Хотя с северо-востока дул ветер, хлеставший по холодным водам Темзы, пригибавший к земле камыш и длинные травы на берегах и, словно в гневе, бившийся о дворцовые стены, барки все прибывали, и со ступеней личной пристани сходили знатные особы.

Девочка, стоявшая на коленях на широком подоконнике, с удовлетворением наблюдала за ними.

— Послушайте, Екатерина, — сказала она, не оборачиваясь к невестке, сидевшей с шитьем на скамеечке у окна, — сейчас прибывают лорд Дадли и лорд Эмпсон. Интересно, кто следующий. — Она теребила свои пышные рыжевато-золотые кудри. — И подумать только, Екатерина, они все едут, чтобы оказать честь мне!

— Нет, Мария, ты слишком тщеславна. Не забывай: они оказывают честь не тебе, а короне твоего отца.

— Клянусь Пресвятой Богородицей, — возразила Мария, — так это что же, корона моего отца завтра будет в этом дворце праздновать свое бракосочетание?

— Мы знаем, что это будешь ты. Но честь, которую оказывают эти люди, предназначена не одиннадцатилетней девочке, а дочери короля Англии.

— Мне двенадцать, чтобы вы знали, — отрезала Мария. — Двенадцать и… — Она принялась считать по пальцам. — Двенадцать лет и девять месяцев. Почти тринадцать. Вот так-то!

— Это не так уж и много, и тебе не подобает произносить такие клятвы — по сути, это богохульство.

— Ох, Екатерина, какая же вы скучная.

Она спрыгнула с подоконника и, подбежав к Екатерине, обняла ее.

— Ну вот, я не хотела вас обидеть. Но вы такая хорошая… а я никогда не смогу быть хорошей. По крайней мере, не собираюсь, пока не состарюсь так, что придется думать о покаянии. Но вы ведь еще не в том возрасте, Екатерина. Почему бы вам не перестать думать о том, что правильно, и не начать больше думать о том, что забавно?

Она склонила голову набок, разглядывая Екатерину. Бедная Кэт! Уже вдова, и сколько лет… Должно быть… — она снова попыталась сосчитать, — шесть лет прошло с тех пор, как умер Артур, и с тех пор бедная Екатерина становилась все старше и печальнее.

— Мы посланы на землю не для того, чтобы развлекаться, Мария, — тихо ответила Екатерина.

— А я — для этого, — упорствовала Мария.

— Ты молода и не так серьезна, как следовало бы, но ты принцесса, и у тебя есть долг. Об этом нельзя забывать никогда.

— Долг! — воскликнула Мария. Она крутанулась так, что из-под ее зеленого бархатного платья мелькнули рыжеватые нижние юбки из камки. Вытянув носок, она продолжила: — Ох, Екатерина, а вы пробовали новый танец? Вот так. Мне Генрих показал.

Некоторое время она танцевала; волосы струились за спиной, круглое личико раскраснелось от усилий, синие глаза сияли. Екатерина мысленно помолилась за нее. Такая красивая, такая страстная, такая своевольная и избалованная — ведь даже король, который думал лишь о пополнении казны, смягчался при виде своей младшей дочери.

— И еще, — продолжила Мария, внезапно остановившись, — хочу вам напомнить, что Генрих тоже так клянется, а если Генрих клянется, то и я буду.

— Тебе не следует перенимать его дурные привычки.

— Дурные привычки Генриха? У него их нет! Он мой чудесный брат. Знаете, Екатерина, я люблю его больше всех на свете. — Ее лицо внезапно омрачилось. — Полагаю, я должна любить Карла, но он совсем не похож на Генриха. — Она подбежала к портрету, который прислонила к раме на подоконнике, и, вернувшись, села у ног Екатерины, протягивая ей изображение. На нем был запечатлен принц Кастильский — мальчик с сонными глазами и тяжелой челюстью; рот его был слегка приоткрыт — лицо, прямо скажем, не располагающее. — Ну разве можно представить себе кого-то, кто был бы меньше похож на Генриха? — продолжала Мария. — А это Карл, мой жених. Ах, как было бы чудесно, если бы Генрих не был моим братом. Тогда бы я могла выйти за него замуж.

— Ты очень легкомысленна и говоришь много вздора, — чопорно заметила Екатерина, но против воли улыбнулась. Она подумала: «Так всегда. Мы дрожим за нее, сетуем на ее легкомыслие, и все же никто из нас не может устоять перед ее обаянием». В конце концов, она всего лишь дитя. Она повзрослеет. — Дорогая сестрица, — продолжила она, — завтра для тебя очень торжественный день. Если хочешь, можем помолиться вместе…

Мария решительно замотала головой.

— На сегодня я свои молитвы уже прочла, и вы совершенно не правы, Екатерина. Это радостное событие. Разве вы не слышали, как утром звонили колокола? На улицах будет музыка, люди разожгут костры и будут плясать вокруг них. Они все так рады, что я выхожу замуж за принца Карла. В этом нет ничего торжественного. Мой отец говорит, что это хороший брак. И все эти старики из Фландрии тоже так говорят. Они утверждают, что благодаря мне расцветет торговля… и что, выйдя замуж за Карла, я исполню свой долг перед Англией и домом моего отца. Так что, раз я все это делаю, я еще и не буду сохранять серьезный вид. Как воет ветер! Говорят, в Испании жарко. Это правда? Вы ведь знаете, это когда-то был ваш дом. Екатерина, однажды я стану королевой Испании.

Екатерина покорно покачала головой.

— Моя бедная, бедная Екатерина, — затараторила Мария. — Все эти разговоры о замужестве вас огорчают. Вы вспоминаете собственную свадьбу и бедного Артура. Ох, Екатерина, мне так жаль. Но улыбнитесь. Завтра вы будете танцевать. Вы знали, что будет бой быков и травля медведей? Будет охота и соколиная охота, и, клянусь, будет рыцарский турнир. Это будет так волнующе! Генрих говорит, что при дворе у нас мало веселья, а вот когда он станет королем… — Она осеклась и прижала пальцы к губам. — Но церемония и вправду будет великолепная, Екатерина, и вам стоит повеселиться вместе с нами.

Снизу донесся смех, и она, подбежав к окну, снова вскочила коленями на подоконник.

— Это Генрих! — воскликнула она. — Он вернулся с охоты. Генрих! Генрих!..

Она отчаянно забарабанила по стеклу, и группа молодых людей внизу подняла головы. В центре стоял ее брат Генрих — ему еще не было восемнадцати, а ростом он уже был выше шести футов. Конюх уже увел его лошадь, и он стоял, расставив ноги и уперев руки в бока. Одет он был скромно, но лишь потому, что его отец порицал расточительство; впрочем, он умудрялся и эту одежду носить с щегольским видом, а ее строгость лишь подчеркивала его ослепительно здоровый облик.

— Эй, сестрица! — крикнул он, а затем, повернувшись, что-то сказал своим спутникам, и те тут же разразились смехом, словно острота его была неотразима.

Он вошел во дворец и через несколько минут распахнул дверь комнаты и широким шагом направился к сестре.

Она прыгнула к нему на шею, он закружил ее, и она взвизгнула от восторга. Екатерина, молча наблюдавшая за ними, думала о том, как они похожи и как приятно видеть такую привязанность между братом и сестрой. Особенно утешала мысль, что Генрих способен на такое глубокое чувство, ведь она надеялась, что однажды сама сможет стать предметом его преданности. В этом юноше она видела свой шанс вернуть утраченное достоинство, ибо унижения последних лет были почти невыносимы. Если бы она не прилагала огромных усилий, чтобы подавить свои чувства, она бы возненавидела короля Англии, который обращался с ней с таким холодным безразличием с тех самых пор, как смерть ее матери уронила ее цену в глазах света. Но теперь ее отец, Фердинанд Арагонский, был уже не просто королем Арагона. Он добился больших успехов в Европе, а потому и его дочь перестала быть столь ничтожной, какой была когда-то. Она знала, что лишь по этой причине ей позволили стать компаньонкой принцессы Марии — все еще в унизительном положении, это правда, но уже не в полном изгнании от двора.

Когда ее мать была жива, этого блистательного юного принца обещали ей во вторые мужья; она все еще надеялась, что он помнит об этом. Поэтому в его присутствии она нервничала, жаждала угодить ему и в то же время боялась выдать свое рвение.

— Поскорее бы завтра, — говорила Мария.

— Так не терпится нас покинуть? — спросил брат.

— Генрих, я никогда не хочу тебя покидать!

Его улыбка сверкала. Он обожал похвалу и не мог насытиться ею.

— И ты же знаешь, — продолжала Мария, — это всего лишь церемония. Я не уеду еще много-много лет…

— Будем на это надеяться! — воскликнул Генрих.

— Тогда бы у тебя не осталось сестер. Ты уже лишился Маргариты. Ох, Генрих, интересно, как там в Шотландии? Как думаешь, Маргарита скучает по нам?

— Теперь ей нужно думать о муже, но говорят, Шотландия — суровая страна. Я бы предпочел остаться здесь, в Ричмонде.

— Генрих, а может, Карл приедет жить сюда, и мне не придется уезжать?

— Ты бы этого хотела, сестренка?

— А ты ему прикажешь?

— Я?.. Прикажу принцу Кастильскому!

— Непременно, ведь ты сможешь повелевать всем миром, когда… когда…

Сестра с братом несколько секунд смотрели друг на друга, потом Генрих вспомнил о присутствии Екатерины. Он повернулся к ней и сказал:

— Моя сестра без умолку лепечет, не правда ли, мадам?

— В самом деле, Ваше Высочество.

— Екатерина говорила мне, что я должна больше молиться и меньше болтать. Не буду, Генрих! Не буду! И не буду!

— Какое дерзкое создание, — сказал Генрих. — А теперь слушай меня. После церемонии будет пир, а затем — грандиозный маскарад. Мы покажем этим фламандцам, как мы умеем танцевать и петь. Ты и я… и несколько моих друзей… ускользнем и переоденемся. А потом вернемся и будем танцевать перед всем двором. Они будут от нас в восторге, и, когда все станут гадать, кто же мы такие, мы сбросим маски и явимся им.

Мария всплеснула руками и возвела глаза к потолку.

— Ох, Генрих, ты придумываешь самое чудесное! Я хочу… ах, как я хочу…

— Скажи мне, чего ты хочешь?

Она серьезно посмотрела на него.

— Чтобы мне никогда не пришлось уезжать от тебя. И раз уж я принцесса и должна выйти замуж, я хочу, чтобы нашелся тот, кто выглядел бы, как ты, говорил, как ты, и был бы так на тебя похож во всем, что люди не могли бы вас различить.

Генрих раскатисто рассмеялся. Он посмотрел на Екатерину, словно желая спросить: «Ну что скажете о моей сестре? Разве она не смешна?»

Но ему это нравилось. Он и вправду был всем доволен. Он верил, что скоро получит все, чего только желает. Куда бы он ни обратился, он встречал лишь восхищение, и очень скоро — ждать оставалось недолго, ведь старик теперь постоянно кашлял и харкал кровью — он станет королем этой страны.

Друзья оказывали ему все мыслимые почести; когда он проезжал по улицам городов своего отца, его приветствовали громче, чем кого бы то ни было. Он знал, что вся Англия с нетерпением ждет того дня, когда сможет назвать его своим королем. У него будет все — красота, отменное здоровье, обаяние, жизнерадостность… и все то огромное богатство, которое его отец так целеустремленно копил годами.

И все же ничто не радовало его так, как обожание младшей сестры, потому что, хорошо зная ее, он знал и то, что, выражая свою любовь, она говорит от всего сердца. Юная Мария никогда не пыталась скрыть ни любви, ни ненависти; будь он нищим, она любила бы его так же.

Он чувствовал и томную нежность в поведении другой женщины и испытывал к ней некоторую приязнь.

Это был счастливый день, ибо, хотя завтра и должны были отпраздновать обручение Марии, оно было лишь по доверенности, и она останется с ним еще надолго. Так что о расставании пока можно было не думать.

Мария разгладила юбки и постаралась принять скромный вид. Екатерина, которую назначили ее опекуншей на время церемонии, была ею довольна. Несмотря на всю свою неуемность, думала Екатерина, она принцесса, и на нее можно было положиться — в нужный момент она всегда будет вести себя с достоинством.

Девочка выглядела прелестно, и можно было не сомневаться, что сеньор де Берг, прибывший в качестве доверенного лица восьмилетнего принца, вернется и доложит, какое она очаровательное создание. Не то чтобы жениха это сильно интересовало в его возрасте. Как же Марии повезло! Пройдут годы, прежде чем Карл станет достаточно взрослым, чтобы заявить на нее права.

Мария улыбнулась Екатерине.

— Милый Карл! — сказала она. — Он настолько младше меня. Полагаю, мне придется о нем заботиться. — Она вздохнула. — У него болезненный вид. Жаль.

— В детстве ты тоже была болезненной, но переросла это. Возможно, и он перерастет.

— Непременно перерастет и станет таким же высоким, как Генрих.

— Немногие мужчины вырастают такими высокими.

Она посмотрела на нее с тоской.

— Я знаю. Невесте Генриха так повезет, правда? Представляете, быть невестой Генриха и королевой Англии.

Екатерина, которая не переставала представлять себе такую возможность, не ответила; но Мария вскочила и внезапно поцеловала ее, потому что точно знала, что творится в мыслях у ее невестки. Мария всегда держала уши и глаза востро, жадно ловя придворные сплетни, и всячески принуждала и изводила своих служанок, чтобы те держали ее в курсе дел. Втайне она желала Екатерине удачи, потому что очень любила ее, хотя набожность и несколько меланхоличный взгляд на жизнь часто ее раздражали. Если бы она только больше смеялась и меньше молилась, думала Мария, Генрих взглянул бы на нее благосклоннее. Хотя, конечно, принцы и принцессы королевской крови не могут выбирать себе супругов, и не Генриху было бы решать, жениться ли на ней, если только…

Она оборвала свои мысли. У нее была любящая натура, и отец никогда не был с ней жесток, но и не проявлял той бурной нежности, какой ей хотелось; это было просто не в его характере. И все же он показал, что не в силах ей противиться, и было так волнующе знать, что она одна могла заставить его губы изогнуться в усмешке, а в обычно резкий голос привнести мягкие нотки. Но двор его был так скучен, и Генрих вечно говорил, каким все могло бы быть другим.

Она подумала о своей сестре Маргарите, которая лет шесть назад участвовала в похожей церемонии, когда доверенное лицо короля Шотландии Якова IV прибыло в Ричмонд и обвенчалось с ней от имени своего господина. Она теперь едва помнила Маргариту, разве что то, как часто они ссорились с Генрихом. Но им ее не хватало, потому что она была такая же, как они, — полна жизни, жаждущая наслаждаться ею.

Артур таким не был; он больше походил на их родителей. Бедный Артур, такой хилый мальчик, и она уж точно не помнила, как он выглядел. Если бы он выжил, Генрих был бы не принцем Уэльским, а служителем Церкви. При мысли о Генрихе в сане архиепископа Кентерберийского в ней заклокотал смех. Так что, возможно, все было к лучшему… ведь Генриху, несомненно, было предначертано стать королем.

— Ты готова? — спросила Екатерина.

— Да.

— Тогда пойдем, тебя уже ждут.

Мария оглядела приемную, некогда принадлежавшую ее матери и по этому случаю задрапированную полотнами парчи. «Когда я снова увижу эту комнату, — подумала она, — я буду обручена. У меня будет новый титул — принцесса Кастильская, — а тот мальчик с довольно пустым взглядом станет почти моим мужем. Бедный Карл, мне придется о нем заботиться, это я уже вижу».

При этой мысли она ощутила к нему нежность и уже совсем не была недовольна тем, что он станет ее мужем.

Екатерина взяла ее за руку и ввела в большой зал, увешанный шелками и украшенный орнаментами, золотой и серебряной утварью. Она увидела своего отца, стоявшего рядом с сеньором де Бергом и архиепископом Кентерберийским.

Генрих тоже был там. Он был возбужден, потому что все подобные церемонии приводили его в восторг; он обожал величие и вечно жаловался, что при английском дворе его слишком мало.

Их взгляды встретились, и он улыбнулся сестре; она лишь коротко кивнула в ответ, зная, что на нее устремлено множество глаз, и среди них — глаза отца.

До чего же он был болен! Кожа его все больше желтела, глаза глубже ввалились в глазницы, и Мария ощутила укол раскаяния за то, что с нетерпением ждала времен, когда двор станет веселее, — ведь она знала, что это может означать лишь одно.

Она нежно улыбнулась ему, и король, глядя на свою прелестную дочь, на мгновение не смог совладать с выражением лица.

Вот она уже стояла перед архиепископом Кентерберийским, и тот обращался к собравшимся. Скучный старик! Она не могла сосредоточиться на его словах. Она думала о давнем дне, еще до отъезда Маргариты в Шотландию, когда они все были в Ричмонде и смотрели на барки, плывущие от Тауэра. Она вспомнила, как услышала, что умерла ее мать. Была еще и новорожденная сестренка, которая тоже умерла; ее назвали Екатериной. Жизнь бывает печальна… для некоторых. Она не верила, что для нее она когда-нибудь станет такой, но это не мешало ей сочувствовать тем, кто страдает.

— Повторяйте за мной. — Голос архиепископа прозвучал сурово. Как он догадался, что она не слушает?

— Я, Мария, через вас, Жана, сеньора де Берга, уполномоченного и доверенное лицо высочайшего и могущественного принца Карла, милостью Божьей принца Испанского, эрцгерцога Австрийского, герцога Бургундского…

Она улыбалась сеньору де Бергу, который смотрел на нее с предельной серьезностью.

— …принимаю упомянутого Карла в мои мужья и супруги…

Настала очередь сеньора де Берга, а она уже гадала, в какие костюмы они с Генрихом облачатся после пира. Будут ли они танцевать вместе? Она надеялась, что да. Никто не мог прыгать так высоко и так легко, как Генрих.

Сеньор де Берг взял ее руку и надел ей на палец обручальное кольцо; затем он наклонился и, прикоснувшись губами к ее губам, запечатлел брачный поцелуй.

И впрямь, дело нехитрое — дать торжественное обещание выйти замуж.

Из дворцовых окон она видела зарево костров и слышала радостные крики. В этот день народ неистовствовал от восторга, и все потому, что их маленькая принцесса прошла через церемонию, скрепившую ее брачный союз с принцем Кастильским.

Внутри дворца веселье было еще более шумным. Нечасто Генрих VII давал своим придворным возможность предаться безудержной радости. По этому случаю дворяне и их жены достали свои самые дорогие драгоценности. Поступать так было безрассудно, ибо король непременно заметил бы их богатство и поручил бы своим хитрым министрам, Дадли и Эмпсону, найти способ перевести часть достояния подданных в королевскую казну. Но им было все равно. Изголодавшиеся по удовольствиям, они жаждали танцевать и участвовать в маскарадах, сражаться на турнирах и охотиться; они хотели носить прекрасные наряды и ослеплять друг друга своим великолепием; они хотели соперничать друг с другом, и вот им представился такой случай.

Марию окружала группа ее фрейлин. Все они говорили одновременно, так что разобрать слова было невозможно, но она поняла, что им предстоит закутаться в газовые вуали, которые придадут им восточный вид, и надеть маски, чтобы скрыть лица, смешаться с танцующими и остаться неузнанными. Это была идея Генриха, и она сочла ее превосходной.

Ее фрейлины ахнули, когда она предстала перед ними.

— Но клянусь, я бы никогда не догадалась! Леди Мария так высока для своего возраста. Да никто бы и не поверил, что она еще не взрослая женщина…

— Скорее! — воскликнула Мария. — Мне не терпится оказаться среди танцующих!

В зале она вместе со своими дамами присоединилась к другим танцорам в масках, в которых узнала Генриха и его друзей.

Она слышала шепот:

— Кто же эти дамы и господа в масках?

— Я слышал, они прибыли издалека, чтобы увидеть английский двор.

Она усмехнулась про себя, выделив в толпе высокую фигуру. Она была уверена, кто это, и, подойдя к нему, коснулась его руки.

— Прошу вас, сэр, — сказала она, — поведайте, как вы оказались здесь сегодня?

Она догадалась, что он пытается изменить голос, и, надо признать, ему это превосходно удавалось.

— А разве я не мог бы задать тот же вопрос вам, мадам?

— Могли бы, но ответа бы не получили.

— Тогда давайте договоримся унять наше любопытство до того мига, как мы снимем маски. Не потанцуете ли со мной?

— С превеликим удовольствием.

И они закружились в танце, и она подумала: «Я никогда не была так счастлива».

— Это самый чудесный бал, на котором я когда-либо бывала, — сказала она ему.

— А вы, должно быть, бывали на многих!

Она рассмеялась.

— Вы намекаете, сэр, что это мой первый бал?

— Сударыня, вы вкладываете мне в голову мысли, которых там прежде не было.

— Вы говорите загадками, сэр.

— Тогда позвольте мне предложить вам одну простую истину. Клянусь, на всем балу нет дамы прекраснее моей партнерши.

— А я клянусь, что нет кавалера более статного, чем мой.

Он сжал ее руку.

— Теперь мы связаны клятвой держаться вместе, дабы доказать правоту наших слов.

Она вздохнула.

— Воистину, это наш долг.

Так оно и было, ибо даже когда ритуал танца временно разлучал их, они вновь возвращались друг к другу.

Ей хотелось сказать ему, что он придумал отличный маскарадный костюм, что перемена голоса просто чудесна, но даже так он никогда не смог бы от нее скрыться. Однако это испортило бы всю игру. Он ждет, что она изобразит удивление, когда они снимут маски, — так она и сделает. Все это было частью забавы.

Какой у нее чудесный брат, раз он оставался рядом с ней весь бал, ведь он был молод и, как она слышала, неравнодушен к женщинам. Возможно, он немного беспокоился за нее, ведь она была слишком юна, чтобы в маске разгуливать среди танцующих, вот он и решил остаться рядом, чтобы защитить ее. Милый Генрих! Любимый брат.

Она восхищалась его мастерством в танце. Никто не прыгал выше, никто не мог кружиться и вертеться так грациозно. Когда они снимут маски, она скажет ему, как гордится им, как нежно его любит.

Когда пришло время снимать маски, она стояла перед ним, и глаза ее сияли от удовольствия. И как только она сняла свою маску, он воскликнул:

— Клянусь, да это же принцесса Мария!

Ловким движением он снял свою маску. Она замерла, уставившись на него, ибо мужчина, стоявший перед ней, не был ее братом.

— Но, — начала она, — я думала…

— Без маски я нравлюсь Вашему Высочеству меньше? — спросил он.

— Вы были так похожи на…

— На Его Высочество принца? Он клянется, что выше меня на дюйм… но я в этом не так уверен.

— Должно быть, вы двое — самые высокие мужчины при дворе, так что неудивительно, что я ошиблась. Но вы танцевали, как он… и голос ваш даже немного похож на его.

— Молю Ваше Высочество о прощении, но позвольте мне сказать вот что: Чарльз Брэндон готов служить вам с не меньшим рвением, чем вашему брату.

Она вдруг рассмеялась, догадавшись, что этот человек все время знал, что она принимает его за брата, и изо всех сил старался подражать Генриху. Она всегда умела ценить шутку, даже если она была направлена против нее самой.

Он рассмеялся вместе с ней, а она внимательно его изучала — высокий, светловолосый, красивый, полный жизни. Настоящий мужчина; немного старше Генриха, немного более искушенный.

— Никогда не видела человека, который так напоминал бы мне моего брата, — сказала она. — Моя ошибка простительна.

Он низко поклонился.

— Изящный комплимент от изящной дамы, — пробормотал он.

Позже Мария думала: та ночь была самой важной в моей жизни до того дня, потому что именно тогда я впервые по-настоящему заметила Чарльза Брэндона.

Веселье закончилось, сеньор де Берг со своей свитой вернулся во Фландрию, а принцессе пришлось вернуться в учебные комнаты. Правда, у нее теперь был свой штат фрейлин, да и титул принцессы Кастильской добавлял ей веса, но уроки никто не отменял: нужно было делать упражнения по латыни и французскому и сидеть над вышивкой.

Двор тоже вернулся к обычной жизни. Король был обеспокоен расходами на прием фламандского посольства и стал скуп как никогда. Он часто бывал раздражителен, потому что испытывал сильные телесные страдания и, зная, что ему недолго осталось жить, не мог не задаваться вопросом, каким королем станет его блестящий и полный жизни наследник. Юный Генрих был тщеславен, слишком любил красивые наряды и веселье; все это стоило немалых денег, и теперь король уже не был уверен, не привил ли он мальчику, пытаясь внушить ему почтение к золоту, лишь страсть обменивать его на бесполезные безделушки. Он спешил устроить брак для сына; большим облегчением было то, что дочери его были удачно пристроены — Маргарита была королевой Шотландии, и этот союз его радовал; а Мария, как жена принца Испанского, выйдет замуж еще выгоднее. Нет, не дочери его беспокоили. А сын. Что до себя, то он не отчаивался зачать еще детей, хотя и понимал, что, поскольку он уже не в расцвете сил, действовать следует быстро. Его мысли теперь были заняты дочерью императора Максимилиана, Маргаритой Савойской, которая приходилась теткой Карлу, жениху Марии. Но с каждым днем он чувствовал себя все слабее и, будучи человеком проницательным, знал, что придворные все чаще обращали взоры не на старого короля, а на принца Уэльского.

Одной из его величайших утех было наблюдать за дочерью, за ее жизнью при дворе. Он изучал ее, когда та не знала, что за ней следят; дикое, прелестное создание — он часто дивился, как у него могла родиться такая дочь. Она походила на своего деда по материнской линии, Эдуарда IV, — впрочем, все его выжившие дети унаследовали его черты. Сердце его сжималось от горя при мысли, что из семерых детей в живых остались лишь трое. Но какая радость — думать, что обе его дочери станут королевами, а сын — королем. Оглядываясь на свою юность, он мог лишь поздравить себя, и это напоминало ему о той, кому он должен быть вечно благодарен. Она была сейчас при дворе; они всегда старались быть вместе, и в месяцы после брачной церемонии часто проводили время в обществе друг друга. Это была его мать, графиня Ричмонд и Дерби.

Именно она наблюдала за образованием юной Марии и всячески старалась внушить ей, сколь важно ее положение.

В один мартовский день, спустя несколько месяцев после обручения, Мария сидела над своей вышивкой, то и дело путая стежки, ибо игла была ей в тягость — она куда охотнее танцевала бы и играла нежную музыку. И пока она трудилась, ее мысли были заняты новой песней, которую она сыграет на лютне или клавикорде и о которой спросит мнения Генриха. Какое же это было удовольствие — быть рядом с Генрихом и его ближайшим другом, Чарльзом Брэндоном, с которым ее теперь связывала тайная шутка, ведь однажды она приняла его за собственного брата. Никто из них не рассказал об этом Генриху; они чувствовали, что ему не понравится, если кто-то и впрямь окажется на него похож, а уж то, что его собственная сестра допустила такую ошибку, могло и вовсе его ранить.

Задумавшись, Мария не заметила, как подошла ее бабушка, пока графиня не оказалась рядом и не взяла вышивку из ее рук.

Она виновато вздрогнула, сожалея, что ее работа так плоха и этим огорчает бабушку.

— Это нехорошо, — сказала старая леди.

— Боюсь, что так, сударыня.

— Тебе следует больше стараться, дитя мое.

— Да, сударыня.

Мария смотрела на суровое лицо перед собой и думала, как же грустно быть старой, и что ее бабушка, должно быть, совсем древняя, раз уж сам король, ее сын, кажется стариком.

— Твоему отцу было бы приятно видеть в тебе больше усердия. Что подумает о невесте, которая так неумело орудует иглой, твой муж?

— Он ведь еще мальчик, сударыня, — ответила Мария, — и, поскольку он наследник Испании и Фландрии, сомневаюсь, что он станет лить слезы над куском вышивки.

— Ты слишком дерзка, дитя.

— Вовсе нет, сударыня, я не хотела. Я лишь думаю, что Карлу куда важнее мое крепкое здоровое тело, чтобы я рожала ему сыновей, а не проворные пальцы для вышивки. Для этого и других женщин хватит.

— А то ведь найдутся те, кто сможет исполнить и то, и другое.

Мария посмотрела на нее испуганно.

— Нет, бабушка, я бы никогда не стерпела неверного мужа.

— То, чего нельзя предотвратить, придется стерпеть. Дитя мое, тебе еще многому предстоит научиться. Ты напоминаешь мне своего брата.

— Я рада это слышать.

— Это хорошо. Тюдоры должны держаться вместе.

— Не бойтесь, сударыня. Я всегда буду на стороне Генриха.

Графиня похлопала Марию по руке.

— Меня радует ваша любовь. Всегда помни о ней, и когда окажешься в чужой стране, не забывай, что ты — Тюдор и твой долг — верность своим.

— Я всегда буду верна Генриху.

Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд и Дерби, взяла рукоделие из рук внучки и принялась распарывать стежки. Работа ее не слишком занимала, но она не хотела, чтобы эти острые, ясные глаза прочли в ее взгляде чувства, которые она боялась выдать. Она тревожилась за сына, ради которого жила с того самого дня, более пятидесяти лет назад, когда он родился уже после смерти отца; она плела интриги ради него, и величайшей целью ее жизни было увидеть его на английском престоле. Немногим женщинам доводилось видеть, как сбывается столь честолюбивая мечта, ибо это была великая борьба, и порой казалось, что достичь цели почти невозможно.

Но вот он на троне Англии — ее любимый сын. И никогда она не забудет тот день, когда ей принесли весть о том, что случилось на Босвортском поле.

«Слава Господу», — воскликнула она тогда. И часто спрашивала себя — ибо была женщиной набожной, — не впадала ли она в грех идолопоклонства в тот и в другие моменты. Ибо ни одна женщина не обожала сына так, как она своего Генриха.

Он прекрасно это знал, будучи достаточно проницательным, чтобы понимать, кто его лучший друг; и женщиной, самой близкой и дорогой ему в годы борьбы и славы, была его мать.

Теперь она боялась, ибо видела, как смерть подкрадывается все ближе и ближе; она уже бросила тень на эти черты — такие холодные и непривлекательные для других, такие дорогие и прекрасные для нее.

Как она сможет жить дальше, если ее любимый сын будет отнят у нее? Какой смысл останется в жизни, если так долго у нее было лишь одно стремление — служить ему?

Он показал ей, что она все еще может служить, когда прочел мысли в ее печальных глазах.

— Матушка, — сказал он, — ты должна оставаться рядом с детьми, чтобы направлять их, ибо они еще так молоды.

— Любимый мой, — вскрикнула она в тревоге, — у них лучший из отцов, чтобы направлять их!

— Им нужна их бабка. Генрих своеволен. Я прекрасно знаю, что ему скоро восемнадцать, но он все еще мальчишка. — Король глубоко вздохнул. — Иногда мне кажется, что избыток телесных сил сделал его слишком падким на бесполезные забавы. Он не так серьезен, как мне бы хотелось. Маргарита на попечении мужа. А Мария…

— Мария похожа на брата — своевольна и безмерно избалована всеми.

— Ей нужна твердая рука. Я пытался отучить ее от легкомыслия.

— Ты слишком нежно ее любишь, мой дорогой. Она умна и прекрасно знает, как играть на твоих чувствах.

— Но, матушка, я никогда не был ласковым отцом. Порой я наблюдал за другими детьми и их родителями и говорил себе: «Мои никогда не бегут ко мне вот так. Мои никогда так со мной не смеются».

— Ты — король, и ни у одного ребенка не было отца лучше.

— Я слышал, как моя жена рассказывала детям истории о своем детстве, о веселом нраве ее отца… а ведь он тоже был королем.

— Ты был хорошим отцом своим детям, Генрих.

Но он был печален. Признак того, что немощь одолевает его все сильнее. Он вспоминал о некоторых деяниях своего правления и жалел о них. Он сожалел даже о тех способах, которыми вытягивал деньги из подданных. «Словно не было важно создать богатую казну! — думала его мать. — Словно он не делал все это во славу своей страны, а не для себя! Много ли он тратил на пышные одежды? Разве он когда-нибудь промотал хоть одну золотую крону на бессмысленные удовольствия?»

Об этом она думала и сейчас, распарывая стежки на жалкой работе Марии. Мария молча наблюдала за ней, чувствуя ее настроение и смутно догадываясь, что его вызвало. Но она не могла не думать: «Но если мой отец умрет, в Англии все равно будет король». И куда приятнее было представлять себе юного Генриха, блистающего в пурпурном бархате и горностаях, нежели старого, иссушенного болезнью.

— Мария, дитя мое.

— Да, сударыня.

— Король очень страдает от недугов.

Мария кивнула.

— Он нежно тебя любит. Почему бы тебе не пойти к нему и не проявить немного ласки?

Прекрасные синие глаза Марии расширились от изумления.

— Пойти к королю! — воскликнула она.

— Забудь на миг, что он король. Помни лишь, что он твой отец. Пойди к нему, и, когда преклонишь колени и поцелуешь ему руку, обними его за шею, скажи, что ты всегда нежно его любила и что он был для тебя хорошим отцом.

Мария отшатнулась. В своем ли уме бабушка? Или она бредит? Нельзя просто так подойти к королю и обнять его за шею. Даже его любимой дочери такое не дозволено.

— Сначала он немного изумится, — продолжала бабушка, — а потом будет так счастлив. Мария, твой отец — великий король; он принял это обанкротившееся королевство — которое принадлежало ему по праву, — он отнял его у узурпатора Ричарда и сделал его богатым и сильным. Эта задача отняла у него все силы, и у него почти не оставалось времени на смех и забавы. Возможно, из-за этого он кажется тебе слишком суровым. Но пойди к нему и скажи, как сильно ты его любишь.

Мария задумалась. Это будет нелегко, ведь ей, всегда такой непосредственной, трудно будет играть роль, да и, по правде говоря, большой любви к отцу она не питала.

Бабушка положила вышивку ей на колени, поднялась и поцеловала ее. А затем ушла, словно куда-то очень спешила.

Мария остановилась у покоев отца.

— Сударыня, — сказал паж, — его светлость с министрами.

Мария с облегчением отвернулась. Она репетировала про себя то, что собиралась сказать, и слова эти казались ей фальшивыми; она была рада, что необходимость произносить их откладывается.

Король спросил, кто был у двери, и, когда ему ответили, что это леди Мария, улыбнулся.

«У нее какая-то просьба, — подумал он. — Чего она хочет? Новую безделушку? С каждым днем она все больше походит на брата».

И все же ему страстно захотелось увидеть это прелестное создание. И если ей нужно новое платье или даже драгоценность, он, пожалуй, исполнит ее желание. Но он должен внушить ей необходимость сдержанности и объяснить, что вся эта расточительная пышность, сопровождавшая ее брачные торжества, была не для тщеславия, а для того, чтобы показать чужестранцам, что Англия богата, ибо богатство означает могущество.

Он вернулся к своим делам. Он решил, что все, кто был заключен в тюрьму в Лондоне за долги менее сорока шиллингов, должны быть освобождены.

Его начали терзать угрызения совести, когда он думал о поборах, которые Дадли и Эмпсон совершали от его имени; и теперь, когда совесть стала его беспокоить, он осознал, что и впрямь очень болен.

На лугах близ Ричмонда цвели первоцветы, распустился терновник. Воздух звенел от птичьих песен, и все это означало, что наступил апрель и пришла весна.

Но во дворце старая эпоха подходила к концу, а новая еще не началась.

Пятидесятидвухлетний король лежал на своем ложе и думал о подданных; он с горечью гадал, многие ли из них прольют искреннюю слезу по его кончине.

Пятьдесят два. Не такой уж и старый возраст. И все же он прожил полную жизнь, и так многое в ней он хотел бы прожить иначе. Недавно он совершил паломничество к Богоматери Уолсингемской и к святому Томасу Кентерберийскому и там поклялся построить больницу для бедных больных.

«Время! — думал он. — Мне нужно время». Он копил время, как когда-то копил золото; он боролся изо всех сил, чтобы отсрочить смерть еще немного, пока не сможет примириться с самим собой.

Но смерть не желала ждать.

Мария шла к его покоям, обдумывая, что она сделает и скажет. Она подойдет к его ложу и обнимет его за шею. «Я не буду называть вас Ваше Высочество, а только отец, — скажет она ему. — О, отец, мы так любим вас… я и Генрих. Мы понимаем, что вам было необходимо быть с нами строгим. Мы любим танцевать и играть и часто забываем о своем долге… но мы хотим быть хорошими. Мы хотим быть такими детьми, которыми вы могли бы гордиться».

Не звучит ли это фальшиво? Ведь это была ложь. Ни она, ни Генрих не хотели быть никем иным, кроме как самими собой.

— Это леди Мария, — сказал один паж другому.

— Я пришла повидать отца.

— Сударыня, с ним священники.

«Пресвятая Богородица, — подумала Мария, — неужели уже слишком поздно?»

Тело его перевезли из Ричмонда в Вестминстер, но без всякой спешки, ибо, хотя он и скончался двадцать первого апреля, перевезли его лишь девятого мая.

Этой задержке была причина. Следовало изготовить его восковое изображение, облачить его в государственные одеяния, положить в гроб и оставить там на время похорон, с державой и скипетром в руках. Колесница, на которой повезут гроб, должна была быть обита черной парчой, а всем тем дворянам, что жили вдали от двора, нужно было дать время прибыть на церемонию.

Похороны должны были быть пышными. Король оставил деньги на оплату заупокойных месс, которые, по его просьбе, должны были служить за его душу, «пока стоит мир». В последние дни на земле его охватило сильное беспокойство, когда он понял, что у него не хватит времени на все задуманные им искупления.

Новый король уже покинул Ричмонд и перебрался в Лондонский Тауэр. И это было хорошо, потому что ему с трудом удавалось скрывать свое ликование. Его отец умер. Он был хорошим отцом, но каким суровым! И разве не обращался он с сыном, как с ребенком?

«Свобода!» — думал Генрих VIII, мечтая о будущем.

И Мария, молясь за душу отца, не могла удержать блуждающие мысли, размышляя о том, как это событие изменит их жизни.

Похоронный кортеж, проезжавший через столицу, стал великим событием. У Лондонского моста его встречали мэр и городские гильдии, а в толпах, следовавших за ним до собора Святого Павла, купцы смешались с подмастерьями.

Как это водится с усопшими, люди вспоминали скорее добродетели, чем недостатки.

И если все взвесить, эпитафия ему была так хороша, как только мог надеяться любой король.

— Он принес нам мир, — говорили люди.

И все же никогда еще они не кричали: «Король умер! Да здравствует король!» с большей надеждой, с большим восторгом, чем в те весенние дни 1509 года.

Скорбящая графиня Ричмонд сидела со своими внуками. Она обнимала девочку, но глаза ее были устремлены на юношу.

— Воля твоего отца была в том, чтобы я и дальше направляла тебя, Генрих, — объяснила она. — Дорогой мой внук, задача, что стоит перед тобой, не всегда будет славной. Королевская власть — это нечто большее, чем проезжать по улицам и слушать приветственные крики толпы.

— Я это прекрасно знаю, — ответил Генрих, не так хладнокровно, как ему бы хотелось, ибо он все еще трепетал перед бабушкой.

— Так что я всегда буду рядом, чтобы дать тебе совет, и, помня о воле твоего отца, верю, ты к нему прислушаешься.

Генрих взял ее руку и поцеловал.

Он всегда будет помнить, заверил он ее.

И Мария, видя блеск в его глазах, знала, что мысли его далеко в будущем. Он смотрел на простирающуюся перед ним свободу — славную, ослепительную свободу. Ему было восемнадцать, и он был королем Англии. В этот миг он был слишком опьянен радостью собственной жизни, чтобы думать о чем-то еще.

«О, — подумала Мария, — теперь, когда он король, все будет чудесно! Англия станет веселой, какой и должна быть, и вся страна влюбится в такого государя».

Холодный страх закрался ей в душу. «А где буду я? Долго ли мне еще надеяться оставаться в Англии? Не забываю ли я, что за морем меня ждет жених? Но не сейчас… не сейчас».

Она была слишком истинной дочерью Тюдоров, чтобы не жить настоящим моментом.

Траур по королю Генриху VII не мог длиться долго, когда молодой, красивый мужчина ждал, чтобы надеть корону.

Надежды в Лондоне и по всей стране были велики. Грядет радость, какой еще не бывало; прошли дни высоких налогов. Он уже показал свои намерения, бросив Эмпсона и Дадли — этих печально известных вымогателей — в Тауэр; он объявил, что многие долги перед короной будут прощены. Он ясно дал понять, что хочет, чтобы старые тревожные дни были забыты и веселая эпоха началась без промедления.

Он ехал по улицам, этот золотой юноша, и часто принцесса Кастильская ехала рядом с ним; он — такой статный, она — такая прелестная; и толпы срывали голоса, приветствуя эту очаровательную молодую пару.

