постоянный читатель может не наткнуться — в документалистике или художественной прозе — на истории о слабостях американской судебной системы: полиция не всегда права, невиновных порой обвиняют и сажают. Я верил, что это поможет № 21 быть непредвзятой. Она выслушает меня.

— Хочу её, — прошептал я.

— Да, удачная, — шепнула Мэгги.

Я посмотрел две другие анкеты. Вторая женщина, № 68, — примерно моего возраста, замуж вышла в год выпуска из «Пеппердайна», консервативной христианской школы в Малибу. В комплект к бамперной наклейке — и я был уверен окончательно: ей надо уходить.

Мэгги кивнула.

— Хочешь отдать последний отвод? — спросила она.

— Нет. Пройдусь по вопросам, — сказал я. — Попробую снять «по причине».

— А мужчина? Тут пусто.

Она имела в виду № 17. Я пролистал его анкету — действительно ничего, что бросалось бы в глаза. Сорок шесть, женат, замдиректора частной школы в Энсино. Место знакомое: много лет назад мы с Мэгги думали отдать туда Хейли в начальную школу. Съездили на экскурсию — остались равнодушны. Большинство учеников — из очень обеспеченных семей. Мы не бедствовали, но Мэгги была госслужащей, а у меня доходы прыгали. Мы решили, что дочери давление среды ни к чему, и выбрали другое место.

— Узнаёшь? — спросил я. — Мог работать там, когда мы ездили.

— Не узнаю, — сказала Мэгги.

— Ладно. Посмотрю, что ответит. Не против, если я поведу всех троих?

— Конечно. Это твоё дело. Приступай.

Пока Берг докатывала свои вопросы, я сделал пометки на стикерах и наклеил их на «кубики». № 21 — зелёным. № 68 — красным. В клетке № 17 — жёлтый вопросительный знак. Потом захлопнул папку.

Время пришло. Четверг, десять утра — переход от подготовительных этапов к вступительным заявлениям. Вчерашняя рассадка основного и запасного состава присяжных прошла гладко, оставив меня почти спокойным. Последний отвод оказался удачным: финальные кандидаты были приняты без существенных возражений. Присяжные принесли клятву, и мы готовы к началу процесса.

В целом, состав присяжных меня устраивал. У обвинения не было агрессивных фигур, и, по моим ощущениям, трое из них склонялись на мою сторону. Обычно в таких делах удача — это хотя бы один такой присяжный.

Тем не менее, чувство уверенности омрачалось тревогой. Физически я оправился после нападения в автобусе, но бессонная ночь измотала меня. Я нервничал. Имея за плечами множество судебных процессов, я знал, что в зале суда может произойти что угодно. Это осознание не приносило утешения. Я был готов бороться, но понимал, что будут потери, и никто не гарантировал, что среди них не окажется правда. Невиновных признавали виновными, и я не собирался стать одним из них.

Вступительное слово — это лишь набросок предстоящего пути. Моя стратегия — «третья рука»: кто-то другой совершил преступление, а меня либо подставили, либо полиция так небрежно сфабриковала дело, что всё свалили на меня. Я понимал, что это может прозвучать не лучшим образом из моих уст. Поэтому вступительное слово я доверил Мэгги Макферсон. Пусть она укажет на меня и ясно заявит: я невиновен, а у обвинения нет доказательств «вне разумных сомнений».

При этом — ни шагу дальше. Мой наставник по праву, Лигал Сигел, учил меня: «Береги порох». Лучше меньше, чем больше; не раскрывай все карты и сюрпризы до стадии представления доказательств — тогда они будут иметь максимальный эффект. И ещё: не затягивай вступительное слово — его быстро затмит рассказ обвинения, а затем и нашу защиту.

Формально мы могли отложить вступительное до начала нашей части процесса. Я так делал, но мне это не нравилось: глупо упускать возможность сказать присяжным несколько слов с самого начала. Суд начался в четверг, а до нашей очереди пройдет шесть-семь дней. Слишком большой перерыв, чтобы молчать.

Я обсудил это с Мэгги, хотя это было излишне, ведь она прекрасно понимает, что краткость — сестра таланта, и знает это лучше меня. Похоже, Дана Берг не усвоила этот урок. Она начала свою речь, которая затянулась почти на полтора часа. Я, вместо того чтобы отдохнуть, внимательно слушал и делал записи. Вступительное слово обвинения — это обещание присяжным, что именно будет доказано. Обещал — выполняй. Я фиксировал каждое обещание, чтобы потом указать на невыполненные пункты.

Берг начала с ночи моего ареста и обнаружения тела Сэма Скейлза в багажнике. Сразу же она допустила ошибку, заявив, что офицер Рой Милтон расскажет, как «обычная» остановка из-за отсутствия номерного знака привела к находке. Я записал её слова дословно. В тот вечер не было ничего «обычного» ни в остановке, ни в чем другом.

Далее Берг представила Сэма как мелкого мошенника без моральных принципов.

— Мистер Скейлз был знаком с мистером Холлером, поскольку тот часто выступал его защитником, — сказала Берг. — Но, несмотря на все его проступки, Сэм не заслужил такой смерти в багажнике машины своего адвоката. Помните: что бы вы ни услышали о Сэме Скейлзе, в этом деле он — жертва.

Несмотря на затянутость, её речь придерживалась основной линии: два ключевых момента — жертва в моём багажнике и баллистика, которая, по её словам, укажет на мой гараж как на место преступления. Я мог бы возразить несколько раз, когда она переходила от фактов к рассуждениям, но воздержался, чтобы не показаться присяжным мелочным спорщиком. Через восемьдесят пять минут она подвела итог, почти как в заключительной речи.

— Дамы и господа, доказательства ближайших дней покажут, что мистер Холлер был вовлечён в длительный денежный спор с Сэмом Скейлзом. Они покажут, что, по его расчёту, единственный шанс получить деньги — убить Сэма и забрать их из его имущества. И они докажут, вне всякого сомнения, что он реализовал план — убил мистера Скейлза в своём гараже. Это было бы идеальное убийство, если бы не зоркость офицера, заметившего отсутствующий номерной знак. Прошу вас внимать доказательствам и не поддаваться попыткам отвлечь вас от вашей важной работы. Спасибо.

Судья объявила пятнадцатиминутный перерыв перед вступительной речью защиты. Я остался сидеть на месте. Оглянувшись на зрителей, я увидел, как люди потянулись к выходу, чтобы воспользоваться перерывом. С каждым заседанием зал заполнялся всё больше: прибывали журналисты и просто любопытствующие. Я заметил среди присутствующих знакомых адвокатов и сотрудников суда. В первом ряду сидели мои близкие: Циско, Лорна, Босх, который даже привёл свою дочь Мэдди. Она сидела рядом с моей дочерью Хейли. Я ободряюще улыбнулся им.

Кендалл Робертс в зале не было. После моего ареста она, видимо, пересмотрела ситуацию и решила уйти из моей жизни во второй раз. Она съехала, не оставив адреса. Я не испытывал сильной боли из-за этого. Напряжение, возникшее между нами из-за этого дела, чувствовалось задолго до моего повторного заключения. Я не винил её за то, что она решила уйти. Она пыталась поговорить со мной лично, пришла на одно из слушаний, но не получилось. В итоге она написала мне записку и отправила в тюрьму. Это было последнее известие от неё.

Когда перерыв подходил к концу, Хейли подошла к барьеру, отделявшему нас от зрителей, и остановилась возле Циско. Мне, как подсудимому, было запрещено прикасаться к ней или подходить слишком близко. Но Мэдди подкатила стул к самым перилам.

— Спасибо, что пришла, Хэй, — сказал я.

— Конечно, — ответила она. — Ни за что не пропущу. Ты победишь, папа. И мама. Вы докажете то, что я уже знаю.

— Спасибо, малыш. Как Мэдди?

— Отлично. Рада, что она здесь. И очень рада видеть дядю Гарри.

— Надолго сможешь остаться? — спросила Мэгги.

— Я освободила день. Никуда не уйду. Мои мама и папа — в одной команде. Что может быть лучше?

— Надеюсь, это не ударит по учёбе, — сказала Мэгги.

— Не переживайте за учёбу, — сказала будущий юрист. — Переживайте за это.

Она кивнула на фронт зала.

— Мы уверены, — сказал я. — В себе.

— Это хорошо, — сказала Хейли.

— Сделай одолжение: не спускай глаз с присяжных, — сказал я. — Если заметишь, что‑то — улыбку, кивок, кто‑то клюёт носом — скажи мне в перерыве. Я тоже буду смотреть. Любые считывания пригодятся.

— Поняла, — кивнула она.

— Спасибо, что ты здесь, — тихо сказал я. — Люблю тебя.

— И я тебя, — ответила она. — Вас обоих.

Она вернулась на место, а Циско и Босх наклонились к перилам, чтобы негромко переговорить со мной — ближе нельзя.

— Мы обо всём договорились? — спросил я.

— Всё в силе, — сказал Циско.

Босх кивнул.

— Хорошо, — сказала Мэгги. — По списку свидетелей Даны у Штата дело растянется как минимум до вторника. Значит, к понедельнику у нас должны быть готовы повестки и весь пакет — на всякий случай.

— Будет, — сказал Циско.

— Отлично, — сказала Мэгги.

Люди возвращались. Перерыв заканчивался.

— Ну, вот и всё, — сказал я. — Мы в игре. Спасибо вам за всё.

— Это наша работа, — сказал Циско.

Я повернулся к столу и наклонился к Мэгги: она вчитывалась в пометки.

— Готова? — спросил я.

— Конечно, — сказала она. — Коротко и по делу.

Зал опустел, судья заняла место.

— Мистер Холлер, — сказала она. — Ваше вступительное.

Я кивнул, но вперед вышла Мэгги. Взяв блокнот и стакан воды, она направилась к кафедре. Ни судье, ни обвинению мы не раскрывали, кто выступит. Я увидел, как Берг удивленно обернулась — она ждала меня. Пусть это станет первым из многих случаев, когда мы ее удивим.

— Доброе утро, уважаемые присяжные, — обратилась к ним Мэгги Макферсон, один из адвокатов защиты. — Меня зовут Мэгги Макферсон. Как вы знаете, подсудимый Майкл Холлер сам представляет свои интересы, но сегодня вступительное слово произнесу я. Я внимательно смотрела на каждого из вас, видя ваш интерес, но понимая, что это лишь первое знакомство с нашей позицией, и некоторые детали могут быть не сразу понятны. Я буду кратка. Прежде всего, поздравляю вас. Вы — неотъемлемая часть нашей демократии, основанной на институте суда присяжных. Двенадцать незнакомцев, объединенных общей целью, где каждый голос имеет вес. Ваша миссия — решать судьбу гражданина, что является огромной и срочной ответственностью. После этого вы вернетесь к своей обычной жизни, но принятая вами обязанность — первостепенна.

Я видел, как Мэгги не раз убедительно говорила о демократичности присяжных, и это всегда производило впечатление. Теперь она выступает на стороне защиты. Переходя к делу, она подчеркнула:

— Ваша работа начинается. Помните, вступительные слова — это не доказательства. Обвинение говорило полтора часа, но не представило ни одного факта. Мы же будем опираться на доказательства, или, в данном случае, на их отсутствие. Мы докажем, что обвинение ошибочно и невиновный человек оказался под судом.

Она подняла руку и указала на меня.

— Этот человек невиновен, — сказала она. — И, по сути, мне больше нечего добавить. Нам не нужно доказывать его невиновность, чтобы вы вынесли оправдание. Но я обещаю: мы это сделаем.

Пауза. Взгляд в блокнот.

— В ходе этого разбирательства вы услышите две разные версии событий, — продолжила она. — Будет представлена позиция обвинения и наша. Обвинение укажет на подсудимого как на виновного. Мы же докажем, что истинный виновник, чьё имя государство намеренно скрывает и даже не желает, чтобы вы его знали, несёт ответственность за гибель Сэма Скейлза. Только одна из этих историй может быть истинной. Мы просим вас проявить терпение и внимательность, сохраняя объективность, пока не будут представлены все аргументы защиты. Повторюсь, только одна версия правдива, и вам предстоит её определить. Тщательно анализируйте представленные факты. Однако помните, что факты могут быть представлены в искажённом свете. Мы продемонстрируем это в ходе процесса. Вам всем выдали блокноты. Отмечайте, кто искажает факты, а кто нет. Записывайте всё, чтобы в конце разбирательства, при обсуждении, вы чётко понимали, где правда, а где ложь.

Мэгги сделала паузу, чтобы сделать глоток воды из своего стакана. Это был известный приём адвокатов. Всегда полезно иметь на трибуне что-то вроде стакана воды во время вступительной или заключительной речи. Глоток воды помогает выделить ключевое утверждение или собраться с мыслями перед продолжением.

Поставив стакан, она перешла к заключительной части своей речи.

— Судебный процесс — это путь к истине, — заявила она. — И в этом процессе именно вы являетесь искателями истины. Вы должны быть беспристрастны и смелы. Вам следует подвергать сомнению всё. Оспаривать каждое слово, произнесённое любым свидетелем с трибуны. Сомневайтесь в их показаниях, сомневайтесь в их мотивах. Задавайте вопросы прокурору, допрашивайте защиту. Оспаривайте представленные доказательства. Если вы проделаете это, вы найдёте истину. А именно, что за столом защиты сидит невиновный человек, в то время как настоящий убийца остаётся на свободе. Благодарю вас.

Она взяла стакан и блокнот и вернулась к столу защиты. Я повернулся к ней, когда она села, и кивнул.

— Отличное начало, — прошептал я.

— Спасибо, — прошептала она в ответ.

— Это лучше, чем ты могла бы когда-либо сделать.

Она прищурилась, словно не была уверена, что услышала правду. Но я говорил искренне. Это была правда.

Может, это была реакция на вчерашние показания Милтона, но утром в пятницу Дана Берг явилась с планом не просто сравнять счёт, а завести его далеко вперёд. День был выстроен так, чтобы навесить на меня столько улик и мотива, чтобы присяжные больше ничего не видели и ушли на уик-энд с тяжестью убеждения: я виновен. Ход сильный — и мне предстояло этому противостоять.

Кент Друкер — ведущий детектив дела. А значит — главный рассказчик. Берг использовала его, чтобы неторопливо, шаг за шагом, провести присяжных по траектории расследования. Иногда я возражал — и возражал по делу, — но на фоне одностороннего повествования это было лишь комариное жужжание. До перекрёстного допроса я не мог их остановить. А задача Берг была в том, чтобы не подпустить меня к такому допросу до самого конца недели.

Утро ушло на «мелочёвку», как они это называли. Она провела Друкера с самого начала: выезд его из дома в Даймонд-Бар, развёртывание работ на месте преступления. И — разумно — признала огрехи, сообщив устами Друкера, что портмоне жертвы куда-то исчезло: то ли с места, то ли из офиса коронера.

— Бумажник нашли? — спросила Берг.

— Пока нет, — сказал Друкер. — Он просто… исчез.

— Проводилось расследование по факту пропажи?

— Проводится.

— Помешала ли потеря бумажника расследованию убийства?

— В некоторой степени — да.

— Каким образом?

— Личность мы установили быстро — по отпечаткам, здесь проблем не было. Но прошлое жертвы указывало: он часто менял документы и имя, адрес, банки — под каждую новую аферу. Я уверен, что в кошельке были удостоверения той личности, которой он пользовался на момент убийства. Этого у нас не стало, а иметь это с самого начала было бы полезно.