Рядом с королем ехала и та, на ком он в итоге решил жениться — вдова его брата, и этот брак пришелся народу по душе, ведь Екатерина была известна своим кротким и серьезным нравом. То, что она была на несколько лет старше жениха, тоже казалось благоприятным. «Она его утихомирит», — говорили люди. «Ведь он весел и даже слишком резв, благослови его Господь. Хорошо ему будет иметь серьезную жену».

Так дни траура быстро миновали, ибо как могли люди скорбеть, когда им предстояло увидеть коронацию своего короля и королевы?

Одиннадцатого июня — менее чем через два месяца после смерти отца — Генрих женился на Екатерине, а коронацию пары назначили на двадцать четвертое число того же месяца.

Мария, которой тогда исполнилось тринадцать лет и три месяца, разумеется, должна была играть видную роль в торжествах.

Какая же это была радость — ехать в процессии из Тауэра в Вестминстер и видеть, как архиепископ Уорхэм помазывает на царство ее любимого брата.

С открытым лицом, сияющим от восторга, он выглядел великолепно в своей мантии из багряного бархата, отороченной белым горностаем, что спадала с его могучих плеч. Под ней виднелся камзол из парчи, и сам он казался еще крупнее обычного, ибо сверкал бриллиантами, изумрудами и рубинами. Екатерина тоже была прекрасна в своем платье из белого атласа, с распущенными по плечам прелестными волосами.

— Видали ли вы кого-нибудь красивее короля? — спросила Мария.

И тут она увидела, кто стоит рядом с ней. В своем нарядном, надетом по случаю торжества облачении он и сам был поразительно красив.

— Никогда, — прошептал Чарльз Брэндон, улыбаясь ей сверху вниз.

Она задумчиво оглядела его, представила в багряном бархате и горностае и подумала: «Есть лишь один, кто может сравниться с Генрихом, и это Чарльз Брэндон».

И она внезапно ощутила счастье оттого, что живет в мире, где есть они оба.

Коронацию надлежало отпраздновать подобающими развлечениями, и Генрих заверил подданных, что, хотя он и скорбит по отцу, он не собирается лишать их удовольствий. Следует смотреть вперед, а не назад, и блистательные зрелища, свидетелями которых они станут, должны быть символами будущего.

На пирах Мария оказывалась рядом со своим братом и его женой, а где был Генрих, там был и его добрый друг Чарльз Брэндон. Во время танцев, следовавших за пирами, Мария часто танцевала в паре с этим человеком и досадовала, когда его не было рядом; она была уверена, что он это знает и старается оставаться с ней.

Оставшись наедине со своими фрейлинами, она всячески старалась завести разговор о нем, ибо говорить о нем было почти так же приятно, как и быть с ним.

— Чарльз Брэндон, — сказала одна из ее фрейлин, — вот уж кого следует избегать.

— Это почему же? — потребовала ответа Мария.

— Потому что, сударыня, он один из самых отъявленных повес при дворе.

— Без сомнения, за ним многие увиваются.

— Весьма вероятно. Какой красавец! И какой блуждающий взгляд! Я слышала, у него есть тайны, о которых ему бы не хотелось распространяться при дворе.

— Злые языки всегда найдут, что сказать о том, кто так привлекателен.

Фрейлина со знающим видом вскинула брови. Мария поняла этот взгляд и осознала, что ей следует придержать язык, иначе по двору вскорости поползет слух, что леди Мария, уже не ребенок, проявляет чрезмерный интерес к Чарльзу Брэндону.

Когда она в следующий раз танцевала с Чарльзом, то спросила его:

— Правда ли, что вы повеса и волокита?

Он рассмеялся, и она рассмеялась вместе с ним, потому что в его обществе всегда была так счастлива, что все вокруг казалось поводом для смеха.

— Сударыня, — ответил он, — я никогда не собирался жить как монах, хотя, судя по некоторым рассказам, и монахи, похоже, не всегда таковы, какими мы их себе представляем.

— И если язык клеветы может коснуться даже их, — сказала Мария, — с какой же готовностью он займется тем, кто так… так…

Он замер посреди танца; всего на несколько секунд, но Марии они показались вечностью, ибо это был миг озарения. Она выдала свои чувства не только ему, но и самой себе. Ее охватило великое ликование, за которым тотчас последовало ужасное разочарование, ибо как могло то, чего она так жаждала, когда-либо стать ее?

Она любила Чарльза Брэндона. Больше всех на свете она любила его и могла быть по-настоящему счастлива только в его обществе; но за морем мальчик с тяжелой челюстью и вялым ртом, наследник огромных владений, ждал, когда станет достаточно взрослым, чтобы призвать ее к себе как свою невесту.

В бальном зале, оглушенная этим знанием, она поняла всю трагедию, что выпадала на долю столь многих принцев и принцесс королевской крови, и осознала, что это и ее удел.

Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд и Дерби, очень устала, ибо коронационные торжества, последовавшие так скоро за похоронами, изнурили ее, и с того самого мига, как она взглянула на мертвое лицо своего сына, она знала, что жизнь утратила для нее всякую прелесть.

Ее любимый сын был мертв; ради чего ей было жить? Ради детей? Он желал, чтобы она о них позаботилась, но они будут слушать только самих себя. Она давно это знала. Ни один из них не походил на своего осмотрительного отца и пойдет своим путем, какие бы советы ни давала им бабушка.

Она прожила шестьдесят шесть лет — немалый срок; и поскольку ей было всего четырнадцать, когда она родила своего любимого сына, она смогла принимать такое деятельное участие в его советах; разница в возрасте у них была невелика, а Генрих всегда был не по годам взрослым.

Теперь она могла сказать: «Господи, я готова. Ныне отпущаеши рабу Твою с миром». Она могла оглянуться на жизнь, прожитую в благочестии. Университеты Оксфорда и Кембриджа будут помнить ее щедрость, покуда существуют; и не они одни были облагодетельствованы ее добрыми делами.

Она слегла еще до окончания коронационных празднеств, и когда она мирно скончалась, положив им конец, Джон Фишер, епископ Рочестерский, провозгласил: «Вся Англия имела причину оплакивать ее смерть». И правда, весть эту по всей стране приняли с печалью.

Старый король и его мать мертвы! Перед страной, несомненно, открывался новый путь.

Возможно, новый король был не так убит горем, как заявлял. Возможно, он чувствовал, как рвутся последние путы. Его больше не держали на помочах. Ему принадлежала абсолютная свобода, а это было то, к чему он всегда стремился.

А юная принцесса? Она оплакивала свою бабушку, но старая леди была фигурой из прошлого, и в это время ликования и смутной тревоги Мария могла смотреть только в будущее, могла лишь спрашивать себя, возможно ли, если ты твердо решил настоять на своем, бросить вызов всему двору, всему миру, чтобы добиться своего.

Нельзя было глубоко скорбеть об уходе женщины, которая прожила свою жизнь, когда твоя собственная только открывалась перед тобой.

В сердце и мыслях Марии не было места для других дум и чувств.

Она любила со всей силой своей страстной натуры. Бесполезно было говорить себе, что ей еще нет и четырнадцати. Ее бабушка в этом возрасте родила сына. Теперь она была женщиной, познавшей женские чувства, и, поскольку она всегда добивалась своего, она не верила, что может потерпеть неудачу и на этот раз.

Чарльз Брэндон был мужчиной, которого она выбрала себе в мужья. Ей не было дела до церемоний, соединивших ее с мальчиком, которого она никогда не видела.

«Я должна выйти замуж за Чарльза», — сказала она себе. И добавила: «И я выйду».

Чарльз Брэндон прекрасно осознавал, какое впечатление он производит на принцессу Марию. Это его забавляло и льстило ему, ибо она была очаровательным созданием, и он, гордившийся своим знанием в подобных делах, готов был поспорить, что в самом скором времени она станет не только одной из самых красивых молодых женщин при дворе, но и одной из самых страстных.

Поэтому оказаться предметом обожания этого дитя было приятно.

Будь на ее месте кто-то другой, он бы нетерпеливо воспользовался своим преимуществом, но сестра короля требовала осторожности — ради самого короля или, говоря по правде, ради себя самого.

Он хорошо знал Генриха, ведь они были вместе много лет; в характере Генриха была некоторая щепетильность, из-за которой любезничанье с его сестрой могло стать опасным занятием. Генрих, как и его друзья, был падок на удовольствия; он не чурался флирта на стороне — более того, он только-только открывал для себя все прелести плотских утех и, если Брэндон не ошибался, со временем станет все более ревностным их ценителем. Но он быстро понял, что, имея дело с королем, всегда следовало проявлять некоторую осторожность; и, зная о большой привязанности Генриха к юной Марии, было очевидно, что ему, Брэндону, надлежит вступать в любую связанную с ней ситуацию с предельной осторожностью.

Какая досада. Он думал о ней постоянно и, что странно, становился все более придирчив к своим любовницам. Они были недостаточно свежи и юны. Естественно. Как они могли надеяться соперничать с девственницей, которой, как он знал, было всего четырнадцать лет? В первом он был уверен так же, как и во втором. И вот она, влюблена в него так сильно, как ни одна женщина прежде, а он должен держаться в стороне, постоянно напоминая себе, кто она.

Завораживающее положение, которому, однако, он должен был противостоять.

Если бы она не была обручена с юным Карлом, было бы возможно?..

О нет, дружба короля позволяла ему вбивать в голову нелепые мысли. Ему очень повезло, и теперь от него самого зависело, останется ли он счастливчиком.

Поэтому в недели, последовавшие за тем мгновением озарения, Чарльз Брэндон часто размышлял о прошлом и видел, как удача привела его к нынешнему положению и что он не должен рисковать своим счастьем.

И все же, что дурного в том, чтобы искать общества этой очаровательной девушки? Прикосновение руки, красноречивый взгляд могли значить так много, и даже циничный авантюрист не мог не быть тронут любовью юной девы.

Со своей порывистой натурой Мария по уши влюблялась в Чарльза Брэндона, а он, по-своему (хотя и не так безыскусно, как она, ибо не без расчета и оговорок), следовал за ней.

Чарльз помнил день, когда впервые явился ко двору. Он был совсем юн, но не настолько, чтобы не понимать, какая великая честь ему оказана. Мать часто рассказывала ему историю Босвортского поля.

— Твой отец, — говорила она, — был знаменосцем Генриха Ричмондского и его верным последователем, разделявшим с ним изгнание в Бретани.

Юный Чарльз всегда считал эту историю чудесной и готов был слушать ее без конца. В рассказе матери он ясно видел, как Генрих Тюдор садится на корабль в Арфлёре и прибывает в Милфорд-Хейвен всего с двумя тысячами человек.

— Но мой отец был одним из них, — всегда вставлял Чарльз в этом месте.

— Но когда он высадился, валлийцы сплотились под его знаменем, ибо он и сам был валлийцем.

— Но знаменосцем-то был мой отец! — восклицал юный Чарльз. — Расскажи, как он поскакал в бой, высоко держа знамя.

И она рассказывала, как Ричард III вызвал его на поединок и как храбрый знаменосец пал от руки того короля.

— Так что мы всегда будем за Тюдоров, — объявил Чарльз. — Потому что это узурпатор Ричард убил моего отца.

И когда Генрих, граф Ричмонд, стал Генрихом VII Английским, он не забыл семью храброго знаменосца.

В жизни бывают особые моменты, которые врезаются в память навсегда. Для Чарльза первым таким моментом стал день, когда прибыл гонец от короля.

«У вас есть сын, — гласило королевское послание. — Если пожелаете отправить его ко двору, для него найдется место».

Какое же ликование воцарилось, когда пришла эта весть!

— Это великая возможность, — сказали ему, — и тебе решать, что из нее выйдет.

В своем доме он был важной персоной; он обладал исключительно приятной внешностью, крепким телосложением и уже был высок для своего возраста. Няньки и слуги говорили о нем: «Вот идет тот, кто знает, чего хочет от жизни и как этого добиться».

Его обучали искусству рыцарского поединка и фехтованию, и в этих видах спорта он преуспел; то же было и с борьбой, и с прыжками с шестом. Казалось, ему не было равных. Правда, латынь, греческий и словесность были ему не по вкусу; тут он был нерадивым учеником, жалея каждой минуты, проведенной не на свежем воздухе.

Он ясно помнил ночь перед отъездом ко двору, как он стоял на коленях с матерью и их духовником и молился о своем будущем. Они просили, чтобы он был отважен и смирен, чтобы всегда служил Богу и королю. Его мысли блуждали, ибо он представлял, что скажет король, когда он, Чарльз Брэндон, предстанет перед ним.

Он был немного уязвлен, когда, прибыв ко двору, неделями не видел короля, а потом лишь мельком; в то время казалось поразительным, что Чарльз Брэндон при дворе, а королю, похоже, до этого нет ни малейшего дела.

Но вскоре ему определили место при дворе юного герцога Йоркского, и там он быстро дал о себе знать. Он был рад, что его назначили ко двору младшего брата, хотя состоять при принце Уэльском было бы большей честью. Артур никогда не стал бы ему таким другом, как Генрих, ибо они с Генрихом были одного поля ягоды. Генрих был лет на шесть младше, но они недолго знали друг друга, когда оба почувствовали взаимное родство. Именно Чарльза Брэндона выбирали для фехтования с принцем, и когда они вместе упражнялись в стрельбе из лука и прыжках с шестом, Генриха злило, что Чарльз всегда его побеждает.

— Я больше и старше тебя, — указывал Чарльз, — так что естественно, что я тебя побеждаю.

Глаза Генриха сузились, и он возразил:

— Для простолюдина неестественно побеждать принца.

Чарльз был молод, но проницателен. После этого он время от времени позволял Генриху побеждать; не каждый раз, он не хотел, чтобы принц заподозрил, что его тщеславию потакают; и редкая победа радовала того больше, чем если бы он выигрывал всегда. Чарльз становился дипломатом. Он решил, что со временем принц должен побеждать все чаще и чаще, ибо тогда он всегда будет хотеть играть со своим другом Чарльзом Брэндоном.

Он был любимцем Фортуны, он это знал. Родившись на несколько лет раньше своего принца, он был настолько мудрее, настолько сильнее в первые дни их дружбы. Они росли бок о бок, пока принц не стал ему ростом — светловолосые гиганты, одного размера и не столь уж несхожие внешне, оба румяные, оба с тем намеком на грядущую тучность, два атлета, так идеально подходившие друг другу, что Чарльзу оставалось лишь следить, чтобы Генрих казался на долю искуснее в их играх; но лишь на долю, чтобы Чарльз мог оставаться достойнейшим из противников. Ему нужно было лишь немного поддаться, чтобы дать принцу это небольшое преимущество; все, что от него требовалось, — это угождать принцу, и его судьба была решена. Он и впрямь был благословен, ибо, когда принц Уэльский умер, Чарльз стал преданным другом нового носителя этого значимого титула: будущего короля.

Неудивительно, что жизнь казалась ему захватывающим приключением.

Он помнил свою помолвку с Анной Браун. Анна понравилась ему в тот самый миг, как он ее увидел, и из-за своей скороспелости он страстно желал жениться; но Анну пока считали слишком юной. Он думал о ней, стоящей рядом с ним во время их торжественного обручения; хрупкая девушка, с длинными волосами, ниспадающими на плечи, с кроткими глазами — наполовину полными нетерпения, наполовину испуганными, как он подумал. Она смотрела на красивого юношу рядом с собой, и ее чувства было легко прочесть. Она считала себя самой счастливой девушкой на свете, обрученной с Чарльзом Брэндоном.

Конечно, это не была блестящая партия, ибо отец Анны, сэр Энтони Браун, был всего лишь лейтенантом Кале; но Брэндоны тогда еще не знали, как дружба Чарльза с наследником престола поспособствует его возвышению.

Вернувшись ко двору, он продолжал оставаться тем другом, которого принц Уэльский чаще всего держал при себе. Иногда, когда они с Генрихом выезжали вместе на охоту, они отрывались от основной группы, привязывали лошадей и, растянувшись на траве, говорили о будущем.

Генрих сказал:

— Когда я стану королем, моей первой задачей будет завоевать Францию.

— Я буду рядом с тобой, — ответил Чарльз.

— Мы пойдем вместе. Никто не встанет у нас на пути. Ты будешь хорошим солдатом, Чарльз.

— По правую руку от Вашей Светлости.

— Да, — согласился Генрих, — ты будешь по правую руку от меня.

— Вашим знаменосцем… как мой отец был знаменосцем вашего отца.

Генриху это нравилось; он был склонен к сентиментальности.

Затем они заговаривали о балах, которые дадут, когда вернутся в Англию завоевателями.

— Прекрасные женщины будут нам прислуживать, — бормотал Генрих, и его маленькие глазки блестели.

— Самые прекрасные во всей Англии будут служить Вашей Светлости, а следующие по красоте — мне.

Генриху нравилось, когда Чарльз описывал будущие маскарады и развлечения, и Чарльз охотно это делал, ибо его воображение было чуточку живее, чем у его господина, хоть и ненамного. Потому они так и ладили. Чарльзу нужно было лишь помнить, что он должен быть на шаг позади своего повелителя, и все было в порядке.

Когда он рассказал о своей помолвке с Анной Браун, Генрих немного позавидовал, потому что сам страстно желал жениться.

— Но когда я женюсь, это будет принцесса, наследница огромных владений.

Это была правда, и в сравнении с ней малютка Анна Браун, при всей ее хрупкости и очаровании, казалась недостойной лучшего друга принца Уэльского.

Он стал представлять себе Анну на балах и турнирах. Трудно было вообразить ее в парче и алом бархате. Он ясно видел ее в тихом загородном поместье, за своим столом, в своей постели. Но при дворе? Едва ли.

И тут ему пришло в голову, что восхитительная Анна Браун, тревожившая его сны, — неподходящая жена для Чарльза Брэндона.

В доме своего деда он впервые встретил Маргарет Мортимер. Маргарет была вдовой — спелой, сочной, недовольной своим положением. Ее темные, тлеющие глаза готовы были остановиться на любом молодом и привлекательном мужчине, и когда они обнаружили Чарльза Брэндона, желание вспыхнуло в ней мгновенно.

Его дед жил в тихой сельской местности недалеко от Лондона, где был и дом Маргарет; молодые люди много времени проводили вместе, пока гостили под кровом сэра Уильяма Брэндона.

Чарльз узнал, что покойный муж Маргарет был братом его деда, так что между ними была связь, в то время как сама Маргарет состояла в дальнем родстве с Анной Браун.

У Маргарет были хорошие связи — она была дочерью Невилла, маркиза Монтегю, и вдовой сэра Джона Мортимера, — но в первые недели их дружбы Чарльза больше занимали ее телесные прелести, нежели ее происхождение.

Она была старше его, опытная вдова; и хотя он не был девственником, он понял, что в искусстве любви пока еще новичок.

Впоследствии те жаркие летние дни жили в его памяти, словно сон, который лучше было бы забыть, но от которого, как он чувствовал, ему уже никогда не избавиться.

Его чувственная натура была возбуждена до такой степени, что он был готов на любой поступок, лишь бы ее удовлетворить.

— Скоро, — сказала она ему, — ты вернешься ко двору; и как же я тогда буду с тобой видеться?

Он не знал, но заверил ее, что найдет способ пробраться к ней в постель.

— А как же моя репутация? — спросила она. — Здесь все просто. Мы оба гости твоего деда. Но как ты, молодой человек, сможешь часто бывать в моем доме? Как останешься на ночь? Мы могли бы быть счастливы, только если бы ты был моим мужем.

Он рассказал ей о своей помолвке с Анной Браун и добавил:

— Будь я свободен, я бы не колеблясь женился на тебе. Почему мы не встретились много лет назад?

Маргарет знала решение: он должен был получить разрешение на расторжение помолвки, что не представляло большой трудности, ибо у нее были друзья в нужных кругах, которые могли бы все устроить в кратчайшие сроки.

Маргарет была женщиной властной. Она не собиралась его отпускать. Он то и дело думал об Анне с ее глазами газели и обожающей улыбкой; он знал, что причинит ей горькую боль, а он не хотел причинять боль Анне. Он начал подозревать, что по-своему любит Анну, девственницу, больше, чем когда-либо сможет полюбить эту яркую вдову, хотя телесная потребность в последней была сильнее.

Он знал, что Маргарет ему ровня; знал, что она никогда не позволит ему ускользнуть, и потому утешал себя мыслью, что дочь маркиза Монтегю — партия получше, чем дочь лейтенанта Кале.

Кроткие глаза Анны продолжали преследовать его, пока он не женился на Маргарет, но в первые месяцы жизнь с ней была всем, чего он мог желать, и он редко вспоминал о покинутой им девушке.

Однако он не мог вечно оставаться вдали от двора, и принц уже требовал возвращения своего друга. Было забавно вернуться женатым человеком, доверяться принцу, греться в лучах королевского жадного любопытства к его жизни с женщиной.

Но когда он вернулся к ней, часть волшебства исчезла, ибо немыслимо было, чтобы такой пылкий мужчина оставался верным мужем, и он обнаружил, что при дворе есть девушки, способные дать все то же, что и Маргарет, не требуя взамен брака. Он начал задаваться вопросом, не был ли он слишком импульсивен, особенно когда снова увидел Анну — подросшую, но не менее хрупкую, напоминавшую бледный нарцисс. Бедная Анна! Ее глаза, когда они встречались с его, были полны трагизма, хотя и без упрека.

Совесть немного его мучила, он боялся, что она может умереть от разбитого сердца.

Он снова доверился своему принцу. Ответ Генриха был пылким, ибо сентиментальность его натуры была тронута мыслью о малютке Анне Браун.

— Тебе следует добиться признания брака недействительным и жениться на Анне, — сказал он другу.

— Но как?

— Как? Браки признают недействительными. Почему бы и твой не признать? Если Анна умрет от разбитого сердца, ты станешь ее убийцей.

Чем больше Чарльз думал об Анне, тем сильнее желал жениться на ней и избавиться от Маргарет. На время он устал от чувственных и страстных женщин; ему хотелось чистой девственницы. Ему больше не хотелось, чтобы его наставляли, — теперь он сам был готов стать наставником.

«Анна, Анна, как я мог так поступить? — спрашивал он себя. — Меня ввели в заблуждение. Я был молод и глуп…»

— Должны же быть способы расторгнуть этот брак, — сказал ему Генрих. — Всегда найдутся способы расторгнуть брак, ставший в тягость.

Чарльз, обрадованный королевским участием, взялся за решение своей проблемы и обнаружил, что принц был прав. Способы были всегда. Первый муж Маргарет был братом деда Чарльза. Разве это не ставило их во вторую или третью степень родства? К тому же Чарльз был обручен с Анной Браун, которая состояла в родстве с Маргарет. Он был уверен, что с небольшой помощью сможет добиться признания своего брака недействительным по причине кровного родства.

В это время ему снова улыбнулась блистательная удача, что было так свойственно его жизни: Маргарет обнаружила, что этот союз утомил ее не меньше, чем его. Она хотела мужа, который был бы с ней все время, а положение Чарльза при дворе делало это невозможным. Поэтому она не стала чинить никаких препятствий расторжению брака.

Освободившись, Чарльз немедленно отыскал свою первую любовь и без колебаний женился на ней.

Это была совсем другая жена! Здесь ему не о чем было жалеть! Анна была кроткой и любящей; она ничего не требовала; она была благодарна за любую крупицу привязанности, которую он ей дарил, и почти сразу же забеременела.

Как и его царственный господин, Чарльз любил детей, и мысль о собственном ребенке делала его очень счастливым. Более того, Генрих интересовался будущим младенцем и сам все больше и больше горел нетерпением жениться и завести детей. Иногда Чарльз опасался, что зависть господина может каким-то образом настроить его против него, но этого не случилось, и когда у Чарльза родилась дочь, которую он назвал Анной в честь матери, Генрих прислал самый щедрый подарок, какой только мог себе позволить. Подарок не был роскошным, поскольку отец держал его в черном теле, но Чарльзу и Анне было безмерно приятно купаться в благосклонности человека, которому однажды предстояло стать королем.

Некоторое время Чарльз был доволен; его жизнь протекала между двором и домом, где его всегда ждали Анна и ее маленькая тезка. При дворе у него было несколько легких любовных интрижек, что было вполне естественно, утешал он себя, поскольку по долгу службы ему приходилось проводить так много времени вдали от супружеского ложа; и он успокаивал свою совесть мыслью, что, даже если бы Анна знала об этом, она бы все поняла.

Вскоре она снова забеременела, и родилась малютка Мария.

Генрих с живейшим интересом следил за семейными похождениями друга и все больше тяготился собственными узами, не позволявшими ему действовать так же свободно, как Брэндон.

Анна умерла вскоре после рождения Марии. Чарльз скорбел, но неглубоко. Он уже начал подумывать, что ему следовало жениться на женщине более живой и яркой, ибо жизнь с Анной становилась довольно пресной. Тогда-то Чарльз и понял, что однообразная жизнь не для него; он жаждал вечных приключений. И тут он снова спросил себя, не баловень ли он Судьбы, ведь ранняя смерть Анны избавила его от неприятной необходимости признать, что он совершил вторую ошибку.

Теперь он был свободен — вдовец. Правда, у него были две маленькие дочери, но он любил их, и они не доставляли ему хлопот. За ними хорошо присматривали, и он время от времени их навещал; его визиты были главными событиями в их жизни, и они его обожали.

Жизнь приняла весьма приятный оборот. Старый король умер, и его друг занял высочайшее положение. У Генриха теперь была собственная жена, и он больше не завидовал семейному положению Чарльза. Их дружба ничуть не ослабла, а, напротив, стала еще крепче. На всех коронационных рыцарских турнирах именно Чарльз Брэндон был ближе всех к королю. У него был соперник в лице сэра Уильяма Комптона, но в этом не было ничего нового, ибо Комптон был пажом Генриха, когда тот еще был герцогом Йоркским, ведь мальчик состоял под опекой Генриха VII. Комптон был родственной душой, и Генриха тянуло к нему, но он был не ровня Брэндону: не так высок, не так красив и не так искусен на ристалище. Комптон служил для них обоих мишенью для насмешек. «Ну-ка, Комптон, теперь твоя очередь», — говаривал Генрих, и они с Чарльзом взирали на приятеля с легким презрением. Но Генрих все равно питал к нему большую привязанность, и Чарльз порой задавался вопросом, не испытывает ли принц более нежные чувства к тому, кто ему во всем уступает, нежели к тому, кто ему равен.

Генрих не забывал своих друзей, и те, кто был близок к принцу Уэльскому, теперь были так же близки к королю. Он немедля назначил Комптона дворянином опочивальни, а вскоре тот стал главным дворянином опочивальни, затем камергером стула и констеблем замков Садли и Глостер. Но и для Чарльза нашлись не меньшие почести. Сразу после восшествия на престол Генрих сделал своего друга оруженосцем королевской охраны и камергером княжества Северный Уэльс; позже он стал маршалом Суда королевской скамьи, и ему была обещана должность маршала королевского двора.

Становилось ясно, что король Генрих VIII не собирается оставлять на службе тех степенных стариков, что были назначены его отцом; он намерен окружить себя молодыми и веселыми. Так что Чарльз мог рассчитывать на великие почести и успешную жизнь при дворе.

Именно в это время Чарльз осознал, что привлек внимание юной сестры короля.

Чарльз знал, что должен действовать с предельной осторожностью. Быть избранным спутником принца Уэльского — приятно и лестно; быть фаворитом короля — опасно. В те первые дни своего правления Генрих был беззаботным великаном, пригоршнями разбрасывающим дары среди тех, к кому благоволил; но вокруг было множество честолюбцев, готовых ринуться наперебой за сокровищами, что он так легко швырял, и отпихнуть в сторону тех, кому они предназначались. И при всем его неизменном добродушии за веселыми синими глазами мог внезапно вспыхнуть гнев, в считаные секунды сменяя улыбку хмурой гримасой.

И на каждом балу, на каждом пиру Чарльз оказывался в обществе принцессы Марии. Она сама это устраивала.

В Марии было мало тюдоровской осторожности; она вся принадлежала к Йоркскому дому Плантагенетов. Должно быть, так же безрассудно вел себя ее дед по материнской линии, когда, презрев политическую выгоду ради любви, пошел наперекор своим советникам и женился на прекрасной Елизавете Вудвилл.

Она будоражила его воображение и чувства; он был уверен, что если не проявит осторожность, она ввергнет его в такую пучину бед, из которой ему не выбраться. Он понимал, что ни в одной из своих любовных связей он не подходил так близко к опасности, как сейчас. Он знал, что ему следует избегать ее общества. Но как могли держаться в стороне любимый придворный короля и любимая сестра короля, которых он обоих так любил видеть рядом с собой?

Всякий раз, когда Генрих хотел устроить какое-нибудь развлечение — а в первые годы своего правления он устраивал их беспрестанно, — он восклицал:

— Брэндон! Мария! Идите сюда. Я хочу придумать маскарад.

И они втроем усаживались на подоконнике, Мария между ними, и по-детски брала их под руки, что совершенно обманывало ее брата.

Чарльз понял, как близко он подошел к опасности, когда однажды Генрих позвал их обоих вместе с Комптоном в свою опочивальню.

Глаза Генриха сияли от удовольствия.

— Новости, друзья мои, — сказал он, — и я сообщаю их вам прежде всех. Мои надежды вот-вот исполнятся. Королева носит дитя.

Мария порывисто подошла к брату и, с торжественным видом обняв его за шею, поцеловала. Генрих крепко прижал ее к себе, и в глазах его заблестели слезы.

— Дорогой мой, я так за тебя рада, — сказала Мария.

— Благослови тебя Господь, сестренка. Я сказал Кэт, что ты должна узнать первой — после нас, конечно.

Чарльз взял руку короля и поцеловал ее. Затем он воскликнул:

— Да благословит Господь принца Уэльского!

— Ваша Светлость, — пробормотал Комптон, — нет вести, которую я желал бы услышать больше.

— Да, да, — сказал Генрих. — Это счастливый день. Вы знаете, как я жажду сына. Мой наследник… первый из них. Мы с Кэт намерены родить их целую дюжину.

— Это добрый знак, — сказала ему Мария. — Так скоро после свадьбы.

Генрих ущипнул ее за щеку.

— Ты рассуждаешь, как старая бабка. Что ты смыслишь в таких делах?

— Тому и учусь при твоем дворе, брат, — пробормотала Мария, сделав реверанс.

Генрих раскатисто рассмеялся.

— Вы только послушайте мою сестру! Дерзкая девчонка, и не стесняется заявить об этом своему королю.

— Она уверена в любви короля, — ответил Комптон.

Глаза Генриха подернулись слезой, когда он обнял Марию.

— Так и есть, — сказал он, — и она права. Дерзкая, да, и, сдается мне, немного своенравная, но она моя сестра, и я нежно ее люблю.

Мария встала на цыпочки и снова его поцеловала.

— Видите, — сказал Генрих, — она пускает в ход свои чары. Это потому, что она собирается о чем-то меня попросить, будьте уверены. Что такое, сестра?

Мария перевела взгляд с Комптона на Брэндона, и ее глаза на секунду задержались на последнем.

— Я не стану злоупотреблять твоей щедростью, прося о пустяках, — ответила она. — Когда я попрошу, это будет великая милость.

— Вы только послушайте! — восторженно воскликнул Генрих. — И как вы думаете? Когда она попросит, исполнить мне ее просьбу, а, Комптон? А, Брэндон?

— Непременно, — ответил Комптон.

— Наш друг Чарльз молчит, — сказал Генрих. — Он не уверен.

— Я уверен вот в чем, — ответил Чарльз, — если исполнение просьбы будет во власти Вашей Светлости, вы ее исполните. Но леди Мария может попросить и луну с неба, а этого не может даровать даже величайший из королей христианского мира.

— Если бы я захотела луну, я бы нашла способ ее достать, — ответила Мария.

— Видите ли, наша сестра не из простых смертных. — Генриху наскучил этот разговор. — На Масленицу нам предстоит развлекать иностранных послов, и я устрою для них пир в Палате Парламента в Вестминстере, а после будет маскарад. Мы будем танцевать перед королевой, и это будет в ее честь. Сама она танцевать не станет. Мы должны думать о ее положении. Когда пир закончится, я исчезну, а вы, Брэндон и Комптон, незаметно последуете за мной.

— И я тоже? — спросила Мария.

— Ну разумеется. Ты выберешь нескольких дам. Часть из нас оденется по-турецки, но не все. Эдуард Говард и Томас Парр — хорошие танцоры, они будут одеты персами, а другие наденут русские наряды. Послы, Кэт и остальные зрители подумают, что мы путешественники из чужих земель…

— Ах, — воскликнула Мария, — так это будет такой маскарад! Скажу тебе вот что: я стану эфиопской царицей. Я закрою лицо вуалью и, может быть, сделаю кожу темнее… да, и надену черный парик.

— Превосходно! — воскликнул король. — Никто тебя не узнает. Чарльз, пусть приведут сюда Говарда и Парра. И Фицуотера тоже. Дай-ка подумать… кого еще?..

Мария не слушала. Она смотрела на Чарльза, и ее синие глаза напомнили ему глаза ее брата. Она уже представляла себя в образе эфиопской царицы; в танце она будет танцевать только с одним из двух самых высоких турок.

Чарльз разделял ее волнение.

Как долго, думал он, они смогут так продержаться!

В зале было жарко; факелоносцы с вычерненными лицами, чтобы их можно было принять за мавров, ввели в зал танцоров в масках, и танец начался. Среди них был один, кто прыгал выше и танцевал энергичнее всех прочих, вызывая восторженные возгласы у всех, кто его видел.

Королева на своем возвышении была снисходительна. Когда маскарад закончится, она изобразит величайшее удивление, узнав, что турок, танцевавший так чудесно, — ее муж, король. Ну что за мальчишка! Какой простодушный! Она, носившая во чреве их дитя, любила его с нежностью, большей, чем он мог бы понять.

Тем временем «чужеземцы» смешались с танцующими, и царица Эфиопии выбрала себе в партнеры высокого турка.

— Знаешь, Чарльз, ты слишком высок для турка, — сказала она. — Впрочем, как и Генрих.

— Боюсь, что так.

— Это неважно. Все счастливы делать вид, будто не знают, кто ты и кто король. Как думаешь, Генрих и вправду верит, что обманул их?

— Он хочет в это верить, а потому верит. Иначе в маскараде не было бы смысла.

— Я похожа на брата, Чарльз. Я тоже верю в то, во что хочу верить. — Ее пальцы впились в его руку, и легкая боль была изысканно-острой; ему захотелось, чтобы она была сильнее. — Но, — продолжала она, — я бы не стала тратить силы на притворство в каком-то маскараде.

— Ты бы выбрала предметы посерьезнее?

— Чарльз, скажу тебе вот что: я не верю, что когда-нибудь отправлюсь во Фландрию как принцесса Кастильская.

— Это великая партия.

— Это ненавистная партия. Я презираю этого мальчишку.

— Когда-то говорили, что ты нежно его любишь.

— Мои фрейлины ставили его портрет у моей кровати, чтобы я видела его первым делом, едва проснувшись. Они твердили мне, что я в него влюблена, что не могу дождаться дня, когда мы станем мужем и женой.

— А разве это было не так?

— Чарльз, не будь глупцом! Как это могло быть? Что я знала о любви? Я никогда не видела этого мальчика. Ты видел его портрет? Он похож на слюнявого идиота.

— Внук Максимилиана и Фердинанда вряд ли может быть таким.

— Почему же не может? Его мать безумна.

— Сударыня, осторожнее. Люди уже дивятся, отчего ты так разгорячилась.

— Разве у меня нет причин для ярости? Быть отданной в жены мальчишке младше меня… мальчишке, которого я, я знаю, возненавижу! Если бы я могла выбрать себе мужа, это был бы мужчина. Высокий, сильный, превосходный на рыцарских турнирах. Мне по душе англичанин, Чарльз. А не какой-то полоумный чужеземец.

— Увы, браки принцесс устраивают другие.

— Лучше бы я не была принцессой.

— Нет, ты горда. Ты похожа на брата. Твое положение тебя восхищает.

— Это правда, но есть вещи, которые восхищают меня больше. Ох, хватит ходить вокруг да около. Я знаю, чего хочу. Сказать тебе?

— Нет, моя принцесса. Это было бы неразумно.

— С каких это пор Чарльз Брэндон стал таким занудой?

— С тех пор, как позволил чувствам увлечь себя туда, куда не следовало.

— Чарльз! Так ты что же, марионетка, которую дергают за ниточки, которой приказывают: «Делай то! Делай это!»? Или ты мужчина, у которого есть своя воля?

— Сударыня, я вынужден просить у вас позволения покинуть вас.

— Чарльз, ты трус!

— Да, сударыня. И если вы питаете ко мне хоть какое-то расположение, то должны понять, как оно неуместно, ибо как можно дружить с трусом?

— Дружить! — Он услышал дрожь в ее голосе и понял, что она вот-вот расплачется. — Я больше не ребенок, Чарльз. Давай хотя бы будем откровенны друг с другом.

Он молчал, и она топнула ногой.

— Давай будем откровенны, — повторила она.

Он сжал ее запястье и услышал, как она ахнула от боли. Еще миг, подумал он, и она привлечет к ним всеобщее внимание, и поползут первые слухи.

Он притянул ее ближе и грубовато сказал:

— Да, давай будем откровенны. Ты воображаешь, что любишь меня.

— Воображаю! — презрительно воскликнула она. — Я ничего не воображаю. Я знаю. И если ты сейчас скажешь, что не любишь меня, то ты лжец, Чарльз Брэндон, да еще и трус.

— И ты, гордая дочь Тюдоров, обнаружила, что любишь лжеца и труса?

— Любят не за добродетели. Я знаю, что ты был женат… дважды. Знаю, что ты бросил свою первую жену. Неужели я полюбила бы тебя за то, что ты был добродетельным мужем для другой женщины? Какое мне дело, сколько у тебя было жен и сколько любовниц? Я знаю лишь одно: однажды я прикажу тебе бросить их всех, потому что…

— Любовь моя, — нежно прошептал он, — ты привлекаешь к нам внимание. Так дело не пойдет.

— Нет, — возразила она, — так дело не пойдет. Ты назвал меня своей любовью.

— А ты сомневалась, что я тебя люблю?

— Нет, нет. Такая любовь, как моя, не может остаться без ответа. Чарльз, что нам делать? Как я могу выйти за этого мальчика? Что нам делать?

— Моя дорогая принцесса, — трезво сказал он, — ты сестра короля. Ты обручена с принцем Кастильским. Брак заключен, и его нельзя расторгнуть просто потому, что ты полюбила простолюдина.

— Его нужно расторгнуть, Чарльз. Я отказываюсь выходить за него замуж. Я умру, если они меня отошлют.

Он крепко сжал ее руку, и она рассмеялась.

— Какой же ты сильный, Чарльз. Мои кольца впиваются мне в пальцы, и это очень больно, но я лучше приму боль от тебя, чем всю нежность мира от кого-либо другого. Что мне делать? Скажи мне. Что мне делать?

— Во-первых, никому не говори об этой своей безумной страсти.

— Я никому не говорила, даже Гилфорд, хотя, мне кажется, она догадывается. Она так давно со мной и так хорошо меня знает. Она сказала: «Моя маленькая принцесса в последнее время изменилась. Я бы даже подумала, что она влюблена». А потом она поставила портрет Карла. Но мне кажется, она хотела мне напомнить, предупредить меня. О, Чарльз, как бы я хотела быть одной из служанок… любой служанкой, у которой есть свобода, ибо свобода любить и выходить замуж по своей воле — величайшие дары на свете.

Она была дитя, подумал он; неистовое, страстное дитя. Эта ее преданность, которую она так навязывала ему, скорее всего, пройдет. Вполне возможно, что через несколько недель она воспылает страстью к кому-нибудь другому из молодых придворных, к кому-то моложе него, ведь он был старше ее больше чем на десять лет.

Мысль о ее юности успокоила его. Быть объектом благосклонности сестры короля было довольно приятно. Он чувствовал себя уверенно. Никто не воспримет эту страсть всерьез, и уж конечно, он не был виноват в ее возникновении.

Если он попытается соблазнить ее, к чему она так настойчиво его приглашала, это будет опасно. Генрих, быть может, и не уважал девственность других молодых женщин, но девственность своей сестры он, без сомнения, будет оберегать.

Чарльз знал, что его втягивают в опасную — хотя и завораживающую — игру, но верил, что ему хватит мудрости, чтобы избежать беды.

В танце она прижималась к нему все ближе.

— Чарльз, скажи мне, что нам делать?

Он прошептал:

— Жди. Будь осторожна. Никому об этом не говори. Кто знает, что нас ждет впереди?

Она ликовала. Они признались друг другу в любви. В ней жила та вера, что позволяла считать возможным даже движение гор.

Она уже все для себя решила: однажды я стану женой Чарльза Брэндона.

Когда у Генриха родился сын, веселье вспыхнуло с новой силой. Мальчик появился на свет первого января; он был слабым ребенком, который несколько недель боролся за жизнь и умер к двадцать второму числу следующего месяца.

Это был первый удар для Генриха, первое предостережение, что не всему, чего он так страстно желал, суждено было сбыться. Он погрузился в глубочайшую меланхолию; так закончился целый период его жизни. Почти все первые два года своего правления он провел в маскарадах, рыцарских турнирах и пирах, но смерть сына изменила его; он уже никогда не будет прежним беззаботным юношей.

Ему захотелось посвятить себя делам более серьезным. Его тесть, Фердинанд Арагонский, убедил его примкнуть к союзу с ним, папой Юлием II и венецианцами против Франции; и поскольку Генрих видел в войне лишь огромный и красочный рыцарский турнир, в котором благодаря своей молодости, богатству и силе он был просто обречен на успех, он с готовностью последовал совету тестя и пообещал отправить войска во Францию.

Теперь мысли Генриха были заняты войной; он постоянно совещался со своими государственными мужами и полководцами и, планируя кампанию, мечтал о себе как о всепобеждающем герое, который однажды вернет английской короне Францию.

Он был нетерпелив, ибо не мог без промедления собрать армию и ринуться в бой; он думал, что войну можно организовать так же быстро, как рыцарский турнир. Его министрам с трудом удалось убедить его, что это не так, и постепенно он начал понимать их правоту.

Двор пребывал в Гринвиче, и король был всецело поглощен мыслями о завоеваниях. Однажды, когда он прогуливался по саду с несколькими придворными, Мария увидела его и подошла.

Она знаком велела придворным оставить их, и, поскольку Генрих всегда был снисходительнее к сестре, чем к кому-либо другому, он не отменил ее приказа, а позволил Марии взять его под руку.

— Ох, Генрих, — сказала она, — до чего же скучны все эти разговоры о войне! При дворе стало совсем не так весело, как прежде.

— Дела государственные, милая, — ответил он со снисходительной улыбкой. — Тебе ли не знать, что они — часть жизни короля.

— Но зачем идти на войну, когда можно оставаться здесь и так приятно проводить время?

— Ты, дочь короля и сестра короля, должна это понимать. Я не успокоюсь, пока не буду коронован в Реймсе.

— Ты так ненавидишь французов?

— Разумеется, я ненавижу наших врагов. И теперь у меня есть добрые друзья в Европе. Сообща мы сокрушим французов. Вот увидишь, сестра.

— Генрих, есть одно дело, которое причиняет мне великую скорбь. Ты мог бы унять мою боль, если бы захотел.

— Скорбь! Что такое? Я полагал, что жизнь к тебе весьма благосклонна.

— Я не хочу покидать тебя, Генрих, никогда.

— Ох, полно, дорогая сестра, это детские разговоры.

— Это не детские разговоры. Это речи женщины, ибо я теперь женщина, Генрих.

— Что? Неужели ты так стара?

— Генрих, если ты меня любишь, перестань обращаться со мной как с ребенком. Мне шестнадцать лет, и я умоляю тебя не отсылать меня к этому отвратительному Карлу.

— Что такое?

— Ты прекрасно знаешь. Против моей воли меня с ним обручили. Я прошу тебя расторгнуть этот союз.

— Сестра, ты говоришь глупости. Как я могу расторгнуть этот союз? Император Максимилиан — добрый друг Англии. Уверяю тебя, он им не останется, если я скажу ему: «Браку между вашим внуком и моей сестрой не бывать… потому что ей вдруг разонравился этот мальчик».

— Генрих, это моя жизнь. Меня хотят отослать из дома… в чужую страну… выдать замуж за этого мальчика, который похож на идиота… и мы знаем, что его мать безумна. Значит, и он тоже. Я не поеду.

— Послушай, сестренка. Мы, люди королевской крови, не можем выбирать себе жен и мужей. Мы должны всегда помнить о своем долге перед государством. Нам надлежит быть храбрыми и терпеливыми, и со временем мы привыкаем любить тех, кого для нас выбрали, ибо знаем, что это наш долг.

— Ты женился на ком хотел.

— Кэт — дочь короля и королевы. Не будь она ею, я не смог бы на ней жениться… как бы сильно я этого ни желал. Да и не стал бы, потому что я всегда знал, что первый долг принцев — думать о выгоде для государства.

— Генрих, должно же что-то случиться. Я не могу ехать к этому мальчишке. Он ведь всего лишь мальчишка… и слава богу, иначе меня бы уже давно жестоко отослали из дома, вдали от всего, что я люблю. Ему сейчас лет двенадцать. Когда ему исполнится четырнадцать, они скажут, что он достаточно взрослый, чтобы иметь жену, и тогда… тогда… если ты меня не спасешь…

— До этого еще два года, сестра. Выбрось это из головы. Через два года ты будешь понимать больше, чем сейчас. Ты смиришься с нашей судьбой. Поверь мне, за два года может многое случиться. Вспомни, я ведь одно время отказался от Кэт… а потом, став королем, женился на ней.

Мария топнула ногой.

— Генрих, перестань обращаться со мной как с ребенком!

Он улыбнулся ей так же снисходительно, как и всегда, но в голосе его прозвучала резкая нотка.

— Помни, с кем говоришь, сестра.

— Генрих, — пылко сказала она, — я ведь просто никогда не хочу покидать Англию. Позволь мне выйти замуж в Англии. Гринвич… Ричмонд… эта река… этот король… вот кого я люблю.

Он похлопал ее по руке.

— Сдается мне, — сказал он, — что я с тобой слишком мягок, сестра. Все из-за великой любви, что я к тебе питаю. Я хочу, чтобы ты уехала, не больше твоего. Но я не могу удержать тебя, как не мог удержать Маргариту.

— Тебе было все равно, что Маргарита уехала.

— Я не хотел, чтобы она ехала в Шотландию. Я не люблю шотландцев.

— А этих фламандцев, этих испанцев ты любишь?

— Моя жена испанка, сестра, не забывай. Ох, полно, улыбнись. Не горюй о завтрашнем дне, когда сегодня столько всего может тебя порадовать. Вот что я тебе скажу. Мы устроим маскарад, чтобы скоротать время. Ты поможешь мне его придумать, а? И он будет в твою честь. Ну как? — Он обернулся и позвал: — Брэндон! Комптон!

И в тот миг, когда они подошли, Генрих заметил, какой взгляд Мария бросила на Чарльза Брэндона. Она была слишком юна, чтобы скрывать свои чувства, и Генрих, как ему показалось, понял, почему она вдруг так воспротивилась браку с Карлом Кастильским.

Значит, она положила глаз на Брэндона. Что ж, Брэндон был одним из самых привлекательных мужчин при его дворе… самым привлекательным, за одним исключением. Они были так похожи, что на маскарадах их часто путали. На этом сходстве можно было сыграть не одну забавную шутку.

О да, он прекрасно понимал, какое впечатление мужчина вроде Брэндона может произвести на впечатлительную девушку.

Впрочем, это пустяки. Мимолетное увлечение. Такое иногда случается с юными девицами.

Брэндон в данный момент был свободен. Пожалуй, стоило заняться этим вопросом. Он решил, что вернется к этой мысли, как только у него будет время. А пока нужно развлекать Марию, ибо он слишком любил это дитя, чтобы спокойно смотреть на ее несчастье.

Когда-нибудь ей придется уехать во Фландрию или в Испанию, но это время еще не пришло. Он должен был помнить, что она — юная девушка с девичьими причудами.

И все же он что-нибудь предпримет насчет Брэндона.

Дружба Генриха с Чарльзом в тот год стала крепче, чем когда-либо, и король назначил своего друга хранителем королевского поместья и парка Уонстед и смотрителем Нового Леса. Из оруженосца королевской охраны он стал рыцарем той же охраны, и они почти не разлучались.

В один зимний день, когда они вместе возвращались с охоты, Генрих сказал Чарльзу:

— Я хотел бы даровать тебе какой-нибудь титул, Чарльз, и уже некоторое время размышляю над этим.

— Ваша Светлость и так были ко мне слишком добры…

— Мне доставляет удовольствие оказывать почести своим друзьям. Но ты, кто так часто находится в обществе своего короля, должен иметь титул. До моего сведения дошло, что Элизабет Грей — единственная наследница своего отца, Джона Грея, виконта Лайла. Я предлагаю сделать эту девушку твоей подопечной. А дальше, Чарльз, все зависит от тебя: женись на ней, и ты унаследуешь титул. Виконт Лайл! Что скажешь?

— Благодарю Вашу Светлость.

Генрих хлопнул друга по руке.

— Ну же, — сказал он. — Мы даем тебе дозволение навестить девицу. Она может предложить тебе нечто большее, чем титул, Чарльз. С ним идет и состояние. А теперь ступай и возвращайся, чтобы сообщить мне, что ты стал лордом Лайлом. Мне больно видеть тебя без жены.

Чарльз снова поблагодарил короля и покинул двор, размышляя, не был ли Генрих проницательнее, чем он себе представлял. Впрочем, для этого, возможно, и не требовалось особой проницательности. Мария с ее неистовой страстностью могла с легкостью выдать свои чувства. Несомненно, она уже сделала это перед своей главной фрейлиной, леди Гилфорд, которая была ее наставницей с самого детства. Уж не сочла ли леди Гилфорд своим долгом донести об этом королю?

Если он хотел доказать свою непричастность к страсти принцессы, он должен был без промедления исполнить приказ Генриха. Будь у него хоть какая-то надежда жениться на Марии, он бы приложил все силы, чтобы достичь этой желанной цели, но ее не было. «Даже если бы она не была обручена с принцем Карлом, — думал он, — ей бы никогда не позволили выйти замуж за простого Чарльза Брэндона. И если бы Генрих вообразил, что он замахнулся так высоко, он счел бы своим долгом жестоко его осадить». Кто знает, возможно, на этом и закончилась бы та блестящая карьера, что открывалась перед ним.

Он прибыл в дом Элизабет Грей и увидел поместье, достойное богатой наследницы. «Все эти земли будут моими, — подумал он. — Этот дом, состояние, великий титул. Надеюсь, она красива».

Он ждал в длинном зале, пока слуги доложат о его прибытии, но, расхаживая взад-вперед, думал о Марии, представляя ее ярость, когда она услышит о его женитьбе. Он прошептал: «Мария, моя принцесса, все напрасно. Ты бы нас обоих упрятала в Тауэр». Она бы ответила: «Я бы с радостью пошла в Тауэр, ибо лучше умереть, чем выйти замуж за Карла».

Она была диким созданием; она избежала той суровой дисциплины, что царила при жизни ее отца; ограничения, которые Генрих VII налагал на своих детей, лишь разожгли в них жажду свободы. То же было и с Генрихом, и, он был уверен, с Маргаритой. По натуре они были людьми своевольными; они называли себя Тюдорами, но не унаследовали и капли осторожности Генриха Тюдора; все они были Плантагенетами — искателями приключений, которые требовали от жизни того, чего хотели, и использовали всю свою огромную силу воли, чтобы этого добиться.

Ему придется объяснить ей, что он женился на Элизабет Грей по приказу короля. Она будет его презирать, разлюбит его, и, возможно, это будет к лучшему — и для ее душевного покоя, и для его собственного.

Наверху большой лестницы послышалось какое-то движение, и он услышал резкий, повелительный голос:

— Я обязана видеть этого человека?

— Сударыня, вы должны. Таков приказ короля.

Затем она начала спускаться по лестнице, почти презрительно подобрав юбки; ее маленькая головка была высоко поднята, она смотрела прямо перед собой, ступая величаво, словно королева в своем дворце. Брэндон был поражен, ибо ей не могло быть больше восьми лет.

Она встала перед ним и протянула руку. Он своей высокой фигурой отвесил очень низкий поклон и заглянул ей в лицо. Она не была красавицей, и выражение ее лица в тот миг было весьма нелюбезным. Ее наставницы стояли в нескольких шагах позади.

Чарльз выпрямился.

— Я хотел бы поговорить с леди Элизабет наедине, — сказал он.

На мгновение лицо ребенка выдало страх, но потом она сказала:

— Очень хорошо. — И, обращаясь к своей свите: — Можете подождать в зимней гостиной.

Она была одновременно и властной, и напуганной, словно понимала, что она — очень богатая маленькая девочка и что богатство может в одних случаях означать власть, а в других — беду. Чарльзу, который любил детей, стало ее немного жаль.

Когда они остались одни, он сказал:

— Ты знаешь, что король приказал мне приехать сюда?

— Я знаю, — ответила она.

Он взял ее за руку и подвел к креслу, в которое она села, а сам придвинул табурет, поставил его напротив и тоже сел.

— Тебе не следует меня бояться, — заверил он ее.

— Надеюсь, что и не придется, — ответила она.

— Тогда почему мое присутствие тебя беспокоит?

— Потому что я знаю, зачем вы приехали. Король выбрал вас мне в мужья.

— И я вам не нравлюсь?

— Вы очень старый, и я не хочу мужа.

— Это потому, что ты так юна, я кажусь тебе старым. И потому, что ты так юна, ты и не хочешь мужа.

— А вы хотите взять меня в жены потому, что у меня большое состояние.

— Дитя мое, король приказал мне приехать сюда. Я желал этого не больше, чем ты. Скажем так: мы оба — жертвы обстоятельств?

— Я счастлива здесь. Обо мне многие заботятся. Мой отец умер. — Ее губы задрожали. — Но у меня есть другие, кто меня любит.

— Не падай духом. Ты слишком юна, чтобы выходить замуж. У тебя не может быть мужа еще по меньшей мере лет пять.

Она, казалось, вздохнула с облегчением и вдруг весело рассмеялась.

— Через пять лет, — недоверчиво сказала она, — да к тому времени…

— Я стану совсем дряхлым и ни на какого мужа не сгожусь! — Он рассмеялся. — Не совсем так, сударыня. Но вполне может быть, что через пять лет твое мнение обо мне изменится.

Она не выглядела убежденной, но явно больше не считала его таким чудовищем, каким он ей представлялся.

— Король сделал тебя моей подопечной, — сказал он, — и, как твой опекун, я должен остаться здесь на некоторое время и убедиться, что о тебе хорошо заботятся. Желание короля в том, чтобы мы обручились. Но не тревожься. Уверяю тебя, это будет всего лишь простая церемония, и мы не поженимся, пока тебе не исполнится по меньшей мере тринадцать лет, а до этого еще целых пять лет. Ну же, покажи мне дом и представь меня своей свите. Обещаю, через несколько дней ты увидишь во мне друга.

Маленькая девочка встала и неуверенно вложила свою руку в его.

Она сказала:

— А если, когда придет время, я не захочу за вас замуж…

— Тогда я не стану принуждать тебя к этому.

Элизабет Грей явно повеселела — впервые с тех пор, как узнала, что по приказу короля она должна стать подопечной Чарльза Брэндона, которого Генрих выбрал ей в мужья.

Узнав о размерах состояния Элизабет, Чарльз не мог не испытать удовлетворения. Генрих, должно быть, и впрямь высоко его ценил, раз вложил ему в руки такой приз. Он был рад, что девочка еще слишком мала для брака, — у него будет время подготовить ее к нему. И раз уж ему не суждено было быть с Марией, она станет весьма неплохой заменой.

Это было неприветливое создание, доверие которого было нелегко завоевать, но ему было ее жаль. Бедное дитя! Потерять отца, а затем внезапно, из-за своего положения и богатства, оказаться предложенной в жены незнакомцу!

Она еще увидит, что он не изверг. Но как убедить ее в этом?

Через несколько дней после его приезда произошел случай, заставивший маленькую девочку изменить свое мнение.

Они с Чарльзом ехали верхом по окрестностям в сопровождении небольшой свиты, когда, проезжая мимо реки, услышали крики и, остановив лошадей, увидели барахтающегося в воде ребенка лет трех-четырех.

Чарльз первым соскочил с седла, вошел в реку, схватил дитя и вынес на берег.

Его красивый наряд был безнадежно испорчен водой, а девочка была так неподвижна, что казалась мертвой.

— Она не мертва! — воскликнул Чарльз. — Мы должны как можно скорее доставить ее в дом. Дай мне свой плащ, Элизабет, мы ее в него завернем. На мне все промокло до нитки.

Когда ребенка завернули в плащ, Чарльз снова сел на коня и, держа девочку на руках, отвез ее в дом. Там они с Элизабет ухаживали за малышкой, которая страдала от потрясения и озноба, но в остальном не пострадала и через несколько дней поправилась.

Когда ее расспросили, она смогла рассказать, что у нее нет ни отца, ни матери. Чарльз навел справки в деревне и узнал, что она сирота и ее лишь терпит в своем доме тетка, у которой была и своя орава детей и которая была ей не рада. Было ясно, что эта черствая женщина отнюдь не благодарна Чарльзу за спасение ребенка.

— Что нам с ней делать? — спросила Элизабет.

Чарльз рассмеялся.

— Я не допущу, чтобы мои старания пропали даром. Я приехал сюда, чтобы обрести одну подопечную. Похоже, я обрел двух. У меня тоже есть две дочери. Я отправлю эту малышку к ним, пусть растет вместе с ними.

И Элизабет нашла для девочки одежду, а та, к немалому удовольствию Чарльза, стала ходить за ним по пятам.

Элизабет, не склонная к проявлению чувств и не сумевшая, в отличие от Чарльза, завоевать расположение ребенка, молча наблюдала за ними. Она знала, что Чарльзу приятна преданность девочки, в основном потому, что он спас ей жизнь.

— Вы добрый человек, — сказала Элизабет, — но, мне кажется, тщеславный.

— По крайней мере, — со смехом ответил он, — я заслужил хоть толику одобрения.

Перед отъездом ко двору он убедил ее заключить с ним брачный контракт, заверив, что этот контракт можно будет расторгнуть, если к моменту достижения брачного возраста она не пожелает оставить его в силе.

Спасенную девочку он забрал с собой и поместил к своим дочерям, где о ней должны были заботиться как об одной из них.

Он был доволен этим приключением. Теперь, имея брачный контракт, он знал, что Генрих сделает его виконтом Лайлом; он получит титул авансом, и ему не придется думать о женитьбе еще пять лет.

Когда он вернулся ко двору, Мария потребовала тайной встречи в садах Гринвичского дворца.

Она встретила его с гневом.

— Так ты обручен с Элизабет Грей!

— По приказу короля.

— Разве подобает мужчине, чтобы ему находили жену? Я бы подумала, что всякий, кто достоин этого имени, выбрал бы сам.

— Я еще не женат.

— Но обручен… ради ее денег и титула, я так понимаю.

— Ради удовольствия короля, — возразил он.

— И когда же состоится эта свадьба?

Он взял ее за плечи и слегка встряхнул.

— Моя принцесса, — сказал он, — я обручен с восьмилетней девочкой. Пройдет пять лет, прежде чем мы сможем пожениться. За пять лет может случиться очень многое. Заключая этот контракт, я думал о безопасности.

Она вдруг рассмеялась, подняв к нему лицо. Он поцеловал ее, и страсть в ее поцелуе одновременно восхитила и встревожила его.

— Пять лет отсрочки для тебя, — сказала она, когда он наконец отпустил ее. — Около двух для меня. За пять лет может многое случиться… даже за два года. Чарльз, я все для себя решила.

— Дорогая моя, не позволяй своей порывистости погубить нас обоих.

Она снова обвила его руками.

— Нет, Чарльз, — сказала она. — Я нас не погублю. Но я найду способ… и ты тоже должен.

Позже он не раз задавался вопросом, не стало ли его положение еще опаснее после помолвки с маленькой Элизабет Грей.

Король был в гневе. Его первая вылазка во Францию обернулась позорным провалом, и англичане стали посмешищем для всей Европы. Правда, сам Генрих не пересекал Ла-Манш, но он был вне себя оттого, что его солдаты, как он выразился, подвели его. Его войско под командованием маркиза Дорсета высадилось в Бискайе, где они должны были напасть на Францию, пока Фердинанд занимал Наварру. Однако Фердинанд оказался сомнительным союзником. Он обещал англичанам Гиень, ту область на юго-западе Франции, что отошла к Англии с браком Генриха II и которую нынешний Генрих жаждал вернуть короне. Однако Фердинанд и не думал помогать англичанам; он лишь хотел, чтобы они отвлекли на себя часть французской армии, пока он будет преследовать собственные цели. В итоге англичане бездействовали в Сан-Себастьяне без продовольствия и оружия, а поскольку они слишком усердно пили баскское вино, которое сочли плохой заменой английскому элю, среди них разразилась дизентерия, и, несмотря на приказ Генриха оставаться на постах, они взбунтовались и вернулись в Англию.

Генриху тогда показалось, что Господь отвернулся от него. Он потерял сына, а теперь его собственные люди ослушались его. Он знал, что Фердинанд вероломен, и тот факт, что он был его тестем, не смягчил удара.

Был лишь один способ вернуть себе самоуважение. Он сам отправится во Францию.

Так в мае 1513 года он решил лично возглавить свою армию в походе против французов.

Огромный кортеж двигался к Дувру. Четырнадцатитысячная армия уже пересекла Ла-Манш и ожидала прибытия короля; и вот Генрих отправлялся в первое великое приключение своего правления.

Он был полон решимости сделать это событие славным. Он ехал во главе кавалькады; на нем был камзол из золотой парчи, панталоны из парчи, алые чулки, а на шее на золотой цепи висел огромный золотой свисток, усыпанный драгоценными камнями. Время от времени он в него дул.

Королева и ее дамы сопровождали процессию до Дувра; среди них была и принцесса Мария, встревоженная тем, что Чарльз уходит на войну. И хотя ей нравились блистательные церемонии перед отъездом, она ненавидела мысль о том, что двое самых дорогих ей мужчин отправляются навстречу опасности.

В ночь перед отплытием они вчетвером остались одни: Генрих с женой и она с Чарльзом. И она завидовала своей невестке, которая, как и она сама, была полна тревоги, но в то же время глубоко умиротворена, ибо Екатерина была беременна, а Генрих был к ней очень нежен и оказал ей великую честь, назначив ее регентом на время своего отсутствия.

«Счастливая Екатерина! — думала Мария. — Ей не нужно скрывать ни свой страх, ни свою любовь».

В ту ночь Мария бросилась на колени перед братом.

— Генрих, — сказала она, — ты должен беречь себя и не лезть в пекло.

Генрих громко рассмеялся.

— Дорогая сестра, мы идем на войну. Ты хочешь, чтобы я прятался в тылу?

— Зачем нужна эта война? — спросила Мария.

— Полно, полно, это женские разговоры. Войны будут всегда. Нам нужно покорить страну. Обещаю тебе вот что: когда я буду коронован, ты приедешь, чтобы увидеть это своими глазами.

Мария прошептала, и голос ее дрожал от волнения:

— Берегите друг друга.

Затем она отвернулась и, подойдя к окну, стала смотреть на море.

Генрих проницательно изучал Чарльза.

— Что ж, милорд Лайл, — сказал он, подчеркивая титул, чтобы напомнить Чарльзу и Марии, как тот его получил, — моя сестра глубоко за нас переживает. Думается мне, она нас очень любит.

Затем он с нежностью улыбнулся своей кроткой жене, которая не доставляла ему никаких беспокойств. Она будет управлять королевством, пока он в отъезде, а по его возвращении, возможно, уже будет держать на руках их сына.

Генрих был в восторге от своей кампании. Он присоединился к своим армиям у Теруана, где его уже ждал деревянный дом с железным дымоходом, а в его распоряжении было множество шатров, некоторые длиной до ста двадцати пяти футов. Казалось, воевать можно с величайшим комфортом. А когда к нему присоединился император Максимилиан, скромно одетый в черное сукно (ибо он носил траур по своей второй жене), он явился, по его словам, чтобы служить под началом Генриха простым солдатом. Это привело Генриха в восторг, и ему не показалось странным, что опытный старый вояка ставит себя в такое положение. Неискушенный Генрих верил, что он богоподобен, как ему и твердили окружающие с самого детства. Так Максимилиан, получив сто тысяч крон авансом за услуги свои и своих ландскнехтов, принял плату (предоставленную Генрихом), как любой солдат, служащий под началом своего командира. Генрих еще не знал, что император жаждет захвата городов-близнецов, Теруана и Турне, чтобы облегчить торговлю для Нидерландов, и что он готов играть роль смиренного подчиненного, лишь бы они были завоеваны за счет Генриха.

И когда города были взяты — легкая победа, ибо французы почти не оказали сопротивления, — и Генрих захотел с триумфом войти в Париж, Максимилиан убедил его отправиться с ним в Лилль, ко двору его дочери, герцогини Савойской, где он мог бы познакомиться с внуком императора, Карлом, который был обручен с его сестрой Марией.

Генрих был разочарован и ворчал в кругу своих друзей — Чарльза, Комптона, Томаса Болейна.

— Что такое, — рычал он, — я-то думал отправиться прямиком в Париж, а император, похоже, этого не советует.

Комптон предположил, что за Париж французы будут сражаться упорнее, чем за эти два пограничных города, и что не следует забывать — на носу была осень, а император предостерегал их насчет фландрской грязи.

Чарльза охватило желание увидеть мальчика, обрученного с Марией, и он не горел желанием продолжать войну, ибо, в отличие от Генриха, начинал понимать, что Максимилиан не был тем другом, каким его так простодушно считал король. Казалось, эти два хитроумных авантюриста, Максимилиан и Фердинанд, были одного поля ягоды, и их замысел состоял в том, чтобы использовать богатство Генриха для достижения собственных целей.

Поэтому он присоединил свой голос к голосу Комптона, и Генриха не пришлось долго уговаривать.

— Я слышал, — сказал Генрих, — что леди Маргарита весьма миловидна и горит желанием нас принять.

Дело было решено. Они решили на время оставить войну и предаться удовольствиям при дворе в Лилле.

Все были в приподнятом настроении. Из Англии пришли вести, что шотландцы были разбиты при Флоддене силами английской армии, оставшейся дома, и что Яков IV Шотландский был убит.

Генрих ликовал, хотя Яков и стал его зятем, женившись на его сестре, Маргарите Тюдор.

— Никогда не доверял шотландцам, — часто говаривал он и был не прочь получить подтверждение своим сомнениям. Ибо как только он покинул Англию, они выступили в поход. Что ж, они получили свой урок. Победы за границей, победы дома — что может быть лучшим поводом для празднества?

И Маргарита Савойская решила, что празднествам быть.

Маргарита, дважды овдовевшая, была еще молода. Преданная своему племяннику, четырнадцатилетнему принцу Карлу, который провел с ней большую часть детства, она горела желанием узнать побольше о будущей невесте мальчика. Да и в любом случае всегда приятно иметь повод для веселья.

Когда ее отец с гостями подъехал ко дворцу, она уже ждала, чтобы их приветствовать. Ее несколько полноватая фигура была облачена в королевский бархат, улыбка была доброй, а рядом с ней стоял ее племянник и внук императора, принц Карл.

Мальчика с нежностью обнял дед, а затем представил Генриху. Чарльз Брэндон, стоя позади своего господина, гадал, о том же ли думает Генрих, что и он: «Бедная, блистательная, прелестная Мария — и достаться такому слабаку!»

Портрет мальчика, который Мария успела возненавидеть, не лгал; с тех пор как он был написан, тот мало изменился. Все те же выпуклые глаза и тяжелая челюсть, полуоткрытый рот; все те же жидкие светлые волосы, и, казалось, мальчику приходилось с усилием сосредотачиваться, чтобы следить за разговором.

И это был величайший наследник в Европе, мальчик, который унаследует владения своего деда-императора Максимилиана и своего испанского деда Фердинанда! Сын безумной Хуаны!

При мысли о браке Марии в Брэндоне вскипело негодование.

И тут он заметил, что хозяйка двора улыбается ему.

— Милорд Лайл, — сказала она мягким и нежным голосом, — мне доставляет огромное удовольствие приветствовать вас при моем дворе.

Он взял ее руку и поцеловал, и ему показалось, что она задержалась рядом с ним чуть дольше, чем того требовал этикет.

В личных покоях, отведенных королю, Чарльз вместе с Комптоном, Парром и Болейном помогали ему с туалетом.

— Дама не лишена очарования, — заметил Генрих. — Но мальчик!.. Не понимаю, как Макс может быть им так доволен.

— С виду он просто болван, сир, — сказал Комптон.

— С виду, говоришь! Да он и есть болван. Ты заметил, как он заикается?

— Он очень привязан к своей тете и уважает деда, — добавил Томас Болейн.

— Ручаюсь, мальчишка боится своего будущего, — сказал Генрих. — Он цепляется за юбку тетушки, хочет вечно оставаться младенцем. А! Вам не приходило в голову, что Макс долго не протянет? Он стареет. Фердинанд стареет. И тогда этот мальчик станет одним из величайших правителей в Европе. Людовик тоже уже немолод; я слышал, он страдает от подагры и разных других недугов. Но он не будет иметь значения, потому что Франция станет нашей. Это утрет длинный нос его дофину. Дофин! Говорю вам, Франциск Ангулемский никогда не взойдет на трон Франции. На континенте останутся два монарха, что будут стоять над всеми: этот болван и я. Говорю вам, друзья мои, это доставляет мне огромное удовольствие.

— Ваша Светлость сделает с ним все, что пожелает, — проворковал Комптон.

— Так что сегодня для меня счастливый день — увидеть этого юнца, у которого мозгов не больше, чем у осла.

— Мне жаль принцессу Марию. — Чарльз понял, что не должен был этого говорить.

Он прервал приятные размышления Генриха, напомнив ему о страстных мольбах принцессы. И поскольку Генрих любил Марию, его удовольствие от явной глупости Карла было испорчено напоминанием о том, что его сестра должна выйти замуж за этого мальчика.

Он нахмурился.

— Участь принцесс — выходить замуж по государственным соображениям. — Затем его челюсть выдвинулась вперед, и он холодно продолжил: — Сдается мне, милорд Лайл, вы слишком много беспокоитесь об этом деле.

Это было предупреждение.

Маргарита Савойская, дважды овдовевшая, не была застенчивой девственницей и была достаточно молода, чтобы время от времени подумывать о новом браке, хотя ее брачный опыт едва ли можно было назвать утешительным. В три года ее обручили с Карлом VIII и отправили в Амбуаз, чтобы воспитать как будущую королеву Франции. Но ради союза Франции с Бретанью помолвку расторгли, и Маргариту отослали обратно к Максимилиану, в то время как Карл женился на Анне Бретонской.

Позже она вышла замуж за инфанта Испании, но вскоре после свадьбы потеряла и его, и их ребенка. А после этого она вышла замуж за герцога Савойского, дядю Франциска, который теперь был дофином Франции.

Казалось, ее бракам не суждено было длиться долго, ибо и он был мертв, и она снова стала вдовой.

Но она уверяла себя, что это не значит, будто однажды она не сможет найти мужа, с которым будет жить в мире и радости. «Я выходила замуж по политическим соображениям, — говорила она себе, — почему бы теперь мне не выйти замуж в свое удовольствие?»

Когда ей пришла в голову эта мысль? Может быть, когда она приветствовала короля Англии при своем дворе и обнаружила, что его ближайший друг — один из самых красивых мужчин, которых она когда-либо видела? Еще до его приезда она горела желанием с ним познакомиться, потому что ее агент в лагере под Теруаном, Филипп де Брегий, писал ей о Чарльзе Брэндоне. «Лорд Лайл, — писал он, — это человек, который должен заинтересовать Вашу Светлость, ибо он — правая рука короля, и очевидно, что Генрих прислушивается к его словам».

И теперь, когда он прибыл к ее двору, она находила его самым интересным из всех гостей.

Было нетрудно устроить так, чтобы оказаться рядом с ним за столом или в танце. Она начала с того, что сделала вид, будто хочет расспросить его о принцессе Марии.

— Я спрашиваю вас, милорд Лайл, — сказала она, когда он сидел рядом с ней, пока менестрели играли и подавали яства, — потому что вижу, как сильно король любит свою сестру, и чувствую, что его рассказ о ней может быть пристрастным из-за нежной привязанности.

— Принцессу Марию по праву считают прекраснейшей дамой английского двора, и слухи не лгут, — сказал ей Брэндон.

— В таком случае я рада. Но скажите, она кротка и добра? Вы видели моего Карла? Он будет кроток и поначалу немного застенчив. Надеюсь, принцесса будет готова разглядеть его превосходные качества, которые не всем заметны с первого взгляда.

— Я уверен, принцесса проявит терпение.

— Скажите, она горит желанием приехать к нему?

Чарльз помедлил.

— Она юна… она не уверена. Она любит свой дом и своего брата.

— Бедное дитя! Жизнь королевских принцесс трудна. Я помню собственную судьбу.

— И это сделало Вашу Светлость терпимой?

— Я стараюсь. Я так хочу, чтобы мальчик был счастлив. Он хороший мальчик и станет великим государем. Вы мне не верите? Что ж, лорд Лайл, я-то думала, вы из тех, кто умеет смотреть вглубь. Карл медлителен в речах, потому что не говорит, не подумав. Вы заметили, что когда он все же что-то говорит, его слова заслуживают внимания? Не стоит недооценивать Карла, лорд Лайл. И вам следует предостеречь от этого короля Англии.

— Непременно, Ваша Светлость.

— Уверена, что непременно. Расскажите мне об Англии. Мне не терпится услышать, каков ваш двор. Я слышала, он стал необычайно блистательным с тех пор, как к власти пришел молодой король.

Он рассказывал ей о рыцарских турнирах и увеселениях, а она жадно слушала.

А когда в ту ночь он с другими дворянами короля был в опочивальне Генриха, тот сказал:

— Вы заметили, что эрцгерцогиня, кажется, без ума от от нашего друга Чарльза Брэндона?

Комптон это заметил и хихикнул, а Генрих разразился хохотом.

— Что ж, что ж, хорош собой наш Чарльз. Немного отличается от их мужчин. Дама это заметила, клянусь. Послушайте, милорд Лайл, для вас была бы славная партия, женись вы на Маргарите Савойской!

— Ваша Светлость шутит. Дама расспрашивала меня о вашем дворе.

— Она положила на меня глаз, но сказала себе: «Он женат, и крепко». И потому обратилась к вам. Вы знаете, Чарльз, вы немного на меня похожи.

— Я слышал это, Ваша Светлость, и мне было очень приятно. Боюсь, с каждым разом я становлюсь все тщеславнее.

Генрих с нежностью улыбнулся другу.

— Что ж, это правда. Мы вполне могли бы быть братьями, и я бы даже заподозрил это, если бы не тот факт, что мой отец никогда не изменял супружескому ложу.

— Как и подобало столь великому королю, — пробормотал Чарльз.

Губа Генриха выдвинулась вперед. Некоторые женщины этой страны показались ему соблазнительными, и, уверив себя, что легкий флирт, как он это называл, есть неотъемлемая часть жизни солдата, он поддался искушению. Ему не нравилось, когда ему об этом напоминали.

— Верно, — пробормотал он, — мой отец был великим королем… в некотором роде.

— Но народ никогда не был так предан ему, как Вашей Светлости, — быстро сказал Чарльз, осознав свою ошибку несколькими секундами ранее, и лицо Генриха снова прояснилось.

— Народу нравится, когда король еще и мужчина, — сказал он. — Они к вам неравнодушны, Чарльз… особенно женщины. Так что неудивительно, что Маргарита смотрит на вас с благосклонностью.

Затем Генрих сменил тему, но вид у него был задумчивый. Его друзья не приняли всерьез интерес Маргариты Савойской к Чарльзу Брэндону. Дочь могущественного императора вряд ли выйдет замуж за английского дворянина, чей единственный титул был взят у его подопечной, на которой он обязался жениться.

«А почему бы и нет?» — спросил себя Генрих. Он мог одним росчерком пера даровать своему другу титул, который сделал бы его достойным… или почти достойным. Графство? Герцогство?

Теперь, когда Генрих увидел юного принца Карла, ему стало не по себе. Вести о его непривлекательной внешности быстро дойдут до Марии; она может даже взбунтоваться. Он не хотел здесь неприятностей. Он любил эту девушку; она была так похожа на него во многом и всегда была его любимой сестрой. Они с ней вместе противостояли Маргарите, старшей сестре, которая часто критиковала своего напыщенного брата. Мария же никогда не была критична. Она всегда была обожающим ребенком, взиравшим на того, кто казался ей воплощением старшего брата. Нет, если Мария прольет слезы и станет его умолять, это выбьет его из колеи. Ему нравилось видеть ее веселой. Он заметил взгляды, которые она бросала на Брэндона. И почему этот парень так притягивает женщин? Даже Маргарита Савойская не осталась равнодушной.

Если бы он сам не был известен как столь добродетельный муж, то же самое было бы и с ним. У Чарльза такой репутации не было. Было хорошо известно, что он уже дважды был женат и собирался жениться снова; и лишь он один знал, сколько женщин было между этими браками, да и сам, вероятно, сбился со счета. Жаль, что Элизабет Грей еще совсем дитя. Он хотел бы видеть Чарльза женатым, потому что верил, что тогда Мария может прийти в себя. Пока он оставался свободен, она была способна на все.

Почему бы Маргарите Савойской не выйти замуж за человека, который известен как лучший друг и правая рука короля?

Он искал случая поговорить с Чарльзом наедине. Прогуливаясь по садам, он дал понять, что желает остаться с Брэндоном вдвоем, и, нежно обняв Чарльза за плечи, сказал ему:

— Я не шутил, когда говорил о тебе и Маргарите, Чарльз. Если ты сможешь убедить даму, я не стану чинить тебе препятствий.

— Ваша Светлость!

— Не вижу причин, почему бы вам не составить партию. Мне кажется, что, когда она снова выйдет замуж, это будет для ее собственного удовольствия. Макс не может диктовать женщине ее положения; к тому же она уже выходила замуж по политическим соображениям. Клянусь Богом, она на тебя глаз положила. Мне показалось, она едва сдерживалась, чтобы не прикоснуться к тебе. — Король громко рассмеялся. — Послушай, Чарльз, нам было бы очень на руку, если бы англичанин вроде тебя стал зятем Его Императорского Высочества.

— А что, по-вашему, скажет на такой брак Его Императорское Высочество?

— Пусть дама добьется его одобрения, Чарльз. Говорю тебе, мое у тебя есть.

Генрих замедлил шаг, и к ним присоединились другие. Чарльз чувствовал себя ошеломленным. Каким бы честолюбивым он ни был, он никогда не замахивался так высоко.

То были недели лихорадочного возбуждения. Он не сомневался, что Маргарита влюблена в него. А он? Маргарита была приятной женщиной, добродушной, дружелюбной, умудренной опытом; в ней было много привлекательного. Однако он знал, что никогда не перестанет думать о Марии. Будь он простым деревенским дворянином, а Мария — дочерью его соседа, не было бы никаких колебаний; они бы уже поженились. Будь она деревенской девкой, служанкой, она была бы его, а он — ее, ибо его страсть, хоть и не сравнимая с ее (поскольку он сдерживал ее гораздо легче), была обращена к ней. Но она была принцессой, и любить ее могло означать смерть для его честолюбия, а может, и саму смерть.

С другой стороны, Маргарита была хороша собой, очаровательна и жаждала любви.

Итак, они танцевали вместе, и много разговоров было между ними; и он говорил себе: «Если я добьюсь ее руки, я стану почти королем». Он встанет рядом с ней в управлении Нидерландами и будет всем сердцем трудиться на благо английских интересов.

— Вы когда-нибудь думали о браке? — спросил он Маргариту, когда они танцевали.

— Часто.

— И вы бы снова вышли замуж?

— Я была замужем дважды, и мне необычайно не везло. Такие несчастья заставляют женщину хорошенько подумать, прежде чем снова решиться на этот шаг.

— Возможно, это должно вселять большую надежду. Никто не может быть так долго невезуч.

Он взял ее руку и снял одно из ее колец.

— Видите, — сказал он, — оно мне впору.

Она рассмеялась, а потом сказала:

— Вы должны мне его вернуть.

Он тотчас же так и сделал и подумал: «Вот ее ответ. Ей нравится эта игра во флирт, но она не рассматривает всерьез брак со мной».

Он держался немного отстраненно, и, заметив это, она сказала:

— Милорд Лайл, я не могла бы позволить вам носить кольцо, которое многие узнали бы как мое… пока еще нет.

Он быстро взглянул на нее.

— Значит, я могу надеяться?

— Надежда никогда не вредна, — ответила она. — Ибо даже если желания не сбываются, остается удовольствие от мыслей, что они сбудутся.

— Нелегко жить одними лишь мыслями.

— В некоторых делах терпение — необходимость.

В ту ночь он был полон надежд.

Генрих хотел знать, как продвигаются его ухаживания, и, когда он все ему рассказал, пришел в восторг.

— Когда мы вернемся в Англию, — сказал он, — что должно произойти в скором времени, я дарую тебе титул. Тогда ты сможешь вернуться в Низкие земли и продолжить свои ухаживания за дамой в манере, подобающей твоему положению.

— Ваша Светлость так добры ко мне.