— В итоге вы установили эту личность?

— Да.

— Как?

— Узнали в ходе расследования. Команда защиты владела этой информацией, и мы вышли на неё после того, как они включили в список свидетелей имя домовладельца жертвы.

— Команда защиты? Почему они узнали это раньше полиции?

Я поднялся с возражением: вопрос наводящий. Судья, однако, захотела услышать ответ и отклонила. Друкер, прожжённый залами убийств, шагнул дальше, чем следовало.

— Мне не вполне понятно, как защита нас опередила, — сказал он. — Обвиняемый воспользовался своим правом и перестал с нами говорить после ареста.

— Протестую! — рявкнул я. — Свидетель только что пренебрёг моим правом по Пятой поправке — хранить молчание и не свидетельствовать против себя.

— К барьеру, — резко сказала судья, бросив недовольный взгляд на Берг, пока та шла к боковой панели.

Мэгги присоединилась ко мне у скамьи. Я видел: она злилась на дешевый трюк Друкера не меньше моего.

— Мистер Холлер, вы заявили возражение, — произнесла Уорфилд. — Настаиваете на объявлении процесса несостоявшимся?

Берг попыталась вставить слово:

— Ваша Честь, я не думаю, что…

— Тихо, мисс Берг, — отрезала судья. — Вы достаточно давно в прокуратуре, чтобы знать: своих свидетелей нужно инструктировать никогда не комментировать право обвиняемого хранить молчание после ареста. Я расцениваю это как проступок стороны обвинения и учту для последующего рассмотрения. А сейчас — выслушаю мистера Холлера.

— Я бы хотел инструкцию, — сказал я. — Самую строгую.

— С этим я справлюсь, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Но хочу убедиться, что вы отказываетесь от каких-либо ходатайств о дальнейших мерах восстановления в правах.

— Я не прошу признать процесс несостоявшимся, Ваша Честь, — ответил я. — Меня судят за преступление, которого я не совершал. Я здесь за оправданием, а не за формальным прекращением. Даже если суд прекратит дело с предвзятостью из-за проступка обвинения, тень останется. Я хочу довести процесс до приговора присяжных. Мне достаточно строгой инструкции.

— Очень хорошо, — сказала Уорфилд. — Ходатайство удовлетворяю, присяжных проинструктирую. Все — по местам.

Когда мы расселись, судья повернулась к коллегии.

— Члены жюри, детектив Друкер только что недопустимо прокомментировал конституционное право мистера Холлера хранить молчание, — сказала она. — Колокол, однажды прозвенев, уже не «раззвонить», но я предписываю вам проигнорировать этот комментарий и не делать из него никаких выводов о виновности. Пятая поправка к Конституции США даёт каждому обвиняемому право молчать и не быть вынужденным свидетельствовать против себя. Это право старо, как и наша страна. Причин для него много, и сейчас мы их не обсуждаем. Достаточно того, что, как вы слышали, мистер Холлер — адвокат по уголовным делам и прекрасно понимает, почему обвиняемый может не желать допроса своими обвинителями. Он имел полное право не давать показаний после ареста. Детективу Друкеру, напротив, следовало бы знать, что упоминать об этом праве — нельзя. И потому — повторяю: игнорируйте его слова. Тот факт, что мистер Холлер ссылался на право молчания, не свидетельствует о его виновности.

Затем она повернула голову и впилась взглядом в Друкера. Его лицо и без того полыхало от стыда.

— Итак, детектив Друкер, — сказала она, — вам нужно время, чтобы с мисс Берг обсудить, как давать показания без неконституционных, несправедливых и непрофессиональных ремарок?

— Нет, судья, — пробормотал он, глядя в пространство.

— Смотрите на меня, когда я к вам обращаюсь, — сказала Уорфилд.

Друкер развернулся на свидетельском месте и встретил ее взгляд. Судья задержала на нем «лазеры» — должно быть, вечность — а затем повернула их к Берг.

— Продолжайте, мисс Берг.

Возвратившись к кафедре, Берг спросила:

— Детектив, известно ли вам, был ли обвиняемый знаком с Сэмом Скейлзом?

— На протяжении ряда лет Майкл Холлер выступал официальным адвокатом почти по каждому уголовному делу против Сэма Скейлза. У них были длительные отношения, и, скорее всего, он знал его распорядок и место проживания.

— Протестую! — вскинулся я. — Снова домыслы.

Судья строго посмотрела на свидетеля:

— Детектив Друкер, вы не будете свидетельствовать, исходя из собственных наблюдений и опыта. Я ясно выражаюсь?

— Да, судья, — ответил детектив, дважды наученный.

— Продолжайте, мисс Берг, — сказала Уорфилд.

Берг пыталась обернуть провалы полиции в подозрения на защиту и подсудимого. Я понимал: возможно, она не набирала «больше разумного сомнения», но цепочка выговоров судьи в адрес обвинения была неожиданной победой — идеально ложившейся в мою стратегию: показать их расследование неряшливым и предвзятым.

Приятно было собирать эти маленькие очки посреди долгого периода показаний в пользу обвинения. Берёшь, где дают. Я вернулся к своим пометкам — отметил, чтобы на перекрестном допросе давить на эти кнопки ещё энергичнее… когда, наконец, до него доберусь.

Берг допрашивала Друкера до самого обеда и успела лишь дойти до первого вечера расследования. На дневную сессию у неё оставалось немало «вкусного», и становилось всё очевиднее: до своего участия я не доберусь до конца выходных. Я проводил присяжных взглядом — многие потягивались, зевали. Шеф-повар даже прикрыла рот ладонью. Это было нормально — пусть устают от обвинения, лишь бы не успели сложить мнение обо мне.

В перерыв я обедал в зале суда с Мэгги и Циско. Судья разрешила им приносить мне еду во время рабочих сессий. В пятницу ужин был от «Литл Джуэл», и я с аппетитом уплетал бутерброд с креветками, как человек, только что поднятый с дрейфующего плота посреди Тихого океана. Разговаривали о деле, хотя чаще я только кивал — рот занят.

— Нам нужно сорвать ей темп, — сказал я. — После обеда она включит форсаж — и присяжные уйдут в уик-энд с мыслью, что я виновен.

— Это называется «обструкция», — сказала Мэгги. — Держать свидетеля подальше от защиты как можно дольше.

Я понимал: теперь Берг перейдёт к части, что, по их мнению, «цементирует» обвинение. Подтянет мотив. К концу дня её картина будет почти собрана. А у меня — более сорока восьми часов до первой контратаки.

Фактически дневная сессия — три часа. С 13:30 до 16:30 — ни один судья не задержит присяжных в пятницу. Надо выкраивать время у этих трёх часов и как-то перекинуть «дело Берг» через выходные на понедельник. Не важно, сколько она оставит себе на понедельник: как только закончит, я зайду с перекрестным допросом. Два дня в головах присяжных — только их версия? Такого уик‑энда я ей не подарю.

Я взглянул на остатки сэндвича. Аппетитные жареные креветки были искусно уложены в домашний соус ремулад.

— Микки, нет, — прервала меня Мэгги.

Я повернулся к ней.

— Что такое?

— Я понимаю, о чем ты думаешь. Судья ни за что не поверит в такую историю. Она же была адвокатом защиты, она знает все эти приемы.

— Ну, если меня стошнит прямо на стол защиты, она точно поверит.

— Да брось. Пищевое отравление — это же такая мелочь.

— Тогда, хорошо, придумай, как задержать «Дану Эшафот», и сбить ее с толку.

— Смотри, почти все ее вопросы наводящие. Начинай возражать. И каждый раз, когда Друкер высказывает свое мнение, указывай ему на это.

— Но тогда я буду выглядеть как придира в глазах присяжных.

— Тогда я возьму это на себя.

— То же самое — мы команда.

— Лучше выглядеть придирой, чем убийцей.

Я кивнул. Я понимал, что возражения затянут процесс, но этого будет недостаточно. Они замедлят Берг, но не остановят ее. Мне нужно было что-то более весомое. Я перевел взгляд на Циско.

— Итак, слушай, твоя задача, как только мы вернемся, — наблюдать за присяжными, — сказал я. — Не своди с них глаз. Они и так выглядели уставшими с утра, а теперь еще и пообедали. Если кто-нибудь начнет клевать носом, напиши Мэгги, и мы сообщим об этом судье. Это даст нам немного времени.

— Понял, — ответил Циско.

— Значит, ты проверял их соцсети с вчерашнего дня? — спросил я.

— Мне нужно будет поговорить с Лорной, — сказал Циско. — Она занималась этим, так что я был свободен для твоих поручений.

Частью его обязанностей по сбору сведений о присяжных было продолжать собирать о них любую доступную информацию. Работая в гараже, он мог по номерным знакам автомобилей узнавать имена владельцев и другими способами устанавливать личности присяжных. Затем он использовал эти данные, чтобы отслеживать их аккаунты в социальных сетях, где только возможно, выискивая любые упоминания о процессе.

— Ладно, позвони ей до начала дневного заседания, — сказал я. — Пусть проверит всё ещё раз. Посмотрим, не хвастается ли кто-нибудь тем, что сидит присяжным, не говорит ли чего-нибудь такого, о чём суд должен знать. Если найдём что-то стоящее, обсудим это и, возможно, добьёмся слушания о ненадлежащем поведении присяжных. Это отложит план Берг до понедельника.

— А если это окажется один из наших присяжных? — спросила Мэгги.

Она имела в виду семерых присяжных, которых я отмечал у себя в таблице симпатий зелёным цветом. Пожертвовать одним из них ради двухчасовой задержки — сомнительная сделка.

— Разберёмся, когда дойдём до этого, — ответил я. — Если вообще дойдём.

На этом обсуждение прервалось: заместитель шерифа Чан подошёл к двери комнаты ожидания и объявил, что меня пора возвращать в зал суда — начиналось послеобеденное заседание.

Когда заседание возобновилось, я начал с возражения против наводящих вопросов, которые Берг задавала детективу Друкеру. Как и ожидалось, это вызвало у неё резкую реакцию: она назвала мою жалобу необоснованной. Судья сочла её доводы убедительными.

— Защитник знает, что возражение, заявленное постфактум, не является обоснованным, — сказала Уорфилд.

— С позволения суда, — сказал я. — Моё возражение направлено на то, чтобы обратить внимание суда: это происходит систематически. Оно не лишено оснований, и я полагал, что указание судьи может положить этому конец. При этом защита, разумеется, будет и далее заявлять возражения по мере необходимости, по ходу допроса.

— Пожалуйста, так и поступайте, мистер Холлер.

— Благодарю вас, Ваша честь.

Спор отнял у меня десять минут и слегка выбил Берг из колеи. Вернув Друкера на свидетельское место и продолжив допрос, она уже гораздо осторожнее относилась к форме вопросов. Не желая давать мне удовольствие от успешно заявленных возражений, она тратила больше времени на их формулировку. Именно этого я и добивался, надеясь, что более медленный темп даст дополнительный бонус — утомит ещё не успевших привыкнуть к залу суда присяжных. Если кто-нибудь из них задремлет, я смогу выиграть ещё немного времени, попросив судью дать присяжным специальное указание.

Но все эти хитрости оказались лишними. Через час после начала дневного заседания Берг сама дала мне всё, что было нужно, чтобы затянуть время. Она перевела показания Друкера в плоскость личности Сэма Скейлза и того, чем тот мог заниматься в момент убийства. Друкер описал, как выяснил, что Скейлз использовал псевдоним Уолтер Леннон, а затем нашёл заявки на кредитные карты и последующие выписки по счетам, оформленные на имя и адрес, которыми Скейлз пользовался в последний раз. После этого Берг перешла к представлению документов в качестве вещественных доказательств обвинения.

Я наклонился к Мэгги и прошептал:

— Мы это получали?

— Не знаю, — ответила Мэгги. — Не думаю.

Берг передала нам копии, оставив дубликаты у секретаря суда. Я разложил страницы на столе между нами, и мы быстро их просмотрели. Дело об убийстве всегда порождает горы документов, и учёт всего этого вполне тянет на отдельную должность. Наше дело не было исключением. К тому же, Мэгги присоединилась к нам всего две недели назад, сменив Дженнифер. Ни один из нас не держал в руках весь массив бумаг целиком. Это была скорее зона ответственности Дженнифер, чем моя, поскольку я хотел по возможности минимизировать количество документов, которые храню в тюрьме.

Но сейчас я был почти уверен: эти бумаги я вижу впервые.

— У тебя есть отчёт об обнаружении? — спросил я.

Мэгги открыла портфель, достала папку и нашла распечатку — однострочное описание каждого документа, полученного от окружной прокуратуры в порядке раскрытия информации. Она провела пальцем по списку и перевернула страницу.

— Нет, их тут нет, — сказала она.

Я немедленно поднялся.

— ВОЗРАЖЕНИЕ! — выкрикнул я с такой страстью, какую в зале суда за собой давно не помнил.

Берг остановилась на полуслове, задавая вопрос Друкеру. Судья вздрогнула, будто с грохотом захлопнулась стальная дверь камеры предварительного заключения.

— В чём ваше возражение, мистер Холлер? — спросила она.

— Ваша честь, обвинение вновь сознательно нарушило правила раскрытия информации, — сказал я. — Масштаб их усилий по недопуску защиты к законным доказательствам просто ошеломляет…

— Позвольте прервать вас на этом, — быстро сказала судья. — Давайте не будем обсуждать это при присяжных.

Уорфилд повернулась к присяжным и объявила короткий послеобеденный перерыв. Она попросила их вернуться через десять минут.

Мы молча дождались, пока присяжные покинут ложу и по одному выйдут из зала. С каждой секундой моего молчания гнев только рос. Уорфилд выждала, пока за последним присяжным закроется дверь, и лишь затем заговорила:

— Хорошо, мистер Холлер, — сказала она. — Теперь говорите.

Я поднялся и подошёл к кафедре. Я уже продумывал тактику затягивания, которая позволила бы перенести самую опасную часть показаний Друкера на понедельник, когда у меня будет время всё изучить и подготовиться. Меня не слишком заботило, насколько формально законной будет эта задержка, но сейчас мне буквально вручили нарушение правил раскрытия информации настолько очевидное, что лучшего и придумать было нельзя. Я замахнулся и ударил изо всех сил.

— Ваша честь, это просто невероятно, — начал я. — После всех проблем, которые у нас уже были с раскрытием информации, они спокойно делают это снова. Я никогда не видел этих документов, их нет ни в одном дополнительном списке раскрытия, это полный сюрприз. И сейчас это вдруг — вещественные доказательства? Обвинение хочет, чтобы присяжные их увидели, но мне их не показывают, а ведь это меня судят за убийство. Ну как такое может повторяться снова и снова — и без санкций, без каких-либо сдерживающих мер?

— Мисс Берг, мистер Холлер утверждает, что не получал этих материалов в порядке раскрытия информации. Что вы скажете? — спросила Уорфилд.

Пока я говорил, Берг листала толстую белую папку со словом «РАСКРЫТИЕ» на корешке. Сейчас она просматривала её уже во второй раз, теперь — с конца, когда судья обратилась к ней за объяснениями. Берг поднялась и заговорила, не отходя от своего стола:

— Ваша честь, я не могу это объяснить, — сказала она. — Эти документы должны были быть включены в пакет, переданный две недели назад. Я поручила проверить электронную переписку с адвокатами защиты, но в основном списке раскрытия я этих документов не вижу. Всё, что я могу сказать: это была оплошность, ошибка. И я могу заверить суд, что она не носила преднамеренного характера.