— Когда ты разделишь регентство над Нидерландами, мой друг, я буду рассчитывать на твою доброту ко мне.

Когда Чарльз в следующий раз был с Маргаритой, он рассказал ей о своем браке с Анной Браун и о двух своих маленьких дочерях.

— Я хотела бы их увидеть, — сказала ему Маргарита. — Я очень желаю иметь собственных детей.

— Я бы хотел отправить свою старшую дочь на воспитание к вашему превосходному двору.

— Умоляю вас, пришлите ее, ибо я с великим удовольствием ее приму.

Он рассказал ей о ребенке, которого спас из реки, и она сказала:

— Бедное дитя. Пришлите ее ко мне вместе с вашей дочерью. Обещаю, я сама позабочусь, чтобы они получили воспитание, подобающее их положению. Видите ли, скоро я расстанусь с Карлом и буду очень по нему скучать.

Это сблизило их. Чарльз был уверен: пока его дочь и его подопечная будут при ее дворе, она его не забудет.

Генрих готовился к возвращению в Англию. Перед отъездом из Лилля он заключил договор, по которому в следующем мае ему надлежало привезти свою сестру Марию в Кале, где их встретят император, Маргарита и принц Карл. Там и должно было состояться бракосочетание, ибо мальчику исполнялось четырнадцать, а принцессе — восемнадцать, и медлить дольше не было нужды. Император жаждал наследников, и ранний брак должен был решить эту проблему.

Тогда Маргарита попросила, чтобы в случае, если у короля не будет наследников, английская корона перешла к Марии.

Генрих едва ли принял это всерьез. У него не будет наследников! Конечно, у него будут наследники. Екатерина уже была беременна. То, что они потеряли первенца, вовсе не означало, что у них не будет большой и здоровой семьи.

В своих любимых грезах он видел себя, чуть старше, чем сейчас, но такого же сильного и полного жизни, в окружении детей: розовощеких мальчиков, пышущих здоровьем, преуспевающих во всех видах спорта и боготворящих отца; прекрасных дочерей, похожих на Марию, обвивающих его шею ручками. Конечно, у него будут дети.

Но он не возражал против этого условия. Более того, учитывая происходящее в Шотландии, он и не думал допускать, чтобы трон перешел к его сестре Маргарите и ее сыну, чей отец был тем самым врагом, что напал на Англию, пока он, Генрих, был во Франции, и вонзил ему нож в спину. Слава Богу, этот негодяй получил по заслугам за такое предательство на Флодденском поле!

И вот они вернулись в Англию.

Народ собрался, чтобы приветствовать своего короля, вернувшегося завоевателем. Правда, похвастаться он мог лишь двумя городами, но он планировал вернуться в следующем году, и тогда — прямиком на Париж.

Рядом с королем ехал герцог де Лонгвиль, знатнейший французский вельможа королевской крови, которого он взял в плен в Битве шпор. Толпы глазели на этого надменного и элегантного вельможу, с которым король обращался почти как с равным. Генрих очень привязался к Лонгвилю, в основном потому, что считал, что столь знатный пленник весьма прибавляет ему престижа.

Прибытие следовало отпраздновать балами и пирами, но, несмотря на все великолепие, возращение домой не было счастливым.

Екатерина, которая, будучи регентом, бросила все силы на организацию разгрома вторгшихся шотландцев, вконец изнурила себя, и у нее случился выкидыш. Это повергло короля в глубокое уныние, особенно когда он вспомнил просьбу Маргариты о том, чтобы в случае его смерти без наследников корона перешла к Марии. К тому же Екатерина могла похвастаться Флодденским полем, а он — лишь Теруаном и Турне, и он с неохотой признал, что подлинная слава была без шума завоевана дома.

Затем предстояло встретиться с Марией. Правду от нее было не скрыть. Чарльз присутствовал при том, как король объявил ей, что в следующем мае она должна быть готова к отъезду в Кале.

Она перевела взгляд с брата на человека, которого любила, и в ее глазах был каменистый упрек; губы ее дрожали, глаза пылали. Затем она повернулась и, забыв о должном почтении к королю, стремительно покинула его покои.

Генрих — и Чарльз — были бы встревожены куда меньше, если бы она разразилась криком.

«Ситуация требует осторожного обращения», — подумал король. Мария была угрюма; она не переставала его упрекать. Порой она отказывалась продолжать приготовления к свадьбе.

«Дело, несомненно, в Брэндоне, — сказал себе Генрих. — Она все еще надеется на Брэндона. Если убрать его с дороги, она станет сговорчивее».

Он послал за Чарльзом.

— Друг мой, — сказал он, — я намерен отправить тебя моим послом в Низкие земли. Тебе следует готовиться к отъезду без промедления.

Чарльз поклонился. Теперь, когда он вернулся, когда снова увидел ее, ему никуда не хотелось уезжать. Он чувствовал, как его захватывают ее безумные надежды. Он не смел оставаться с ней наедине. Она будет непреклонна в своем желании, и разве мог он быть уверен, что сумеет убедить ее в том, как легко они могут погубить себя?

По ее мнению, ради любви следовало отбросить все, но так было лишь потому, что она была неопытной девушкой. Всю жизнь ее баловали; она не верила, что мир когда-нибудь перестанет с ней нянчиться. Брэндон был старше; он видел не только сверкающий двор; он помнил людей, которых отправляли в Тауэр за меньшие проступки и которые выходили оттуда лишь на плаху.

Будет лучше, если он скроется, прежде чем его затянет в тот пожар, вокруг которого они, казалось, и не замечая того, кружили, словно два мотылька у пламени свечи.

— И, Чарльз, — продолжал Генрих, — ты отправишься туда с подобающим твоему достоинству положением. Лорда Лайла больше не будет. Элизабет Грей не для тебя. Сдается мне, Маргарита благосклоннее улыбнется герцогу Суффолку.

Вот это была честь так честь, но первой его мыслью было: «Если герцог Суффолк может претендовать на руку эрцгерцогини, почему бы ему не претендовать и на руку принцессы?»

Но он видел замысел в глазах своего короля и стал готовиться к отъезду в Низкие земли.

Перед принцессой Марией разложили сокровища, принесенные ей на обозрение. Здесь были роскошные ткани, бархат и парча, беличий мех и куница для отделки нарядов; здесь были ожерелья, венцы и пояса, сверкающие бесценными камнями.

Она взирала на них с каменным безразличием.

Леди Гилфорд подняла золотую цепь, украшенную рубинами.

— Но взгляните на это, сударыня. Примерьте. Разве не изысканно?

Мария отвернулась.

— Позвольте мне, сударыня. Вот! О, но это так вам к лицу, а вы всегда любили такие прекрасные украшения!

Мария сорвала безделушку с шеи и швырнула ее на кровать, где леди Гилфорд разложила другие сокровища.

— Не беспокойте меня, — сказала Мария.

— Но король просил доложить ему ваше мнение об этих дарах.

— Дарах! — воскликнула Мария. — Это не дары, ибо дары преподносят по доброй воле. Это взятки.

Леди Гилфорд задрожала, потому что в комнату вошел улыбающийся король, уверенный в том, какое удовольствие доставят драгоценности его сестре.

— Ха! — воскликнул он. — А вот и моя сестренка. Наряжается в драгоценности, а? И как они ей?

Мария повернула к нему лицо, и он был поражен ее бледностью. Ее синие глаза казались огромными. Неужели она похудела, и оттого так выглядела?

— Ей они не нравятся, — отрезала Мария.

Лицо Генриха омрачилось разочарованием, и леди Гилфорд в смятении затаила дыхание. Сейчас он разгневается, а она, как и все при дворе, боялась вспышек королевского гнева. Но поскольку это была его сестра, которую он так глубоко любил, его наполнила лишь печаль.

— А я с такой заботой выбирал то, что, как мне казалось, тебе понравится.

Она повернулась к нему и обвила его шею руками.

— Ты прекрасно знаешь, как доставить мне удовольствие. Тебе не нужно покупать дорогие украшения. Все, что тебе нужно сделать, — это отменить эту свадьбу.

— Сестра… сестренка Мария… ты не понимаешь, о чем просишь.

— Неужели? Это ведь мне предстоит этот брак, не так ли? Уверяю тебя, я понимаю больше, чем кто-либо.

Он погладил ее по волосам, и леди Гилфорд была поражена, потому что ей показалось, будто в его глазах блеснули слезы. Он простил сестре ее дерзость; он страдал вместе с ней. Должно быть, это правда, что Генрих никого — даже свою жену — не любил так, как свою прекрасную сестру.

— Мария, — мягко сказал он, — если мы расторгнем этот брак, это будет означать разрыв нашей дружбы с императором. Он наш союзник против французов. Если я напишу ему, что браку не бывать, потому что моей сестре он не по нутру, между нашими странами может даже начаться война.

— О, Генрих, Генрих, помоги мне.

Он прижал ее к себе.

— Ну что ты, малютка, если бы я мог, я бы помог, но даже тебе придется исполнить свое предназначение. Мы не можем выбирать, за кого выходить замуж. Мы женимся по государственным соображениям, и, увы, такова твоя участь. Не падай духом, малютка. Ты очаруешь своего мужа и весь его двор так же, как очаровываешь нас здесь. Не сомневаюсь, что через несколько месяцев, когда тебя будут любить и почитать там так же, как и здесь, ты будешь смеяться над той глупой девочкой, какой когда-то была. И ты будешь не так уж далеко. Ты будешь навещать нас, а мы — тебя. И, дорогая, когда ты приедешь к нашему двору, мы устроим такой маскарад, такой пир, какого я не устраивал ни для кого другого…

Она вырвалась из его объятий, ее глаза потемнели от страсти.

— Маскарады! Пиры! — вскричала она. — Это весь бальзам, который ты можешь предложить разбитому сердцу!

Затем она выбежала из покоев, оставив его стоять в растерянности — но, что удивительно, не в гневе, а лишь в печали оттого, что не видел способа ей помочь.

Но планам его было суждено столкнуться с новым препятствием. Чарльз Брэндон, теперь уже герцог Суффолк, был готов отправиться в Низкие земли, где ему предстояло занять пост посла Генриха. «И как только он покинет Англию, у меня на душе станет легче, — думал Генрих, — ибо она стала такой непокорной именно потому, что постоянно видит его при дворе».

Однако прежде чем новоиспеченный герцог успел отправиться в путь, прибыл гонец с письмом от Маргариты к Генриху.

Она была в крайнем замешательстве. До ее отца дошел слух, будто она собирается замуж за Чарльза Брэндона, и император был в страшном гневе. Посему она считала благоразумным, чтобы перед отъездом в Низкие земли Брэндон женился на Элизабет Грей, с которой, как ей известно, он обручен. Лишь так, по ее мнению, можно было умиротворить ее отца.

Генрих угрюмо смотрел перед собой. Маргарита явно сожалела об этом романтическом безумстве, и теперь, когда Брэндона не было рядом, она поняла, что брак с ним был бы нелепым. Она давала понять и ему, и Чарльзу, что этот маленький эпизод окончен.

Он послал за Чарльзом и показал ему письмо, но то, как его друг воспринял эту новость, обескуражило Генриха, ибо ему показалось, что этот малый вздохнул с облегчением.

— А как насчет женитьбы на Элизабет Грей? — спросил он.

— Ей всего девять лет, Ваша Светлость. Слишком юна для брака.

Генрих хмыкнул.

— В таком случае, — сказал он, — тебе придется немедленно отправиться в Низкие земли. — Он немного повеселел. — Быть может, когда Маргарита снова увидит тебя рядом, она будет готова бросить вызов императору.

Чарльз склонил голову. Он не хотел, чтобы король прочел его мысли.

— Так уезжай же, Чарльз, — сказал Генрих. — Отправляйся немедленно. Времени прощаться… ни с кем нет. Я жду, что к завтрашнему дню тебя уже не будет в Англии.

Так Чарльз уехал во Фландрию, и с каждым днем принцесса Мария становилась все печальнее.

Герцог де Лонгвиль, гость, а не пленник при английском дворе, нашел способ написать своему повелителю Людовику XII.

Он не жалел о своем пленении, писал он, ибо было весьма забавно и интересно наблюдать за молодым королем Англии при его дворе. В данный момент здесь царила великая суета приготовлений к свадьбе принцессы Марии с юным принцем Карлом. Принцесса не горела желанием; более того, из надежных источников он слышал, что она умоляет брата расторгнуть этот союз. Не то чтобы ее мольбы возымели большое действие, хотя Генрих был весьма обеспокоен настойчивыми просьбами сестры.

«Он любит эту девушку, — писал герцог, — как, по-моему, не любит никого другого, и это меня не удивляет. Если бы мой милостивый повелитель мог ее видеть, он бы все понял. Ибо она поистине прекраснейшее создание при дворе. Ее волосы, цвета золота, густы и ниспадают тяжелыми сияющими локонами до пояса; у нее здоровый румянец, как у ее брата, и большие синие глаза, хотя в данный момент и несколько печальные. Она хорошо сложена и грациозна, по натуре пылкая, хоть и удручена перспективой своего замужества, и кажется немного моложе своих восемнадцати лет. Восхитительная девушка».

Генриху нравилось выезжать на охоту с французским герцогом подле себя, ибо тот был изящным и остроумным спутником, и Генрих наслаждался его обществом; к тому же было так приятно сознавать, что он взял герцога в плен в бою.

Однажды, когда они возвращались в Гринвич после приятного, но утомительного дня, Лонгвиль сказал Генриху:

— Ваша Светлость, вы доверяете императору?

— Доверяю! — воскликнул Генрих. — Разумеется, доверяю. Мы вместе сражались во Фландрии, и он служил под моим командованием.

— Странный жест со стороны Его Императорского Высочества.

— О, он простой человек. Он сказал мне, что он стар, а я молод, и что это ошибка, когда молодость служит старости. Должно быть наоборот.

— И ему, клянусь, щедро заплатили за эти слова.

— Я платил ему, как платил бы любому генералу, служащему под моим началом.

— И завоевали для него два города, которые он хотел?

Генрих густо покраснел.

— Вы забываетесь, сударь. Вы — мой пленник.

— Я не забываю об этом, — ответил Лонгвиль, — хотя милостивое обращение, которое вы мне всегда оказывали, могло бы заставить меня это сделать.

— Я не забываю о вашем сане.

— В таком случае Ваша Светлость, возможно, выслушает мое мнение, ибо я был доверенным лицом короля Франции, моего повелителя, и мог бы быть вам полезен.

— Каким образом?

— Ваша Светлость уже убедились в вероломстве Фердинанда Арагонского.

— Это так.

— Удивит ли вас, если вы узнаете, что император и Фердинанд сейчас заключают договор с моим королем, в то же время заверяя вас в своей дружбе?

— Я вижу, — возразил Генрих, — что вы возомнили себя послом короля Франции. Я вынужден напомнить вам, что вы не занимаете такой должности. Вы — пленник короля Англии.

Лонгвиль склонил голову, но хитрая усмешка играла на его губах. Он знал, что посеял в душе Генриха сильное беспокойство.

Поскольку ему была предоставлена свобода передвижения по дворцу, Лонгвилю не составило труда перемолвиться несколькими словами с принцессой Марией, и однажды он явился в ее покои, чтобы попросить аудиенции.

Леди Гилфорд хотела было ему отказать, но Мария услышала, как француз разговаривает с ее наставницей, и лениво поинтересовалась, чего он хочет.

Он умолял позволить ему поговорить с ней, и Мария разрешила. Леди Гилфорд маячила на заднем плане, пока он говорил.

— Сударыня, — сказал Лонгвиль, — у меня есть новость, о которой, я думаю, вам следует знать. Как вы догадываетесь, я получаю письма из Франции и знаю, какие заговоры зреют. Принцу Карлу, который с вами обручен, сейчас предлагают в жены французскую принцессу, а его дед, Фердинанд, даже заявил, что если тот не возьмет ее и не откажется от вас, он оставит свои испанские владения младшему брату Карла, принцу Фердинанду.

Ее глаза расширились, и в них стало чуть меньше печали.

— Это правда? — задумчиво спросила она.

— Я подумал, что вы захотите знать, ибо вы слишком гордая дама, чтобы помышлять о браке там, где вас не желают.

— Милорд герцог, — ответила Мария, — благодарю вас и умоляю, держите меня в курсе, ибо вы правы, говоря, что я не желаю такого брака.

Он покинул ее, довольный; а когда он ушел, она подбежала к леди Гилфорд и принялась трясти ошеломленную женщину.

— Ты это слышала? — требовательно спросила она. — Карлу предлагают французскую принцессу, и его дед Фердинанд хочет, чтобы он от меня отказался. Это счастливый день.

— Вы не должны так волноваться.

— Не волноваться! Ты в своем уме? Конечно, я буду волноваться! Это лучшая новость, которую я слышала с тех пор, как меня обручили с этим идиотом. Я не выйду замуж за мальчика, который меня не хочет. — Она истерически смеялась. Затем остановилась и сказала: — Бедная французская принцесса!

Генрих старался не слушать слухов. Это было слишком унизительно. Его одурачил Фердинанд; неужели та же участь постигла его и от рук императора?

Он отказывался в это верить. Он вспоминал, как тот смиренно склонялся перед ним, явившись в черном сукне, вдовец, скорбящий о жене. «Я буду служить под твоим началом… и ты должен платить мне, как платишь своим генералам. Мы возьмем эти два города…» Он не сказал, что это были города, которые хотел именно он. И какая от них была польза Англии? Неужели император смеялся над королем Англии, как и Фердинанд, играя на его тщеславии?

Генрих потребует неопровержимых доказательств, прежде чем поверит.

Чарльз Брэндон вернулся из Низких земель; Маргарита была с ним дружелюбна, но сдержанна. Стало ясно, что о браке между ними не может быть и речи.

— Все мои планы идут прахом, — проворчал Генрих.

Мария послала за герцогом Суффолком.

— Остерегитесь, сударыня, — предостерегла леди Гилфорд. — Помните о репутации герцога. Он не тот человек, которого можно запросто приглашать в личные покои дамы.

— Можете предоставить это мне, — властно возразила Мария. — И когда он придет, я желаю остаться с ним наедине.

— Но, сударыня…

— Таков мой приказ.

Он пришел и встал перед ней, и когда Мария отпустила леди Гилфорд, ушедшую с величайшей неохотой, она обвила его шею руками, и несколько секунд они стояли в тесных объятиях.

Именно он взял ее руки и отнял их от своей шеи. Они стояли, глядя друг на друга.

— Чарльз, — воскликнула Мария, — Маргарита тебе отказала, а Карл вот-вот откажется от меня. Разве бывала на свете удача больше этой?

Он с грустью посмотрел на нее, и она с досадой покачала головой.

— Ты слишком легко впадаешь в отчаяние.

— Скажи мне, на что, по-твоему, мы можем надеяться? — спросил он.

— Мне восемнадцать, и я в том возрасте, когда пора замуж. Мне должны найти мужа, откуда бы то ни было. И если герцог достоин Маргариты Савойской, то почему не принцессы Марии? Вот о чем я спрошу брата.

— Он считает тебя куда драгоценнее Маргариты Савойской.

— Его нужно заставить образумиться.

— Умоляю тебя, будь осторожен, ради нас обоих.

Она прижалась к нему.

— О, Чарльз, Чарльз, кто когда-либо бывал осторожен в любви?

— Мы должны… если хотим выжить.

Ее глаза сверкнули.

— Не думай, что я провожу дни, сидя и мечтая. У меня есть план.

Он встревожился; она увидела это и расхохоталась.

— Скоро ты узнаешь, в чем он состоит. Очень скоро ты получишь приказ явиться в поместье Уонстед. Там ты все и услышишь.

— Мария…

Она встала на цыпочки и прижалась губами к его губам.

— Поцелуй меня, — сказала она. — Это радует меня больше, чем разговоры. Клянусь Пресвятой Матерью, у нас так мало времени, чтобы побыть одним; матушка Гилфорд скоро найдет предлог, чтобы прийти и помешать нам. О, ты вернулся… чудесным образом свободен… как и я! Чарльз, Чарльз, даже не думай, что я позволю им отнять тебя у меня.

Он отдался на волю чувств. Разве он мог поступить иначе? Она была неотразима. Он даже мог спросить себя: какое имеет значение, если это конец всем его честолюбивым замыслам? В такие мгновения он верил, что с радостью променял бы все, чего достиг, на один час с ней.

Чарльз был не единственным, кого вызвали в поместье Уонстед. Томас Уолси, епископ Линкольнский, получил приказ явиться, как и епископы Винчестерский и Даремский.

Когда они прибыли, то обнаружили, что сэр Ральф Верни, камергер принцессы, уже там. Вместе с ним был и граф Вустер, который сообщил им, что по распоряжению принцессы Марии ему надлежит провести их в большой зал.

Там их уже ждала Мария. В тот день она была больше чем прекрасна — она была поистине царственна. На ней была пурпурная мантия, подбитая горностаем, и, стоя на возвышении, она приветствовала их с предельной официальностью.

Поговорив с каждым в отдельности, она попросила их сесть и обратилась к ним с речью.

Она говорила своим высоким, ясным голосом, и хотя время от времени ее взгляд падал на Чарльза, она ничем не выдала своего особого к нему отношения. Складывалось впечатление, что он присутствует здесь лишь как герцог Суффолк, и не более того.

— Милорды, — сказала она, — я собрала вас здесь, чтобы говорить о деле, которое затрагивает мое королевское достоинство, и я рассчитываю на вашу преданность короне в том, что вы меня поддержите. Я знаю, что могу на вас положиться. До моего слуха дошло, что принц Кастильский и его семья беспрестанно плетут заговоры против моего брата и этого королевства. Посему я твердо решила никогда не исполнять свой брачный контракт с ним.

В собрании воцарилась тишина, но в глазах одного из присутствующих блеснуло удовлетворение. Уолси высоко поднялся в милости короля со времен войны и уже видел себя еще выше. Он давно сомневался в искренности императора, и отказ от союза с принцем Кастильским вполне соответствовал его планам.

Мария продолжала:

— Я умоляю всех вас заступиться за меня перед королем, моим братом, который вполне может быть недоволен тем, что я созвала вас сюда.

Чарльз, глядя на нее, думал: «Как она чудесна! Нет никого, подобного ей. Кто еще в свои восемнадцать лет осмелился бы созвать министров своего брата и объявить им свою волю?»

Он ликовал, ибо начинал верить, что она непременно добьется своего, а ее желания были и его желаниями.

Когда Мария со своей свитой возвращалась в Гринвич, люди выходили, чтобы приветствовать ее. Они дивились ее виду, ибо в этот день, с уверенностью в победе в глазах, она была так прекрасна.

Она не была так счастлива с тех пор, как осознала, какие преграды стоят между ней и человеком, которого она так пылко любила. И одной из причин ее восторга было то, что Томас Уолси обратился к ней на прощание.

— Сударыня, — сказал он, — можете на меня положиться. Я сделаю все возможное, чтобы убедить короля освободить вас от этого брака, который вам отвратителен.

Мария узнала в этом человеке родственную душу.

«Уолси на моей стороне», — сказала она себе.

Теперь Генрих больше не сомневался в вероломстве императора.

В Гринвич прибыли послы из Франции, якобы для того, чтобы договориться об условиях возвращения герцога де Лонгвиля и других пленников, которых Генрих захватил при Теруане. На самом же деле они привезли послание от короля Франции, предназначенное только для ушей Генриха, и когда он слушал, вены на его висках вздулись. Мало того, что Фердинанд возобновил союз с Францией, так еще и император Максимилиан стал его союзником в этом деле и — за спиной своего соратника по оружию, Генриха Английского, — заключил мир с французами. Однако король Франции желал дружбы с Англией, и если Его Светлость призовет к себе герцога де Лонгвиля, тот изложит ему предложение от короля Франции.

Генрих призвал к себе герцога, а с ним и того министра, на которого он привык полагаться, — Томаса Уолси. И когда король услышал, что сказал герцог де Лонгвиль, его глаза сверкнули чем-то вроде восторга. «Клянусь Богом, — подумал он, — вот способ отомстить этой парочке негодяев. Хитрый лис Фердинанд и Вероломный Император будут плясать от ярости, когда услышат об этом».

Дело было решено, оставалось лишь известить главное заинтересованное лицо. Генрих послал за своей сестрой, принцессой Марией.

Когда она явилась к нему, Томас Уолси был с королем, и ее теплая улыбка была обращена к ним обоим, ибо она верила, что Уолси — ее друг.

Генрих обнял ее.

— Новости, сестра, которые тебя очень обрадуют.

Ее улыбка сияла от удовольствия.

— Мы разрываем отношения с Максимилианом, и брак между тобой и его внуком теперь невозможен.

Она сжала руки. Ее сердце наполнилось благодарностью — Провидению, Генриху, Уолси, императору за его вероломство. Ее молитвы были услышаны. Она была свободна и скоро уговорит Генриха позволить ей поступить по-своему.

— Поэтому, — продолжал Генрих, — тебе более не следует считать себя связанной контрактом с принцем Кастильским.

— С величайшей радостью, — ответила она.

— Но не думай, что мы не заботимся о твоем будущем, дорогая сестра. У нас есть для тебя блистательное предложение, ибо месье де Лонгвиль привез нам предложение от своего повелителя. Что бы ты сказала, если бы я сообщил тебе, что через несколько месяцев ты станешь королевой Франции?

— Королевой Франции! Но я не понимаю…

— Тогда позволь мне объяснить. Людовик XII, король Франции, недавно овдовевший, ищет новую невесту. До него дошли восторженные отзывы о твоей красоте и добродетели, и он предлагает тебе свою руку и корону.

Она побледнела; ее синие глаза, казалось, вдруг потемнели.

— Нет! — прошептала она.

Генрих подошел и обнял ее.

— Дорогая сестра, ты поражена. Это и впрямь блистательная перспектива. Людовик теперь наш друг; он показал нам, кто наши враги. Не для тебя бледный принц Кастильский с безумной матерью, но великий король Франции. Тебя коронуют в Париже. Мария, ты еще не можешь понять, какие почести вот-вот падут к твоим ногам.

Она все еще не говорила. Она не могла в это поверить. Это был кошмар. Она так горячо жаждала свободы, так неистово молила о ней — и вот-вот должна была проснуться, ибо это просто не могло быть правдой.

— Он торгуется, этот король Франции, — со смехом продолжал Генрих. — Не бойся. Я смогу дать тебе приданое, достаточно богатое, чтобы угодить даже ему. Мария, ты станешь залогом этого союза, который, и наш друг Уолси со мной согласен, имеет первостепенную важность для нашей страны.

Тут она заговорила.

— Я не сделаю этого. Не сделаю. Меня уже измучили с этим принцем Кастильским. Я выйду замуж за кого захочу.

— Ну что ты, милая, — сказал Генрих, — когда ты услышишь, что это значит, ты будешь желать этого брака не меньше нашего. Королева Франции! Подумай об этом.

— Я не буду об этом думать. Я не хочу этого брака. Я не хочу покидать тебя и Англию.

— Полно, дорогая сестра, расставания печальны, мы это хорошо знаем. Но ты будешь не так уж далеко. Я буду навещать тебя, а ты — нас. Мы будем соперничать в великолепии, ибо, когда ты приедешь к нам в гости, я приготовлю для твоего развлечения такие маскарады…

— Замолчи! Замолчи! Я не могу этого выносить!

Она повернулась и выбежала из комнаты.

Она лежала на кровати и не плакала; это было горе слишком трагичное для слез. Она невидящим взглядом смотрела перед собой и отказывалась от еды.

Леди Гилфорд и те из ее фрейлин, что любили ее — а таких было много, ибо, какой бы порывистой и вспыльчивой она ни бывала, она была щедрой и доброй госпожой, — боялись за нее.

Генрих был в недоумении. Он ожидал некоторого сопротивления, но не думал, что она будет так неразумна. Разве она не видела подобных ситуаций вокруг себя? Маргарите пришлось уехать в Шотландию, чтобы выйти замуж за человека, которого она никогда не видела. Ее собственный отец женился на ее матери, чтобы объединить дома Йорков и Ланкастеров. Неужели она не понимала, что, несмотря на все их богатство и привилегии, у них тоже есть свой долг?

Он вошел в ее комнату и сел у кровати. Мягко он говорил с ней, указывая на ее долг. Он бы спас ее от этого брака, если бы мог, но личные желания монархов всегда должны уступать государственным делам.

Она разразилась:

— Ему пятьдесят два, а мне восемнадцать. У него было две жены, а у меня никогда не было мужа.

Глаза Генриха сузились.

— Так ты ставишь ему в вину то, что у него было две жены. Не думал, что ты на это способна.

Они не упомянули имени Брэндона, но она поняла намек: разве у самого Чарльза не было двух жен, и разве он даже сейчас не был обручен с третьей?

— Он древний, — вскричала она. — Он уродлив, и я его не хочу.

— Сестра, успокойся. Будь благоразумна.

— Я его ненавижу! — вскричала она.

— Как ты можешь ненавидеть того, кого никогда не видела?

— Потому что он отнимет меня у всего, что я люблю.

И пока она лежала на кровати, по ее щекам вдруг потекли слезы. Она не плакала навзрыд, не рыдала, а просто тихо лежала; и это зрелище так выбило Генриха из колеи, что он отвернулся, моргая, чтобы смахнуть собственные слезы.

«Я слишком ее баловал, — подумал он. — Я так ее любил. Я буду скучать по ней так же, как она по мне. Клянусь Богом, если бы на карту не было поставлено так много, я бы отдал ее Брэндону просто ради того, чтобы видеть ее счастливой».

Тут ему в голову пришла другая мысль.

— Послушай, Мария, — сказал он, — твой жених, как ты говоришь, будет стариком. Я слышал, он сильно страдает от подагры.

— И по этим причинам я должна быть вдвойне рада выйти за него замуж? — гневно вскричала она.

Он наклонил лицо к ее лицу и прошептал:

— Ну да, милая. Он ведет тихую жизнь, рано ложится спать, ест скромно — это необходимо для его здоровья. Когда он увидит свою молодую и прекрасную невесту, он, будь уверена, придет в возбуждение. Он сгорает от нетерпения увидеть тебя. Я слышал, в молодости он жил на широкую ногу и очень любил женщин.

— Ты не делаешь его привлекательнее в моих глазах.

— Неужели? Это потому, что ты упрямо отказываешься понять мой намек. Сестра, если ты станешь женой короля Франции и тем самым сослужишь службу своей стране, не думаю, что тебе долго придется быть вдовой короля Франции.

Она затаила дыхание.

— И тогда?.. — спросила она.

— А тогда… ты будешь сама себе хозяйка, сестра.

Она села в кровати и нетерпеливыми пальцами вцепилась в его камзол.

— Генрих, если я выйду замуж за короля Франции, чтобы угодить тебе, позволишь ли ты мне, когда я стану вдовой и буду свободна, выйти замуж за кого я пожелаю?

Он увидел надежду на ее лице, и это его обрадовало. Он должен был вывести ее из меланхолии, ибо иначе он получит больную сестру, негодную ни для какого брака.

— Обещаю, — сказал он.

Ее руки обвились вокруг его шеи.

— Поклянись, Генрих. Торжественно поклянись.

Он с великой нежностью погладил ее по волосам.

— Даю тебе свое слово, — заверил он ее.

После этого разговора с братом Мария переменилась. Она встала с постели, немного поела; правда, она оставалась печальной, но окружающие заметили, что она смирилась.

Она поняла, что, будучи принцессой, она имеет свой долг и должна его исполнить.

Она не виделась с Чарльзом, которого Генрих на время отослал от двора, зная, что позволить им быть вместе в такое время — все равно что поднести пламя к пороховой бочке.

Если бы только Мария оставалась в этом состоянии смирения до тех пор, пока не будет заключен брак, он был бы спокоен.

Дни своего отсутствия Чарльз провел в доме своей подопечной.

Элизабет наслушалась о нем немало сплетен и одно время думала, что он станет мужем Маргариты Савойской.

Она никогда особенно не желала выходить за него замуж, но с того дня, как он спас ребенка из реки, она смотрела на их будущий союз без того отвращения, которое испытывала поначалу. Она пришла к выводу, что раз уж ей суждено выйти замуж, то за Чарльза Брэндона ничуть не хуже, чем за любого другого.

Но когда она узнала, что он отправился во Фландрию как лорд Лайл — титул, который он получил благодаря связи с ней, — и, пользуясь им, пытался ухаживать за Маргаритой, ее гордость взбунтовалась. И когда он прибыл в поместье, она встретила его без особой теплоты.

Чарльз был слишком поглощен собственными проблемами, чтобы поначалу это заметить.

Он думал в том же ключе, что и Генрих, излагая свои мысли Марии. Людовик был стар, и вполне могло быть, что он проживет недолго; в самом деле, брак с молодой, прекрасной и полной жизни девушкой не способствовал бы его долголетию. Может быть, нужно было просто подождать?

Представлять Марию в постели Людовика было отвратительно, но он старался думать о том, что будет дальше. Их положение было чрезвычайно опасным; они не могли ожидать, что их желания исполнятся без горьких испытаний.

«Со временем, — думал он, — мы поженимся. Нужно лишь немного подождать и потерпеть».

Однажды, когда они ехали верхом, Элизабет сказала ему:

— Вы задумчивы, милорд герцог, с тех пор как приехали сюда.

Он признал, что у него много забот.

— Думаю, я знаю, что заставляет вас хандрить.

Он повернулся, чтобы улыбнуться ей.

— Что ж, милорд, — сказала она, — теперь вы герцог Суффолк и как таковой не нуждаетесь в титуле, который взяли от меня. Он был полезен какое-то время, когда вы ухаживали за дамой из Низких земель. Теперь, конечно, как благородному герцогу, вам нет нужды беспокоиться о дочери виконта.

Он молчал, не обращая на нее особого внимания, потому что не мог перестать думать о Марии, о ее отъезде во Францию, о коронации, о встрече с Людовиком.

Элизабет почувствовала его невнимание. Она сердито сказала:

— Не бойтесь, милорд герцог. Я не собираюсь требовать от вас исполнения обещания. Скажу вам вот что: я не намерена выходить за вас замуж. Ничто не заставит меня это сделать.

Он обернулся и рассеянно посмотрел на нее. Уязвленная и разгневанная — ибо она чувствовала, что он по-прежнему невнимателен к ее словам, — она хлестнула коня и поскакала прочь, боясь, что он увидит слезы, навернувшиеся ей на глаза.

Чарльз посмотрел вслед ее удаляющейся фигуре. Он не погнался за ней.

Ее слова были продиктованы детским гневом, но он должен был принять ее отказ, ибо он, как и Мария, должен был оставаться свободным для любой удачи, что может выпасть на их долю.

В должный срок он вернется ко двору и, как только представится возможность, сообщит Генриху, что Элизабет Грей отвергла его, и таким образом он освобожден от своего брачного контракта.

Церемония проходила в парадных покоях Гринвичского дворца. Мария, облаченная в подвенечные одежды, была торжественно-печальна. Рядом с ней был Людовик Орлеанский, тот самый герцог де Лонгвиль, что сыграл столь важную роль в устройстве этого брака и на сей раз выступал доверенным лицом своего повелителя, короля Франции Людовика XII.

Когда он взял ее холодную руку и надел на нее обручальное кольцо, когда прикоснулся губами к ее губам в подвенечном поцелуе, она думала: «Это ненадолго. Я бы не вынесла, будь оно иначе. Что это за брак, который жена может вынести лишь в надежде, что ее муж долго не проживет? В кого они меня превратили, если я могу желать смерти человеку, которого никогда не видела, — и этот человек мой собственный муж?»

Она машинально прошла через всю церемонию, повторяя слова, которые ее просили повторить, не вдумываясь в их смысл. Она знала лишь, что вместо мальчика с полуоткрытым ртом ее отдали старику, и единственная перемена к лучшему заключалась в том, что при обычном течении жизни второй должен был умереть раньше первого.

Король Франции изъявил желание, чтобы церемония была проведена с долей реализма. «Наслышанный о красоте своей невесты, — поведал герцог де Лонгвиль королю, — он едва может дождаться ее прибытия». Посему он желал, чтобы брак был символически свершен.

Это было тяжкое испытание: позволить фрейлинам снять с себя придворное платье и облачить себя в роскошные ночные одежды. С золотыми волосами, рассыпавшимися по плечам, в сорочке, надетой на голое тело, с босыми ногами, она выглядела очень трогательно, особенно из-за своей неестественной покорности и выражения страха и смирения в глазах.

Когда она легла на так называемое брачное ложе, она увидела ободряющую улыбку брата. Рядом с ним была его королева. Екатерина, все понимая, старалась не заплакать от сочувствия. И был там еще один человек. Суффолк недавно вернулся из деревни, свободный от помолвки с Элизабет Грей; он не мог смотреть на нее, а она не смела взглянуть на него.

Герцог де Лонгвиль приблизился к ложу и, присев, взглянул на принцессу. Затем он снял один из своих красных сапог для верховой езды и — так, чтобы видели все присутствующие, — лег на ложе рядом с принцессой и коснулся ее обнаженной ноги своей босой ступней.

Символически брак был свершен, и принцесса Мария стала королевой Франции.

Весь двор говорил о нетерпении короля Людовика. Да и кто мог его винить? Он был стар, и ему оставалось не так много лет. У него была юная невеста, славившаяся своей красотой; естественно, он хотел, чтобы она без промедления была рядом с ним.

Каждый день в Гринвич прибывали гонцы, привозя подарки от короля Франции. Это были драгоценности и безделушки, которым дивились все, кто знал короля, ибо он не славился расточительностью. Но он так горел желанием явить своей невесте радушный прием, что на сей раз забыл о подсчете расходов.

Мария заявила о своем намерении выучить французский; она, конечно, изучала этот язык, но еще не чувствовала себя достаточно уверенно.

— Я бы предпочла не разочаровывать моего мужа, — скромно сказала она.

Генрих знал, что она ищет любой способ отсрочить свой отъезд. Она выказала живой интерес к грамматике, которую для нее составлял ее учитель французского, Джон Палсгрейв — лондонец, окончивший университет в Париже и говоривший по-французски как истинный француз. Он должен написать для нее эту книгу, сказала она, ибо как же ей совершенствовать свои познания во французском языке без такой книги? Джон Палсгрейв слишком усердно трудился над ее заданием, и она не обрадовалась, когда он с восторгом сообщил ей, что пишет книгу уже некоторое время и сможет представить ее через неделю. Так он и сделал; книга называлась «Éclaircissement de la Langue Française».

Нужно было готовить ее приданое, и было решено, что некоторые из ее платьев будут сшиты на французский манер — в знак уважения к ее мужу.

— Моим портным следует поехать в Париж, чтобы поучиться у тамошних мастеров, — предложила она. — Они должны быть абсолютно уверены, что не допустят ни единой ошибки.

Но ее брат знал, и Уолси знал, что ее главное желание — отсрочить отъезд. А поскольку их желание было его ускорить, ее дело было безнадежно, ибо они были могущественнее ее.

Уолси лично отчитывал портных. Если у них не хватает швей, они должны найти еще… и быстро. Шестнадцать платьев, составлявших приданое принцессы, должны быть сшиты в рекордно короткие сроки, даже при том, что некоторые были во французском стиле, некоторые — в итальянском, дабы угодить Людовику, который, будучи королем Франции, был также титулярным правителем Милана. И некоторые платья, конечно, должны были быть английского покроя, чтобы напоминать всем, кто увидит принцессу, что она родом из этой страны.

Мария молча стояла, пока на ней примеряли ослепительные ткани, не выказывая к нарядам ни малейшего интереса, и ее фрейлины, наблюдая за ней, печалились, вспоминая, как когда-то она радовалась своим платьям и драгоценностям.

Что до драгоценностей, то мало кто из них когда-либо видел собрание столь великолепное, как то, что готовили для принцессы. Ее карканеты были украшены рубинами и алмазами; золотые браслеты усыпаны бесценными камнями; были там и сверкающие пояса, и искусственные цветы для украшения нарядов — розы, ноготки (личная эмблема Марии) и флёр-де-лис, изукрашенные всеми мыслимыми драгоценными камнями. Ее паланкин был истинным произведением искусства, украшенным гербами ее родителей и ее деда, короля Эдуарда IV. Над ним был полог восхитительного голубого оттенка, расшитый фигурой Христа, восседающего на радуге, и неся девиз новой королевы Франции: «Воли Божьей мне достаточно».

Мария стояла как изваяние, пока ей на шею надевали ожерелья, пока пояса обвивали ее талию, а фрейлины расчесывали ее прекрасные волосы и вплетали в них драгоценные украшения.

— О, сударыня, неужели вам все равно, что у вас есть все эти прекрасные вещи? Неужели для вас ничего не значит, что вам оказано больше чести, чем любой другой женщине в Англии?

Она отвечала:

— Мне все равно.

А про себя думала: «Я бы отдала все драгоценности, все шелка и бархат, лишь бы покинуть двор в этот самый день с любимым человеком».