Я покачал головой так, словно мне предлагали вложиться в ферму по производству льда в Сибири. Меня это не впечатлило.

— Ваша честь, «упс» не является оправданием, — сказал я. — Я не могу оценить подлинность, относимость или значимость этих документов, и я не готов к их разбору с этим свидетелем, к очной ставке и перекрёстному допросу. Мои возможности подготовить и представить защиту серьёзно подорваны. Неуважение государства к моим правам должно быть компенсировано. Речь идёт о уважении к системе, к суду, к правилам, по которым мы обязаны играть.

Судья поджала губы — было видно, что нарушение правил раскрытия информации подтверждено и требует реакции.

— Хорошо, мистер Холлер, — сказала она. — Принимая во внимание слова госпожи обвинителя, можно предположить, что это была ошибка. Но сейчас вопрос в том, как действовать дальше. Это зависит от того, какое значение эти доказательства имеют для дела и в какой мере обвиняемый способен противостоять этим свидетельским показаниям и уликам. Госпожа Берг, каковы относимость и существенность этих документов и показаний? К какому вопросу они относятся?

— Это документы, касающиеся финансов и банковских счетов Сэма Скейлза, он же Уолтер Леннон, — ответила Берг. — Они напрямую связаны с мотивом убийства, в котором обвиняется подсудимый. Для дела, в части особых обстоятельств эти доказательства имеют решающее значение.

— Мистер Холлер, — сказала Уорфилд, — ознакомьтесь с переданными вам документами и скажите, сколько времени вам потребуется на их изучение и проведение расследования.

— Ваша честь, могу сказать сразу: мне нужны как минимум выходные, а возможно, и больше. Банки в выходные закрыты, так что мои возможности проверки и расследования будут ограничены. Но это лишь одна сторона вопроса. Эти документы и связанные с ними показания должны быть исключены из доказательств. Обвинение, в своём рвении…

— Мы тратим время, мистер Холлер, — перебила судья. — Пожалуйста, ближе к сути.

— Именно так, — вмешалась Берг. — Ваша честь, очевидно, что адвокат просто затягивает показания моего свидетеля. Ему меньше всего хотелось бы…

— Ваша честь, — громко перебил я, — я что-то упускаю? Здесь жертва — я. А обвинение теперь пытается сделать меня виноватым в её служебном проступке — преднамеренным он был или нет.

— Это была ошибка! — выкрикнула Берг. — Ошибка, Ваша честь, а он раздувает из этого конец света. Он…

— Ладно, ладно! — резко сказала судья. — Все просто успокойтесь и замолчите.

В Калифорнии судьи не используют молотки — считается, что это более мягкая и человечная система правосудия, — иначе молоток сейчас точно бы опустился. В наступившей тишине я увидел, как её взгляд поднялся над нашими головами к часам на задней стене зала.

— Уже после трёх, — сказала она. — Страсти накаляются. На деле вы оба приносите в процесс больше огня, чем света. Я верну присяжных и отправлю их домой на выходные.

Берг опустила голову, признавая поражение, а Уорфилд продолжила:

— Мы вернёмся к этому вопросу в понедельник утром, — сказала она. — Мистер Холлер, к восьми утра в понедельник передайте моему секретарю письменные доводы по вопросу о санкциях. Копию вашего проекта ходатайства направьте госпоже Берг по электронной почте не позднее вечера воскресенья. Госпожа Берг, вы, в свою очередь, представите свои аргументы — почему эти доказательства не следует исключать и почему другие возможные санкции были бы неуместны. Как я неоднократно заявляла в этом зале суда, я очень серьёзно отношусь к правилам раскрытия информации. Понятия «добросовестная ошибка» в этой сфере не существует. Раскрытие информации — основа подготовки дела, и эти правила должны строго и неукоснительно соблюдаться. Любое нарушение, намеренное оно или нет, должно рассматриваться как потенциальное посягательство на фундаментальное право обвиняемого на надлежащую правовую процедуру. А теперь давайте вернём присяжных, чтобы они могли пораньше начать свои выходные.

Я вернулся к столу защиты и сел. Наклонился к Мэгги:

— Это как упасть в дерьмо и вылезти оттуда, пахнущим розой, — сказал я.

— Сейчас рад, что я не позволила тебе заявить о пищевом отравлении? — спросила она.

— Эм… это подпадает под адвокатскую тайну. Никогда больше этого не вспоминай.

— Ладно. Я заберу распечатки и завтра всё прочту. А ты напишешь ходатайство. Насчёт санкций…

— Думаешь, нам только что повезло? — спросил я. — То, что она отложила это до понедельника, — для нас «Хоум-Ран»?

— Мне тоже так кажется, — сказала она. — Но я не говорила, что санкций не будет. Нельзя упускать шанс добиться санкций против государства — он выпадает слишком редко. Я просто не хочу отмены всего процесса. И если Берг права и эти доказательства действительно критически важны для её «особых обстоятельств», судья их не исключит. Подумай, у нас есть выходные. Можешь прийти в «Башни-Близнецы» в воскресенье? Встретимся, всё обсудим.

— Я буду там, — сказал Мэгги. — Может, только сначала пообедаю с Хейли.

— Хорошо. Звучит как план.

Дверь зала открылась, и присяжные начали занимать свои места в двух рядах ложи. Заканчивался второй день выступления обвинения, и, по моим подсчётам, я всё ещё шёл впереди.

Меня начали выводить в одну из адвокатских переговорных только без четверти три. Курьер, сопровождавший меня, был в маске, цветом подходящей к форме. Это говорило о том, что повязка выдана официально Управлением шерифа, а значит, надвигающаяся волна — не пустая тревога, а реальная угроза.

Когда он провёл меня через дверь комнаты для допросов, Мэгги уже была там. И тоже в маске.

— Ты шутишь? — спросил я. — Это всё по‑настоящему? Оно идёт?

Она молчала, пока помощник шерифа усаживал меня на стул и снимал наручники. Затем проговорил правила:

— Не прикасаться. Никаких электронных устройств. Камера включена. Звука нет, но мы наблюдаем. Если встанете со стула, войдём. Понятно?

— Да, — ответил я.

— Понятно, — сказала Мэгги.

Он вышел и запер за собой дверь. Я посмотрел на камеру в углу под потолком. Несмотря на скандал и начатое внутреннее расследование, о котором я уже сообщал, камера всё так же висела на месте, и от нас по‑прежнему ожидали, что мы поверим — никто не подслушивает.

— Как дела, Микки? — спросила Мэгги.

— Волнуюсь, — сказал я. — Все в масках, кроме меня.

— У вас в модуле телевизор не показывает? «CNN»? В Китае уже умирают от этого вируса. Похоже, что он, скорее всего, уже здесь.

— В пузыре сменились смены, и новые ребята с пультами показывают только «SPN» и «Фокс-Ньюс-Чэннел».

— «Фокс» прячет голову в песок. Они лишь пытаются скрыть правду, пока президент продолжает настаивать на том, что всё под контролем.

— Ну, если он так сказал, значит, так и есть.

— Ага, конечно.

Я заметил перед ней на столе разложенные бумаги.

— Давно ты здесь? — спросил я.

— Не переживай, — ответила она. — Я успела поработать.

— Ты видела сегодня Хейли?

— Да, мы обедали в «Мортон Фиг». Было приятно.

— Обожаю это место. Скучаю по нему. И по ней скучаю.

— Ты отсюда выйдешь, Микки. У нас сильные доводы.

Я только кивнул. Хотелось видеть её лицо целиком — понять, она просто поддерживает меня или действительно в это верит.

— Слушай, у меня этого нет, что бы это ни было, — сказал я. — Вируса. Тебе не обязательно быть в маске.

— Ты можешь и не знать, есть ли он у тебя, — ответила она. — И вообще, я беспокоюсь не о тебе, а о воздухе в этом здании. Говорят, тюрьмы и колонии будут особенно уязвимы. По крайней мере, ты больше не катаешься каждый день на автобусах туда‑обратно в суд.

Я снова кивнул и принялся изучать её. Маска подчёркивала её тёмные, пронзительные глаза. Именно глаза в первую очередь притянули меня к ней двадцать пять лет назад.

— Как думаешь, куда Хейли в итоге пойдет? — спросил я. — В обвинение или защиту?

— Сложно сказать, — ответила Мэгги. — Честно, не знаю. Она сама решит. Она сказала, что на этой неделе на занятия ходить не будет — хочет посмотреть процесс целиком.

— Не стоит ей так делать. Сильно отстанет.

— Знаю. Но для неё слишком многое поставлено на карту. Я не смогла её отговорить.

— Упрямая. Я знаю, откуда у неё это.

— Я тоже, — сказала она, и я почти увидел улыбку за маской.

— Может, она станет адвокатом по уголовной защите, и у нас будет семейная фирма, — сказал я. — «Холлер, Холлер и Макферсон, адвокаты».

— Забавно, — ответила она. — Может быть.

— Ты правда думаешь, что тебя примут обратно после всего этого? Ты предала племя, перешла на тёмную сторону и всё такое. Не уверен, что тебе позволят это делать временно.

— Кто знает. И кто сказал, что я сама захочу возвращаться? Я смотрю на Дану в зале суда и спрашиваю себя: хочу ли я снова в это? Когда меня убрали из отдела особо тяжких, освобождая место для молодых «жёстких профессионалов», как она, я поняла: моя карьера… не то, чтобы закончилась, но зашла в тупик. И стало уже не так важно.

— Да ладно. Охрана окружающей среды — то, чем ты сейчас занимаешься, — всё равно важно.

— Если мне придётся ещё раз гоняться за химчисткой за слив растворителей в канализацию, я, пожалуй, просто застрелюсь.

— Не делай этого. Лучше стань моим партнёром.

— Очень смешно.

— Я серьёзен.

— Вот это как раз и страшно.

Я воспринял её быстрый отказ как удар. Он напомнил, что́ между нами случилось и что всё давно кончено, даже если наша дочь навсегда связывает нас друг с другом.

— Ты всегда считала меня грязным из‑за того, чем я занимаюсь, — сказал я. — Будто это как-то прилипает. Я не грязный, Мэгс.

— Ну, ты знаешь поговорку, — ответила она. — Ляжешь с собаками…

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Я уже говорила. Что бы я ни думала о твоих методах, я знаю тебя. Знаю, что ты этого не делал. Не мог. И потом, Хейли пришла ко мне сама. Попросила помочь тебе. То есть, она прямо сказала: «Маме, он нуждается в тебе».

Я об этом не знал. Всё, что касалось Хейли, было сейчас для меня болезненно новым.

— Ого, — только и сказал я. — Хейли мне ничего об этом не говорила.

— Честно говоря, она могла бы и не говорить, — продолжила Мэгги. — Я и так хотела это сделать, Микки. Я серьёзно.

Мы помолчали. Я кивнул, поблагодарив её взглядом. Когда поднял глаза, Мэгги уже стягивала резинки с ушей и снимала маску.

— Может, перейдём к делу? — спросила она. — Нам дали всего час.

— Конечно, — ответил я. — Есть что‑нибудь по телефону Милтона?

— Они тянут время, но, если что — пойду к судье.

— Отлично. Я хочу поджарить этого парня.

— Поджарим.

— Санкции?

На губах у неё не было помады, и я понял, что она не хотела пачкать маску макияжем. Глядя на её лицо, я ощутил знакомую острую боль в груди. Никто никогда не действовал на меня так, как она. В маске или без, с макияжем или без — она была для меня прекрасна.

— Либо по‑крупному, либо домой, — сказала она. — Попросим судью восстановить залог в качестве санкции.

Я вынырнул из своих мыслей.

— В качестве санкции? — переспросил я. — Сомневаюсь, что Уорфилд на это пойдёт. Процесс, скорее всего, закончится к концу недели. Она не станет выпускать меня на четыре-пять дней просто затем, чтобы приговором вернуть обратно. К тому же я не уверен, что хочу вносить залог ради пары дней свободы.

— Знаю, — сказала Мэгги. — Судья не согласится, и спор мы, скорее всего, проиграем. Но в этом и смысл. Мы начинаем неделю с конфликта, и Дане придётся тратить весь энергетический запас понедельничного утра на этот спор.

— Это немного выбьет её из колеи, — сказал я.

— Именно. Собьёт её темп.

Я кивнул. Идея мне нравилась.

— Умно, — сказал я. — Давай так и сделаем.

— Хорошо. Я напишу и разошлю всем до шести. Завтра разберусь с аргументами.

Я невольно улыбнулся. В который раз она подтверждала репутацию Макферсон — и перед «той» стороной, и, главное, в моих интересах.

— Идеально, — сказал я. — А что будем просить, когда Уорфилд нам откажет?

— Ничего, — ответила она. — Просто закроем вопрос.

— Ладно.

Она, похоже, обрадовалась, что я не стал спорить с её планом.

— Ну что, как у нас дела по остальному фронту? — спросил я.

— Оппарицио, — сказала Мэгги. — Он понял, что что‑то не так, и вчера уехал из города. На машине. У Циско там были свои люди.

— Только не говори, что он уже пересёк границу штата. Вегас?

— Нет. Наверное, решил, что там его слишком легко найти. Он поехал в Аризону, в Скоттсдейл. Остановился в отеле «Финикийский». Завтра Циско подъедет и вручит ему повестку.

— А если он знает, что не обязан отвечать на повестку из другого штата? Возможно, именно по этой причине он и уехал.

— У меня ощущение, что не знает. Он уехал, потому что почувствовал, что ситуация становится для него опасной. Он не может не понимать, что идёт процесс по делу об убийстве, к которому он имеет отношение. Самое разумное — переждать его, где‑нибудь в стороне. В любом случае, Циско сказал, что всё снимет на видео, чтобы было видно, что всё по закону. Вопрос в другом: в какой день мы хотим видеть Оппарицио в суде?

Мы задумались. У нас был список свидетелей Даны Берг, и примерно можно было рассчитать, сколько ей осталось до конца дела. Мы уже затормозили процесс, добившись переноса показаний Друкера в пятницу, до того, как она пыталась растянуть их до выходных. Теперь Берг, скорее всего, сменит тактику и будет торопиться, чтобы набрать темп. В её списке ещё оставались заместитель коронера, ведущий криминалист и несколько дополнительных свидетелей.

— Думаю, максимум два дня, — сказал я.

— Я тоже так считаю, — ответила Мэгги. — Значит, выведем Оппарицио в среду?

— Да. В среду. Отлично. Значит, свою версию событий я начну рассказывать менее чем через семьдесят два часа. Не дождусь.

— Я тоже, — сказала она.

— Остальные свидетели готовы?

— Все наготове. В среду утром прилетает пенсионер из «АООС» — Арт Шульц. Остальные — местные. Так что у нас полный комплект, и ты сможешь вызывать их в любом порядке, как сочтёшь удобным.

— Идеально.

— В зависимости от того, что получим из телефонных записей, Милтона можно поставить где угодно — или оставить на финал. Сначала Мойра из бара, потом он — двойной удар в конце.

Я кивнул. Нормальная организация свидетелей была критически важна — ничто не раздражает судью сильнее, чем присяжные на месте и отсутствие готовых свидетелей.