В те печальные недели она не раз готова была найти Чарльза и сказать ему: «Давай уедем отсюда вместе… куда угодно. Какое имеет значение, если мы откажемся от сана, богатства, от всего? Я убедилась, что все это ничего не значит без любви».

Они стали бы изгнанниками, но какое ей было до этого дело?

Она улыбалась, представляя, как они живут в какой-нибудь скромной хижине. Им не придется голодать. Она возьмет с собой несколько драгоценностей — те, что принадлежали лично ей, — и они продадут их и будут жить на эти деньги до конца своих дней, может, и скромно, но о, как счастливо.

Они больше никогда не появятся при дворе.

А если их обнаружат?

И тут возникало видение, которое делало мечту невозможной. Его у нее отнимут. Его ждет Тауэр… возможно, их обоих. Она-то будет в безопасности, ибо знала, что Генрих никогда не позволит причинить вред своей сестре.

Но что будет с Чарльзом? Она не могла этого вынести. Его отвезут на Тауэр-Хилл. Она видела его прекрасную голову, высоко поднятую окровавленной рукой палача.

— Вот голова предателя!

Нет, только не это.

Она должна была пойти на это. Другого пути не было. И каждое утро, просыпаясь, она думала об одном: Людовик долго не проживет.

Кавалькада прибыла в Дуврский замок. В своих покоях Мария смотрела на свинцово-серое море. Она не видела земли, но за этой полосой воды лежал ее новый дом, и там ее ждал человек, который должен был стать ее мужем.

Она обрадовалась, когда разразился шторм, ибо ей показалось, что сами стихии на ее стороне, и каждый прошедший день приближал ее к свободе.

В ее покоях не было веселья, хотя Генрих, сопровождавший ее, пытался развеять всеобщее уныние. Она слышала звуки лютни, но не имела ни малейшего желания присоединяться к празднеству.

Генрих вошел к ней в покои, не в силах наслаждаться танцами, когда ее не было рядом.

— Ну же, сестренка, ты будешь не так уж далеко. Улыбнись. Иди к гостям.

— Оставь меня, Генрих, — сказала она. — Иди, танцуй и пой. Тебе нет нужды разделять мое горе.

Он в ярости топнул ногой.

— Если тебе так хочется быть дурой, будь ею в одиночестве, — сказал он и вышел.

Но вскоре вернулся.

— Ах, Мария, если бы мы только могли удержать тебя при себе.

Она с каменным лицом взглянула на него.

— Ты ведь король, — возразила она.

— Тебе трудно понять все, что связано с важными государственными делами.

— Так я и думала, — ответила она. — Я не имею никакого значения. Брось меня той собаке, которая тебе сейчас больше по нраву. Сегодня — слюнявый юный принц Кастильский, завтра — изможденный распутством старик.

— У тебя слишком длинный язык, сестра.

— Хотела бы я, чтобы он был еще длиннее, дабы я могла высказать тебе все, что ты со мной сделал.

Затем она бросилась к нему в объятия, ибо ей стало больно видеть, как страдальчески скривились его губы.

Он гладил ее по волосам и успокаивал, шепча:

— Это ненадолго, Мария. Это не может быть надолго.

— Пресвятая Матерь, — сказала она, — прости меня, ибо я молюсь о его смерти.

— Тише, сестра.

— Это правда. Если я и стала злой, то такова воля судьбы. Если бы я могла выйти замуж за кого хотела, у меня не было бы этих грешных мыслей.

— Не произноси их.

— Тогда повтори свое обещание.

— Какое обещание, Мария?

— Что если я овдовею, то выйду замуж за кого пожелаю.

Он видел, что лишь заглядывая далеко в будущее, она могла мириться с настоящим, и он повторил свое обещание.

Затем он покинул ее. У дверей ее покоев он увидел совсем юную девочку, почти ребенка. Он подозвал ее, решив, что в такое время для его сестры, пребывавшей в безрассудном настроении, будет безопаснее общество столь юного создания, нежели кого-то постарше.

— Подойди, дитя, — сказал он. Она подошла и миловидно присела в реверансе, затем подняла на него огромные темные глаза, и его слегка позабавило их бесстрашие. — Ты прислуживаешь королеве Франции? — спросил он.

— Да, сир, — был ответ.

— Иди к ней сейчас же. Сядь рядом. Утешь ее. Омой ей лицо душистой водой. Скажи, что король послал тебя успокоить ее. Она печальна, потому что покидает наш двор.

— Да, сир.

— Постой. Что такое юное создание делает здесь?

— Я должна отправиться во Францию с королевой, сир. Я со своим отцом.

— Кто твой отец?

— Сэр Томас Болейн, сир.

— А ты?

— Анна, сир.

Он похлопал ее по темным волосам.

— Ты хорошая девочка, — сказал он. — Ступай и помни, что я тебе сказал.

Она с серьезным видом присела в реверансе. На мгновение Генриха это слегка позабавило, но тут же забыл о ребенке. Все его мысли были заняты сестрой Марией.

Рано утром второго октября ветер стих, и начались приготовления к отплытию. Корабли стояли наготове; прекрасные наряды и драгоценные украшения были погружены на борт.

Генрих взял сестру за руку и повел к берегу. Там он торжественно поцеловал ее.

— Возлюбленная моя сестра, — сказал он, — я вверяю тебя Богу, морской фортуне и власти твоего французского мужа.

— Генрих, — прошептала она, — ты не забыл свое обещание?

— Я не забываю, — ответил он. — Не падай духом. Клянусь, ты скоро вернешься к нам.

Екатерина ждала, чтобы нежно попрощаться, и Мария с теплотой поцеловала свою кроткую невестку.

Где-то в толпе собравшихся был Чарльз; она не смела взглянуть на него, боясь, что, если посмотрит, то вцепится в него и откажется подниматься на борт.

Флотилия королевы не успела далеко отойти от Дувра, как разразился шторм. Ее фрейлины были в ужасе, но Мария сохраняла спокойствие.

— Если это конец, — сказала она леди Гилфорд, — то я по крайней мере буду избавлена от грядущих месяцев.

— Вы навлекаете на себя смерть, — пожурила ее наставница.

— Почему бы и нет, когда жизнь потеряла всякий вкус?

— Это грех, сударыня, и искушение Провидения. Неужели вы забыли, что, кроме вашей, в опасности и другие жизни?

Тогда королева посерьезнела. Она опустилась на колени и стала молиться, чтобы они благополучно достигли французского берега. Шторм усиливался, разметав корабли, так что многие из них унесло в сторону Фландрии, которая, сложись все иначе, могла бы стать их пунктом назначения. Другие отбросило к Кале. А судно королевы, оказавшись в одиночестве, с немалым трудом вошло в гавань Булони. У самого входа в гавань оно село на мель, и какое-то время казалось, что все на борту в смертельной опасности. Жители Булони, которые уже несколько дней ждали прибытия флотилии королевы, пытались выслать небольшие лодки, чтобы забрать пассажиров с корабля, но даже те не могли пристать к берегу.

Тогда один из рыцарей Марии, некий сэр Кристофер Гарниш, попросил дозволения перенести ее на берег; и он побрел по воде, неся ее на руках.

Так Мария ступила на землю Франции.

Измученная испытаниями, Мария несколько дней провела в Булони, но тем временем в Париж поспешили гонцы, чтобы сообщить королю о ее прибытии. Обрадованный Людовик немедленно отправил герцогов де Вандома и де ла Тремуя приветствовать ее и неспешно сопроводить в Абвиль, где он сам будет ее ждать.

Все это время Мария пыталась тянуть время. Она не могла покинуть Булонь; она слишком устала после морского перехода; она должна дождаться прибытия остальной части своей флотилии, где находились ее гардероб и ее телохранители.

Она огорчилась, когда пропавшие суда прибыли в Булонь раньше, чем она смела надеяться, ибо теперь у нее не осталось предлогов для промедления.

Путь на юг должен был начаться, и Мария выехала из города в сопровождении своих лучников и всадников, своего обоза и своих карет.

Ей казалось, что в стуке конских копыт она слышит роковые ноты, ибо каждый час теперь приближал ее к мужу, который мог принести ей счастье лишь своей смертью.

Через несколько дней кавалькада должна была прибыть в Абвиль. Они остановились на ночлег в поместье одного дворянина, который горел желанием оказать королеве почести, как ему и было приказано королем.

«Ничего не жалеть, чтобы сделать ее прием радушным», — сказал Людовик, и он ожидал повиновения.

Ей выделили роскошные покои, стены которых были увешаны гобеленами и парчой. И пока ее готовили к дневному переезду, она услышала внизу звуки прибытия, и великий страх охватил ее. Неужели это Людовик, нетерпеливый в желании увидеть невесту, прискакал сюда? До Абвиля оставалось всего несколько дней пути, так что это было возможно.

«Пресвятая Матерь, — молилась она, — помоги мне. Не дай мне выдать то отвращение, которое, я знаю, меня охватит. Позволь мне на миг забыть красоту моего Чарльза, чтобы я не сравнивала его с моим мужем».

— Подойдите к окну и посмотрите, кто приехал, — сказала она своим фрейлинам.

Именно леди Гилфорд, зная чувства своей госпожи лучше многих, с тревогой повиновалась.

Она несколько секунд стояла у окна, и Мария, внезапно потеряв терпение, присоединилась к ней.

Это была изящная кавалькада, и в центре внимания был необычайно высокий мужчина, который сидел в седле так, словно родился в нем. Он смеялся и вдруг, словно почувствовав, что за ним наблюдают, поднял глаза и увидел двух женщин в окне.

Он сорвал шляпу и поклонился. Мария не могла отвести от него глаз, таким необычным было его лицо. Он излучал ту же жизненную силу, какую она видела лишь в своем возлюбленном и в брате. Глаза его были темны, как терновые ягоды, но самой примечательной чертой был нос, такой длинный, что придавал его лицу какой-то шутливый оттенок.

Мария отвернулась от окна, испугавшись, что засмотрелась.

— Это не король, — сказала она леди Гилфорд.

— Какой-нибудь знатный герцог, клянусь, — был ответ, — посланный приветствовать вашу светлость.

Хозяйка дома попросила разрешения войти.

Она присела в реверансе и, подняв раскрасневшееся лицо к Марии, сказала:

— Ваше высочество, внизу герцог де Валуа, он просит позволения предстать перед вами.

— Прошу, проводите его ко мне, — сказала Мария.

Когда они остались одни, леди Гилфорд сказала:

— Вы знаете, кто это? Герцог де Валуа, он же герцог Бретонский и граф Ангулемский. Более того, он — дофин.

— Я много о нем слышала.

Леди Гилфорд схватила госпожу за руку.

— Остерегайтесь, моя дорогая госпожа. Этот человек может быть опасен. Он будет следить за вами. Он вполне может стать вашим врагом. Не забывайте, на кону корона Франции. Если вы подарите королю Франции наследника, этот человек перестанет быть дофином. Он рискует потерять трон.

Больше времени не было, ибо дверь отворилась, и вошел Франциск, предполагаемый наследник французской короны. Его блестящие глаза смеялись, длинный нос придавал ему лукавый вид, а чувственные губы изогнулись в улыбке.

Он подошел к Марии и преклонил колено, затем поднял на нее глаза, и во взгляде его не было ничего, кроме безграничного восхищения. Слегка дерзкие глаза, скользнув по ее фигуре с головы до ног, выдавали знание женской анатомии и ее возможностей.

Он поднялся на ноги, возвышаясь над ней — ибо был так же высок, как Чарльз, как Генрих, — и сказал:

— Мадам, но вы очаровательны. Слухи не лгали. Король Франции — счастливейший из смертных.

Марии передался страх ее наставницы, но она вдруг почувствовала, что ожила. Она не знала, станет ли этот человек ее злейшим врагом, но знала, что он развеял ее апатию.

Франциск, дофин, вошел в ее жизнь, и она, как и любая другая женщина, не могла оставаться равнодушной к его присутствию.

Лет за шестнадцать до того, как Франциск, предполагаемый наследник французского престола, впервые встретился с Марией Тюдор, он гулял в садах своего родного замка в Коньяке вместе со своей сестрой Маргаритой, которая была на два года его старше.

Франциск даже в четыре года выглядел весьма благородно. Он был высок для своего возраста, крепок, здоров, красив, и вдобавок к физическому совершенству уже успел проявить недюжинный ум. Он знал, что является самой важной персоной в замке, но не досаждал окружающим капризами избалованного ребенка. Он принимал свою значимость так же естественно, как солнце и дождь.

Отчасти это было заслугой его сестры, столь же красивой и еще более умной — хотя, возможно, лишь потому, что она была на два года старше. Они не ссорились, как большинство детей. Если Маргарита считала, что Франциска нужно поправить, она серьезно объясняла, в чем он неправ, и, поскольку он знал, что все, что делают его сестра или мать, делается для его же блага, он слушал с предельным вниманием.

Жизнь в Коньяке была тихой и размеренной, и заправляла всем мать детей — красивая, энергичная двадцатидвухлетняя женщина. Это была Луиза, герцогиня Савойская, уже два года как вдова. У нее были светло-рыжие волосы, голубые глаза и светлая кожа. Она была невысокой, в отличие от своих детей, которые обещали вырасти рослыми, а миниатюрной и изящной. Она была на выданье, но до сих пор уклонялась от всех предложений. Вся ее страсть и преданность были отданы детям, и, поскольку один из них был мальчиком и ему могло выпасть великое будущее, она заразила своим энтузиазмом и дочь, Маргариту. И маленькая девочка, подражая матери, училась делать мальчика центром своей жизни.

И вот теперь в садах Коньяка Маргарита сидела с Франциском под деревом и читала ему вслух, а он, прислонившись к ней, следил за ее пальцем, указывавшим на слова. Он был доволен, потому что знал: когда ему надоест книга, Маргарита расскажет ему истории собственного сочинения. Героем этих историй, который всегда сталкивался с великими трудностями и преодолевал их, был человек королевской стати, великого благородства, которого ждала какая-то корона — Маргарита никогда не объясняла, какая именно, — и он был темноволос, а от женственной красоты его спасал длинный нос, который почему-то был очень привлекателен просто потому, что был его. У этого героя было множество имен: он мог быть Жаном, Людовиком, Карлом… но мальчик знал, что все эти имена — лишь личины, а на самом деле его звали Франциск.

Приятное занятие: лежать под жарким солнцем, смотреть на крестьян, работающих в виноградниках, думать о своем пони, на котором можно кататься, когда захочется, хотя и в сопровождении конюха, потому что мать боится отпускать его одного. Но это лишь потому, что ему пока четыре года, а в четырех годах вечно не останешься.

Любую проблему, любой страх ему стоило лишь принести Маргарите или матери, и они откладывали все дела, чтобы успокоить его.

Хороша была жизнь, когда в четыре года ты был ее центром. Крестьяне выказывали ему свое почтение. Когда он проезжал мимо на своем маленьком пони, они кричали: «Слава Ангулему!»

— Теперь, когда твой отец умер, — говорила ему мать, — ты — граф Ангулемский, и эти люди смотрят на тебя как на своего господина.

Но поскольку он был умен, он знал, как сильно зависит от этих двоих, что всегда были рядом, а потому слушал их и отвечал любовью на любовь.

Во всей Франции не было семьи счастливее, чем та, что жила в Коньяке.

Из окна замка Луиза наблюдала за своими детьми. Для нее не было зрелища прекраснее. Ее очаровательная дочь с книгой на коленях, и ее обожаемый мальчик, прислонившийся к сестре. Она часто говорила себе, что жизнь для нее началась с его рождением, и пока она может строить планы и интриговать ради него, жизнь будет стоить того, чтобы жить. Его детство должно быть счастливым во всех отношениях, совершенно не похожим на то, что перенесла она сама. Хотя разве она страдала? Не совсем, потому что она никогда не была из тех, кто признает поражение. Она всегда верила, что ей уготована великая судьба, и она поняла, в чем она заключается: быть матерью Франциска.

И вот здесь, в Коньяке, в прекрасный весенний день она думала об Амбуазе. Вот она, маленькая девочка, чинно гуляющая со своей гувернанткой по территории замка. Она почти чувствовала жар этих каменных стен за спиной; она ясно видела цилиндрические башни и мощные контрфорсы, высокие окна, возвышающиеся позади; а внизу, под скалистым плато, на котором стоял замок, — долины Луары и Амассы. Ее воспитывала при дворе старшая дочь Людовика XI, регентша Анна Французская, которая правила Францией до тех пор, пока ее младший брат Карл не подрастет, чтобы принять корону.

Это были не самые счастливые дни для такой гордой особы, как Луиза Савойская, ибо Анна была суровой опекуншей. Никаких изысканных нарядов, никаких драгоценностей, мало удовольствий. Луиза должна была научиться быть серьезной молодой женщиной, которая с благодарностью примет мужа, предназначенного ей. Правда, тетка Луизы, Шарлотта, была женой Людовика XI, но, хоть она и была королевой Франции, с ней мало считались, и все знали, что Людовик с злорадным удовольствием издевался над бедной женщиной, пока та едва не лишилась рассудка.

Поэтому вряд ли стоило ожидать, что суровая дочь Людовика будет высоко ценить племянницу Шарлотты. И все же, как член семьи Савойских, которая через этот брак породнилась с королевской семьей, о ребенке нужно было заботиться.

Как тянулись эти долгие дни, что она проводила в тишине огромных залов замка Амбуаз, склонившись над гобеленом, — слушая во все уши, все подмечая и не говоря ни слова. И все же Анна Французская сдержала слово: Луиза должна была учиться играть на лютне, чинно танцевать и изучать государственные дела, чтобы не выглядеть невеждой в разговоре.

Мужем, которого Анна выбрала для Луизы, стал Карл Ангулемский, сын Жана Ангулемского, внука короля Карла V, а следовательно, человек, не лишенный некоторых прав на престол.

Луиза помнила, как в одиннадцать лет ее обручили с Карлом, который был на шестнадцать лет старше и не слишком обрадовался, получив в жены ребенка. Его домашние дела были несколько запутаны. У него была любовница, Жанна де Полиньяк, родившая ему дитя, и он поселил ее в своем замке в Коньяке. Жанна была умной женщиной и взяла под свою опеку еще двоих внебрачных детей своего любовника. В Коньяке он устроил приятный и беззаботный дом, и Карл чувствовал, что одиннадцатилетняя жена лишь все усложнит.

Однако регентша Анна настояла на своем, и церемония состоялась.

Как хорошо Луиза помнила свое прибытие в Коньяк: немного робкая, стремящаяся угодить мужу, полная решимости родить сына. Она ни на миг не забывала о родстве своего мужа с королевской семьей и не могла не радоваться втайне тому, что юный король Карл VIII был хил и, возможно, не сможет иметь здоровых детей.

В Коньяке всем заправляла Жанна де Полиньяк, хозяйка дома. С ней была ее дочь Жанна (которая была также дочерью мужа Луизы) и маленькие Суверен и Мадлен, которых он признавал своими, хотя Жанна и не была их матерью.

Это был уютный домашний очаг, которым умело управляла Жанна, и сама она была вполне довольна своим положением, ибо знала, что де Полиньяк не может выйти замуж за графа Ангулемского. Она приняла юную невесту в свои материнские объятия и обращалась с ней как с еще одной дочерью; а Луиза, проницательная и мудрая, понимая преданность мужа этой женщине и то, что пока он в ней не нуждается, смирилась с таким положением дел.

Позже она была рада этому шагу, ибо добросердечная Жанна стала ее лучшей подругой и наперсницей и помогла ей прожить первые годы замужества куда спокойнее, чем могло бы быть.

Теперь, глядя на собственных детей, она думала обо всем этом. Жанна по-прежнему жила в замке, преданная маленьким Маргарите и Франциску не меньше, чем собственным Жанне, Суверен и Мадлен. Жанна была прекрасной управительницей, сейчас, как и всегда. И что бы они без нее делали, Луиза не могла себе представить, ибо Карл был сравнительно беден и всегда с трудом сводил концы с концами, пытаясь жить, как подобало человеку его положения. Поэтому в Коньяке редко устраивали приемы, и часто приходилось строго экономить. Но все слуги и служанки были готовы служить графу, ибо, как они часто напоминали себе, служа своему господину, они служат правнуку короля Франции.

Возможно, по этой причине Жанна была счастлива оставаться его любовницей, хотя могла бы и выгодно выйти замуж. Несомненно, по этой же причине Луиза была счастлива быть в Коньяке и быть его женой. По этой причине она и мечтала о мальчике, который у нее однажды родится.

В конце концов настал ее час триумфа: она забеременела и молилась о сыне, который, она была уверена, родившись, сделает ее совершенно довольной своей участью. Но первая беременность обернулась разочарованием: родился не мальчик, о котором она так мечтала, а всего лишь девочка. Впрочем, дитя это с самого рождения было прекрасным и здоровым, и она назвала ее Маргаритой. Луизе тогда было шестнадцать, и она перенесла роды с поразительной легкостью. Девочка, разочарование, — но она по крайней мере показала, что способна рожать детей.

С появлением Маргариты в замке произошли едва уловимые перемены. Жанна отошла на второй план; хозяйкой дома теперь, без сомнения, была Луиза. Не то чтобы Жанна обижалась. Нет, в ее материнских объятиях появилось еще одно дитя, и, как она сказала Луизе: «Эта превосходит всех остальных. Я никогда не видела ребенка, который бы так быстро все замечал вокруг. Даже моя собственная малышка Жанна была не такова».

Луиза ликовала. Скоро, скоро у нее должен родиться мальчик.

Она с нетерпением ждала признаков беременности, но события при дворе вызывали у нее тревогу. Юный король Карл VIII взял в жены Анну Бретонскую. В детстве ему предназначалась в супруги маленькая Маргарита, дочь Максимилиана, и Маргариту привезли в Амбуаз, чтобы воспитать как будущую королеву Франции. Но в конце концов было решено, что для юного Карла важнее присоединить к короне Бретань, чем заключать союз с императором. Маргариту отправили домой, а Карла обручили с Анной Бретонской. Это было оскорбление, которое Максимилиан долго не мог забыть.

И вот теперь, когда Карл и Анна поженились, страстным желанием Анны Бретонской было родить сына.

Когда Луиза услышала, что брак состоялся, она заперлась в своих покоях, боясь выдать свою муку. Между ее мужем и троном Франции стояли двое: Карл VIII, калека, который, возможно, неспособен был произвести на свет сына, и Людовик Орлеанский, сын Карла Орлеанского, старшего брата Жана Ангулемского, отца ее собственного мужа. Когда она вспоминала, что Людовик Орлеанский женат на дочери Людовика XI, Жанне Французской, несчастном уродливом создании, неспособном подарить ему наследника, ее надежды разгорались с новой силой — если не на мужа, то на того сына, которого она намеревалась родить.

Но если у Карла VIII и Анны Бретонской родится сын, ее надеждам придет конец.

Она была еще совсем девочкой, но у нее уже были свои честолюбивые замыслы. Каково же было ее горе, когда в Коньяк принесли весть, что Анна Бретонская родила здорового мальчика. Как, должно быть, смеялась Анна, ибо она прекрасно знала о надеждах Луизы и так же решительно желала, чтобы они не сбылись, как сама Луиза — чтобы они исполнились.

И тут Луиза обнаружила, что снова беременна.

Теперь она могла улыбаться, вспоминая свое паломничество в Амбуаз, в пещеру Франциска из Паолы, прозванного Добрым человеком, который обитал на берегу Луары. У беременных королевских особ вошло в обычай посещать его, умоляя заступиться перед святыми и обеспечить рождение здорового мальчика. По слухам, Добрый человек прожил сто лет; он презирал драгоценности, которые ему предлагали в обмен на его услуги, и просил лишь достаточно еды, чтобы не умереть с голоду.

Он дал ей освященные свечи, чтобы зажечь их в родильной комнате, и теперь она со смехом вспоминала тот день. Был сентябрь, стояла теплая погода, и она не думала, что роды так близки.

«Как это на него похоже, — подумала она. — Все ему не терпится родиться! Не нужны ему были никакие освященные свечи. Может, потому он и явился на свет раньше, чем я была готова?»

Она была на улице, в некотором отдалении от замка — ибо Жанна советовала ей, здоровой молодой женщине, не лежать без дела в месяцы беременности, — как вдруг он решил появиться на свет. Вернуться в замок времени не было, и ее свита помогла ей добраться до дерева. Там, в его тени, она и откинулась на спину, и под сентябрьским небом родился ее возлюбленный, ее жизнь, ее Франциск, ее король, ее Цезарь.

И теперь, глядя на него с сестрой, Маргаритой, она произнесла вслух:

— И с этого мгновения мир изменился, потому что в него пришел он.

Она редко выпускала его из виду; его цветущий вид был для нее вечным источником восторга, и с самого начала было ясно, что это не обычный ребенок.

— Вот это будет славный мужчина, — смеялась Жанна де Полиньяк, высоко подбрасывая мальчика в воздух. — Никогда не видела таких совершенных ручек и ножек. Глядите, черты лица уже проступили. А нос-то отцовский.

Какая радость! И она была бы полной, если бы Анна Бретонская не радовалась по той же самой причине.

Жанна сказала ей:

— Сомневаюсь, что дофин так же хорош собой, как наш юный Франциск. Сомневаюсь, что он может так же громко требовать еды.

Луиза ответила, что во всей Франции не найдется другого, кто мог бы сравниться с Франциском. И она спросила себя, как у хилого Карла и Анны Бретонской, которая едва ли пышет здоровьем, мог родиться такой крепкий ребенок. Но она знала: хотя крестьяне в Коньяке и Ангулеме могут радоваться и напиваться до бесчувствия вином из своего винограда, рождение наследника Ангулемского дома не произвело особого шума где-либо еще — и все потому, что Анна Бретонская родила дофина Франции!

Довольная улыбка тронула губы Луизы. Франциск наклонился и захлопнул книгу на коленях сестры. Она знала, что он говорит: «Расскажи мне сказку, сестрица». Маргарита обняла его и начала одну из своих историй, которые для ребенка ее возраста были поистине блестящи. Какая пара! Они были несравненны. И если бы только Маргарита родилась мальчиком, она была бы так же чудесна, как и маленький Франциск. Но какую же радость доставляла ей эта любовь между ними!

Вдруг она громко рассмеялась. Она не могла сдержаться, думая о том, как судьба на ее стороне, и она была уверена, что все препятствия на ее пути будут устранены. Ибо маленький Карл, дофин, сын хилого Карла и честолюбивой Анны Бретонской, внезапно слег с лихорадкой, и даже молитвы и заботы Доброго человека не смогли его спасти. Его мать была сражена горем, и Луиза верила, что, как только она немного оправится от потрясения, ее мысли обратятся к тому маленькому мальчику, что сейчас сидит под деревьями со своей сестрой Маргаритой, — сильному, здоровому, окруженному неусыпной материнской любовью.

Между двумя женщинами царила ненависть, которая должна была держать их порознь. Луиза не могла себе представить, какая беда могла бы случиться, если бы она по неосмотрительности когда-нибудь отправилась ко двору. Она слишком пеклась о благополучии своего Франциска, чтобы выставлять напоказ его превосходящую красоту и силу перед скорбящей и убитой горем матерью.

— У них никогда не будет здорового сына, — шептала она Карлу, своему мужу. — А если не будет, скоро придет твой черед.

— Людовик Орлеанский идет передо мной, — напомнил он ей.

— Людовик Орлеанский! — презрительно воскликнула она. — Женат на хромой Жанне! Ему не видать сына-наследника. Говорю тебе, сначала будешь ты, а потом Франциск. Я уже вижу его с короной на голове, и скажу тебе, что никто никогда не носил ее, и никогда не будет носить, с большим изяществом.

Карл одарил ее своей циничной улыбкой.

— Ну, жена, — сказал он, — я-то считал тебя женщиной проницательной. Таковой ты и являешься во всех прочих делах. Но когда речь заходит о нашем сыне, ты становишься слишком опрометчивой. Следи за своими словами. Нехорошо будет, если они дойдут до двора.

Она кивнула. Ей нужно было думать о своем драгоценном Франциске. Она верила, что его следует держать подальше от интриг, растить в тишине Коньяка, чтобы другие, менее удачливые, чем она, не видели его и не завидовали ей. Его нужно было прятать до тех пор, пока он не будет готов явиться миру и заявить о своих правах.

— Так что умоляю тебя, будь осторожна, — предупредил ее Карл, — и не выдавай своих чувств, когда мы будем в Амбуазе.

— В Амбуазе!

— Дорогая, это естественно, что родичи должны проводить дофина в последний путь.

Как она была обескуражена! Ей предстояло ехать из Коньяка в Амбуаз с мужем, чтобы притворяться скорбящей. Впрочем, это беспокоило ее не так сильно, как необходимость оставить Франциска. В тот момент она была благодарна за присутствие Жанны де Полиньяк в Коньяке больше, чем когда-либо.

— Позаботься о детях, — умоляла она ее, — и не спускай глаз с мальчика.

Жанна положила свою руку на руку Луизы.

— Ты можешь доверять мне, как себе самой.

Какой холодный был тот декабрь! Неудивительно, что маленький дофин не оправился от лихорадки. А Франциск топал по огромным залам замка, с розовыми щеками, не замечая холода; и Маргарита, порхая рядом, готовая подхватить его, если он упадет, тоже пылала здоровьем. Пронизывающие ветры, уносившие немощных, не могли причинить им вреда. «Их судьба — достичь великих почестей в этом мире», — говорила Луиза Жанне. И поскольку она верила в это, то покидала Коньяк с более легким сердцем, чем могла бы.

Но беда пришла с неожиданной стороны. Она и Карл выехали со своей свитой в ту ненастную погоду, и когда они покинули Коньяк, Карл казался здоровым. Он не был стариком, ему было всего тридцать шесть, и холод, казалось, его не беспокоил. Но к тому времени, как они добрались до Шатонёфа, он начал кашлять, и каждый кашель отдавался такой мучительной болью в боку, что он не мог сдержать стонов. Он больше не мог оставаться в седле, и она приказала перенести его в ближайший дом, а сама послала гонца со всей возможной скоростью в Коньяк за лучшим лекарем. Какую энергию она проявила в те две недели, что последовали за этим! Она не отходила от постели Карла, но даже в это тревожное время не забывала посылать гонцов за новостями о Франциске. Слава Жанне, Франциск оставался в добром здравии, так что она могла всецело посвятить себя борьбе за жизнь мужа. Сидя у его постели, она представляла, что может означать для нее его смерть. Она, девушка, которой нет еще и двадцати, останется одна, чтобы бороться за место своего сына в обществе! Она была в высшей степени уверена в своих способностях, но должна была помнить, что она всего лишь женщина, и против нее выступят сильные мужчины. Карл должен жить… ради Франциска.

Но в тот леденящий кровь новогодний день Луиза стала вдовой. И вдовой оставалась, несмотря на все попытки снова выдать ее замуж. Она не позволит никому снова выдать ее замуж. Один раз она вышла замуж по государственным соображениям, и из этого брака родился ее Франциск. Любой другой брак мог оказаться невыгодным для ее сына, а потому брака не будет. С этого момента ей было достаточно его одного.

И теперь, наблюдая за ним из окна, она думала: «Так и будет, моя маленькая любовь, пока я не увижу тебя на троне Франции».

Франциск вскочил на ноги и побежал; Маргарита тут же оказалась рядом, взяв его за руку. Что-то их взволновало. Луиза отошла от окна и поспешила во двор.

По пути вниз к ней присоединилась Жанна де Полиньяк.

— Я слышала лошадей, — воскликнула она. — Кто-то приехал, и мне стало интересно, кто.

— Должно быть, это и услышали дети, — ответила Луиза, и они вместе вышли из замка.

Там был гонец, но взгляд Луизы сперва упал на крепкую фигурку Франциска, который стоял, задрав голову, и смотрел на человека верхом. Она с удовольствием отметила, что Маргарита была рядом с ним, ни на мгновение не забывая о своем священном долге; ее сдерживающая рука лежала на плече мальчика, чтобы дерзкий маленький сорванец не стал слишком опрометчив.

Франциск обернулся, увидел свою мать и Жанну и тут же подбежал к Луизе, чтобы обнять ее колени. Она подняла его на руки.

— Так мой возлюбленный услышал прибытие гонца?

— Возлюбленный услышал, — ответил он. — Смотри! Видишь его ливрею? Она не такая, как у нас.

Тут она поняла, что гонец носит королевскую ливрею, и знаком велела одному из подбежавших конюхов принять у мужчины лошадь.

— Прошу, войдите в замок, — сказала она. — Вы привезли мне вести от двора?

— Да, сударыня.

Он готов был рассказать ей все тут же, но она никогда не забывала о своем достоинстве.

— Пройдемте, — сказала она, хотя сердце ее колотилось, ибо по обычаю выражение лица гонца соответствовало новостям, которые он приносил, а у этого оно было очень серьезным.

В большом зале она велела одному из слуг принести вина для гонца, и тот, не в силах сдержаться, сказал:

— Мадам, король умер.

— Король… умер!

Она инстинктивно крепче прижала Франциска к себе. Мальчик даже не дернулся, хотя она стиснула его так, что ему, должно быть, стало не по себе. Он всегда принимал всеобщее обожание с кротким смирением, словно понимая, что все, что ни делается, — все для его блага.

Теперь уже и сама Луиза не могла скрыть своего любопытства.

— Мадам, его величество отправился с королевой посмотреть игру в теннис, и по пути через замок к корту он ударился головой о каменный свод. В тот момент он не придал этому значения и проследовал дальше с королевой, но когда они сидели и смотрели игру, с ним случился внезапный припадок. Ему принесли ложе, ибо из-за его странной болезни двигать его сочли опасным, и так он пролежал весь день. Он умер незадолго до полуночи.

— Умер… и такой молодой! — пробормотала Луиза. — Помоги Господь королеве. Как она это переносит?

— Она сражена горем, мадам.

«Еще бы!» — подумала Луиза. Ни мужа! Ни сына-наследника! Понятно, что эта честолюбивая женщина сражена горем.

Мужчина отступил на несколько шагов и возгласил:

— Карл VIII, король Франции, мертв. Да здравствует король Людовик XII!

— Да здравствует король! — сказала Луиза, и все вокруг подхватили ее слова, так что зал замка наполнился этим криком.

— Да здравствует король! — крикнул Франциск вместе со всеми.

А Луиза думала: «Моя любовь, теперь между тобой и французским троном всего один человек. Людовик Орлеанский, тридцати шести лет, но уже не в расцвете сил. Он жил, не щадя своего здоровья, и теперь, как говорят, ему приходится за это расплачиваться. Людовик XII, король Франции, женат на Жанне, калеке. Какая у них надежда обзавестись дофином!»

Она очень ясно видела корону на голове своего Франциска.

Людовик XII, король Франции, который до тех пор, пока его кузен не ударился головой в одном из проемов Амбуаза и оттого не скончался, был известен как Людовик Орлеанский, с ликованием встретил весть о своем восшествии на престол. Он всегда верил, что может дать французскому народу то, в чем тот более всего нуждается, и, естественно, будучи так близко к трону, часто представлял себе такую возможность. И все же он едва ли надеялся, что корона достанется ему, ибо кто бы мог подумать, что Карл, который был настолько моложе, умрет так внезапно.

Какая удача, что не так давно умер маленький дофин, ибо регентство — никогда не было благом, и насколько же лучше, когда на трон готов взойти трезвомыслящий, серьезный король.

Как только он услышал новость, он призвал к себе двух своих ближайших друзей, чтобы обсудить с ними будущее. Одним из них был Жорж д'Амбуаз, архиепископ Руанский, другим — маршал де Жье, прославленный военачальник.

Они явились к нему и преклонили колени, но он отмахнулся от их знаков почтения.

— Полно, друзья мои, — сказал он, — отбросим церемонии и займемся делами поважнее.

Он велел им сесть. Они видели, что это был миг, которого он жаждал всю свою жизнь. Жаль только, что он настал, когда здоровье его было уже не в лучшем состоянии. Он с трудом сел, страдая от подагры, и выглядел гораздо старше своих тридцати шести лет, что было неудивительно, учитывая жизнь, которую он вел. Будучи бунтарем с юности, он дошел до того, что вверг страну в гражданскую войну, но вышел из своих приключений не без потерь и успел побывать в заключении. Но в нем уже произошла перемена. Бунтарь стал королем, и на его лице появилось умиротворение — умиротворение человека, который наконец достиг того, о чем мечтал с юных лет. Он был мудр; он никогда не бросит старых друзей и не забудет тех, кто страдал вместе с ним. Именно поэтому эти двое, которых он призвал к себе, и должны были стать главными советниками короля Людовика XII, ибо они доказали, что были верными друзьями Людовику Орлеанскому.

Он никогда не щадил себя в те дни, когда был силен и здоров, упиваясь всеми видами спорта и предаваясь всем плотским утехам, но теперь все было иначе. Ему хватало мудрости понимать, что он сможет прожить дольше, лишь ведя осторожную жизнь, а умирать он пока не собирался. Вот почему он мало ел, всегда ел только вареное мясо и рано ложился спать. По сути, он оставил свои бурные дни позади и теперь, когда корона была его, намеревался быть еще более осмотрительным.

Его друзья, глядя в его блестящие, навыкате глаза, на сухие, потрескавшиеся губы, на увеличенный кадык, были обеспокоены, и не скрывали этого.

Людовик улыбнулся.

— Отбросьте свои страхи, — сказал он. — Я жив, и так намерен оставаться. — Он внезапно усмехнулся. — Клянусь, сегодня в одном замке в Коньяке царит ликование.

— Я слышал, мадам д'Ангулем уже считает своего мальчика дофином Франции, — сказал архиепископ.

Людовик кивнул.

— И мы должны признать, что, умри я завтра, он будет следующим на троне… если только в скором времени не случится невозможное, и у меня не родится сын.

— Сир… — начал Жорж д'Амбуаз и осекся.

— Говори, — сказал король. — Тебе не нужно взвешивать слова со мной сейчас, Жорж, как не нужно было и в прошлом. Ты хотел сказать, что надеяться на сына — значит надеяться на невозможное.

— И в этом, — вставил маршал, — нет вашей вины, сир.

— Знаю, знаю. Королева была мне хорошей женой. По крайней мере, она была покорной, любящей и неропщущей женой, и поскольку она дочь Людовика XI, считалось, что я заключил превосходный брак.

— Так бы оно и было, сир, будь она плодовита.

— Увы! — вздохнул Людовик. Он думал о бедной хромоногой Жанне с ее бледным лицом и плечом, которое было намного выше другого. Единственным ее достоянием была королевская кровь. Их брак никогда не был плодотворным и никогда не мог им стать. А у короля должны быть наследники. Последнюю мысль он произнес вслух:

— У короля должны быть наследники.

Жорж д'Амбуаз помедлил, кашлянул и затем дерзко сказал:

— Сир, это возможно, только если вы найдете себе новую жену.

Глаза Людовика, казалось, выкатились еще больше.

— Я тут подумал, — сказал он, — что было бы желательно сохранить Бретань для короны.

Маршал затаил дыхание, но все внимание Людовика было обращено на священнослужителя.

— Она так недавно овдовела, — прошептал тот.

— И все же она доказала, что может рожать детей — сыновей. Они, правда, не выжили, но Карл был слабаком… как и его сестра Жанна. Если бы я не был женат на Жанне, если бы я мог жениться на Анне Бретонской, я бы смог принести моей стране все, чего желаю как король. Бретань останется у короны, а в королевской детской появится дофин.

— Для этого сперва необходимо развестись с Жанной, — заметил маршал.

— Верно, — ответил король, по-прежнему глядя на Жоржа.

— Если бы она ушла в монастырь, — пробормотал Жорж. — Если бы она заявила, что устала от жизни вне монастырских стен… и если бы Анну удалось убедить, что в этом разводе нет ничего постыдного… это можно было бы устроить.

Людовик положил руку на руку Жоржа.

— Подумай над этим, — сказал он. — Я знаю, друг мой, что если ты это сделаешь, ты найдешь решение.

В королевских покоях Амбуаза королева стояла перед своим мужем. Людовику всегда было трудно смотреть ей в лицо: он боялся, что она прочтет в его глазах отвращение, которое он к ней испытывал, — и жалость. Он не был жестоким человеком, но в юности был бездумен. Для него было большим потрясением, когда ему дали в жены этого горбатого гнома. Слабым утешением было то, что она была дочерью короля Франции, и позже он стал подозревать, что ее отец, хитрый Людовик XI, женил ее на нем, чтобы помешать появлению наследников у орлеанской ветви семьи и тем самым избавить себя от хлопот. Должно быть, для отца было тяжким испытанием видеть, что его единственный сын, ставший Карлом VIII, — уродливый карлик, ненамного лучше своей дочери Жанны.

Ему не приходилось подолгу оставаться рядом с ней, и он мог заниматься с ней любовью лишь в темноте. Впрочем, это было бесплодным занятием, ибо как такое существо могло выносить детей? Она оказалась, как все и подозревали, бесплодной.

Теперь она смотрела на него с нежностью, ибо, как ни странно, любила его. Бедная Жанна! Она готова была полюбить всякого, кто проявит к ней доброту, а он это сделал.