— Каков запасной вариант, если Оппарицио не вернётся или отошлёт адвоката с ходатайством об аннулировании повестки? — спросил я.

— Я думала об этом, — сказала Мэгги. — Можно попросить у Уорфилд ордер на арест. Он будет действовать и в другом штате. Просто придётся подключить местную полицию.

— Это может затянуть дело на несколько дней.

— Вот тут мы и давим на Уорфилд. Никто не хочет завершения процесса больше тебя. Но она — следующая в этом списке. И мы дадим понять: она должна использовать свои полномочия, чтобы обеспечить явку Оппарицио. Он — ключевой элемент защиты. Всё пойдёт насмарку, если нам не дадут возможности его допросить.

— Будем надеяться, до этого не дойдёт.

Мы на пару минут замолчали, и я повернул разговор в другую сторону:

— А как насчёт ФБР? Мы уже отказались от этой идеи? — спросил я.

— Нет, ещё нет, — ответила Мэгги. — Я говорила с парой людей оттуда, звонила из своего кабинета. Помогает, когда на определителе — номер окружной прокуратуры. На такие звонки отвечают. Я пытаюсь договориться об неофициальной встрече с агентом Рут.

— Вероятность — ноль.

— Знаю. Но думаю, если я смогу с ней просто поговорить, что‑то придумаю. Я понимаю, что разрешения на показания ей не дадут. Но если она хотя бы придёт в суд и послушает, когда мы будем рассказывать нашу историю, возможно, удастся её сдвинуть с позиции.

— До чего? До показаний без разрешения бюро?

— Может быть. Не знаю.

— Было бы красиво. Но не верю.

— Никогда не знаешь. Она уже однажды тебе помогла. Может, сделает это ещё раз. Нужно только найти для неё приемлемый путь. Думаю, она всё равно явится посмотреть, чем закончится история с Оппарицио и «Биогрин».

— Тогда пришли ей приглашение на тиснёной бумаге. Оставим ей место в первом ряду. Хотя, боюсь, оно так и останется свободным.

Казалось, мы продумали всё, что могли. Предстоящая неделя должна была решить мою судьбу. Я верил в Мэгги, в себя и в наше дело. Но страх никуда не уходил. В суде может случиться всё.

Мэгги снова надела маску. Резинки были тугие и слегка оттягивали её уши вперёд. В этот момент я вдруг увидел в ней нашу маленькую дочь. Её уши в детстве тоже были заметной особенностью.

— Что? — спросила Мэгги.

— Что? — переспросил я.

— Почему ты улыбаешься?

— Да так… Маска уши оттягивает. Напомнила мне Хей. Помнишь, мы говорили, что ей надо дорасти до своих ушей?

— Да, помню. И доросла же.

Я кивнул, вспоминая это, и увидел, как Мэгги скрывает улыбку.

— Ладно, — сказал я. — С кем ты сейчас встречаешься?

— Э‑э, это не твоё дело, — ответила она.

— Верно. Но я хочу позвать тебя на свидание. Не хочу, чтобы это стало проблемой.

— Правда? Зачем? Куда?

— В следующее воскресенье. Через неделю. Отпразднуем нашу победу. Я отведу тебя в «Моцца».

— Уверен в себе, как всегда.

— Иначе нельзя. Это мой единственный выход. Ты в деле или нет?

— А как же Хейли?

— Хейли тоже. Вся наша фирма — Холлер, Холлер и Макферсон — придаст семейному праву новый смысл.

Мэгги рассмеялась.

— Ладно, я в деле, — сказала она.

Она собрала бумаги и поднялась. Постучала в стальную дверь, а затем обернулась ко мне.

— Береги себя, Микки.

— Это в моих планах. Ты тоже.

Дверь открыл помощник шерифа — на этот раз без маски, — и я проводил её взглядом. Когда дверь закрылась, я понял, что снова влюбляюсь в Мэгги Макферсон.

Я уже сидел за столом защиты, когда вошла Мэгги. Она бросила передо мной сложенный раздел «Метро» из «Таймс» и отодвинула стул.

— Полагаю, газету ты ещё не видел, — сказала она.

— Нет. Я просил приносить её утром с завтраком, но так и не дождался.

Она постучала пальцем по заметке в нижнем углу страницы. Заголовок говорил сам за себя:

Я пробежал глазами строк десять, но Мэгги пересказывала параллельно:

— Говорят, Мейсон Мэддокс действовал полностью самостоятельно, когда пытался тебя убить. Никто его не подстрекал, департамент шерифа — чист. Само расследование, естественно, провели они же.

Я перестал читать и швырнул газету на стол.

— Чушь собачья, — сказал я. — Тогда с какого чёрта он это сделал?

— В статье говорится, что он сказал следователям: перепутал тебя с другим заключённым, с которым у него «личные счёты», — сказала Мэгги.

— Да ну. Как я и говорил…

— Чушь собачья.

— Я всё равно подам на них в суд, когда выйду отсюда.

— Вот это правильный настрой.

Итог расследования не стал для меня сюрпризом, но усилил ощущение уязвимости. Если нападение Мэддокса действительно организовали тюремные помощники шерифа в качестве мести, ничто не мешало им попытаться снова. Первый раз всё выглядело как случайность — второй раз оформят так же.

Но времени думать об этом не было. Судья Уорфилд вскоре вошла, и присяжных пока не приглашали: предстояло продолжить слушание по нарушению правил раскрытия информации, вскрывшемуся в пятницу. Мэгги Макферсон выступила с доводами в пользу восстановления залога в качестве санкции против обвинения, но судья отклонила предложение сразу, даже не дав Дане Берг ответить. Уорфилд просто сказала:

— Мы этого не делаем.

Затем судья спросила, желает ли защита предложить другие санкции. Мэгги отказалась, и вопрос остался «подвешенным» — на случай, если суду потребуется жёсткое решение, при котором её усмотрение может склониться в нашу пользу. Мы рассчитывали, что при необходимости Уорфилд вспомнит о неустранённом нарушении обвинения и это повлияет на её решение.

Детектив Кент Друкер вернулся на место свидетеля, и обвинение продолжило с того, на чём остановилось в пятницу. Как я и ожидал, Берг сократила количество вопросов и ускорила темп. За утро она провела Друкера по ходу расследования после осмотра места преступления. Это включало обыск моего дома на следующее утро после ареста, в ходе которого нашли кровь и пулю на полу гаража.

Для меня это были самые серьёзные, почти неопровержимые улики во всём деле — и самые запутанные. Чтобы поверить в мою невиновность, надо было поверить, что я проспал убийство, совершённое прямо подо мной, а затем, ничего не подозревая, целый день ездил с телом в багажнике. Чтобы поверить в мою виновность, требовалось принять версию, что я накачал Сэма Скейлза наркотиками, похитил или велел кому‑то похитить его, положил в багажник «Линкольна», застрелил, а потом катался с трупом весь день, пока ездил в суд. В любом случае история выглядела натянутой. И обвинение, и защита это знали.

В какой‑то момент Берг установила перед ложей присяжных несколько увеличенных фотографий моего дома, чтобы визуализировать свою теорию. Дом стоял на склоне: задняя часть участка была выше, передняя — ниже. На уровне улицы — гараж на две машины. Справа от него лестница вела наверх, в жилую часть, включая террасу, где я встречался с агентами Айелло и Рут. Входная дверь открывалась в гостиную и столовую, расположенные прямо над гаражом. В глубине находились спальня и домашний кабинет.

Берг провела Друкера по результатам экспериментов с выстрелами — с глушителями и без, при открытых и закрытых воротах гаража. Цель была очевидна: выяснить, мог ли кто‑то проникнуть в гараж, уложить одурманенного Сэма Скейлза в багажник и несколько раз выстрелить в него так, чтобы я наверху ничего не услышал.

Прежде чем Берг успела спросить детектива о выводах, я возразил и попросил подойти к судье.

— Ваша честь, я понимаю, к чему ведёт обвинение, — начал я. — Она собирается спросить, были ли слышны эти выстрелы наверху. Но Друкер не эксперт ни в баллистике, ни в акустике. Он не может давать заключений по этому поводу. Да, строго говоря, никто не может — слишком много неизвестных. Был ли включён телевизор? Музыка? Стиральная машина, посудомойка? Видите, Ваша честь, вы не можете разрешить это в таком виде. Где я был в доме в момент предполагаемой стрельбы? В душе? Спал в берушах? Она пытается ударить по позиции защиты ещё до того, как мы её официально заявили.

— Адвокат делает верное замечание, мисс Берг, — сказала Уорфилд. — Я склоняюсь к тому, чтобы пресечь эту линию вопросов.

— Ваша честь, — возразила Берг, — мы уже двадцать минут идём по этому пути. Если мне не позволят закончить, присяжные будут несправедливо считать, что штат показал себя не с лучшей стороны. Свидетель описывает усилия полиции, предпринятые, чтобы исключить невиновность подозреваемого. Что будет на этапе защиты, когда мистер Холлер начнёт разыгрывать свою избитую карту «туннельного зрения»? Он обвинит детектива Друкера в том, что тот сосредоточился только на его вине, проигнорировав оправдательные доказательства. Он не может усидеть на двух стульях.

— Вы правы, мисс Берг, — сказала Уорфилд. — Сейчас у нас обеденный перерыв. Когда вернёмся ровно в час, я вынесу решение по возражению.

Суд отложили, и меня на час вернули в камеру предварительного заключения. Мэгги не было рядом почти полчаса. Наконец она вошла с сэндвичем из «Коул С.» от Лорны и новостями из Аризоны.

— Его нашли, — сказала она. — Он жил в номере, заказывал еду наверх. Они уже готовились стучать к нему в дверь с повесткой, как вдруг он вышел к бассейну. В халате и плавках.

— Тони Сопрано, — сказал я, вспомнив, как герой сериала любил валяться у бассейна в халате.

— У меня те же ассоциации, — ответила она.

— Они всё снимали?

— Да. У меня видео на телефоне. Покажу тебе в зале суда, сюда его не пустят.

Я развернул сэндвич — ростбиф на булочке — откусил и, не проглотив, сказал:

— Отлично. Значит, на среду у нас Оппарицио, если придёт.

Я снова откусил. Сэндвич был великолепен, но я заметил, что Мэгги не ест.

— Хочешь кусок? — предложил я.

— Нет, я слишком нервничаю, чтобы есть, — сказала она.

— Насчёт суда?

— А о чём ещё?

— Не знал, что Мэгги Макферсон умеет нервничать.

— Ещё как умеет, — ответила она.

— Так кого сейчас использует Оппарицио? В деле Лизы Траммел он нанимал Циммера и Кросса, чтобы отбить нашу повестку. Не вышло. Я слышал, он их сразу после этого выгнал.

— Насколько видно из документов «Биогрин», большинство его дел ведёт фирма «Демпси и Джеральдо», — сказала Мэгги. — Занимаются ли они уголовной защитой, я не уверена.

— Интересно.

— Что именно?

— Я уже пересекался с ними. Они представляют многих полицейских. Особенно Демпси. Странно видеть, что Оппарицио — их клиент. Противоположная сторона улицы.

Мэгги поджала губы. Я понял, что она о чём‑то думает.

— Что? — спросил я.

— Просто мысль, — ответила она. — Я бы хотела получить список их клиентов‑полицейских. Проверить, нет ли среди них офицера Милтона.

— Можно достать.

— Они мне его просто так не выдадут.

— Нет, но у тебя есть доступ к базе окружных судов. Вбиваешь их имена — и видишь все их дела.

— Я в отпуске, Микки. Помнишь? Меня уволят, если я полезу.

— Вчера ты сказала, что пробиралась в свой кабинет, чтобы звонить по служебному…

— Это другое.

— Чем…

Заместитель шерифа Чан открыл дверь и сказал, что пора возвращаться в зал. На этом мы с Мэгги и прервали разговор.

Вернувшись за стол защиты, Мэгги достала телефон и показала видео, которое прислал Циско из Скоттсдейла. Звук был почти на нуле, но того, что просачивалось, хватало. По перекошенному, красному лицу Оппарицио было видно: он в ярости. Злило его не только вручение повестки, но и камера, снимавшая всё происходящее. Он рванулся к оператору, халат развевался, белый живот нависал над плавками. Человек за камерой — один из «индейцев» Циско — оказался проворнее, и объектив, не теряя Оппарицио из кадра, легко ушёл из‑под удара.

Ассоциация с Тони Сопрано была настолько точной, что я задумался, осознаёт ли сам Оппарицио, насколько похож на него.

Промазав по камере, он проследил взглядом за её движением и повернулся к самому Циско. Оппарицио сделал два широких шага в его сторону. Циско спокойно стоял на месте. Я видел, как напряглись его плечи и руки. Оппарицио увидел это тоже. Он передумал. Вместо драки он ткнул ему пальцем в лицо и выкрикнул пару пустых угроз. Ничего о недействительности повестки в другом штате он не сказал. Было очевидно: он об этом просто не знает.

Мэгги выключила видео как раз в тот момент, когда Чан объявил, что суд продолжается.

— Всё, конец, — прошептала она. — Дальше он просто уходит к себе в номер, обматерив Циско.

Она бросила телефон в портфель, и судья Уорфилд заняла место.

Прежде чем позвать присяжных, судья вынесла решение по моему утреннему возражению.

— Мисс Берг, вы получили, что хотели, — сказала она. — Детектив Друкер дал показания об экспериментах в доме подсудимого. Но его оценка значения этих экспериментов для дела не будет допущена. Переходите к другим аспектам расследования.

Ещё одна небольшая победа защиты.

Присяжных ввели, и Друкер вернулся на место. Берг закончила его прямой допрос ровно через час, завершив серией вопросов о предполагаемом мотиве моего убийства Сэма Скейлза — деньгах. Когда речь зашла о моём складе, она представила письмо, которое я, якобы, когда‑то отправил Скейлзу в последней попытке выбить из него долг. Письмо приобщили как вещественное доказательство без моих возражений. Я и не собирался его скрывать. Я считал, что это палка о двух концах, и собирался показать присяжным вторую сторону, когда наступит мой черёд.

Вопросами Берг старалась создать впечатление, что письмо — ключевая улика, которую я отчаянно пытался спрятать в дальнем углу огромного склада среди прочего хлама.

— Где именно вы нашли это письмо на складе мистера Холлера? — спросила она.

— Там был небольшой шкаф в дальнем углу, — ответил Друкер. — Дверь частично прикрывал стеллаж‑вешалка с одеждой. Но мы его нашли. Внутри были несколько картотечных шкафов. В ящиках — папки, на первый взгляд в беспорядке. Мы нашли досье на Сэма Скейлза, письмо лежало внутри.

— И когда вы прочли письмо, вы сразу поняли, что это потенциальное доказательство? — уточнила Берг.

— Да, сразу, — ответил он. — Это было требование — последнее требование — заплатить деньги, которые, по мнению Холлера, ему причитались.

— Вы восприняли письмо как угрозу в адрес Сэма Скейлза?

Мэгги толкнула меня локтем, кивнув в сторону свидетельской трибуны. Она хотела, чтобы я возразил — остановил свидетеля, прежде чем он высказался там, где судить должны присяжные. Но я покачал головой. Мне нужен был его ответ, чтобы потом обратить его против него же.

— Да, определённо угрозу, — сказал Друкер. — В письме прямо говорится, что это последнее требование, после которого последуют серьёзные меры.