— Людовик, — сказала она, неуклюже подойдя к нему и умоляюще глядя снизу вверх, но не прикасаясь, ибо знала, что он этого не любит, — до меня дошли слухи.

— Слухи? — повторил он, и его охватило глубокое уныние. Неужели уже говорят о его предполагаемом разводе? Неужели уже связывают его имя с именем Анны Бретонской? Он сожалел по двум причинам. Во-первых, что Жанне будет больно. А во-вторых, что гордая Анна Бретонская может быть шокирована мыслью о столь скором замужестве, тем более с человеком, которому ради этого пришлось избавиться от жены.

— Я понимаю, — скорбно продолжала Жанна. — От меня тебе мало пользы. Я не могу подарить тебе дофина, а я вижу, что именно этого ждет от тебя Франция… теперь.

— Тебе не стоит так терзаться, — мягко сказал он ей.

— Но я терзаюсь, — ответила она. — Ты всегда был добр ко мне, Людовик, и я знаю, как я тебя подвела.

— Во Франции много бездетных пар.

— Но они не король и королева.

И вдруг она заплакала.

— О, Людовик, Людовик, не покидай меня. Я знаю, мне нечего тебе предложить. Посмотри на меня! Никто бы никогда не женился на мне, не будь я дочерью короля. А я тебе не нужна. Корона твоя по праву рождения. Я ничего тебе не принесла. Ты прогонишь меня, Людовик. Они убедят тебя, что это твой долг…

Он обнял ее.

— Жанна, — сказал он, — отбрось свои страхи. Да я скорее умру бездетным, чем причиню тебе боль.

Она опустилась на колени и обняла его ноги, увы, выглядя в этой позе до отвращения жалкой. Ему хотелось, чтобы она поднялась. Он ненавидел себя, потому что знал: Жорж д'Амбуаз уже готовит план по расторжению их брака, и она недолго будет оставаться в неведении. Ее горе станет лишь сильнее оттого, что он пытался утешить ее лживыми словами.

Луиза Савойская отправилась в Париж, чтобы повидаться с новым королем. Жанна де Полиньяк предостерегала ее быть осторожной, но Луиза была полна решимости.

— Не забывай, — сказала она, — что мое положение теперь иное, чем до смерти Карла. Разве я не мать предполагаемого наследника?

— Тем более тебе следует действовать осмотрительно, — ответила практичная Жанна.

Луиза рассмеялась.

— Ты думаешь, я хоть на миг забываю, что я его мать и что я ему нужна! Успокойся, Жанна. Я добьюсь, чтобы его признали. И лучший способ для этого — получить для него титул, который принадлежит ему по праву и который возвестит всем, что король видит в нем наследника престола. Ведь титул теперь свободен, не так ли, раз Людовик отказался от него, чтобы стать королем? Франциск станет герцогом Орлеанским — этот королевский титул теперь его.

— Я лишь говорю, Луиза, будь осторожна.

— А ты, дорогая моя, присмотри за детьми, пока меня не будет. — Она обняла подругу. — Как я на тебя полагаюсь, Жанна! Я бы никогда не оставила его ни на кого другого.

Когда Франциск и Маргарита пришли проститься с матерью, она нежно обняла девочку, но за мальчика цеплялась так, словно уже почти передумала уезжать.

— Мой драгоценный будет слушаться Жанну и Маргариту, пока меня нет?

— Да, дорогая маман, драгоценный будет, — ответил мальчик.

— Вот моя маленькая любовь. — Она умоляюще посмотрела на Жанну и Маргариту, и, хотя она не произнесла ни слова, ее глаза говорили им, что она вверяет в их руки свое величайшее сокровище.

Франциск стоял у ворот замка, Жанна по одну сторону от него, Маргарита — по другую. Младшая Жанна с Мадлен и Суверен стояли позади, а на некотором расстоянии от этой маленькой группы — несколько их слуг.

Луиза обернулась, чтобы еще раз взглянуть на них.

— Я скоро вернусь. Берегите себя, пока меня нет.

Они смотрели ей вслед, пока она и ее свита не скрылись из виду.

— Я бы хотел поехать в Париж, — объявил Франциск.

— Однажды поедешь, — сказала ему Маргарита.

Когда он поедет в Париж, на нем будет пурпурная мантия, а на его знамени — золотые лилии. Так сказала ему мать, и эта картина ясно стояла у него перед глазами. Но это будет не скоро, а пока нужно было чем-то себя занять.

Маргарита взяла его за руку, и они пошли в детские, где Мадлен и Суверен играли с куклами.

Они стояли и смотрели, как Мадлен наряжает одну из кукол и разговаривает с ней, словно с младенцем.

— Иди сюда, Маргарита, — сказала Суверен, — вот маленькая Папийон. Посмотри, как она испачкала платье! Переодень ее и отругай, хорошо? Скажи, что ей не поздоровится, если она не будет держать свои платья в чистоте.

Маргарита с каменным лицом уставилась на куклу, которую ей совали в руки, и сказала:

— Как можно винить ее за то, что она испачкала платье? Это сделала Мадлен.

Суверен, казалось, вот-вот расплачется.

— Почему ты никогда не играешь в наши игры, Маргарита? — спросила она. — Мне кажется, ты смеешься над нами. А мы ведь старше тебя, помнишь?

— Вы слишком взрослые, чтобы играть в куклы, — сказала шестилетняя Маргарита, — и я тоже.

Франциск с интересом наблюдал за ними. Он бы с удовольствием присоединился к игре, только вместо того чтобы быть куклам матерью, он был бы их королем, а они — его подданными.

— Как глупо! — сказала Мадлен. — Маман говорила, что я маленькая мама.

(И Мадлен, и Суверен называли Жанну «маман».)

— Я была бы маленькой мамой, — сказала Маргарита, — если бы у меня был настоящий ребенок. Но я бы не стала играть с куклами.

Она крепко взяла Франциска за руку и повела его прочь.

— Я тебе почитаю, — сказала она.

Франциск позволил увести себя в сады. Когда они уселись под деревом, Маргарита открыла книгу и начала читать, но не прочла и нескольких предложений, как Франциск положил свою пухлую ручку на страницу и сказал:

— Маргарита, я хочу, чтобы ты была маленькой мамой, а я — маленьким папой.

Маргарита закрыла книгу и посмотрела на него.

— Ты хочешь играть с Мадлен и Суверен? — укоризненно спросила она.

— Нет, — горячо ответил он. — Они играют с куклами. Я хочу, чтобы у нас был настоящий ребенок.

Маргарита задумалась. Он смотрел так серьезно и так уверенно, что она сможет дать ему то, чего он хочет, что ей страстно захотелось оправдать его высокое мнение о себе.

Она встала, и он тут же оказался рядом, вложив свою руку в ее.

Маргарите пришла в голову идея. Она решительно зашагала прочь от замка, сурово сжимая руку Франциска. Им было запрещено покидать сады, но это был особый случай. Ей нужно было лишь дойти до домика сразу за воротами замка.

Франциск, семеня рядом, посмеивался про себя — у него была такая милая привычка, когда он был взволнован и счастлив. Он знал, что всегда может положиться на Маргариту, которая сделает его жизнь и забавной, и полной приключений.

На лужайке перед домиком ползал младенец.

Франциск, конечно, знал, что будет дальше. Маргарита, как обычно, достала для него то, что он хотел. Она открыла калитку и, войдя в сад, подняла на руки ребенка, который был не очень чист.

— И мы не будем ее ругать, — сказала Маргарита, — потому что она еще слишком мала, чтобы знать, что нужно быть чистой. Это наш ребенок, Франциск. Мы не будем играть в куклы.

Франциск запрыгал вокруг сестры.

— Мне понести ее, Маргарита?

— Нет, ты еще не дорос. Я понесу ее, а когда мы ее вымоем, ты ее подержишь.

Они незамеченными вошли в замок и поднялись в детские.

Там они раздели ребенка и вымыли. Затем Маргарита нашла какие-то старые одежки Франциска и нарядила в них малышку. Это была чудесная игра, ведь ребенка приходилось успокаивать, когда она хныкала. Потом Маргарите пришло в голову, что она голодна, и девочку накормили сладостями.

— Вот видишь, Франциск, — сказала Маргарита, — как это не похоже на игру в куклы, быть настоящими отцом и матерью!

— Куклы! — презрительно фыркнул Франциск. — Кому нужны куклы!

Одев и накормив ребенка, они решили, что пора укладывать его спать. Они положили малышку в кровать Маргариты, где та безмятежно лежала, смеясь и дрыгая ножками, словно игра доставляла ей не меньше удовольствия, чем им.

Вошла Мадлен и, увидев, что у них настоящий ребенок, ахнула от изумления.

— Иди играй с Папийон, — велела Маргарита. — Это наш ребенок, мой и Франциска.

Сохранить тайну было невозможно. Мадлен рассказала Суверен, Суверен — маленькой Жанне, а та — большой Жанне. К тому же пропажу ребенка уже заметили, и родители в отчаянии его искали.

Жанна де Полиньяк вошла в детскую, где Франциск и Маргарита, стоя по обе стороны кровати, наблюдали за младенцем, который довольно им гулил.

— Но что это такое? — спросила она.

— Мой брат захотел настоящего ребенка. Он не желает играть в куклы, — объяснила Маргарита.

— Так вы взяли ее из того домика! Ее мать ищет ее.

— Она ее не получит, — воскликнул Франциск. — Это наш ребенок… мой и Маргариты. Она нам нужна, потому что мы не играем в куклы.

Жанна вышла и вскоре вернулась с матерью ребенка.

— Юному графу и его сестре приглянулось дитя, — объяснила она. — Они хотят на время оставить ее в замке.

Мать с облегчением увидела свою дочь и обрадовалась интересу господских детей, ибо видела в этом выгоду для своей малышки. У нее было еще несколько детей, и если ее дочь будут одевать и кормить в замке, она была бы дурой, если бы возражала.

— Какая очаровательная картина, — сказала она.

Жанна положила руку ей на плечо.

— Мы проследим, чтобы в детских с малышкой ничего не случилось.

Маргарита произнесла с важным достоинством:

— Мы проследим, чтобы она была чиста.

Внезапно повинуясь порыву, Франциск опустился на колени на кровати и поцеловал ребенка так, как его целовала мать.

Дело было решено. Дети получат ребенка на столько, на сколько захотят.

— Как ее зовут? — спросила Маргарита. — Мы могли бы и сами дать ей имя, но, возможно, у нее оно уже есть.

— Ее зовут Франсуаза, мадемуазель, — сказала мать ребенка.

Франциск торжественно слез с кровати и начал подпрыгивать так высоко, как только мог. Это было выражением величайшего удовольствия.

Он был Франциск, а ребенок — Франсуаза. Она была поистине его.

Луиза вернулась в Коньяк в смятении.

Убедившись, что ее дети в целости и сохранности, она заперлась с Жанной.

— Мне не нравится то, что я узнала.

— Король был к тебе милостив?

— Хм. Я знаю Людовика. Он весь — сладкие речи, но за ними кроются планы.

— Он не отдал бы Франциску титул герцога Орлеанского?

— Нет, не отдал. Думаю, я знаю, что у него на уме. Он уклонялся от ответа. Говорит, Франциск еще слишком юн. Велит мне подождать. Я намекнула, что Франциск не слишком юн, чтобы быть предполагаемым наследником, а значит, и для титула не слишком юн. Жанна, я встревожена. Я вижу, что у меня есть враги. Я всего лишь слабая женщина… и я единственная, кто может защитить моего маленького короля от всех, кто плетет против него интриги.

— Ты не слабая женщина, — рассмеялась Жанна. — У Франциска не могло бы быть лучшего защитника, даже если бы его отец был жив.

— Но послушай. Людовик твердо намерен обзавестись наследником.

— У него никогда его не будет. Жанна неспособна родить ребенка. Она доказала это, еще будучи герцогиней Орлеанской. Она не станет плодовитой лишь оттого, что стала королевой.

— В том-то и дело, Жанна. Людовик не намерен оставлять ее своей королевой. Он твердо решил завести наследника, и для этого он избавится от нее.

Теперь Жанна встревожилась, видя угрозу надеждам Франциска так же ясно, как и Луиза.

— И все же, — попыталась она найти утешение, — Людовик едва ли сильный мужчина.

— Достаточно сильный, чтобы зачать сына, будь у него здоровая невеста. До меня дошли слухи, Жанна. Ему нужен не только сын, и он рассчитывает, что новая невеста даст ему и то, и другое… Бретань!

— Нет!

— Именно так.

— Анна Бретонская никогда не выйдет за разведенного.

— Даже если он король Франции? Ты не знаешь Анну. Я хорошо ее понимаю, и скажу тебе почему. У нас с ней одна цель. Мы обе хотим быть матерью короля Франции. Она — женщина решительная, как и я. И ты знаешь не хуже меня, что если я добьюсь своего, она не сможет, а если она получит то, чего хочет, этого достаточно, чтобы я потеряла все, на что надеюсь. Мы соперницы, Жанна. Мы враги. И если этот развод состоится, я не буду знать ни минуты покоя долгие годы… пока Анна не станет слишком стара, чтобы родить сына, а она еще молода. Ты удивляешься, что я беспокоюсь?

Они замолчали, размышляя о том, что все это значит.

Наконец Луиза заговорила.

— Людовик, я уверена, не сомневается, что избавится от Жанны и получит Анну. Он уверен, что она подарит ему мальчика.

— Анна не слишком преуспела с Карлом — трое сыновей, и все мертвы.

— Но это были мальчики, Жанна. А Карл был карликом… немногим лучше своей сестры, от которой Людовик теперь пытается избавиться. Нет. Я уверена, его надежды велики. Вот почему он не дал Франциску титул герцога Орлеанского. Вместо этого он предложил ему стать герцогом де Валуа.

Две женщины смотрели в пустоту, словно пытаясь заглянуть в будущее.

Король приехал в Коньяк. Ему захотелось увидеть мальчика, который, если он не сможет завести собственного сына, унаследует трон Франции.

В замке и по всей округе царило оживление. Вдоль дороги выстроились люди, чтобы приветствовать нового короля.

Луиза приветствовала государя, а по обе стороны от нее стояли двое самых красивых детей, каких Людовик когда-либо видел. Девочка с ясными, умными глазами была очень очаровательна. Что до мальчика, то он был таким крепким, какого только может пожелать любой родитель.

Людовик взял их на руки и тепло обнял. Девочка произвела на него впечатление, но его взгляд то и дело возвращался к мальчику, который приветствовал его без тени робости.

— У меня есть собака, — сообщил ему мальчик.

— Правда? — спросил король.

— Да, и еще у меня есть пони. Я езжу на них верхом. Моя собака большая. — Пухлые ручки раскинулись так широко, как только могли. — А еще у нас с Маргаритой есть ребенок. Ее зовут Франсуаза. Она очень хороший ребенок.

Людовик заметил, что мальчику позволено быть в центре внимания. Что ж, он мог понять привязанность матери.

«Я бы отдал полкоролевства за такого сына», — подумал он.

Франциск уверенно вложил свою руку в руку короля.

— Ты король?

Людовик признал, что да.

— Я тоже буду королем, когда вырасту.

— Вот как? — с улыбкой сказал Людовик и подумал: «Только если я смогу этому помешать, мой маленький человек».

— Да, великим королем, — лепетал Франциск. — И у меня будет две королевы — Маргарита и моя мать.

Людовик взглянул на Луизу, которая была слегка смущена.

— Я вижу, — сказал он, — что ваш сын уже проявляет превосходное суждение.

Его проводили в покои, и когда он остался один со своей свитой, он был очень задумчив. Он не мог выбросить этого мальчика из головы. Какая жизненная сила! Почему его не женили на Луизе Савойской вместо бедной, трагической Жанны!

Ему становилось тоскливо всякий раз, когда он думал о своей жене, поэтому он старался выкинуть ее из головы и смотреть вперед, в те дни, когда он будет женат на Анне. Он много думал об Анне. В этой женщине что-то было. Правда, она немного хромала, была бледновата и, конечно, сурова, но она была истинной королевой, рожденной править. И как только они покончат с этим неудобным делом — освобождением его от той, что была ему бесполезна, — она станет хорошей женой.

Он мог доверить Жоржу все устроить. Прежде, до восшествия на престол, он, сталкиваясь с трудностями, говаривал: «Пусть Жорж этим займется». Он сказал это и сейчас. Никто не был так хитер в деликатных делах, как человек церкви. Жорж найдет причину, которая удовлетворит даже Анну, почему его брак должен быть расторгнут. Он не предвидел больших трудностей, потому что был уверен в помощи с той стороны, откуда она была всего нужнее. Святой Отец будет готов дать развод в обмен на определенные милости для своего сына. С Борджиа было легко иметь дело, а папа Александр VI так любил своего сына Чезаре, что заключить сделку не составит труда. Нужно доверить это дело Жоржу.

А пока ему приходилось мириться с назойливостью таких людей, как Луиза Савойская. Она не будет столь самодовольна по поводу этого веселого малыша, в котором души не чает, когда они с Анной, заключив законный брак, подарят стране сына. Это утрет несколько длинный, хоть и очаровательный, нос месье Франциска. Не то чтобы он сам это уже понимал — со своими собаками, пони и младенцами.

Людовик наслаждался своим пребыванием в замке и большую часть досуга проводил с детьми. Он без предупреждения входил в детскую и находил восхитительным, как двое детей Луизы склонились над шахматной доской. Он садился рядом и наблюдал, как маленькие пальчики — на мальчишеских еще виднелись младенческие припухлости — с необычайным для столь юных игроков мастерством передвигают фигуры. Он обнаружил, что в замке действительно есть младенец, и его очень позабавил рассказ о том, как Франциск его потребовал, а его сестра Маргарита тут же покинула замок и нашла для своего властного брата то, о чем он просил.

«Мальчика избалуют, — подумал он, — если оставить его на попечение женщин».

И каких женщин! Тех, что в нем души не чают! При первой же возможности он посоветуется с Жоржем, ибо не стоит забывать, что он еще даже не женат на Анне, и пока дела обстоят так, юный Франциск может стать королем Франции. А потому ему не следует держаться за женские юбки, но воспитываться как мужчина.

Во время своего визита он завел разговор на эту тему с Луизой.

— Вы по праву гордитесь такими детьми, — сказал он ей. — Клянусь, вы скоро пожелаете отдать такого мальчика на попечение великого воина.

Луиза встрепенулась.

— У меня не было таких планов, сир.

— Он так развит для своих лет, что забываешь, как он юн. Такого ребенка нужно растить с мальчиками его возраста и в строгой дисциплине. Он должен научиться быть рыцарем — владеть мечом, вести себя в бою. Помните, однажды он может занять очень важное положение в этой стране.

— Это правда, сир. Но я бы хотела сама руководить его образованием. Он должен научиться всему, что должен знать мужчина, но это будет позже.

— У вас слишком много здравого смысла, — с улыбкой сказал Людовик, — чтобы откладывать это надолго. Я поговорю с де Жье о нашем Франциске. Как вы знаете, он один из величайших воинов Франции, и я уверен, мадам, вы согласитесь со мной, когда я скажу, что для Франциска годится лишь лучшее.

Луиза дрожала от дурных предчувствий, но король заметил, как твердо сжаты ее губы, и сказал себе: «Эта женщина будет сражаться за своего мальчика, как тигрица за своего детеныша. Она полна решимости однажды сделать его королем Франции. Увы, мадам, вы обречены на разочарование».

Ему стало жаль ее, и, прощаясь, он говорил с ней мягко, еще раз похвалив ее детей и добавив, что, по его мнению, она никогда не позволит им покинуть ее попечение.

Но когда Франциск преклонил перед ним колени, выглядя так величаво, что у его матери на глаза навернулись слезы, Людовик наклонился и подхватил мальчика на руки.

— Какой ты большой парень! — сказал он. — Клянусь, когда мы встретимся в следующий раз, ты покажешь мне, как хорошо владеешь мечом.

Глаза Франциска заблестели от удовольствия.

— Меч… для меня!

— Что ж, однажды ты станешь мужчиной, — сказал король. — Он может тебе понадобиться.

Франциск был в восторге. Теперь он хотел меч.

После отъезда короля замок казался опустевшим. Жанна де Полиньяк, почувствовав беспокойство Луизы, попыталась ее успокоить.

— Одно можно сказать наверняка, — сказала она. — Людовик не верит, что у него когда-нибудь будет сын, иначе он не стал бы так заботиться о воспитании Франциска, не считай он его дофином.

В этой мысли было утешение.

— Но я никому не позволю отнять его у меня, — яростно сказала Луиза.

Когда Жорж д'Амбуаз попросил аудиенции у короля, каждая черта дородного тела архиепископа излучала триумф.

— Александр согласен, сир, — объяснил Жорж. — Сейчас его заботит судьба сына, Чезаре, а Чезаре нужна ваша помощь. Александр говорит — в высшей степени дипломатично и тем иносказательным языком, которым он владеет в совершенстве, — что если вы угодите ему, то получите свой развод.

— Каковы его условия? — спросил Людовик.

— Чезаре устал от кардинальского облачения. Он воображает себя завоевателем. Нет сомнений, что это он устроил убийство своего брата, герцога Гандия. Вы помните, мой повелитель, тело этого юноши нашли в Тибре, он был зарезан. Александр любил того мальчика, но теперь он перестал скорбеть. У него есть другой сын, и он так беззаветно любит своих детей, что теперь всю свою преданность отдает Чезаре и дочери Лукреции. Кажется, он забыл бедного Гандию, раз тот мертв, — по крайней мере, он прощает Чезаре убийство брата.

— Возможно, он желает видеть триумф дома Борджиа. Скажи мне, чего он просит для Чезаре.

— Вы помните, сир, что, когда Чезаре стал кардиналом, Александр подготовил документы, объявлявшие его рожденным в законном браке. Теперь он подготовил другие документы. Чезаре — его бастард, а значит, будучи незаконнорожденным, не может быть кардиналом. Чезаре покинет Церковь и планирует прибыть ко двору Франции. Он хочет, чтобы вы помогли ему жениться на Карлотте Арагонской, и был бы рад принять французское герцогство. Он желает заключить с вами союз, чтобы вы могли объединить силы для нападения на Италию.

— Александр умеет торговаться.

— Умеет, сир. Но вы всегда страстно желали Милан и имели на него права. Чезаре прибудет с разрешением, которое расторгнет ваш брак, и все, что нам останется, — это провести суд здесь, перед судьями, которых вы выберете.

Людовик задумался.

— Ты способный человек, Жорж. Ты тоже должен получить свою награду.

Жорж улыбнулся.

— Я так понимаю, что Чезаре привезет, помимо разрешения для вас, еще и кардинальскую шапку для меня.

— Борджиа знает, как сделать сделку неотразимой.

— Именно так, сир. А вам нужен развод, если только мы не готовы сидеть сложа руки и смотреть, как юный Франциск взойдет на трон Франции.

Людовик кивнул.

— Ты изложил дело королеве Анне?

Он с тревогой ждал ответа.

Жорж нахмурился.

— Она колеблется. Она считает, что выходить замуж так скоро после смерти мужа было бы несколько неприлично.

Людовик ударил кулаком по колену.

— Я не намерен ждать.

— На этот счет вам не стоит беспокоиться, сир. Есть одна вещь, которой она жаждет, — стать матерью короля Франции. Я упомянул Луизу и ее Франциска, и это было все равно что подлить масла в огонь. Я уверен, что Луиза — и юный Франциск — едва ли выходят у нее из головы. Она видит в Луизе свою главную соперницу. Она не может вынести мысли о ее триумфе. Не думаю, что у нас будут проблемы с королевой Анной, сир, как только вы освободитесь от королевы Жанны.

— Мне жаль, что приходится это делать, Жорж.

Жорж пожал плечами.

— Такова судьба коронованных особ, сир. Я уверен, она поймет.

— Что ж, давай ускорим это дело. Ты подготовил иск?

— Да, сир. Вы поклянетесь, что брак не может быть осуществлен. Королева не способна быть женой и матерью. Этого достаточно, чтобы король мог прогнать свою жену.

— Бедная Жанна, боюсь, она воспримет это с большой печалью.

— Она оправится.

— Сказать, что она не способна быть женой, — это не совсем правда.

— В данном случае — правда, сир.

— Иногда я почти жалею… — Людовик не закончил фразу. Это было, конечно, неправдой. Он жаждал избавиться от Жанны, ему ночами снилась Анна, которая становилась все более и более желанной. Он был уверен, что в первые же недели их брака она зачнет. Но правдой было и то, что он не хотел причинять боль Жанне.

— Все закончится очень быстро, сир. Лекари попросят осмотреть королеву Жанну.

— Осмотреть ее!

— Чтобы удостовериться в ее неспособности к браку.

— Но она никогда не покорится такому унижению.

— Тогда все в порядке, сир, — улыбнулся Жорж. — Ибо тогда все решат, что она и впрямь неспособна, ведь если бы это было не так, скажут они, зачем бы ей отказываться от осмотра?

Людовик пристально посмотрел на своего друга, затем поднялся и, подойдя к окну, выглянул наружу.

«И все же так должно быть, — подумал он. — Есть долг короля, который нужно исполнить».

Жанна не могла поверить. Людовик всегда был так добр. Да, она была ему отвратительна, но она нежно любила его за то, что он всегда так старался делать вид, будто это не так. Он был ей неверен — этого она и ожидала. Но именно его доброта всегда давала ей чувство защищенности. К тому же он был таким благодушным, таким рассудительным — если только не болел и не тревожился. Тогда он становился раздражительным, но это было естественно.

А теперь он уверял следственную комиссию, что осуществить брак невозможно, и на этом основании просил развода.

Накануне она плакала, пока не уснула от изнеможения. Теперь ее глаза опухли, и она выглядела уродливее, чем когда-либо.

— Если бы только мой брат Карл не умер! — пробормотала она. — Тогда Людовик не стал бы королем. Ему было бы все равно, что я не могу подарить ему сына. И Анна Бретонская не была бы свободна, чтобы выйти за него замуж.

К ней пришли епископы — один из них был братом Жоржа д'Амбуаза, который, как она знала, всей душой служил королю и устроил для него это дело. Они были полны решимости, она знала, вынести Людовику тот вердикт, о котором он просил.

Они мягко сообщили ей, что она признана неспособной к браку.

— Это неправда, — ответила она. — Разве что спина моя крива, голова посажена косо, руки слишком длинны, а сама я невзрачна.

— Мадам, вам нужно лишь подвергнуться осмотру. Королевские лекари готовы вас принять.

Ее толстые, не смыкающиеся губы скривились в горькой усмешке.

— Клянусь, они знают ответ на свой вопрос еще до начала осмотра, — ответила она. — Нет, месье, я не подвергнусь этому новому унижению. Вы — и другие — кажется, забыли, что, сколь бы нежеланной я ни была, я все же дочь короля.

— Мадам, было бы мудро…

— Месье, я позволяю вам удалиться.

Когда они ушли, она закрыла лицо руками и стала раскачиваться взад-вперед.

Это был конец той жизни, которую она знала. Выход был один — уйти в монастырь, где она должна будет посвятить себя праведной жизни и забыть, что когда-то пыталась быть женой Людовику.

Она встала и взяла свою лютню. Она была хорошей лютнисткой, и когда она играла, мужчины и женщины останавливались и слушали. Они забывали тогда, что она уродлива и горбата, и слышали лишь сладостную музыку, которую она извлекала. Часто она находила великое утешение в своей музыке, и когда чувствовала себя грустной и покинутой, говорила себе: «У меня всегда есть моя лютня».

Но в монастыре на лютне не играют.

Она намеренно швырнула ее на пол и растоптала. Глядя на то, что она когда-то любила, она подумала: «Как и эта лютня, моя жизнь разбита и кончена».

Луиза, исполненная одновременно надежд и опасений, переехала со своей семьей из Коньяка в Шинон. Каждый день она выглядывала из башни в ожидании гонцов от двора и вскакивала всякий раз, когда слышала стук копыт всадников, приближающихся к замку.

Жанна утешала ее как могла. Она доказывала, что король никак не сможет прогнать свою жену. Папа никогда не согласится на развод. Жанна, дочь короля, никогда не смирится с таким обращением. А Анна Бретонская не выйдет замуж, пока не пройдет по меньшей мере год со дня смерти ее мужа, ибо сочтет это совершенно неприличным.

— Я знаю Анну Бретонскую, — сказала Луиза. — Она хочет родить наследника Франции. Есть лишь один способ это сделать — выйти замуж за Людовика. Она ухватится за него, если представится шанс. Она ревнует меня к моему сыну так, как только может ревновать женщина.

Людовик прибыл в Шинон с огромной свитой, и тревога Луизы возросла, ибо готовились к приему гостя во Франции, и эта важная персона должна была вскоре прибыть в Шинон. Его звали Чезаре Борджиа.

«Почему король так стремится оказать почести незаконнорожденному сыну папы?» — с тревогой спрашивала себя Луиза.

Франциск не замечал ее опасений. Из окна замка, рядом с матерью и Маргаритой, он наблюдал за въездом Борджиа в Шинон.

Мальчик не мог устоять на месте и подпрыгивал от возбуждения.

— Смотрите, смотрите, — то и дело кричал он, ибо никогда не видел таких ослепительных красок.

Сын папы решил поразить французов своим богатством. Его свита была облачена в багряные ливреи; его пажи ехали на лучших лошадях; его багаж, покрытый атласом ослепительных цветов, везли мулы в сверкающих попонах. Его сопровождали тридцать знатных дворян, все в великолепных нарядах, а за ними, рядом с Жоржем д'Амбуазом, выехавшим из замка ему навстречу, ехал сам Борджиа — гибкий, темноволосый и зловещий, на коне, чья сбруя сверкала жемчугом и драгоценными камнями всех цветов. Сам он, казалось, был усыпан драгоценностями, среди которых преобладали рубины — какой контраст с его смуглым, худым лицом! — и был ослепительнее всего, что предшествовало ему.

Луиза, схватив сына за руку, гадала, не в одном ли из тех сундуков, что везли украшенные драгоценностями мулы, лежит разрешение, которое позволит Людовику жениться на Анне Бретонской.

Вскоре она это узнала.

Луиза была в отчаянии. Король получил развод, а Анна Бретонская преодолела свои сомнения. Теперь они были женаты.

Луиза лежала ночами без сна, думая о них, неустанно пытающихся зачать ребенка. Они оба так этого хотели. Могли ли они потерпеть неудачу?

«Пресвятая Матерь, — молилась она, — услышь меня. Мой маленький Франциск рожден быть королем. Умоляю тебя, пусть ничто не встанет на его пути к трону».

«И все же, — думала она, — Анна с той же страстью возносит свои молитвы Деве Марии. Но неужели не все видят, что именно мой Франциск должен быть королем Франции?»

Был и еще один повод для беспокойства. Людовик все больше и больше восхищался своей невестой и, следовательно, уступал всем ее желаниям. Он знал, что у него жена, на верность которой он может полностью положиться. Анна Бретонская, может, и не была красавицей, может, и прихрамывала, может, была бледна и сурова, но она была царственна, умна, королева, которой король — сам не очень молодой, не очень крепкий — мог гордиться. Было ясно, что Анна будет иметь огромное влияние на действия короля.

Прежде всего, она не забудет Луизу и Франциска. И хотя, без сомнения, она каждую ночь молилась о том, чтобы стать плодовитой, эта молитва еще не была услышана, поэтому она хотела, чтобы Луиза была там, где за ней можно было бы присматривать.

Так она убедила короля, что, поскольку до тех пор, пока у них не будет сына, они должны, хоть и неохотно, считать Франциска наследником престола, им следует держать его под наблюдением.

Вследствие этого Луиза получила приказ от двора. Она должна была покинуть Шинон и отправиться в Блуа.

Ничего не поделаешь. Приказ нужно было исполнять, и Луиза перевезла свой двор в Блуа. Но она ненавидела это место с его близлежащими кожевенными мастерскими, источавшими зловоние, которое, как она опасалась, могло повредить детям. Огромный замок, построенный на скале, подпираемый контрфорсами, с его многочисленными подземельями, в которых совершались деяния, слишком ужасные, чтобы о них думать, казался неподходящим местом для ее веселого маленького Франциска, для ее прекрасной Маргариты.

Она чувствовала себя в Блуа пленницей и не переставала сокрушаться о браке короля с той, кто, как она знала, из зависти к ее Франциску была ей соперницей и врагом.

Она умоляюще писала Людовику, надеясь достучаться до него без ведома его жены. Это было невозможно. Анна была полна решимости править вместе со своим мужем, и он был так снисходителен, что позволял этому происходить.

Итак, Луиза Савойская считает, что Блуа для нее — тюрьма? Пусть так. Необходимо было пристально следить за этой женщиной, чьи амбиции не знали границ.

Но шли недели, и Анна Бретонская смягчилась по отношению к Луизе. Если эта женщина так ненавидит Блуа, пусть едет в Амбуаз.

Луиза была в восторге, получив разрешение покинуть Блуа, ибо Амбуаз был куда более здоровым местом. Въезжая в маленький городок в окружении своей семьи и двора и видя конические башни старого замка, возвышавшегося над ним, она была счастлива, как никогда с тех пор, как покинула Шинон.

«Королевский замок, — подумала она, — достойное жилище для моего маленького короля».

Но не прошло и нескольких недель, как ее самодовольство испарилось.

От двора пришли вести. Свершилось чудо. Королева зачала. Она принимала все меры предосторожности во время беременности: советовалась со святыми отцами, совершала все необходимые паломничества, носила при себе множество святых мощей. Она делала все возможное, чтобы обеспечить рождение здорового мальчика.

За этим последовали одни из самых тревожных месяцев в жизни Луизы. Она расспрашивала каждого, кто приезжал от двора, о здоровье королевы, пока Жанна не начинала дрожать за нее и не умоляла прекратить. Днями и ночами она подолгу стояла на коленях, взывая к святым и Деве Марии о помощи. Ей и в голову не приходило, что молить о смерти нерожденного дитя — грех, ибо она была неспособна счесть злом что-либо, что могло бы послужить будущему ее любимца.

Естественно, Франциск не ведал о муках матери. Ему нравился Амбуаз, и когда он проезжал по городу, люди приветствовали его. Маргарита была его неизменной спутницей, и с ними была маленькая Франсуаза. Правда, речь шла о мече, но его он пока не получил. И когда он упомянул об этом, его мать, обычно столь охотно потакавшая его прихотям, покачала головой и сказала, что это — на потом.

Когда в некоторых городах началась чума, Луиза в спешке покинула Амбуаз и отправилась в Роморантен, тихое убежище в самом сердце лесного края. Амбуаз чума не затронула, но там было слишком много приезжих, и она не могла позволить Франциску подвергаться ни малейшему риску.

Людовик отправился в Италию, чтобы исполнить свой договор с папой, а его королева терпеливо ждала окончания беременности в Блуа.

Однажды, когда Луиза сидела с Жанной за вышивкой, Жанна попыталась ее урезонить.

— Ты на себя не похожа, Луиза. Ты вся на нервах.

— Как только Анна родит девочку или мертвого ребенка, я вновь обрету самообладание. Хотя могут быть и другие беременности. Но Людовик на войне. Дай Бог, чтобы он там и оставался. А если этот ребенок, которого она носит, окажется…

Жанна покачала головой.

— Ты должна быть спокойнее. Если случится худшее… — Она пожала плечами. — Что ж, у Франциска все равно будет великое будущее, я уверена.

— Великое будущее! Нет для него будущего величественнее, чем королевский трон. Он король с макушки своей прелестной головы до кончиков милых пальчиков на ногах. Благослови его Господь, моего короля, моего Цезаря.

— Луиза, прости меня, ибо я нежно люблю мальчика, но мне кажется, что твоя преданность ему может свести тебя с ума.

— С ума! Так пусть я сойду с ума. Он — моя жизнь и моя любовь. Я умру завтра же, если потеряю его. И я думаю, что если кто-то другой отнимет у него корону, я начну умирать с этого самого момента.

Говорить с ней было бесполезно. Она была женщиной, опьяненной любовью и честолюбивыми мечтами о своем любимце.

— Я слышу стук копыт, — сказала Жанна, вставая. — Интересно, кто едет в нашу сторону.

Она подошла к окну и, выглянув, воскликнула с таким изумлением, что Луиза поспешила к ней.

Увидев паланкин, который несли слуги, она от удивления затаила дыхание. Этот паланкин нельзя было ни с чем спутать. Он был украшен золотыми лилиями Франции.

— Сама Анна! — прошептала Луиза. — Но что это может значить?

— Тебе стоит пойти и узнать, — сказала ей Жанна.

Луиза поспешила вниз, чтобы встретить гостей. Анне Бретонской, королеве Франции, на весьма заметном сроке беременности, помогли выйти из паланкина.

Луиза преклонила перед ней колени, пока Анна не велела ей подняться.

Королева с некоторым цинизмом посмотрела сверху вниз на маленькую женщину со свирепыми голубыми глазами и твердо очерченной челюстью.

— Для Роморантена это великая честь, — сказала Луиза.

— В Блуа чума, — ответила королева. — Я не смела больше там оставаться.

— Мадам, если бы нас только предупредили…

— Не было времени предупреждать, но мы знали, что можем положиться на мадам д'Ангулем.

Острый взгляд Луизы скользнул по фигуре королевы. Она выглядела уставшей. Она была бледна. Путешествие, должно быть, ее измучило. Значит, в Блуа чума. А что, если кто-то из прибывших уже несет ее в себе? Мой король, мой Цезарь! А что, если… Это было немыслимо. Но если сама королева больна, если ребенок…

Она должна была отогнать свои дикие мысли и сосредоточиться на приеме королевы в Роморантене.

Какая ирония! Итак, королева должна была родить этого судьбоносного ребенка под той самой крышей, где Луиза жила со своим драгоценным предполагаемым наследником.

Какие странные это были дни! Анна не покидала покоев, которые для нее спешно приготовили. Королева была в затруднительном положении: она жаждала призвать к себе святых отцов, но боялась, что они могут быть переносчиками чумы. Она хотела совершать паломничества, но чувствовала себя изнуренной и опасалась, что путешествие может повредить драгоценному дитя, которое она носила.

Она прекрасно осознавала, что за ней наблюдают бдительные глаза Луизы — голубые, холодные и расчетливые.

Она ненавидела эту женщину, знала, что у нее на уме, и когда мельком видела этого шумного мальчика, который, казалось, носился повсюду и внезапно подпрыгивал в избытке здоровья и веселья, ее охватывала зависть.

«Пресвятая Матерь, — молилась она, — дай мне такого же мальчика, и я проведу остаток жизни в добрых делах».

— Как сегодня королева? — спрашивала Луиза у ее свиты.

— Немного устала, мадам.

— Да хранят ее святые.

Когда фрейлины королевы рассказывали ей о заботливости мадам д'Ангулем, Анна милостиво улыбалась, но в душе была полна сарказма. «Она желает мне столько же добра, сколько я ей», — думала она. Как я жду того дня, когда родится мой сын!

Это было приятное времяпрепровождение — планировать, как она призовет Луизу в свою спальню и с гордостью покажет наследника престола, как она поблагодарит ее за все, что та сделала, чтобы сделать ее роды комфортными.

Каждую ночь Луиза мерила шагами свои покои. Жанна была с ней, пытаясь утешить.

— Теперь уже недолго, Жанна. Должно быть, скоро. Если это будет мальчик…

— Успокойся, Луиза. У нее могут быть шпионы поблизости. Если она узнает, какого зла ты желаешь ее ребенку, это может обернуться обвинением в измене.

— Как бы ей хотелось видеть меня и моего маленького короля в подземельях Блуа! Слава святым, у нас на троне хороший король. Он ее марионетка, я знаю, но его никогда не убедят убить нас.

— Ты теряешь самообладание, а это на тебя не похоже.

— Теряю самообладание! Как я могу спать? Как я могу есть… пока не узнаю, что она потерпела неудачу?

В покоях королевы царила суета. Начались схватки. Королева приказала своей свите непрестанно молиться, на протяжении всех родов, о мальчике.

Луиза сидела спокойно, ожидая. Напряжение спало, потому что теперь она скоро должна была все узнать.

И тут из королевских покоев донесся детский плач.

Луиза стиснула руки в мучительном экстазе.

— Почему они мне не говорят! — потребовала она. И все же боялась услышать ответ.

Жанна принесла ей новость, но, взглянув в лицо своей верной подруги, Луиза все поняла без слов. Редко она видела такое сияющее счастье на этом любимом лице.

— Девочка! — воскликнула Луиза.

Жанна смеялась на грани истерики.

— Девочка, Луиза!

— О, хвала святым! Вся слава моему королю, моему Цезарю!

— Больная девочка… я слышала. Но это может быть неправдой. Я слышала, что она родилась с увечьем и может не выжить.

Две женщины, плача и смеясь, упали друг другу в объятия.