— Спасибо, детектив, — сказала Берг. — И последнее, что я хочу сделать, — показать присяжным видеозапись вашего разговора с подсудимым, когда вы беседовали с ним как с его собственным адвокатом. Помните этот разговор?

— Помню.

— Он записывался на видео?

— Да.

— Тогда давайте покажем его присяжным.

Мэгги наклонилась ко мне:

— Что это? — прошептала она.

— Его последняя попытка выбить из меня признание, — ответил я. — Я послал его к чёрту.

Видео вывели на большой экран над столом секретаря. Это была запись из комнаты для допросов в «Башнях‑Близнецах». К тому моменту я провёл в тюрьме около недели, когда Друкер и его напарник Лопес пришли «обсудить дело» и проверить, не захочу ли я признаться.

— Мы понимаем, что вы собираетесь защищать себя сами, — сказал на видео Друкер. — Поэтому сегодня мы разговариваем с вами как с адвокатом, а не как с обвиняемым, понятно?

— Как скажете, — ответил я. — Но, если вы разговариваете со мной как с адвокатом, вам нужен прокурор. Вы, Друкер, с самого начала засунули голову в это дело. Почему мне достаются самые тупые детективы отдела, которые не понимают, что происходит?

— Простите, что мы такие тупые, — сказал Друкер. — Чего мы не видим?

— Это подстава, — сказал я. — Кто‑то сделал это со мной, а вы заглотили наживку. Вы жалки.

— Вот поэтому мы и здесь, — ответил Друкер. — Я знаю, вы сказали, что не будете с нами говорить, и это ваше право. Так что мы разговариваем с вами как с адвокатом в этом деле и рассказываем, что у нас есть, что показывают улики. Может, это изменит мнение вашего «клиента», а может, и нет. Но если он захочет поговорить, сейчас самое время.

— Давай, рассказывай, что у тебя, — ответил я.

— У нас в багажнике твоей машины — тело Сэма Скейлза, — сказал Друкер. — И мы можем доказать, баллистически и другими уликами, что его убили в твоём гараже в то время, когда ты якобы сидел наверху и бездельничал.

— Чушь, — сказал я. — Ты пытаешься меня развести. Думаешь, я идиот?

— У нас кровь на полу и пуля из твоего гаража, Холлер. Ты сделал это, и мы сможем это доказать. И должен сказать, похоже, всё было спланировано. Это первая степень, пожизненное без права досрочного. У тебя… у твоего клиента… ребёнок. Если он когда-нибудь захочет увидеть этого ребёнка на свободе, сейчас самое время рассказать нам, что случилось на самом деле. Ссора? Драка? Понимаешь, о чём я, адвокат? Твой клиент влип. И сейчас есть маленькое окошко, когда мы можем пойти к окружному прокурору и договориться о лучшем варианте для твоего клиента.

На записи повисла долгая тишина. Я просто смотрел на Друкера. Я понимал, что именно ради этого момента Берг и показывает видео присяжным. Моя пауза выглядела как колебание — как будто я всерьёз взвешивал предложение. Виноватому человеку такое простительно — невиновному гораздо меньше. На самом деле я пытался выжать больше информации. Друкер только что впервые упомянул два ключевых доказательства: кровь и пулю. Я хотел услышать максимум. Поэтому и молчал. Но присяжные этого не знали.

— Ты хочешь, чтобы я заключил сделку? — наконец сказал я на видео. — К чёрту твою сделку. Что ещё у тебя есть?

На экране Друкер явно улыбнулся. Он понял, чем я занят, и прекратил свою игру.

— Ладно, — сказал он. — Просто запомни этот момент, когда мы дали тебе шанс.

Он начал подниматься из‑за стола.

Берг остановила видео.

— Ваша честь, — сказала она, — на данный момент у меня нет больше вопросов к детективу Друкеру, но я прошу разрешения вызвать его повторно при необходимости.

— Хорошо, — ответила судья Уорфилд. — До послеобеденного перерыва ещё рано. Г‑н Холлер, г‑жа Макферсон, есть вопросы к свидетелю?

Я поднялся и подошёл к кафедре.

— Ваша честь, — сказал я, — детектив Друкер будет ключевым свидетелем на этапе защиты, и основную часть вопросов я оставлю до этого момента. Но, если позволите, я задам несколько вопросов относительно показаний, данных после обеденного перерыва. Там прозвучали вещи, которые, если оставить их без уточнений даже на день, будут для присяжных искажением.

Берг тут же вскочила.

— Ваша честь, я возражаю против характеристик свидетеля и его показаний, — сказала она. — Адвокат пытается…

— Возражение удовлетворяется, — оборвала её Уорфилд. — Задавайте вопросы, мистер Холлер. Не спорьте и держите своё мнение при себе.

— Благодарю, Ваша честь, — сказал я, сделав вид, что замечания не последовало.

Я взглянул на жёлтый блокнот, куда недавно записал несколько ключевых пунктов.

— Итак, детектив Друкер, — начал я, — давайте поговорим о письме, которое, по вашим словам, вы восприняли как угрозу.

— Я назвал его угрозой, — ответил он. — Я не говорил, что это угроза насилия.

— Но именно это вы и подразумеваете, не так ли, детектив? Мы же здесь по делу об убийстве, верно?

— Да, это дело об убийстве. Но я не говорил, что в письме была угроза насилия.

— Словом вы этого не сказали, но хотите, чтобы присяжные сделали такой вывод сами — так?

Берг возразила, заявив, что я «докучаю» свидетелю уже третьим вопросом. Судья одёрнула меня насчёт тона, но позволила ответить.

— Я излагаю факты, — ответил Друкер. — Присяжные сами делают выводы.

— Вы сказали, что этот «потаённый шкаф» был спрятан за вешалкой с одеждой, так? — продолжил я.

— Да. Там была вешалка, которая закрывала дверь, и нам пришлось её отодвинуть.

— То есть теперь он не спрятан, а просто закрыт? — уточнил я. — Кстати, вешалка была на колёсах?

— Да, вроде.

— Значит, вам «пришлось» просто откатить её в сторону, верно?

— Да.

— И я присутствовал при этом обыске?

— Да.

— Но об этом вы в своих показаниях почему‑то не упомянули?

— Нет, не упоминал.

— Разве я не указал вам, что за этой вешалкой находится шкаф с моими финансовыми документами? — спросил я.

— Не помню.

— Правда? Не помните, как пришли ко мне домой с ордером на обыск, а я предложил провести вас на склад, чтобы вы не ломали замок?

— Вы согласились встретиться с нами на складе и открыть его, — сказал он.

— Отлично. И когда мы там были, — продолжил я, — разве я не указал вам, в каком ящике лежат документы о моей переписке с Сэмом Скейлзом?

— Не помню, — ответил он.

— Сколько вообще картотек было в том шкафу, детектив? — спросил я.

— Не помню.

— Больше одной?

— Да.

— Больше двух?

— Не помню, сколько именно.

Я повернулся к судье:

— Ваша честь, возражаю, — сказал я. — Свидетель уклоняется от ответа.

— Ответьте на вопрос, детектив, — сказала Уорфилд.

— Их было больше двух, — сказал Друкер. — Возможно, до пяти.

— Благодарю, детектив, — сказал я. — Вы проверили все пять?

— Нет. Вы сказали, что большая часть там — клиентские дела, защищённые адвокатской тайной. Вы отказались их показывать.

— Но картотеку с финансовыми документами я вам открыл, верно?

— Не помню, был ли он заперт.

— Зато вы прекрасно помните, что к части картотек доступ вам был закрыт, а к той, которую вы обыскивали, — нет, верно?

— Полагаю, верно.

— Итак, сначала вы не помнили, что я показывал вам картотеку со своими финансовыми документами, а теперь признаёте, что я направлял вас туда. Я имею на это право, детектив?

— Возражаю! — выкрикнула Берг.

Судья подняла руку, останавливая перепалку.

— Это перекрёстный допрос, мисс Берг, — сказала она. — Оспаривание достоверности — допустимая цель. Ответьте, детектив.

— Вы действительно направили нас к картотечному шкафу, — сказал Друкер. — Прошу прощения за неточность. Я не так визуализировал события.

— Хорошо, идём дальше, — продолжил я. — Вы сказали, что обыскали шкаф, нашли дело Сэма Скейлза и извлекли документ, теперь отмеченный как «улика L». Всё верно?

— Да.

— Вы искали или забрали какие‑то ещё документы с моего склада?

— Да. У нас было ещё два письма Сэму Скейлзу аналогичного характера — с требованиями оплаты судебных расходов.

— То есть я требовал, чтобы он оплатил судебные расходы, верно?

— Да.

— В тех письмах были угрозы расправы, если он не заплатит? — спросил я.

— Насколько помню, нет.

— Поэтому вы их сегодня не показали присяжным?

Берг возразила и попросила подойти к судье. У меня пошёл хороший темп с Друкером, и я не хотел его терять. Поэтому я снял вопрос сам, отметив возражение и необходимое уточнение, и продолжил:

— Итак, больше ничего из моих бумаг вы не изымали?

— Нет. Ордер касался только финансовой переписки между вами и жертвой.

— Значит, вы не просили судью, выдавшего ордер, разрешить проверку моих налоговых деклараций, чтобы выяснить, списал ли я долг Сэма Скейлза как убыток?

Он замялся — вопрос был для него новым.

— Вопрос простой, детектив, — подсказал я. — Вы…

— Нет, мы не запрашивали налоговые декларации, — наконец сказал он.

— Как думаете, если бы вы узнали, что этот долг списан как безнадёжный, это ослабило бы вашу уверенность, что долг был мотивом убийства? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он.

— Считаете, что такая информация могла бы быть полезна для расследования? — продолжил я.

— Любая информация полезна. Мы любим закидывать широкую сеть.

— Но в этом случае сеть оказалась не такой уж широкой, верно?

Берг возразила, заявив, что вопрос спорный. Судья удовлетворила возражение — что мне и было нужно. Я не хотел, чтобы Друкер отвечал. Вопрос был адресован присяжным.

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов, — сказал я, — но я вызову детектива Друкера как свидетеля защиты.

Я вернулся к столу, пока Берг вызывала следующего свидетеля. Мэгги кивнула, признавая удачный первый удар в сторону Друкера.

— Хорошая линия, — сказала она тихо. — Может, поручим Лорне сходить на склад и достать твою налоговую декларацию? Мы могли бы использовать её как доказательство.

— Не стоит, — прошептал я. — Вычета нет.

— В смысле? — спросила она.

— Ты этого не знаешь, потому что всю жизнь на госслужбе, — сказал я. — То же самое — Берг и Друкер. Даже судья — бывший государственный защитник. Но частник не может списать неоплаченные гонорары как убыток. Налоговая этого не позволяет. Просто живёшь с этим.

— То есть это был блеф? — уточнила она.

— Почти, — ответил я. — Примерно столько же «правды», сколько и в том, будто моё письмо Сэму было завуалированной угрозой убийства.

Мэгги откинулась на спинку стула и уставилась перед собой, переваривая сказанное.

— Добро пожаловать в уголовную защиту, — прошептал я.

Утреннее заседание прошло для защиты неудачно. Благодаря анализу места преступления, ДНК и баллистике, свидетели обвинения убедительно показали: Сэм Скейлз был застрелен в багажнике моего «Линкольна», припаркованного в моём гараже. Орудие убийства так и не предъявили, ни одна улика прямо не связывала меня с нажатием на курок, но это было то, что адвокаты защиты называют «доказательством здравого смысла». Жертву убили в машине подсудимого, в гараже подсудимого. Здравый смысл диктует: ответственность несёт подсудимый. Конечно, в этой цепочке достаточно звеньев для разумного сомнения, но иногда именно здравый смысл становится решающим для присяжных.

Каждый раз, когда я смотрел на лица присяжных в течение утра, я не видел в них ни намёка на скепсис. Они внимательно следили за вереницей свидетелей, которые хотели похоронить меня заживо.

Двоих я даже не стал допрашивать. В их показаниях не было ни одного слабого места, за которое можно было бы ухватиться, ни одной ниточки, за которую стоило тянуть. Мне показалось, что я набрал очко, когда спросил у баллистика, есть ли на пулях следы глушителя. Он ответил, как я и ожидал: звукопоглощающие устройства не соприкасаются с пулей, поэтому определить, был ли установлен глушитель, невозможно.

Но тут Берг отыграла своё. На переадресации она выжала из моего вопроса максимум, добившись от эксперта разъяснения: глушитель вовсе не превращает выстрел в тишину, как в кино; звук всё равно остаётся громким. Я сравнил выход из зала суда в обеденный перерыв с уходом команды в раздевалку, проигрывая по счёту. Мы были близки к поражению, и я чувствовал тяжесть страха, когда заместитель шерифа Чан вёл меня в камеру предварительного заключения.

После того как меня заперли, он должен был привести Мэгги Макферсон с обедом, и я был уверен, что мы разберём утренние удары и попытаемся понять, можно ли что-то исправить на стадии защиты.

Но эти планы рассеялись, как дым, едва я прошёл через стальную дверь из зала суда и Чан повёл меня по коридору в комнату для свиданий адвоката с клиентом. Сразу донёсся женский голос, эхом отражающийся от стали и бетона. Проходя мимо камер по обе стороны, я заглянул через решётку в одну из них — внутри сидела Дана Берг. Теперь я вспомнил, что она поднялась из-за стола обвинения сразу после того, как судья вышла. Но голос, который я слышал, принадлежал не ей. Вторую женщину я не видел — камера тянулась вправо вдоль стены, за дверью.

Я узнал голос, но не мог сразу вспомнить, кому он принадлежит.

Чан довёл меня до комнаты адвоката и клиента.

— Эй, с кем это Берг сидит? — как будто между прочим спросил я.

— С твоей бывшей девушкой, — так же небрежно ответил Чан.

— С какой именно?

— Скоро узнаешь.

— Да ладно, Чан. Если я всё равно узнаю, скажи сразу.

— Честно — не знаю. Всё под секретом. Слышал только, что её привезли из Чоучилла.

Он захлопнул за мной тяжёлую стальную дверь, и я остался один с единственной зацепкой: Чоучилл. Центральная долина Калифорнии, одна из крупнейших женских тюрем штата. Хотя около восьмидесяти процентов моих клиентов были мужчины, у меня было и несколько заключённых-женщин. Обычно я не отслеживал их судьбу после приговора, но одну бывшую клиентку я запомнил: она, согласно последним сведениям, отбывала пятнадцать лет за непредумышленное убийство именно в Чоучилле. И теперь эхом от бетона точно искажался её голос.

Лиза Траммел. Вот он — «Октябрьский Сюрприз».

Дверь отъехала в сторону, и вошла Мэгги с пакетом нашего обеда. Аппетит пропал моментально. После того как дверь снова громко захлопнулась, я объяснил ей ситуацию.

— Они привели свидетеля, с которым нам придётся бороться, — начал я.

— Кого? — спросила Мэгги.

— Слышишь голоса в другой камере? Это она. Лиза Траммел.

— Лиза Траммел… Откуда я её знаю?

— Моя бывшая клиентка. Её обвиняли в убийстве, и я её «отмазал».

Я увидел, как в лице Мэгги проявился прокурор.

— Господи, точно, — сказала она.

— Её только что привезли из Чоучилла для дачи показаний. Вопрос — о чём?

— И правда, о чём? — спросила Мэгги.

— Не знаю. Но голос узнаю, да и с кем ещё ей там сидеть, как не с Даной Берг. В её деле я перекинул всё на Оппарицио. Он был «козлом отпущения». Я уговорил его использовать «Пятую Поправку».

— Ладно, давай думать, — сказала Мэгги, разворачивая пакет и доставая сэндвичи из «Нискел Динер». Лорна помнила, что мне нравится их «бекон с беконом», и конечно же, его заказала.

Мэгги уже подносила сэндвич ко рту, но остановилась:

— Микки, никого просто так из Чоучилла не возят. Тут что-то особенное. Подумай.

— Пойми, она — лгунья, — сказал я. — И очень хорошая лгунья. Девять лет назад, когда её дело дошло до суда, она убедила и меня. Полностью.

— Ладно. И что она может соврать, чтобы помочь обвинению?

Я покачал головой. Не знал.

— Что угодно, — сказал я. — Я вёл её дело о вымогательстве, потом — по убийству. Она была очень похожа на Сэма Скейлза: искусная лгунья, которая в итоге и меня провела, а потом…

Я щёлкнул пальцами — меня осенило.

— Деньги. Как и Сэм, она мне так и не заплатила. Берг использует её, чтобы подтянуть мотив. Она соврёт про деньги, скажет, что я ей угрожал, требовал, шантажировал, — что угодно.

— Ладно, это нам придётся гасить в суде. Сначала — возражения, потом перекрестный допрос, если её допустят. Но твоя атака на неё будет выглядеть некрасиво.

— Согласен.

— Тогда расскажи мне всё, что нужно знать.

Через полчаса обед закончился, и меня вернули в зал суда. Циско, вернувшийся из Аризоны, стоял у перил и, по его виду, хотел что-то срочно сообщить. Я попросил Чана снять с меня наручники.

— Можно мне поговорить со следователем? — спросил я.

— Быстрее. Судья уже почти готова.

Я подошёл к перилам, и мы с Циско могли поговорить достаточно конфиденциально.

— Две новости, — сказал он. — Во‑первых, мы потеряли Оппарицио в Скоттсдейле.

— Что значит «потеряли»? — спросил я. — Я думал, твои ребята должны были с него глаз не спускать.

— Так и было. Они устроились в соседней комнате и ждали, когда он пошевелится, но он так и не пошевелился. Мне только что позвонили: сегодня утром горничная убрала его номер. Его нет. Машина стоит на месте, а самого нет.

— Чёрт.

— Извини, Мик.

— Что-то тут не так. Скажи им, пусть продолжают наблюдать за машиной. Он может вернуться за ней.

— Они уже в машине, — сказал Циско. — Плюс пытаются понять, как он вообще вышел из номера. В коридоре же камеры.

— Ладно. А вторая новость?

— Помнишь Херба Даля, этого мерзкого кинопродюсера, который когда-то встречался с Лизой Траммел?

— И что с ним?

— Он сидит в коридоре у входа в зал. Думаю, его тоже позвали свидетелем.

Я кивнул. Картина становилась яснее.

— Лизу привезли из Чоучилла, — сказал я. — Она тоже ждёт своей очереди.

— В списке свидетелей их не было, — сказал Циско.

— «Октябрьский Сюрприз», — сказал я. — Слушай, вот что: выйди, позвони Лорне, пусть поднимает дело Лизы Траммел и приносит её письма, которые она мне писала все эти годы. Как только Лорна подойдёт, передай всё Мэгги. Придётся, возможно, подождать её на Спринг‑стрит.

— Понял.

— И держи меня в курсе насчёт Оппарицио.

— Сделаю.

Циско вышел, а я сел как раз в тот момент, когда заместитель шерифа Чан объявил о возобновлении заседания, и судья вошла в зал. Мэгги поднялась одновременно со мной, давая Уорфилд сигнал: есть вопросы до приглашения присяжных. Я ещё не успел рассказать ей ни о Хербе Дале, ни о «письмах ненависти» от Лизы.

Я посмотрел на стол обвинения и увидел, как вслед за Мэгги встаёт и Берг.

— Вернёмся к протоколу, — сказала Уорфилд. — Мисс Макферсон, я видела, что вы поднялись первой. Хотите обратиться к суду?

— Да, Ваша честь, — ответила Мэгги. — Защите стало известно, что государство намерено представить свидетеля, имени которого не было ни в одном из списков, предоставленных нам. Этот свидетель — осуждённая убийца, ранее лгавшая под присягой, и она сделает это снова, если ей позволят дать показания.

— Для меня это новость, — сказала Уорфилд. — Мисс Берг, вы тоже стоите. Выскажетесь?

— Да, Ваша честь, — ответила Берг.

Пока она представляла Лизу Траммел как свидетеля и обосновывала необходимость её показаний, я потянул Мэгги за рукав, и она наклонилась ко мне.

— У неё есть запасной свидетель в коридоре, — прошептал я. — Кинопродюсер Херб Даль. Лиза и Даль уже сговаривались против меня во время её процесса.

Мэгги лишь кивнула, выпрямилась и снова сосредоточилась на аргументах Берг перед судьёй.

— Это систематические доказательства, Ваша честь, — говорила Берг. — Доказательства прошлых неправомерных действий: того, как подсудимый обращался с клиентами — требовал денег, а потом угрожал и реализовывал угрозы, если денег не получал. Кроме того, у меня есть второй свидетель, Герберт Даль, который лично сталкивался с подобным и которому мистер Холлер также угрожал из‑за денег.

— Вы пока так и не объяснили, почему эти свидетели внезапно появляются сегодня в моём зале без уведомления защиты и суда, — сказала Уорфилд. — Я почти уверена, что следующий аргумент мисс Макферсон будет о том, что защита поставлена в заведомо невыгодное положение. И это очень весомый аргумент.

Берг возразила: мол, никакого «заговора» нет, поскольку она узнала о Траммел и Дале лишь в субботу, когда вскрыла письмо Лизы, отправленное после просмотра телерепортажа о деле Скейлза. Прокурор передала судье письмо и конверт с почтовым штемпелем. Копию она дала Мэгги.

— Ваша честь, это письмо оказалось на моём столе в прошлую среду, — сказала Берг. — Вы видите штемпель: день до этого. Как вы знаете, на прошлой неделе суд шёл без перерывов. У меня физически не было времени разбирать почту. Я занялась ей в субботу и обнаружила письмо. Немедленно связалась с детективом Друкером, и мы поехали в Чоучилл поговорить с мисс Траммел и оценить её как свидетеля. Мы выслушали её историю и решили, что присяжные должны её услышать, если нам удастся её подтвердить. Она назвала имя Герберта Даля. Пока мисс Траммел везли сюда вчера, детектив Друкер закончил показания и поехал допрашивать мистера Даля. Никаких хитростей тут нет. Мы представили этих свидетелей суду, как только убедились в их правдивости и значимости.

Пока Мэгги возражала, я читал письмо. Там в однобокой манере рассказывалось, как плохо я якобы обращался с Лизой Траммел. Она обвиняла меня в том, что я посадил её в тюрьму и оставил без копейки. По её версии, мной руководили жадность и жажда внимания прессы — качества, которые, по иронии, лучше всего описывали её саму.

В конце концов, Мэгги не удалось переубедить судью. Уорфилд постановила: Траммел и Даль могут дать показания, а присяжные сами решат, верить им или нет.

— Однако, — добавила она, — я дам защите достаточно времени для подготовки к допросу этих свидетелей, если это необходимо. Мисс Макферсон, сколько вам нужно?

— Могу ли я посоветоваться с клиентом? — спросила Мэгги.

— Конечно, — ответила судья.

Мэгги села и придвинулась ближе ко мне.

— Прости, — сказала она. — Я должна была это предотвратить.

— Не бери в голову, — сказал я. — Ты сделала всё, что могла. И не переживай: обвинение только что совершило большую ошибку.

— Правда? По ощущениям, она как раз добилась своего.

— Да. Но теперь мы можем использовать Траммел, чтобы открыть дверь к Оппарицио. А потом уничтожим её на перекрёстном.

— Значит, сколько времени на подготовку?

— Нисколько. Сразу берём её.

— Ты уверен?

— Я уже послал Циско за Лорной и досье Траммел с её письмами. Думаю, мы сможем ответить на их «Октябрьский Сюрприз» собственным.

— Ладно. Рассказывай.

Ночью я почти не спал, лежа на койке и прислушиваясь к хаотичным крикам и ругани отчаявшихся людей в темноте. Слышал хлопки стальных дверей и дурашливый смех помощников шерифа, работавших в ночную смену. Временами меня буквально трясло: я чувствовал физическую дрожь от тяжести момента. Как можно спать, когда понимаешь, что ближайшие два дня определят всю дальнейшую жизнь? В глубине души я знал: если всё пойдёт по худшему сценарию, жить «дальше» я не захочу. Я найду способ уйти сам.

Тюрьма заставляет думать о последней стене. Они могут забрать ремень и шнурки, но не могут помешать тебе перелезть через неё. У меня было три клиента, которые сделали это — покончили с собой в течение нескольких недель после приговора. Теперь, когда перспектива долгого срока нависла над моей собственной головой, я понимал и уважал их выбор. Я знал, что сделаю то же самое.

Заместитель шерифа Пресли отвёз меня в суд пораньше, и я сидел в камере предварительного заключения, ожидая начала заседания. Когда Мэгги и Циско привели ко мне на предсудебное совещание, я понял по их лицам: новости плохие.

— Оппарицио всё ещё нет? — предположил я.

— Нет, — сказала Мэгги. — Всё хуже.

— Он мёртв, — сказал Циско.

— Нам придётся всё перестроить, — сказала Мэгги. — Полностью. Поменять порядок…

— Подождите, — сказал я. — Стоп. Что значит — мёртв?

— Его убрали, — сказал Циско. — Тело нашли прошлой ночью. Его выбросили на обочину недалеко от Кингмана.

— Это по дороге в Вегас. Как так, если двадцать четыре часа назад твои ребята, как ты говорил, держали его «под замком»?

— Помнишь, я говорил, что у него на двери была камера? — сказал Циско. — Сегодня с утра её посмотрели. В понедельник вечером он заказал обслуживание в номер. Ничего необычного — он обычно ел в комнате. Но в этот раз ужин привезли на тележке, накрытой скатертью.

— Вот так его и вывезли? — спросил я.

— Ага. Под тележкой. Какой‑то тип, переодетый официантом, избил его в номере, засунул под тележку и вывез. Он перехватил заказ у сервисного лифта. Настоящего официанта мои люди нашли у него в квартире. Тот признался: ему заплатили за то, чтобы он отдал красный пиджак и ушёл домой. Он был в стельку пьяный.

— Откуда этот псевдоофициант вообще знал, где он? — спросил я.

— Полагаю, Оппарицио кому‑то позвонил и сообщил, что ему пришла наша повестка, — сказал Циско. — Ему обещали «вытащить» его оттуда. Потом сделали подставу с обслуживанием номеров — с той разницей, что его не спасли, а убили.

— Зачем? — спросил я.

— Кто знает? — сказал Циско. — Возможно, не захотели рисковать и тащить его в суд. Они знали, что он уже скомпрометирован.

Я посмотрел на Мэгги, ожидая её анализа.

— Мотивов может быть много, — сказала она. — Но можно уверенно сказать одно: он стал обузой. Мы не можем сейчас зацикливаться на этом, Микки. Это меняет всё. Как теперь выстраивать защиту? Как указывать на Оппарицио, если он мёртв?

— А Босх? — спросил я. — Он знает?

— Я ему сказал, — ответил Циско. — У него до сих пор связи в Аризоне и Неваде с тех времён, когда он был в полиции. Он собирался сделать несколько звонков, посмотреть, что можно выяснить.

Я замолчал на несколько минут. В голове крутились варианты: как перестроить стратегию, если наша «третья сила» исчезла. Я понимал: смерть Оппарицио не меняет сути нашей теории, но, как сказала Мэгги, резко усложняет её подачу.

— Ладно, — наконец сказал я. — Нам нужно пережить сегодняшний день, а потом перегруппироваться. Кто у нас готов?

— У нас есть Шульц из Агентства по охране окружающей среды, — сказала Мэгги. — Он приехал вчера вечером. Я сказала ему, что, вероятно, он будет нужен завтра, но можем подтянуть его на сегодня. Он живёт в «Билтморе».

— Давайте его, — сказал я. — Ещё у нас Друкер. Можем начать с этого.

— На сегодня ещё заявился детектив из округа Вентура, который арестовывал Сэма в прошлый раз, — сказал Циско. — Гарри его уговаривал. Но повестки нет, так что поверю, когда увижу. Ещё у нас Мойра из «Красного Дерева» и эксперт по рогипнолу по повестке. Как только мы закончим тут, я проверю, кто уже в коридоре.

— А что с девушкой Оппарицио? — спросил я.

— Мы вручили ей повестку в ту же ночь, когда исчез Оппарицио, — сказал Циско. — Она должна была приехать в четверг. Но теперь, после его смерти, она, скорее всего, исчезла. Мы переключили наблюдение с неё на самого Оппарицио, так что…

— …так что теперь не знаем, где она, — закончил я. — То есть на неё рассчитывать нельзя, если только она по чистой совести не решит выполнить повестку. Я бы поставил на это ноль.

— Зато есть ты, — сказала Мэгги.

— Я не собирался давать показания, — сказал я.

— Теперь, возможно, придётся, — ответила она. — Без живого Оппарицио, который мог бы подстраховать нас, нам, вероятнее всего, понадобишься именно ты, чтобы связать всё воедино перед присяжными.

— Если я выйду свидетельствовать, Берг вытянет всё: таблетки, реабилитацию, любую грязь, — сказал я. — Вся моя история окажется на виду.

— Я не переживаю, — сказала Мэгги. — Ты умеешь защищать себя.

Я помолчал ещё.

— Ладно. Начнём с Друкера, потом остальных, — сказал я. — Надеюсь, до меня очередь дойдёт не раньше завтра. Что насчёт агента Рут из ФБР?

— Я ей звонила, оставляла сообщения, — сказала Мэгги. — Буду продолжать.

Дверь открылась, и заместитель шерифа Чан просунул голову:

— Пять минут.

Я поднялся, но вспомнил ещё одну тему:

— А что с Милтоном? Мы получили записи телефонных разговоров? — спросил я.

— Да, я собиралась рассказать позже, — сказала Мэгги. — Не хотела добивать тебя ещё и этим. Мы их получили, но они нам не помогают.

— Почему? — спросил я.

— Он действительно получил сообщение в то самое время, когда его видно на видео, — сказала она. — Но это было от другого копа, который смотрел камеры в ту ночь. Тот просто спрашивал, во сколько они пойдут ужинать и куда.

— Может, они что-то подделали? — спросил я.

— Документы выглядят подлинными, — сказала Мэгги. — Проверить на фальсификацию можно, но точно не на этой неделе.

— Значит, от этого хода откажемся, — сказал я.

— Проблема в том, что Берг от него не откажется, — сказала Мэгги. — В рамках раскрытия информации она тоже всё получила. Можешь не сомневаться: она вытащит это в опровержение.

Это был удар. Потеряв Оппарицио и подарив обвинению приличную карту для опровержения, мы начинали день уже в минусе. Я понимал, что встреча с Друкером будет непростой, но мне нужна была возможность хоть немного пробить дыру в их деле.