Ребенка крестили Клод, и когда Луиза увидела ее, она поняла, что слухи не лгали. Девочка была нездорова, и, насколько можно было судить, косила.

Луиза привела Франциска и Маргариту посмотреть на новорожденную, и Анна со своего ложа не сводила с них сузившихся глаз. Она готова была разрыдаться при виде крепкого тела мальчика, его сияющих темных глаз, той бьющей через край жизненной силы, которую он, по наущению матери, пытался сдержать.

— Какая кроха! — раздался звонкий мальчишеский голос.

— Ей всего несколько дней от роду, любовь моя.

— Я тоже когда-то был такой крохой?

— Ты никогда не был крохой. Ты всегда был большим.

Мальчик начал было подпрыгивать, но сестра сдерживающе положила руку ему на плечо. «Избалованный монстр! — подумала Анна. — Думает, весь мир создан для него. Но если бы только у меня был такой…»

— Наша Франсуаза мне нравится больше, — заявил Франциск. — Она хорошенькая.

Луиза взяла его за руку и с улыбкой повернулась к Анне. Улыбка ее словно говорила: «Какое кипучее веселье! И можно ли ожидать, что столь юное и невинное дитя не скажет того, что у него на уме? Согласитесь, ребенок и впрямь болезненный».

«Хотела бы я позвать стражу, — подумала Анна, — и чтобы ее отвели в одно из подземелий и держали там вместе с ее драгоценным сыном».

«Она выглядит больной, — думала Луиза. — Роды не проходят для нее легко. Ей придется беречь здоровье, и, судя по ее неудаче с Карлом, а теперь и по этому слабому младенцу от Людовика, похоже, неудачи будут преследовать ее и дальше».

Луиза наклонилась к Франциску:

— Ты полюбишь маленькую принцессу, когда она подрастет и сможет бегать.

«Если вообще сможет», — подумала она. «Не удивлюсь, если она захворает и умрет».

Луиза подошла к кровати.

— Он обожает играть с маленькими детьми, — сказала она, и выражение ее лица снова смягчилось. — Мадам, вам бы следовало видеть его с маленькой Франсуазой, этим ребенком, которого они с сестрой привели в замок, потому что хотели о ком-то заботиться.

«Помешанная дура, — подумала Анна. — Неужели она думает, что все придут в экстаз от детских выходок этого мальчишки?»

— Ему ведь пять лет, не так ли? Принцесса Клод, возможно, предпочтет играть с детьми своего возраста.

Королева закрыла глаза — это был знак, что аудиенция окончена. Сквозь опущенные веки она наблюдала, как маленькая процессия удаляется. Если Луиза думает, что этот мальчишка женится на Клод, она ошибается. Если ей удастся выдать Клод за иностранного принца, если ее следующий ребенок будет сыном — мадам Луиза обнаружит, что она и ее обожаемый Франциск занимают куда менее значительное положение, чем сейчас.

Людовик вернулся с войны. Он не был самым удачливым из полководцев и, хотя мечтал вернуть Милан Франции, знал, что его истинный гений — в управлении государством. Он никогда не был расточителен в личных делах, но стремился, чтобы его народ жил в большем достатке, и в первые годы его правления Франция процветала. Подданные знали о его добродетели и питали к нему глубокую привязанность. Его стали называть Отцом своего народа.

Благодушный, доступный, проницательный, он был любим своим окружением. Временами он бывал вспыльчив, но все знали, что это случается, лишь когда он страдает от боли или тревожится из-за какой-либо угрозы стране. Однако он глубоко уважал свою жену и был склонен во всем ей уступать; а поскольку Анна Бретонская была женщиной властной, Францией правила в той же мере она, что и Людовик.

Источником огромного разочарования было то, что у них был лишь один ребенок — маленькая Клод, которая была мала ростом, хромала и, очевидно, никогда не будет сильной.

Он неохотно сказал Анне, что им придется смириться с тем, что у Франциска очень хорошие шансы унаследовать трон.

— В таком случае, — язвительно ответила Анна, — его следует воспитывать как мужчину и отвязать от женской юбки.

Людовик согласился и, послав за маршалом де Жье, велел ему отправляться в Амбуаз и стать управляющим дома Ангулемов, а его особой обязанностью станет воспитание мальчика Франциска во всех мужских занятиях.

Де Жье осознал важность этой задачи и с готовностью отправился в путь.

Луиза приняла его с большим опасением, хотя и понимала, что теперь, когда Франциску исполнилось семь лет, его уже нельзя считать младенцем. Что до самого мальчика, то, пока его не разлучали с матерью и сестрой, он был вполне счастлив возможности пофехтовать и научиться участвовать в рыцарских турнирах.

За день до прибытия де Жье в замок Луиза осталась наедине с сыном и дочерью. Она усадила их по обе стороны от себя и обняла каждого.

— Дети мои, — сказала она, — вы растете, и вы увидите, что мы не можем жить так, как прежде. Скоро жизнь в замке изменится. Они собираются сделать из нашего Франциска мужчину — и они не думают, что его мать, будучи женщиной, способна на это.

— Но вы будете здесь, с нами, дорогая маман? — с тревогой спросила Маргарита.

— Думаете, я позволю кому-нибудь разлучить меня с вами? Нет, дети мои. Мы — единое целое, мы трое. Мы — троица. Давайте помнить об этом всегда.

— Я никогда не забуду, — сказала Маргарита.

— Благослови тебя Господь, дочь моя. Я знаю, ты любишь своего брата.

— А я люблю свою сестру, — воскликнул Франциск.

— Вы любите друг друга, а я люблю вас обоих, и вы любите меня. Дорогие мои, в мире никогда не было такой любви, как у нас. Давайте помнить об этом. И однажды, когда ты, сын мой, станешь королем Франции, ты будешь знать, что нет никого, кому ты можешь доверять так, как своей матери и сестре, потому что мы — как трое в одном: троица.

Франциску нравилась новая жизнь. Маршал де Жье был полон решимости снискать расположение того, кто вполне мог стать королем Франции, но в то же время установил правила, которые нельзя было нарушать. Он объяснил мальчику, что это необходимо: чтобы стать мужчиной, нельзя пренебрегать дисциплиной.

Франциск был хорошим учеником. Будучи сильным и здоровым, он любил жизнь на свежем воздухе; будучи сообразительным и так долго находясь под присмотром своей блестящей сестры, он любил учиться. Он был добродушен и, как ни странно, не испорчен обожанием своей семьи; он любил мать и сестру почти так же преданно, как они его, и старался никогда их не огорчать и не вызывать у них беспокойства.

Первым делом де Жье заменил пони Франциска на лошадь. Луиза вышла во двор, чтобы посмотреть, как он садится в седло, и слезы умиления на мгновение застлали ей глаза при виде этой прямой маленькой фигурки, восседавшей на высоком коне.

Она заказала для него хлыст из золота, украшенный эмалевыми флёр-де-лис. Он был в восторге от подарка и не расставался с ним, даже когда не ездил верхом. Одно из очарований Франциска заключалось в том, что, как бы его ни баловали, он всегда мог с энтузиазмом радоваться малым удовольствиям.

Теперь пришлось отправить маленькую Франсуазу обратно к родителям. Забота о ребенке — не занятие для будущего рыцаря. А поскольку Маргарита становилась слишком взрослой для таких забав и должна была больше времени уделять учебе, им пришлось попрощаться со своей маленькой протеже.

У обоих было чем заняться, и жизнь в Амбуазе казалась Франциску чередой приключений.

Однажды Луиза стояла у окна, наблюдая за его упражнениями в верховой езде под надзором де Жье. Франциск сидел на новой лошади и держался смело, размахивая хлыстом.

Она смотрела, как он берет барьер. Каким наездником становился мальчик! Он преуспевал во всем, за что брался.

— Я поистине верю, — сказала она Жанне, которая была с ней, — что он — бог в земном обличье.

И тут она в ужасе затаила дыхание. Лошадь начала вставать на дыбы; закусив удила, она понесла, слепо несясь по полям, а Франциск изо всех сил цеплялся за нее. Де Жье, разговаривавший с кем-то из слуг, не видел, что произошло, и несколько секунд Луиза не могла пошевелиться. Ее жизнь рушилась; она уже видела, как вносят его изувеченное тело — ее прекрасного, ее возлюбленного… мертвого. Она умрет вместе с ним. В жизни больше не будет смысла.

«Пресвятая Матерь, помоги мне», — молилась она, не смея взглянуть на обезумевшее животное с маленькой фигуркой, все еще умудрявшейся держаться в седле.

Она ринулась вниз по парадной лестнице и, выбегая из замка, кричала всем, кто мог ее слышать:

— Лошадь понесла графа! Скорее! Все сюда! Месье ле Маршал! Все! На помощь! Граф в опасности!

К тому времени, как она добежала до поля, где Франциск упражнялся в верховой езде, де Жье уже увидел, что произошло, и, поскакав за мальчиком, остановил взбесившуюся лошадь. Луиза, глядя на это, почувствовала, как у нее так сильно задрожали колени, что она боялась не устоять на ногах. Облегчение было почти невыносимым, ибо вот он, Франциск, смеясь, словно все это было какой-то шуткой, возвращался к месту, где его ждала мать.

Он взглянул на нее и увидел, что на ее лице все еще написана тревога.

— Он цел, маман, — ободряюще крикнул он. — Видите, я его не сломал.

Он протянул ей хлыст, и то, что он подумал, будто она беспокоится о какой-то вещице, напомнило ей, что он, в сущности, еще ребенок.

Она рассмеялась, но слезы были уже совсем близко.

По словам маршала, Франциску подобало иметь друзей своего возраста. Они должны были жить в Амбуазе как его ровня, ибо нехорошо, когда мальчик считает себя выше других, не доказав этого на деле.

Поэтому он предложил привезти в Амбуаз нескольких мальчиков, чтобы они играли и дрались вместе, как и положено их возрасту.

Луиза не возражала; она знала, что это бесполезно. В любом случае, она была согласна с этим решением, и, лишь бы ей позволяли оставаться под одной крышей с ее любимцем, она была рада, что маршал возьмет на себя часть его воспитания.

Так в Амбуаз прибыли несколько мальчиков возраста Франциска — все знатного происхождения, все охотно отданные под надзор маршала. Франциск подружился с ними, играл, учился фехтовать, охотиться, сражаться на турнирах и драться. Это были Монморанси, Шабо, Моншеню и Флёранж. После потешных боев они сидели вместе, говоря о настоящей войне и мечтая о днях, когда сами вступят в бой. Хотя они и знали, что Франциск, скорее всего, однажды станет их королем, они не позволяли этому влиять на свое отношение к нему. По правде говоря, они неделями об этом забывали, а Франциск не напоминал. Он был слишком увлечен радостями подрастающего мальчишки, чтобы беспокоиться о короне, которая довольно шатко висела над его головой.

Каждую ночь он спал глубоким сном без сновидений, приятно уставший после упражнений. Утром он просыпался свежим и стаскивал своих товарищей с постелей, если те выказывали хоть малейшее желание понежиться.

— А ну, вставайте! — кричал он. — Солнце уже взошло. Кто быстрее до конюшен!

Он взрослел.

Луиза часто наблюдала за ним то с восторгом, то с мукой. Он был так похож на этих мальчишек и в то же время так отличался, потому что ни на миг не забывал, что он — часть той самой троицы. И как бы дружен он ни был с Флёранжем, как бы ни любил он скрестить копья с Монморанси, его любовь к сестре и матери ни на йоту не ослабевала.

Де Жье, хоть и был полон решимости оставаться с Луизой в хороших отношениях, все же пытался отлучить от нее мальчика. Он предпочел бы полностью взять на себя воспитание Франциска, позволить ему жить исключительно в мужском обществе, но быстро понял, что без прямого приказа короля он не сможет разлучить Луизу с сыном.

Он пробовал действовать убеждением.

Однажды он сказал ей:

— Кажется печальным, что дама — столь юная и прекрасная, как вы, — остается одна.

— Одна? Я не одна. У меня есть дети.

— У вас должен быть муж.

— Я довольна своим положением.

— Король устроил бы вам брак с Альфонсо д'Эсте. Это была бы хорошая партия.

— Покинуть Францию! Покинуть Франциска! Нет, месье ле Маршал. На это я никогда не пойду.

Он с грустью посмотрел на нее.

— Умные женщины умеют быть и женами, и матерями.

— С отцом своих детей — да. Увы, я потеряла мужа и не собираюсь брать другого.

Позже прошел слух, что Генрих VII Английский, недавно овдовевший, срочно ищет жену и ему очень понравилось то, что он слышал о Луизе Савойской.

— Я не собираюсь в Англию, — был ее ответ на это. — Мой дом там, где мои дети, а это, так уж вышло, Амбуаз. Там я и останусь.

«Какая женщина!» — думал маршал. И временами он испытывал к ней почти нежность.

Кто возьмет в жены женщину, чье сердце безраздельно отдано другому — пусть даже этот другой ее собственный сын?

Так Луиза и цеплялась за свое вдовство, а Франциск рос, и вскоре стал выше всех своих товарищей, и почти всегда побеждал их в состязаниях. «С каждым днем, — думала Луиза, — он все больше и больше походит на короля».

Анна снова была беременна, и потянулись месяцы тревоги, пока однажды от двора не принесли весть, что она родила мертвого ребенка. И этот ребенок был мальчик.

Тогда Луиза опустилась на колени и воскликнула:

— Я вижу, о Господи, что Ты со мной.

И после этого она была уверена как никогда, что следующим королем Франции будет ее сын.

Людовик отчаялся произвести на свет наследника мужского пола.

Его здоровье стремительно ухудшалось, и он стал уставать от малейшего усилия. Более того, последние роды королевы, закончившиеся появлением на свет мертвого мальчика, сильно подкосили ее, и она никак не могла вернуть себе былые силы. Он боялся, что еще одна беременность может с ней сделать.

— Нам придется смириться, — сказал он. — Франциск унаследует мой трон. Ничего не поделаешь.

Анна сжала кулаки, и на ее лице застыло решительное выражение.

— И дать Луизе Савойской то, о чем она мечтала с тех самых пор, как родила этого мальчишку?

— Ничего не поделаешь. Он следующий в линии наследования, и, полагаю, нам следует быть благодарными, что он так крепок. Его воспитывают как короля. Давай посмотрим правде в глаза. Мы должны принять его как дофина.

— Пока я жива, этому не бывать.

Людовик обнял ее за плечи. Он так ею восхищался. Она была такой волевой, такой умной. Но ее ненависть к Луизе Савойской была почти безрассудной. Вполне естественно, что мать Франциска была честолюбива ради него; да и честолюбие ее не было беспочвенным: в конце концов, мальчик был наследником.

— Нам следует без промедления обручить его с нашей дочерью.

— Клод… выдать замуж за этого… мужлана!

— Она наша дочь, и мы по крайней мере можем быть уверены, что она станет королевой Франции.

— Я полна решимости родить сына.

— Дорожайшая моя жена, я не могу позволить тебе подвергать свою жизнь опасности.

— Мой долг — родить сына.

— Нет, нет. Не тогда, когда у нас есть наследник в лице Франциска. Он достаточно здоров, чтобы угодить кому угодно. Народ уже им интересуется. У него есть все дарования, которые так нравятся людям. Такова наша судьба, и мы должны ее принять.

— Он не получит мою нежную Клод.

— Если ему суждено стать королем, лучшей партии ей не найти.

— Неужели? Я решила, что она выйдет за внука Максимилиана. Маленький Карл Кастильский будет для нашей Клод. Хотела бы я видеть лицо Луизы, когда она об этом услышит. Клод замужем за эрцгерцогом Карлом, а у меня родится сын. Где тогда окажется месье Франциск… со всеми честолюбивыми замыслами его матери?

— Так ты решила? — с грустью спросил он.

— Я решила. Франциск не получит Клод.

Луиза громко рассмеялась, когда услышала об этом.

«Неужели она думает, я буду скорбеть! Неужели она думает, что мне нужна эта жалкая букашка для моего Цезаря? Это все равно что спарить осла с арабским скакуном. Пусть эрцгерцог ее забирает. Пусть его с ней обручат. Ему не впервой быть обещанным в мужья».

И все же она была раздосадована, потому что народу этот брак пришелся бы по душе. А когда король — не сын короля, ему лучше жениться на дочери короля.

Предложи Людовик этот брак, она была бы довольна. Она бы сказала Франциску: «Женись на этом бедном создании. Такова твоя судьба».

А Франциск женился бы на ней и, будучи Франциском, обеспечил бы Францию наследниками. Она улыбнулась, представив, сколько прекрасных женщин сочли бы за честь стать его любовницами.

Но она щелкнула пальцами.

— У моего Цезаря будет принцесса — невеста, в которой соединятся и красота, и знатность.

Король был болен, и по всей стране разнеслась весть, что он умирает.

Луиза ликовала. Между Франциском и троном больше никого не останется. Ему не было еще и двенадцати, так что потребуется регентство. В ее голове уже роились планы. Она внушит сыну, как важно держать мать подле себя.

Она едва сдерживалась и мерила шагами свою комнату. Жанна де Полиньяк снова умоляла ее скрыть свое ликование: если до двора дойдет весть, что она радовалась смерти короля, ее могут обвинить в колдовстве или, по меньшей мере, в измене. Подумала ли она о последствиях? Нельзя забывать, что Анна Бретонская — королева и ее враг.

— Они не посмеют тронуть мать короля. Франциск любит меня, как никого другого. Он этого не допустит.

— Франциск еще мальчик.

— Франциск будет королем. Возможно, в этот самый миг он уже король. Они прокричат: «Король умер, да здравствует король!», и будут иметь в виду: «Да здравствует король Франциск Первый!»

— Слишком рано торжествовать.

Луиза обняла свою верную подругу.

— Как ты мудра, что предостерегаешь меня. Но я так счастлива, что не могу сдержать своего счастья.

Когда король поправился, Луиза пала духом.

На улицах Парижа люди радовались, что «Отец своего народа» все еще с ними. Но он был очень слаб, и казалось, что ему недолго осталось.

Дух Луизы вскоре снова воспрянул. Король — немощен. Королева — немощна. Казалось маловероятным, что они смогут произвести на свет здорового наследника, и все же Анна будет настаивать, чтобы они пытались, пока в них обоих теплится жизнь.

Анна, в отчаянном страхе потерять мужа, решила отправиться в паломничество в родную Бретань и оставила короля на попечение лекарей.

Людовик безвольно лежал в постели и, когда его королевы не было уже несколько дней, послал за своим старым другом, Жоржем д'Амбуазом.

— Жорж, — сказал он, — боюсь, мой конец не за горами.

Жорж был слишком мудр, чтобы отрицать это, ибо знал, что король не потерпит лжи.

— В Амбуазе Луиза Савойская будет ждать того мига, когда ее мальчишка взойдет на трон. Этот миг близится, Жорж, и мы с королевой не сможем этому помешать. Франциск Первый наследует мне.

— Сир, вам немного лучше. Я слышал это от ваших лекарей. Возможно, у вас еще есть время.

— Я могу встать с этого смертного одра, да. Но, думается мне, скоро я в него вернусь. Я беспокоюсь о своей дочери. Я хотел бы видеть ее королевой Франции.

— Брак с Франциском был бы уместен, сир.

— Королева против.

Жорж проницательно посмотрел на своего господина. Он увидел приказ в его глазах. Это был все тот же старый клич: «Пусть Жорж этим займется». Жорж д'Амбуаз должен был найти способ без промедления устроить брак между предполагаемым наследником французского престола и дочерью короля.

Жорж удалился и обдумал дело. Королева в Бретани. Дело нужно завершить в ее отсутствие. Людовику придется отвечать перед ней по ее возвращении, а поскольку он ненавидел пренебрегать ее желаниями, для этого должна была найтись очень веская причина, если не хочешь навлечь на себя гнев короля.

Жорж вернулся к своему господину.

— Такова воля народа, — сказал он, — чтобы принцесса Клод была обручена с Франциском.

И снова Жорж все устроил.

Две враждующие женщины наблюдали за церемонией. Анна была мрачна, но знала, что ничего не может поделать, ибо парижане отправили к королю делегацию с мольбой выдать их принцессу замуж за их дофина.

Луиза, по правде говоря, не была огорчена, хотя и твердо решила скрыть это от Анны. Но она не могла сдержать довольного блеска в глазах, когда ее взгляд останавливался на двенадцатилетнем Франциске — таком высоком, таком красивом, с такими ясными глазами, всем своим славным видом являвшем дофина, — а затем обращался к бедной, болезненной семилетней Клод, которая, казалось, и не доживет до брачной ночи.

Людовик был весьма доволен. Он не страдал от той же зависти, что и Анна, и не мог не смотреть на мальчика с удовлетворением. Хорошо, что одна из ветвей королевской семьи смогла произвести на свет мальчика, столь во всех отношениях достойного своей судьбы.

Король несколько поправился, но лекари предупредили его, что он должен беречь себя. Ему следовало есть умеренно, всегда только вареное мясо, и рано ложиться спать, следя за тем, чтобы ни в коем случае не перенапрягаться.

Он посоветовался с Жоржем д'Амбуазом, и они решили, что теперь, когда Франциск стал не только наследником короля, но и его будущим зятем, ему следует находиться при дворе под присмотром государя.

Де Жье навлек на себя опалу, когда Людовик был опасно болен, поспешив счесть короля покойником. Он попытался захватить власть, чтобы взять под свою опеку юного дофина и направлять его во всех делах.

Людовик понял поступок маршала и счел его не таким уж неразумным в тех обстоятельствах. Для страны всегда существует опасность, когда умирает король, а его преемник несовершеннолетен. Но де Жье попытался ограничить свободу Анны Бретонской, и по этой причине она настояла на его наказании.

Людовику пришлось столкнуться с гневом жены, чего он всегда старался избегать. Однако он спас де Жье от казни, но маршал лишился своего поста и был отправлен в изгнание.

Это стало еще одной причиной, почему Франциск, лишившись наставника, должен был прибыть ко двору.

— Негоже, — сказала Анна, — чтобы мать повсюду следовала за мальчиком. Он должен научиться стоять на своих ногах.

Людовик согласился с ней, и в результате Франциска вызвали в Шинон, где в то время находился двор.

Когда он уехал, Луиза была безутешна.

— Мы впервые в жизни разлучены, — рыдала она.

Жанна напомнила ей, что ее сын должен отправиться ко двору именно потому, что его признали дофином, а разве не этого она хотела больше всего на свете?

— Но как же уныло без него. Здесь не осталось радости.

Франциск немедленно снискал успех при дворе. Король не мог не забавляться его кипучей энергией и не восхищаться его силой. Вдобавок он был уже остроумен, так что нашел друзей не только среди любителей спорта, но и среди тех, кто интересовался идеями.

Хотя он был еще мальчиком, вокруг него уже собирался свой маленький двор.

— Так и должно быть, — сказал снисходительный Людовик. — Когда старый король слабеет, естественно, что мужчины и женщины обращают свои взоры к тому, кто следующим наденет корону.

Анна перенесла свою ненависть с матери на сына.

— Наглец! Тщеславный! Слишком уж уверен в себе и своем будущем, — таков был ее вердикт.

— Людовик, — настаивала она, — мы должны родить сына.

Король устал. Он предпочел бы оставить все как есть, но Анна была неутомима. Сама она была так же слаба, как и он; она так и не оправилась после рождения мертвого сына и не переставала с великой горечью вспоминать то событие.

Когда Анна с триумфом объявила, что беременна, эта новость не принесла радости никому, кроме нее самой. Людовик был встревожен, потому что знал о состоянии ее здоровья и сомневался, переживет ли она еще одно такое испытание. Он был настолько старше ее, что всегда верил, что она будет с ним до конца, и мысль о ее потере теперь, когда он был так немощен, угнетала его. Ему хотелось, чтобы она могла принять Франциска так же спокойно, как он. Что до Луизы, то она была вне себя от тревоги. В последнее время она убаюкивала себя чувством безопасности, уверенная, что Анна не сможет родить мальчика. И все же та была способна забеременеть, и Луиза видела в этой женщине дух столь же неукротимый, как и ее собственный. У таких женщин была привычка добиваться своего; и когда две такие натуры вступали в борьбу, Судьба могла вмешаться и даровать победу любой из них.

Теперь и сам Франциск был достаточно взрослым, чтобы ощущать тревогу. Жизнь при дворе пришлась ему по душе. Он был любимцем своего круга и принимал всеобщее обожание с той же грацией, с какой прежде принимал его от матери и сестры. Ведь он был не только красив и обаятелен, но и дофин — следующий по значимости человек при дворе после короля, а король был стар и немощен.

К тому же он открыл для себя то, что отныне считал величайшим из всех удовольствий: любовные утехи.

Он не хотел никаких перемен. Быть дофином при французском дворе — что за чудесная жизнь!

В один ясный день все тревоги Луизы чудесным образом развеялись. Королева родила дитя, которое выжило, но это была девочка, и маленькая принцесса Рене не могла представлять угрозы для дофина Франциска.

— И это, должно быть, последний раз, — сказала Луиза Жанне. — Больше она не сможет.

Франциск продолжал свой путь при дворе, очаровывая всех. Маргариту теперь выдали замуж за герцога Алансонского. Бедная Маргарита, она стала невестой против своей воли, но ее воспитали так, что она должна была исполнить свой долг. И хотя она страдала так сильно, что опасались, как бы она не умерла от тоски, она все же пошла к алтарю.

Франциск, которому она доверяла все свои тайны, плакал вместе с ней, ибо ее горести всегда были и его горестями. Ей было семнадцать, Франциску — пятнадцать, и он злился на себя за то, что был бессилен ей помочь.

Мало толку, говорил он, быть дофином, если не можешь поступать по-своему. Ему хотелось пойти и убить Алансона, чтобы тот не смог жениться на его сестре.

Маргарита, заявлявшая, что скорее умрет, чем будет жить с человеком, которого ей выбрали в мужья, забыла о собственном горе, увидев, как расстроен ее брат.

— Полно, мой дорогой, — сказала она. — Я бы вышла замуж за десять таких, лишь бы ты не был несчастен из-за меня. Улыбнись, Франциск. Какая разница, за кого я выхожу? До самой смерти я буду любить лишь одного мужчину, и это ты, мой брат.

Они обнялись, поцеловались и смешали свои слезы.

— И ты знаешь, Маргарита, жемчужина моя, я никогда не полюблю ни одну женщину так, как люблю тебя.

— Я знаю, любимый, ведь мы — единое целое. Мы — часть той троицы, принадлежать к которой для меня честь, хоть я и чувствую себя недостойной.

Франциск заверил ее, что она и их мать — самые прекрасные из женщин, и когда он станет королем Франции, он сделает все, что в его силах, чтобы она стала самой счастливой женщиной на свете. Она оставит мужа, приедет ко двору, и они всегда будут вместе.

Маргарита утешилась.

— Никакой мир не может быть унылым, если в нем есть мой любимый брат, — сказала она ему.

Двор был в Блуа, и Франциск влюбился.

Он увидел девушку по дороге в церковь. Она была скромна, потупляла взор, и он пошел за ней. Он не хотел, чтобы она знала, что он дофин; он хотел, чтобы она полюбила его самого, ибо начал подозревать, что многие придворные дамы выказывают ему предпочтение отчасти из-за его сана.

Эта девушка была другой. Она была не из придворных. Он не знал, кто она, но подозревал, что это дочь какого-то не слишком видного горожанина.

После церкви он проследил за ней до одного из домов в городе. С его точки зрения, это было довольно скромное жилище, и это лишь сильнее очаровало его. Казалось невероятным, что столь прекрасное и изящное создание может жить в таком месте.

Несколько дней он высматривал девушку. Он слонялся возле ее дома, и однажды, когда она шла в церковь, подстерег ее на церковном дворе.

— Умоляю тебя, — смиренно сказал он, — останься на мгновение. Я хочу поговорить с тобой.

Она обернулась и посмотрела на него. Она была очень юна и вблизи казалась еще красивее, чем издали. Его охватило счастье, когда он заметил, что ее платье, хоть и сшитое со вкусом, было из простой ткани и сильно отличалось от нарядов придворных дам.

— Что вы хотите мне сказать? — спросила она.

— Что ты прекрасна, и я давно желал сказать тебе это.

Она вздохнула.

— Что ж, теперь сказано, — промолвила она и отвернулась.

Он коснулся ее руки, но она покачала головой.

— Я знаю, что вы дофин, — сказала она. — Вам не подобает быть моим другом.

— Как ты узнала, кто я? А я говорю тебе, что мне это кажется очень уместным, потому что я жажду стать твоим другом.

— Я бы всегда вас узнала, — ответила она. — Вы очень мало изменились. Хотя вы меня не помните.

— Прошу, скажи мне свое имя.

— Меня зовут Франсуаза, — сказала она.

— Франсуаза! — Он взял ее за плечи и вгляделся в ее лицо. Затем громко рассмеялся от удовольствия. — Маленькая Франсуаза! Наш ребенок… выросшая в прекрасную девушку… самую прекрасную девушку во Франции.

Франсуаза опустила глаза. Он думал, что открыл ее заново, но она видела его много раз, когда он проезжал с королем или членами королевской свиты. Она считала его самым красивым и очаровательным созданием на свете, и когда видела, как вокруг него толпятся женщины, ее охватывала великая печаль. Тогда ей хотелось снова стать маленькой — младенцем, которого он держал на руках. Величайшей бедой в своей жизни она считала то, что он — дофин Франции, а она — простая девушка. Будь он пастухом или придворным лакеем, какой счастливой она могла бы быть!

— Посмотри на меня, Франсуаза, — приказал он, и она повиновалась. Она увидела желание в его глазах, когда он взял ее руки в свои и осыпал их жгучими поцелуями.

Но Франсуаза испугалась, вырвала руки и убежала.

Франциск стоял и смотрел ей вслед. Он улыбался, словно в тумане.

Он влюбился впервые в жизни.

Он разыскал Маргариту; он был так взволнован, потому что снова нашел их маленькую Франсуазу.

— Дорогая, ты помнишь нашего ребенка? — воскликнул он. — Помнишь маленькую Франсуазу? Я снова встретил ее, и она прекрасна… самая красивая девушка в мире, после тебя. Я влюблен в нее.

Маргарита снисходительно ему улыбнулась.

— Я рада, любимый, что ты влюблен. Это так хорошо для тебя. Похоть без любви — жалкое развлечение. И ты нашел Франсуазу. Я знала, что она здесь, потому что одна из моих служанок замужем за ее сестрой. Она живет со своей семьей в городе. Довольно мило, что ты влюбился в нашего ребенка.

— Маргарита, скажи мне, что делать. Мне кажется, она немного испугалась меня. Я заговорил с ней на церковном дворе, и она убежала.

— В следующий раз не позволяй ей убежать. Расскажи ей о своих чувствах. Она станет твоей любовницей, а тебе полезно иметь любовницу. И Франсуаза — хорошая девушка… девственница, уверяю тебя. Я в восторге, что так вышло.

— Ты думаешь, она станет моей любовницей?

Маргарита громко рассмеялась.

— Любая женщина во Франции сочла бы за честь стать твоей любовницей.

— Это говоришь ты, потому что любишь меня.

— Любимый, у тебя есть все дары. Ты молод, ты обаятелен, остроумен и красив. И ты — дофин Франции. Любовь моя, ты уже сейчас выглядишь как король. Ни одна женщина не устоит перед тобой.

Но Франсуаза, казалось, была той единственной женщиной во Франции, которая не желала становиться его любовницей.

Она избегала его, и он снова и снова разочаровывался. Она больше не ходила через церковный двор, и ему потребовалось некоторое время, чтобы выяснить, что теперь она посещает другую церковь. Когда он выследил ее, то сказал, как ему больно, но, к его смятению, Франсуаза умоляла его оставить ее в покое.

Сбитый с толку, он снова обратился к Маргарите, которая сама пошла к Франсуазе, чтобы выяснить истинную причину ее упорства.

Когда Маргарита стала ее расспрашивать, Франсуаза горько разрыдалась. Да, она любила Франциска; она любила его с тех пор, как была ребенком. Всю свою жизнь она собирала о нем все новости, какие только могла. Она всегда будет любить Франциска.

— И он тоже тебя любит. Как же вы будете счастливы, — сказала Маргарита.

Но Франсуаза покачала головой.

— Я не могу встречаться с дофином, — сказала она. — Мы слишком далеки друг от друга, и я скорее умру, чем совершу грех, став любовницей мужчины, кем бы он ни был.

Маргарита возразила, что это глупость. Быть добродетельной хорошо, но быть любовницей короля — а дофин однажды станет королем — это не позор, а честь.

— Сударыня, — ответила Франсуаза, — по мне, это грех, будь то дофин или нищий.

Маргарита пожала плечами и вернулась к Франциску.

— Девушка тебя обожает, — сказала она ему, — да и как иначе. Она говорит о грехе. Ты должен ее похитить, соблазнить, и тогда, клянусь, она позабудет о всяком грехе, и вы оба будете счастливы, как вам и суждено.

Франциск снова повеселел. Он знал, что Маргарите можно доверить решение всех его проблем.

Ее привели к нему. Бледная, дрожащая. Франциск испугался, что ей причинили боль. Он приказал быть с ней обходительными, но она, очевидно, сопротивлялась.

Она взглянула на него, и он почувствовал, что никогда не сможет забыть упрек в этих карих глазах.

— Итак, — сказала она, — вы поймали меня в ловушку.

— Но, Франсуаза, — ответил он, — это лишь потому, что я так сильно тебя люблю.

Она покачала головой, и он увидел слезы на ее ресницах.

Тогда он подошел и грубо сжал ее в объятиях. Она была маленькой, а он — таким сильным. Он знал, что сможет ее усмирить.

— Ну что, — потребовал он, — разве ты не счастлива, что тебя привели ко мне?

— Франциск, — серьезно ответила она, — если вы причините мне зло, ваша совесть никогда не даст вам этого забыть.

— Полно, Франсуаза. Ты слишком просто воспитана. При дворе занимаются любовью и не называют это грехом.

— Я знаю, что у меня на сердце, Франциск.

— Так ты меня ненавидишь?

— Я призналась вашей сестре, что люблю вас.

— Так почему же…

Но она закрыла лицо руками.

Он положил руку ей на грудь и почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь. Она застыла, и он вдруг подумал: но ведь она не шутит. Она называет это грехом.

— Франсуаза, — сказал он. — Маленькая Франсуаза, ты не должна меня бояться. Когда мы станем настоящими любовниками, ты поймешь, что я ни за что на свете не причиню тебе вреда. Прошу тебя, Франсуаза, улыбнись и будь счастлива.

— Я в вашей власти, — сказала она и содрогнулась.

Он рассердился, и его охватил порыв силой заставить ее подчиниться. Разве он не дофин? Разве Маргарита не говорила, что любая женщина сочтет за честь стать его любовницей? Любая… кроме Франсуазы, единственной, кого он желал.

Он схватился за лиф ее платья. Еще секунда — и он сорвал бы его с ее плеч. Но он этого не сделал. Он подумал о маленькой Франсуазе, беспомощном младенце. Сейчас она была так же беспомощна.

Он любил ее — не так, как сестру и мать, ибо ни к кому больше он не испытывал той глубокой, неизменной привязанности. Но он хотел защитить ее, никогда не причинять ей боли, и не мог вынести ее испуга и сознания, что он — причина этого страха.

— О, Франсуаза, — сказал он, — не дрожи. Я не причиню тебе вреда. Я слишком сильно тебя люблю. Ты сейчас же отправишься домой. Не бойся. Ты будешь в безопасности.

Она вдруг опустилась на колени и поцеловала ему руку. Ее теплые слезы глубоко его тронули.

Он положил руку ей на волосы и почувствовал себя взрослым — уже не мальчиком, но мужчиной.

И хотя он потерял Франсуазу — ибо понимал, что снова увидеть ее значило бы поддаться искушению, которому он мог не устоять, — он был счастливее, чем если бы соблазнил ее.

— Я никогда не забуду вас, месье дофин, — сказала она. — Я никогда не забуду вас… мой король.

— И я тебя не забуду, Франсуаза, — ответил он.

Она ушла, и, верный своему слову, он не видел ее несколько лет, хотя никогда не забывал и часто наводил справки о ее благополучии.

Когда он рассказал Маргарите о случившемся, она была так же довольна исходом, как и он сам, и сказала, что он поступил с присущей ему мудростью. Она-то полагала, что Франсуаза будет в восторге от соблазнения, но Франсуаза, похоже, оказалась девушкой необычайной добродетели, и, отказавшись от нее, он поступил как истинный рыцарь, каковым и был.

Она, как всегда, гордилась своим любимцем.

Рождество при дворе прошло без обычного веселья. Произошла унизительная стычка с англичанами, и, хотя французы не принимали всерьез хвастливого Генриха VIII и его армию, итогом стала Битва шпор, а пограничные города Теруан и Турне были потеряны. Король Англии взял нескольких пленных, среди них герцога де Лонгвиля. Все это было довольно удручающе, особенно потому, что Людовик страдал от сильных болей из-за подагры, а его королева была в еще более плачевном состоянии.

Анна много страдала после родов, и то, что они принесли ей лишь двух девочек, повергло ее в глубокую тоску. Теперь ей пришлось смириться с тем, что она не сможет помешать мальчишке Луизы взойти на трон, и, вспоминая, что он обручен с ее собственной Клод, она приходила в ужас.

— Какая жизнь ждет наше нежное дитя с ним? — требовательно спросила она Людовика. — Уже сейчас постоянно говорят о его похождениях. И это при том, что он обручен с дочерью короля! Моя бедная Клод! Я боюсь за нее. Лучше бы я настояла на своем, и она вышла замуж за эрцгерцога Карла, который, по всем отзывам, человек кроткий. А в этом Франциске слишком много энергии. Он слишком похотлив. Он ужасно избалован. И это дофин! Это будущий муж моей бедной Клод!

Людовик попытался ее успокоить.

— Он очаровательный молодой человек. Клод будут завидовать все женщины. Он будет хорошим мужем.

— Хорошим и верным мужем, — язвительно повторила Анна.

— Он слишком молод для верности, но, когда остепенится, станет хорошим королем, не бойся.

— Но я боюсь, — настаивала Анна. — Я боюсь за свою нежную дочь.

Она упорствовала в своей тоске, и, поскольку король рано ложился спать и не мог есть ничего, кроме вареного мяса, участь устраивать веселое Рождество выпала дофину.

Он справился с этим без особого труда, и придворные уже начинали с нетерпением ждать того дня, когда королем Франции станет молодой Франциск Первый, а не старый Людовик Двенадцатый.

Вскоре после Нового года королева слегла. Она страдала от сильных болей, и Людовик, призвав к ее постели лучших лекарей, обнаружил, что ей нужны уже не они, а священники.

Когда в холодный январский день Анна Бретонская умерла, Людовик был убит горем. Он благоговел перед ней; бывали времена, когда ему приходилось прибегать к уловкам, чтобы пойти против ее воли, но он любил и уважал ее. Она была таким разительным контрастом с бедной Жанной, его первой женой. И поскольку в век распутства он женился на ней, уже будучи немолод и далеко не здоров, он считал себя счастливцем, имея верную жену, на чью честь мог всецело положиться.

Он горько плакал у ее постели.

— Скоро, — сказал он, — я буду лежать рядом с ней в гробнице.

Но убитый горем муж все еще был королем Франции. Он послал за своими министрами.

— Брак моей дочери с дофином должен состояться без промедления, — сказал он. — Даже то, что мы в трауре по королеве, не должно этому помешать. Не думаю, что мне долго осталось на этом свете, и я должен увидеть дочь замужем, прежде чем покину его.

Итак, Франциск должен был готовиться к свадьбе, и Луиза, услышав новость, собралась присоединиться к сыну.

— Ах, Жанна, — воскликнула она, — какое счастье! Моей врагини больше нет, и я слышала, судя по виду короля, он недолго заставит себя ждать, чтобы последовать за ней. И тогда наступит наш славный день. Цезарь получит свое!

Даже Жанна де Полиньяк теперь верила, что больше никакие преграды не встанут на их пути.

Две женщины обнялись. Анна Бретонская больше не могла родить наследника. Путь к трону был широко открыт, и никто не мешал Франциску.

Луиза рассмеялась от восторга.

— Все эти годы я боялась и претерпевала такие муки! Подумать только, Жанна, мне и не стоило беспокоиться. Все ее усилия пошли прахом, а теперь мой любимый при дворе, и никто не смеет оспаривать его права. Как думаешь, сколько осталось Людовику? Я слышала, смерть Анны так его подкосила, что он неделю не вставал с постели. Что ж, Людовик свое отжил.

Они с радостью готовились отправиться ко двору.

— Но, — предостерегла ее подруга, — смотри, не выказывай своего ликования. Помни, мы должны скорбеть по королеве.

— Людовик слишком хорошо знает, какие у нас были отношения, чтобы ждать от меня долгого траура. Людовик не дурак, Жанна.

— И все же, ради приличий…

— Я сыграю свою роль. Что мне до того? Все наши тревоги позади. Корона для моего Цезаря в безопасности.