Спустя пять минут я сидел за столом защиты, когда судья Уорфилд вошла и заняла своё место. Присяжных посадили, судья посмотрела на меня и попросила вызвать первого свидетеля. Она выглядела чуть удивлённой и, возможно, разочарованной, когда я назвал Кента Друкера. Наверное, она считала, что начинать защиту с вызова свидетеля обвинения — слабый ход.

Сам Друкер тоже выглядел удивлённым. Он сидел на галерке, но теперь прошёл через ворота к месту свидетеля, по пути взяв на столе обвинения дело об убийстве — освежить память при необходимости.

Судья напомнила ему, что он всё ещё под присягой после предыдущих показаний.

— Детектив Друкер, сколько раз вы обыскивали мой дом? — спросил я.

— Дважды, — ответил он. — На следующий день после убийства и в январе, когда мы вернулись к обыску.

— Сколько раз вы обыскивали мой склад?

— Один раз.

— Мои два других «Линкольна»?

— Один раз.

— Можете назвать эти обыски тщательными?

— Мы стараемся быть максимально тщательными.

— «Стараетесь»? — уточнил я.

— Мы были тщательными, — поправился он.

— Если вы были настолько тщательны при первом обыске моего дома, зачем понадобился второй?

— Расследование продолжалось, появлялась новая информация, и мы поняли, что нужно вернуться и поискать дополнительные доказательства.

— Вчера один из экспертов обвинения показал, что баллистические характеристики пуль, которыми был убит Сэм Скейлз, указывают на пистолет «Беретта» калибра.22. Вы с этим согласны?

— Да.

— И после всех ваших тщательных обысков моих домов и машин вы нашли такое оружие?

— Нет.

— Боеприпасы к нему?

— Нет.

— Эксперты обвинения также показали, что есть веские основания считать: убийство произошло в гараже под моим домом. Вы согласны?

— Да.

— Коронер указал время смерти — между десятью часами вечера и полуночью. Вы согласны?

— Да.

— Проводился ли опрос соседей в районе, где произошли убийства?

— Я лично нет, но опрос проводился.

— Кем?

— Другими детективами и патрульными по поручению моего напарника.

— Сколько времени он занял?

— Около трёх дней. Приходилось возвращаться, чтобы застать людей дома.

— Вы были дотошны?

— Да. У нас был список всех домов, мы обязательно разговаривали хотя бы с кем‑то по каждому адресу.

— Сколько человек заявили, что слышали выстрелы между десятью и полуночью в ночь убийства?

— Никто. Ни одного сообщения.

— Учитывая ваш опыт и знания, сделали ли вы из этого какие‑то выводы?

— Не совсем. Могло быть много причин.

— Но вы по‑прежнему уверены, основываясь на доказательствах, что Сэм Скейлз был убит в моём гараже?

— Да.

— Вы предполагаете, что ворота гаража были закрыты во время стрельбы, чтобы заглушить звуки?

— Мы рассматривали такой вариант, но это будет предположение.

— А вы не любите строить предположения в деле об убийстве, верно?

— Верно.

— Не вдаваясь пока в результаты, вы уже сообщили присяжным, что полиция проводила звуковые испытания в моём гараже, так?

— Да.

— Опять же, не раскрывая пока результаты, скажите: кто‑нибудь был наверху, в спальне, когда в гараже стреляли, чтобы проверить, слышно ли выстрелы?

— Нет.

— Почему?

— На тот момент это не входило в наши задачи.

Я хотел показать присяжным возможный сценарий: я мог спать наверху, в то время как выстрелы глушились многотонной бетонной коробкой гаража.

— Хорошо, — сказал я. — При опросе соседей вам поступали сообщения о других странных звуках или событиях в ночь убийства?

— Одна соседка сказала, что слышала спор двух мужчин, — ответил Друкер.

— Правда? Но вы не сочли нужным рассказать об этом присяжным в прошлый раз?

— Нет.

— Почему? Спор двух мужчин в ночь убийства не показался вам важным?

— После токсикологического отчёта мы пришли к выводу, что Сэм Скейлз в момент убийства, скорее всего, был без сознания.

— То есть соседка, слышавшая спор, солгала или ошиблась?

— Мы считаем, что она ошиблась. Возможно, это был телевизор, возможно, другая ночь. Там много неопределённостей.

— Поэтому вы просто не стали говорить присяжным?

— Мы ничего не «скрывали». Мы…

— То есть если что-то не укладывается в вашу версию, вы просто убираете это из поля зрения присяжных? — перебил я.

Берг тут же возразила, и Уорфилд поддержала её, посоветовав дать свидетелю договаривать ответы. Я кивнул.

— Продолжайте, детектив, — сказал я.

— Мы оцениваем каждого потенциального свидетеля, — сказал Друкер. — Этот источник показался нам недостоверным. Никто больше не слышал спора, и были основания считать, что свидетельница могла ошибиться с датой. Мы ничем не манипулировали.

Я попросил у судьи минуту, вернулся к столу и наклонился к Мэгги.

— У тебя под рукой протокол ареста из Вентуры? — прошептал я.

Она уже держала его наготове и передала мне.

— Что ещё мне стоит вытащить до финального удара? — спросил я.

Мэгги задумалась.

— Думаю, всё. Пора наносить удар, — сказала она.

— Шульц уже здесь? — спросил я.

— Циско писал: он в коридоре и готов, — ответила Мэгги. — Раунтри тоже там, сидит с Гарри. Бармен, правда, пока не объявился.

— Хорошо. В зависимости от того, как пойдёт дальше, я, возможно, вызову детектива Раунтри, — сказал я.

— И ещё: не хочу тебя отвлекать, но агент Рут сидит на заднем ряду, — добавила Мэгги.

Я задержал на ней взгляд. Не был уверен, как относиться к присутствию агента ФБР. Она пришла наблюдать и докладывать? Или смерть Луиса Оппарицио что‑то для неё изменила?

— Мистер Холлер, — напомнила судья, — мы ждём.

Я кивнул Мэгги и вернулся к кафедре. Взгляд снова упёрся в Друкера.

— Детектив, вы ранее свидетельствовали, что Сэм Скейлз пользовался именем Уолтер Леннон на момент смерти. Так?

— Если я это свидетельствовал, значит, так. Не обязательно повторять, — ответил он.

— Учту, детектив. Что ещё вы выяснили насчёт Уолтера Леннона?

— Где он жил. Где якобы работал.

— Где?

— Своему арендодателю он сказал, что работает на нефтеперерабатывающем заводе «Биогрин» недалеко от дома в Сан-Педро. Мы это не подтвердили.

— Вы пытались?

— Мы связались с «Биогрин». У них не оказалось ни Уолтера Леннона, ни Сэма Скейлза в списках. Руководитель отдела кадров не узнал его по фотографии.

— На этом вы и остановились?

— Да.

— Вы знаете, чем занимается «Биогрин»?

— Это нефтеперерабатывающий завод. Перерабатывают нефть, производят чистое топливо.

— Переработанная нефть — это смазочный материал? — спросил я.

Друкер замялся, понимая, что я подвожу его к провалу.

— Не знаю, — сказал он.

— Вы не спросили у них? — уточнил я.

— Мы разговаривали с кадровиком. Сомневаюсь, что она это знает.

Я едва сдержал улыбку. Друкер оборонялся и пытался выставить очевидный пробел в расследовании моей проблемой.

— Спасибо, детектив, — сказал я. — Слышали ли вы выражение «Зверь, истекающий кровью»?

Он снова задумался.

— Не могу сказать, что слышал, — ответил он.

— Ладно, вернёмся к другому, — сказал я. — Объясните присяжным, какую роль в этом деле играл Луис Оппарицио?

— Я не могу, — сказал Друкер.

— Вы знаете это имя?

— Да. Слышал.

— В каком контексте?

— Оно всплыло в этом деле. Вчера свидетель упоминала его. А до этого люди говорили мне, что вы можете использовать «дымовую завесу» и что мне нужно быть готовым, — ответил он.

— Я не хочу вас отвлекать, детектив, — сказал я. — Тогда другой вопрос: изучали ли вы судимости Сэма Скейлза после того, как опознали его как жертву?

— Да, конечно.

— Что вы обнаружили?

— У него был длинный послужной список мошенника и афериста. Но вы и сами это знаете.

Он начал хмуриться и отвечать жёстче. Меня это только устраивало: это означало, что я достал его.

— Расскажите присяжным о его последнем аресте, — попросил я.

Друкер раскрыл дело об убийстве.

— Его арестовали за организацию мошеннической онлайн-схемы сбора средств для жертв стрельбы на музыкальном фестивале в Лас-Вегасе, — сказал Друкер. — Он был признан виновным и…

— Позвольте прервать, — сказал я. — Я спрашивал о последнем аресте, а не о последнем осуждении.

— Это одно и то же. Дело в Вегасе.

— А как насчёт ареста в округе Вентура за одиннадцать месяцев до смерти? — спросил я.

Друкер посмотрел в раскрытое дело.

— У меня нет данных об этом, — сказал он.

Я открыл досье, которое дала мне Мэгги. Это был тот самый момент, ради которого живёт любой адвокат.

— Ваша честь, могу я подойти к свидетелю? — спросил я.

Получив разрешение, я отнёс протокол об аресте: один экземпляр — секретарю, один — Берг, третий положил перед Друкером. Возвращаясь к кафедре, я мельком взглянул на зал, кивнул дочери и перевёл взгляд на задний ряд. Там сидела агент Дон Рут. Мы на долю секунды встретились глазами, прежде чем я повернулся обратно к Друкеру. Нужно было торопиться: как только Берг поймёт, что этого протокола не было в их списках раскрытия, она устроит скандал.

— Что это, детектив Друкер? — спросил я.

— Похоже на протокол об аресте из офиса шерифа округа Вентура, — ответил он.

— Кто арестован?

— Сэм Скейлз.

— Когда и за что?

— Первого декабря 2018 года. За организацию мошеннического онлайн-сбора средств для жертв массового расстрела в баре в Таузенд-Оукс.

— Это стандартная форма? — уточнил я.

— Да.

— Внизу есть несколько пунктов, которые отмечают галочкой. Что они значат?

Я посмотрел на стол обвинения. Помощник Берг в галстуке-бабочке уже листал документы.

— Один из пунктов отмечен как «межштатное мошенничество», — сказал Друкер.

— А что значит пометка «ФБР — Лос-Анджелес»? — быстрым ударом вбил я следующий вопрос.

— Что отделение ФБР в Лос-Анджелесе было уведомлено об аресте, — ответил он.

— Почему этот арест не всплыл при проверке судимостей Скейлза? — спросил я.

— Вероятно, ему не предъявили обвинений, и информация об аресте не была внесена в базу, — сказал Друкер.

— Почему? — продолжил я.

— Вам нужно спросить об этом шерифов Вентуры.

— Часто ли бывает, что человека арестовывают по одному эпизоду, а затем предлагают сотрудничество по более крупному делу? — уточнил я. — Это стандартная практика правоохранительных органов?

— Как я уже сказал, это вопрос к Вентуре, — ответил он раздражённо. — Это было их дело.

Боковым зрением я заметил, как Берг встаёт возражать.

— Сэм Скейлз был информатором ФБР, не так ли, детектив? — спросил я.

Прежде чем он успел ответить, Берг поднялась с возражением и попросила обсудить вопрос у судьи. Судья посмотрела на часы и решила объявить перерыв. Она сказала, что выслушает доводы Берг в совещательной комнате.

Когда присяжные вышли, я вернулся к столу защиты и сел. Мэгги наклонилась ко мне:

— Ты всё успел, — прошептала она. — Что бы теперь ни случилось, присяжные уже слышали, что он был информатором.

Я кивнул. Это был решающий момент. Удар по системе.

Утром меня разбудили рано и посадили в машину сопровождения к восьми часам. В тюрьме мне никто не объяснил, почему.

— Пресли, ты знаешь, почему я еду так рано? — спросил я. — Суд откроется только через час.

— Понятия не имею, — сказал Пресли. — Мне просто сказали тебя туда отвезти.

— Какие‑нибудь последствия небольшого крюка домой прошлой ночью?

— Какого крюка?

Я кивнул и выглянул в окно. Я надеялся, что Мэгги уже предупредили.

Когда мы добрались до здания суда, меня передали охраннику, который отвёл меня в лифт, закрытый на карантин, и открыл его ключом. Вот тогда я и начал заполнять пробелы. Обычно меня отводили на девятый этаж, где находился зал суда судьи Уорфилд. Охранник повернул ключ рядом с кнопкой восемнадцатого этажа. Каждый адвокат в городе знал, что главный офис окружного прокурора находится на восемнадцатом этаже здания уголовного суда.

Выйдя из лифта, меня проводили в запертую комнату для допросов, которая, как я предполагал, использовалась для допросов подозреваемых в преступлениях, когда они соглашались сотрудничать. Не стоит оставлять такие соглашения без внимания. Люди меняют своё мнение — как подозреваемые, так и адвокаты. Если кто‑то, столкнувшийся с серьёзным обвинением или суровым приговором, тихо предлагает властям оказать существенную помощь, на следующий день назначать встречу не стоит. Вы ведёте их наверх и извлекаете всю информацию, какую можно извлечь. И это происходило в комнате, в которой я сейчас сидел.

Прикованный наручниками к поясной цепи и всё ещё в своей хандре, я сидел один пятнадцать минут, прежде чем начал смотреть в камеру в углу потолка и кричать, что хочу увидеть своего адвоката.

Это не вызвало никакой реакции ещё пять минут, а затем дверь открылась, и появился охранник. Он провёл меня по коридору и через дверь. Я вошёл в нечто, похожее на зал заседаний — скорее всего, такое место, где определялась политика, а прокуроры и руководители обсуждали важные дела. Десять стульев с высокими спинками стояли вокруг большого овального стола, и большинство из них были заняты. Меня проводили к свободному месту рядом с Мэгги Макферсон. Я либо узнал большинство людей, собравшихся за столом, либо мог догадаться, кто они. С одной стороны, сидела Дана Берг вместе со своим помощником в галстуке‑бабочке, а также окружной прокурор Джон «Большой Джон» Келли и Мэтью Скаллан, который, как я знал, был начальником Берг и главой отдела по расследованию особо тяжких преступлений. В этой должности он ранее был начальником Мэгги, пока её не перевели в отдел по охране окружающей среды.

Напротив государственных прокуроров за столом сидели федералы. Я увидел агента Рут и её партнёра Рика Айелло, а также прокурора Соединённых Штатов по Южному округу Калифорнии Уилсона Корбетта и ещё одного мужчину, которого я не узнал, но предположил, что это прокурор среднего звена, скорее всего курирующий расследование по делу «Биогрин».

— Мистер Холлер, добро пожаловать, — сказал Келли. — Как у вас дела?

Прежде чем ответить, я посмотрел на Мэгги, и она слегка покачала головой. Этого было достаточно, чтобы понять: она тоже не представляет, в чём дело.

— Я только что провёл ещё одну ночь в ваших замечательных апартаментах в «Башнях‑Близнецах», — сказал я. — Как, по‑твоему, я себя чувствую, Большой Джон?

Келли кивнул, словно знал, что я так отвечу.

— Что ж, кажется, у нас для вас хорошие новости, — сказал Келли. — Если мы сможем договориться по некоторым вопросам, мы закроем дело против вас. Вы можете сегодня спать в своей постели. Как вам такое?

Я окинул взглядом лица в комнате, начиная с Мэгги. Она выглядела удивлённой. Дана Берг — расстроенной, а Рик Айелло выглядел так же, как в последний раз, когда я видел его на крыльце: злобным.

— Обвинение снято? — спросил я. — Присяжные приведены к присяге. Приговор вердикта вступил в силу.

Келли кивнул.

— Верно, — сказал он. — Вас нельзя судить повторно по статье о двойной ответственности. Никаких повторений. Всё сделано.

— И по каким вопросам нам нужно прийти к соглашению? — спросил я.

— Пусть это сделает мистер Корбетт, — сказал Келли.

Я мало что знал о Корбетте, кроме того, что он не имел прокурорского опыта, пока нынешний президент не назначил его федеральным прокурором.

— У нас сложилась непростая ситуация, — сказал он. — Мы ведём расследование, которое зашло гораздо глубже, чем вы думаете. Дело не ограничивается Луисом Оппарицио. Но раскрытие даже малой его части в суде поставит под угрозу более масштабное дело. Нам нужно, чтобы вы согласились хранить молчание до завершения и вынесения решения по более крупному делу.

— И когда это произойдёт? — спросила Мэгги.

— Мы не знаем, — ответил Корбетт. — Процесс продолжается. Это всё, что я могу вам сказать.

— И как это будет работать? — спросил я. — Обвинения просто снимаются без объяснений?

Келли снова взял слово. Я смотрел на Дану Берг, пока он говорил.

— Мы будем ходатайствовать о снятии обвинений как противоречащих общественным интересам, — сказал он. — Мы заявим, что окружная прокуратура располагает информацией и доказательствами, которые ставят под серьёзное сомнение обоснованность и справедливость нашего дела. Эта информация и доказательства останутся конфиденциальными в рамках продолжающегося расследования.

— И всё? — спросил я. — Это всё, что вы скажете? А как насчёт неё? Что говорит Дана? Она уже четыре месяца называет меня убийцей.

— Мы хотим привлечь к этому как можно меньше внимания, — сказал Келли. — Мы не можем продолжать этот процесс и при этом защищать федеральное расследование.

Берг смотрела на стол перед собой. Я видел, что она не одобряет этот план. Она искренне верила в свою правоту до самого конца.

— Итак, это сделка? — спросил я. — Обвинения сняты, но я никогда не могу сказать, почему, а вы никогда не признаете, что были неправы?

Никто не ответил.

— Вы думаете, что идёте на компромисс? — сказал я. — Думаете, что это сделка, по которой вы позволяете убийце уйти ради общего блага.

— Мы не выносим вердикт, — сказал Келли. — Мы знаем, что у вас есть информация, которая может навредить общему благу, если она выйдет наружу.

Я указал на Дану Берг.

— Она выносит вердикт, — сказал я. — Она вынесла вердикт, когда посадила меня в тюрьму. Она думает, что я убил Сэма Скейлза. Вы все так думаете.

— Вы не знаете, что я думаю, Холлер, — сказала Берг.

— Я пас, — сказал я.

— Что? — спросил Келли.

Мэгги положила руку на мою, пытаясь остановить меня.

— Я же сказал, пас, — ответил я. — Отведите меня в суд. Я рискну с присяжными. Они вынесут оправдательный вердикт, и я чист и невиновен. И я смогу рассказать всему миру, как меня подставили прямо под носом у ФБР, а потом меня подставил окружной прокурор. Мне такой расклад нравится больше.

Я отодвинул стул на ножках и повернулся, чтобы найти помощника шерифа, который меня привёл.

— Чего вы хотите, Холлер? — спросил Корбетт.

Я оглянулся на него.

— Чего я хочу? — переспросил я. — Я хочу вернуть себе невиновность. Хочу, чтобы было сказано, что ваши новые данные и доказательства однозначно оправдывают меня по этому обвинению. Я хочу, чтобы это сказали либо вы, Большой Джон, либо Дана. Сначала в ходатайстве суду, затем судье в открытом судебном заседании, а затем на пресс‑конференции на ступенях здания суда. Если вы не можете мне этого дать, я получу это от присяжных, и нам не о чем говорить.

Келли посмотрел через стол на своего федерального коллегу. Я увидел кивок и выражение одобрения.

— Думаю, мы можем это уладить, — сказал Келли.

Берг резко откинулась назад, словно её ударили по лицу.

— Хорошо, — сказал я. — Потому что это ещё не всё.

— Господи Иисусе, — сказал Айелло.

— Мне нужно ещё две вещи, — сказал я, игнорируя Айелло и глядя прямо на Келли. — Я не хочу никаких негативных последствий для моей со‑адвоката. После этого она вернётся к вам на работу. Никакого снижения зарплаты, никакой смены работы.

— Это уже должно было произойти, — сказал Келли. — Мэгги — одна из наших лучших, и…

— Отлично, — сказал я. — Тогда вам не составит труда изложить это в письменной форме.

— Майкл, — сказала Мэгги. — Я не…

— Нет, я хочу письменно, — сказал я. — Я хочу всё это в письменной форме.

Келли медленно кивнул.

— Вы получите письменно, — сказал он. — А что во‑вторых?

— Ну, я думаю, мы убедительно доказали в суде, что офицер Рой Милтон ждал меня той ночью четыре месяца назад, — сказал я. — Его история про пропавший номерной знак — чушь собачья. Меня подставили, а потом избили и чуть не убили, а моё имя и репутацию постоянно очерняли. Полиция Лос‑Анджелеса никогда не будет это расследовать, но у вас есть Отдел по обеспечению общественной честности. Я подам жалобу и не хочу, чтобы её заморозили. Я хочу, чтобы расследование довели до конца. Это не могло бы произойти без помощи изнутри, и Милтон — отправная точка. Уверен, что где‑то есть связь с Оппарицио — я бы начал с его адвокатов, — и я хочу знать, какая именно.

— Мы заведём дело, — сказал Келли. — Мы проведём расследование добросовестно.

— Тогда, думаю, всё в порядке, — сказал я.

Берг покачала головой, услышав мой список требований. Мэгги заметила, что я смотрю на Берг, и снова положила мне руку на предплечье, надеясь удержать. Но это был мой момент, и я не мог его упустить.

— Дана, я знаю, вы никогда не поверите, что это подстава, — сказал я. — Многие не поверят. Но, возможно, когда‑нибудь, когда федералы доведут это расследование до конца, они найдут время показать вам, где вы с полицией Лос‑Анджелеса ошиблись.

Впервые Берг повернулась и посмотрела на меня.

— К чёрту тебя, Холлер, — сказала она. — Ты мерзавец, и никакая сделка этого не изменит. Увидимся в зале суда. Я хочу поскорее с этим покончить.

Затем она встала со своего места и вышла из комнаты. Повисло долгое молчание. Большую часть этого времени я сосредоточился на агенте Рут. Я хотел помочь ей, но не хотел подставлять её за то, что она помогла мне.

— Мы закончили? — спросил Корбетт, положив руки на подлокотники кресла и помедлив, прежде чем подняться.

— У меня есть кое‑что для агентов, — сказал я.

— Нам от вас ничего не нужно, — сказал Айелло.

Я кивнул Мэгги.

— У нас есть видео, — сказал я. — На нём ваш убийца. Человек, который убил Оппарицио и вынес его тело из отеля в Скоттсдейле. Мы вам его передадим. Может быть, оно поможет.

— Не беспокойтесь, — сказал Айелло. — Нам не нужна ваша помощь.

— Нет, — сказала Рут. — Мы возьмём её. Спасибо.

Она посмотрела на меня и кивнула. Я видел, что её слова были искренними и что по крайней мере один человек в комнате не верил, что они освобождают убийцу.

Мы ждали целый день, прежде чем устроить празднование в баре «Красное Дерево». К тому времени по пресс‑конференциям и в СМИ уже разнеслась весть о том, что с меня сняли все обвинения и оправдали. Казалось уместным собраться там, где начались все потрясения в моей жизни. Не было ни приглашений, ни списка гостей. Это было открытое приглашение — кредитная карта компании Лорны лежала у барной стойки, чтобы оплачивать счёт.

Народ набился быстро, но я позаботился о том, чтобы команда защиты зарезервировала большой круглый стол в задней части зала специально для нас. Я сидел там, как крёстный отец в гангстерском фильме, в окружении своих капо и принимал поздравления и рукопожатия от тех, кто пришёл на вечеринку, чтобы отпраздновать редкую победу защиты.

Напитки лились рекой, хотя я сохранял трезвость, пил апельсиновый сок со льдом и для стиля добавлял несколько коктейльных вишен. Мойра, бармен, радуясь, что ей не придётся давать показания, называла этот коктейль «Липким Микки», и это название прижилось, хотя большинство остальных в баре уже пили его, разбавляя водкой.

Я сидел между двумя бывшими жёнами: слева от меня — Мэгги Макферсон, рядом с ней — наша дочь, справа — Лорна, за ней — Циско. Гарри Босх расположился прямо напротив меня. Большую часть времени я молчал, просто впитывал всё происходящее и изредка поднимал бокал, чтобы чокнуться с очередным другом, который наклонялся через плечо Босха, чтобы поздороваться.

— Ты в порядке? — прошептала мне Мэгги в какой‑то момент.

— Да, всё отлично, — сказал я. — Просто привыкаю к тому, что всё кончилось, понимаешь?

— Тебе стоит уехать. Поехать куда‑нибудь и очистить голову от всего этого.

— Да. Я как раз подумывал съездить на несколько дней на Каталину. Там только что снова открылся «Зейн Грей», и там очень приятно.

— Ты уже там был?

— Э‑э, онлайн.

— Интересно, сохранился ли там тот зал с камином, который у нас был раньше.

Я подумал об этом — о времени, когда мы были вместе и катались на выходные на Каталину. Вполне возможно, что именно там была зачата наша дочь. Не испортил ли я это воспоминание, взяв туда Кендалл?

— Знаешь, ты могла бы поехать со мной, — сказал я.

Мэгги улыбнулась, и я увидел в её тёмных глазах тот блеск, который так хорошо помнил.

— Может быть, — сказала она.

Мне этого хватило. Я улыбнулся, глядя на толпу. Все они пришли ради бесплатной выпивки. Но и ради меня тоже. Я понял, что забыл про Бишопа. Надо было его пригласить.

Тут я заметил, что Циско и Босх склонили головы друг к другу и о чём‑то серьёзно разговаривают.

— Эй, — сказал я. — Что?

— Просто говорю об Оппарицио, — ответил Циско.

— А что с ним? — спросил я.

— Ты знаешь, почему они его убрали, — сказал Циско. — Гарри говорит, что им пришлось.

Я посмотрел на Босха и слегка запрокинул голову — мне хотелось услышать его версию. Я никому не рассказывал о своём разговоре со специальным агентом Рут на заднем сиденье патрульной машины помощника шерифа Пресли.

Босх наклонился через стол так далеко, как только мог. В баре было шумно, и это было неподходящее место, чтобы выкрикивать версии убийства.

— Он позволил личным делам помешать основному, — сказал Босх. — Ему следовало разобраться со Скейлзом чисто. Избить, закопать, засунуть в бочку из‑под нефтепродуктов и сбросить в канал. Что угодно, только не то, что он сделал. Он использовал ситуацию — какой бы она ни была, — чтобы попытаться свести с тобой старые счёты. Это была его ошибка, и она сделала его уязвимым. Он должен был уйти, и главное — он это знал. Не думаю, что он прятался в Аризоне от тебя и повестки. Он прятался от пули.

Я кивнул. Бывший детектив отдела убийств всё понял правильно.

— Думаешь, они нашли его через нас? — спросил я. — Проследили за нами до него?

— Ты имеешь в виду, проследили за мной, — сказал Циско.

— Не грызи себя, — сказал я. — Я послал тебя туда.

— Насчёт Оппарицио? — спросил Циско. — Я ничего не чувствую к этому парню.

— Возможно, так оно и было, — сказал Босх. — Он мог сам оступиться. Рассказать своей девушке или кому‑то ещё. Позвонить.

Я покачал головой.

— Этот трюк с обслуживанием номеров, — сказал я. — Значит, киллер знал, что мы за ним следим. Думаю, они использовали нас, чтобы добраться до него.

Я вспомнил видео, снятое «индейцами», которое я передал агенту Рут. Киллер из обслуживания номеров был белым, лет сорока, с редеющими рыжими волосами. Он не выглядел угрожающе. Выглядел неприметно. Выглядел так, словно его место — в той самой красной куртке, в которой он и пробрался в номер Оппарицио.

— Что ж, очень жаль, — сказала Мэгги. — Он пытался повесить на тебя обвинение в убийстве, Микки. Как и Циско, мне трудно сочувствовать Луису Оппарицио.

Разговор перешёл в плоскость предположений о том, кто является настоящей целью федеральных властей, и большинство сошлось на том, что это, вероятно, какой‑то корпоративный гангстер, кто‑то из казино Лас‑Вегаса, поддерживавший эту аферу с биотопливом. Но всё это было выше наших возможностей. Я мог лишь надеяться, что, когда‑нибудь агент Рут позвонит мне и скажет: «Мы его поймали». Тогда я узнаю личность человека, который в конечном итоге чуть не разрушил мою жизнь.

Вскоре я снова просто наслаждался моментом и наблюдал за людьми в баре. В конце концов мой взгляд упал на женщину, стоявшую у стойки, и я извинился, выйдя из‑за стола, чтобы присоединиться к ней.

— Вы пробовали «Липкий Микки»? — спросил я.

Дженнифер Аронсон обернулась и увидела меня. Широкая улыбка озарила её лицо. Она обняла меня и крепко прижала.

— Поздравляю!

— Спасибо! Когда ты вернулись?

— Сегодня. Как только я услышала, сразу поняла, что должна вернуться сюда ради этого.

— Ещё раз прими мои соболезнования по поводу отца.

— Спасибо, Микки.

— Как всё прошло потом?

— Всё было хорошо. В итоге я стала нянькой у заболевшей сестры.

— А ты в порядке?

— Я чувствую себя хорошо. Но хватит обо мне. Циско сказал мне, что Мэгги — прирождённый адвокат. Это правда?

— Да, она была замечательна. Но это не приживётся. Она вернётся к прокурору.

— Похоже, это у неё пожизненно.

— И знаешь, ты проделала всю подготовительную работу, Буллокс. Я бы не стоял здесь на свободе, если бы ты не была рядом.

— Приятно слышать.

— Это правда. Садись к нам за стол. Вся команда в сборе.

— Хорошо, хорошо. Я только хочу немного походить, поздороваться. Столько народу из суда пришло.

Я смотрел, как она пробирается сквозь толпу, обнимает друзей и даёт им «пять». Я отступил к барной стойке, прислонился к ней спиной и окинул взглядом всю сцену. Я оглядел зал и понял, что немногие из стоявших передо мной искренне радовались моей невиновности и победе над выступившими против меня силами. Большинство просто верило, что я выиграл дело, что я невиновен по юридическим стандартам, что вовсе не означало действительной невиновности.

Этот момент обжёг меня. Я понял, как на меня всегда будут смотреть в зале суда, в здании суда, в городе.

Я повернулся к стойке и увидел Мойру.

— Можно тебе что‑нибудь принести, Мик? — спросила она.

Я помедлил. Посмотрел на бутылки, выстроившиеся у зеркала в глубине барной стойки.

— Нет, — наконец сказал я. — Думаю, всё в порядке.