Франциск стоял рядом со своей невестой, и все, кто собрался на это королевское бракосочетание, поражались разительному контрасту между ними. Франциск — высокий, статный, пышущий здоровьем и красотой. И бедная маленькая Клод, что слегка волочила ногу при ходьбе, низкорослая и теперь, в пору отрочества, начавшая страдать от нездоровой полноты. Франциск был весел, Клод, воспитанная матерью, — глубоко религиозна. В некотором смысле брак был несочетаемым, но в других — таким подходящим. Понятно было, почему король, видя, как сын другого человека готовится принять его корону, хотел, чтобы его собственная дочь разделила ее.

Франциск прекрасно играл свою роль, и если он и взирал на невесту с отвращением, никто этого не замечал. Он улыбался ей, брал ее за руку, делал все, что от него требовалось, словно считал ее прекраснейшей дамой в стране.

Клод обожала его, и было что-то жалкое в том, как неотступно следовали за ним ее глаза.

Все, кто собрался в покоях Сен-Жермен-ан-Ле на королевскую свадьбу, гадали, какое будущее ждет этих двоих. Сможет ли Клод подарить Франции наследников? В том, что Франциск сможет, сомнений не было, но для рождения ребенка нужны двое.

В зале, убранном парчой и серебром, где на самом видном месте красовались золотые лилии Франции, витала атмосфера дурного предзнаменования. Но двор все еще был в трауре — и особенно невеста — по недавно скончавшейся королеве.

Людовик почувствовал огромное облегчение, когда церемония бракосочетания закончилась. И как бы он ни скорбел по Анне, он находил, что жизнь без нее стала спокойнее. Он жил очень тихо и обнаружил, что чувствует себя лучше, чем за последнее время.

Дофин становился при дворе все более и более важной фигурой. Часто Людовик из окна наблюдал за молодым человеком в окружении его товарищей. Клод никогда не было среди них. В поведении Франциска появилась показная роскошь. Столько лет он жил под тенью сомнения, и теперь, когда оно рассеялось, он стал почти до неприличия весел, что было не совсем уместно, пока король был еще жив. Он был одет в высшей степени изысканно и носил множество драгоценностей.

«В долг?» — гадал Людовик. «Занимает в счет того времени, когда унаследует все, что у меня есть? Кто же откажет в кредите будущему королю?»

Людовику нравился цветущий вид его наследника, но он предпочел бы видеть его менее резвым, не таким пышно одетым, не так откровенно наслаждающимся своим положением, более серьезным.

Он думал обо всех благах, что принес Франции, и сказал своим министрам:

— Возможно, мы трудились напрасно. Этот здоровяк все нам испортит.

Министры ответили:

— Сир, он может и не взойти на престол, ведь вы могли бы снова жениться. И если ваша невеста будет молода и здорова, почему бы вам не подарить Франции наследника?

Людовик задумался. Он получал сведения от своего родственника, герцога де Лонгвиля, которого Генрих VIII взял в плен. У английского короля была сестра — живая и прелестная девушка. Если Франция заключит союз с Англией, почему бы не скрепить его браком между двумя странами? Обстоятельства благоприятствовали. Король Франции овдовел, у короля Англии была сестра на выданье. Более того, Генрих Английский был раздосадован императором, с чьим внуком его сестра была обручена много лет. Генрих был вспыльчив, он был достаточно молод, чтобы с удовольствием поступать опрометчиво. Теперь он хотел показать императору и Фердинанду Арагонскому, что ему плевать на их внука. Ничто не могло сделать это более действенно, чем союз с Францией.

Чем больше Людовик думал об этой идее, тем больше она ему нравилась. Молодая девушка, и исключительно красивая. Если она будет податлива — а она должна быть, ведь она так юна, — он, возможно, сможет обманывать себя, будто снова молод… на то время, что ему осталось.

Мысль о сыне пьянила.

Людовик поднялся с постели и потребовал зеркало.

«Я не так стар, чтобы ставить на себе крест», — сказал он себе.

Он подумал о своей первой жене, Жанне, — бедной, хромой, уродливой Жанне! Что это был за брак? А Анна? Он любил Анну, очень ею восхищался и был убит горем, когда она умерла. Но она была властной женщиной. Почему бы ему не начать все сначала с этой веселой юной иностранкой? Это был бы совершенно другой брак.

Кроме того, это было мудро с политической точки зрения.

Он созвал своих министров и секретарей, и через несколько дней ко двору Англии было отправлено послание.

Луиза была в отчаянии, Маргарита — в ужасе, а Франциск — впервые в жизни совершенно сбит с толку.

Будущее больше не было безоблачным. Король, казалось, бывший на смертном одре, теперь воспрял духом. В своем энтузиазме по поводу нового брака он почти помолодел. И молодая девушка ехала из Англии, чтобы разделить с ним трон.

Луиза, с поджатыми губами и бледным лицом, заперлась в своих покоях с Жанной де Полиньяк, не смея выдать своих чувств за их пределами.

— Значит, все начинается снова. А я-то думала, все кончено. Людовик… снова женится, и на этой молодой девушке, которая, по всем отзывам, крепка и способна рожать! Жанна, если теперь что-то пойдет не так…

Жанна в который раз за последние двадцать лет попыталась ее успокоить. Но это было нелегко. Людовику было пятьдесят два, он все еще мог иметь детей, и из Англии ехала молодая девушка.

Франциск чувствовал сочувствие друзей; уверенность сменилась тяжким сомнением. Если он сейчас не сможет взойти на трон, это станет величайшей трагедией его жизни, и как же близка была эта трагедия!

Король с каждым днем выглядел все моложе, а ведь всего несколько месяцев назад люди пророчили, что он не доживет до конца года.

Судьба была жестока. Протянуть сверкающий приз так близко и, когда он уже почувствовал его кончиками пальцев, вырвать из рук!

— У него никогда не будет сына, — яростно сказал Франциск.

И как же ему хотелось в это верить!

Людовик каждый день отправлял подарки ко двору Англии. Он едва мог дождаться встречи с невестой. Он снова был похож на юношу, с восторгом слушая донесения об очаровании и красоте молодой женщины.

Были подписаны договоры; во дворце Гринвич состоялась церемония бракосочетания, на которой герцог де Лонгвиль представлял Людовика; а в Францию прибыл граф Вустер, чтобы провести брак по доверенности и там. Церемония прошла в церкви Целестинцев, и хотя брачные обеты за Марию произносил граф Вустер, Людовик, произнося свои, выглядел почти как юный жених.

Маргарита, обезумевшая от горя лишь немногим меньше матери благодаря своему природному спокойствию, прошептала, что невесте еще предстоит пересечь Ла-Манш. Эта бурная полоска воды таила в себе немало опасностей.

Как же они хватались за хрупкие надежды! А вдруг ее флот потерпит крушение? Вдруг она погибнет в шторм?

— Это убьет Людовика, — сказала Луиза, и ее глаза блеснули надеждой.

Но, несмотря на плохую погоду, Мария добралась до Булони, а король заказал себе новую одежду, менее мрачную, чем обычно. Все, кто его видел, заявляли, что он выглядит моложе, чем за многие годы.

Он призвал к себе Франциска.

— Подобает, — сказал он, — чтобы мою невесту, королеву Франции, приветствовали самые знатные люди королевства. Я уже отправил герцогов де Вандома и де ла Тремуй. Вслед за ними отправится Алансон. Но именно ты, Франциск, должен будешь привезти мою невесту ко мне.

Так Франциск отправился в Абвиль, чтобы приветствовать Марию Тюдор.

В платье из белой серебряной парчи, в чепце, усыпанном драгоценностями, королева Франции ехала в Абвиль. Она восседала на своей белой верховой лошади в роскошной попоне, похожая на героиню волшебной легенды, и леди Гилфорд, присматривавшая за ней с младенчества, думала, что она совсем не похожа на ту веселую, смешливую девушку, которую она знала при английском дворе. Мария Тюдор стала трагической героиней в драме, что разыгрывалась вокруг них. Однако смена роли ничуть не умалила ее красоты.

И все это сверкающее великолепие — лишь обрамление для такой скорби! — подумала леди Гилфорд. — Но она это переживет. Переживет ли? Не было ли это слишком легковесным решением, продиктованным одной лишь надеждой?

Существовала ли на свете девушка столь же целеустремленная, как Мария Тюдор? И не решила ли она много лет назад, что единственный мужчина, которого она с радостью примет в мужья, — это Чарльз Брэндон?

Ее фрейлины — а их было тридцать — разительно отличались от своей госпожи. Они с нетерпением предвкушали жизнь при французском дворе. Веселые и хорошенькие в своем алом бархате и драгоценностях, они служили живым контрастом для облаченной в белое королевы.

Впереди ехали несколько сотен английских всадников и лучников, ибо, хотя они и прибыли с миром, Генрих заявил, что не мешает показать французам стать английских воинов. За ними следовали английские дворяне, а бок о бок с ними ехали французы того же ранга. Приятное зрелище для простолюдинов, вышедших поглазеть на кавалькаду и привыкших видеть, как люди маршируют на войну.

Леди Гилфорд ощутила легкое беспокойство, когда юноша на резвом коне поравнялся с верховой лошадью Марии. Этот человек внушал ей тревогу с той самой минуты, как она его увидела. Нельзя было отрицать его несомненную привлекательность. Он сидел в седле так, словно составлял с конем единое целое, а конь был ему под стать. Он был изысканно одет; его лицо из тех, что врезаются в память — возможно, из-за живых, насмешливых глаз или необычайно длинного носа, который почему-то лишь добавлял ему шарма.

Что скрывалось за этой изящной и весьма притягательной внешностью? Что могло твориться в душе человека честолюбивого, который считал себя в одном шаге от трона и теперь видел в лице этой изысканной, хоть и несколько печальной девушки, крушение всех своих надежд?

Он должен ее ненавидеть.

Если это и было так, он, безусловно, умел скрывать свои чувства; его темные глаза ласкали ее так, как, по мнению леди Гилфорд, было в высшей степени неприлично. Он был дерзок, это было очевидно. Интересно будет посмотреть, как далеко он осмелится зайти, когда на сцене появится король.

Франциск, сдерживая коня, улыбнулся Марии.

— Я не мог устоять перед удовольствием ехать рядом с вами.

— Как вы добры ко мне!

— Хотелось бы мне иметь возможность показать вам, насколько я могу быть добр.

— Я училась говорить по-французски и понимать французские обычаи, — со значением ответила Мария.

Она увидела, как его губы тронула улыбка. Он понял: она давала ему понять, что готова к пышным комплиментам и не придаст им большего значения, чем они того заслуживают.

— Я открою вам секрет, — сказал он. — С тех пор как я услышал, что нашей королевой станет английская принцесса, я очень много думал об англичанах.

— В таком случае мы встречаемся не как чужие, — ответила она.

— Это делает меня счастливым. Я был бы безутешен, если бы не стал добрым другом той, кто, без сомнения, является прекраснейшей дамой в мире.

— Вы объездили весь мир?

— Чтобы распознать совершенство, не нужно путешествовать.

— Как и для того, чтобы льстить, по-видимому.

— Мадам ла Рен, вам невозможно польстить, ибо даже то, что покажется пределом всяческих преувеличений, все равно не передаст и доли ваших чар.

Мария рассмеялась — впервые с тех пор, как прибыла во Францию.

— Хорошо, что я была готова, — сказала она. — Скажите, когда я увижусь с королем?

— Планировалось, что это произойдет в его городе Абвиле, но, клянусь, ему не хватит терпения дожидаться вашего приезда. Знаете, меня не удивит, если вдруг мы увидим отряд всадников, скачущих нам навстречу во главе с нетерпеливым женихом, который больше не в силах ждать, чтобы хоть мельком взглянуть на свою невесту.

— Если вы увидите такой отряд, умоляю, предупредите меня.

— В этом не будет нужды. Вы бы услышали, как народ до хрипоты приветствует Отца своего народа.

— Короля очень любят во Франции?

— О да, его любят, — сказал Франциск. — У него было много лет, чтобы завоевать любовь своего народа.

Она бросила на него острый взгляд. В его голосе звучала горечь. Неудивительно. Он, безусловно, был честолюбив. «Пресвятая Матерь, — подумала Мария, — как же он, должно быть, ненавидит меня, ведь одно мое присутствие здесь угрожает его надеждам».

Быть объектом ненависти такого человека было бы волнующе; и, несмотря на все его льстивые речи, он должен ее ненавидеть.

Странно, но размышления о его чувствах к ней пробудили в ней больший интерес к жизни, чем когда-либо с тех пор, как она поняла, что ей не избежать этого французского брака.

«По крайней мере, — подумала она, — я должна быть ему благодарна за то, что он добавил немного остроты в мое унылое существование».

Франциск ее не ненавидел, отнюдь. Он был слишком галантен, чтобы ненавидеть столь прекрасную женщину. К тому же в ней чувствовался характер, он это ощущал, и она была далеко не в восторге от перспективы брака со старым Людовиком. Это было неудивительно. Как все было бы иначе, прибудь она во Францию, чтобы выйти замуж за другого короля. За короля ее возраста! Какая ирония судьбы — отдать эту прелестную, полную жизни девушку болезненному старику Людовику, а ему самому — хилую Клод.

«Какая бы из нас вышла пара! — подумал Франциск. — Жизнь — лукавый бесенок, обожающий дразнить и искушать».

Он продолжал говорить с ней, рассказывая о нравах и обычаях французского двора, расспрашивая ее об английских. Его веселость была заразительна, и леди Гилфорд была несколько встревожена, снова услышав смех Марии. Она так хотела услышать этот звук, но то, что его вызвал этот опасный молодой человек, могло быть дурным знаком. Не то чтобы Мария могла поддаться его обаянию. Была и польза в ее преданности Чарльзу Брэндону. Она останется верна своей любви к нему, а значит, ни один француз, сколь бы очарователен и галантен он ни был, не сможет отвратить ее от долга перед королем.

Франциск, почувствовав ее скрытую печаль, сумел придать ту же нотку и своему поведению. Он словно намекал, что, хотя ему и доставляет величайшее удовольствие находиться в ее обществе, он не может забыть, что она — невеста другого.

Леди Гилфорд решила при первой же возможности предупредить Марию, что у французов есть манера намекать на глубокую вовлеченность, когда их чувства задеты лишь слегка.

Отряд находился в двух километрах от Абвиля, когда, как и предсказывал Франциск, им навстречу вылетел отряд всадников.

Мария почувствовала, как ее тело онемело от страха. Она знала: настал момент, когда ее представят мужу.

— Король! — услышала она крики вокруг, и лошадей тут же остановили. Людовик выехал вперед и приблизился к своей невесте.

Она со страхом бросила на него первый быстрый взгляд и увидела лицо, в общем-то незлое, хотя его жадное нетерпение в этот миг ее встревожило. Слишком выпуклые глаза, толстые сухие губы, и — она с отвращением заметила это — отекшая шея.

Она молча молилась о мужестве и способности скрыть свои чувства и приготовилась спешиться, чтобы преклонить колени перед королем Франции.

— Нет, нет, — воскликнул он, — это я должен преклоняться перед такой красотой.

Он сошел с коня и, ступая довольно скованно, подошел к ней. Дофин спешился и стоял по стойке «смирно». Мария знала, что молодой человек наблюдает за ними, улавливая каждую эмоцию, отразившуюся на их лицах.

«Боже, помоги мне, — молилась Мария. — Не дай мне выдать своих чувств».

Король взял ее руку; она почувствовала его поцелуи на своей коже и заставила себя не отпрянуть. Теперь эти выпуклые глаза изучали ее лицо под усыпанным драгоценностями чепцом, ее юную, но пышную фигуру в серебряной парче.

— Так юна, — пробормотал Людовик. — Так прекрасна. Значит, они не солгали мне.

Он, казалось, почувствовал ее страх, потому что крепко сжал ее руку и сказал:

— Не тревожьтесь, моя маленькая невеста. Вам нечего бояться.

— Я знаю, сир.

— Люди выстроились вдоль дороги отсюда и до самого Абвиля, — сказал он ей. — Так им не терпится увидеть свою королеву.

— Люди очень добры ко мне, с тех пор как я ступила на землю Франции, — ответила она.

— А разве можно быть иным с той, что так прекрасна? — Король, казалось, внезапно заметил Франциска. — А герцог де Валуа, надеюсь, заботится о вас от моего имени?

— Никто не мог бы проявить большего внимания к моему удобству.

На мгновение Людовик обратил свой взор на эту высокую, изящную фигуру и почувствовал, что охотно отдал бы полкоролевства, лишь бы позаимствовать его молодость и силу. Лишь сейчас, оказавшись лицом к лицу с этой прекрасной девушкой, он так отчаянно затосковал по своей юности. А Франциск, стоявший рядом, слишком хитрый, слишком умный, вполне мог угадать его мысли.

— Это хорошо, — бодро сказал Людовик. — Я покинул Абвиль сегодня, сказав своим друзьям, что хочу поохотиться. Это была неправда. Я намеревался мельком взглянуть на свою невесту, так велико было мое нетерпение. Потому я и поехал этой дорогой. Но это неофициальная встреча, и я сейчас вас покину, потому что, когда вы поедете дальше, я не хочу, чтобы мой народ думал, будто он должен приветствовать короля. Я хочу, чтобы их приветствия были только для вас.

— Вы так добры ко мне, — пробормотала она.

— Знайте, что моей главной задачей в будущем будет забота о вашем удобстве и удовольствии.

Он сел на коня, затем снял шляпу и склонил голову. Казалось, он медлит отвернуться, потому что это означало бы отвести от нее взгляд.

Король и его всадники со стуком копыт умчались прочь. Дофин вскочил в седло, и кавалькада была готова двинуться дальше.

— Король очарован, — пробормотал Франциск, — да и как могло быть иначе.

Мария молчала. Ее тело так дрожало, что она боялась, это станет заметно. Ей хотелось крикнуть: «Насколько счастливее я была бы, прояви он ко мне безразличие!»

Она не могла забыть эти выпуклые глаза, горящие желанием. Как скоро состоится брачная церемония, над которой нависает тень супружеского ложа? День? Два? Может ли какое-нибудь чудо спасти ее даже сейчас?

В тот миг она почти пожалела, что не уехала во Фландрию, потому что слышала, будто Карл — довольно простодушный мальчик, которым она, возможно, смогла бы помыкать. Он был бы застенчив и неопытен. Но этот старик, ее муж, никогда не будет застенчив; он далеко не неопытен, и его намерения относительно нее были очевидны по его взглядам и жестам даже за то короткое время, что они провели вместе.

Он выглядел больным. Что за опухоль у него на шее? Она содрогнулась. Когда он подъехал, он не выглядел умирающим, хотя и был дряхлым и больным. «Пресвятая Матерь, — подумала она, — он может прожить еще годы. Годы, когда эти сухие горячие руки будут вольно обходиться с ее телом… годы тоски по прекрасной мужественности Чарльза».

Ей хотелось выкрикнуть свой протест, и, кажется, ее удержал от этого лишь вид высокой фигуры рядом, чьи живые глаза мало что упускали и кто, она была уверена, точно знал, что она сейчас чувствует. Что он пытался ей предложить? Сочувствие? Утешение?

Впереди виднелся город Абвиль. Мария чувствовала себя измученной — не от физического напряжения поездки, а от душевного смятения.

Дофин все говорил, не дожидаясь ее ответов. Казалось, он прекрасно понимал ее чувства и словно говорил ей: «Я болтаю лишь для того, чтобы окружающие думали, будто с вами все в порядке».

Он объяснил, что король ждет ее в отеле де ла Грютюз, который станет его резиденцией на время пребывания в городе. Жители Абвиля были так польщены тем, что официальная встреча короля и его невесты состоится в их городе, что украсили улицы и готовились выказать ей свою радость по поводу этого союза.

— Вы проделали долгий путь, — нежно сказал он, — и это было для вас большим испытанием. Не хотите ли въехать в город в своем паланкине?

Мария была благодарна за это предложение. В паланкине она будет чувствовать себя менее выставленной напоказ, да и усталость давала о себе знать.

— Я поеду рядом с паланкином, — с улыбкой сказал ей Франциск. — Так что вы не лишитесь своего… защитника.

— Полно, месье дофин, — ответила она. — Народ Франции оказал мне такую любезность, что я не чувствую нужды в защитнике.

Он очаровательно скривился.

— Умоляю вас, не лишайте меня этой роли, ибо редко я находил другую, более мне по вкусу.

Он отвернулся, чтобы отдать приказ остановиться. Вскоре поднесли паланкин, и Мария вошла в него. Она представляла собой прелестную картину: паланкин был вещью редкой красоты, покрытый парчой, на которой были вышиты золотые лилии.

— Пологи нужно оставить открытыми, — заметил Франциск. — Народ захочет увидеть свою королеву.

Так, в открытом паланкине, Мария въехала в Абвиль. И когда те, кто наблюдал с городских стен, увидели приближение процессии, был отдан приказ трубить в сотню труб и рожков, чтобы их радостное приветствие наполнило воздух. Но для Марии эти звуки были подобны гласу судьбы.

Она видела восторженных людей, кричавших ей, что она прекрасна. «Долгой жизни ей, королеве Франции!» Она выглядела такой юной, сидя в паланкине, серебряная парча грациозно ниспадала вокруг нее, а золотые волосы виднелись из-под усыпанного драгоценностями чепца. Она была больше чем просто красивая королева. Недавно с ее народом была война, но теперь все кончено, и эта прелестная юная девушка была символом грядущих мирных дней.

Они проезжали под триумфальными арками, и Мария поворачивалась то в одну, то в другую сторону, отвечая на приветствия, выражая восхищение живыми картинами, которые жители Абвиля устроили для ее увеселения.

Наконец они прибыли к церкви Святого Вульфрама, где королеве помогли выйти из паланкина и повели к алтарю, чтобы она могла поклониться святым дарам.

Она медлила. Внутри нее нарастала паника, заставляя растягивать все, что предшествовало встрече с королем, так долго, как только было возможно.

Франциск был рядом.

— Король будет нетерпелив, — прошептал он. — Он ожидает вашего прибытия в отеле де ла Грютюз.

Она жалобно кивнула и позволила отвести себя обратно к паланкину. Путешествие продолжилось.

Теперь место дофина занял герцог Норфолк. Именно ему надлежало привести ее к королю и совершить официальное представление. Мария не любила Норфолка, потому что считала его недругом Чарльза. Он был человеком, который так гордился своим положением, что негодовал, когда других возвышали до его уровня. Он был Норфолк. Почему человек, у которого не было ничего, кроме красивого лица и сноровки в спорте, должен был получать почести, позволяющие ему стоять наравне с теми, кто был рожден для величия? Более того, он знал, что принцесса Мария была увлечена Суффолком, и полагал, что тот втайне надеялся на ней жениться. Норфолку доставляло мрачное удовольствие то, что и принцесса, и Суффолк были лишены этого счастья.

Он с величайшим удовольствием проводит эту девушку, которая так забыла о достоинстве своего положения, к королю Франции.

Мария знала о его чувствах и ощутила еще большее уныние. Ей предстояло взглянуть правде в глаза: никто и ничто не спасет ее от неминуемого брака.

Норфолк ввел принцессу в большой приемный зал отеля де ла Грютюз, где ее ожидал король.

Вместе с Людовиком были самые знатные вельможи Франции, среди которых выделялся дофин.

Людовик обнял свою невесту и приветствовал ее во Франции. Он хотел, чтобы она знала: все собравшиеся желают оказать ей должное почтение.

Затем он представил ей герцогов Алансонского, Олбани и де Лонгвиля, а также, среди прочих, принца Неаполитанского и де Ла-Рош-сюр-Йона.

Следующим этапом церемонии были банкет и бал. Во время банкета Людовик держал невесту рядом с собой, а когда начались танцы, сказал, что знает, как ей не терпится танцевать, и ему не терпится на это посмотреть. К его огорчению, он сам был не в состоянии сделать больше, чем открыть с ней бал и пройтись в нескольких па. Франциск уже был тут как тут, готовый исполнить свой долг дофина, и Людовик с грустью наблюдал, как юная пара танцует вместе. Они держались чуть поодаль от остальных — самая блистательная пара в зале. Никогда еще Франциск не выглядел так по-королевски, и никогда еще Людовик не испытывал такой зависти к тому, кого он привык называть «здоровяком».

Когда бал закончился, Марию отвели в приготовленные для нее покои. Поскольку до самой церемонии считалось неприличным, чтобы она спала под одной крышей с королем, ее провели по специально построенной для этого галерее в дом на углу улицы, ведущей к Рю Сен-Жиль.

Здесь леди Гилфорд помогла ей раздеться. Когда с ее головы сняли усыпанный драгоценностями чепец, она встряхнула золотыми локонами, рассыпав их по плечам, а платье из серебряной парчи упало к ее ногам. Она выглядела такой юной и безутешной, что леди Гилфорд пришлось отвернуться, чтобы скрыть волнение.

— Значит, завтра, — сказала Мария.

— Ты ведь не думала, что это можно откладывать долго?

— Но завтра… это так близко! О, Гилфорд, что может случиться до завтра?

— Ты можешь хорошо выспаться, а это тебе понадобится. Если не поспишь, то совсем измучаешься. Ты ведь знаешь, от меня ничего не скроешь, а с самого начала этого путешествия ты спишь очень плохо.

— Я хочу чувствовать себя измученной. Хочу так устать, чтобы, едва прикоснувшись к подушке, уснуть. Понимаешь, тогда мне не придется лежать и думать.

— Столько почестей, и все же…

— И все же я не рада. Нет, не рада. Я крайне недовольна, Гилфорд. Сколько стоят все эти драгоценности… все эти пиры… все эти церемонии? Они ведь расточительны, не правда ли? И все это, чтобы почтить меня, чтобы доставить мне удовольствие. А ведь я была бы счастлива и без всего этого. То, о чем я просила, стоило бы им так мало. Гилфорд, мне смешно.

— Нет-нет, дорогая моя. Успокойся. Мы здесь, и завтра ты выйдешь замуж за короля. Он показался таким добрым, и он уже тебя любит.

— Он любит это лицо, это тело, потому что оно молодо, а он стар. Но что он знает обо мне, Гилфорд? Если бы он мог заглянуть мне в сердце, он бы меня возненавидел, потому что я…

Леди Гилфорд зажала Марии рот ладонью.

— Тише! Ты не знаешь, кто может слушать.

Мария горько рассмеялась.

— Я виновна в измене, — прошептала она. — В измене королю Франции. И что с того? Меня бросят в подземелье? Пусть так. Я бы с радостью оказалась в одном из его подземелий, чем в его постели.

Она закрыла лицо руками.

— О, Гилфорд, я надеялась… Я никогда не думала, что дойдет до этого. Как мне это вынести? Ты ведь понимаешь, правда? В Англии — Чарльз, понимаешь, а я здесь, во Франции.

— Другие до тебя это сносили, моя дорогая.

— Другие не любили Чарльза. Если бы я никогда его не видела, если бы никогда его не знала… тогда, возможно, было бы легче это вынести. Но я его видела. Я люблю его, Гилфорд, а завтра ночью…

— Тише, моя леди. Тише!

— Тише! Тише! — воскликнула Мария. — Это все, что ты можешь сказать? Как я могу ждать от тебя утешения! Что ты знаешь о любви? Если бы ты понимала, ты бы нашла способ мне помочь. Я ненавижу всех и вся, что разлучает меня с Чарльзом. Завтра я должна была бы идти к нему. Неужели ты не понимаешь? Неужели ты так слепа, так глуха, так глупа, что не можешь понять и малой толики того, что значит любить, как я люблю его… и быть отданной этому старику?

— Ложись в постель. Тебе понадобятся силы на завтра.

— Силы. — Она снова рассмеялась, дико, пугающе. — Мне понадобятся силы, чтобы вынести… это. Ты права, Гилфорд.

— Иди, прочти молитвы. Тебе уже пора спать.

— Я прочту молитвы, Гилфорд. А знаешь, о чем я молюсь? Я молюсь о чуде, которое не даст мне пройти через эту церемонию завтра, или, если уж я пройду через нее, не даст мне провести с ним ночь. Вот о чем я буду молиться, Гилфорд. Ну вот, теперь у тебя потрясенный вид… и испуганный тоже. Я устала от притворства и уловок. Гилфорд, дура, не притворяйся, будто не знаешь, что я молюсь о том, чтобы стать вдовой.

Настала очередь леди Гилфорд закрывать лицо руками, затыкать уши, внезапно бросаться к двери, чтобы убедиться, что снаружи никто не притаился, и в отчаянии спрашивать себя, выпадала ли когда-нибудь женщине задача столь щекотливая и опасная, как сопровождение этой принцессы к ее мужу.

Ее ужас отрезвил Марию.

— Успокойся, Гилфорд, — сказала она. — Кажется, это мне приходится о тебе заботиться. Иди, помоги мне лечь в постель. Я падаю от усталости.

— Оттого ты так и неистовствуешь. Ты вся на нервах. Такой был долгий день.

— Перестань нести чушь. Я устала не от седла или паланкина. Я устала от своей судьбы. Это совсем другое, Гилфорд. Меня изнуряет не телесная усталость. Я люблю и ненавижу, и так яростно люблю и ненавижу, что я устала. Ложись спать.

— И усни, любовь моя.

Она лежала в постели, и леди Гилфорд накрыла ее одеялом. Сама она будет спать в той же комнате. Она была рада, что отпустила остальных служанок: было бы опасно, если бы кто-то из них стал свидетелем такой сцены. К счастью, она, так хорошо знавшая свою принцессу, предвидела это, потому и отпустила их.

Бедная, несчастная маленькая принцесса — ей принадлежали бесценные драгоценности, в ее честь устраивали пышные празднества. Мало кого чествовали так, как ее, но и мало кто был несчастнее, чем она в ту ночь. А ведь простая церемония в английской церкви, без драгоценностей, без блестящего общества, без короны, могла бы сделать ее самой счастливой женщиной в мире — будь рядом с ней в тот миг нужный человек.

«Но она просит невозможного, — размышляла леди Гилфорд, — и это было так на нее похоже». Она знала, что Мария до последнего верила — вопреки всем обстоятельствам, — что этот брак не состоится, что случится чудо и что человеком, который будет стоять рядом с ней и произносить брачные обеты, станет Чарльз Брэндон.

Мария сохранила детскую веру в свою судьбу; она знала, чего хотела, и леди Гилфорд понимала, что, добившись своего, она будет счастлива. Но как можно было добиться невозможного? Как могла королевская принцесса надеяться выйти замуж за человека по своему выбору, если он не был королевской крови?

И поскольку Мария верила, что это возможно, поскольку она была способна на великое счастье и так непоколебимо знала, чего хочет, завтрашняя свадьба будет оттого лишь трагичнее.

Леди Гилфорд лежала на своей кровати в ногах у принцессы и думала об этом.

А когда она поднялась, чтобы взглянуть на свою подопечную, которая лежала очень тихо, она увидела, что та спит и на ее щеке застыла одинокая слеза.

«Бедная, несчастная маленькая принцесса, — подумала леди Гилфорд, — такая трагически несчастная в эту ночь перед своей свадьбой».

Наутро она была спокойна. Она проснулась с тоскливым осознанием того, что чуда уже не случится, и, поскольку она была принцессой, она должна была исполнить свой долг.

Леди Гилфорд с огромным облегчением восприняла ее спокойствие. Ночью ей снились тревожные сны, будто принцесса упрямо отказывается идти к алтарю. А теперь перед ней была девушка, подавленная, но смирившаяся; и такая юная и прелестная, что горе не оставило на ней своего следа, а лишь, казалось, изменило ее суть. И поскольку король Франции никогда не видел той веселой юной девушки, что жила при дворе своего брата, он не удивится перемене в этой тихой юной красавице, готовящейся произнести с ним обеты.

Несмотря на печаль, Мария редко выглядела столь прекрасной, как в своем подвенечном платье, сшитом на французский манер из золотой парчи, отороченной горностаем. Бриллианты, выбранные для его украшения, казалось, пылали и сверкали. Ее длинные золотые локоны были распущены и ниспадали на плечи, спускаясь ниже талии, а на голове была диадема, полностью состоявшая из драгоценных камней.

Ее фрейлины, столпившиеся вокруг, сами одетые в пышные наряды, не могли отвести от нее глаз. Лишь сама Мария, когда ее умоляли взглянуть на свое отражение, сделала это с полным безразличием.

— Время пришло, — с тревогой сказала леди Гилфорд, едва осмеливаясь взглянуть на Марию, чтобы не увидеть, как в ней снова вспыхивает негодование.

Но Мария лишь тихо сказала:

— Тогда нам следует идти.

Из своих покоев она прошла во временную галерею, где ее уже ждала белая верховая лошадь, а рядом с ней — герцог Норфолк и маркиз Дорсет.

Она села в седло, и Норфолк с Дорсетом пошли по обе стороны от нее, пока она ехала по галерее к дверям отеля де ла Грютюз. Там она спешилась, и двое английских дворян ввели ее в отель.

Церемония должна была состояться в большом зале отеля де ла Грютюз, впечатляющем помещении, которое по этому случаю сделали еще более величественным. Стены были увешаны гобеленами, драпировки были из золотой парчи; для церемонии принесли дорогую мебель, и прекрасный свет лился из цветных окон, на которых были изображены подвиги покровителя города, святого Вульфрама.

Медленно Мария пересекла мозаичный пол и подошла к ожидавшему ее Людовику. Он выглядел хорошо: на его лице играл легкий, непривычный для него румянец, и ее первой мыслью было: «Он проживет еще годы».

И тут же она устыдилась этой мысли, ибо он так по-доброму улыбался, и она чувствовала, что он испытывает к ней огромную нежность.

Кардинал де Бри уже ждал, чтобы совершить обряд, и двое блистательно одетых французских вельмож выступили вперед с королевским балдахином, который они простерли над Людовиком и его невестой. Одним из них был герцог Алансонский, а другим — дофин Франциск.

Обеты были произнесены, Людовик надел ей на палец обручальное кольцо и коснулся ее губ супружеским поцелуем. Теперь она была его женой и королевой Франции.

Пришло время отслужить мессу и сделать подношение, но король и королева не могли сделать это лично, и долгом первого вельможи и первой дамы королевства — после самого короля и Марии — было совершить это от их имени.

Франциск сделал подношение от имени короля. Мария смотрела, как он стоит на коленях, и почувствовала слабую радость от его присутствия, потому что он казался ей другом. Затем ее внимание привлекла дама, делавшая подношение от ее имени, — бледная женщина, слегка прихрамывавшая и, казалось, немного сутулая. Неужели это жена дофина? Женщина несколько неуклюже поднялась и, поднимаясь, взглянула на новую королеву Франции. В ее лице Мария увидела не совсем ненависть, для этого оно было слишком кротким. Обида?

«Без сомнения, — подумала Мария, — будучи замужем за этим веселым молодым человеком, у нее есть причины для обиды. Вряд ли он верный муж. Но это не повод обижаться на меня».

У Марии было слишком много собственных тревог, чтобы долго размышлять о горестях Клод, принцессы Франции и жены дофина.

По залам отеля де ла Грютюз пронеслись звуки труб. Торжественная часть окончилась, и король был готов проводить свою невесту на пир.

Он осторожно взял ее за руку, словно она была драгоценной фарфоровой статуэткой, которая может разбиться от грубого обращения. Сидя рядом с ним за главным столом, она лишь слегка притронулась к предложенным яствам, и король обеспокоился ее отсутствием аппетита.

Всем присутствующим было ясно, что король в восторге от своей невесты. Они уже много лет не видели его таким молодым и полным сил.

Предстояло пережить долгий день, ведь венчание состоялось в девять утра. В соответствии с французским этикетом, после пира Мария удалилась в апартаменты, приготовленные для ее личного пользования, и там принимала принцесс Франции и знатных дам.

Теперь у нее была возможность поближе познакомиться с Клод и ее младшей сестрой, Рене. Последняя была довольно мила и, казалось, взволнована всей этой пышностью, но меланхолия Клод, в которой сквозил оттенок упрека, смущала.

— Такова воля моего отца, — сказала ей Клод, — чтобы я узнала о ваших нуждах и удовлетворила их.

— Мне не о чем просить, — ответила Мария, — хотя я и благодарю вас.

И в тот миг Мария забыла о собственных бедах, потому что ее внезапно охватила жалость к этой бедной, некрасивой девушке, вышедшей замуж за такого привлекательного молодого человека.

Она улыбнулась, желая показать этой девушке, что готова к дружбе, и, положив руку ей на предплечье, сказала:

— Теперь я ваша мать. Возможно, мы сможем стать подругами.

Клод отшатнулась, словно ее ударили.

— Моя мать умерла. Не прошло и года, как ее положили в гробницу. Никто и никогда не сможет занять ее место.

Она, хромая, отошла прочь, и некрасивый румянец залил ее лицо и шею.

Рядом с Марией оказалась другая женщина — очень красивая, сдержанная, на несколько лет старше ее самой.

— Мадам Клод все еще скорбит по матери, — сказала незнакомка тихим, чарующим голосом. — Я тоже пыталась ее утешить. Сейчас это бесполезно.

— Они были очень преданы друг другу?

— Да. И принцесса во многом так похожа на свою мать. Королева Анна считала грехом радоваться жизни и воспитала дочь в том же духе. Печальная философия, не находите, мадам? И неразумная.

— Согласна.

— Я знала, что вы согласитесь. Мой брат уже рассказал мне о ваших беседах во время путешествия из Абвиля.

— Ваш брат?

— Дофин, мадам. Я — Маргарита де Валуа, герцогиня Алансонская. Вы, должно быть, помните моего брата.

Мария улыбнулась.

— Встретив его однажды, я бы никогда его не забыла.

— При дворе нет никого, подобного ему… да и во всем мире, я уверена. Франциск неповторим.

— Вижу, вы им гордитесь.

— Разве можно этому удивляться? Мадам, позвольте представить вас моей матери?

Мария заглянула в пару живых голубых глаз и встретила пристальный взгляд невысокой, но энергичной женщины.

— Графиня Ангулемская, — объяснила Маргарита.

— Прошу вас, встаньте, — тепло сказала Мария. — Мне доставляет огромное удовольствие приветствовать вас. Я уже знакома с вашим сыном, дофином, а теперь и с мадам герцогиней Алансонской.

— Мы польщены вашим вниманием, — ответила Луиза, и ее сияющая улыбка противоречила ее истинным чувствам. Ее тошнило от страха. Эта девушка была прекраснее, чем самые восторженные донесения. Если какая-либо женщина и могла пробудить угасающие желания Людовика, то только эта. Идеально сложена, здорова, и во всем ее облике было нечто, говорившее о плодовитости. По крайней мере, так казалось воображению Луизы.

Она видела ее издали на церемонии венчания, и, конечно, она выглядела изысканно. Но кто бы не выглядел так, — спрашивала себя Луиза, — усыпанный бриллиантами и одетый в золотую парчу? Даже Клод в день своей свадьбы выглядела сносно. Но вблизи эта прекрасная сияющая кожа, говорившая о добром здоровье, эти ясные глаза лишь усиливали ее тревогу.

Маргарита, прекрасно зная о досаде матери, сказала ей, что королеву во время путешествия развлекало общество Франциска, и улыбка озарила лицо Луизы, когда она произнесла:

— Он — правая рука короля. Так занят, что его мать почти не видит его в наши дни. Не то чтобы я не слышала его имени постоянно. Да и кто может этому удивляться?

— Я уверена, — сказала Мария, — что он преуспевает во всех своих начинаниях.

Другие дамы ждали, чтобы их представили королеве, и Маргарита с матерью отошли в сторону.

Держа мать под локоть, Маргарита вывела Луизу из главного салона в небольшую комнату. Там она закрыла дверь и сказала:

— Маман, боюсь, вы можете выдать свои чувства.

— Эта девчонка! — сказала Луиза.

Маргарита многозначительно оглянулась через плечо.

— Эта девчонка! — прошептала Луиза. — Она так молода… и так красива. Говорят, Людовик едва может дождаться ночи и благословения супружеского ложа. Как ты можешь быть так спокойна, Маргарита, когда этой самой ночью наши надежды могут рухнуть?

— Людовик стар, маман.

— Он словно заново родился.

— Это только кажется. Румянец на его щеках — не от здоровья, а от волнения. — Маргарита взяла мать за плечи, притянула к себе и прошептала ей на ухо: — А волнение может быть для него губительно.

— Он может умереть сегодня ночью… а вред уже будет причинен.

— Дорогая маман, мы должны быть осторожны не только в словах, но и во взглядах. Как бы ни был увлечен Людовик, он может быть очень восприимчив к малейшим переменам нашего настроения.

— О, Маргарита, — вздохнула Луиза, — ты, столько страдавшая вместе со мной, должна понять мои чувства этой ночью.

— Я абсолютно все понимаю, маман, и мои чувства — это твои чувства. Мы должны молиться и надеяться…

— И следить. Следить за девчонкой, Маргарита, и сделать так, чтобы, когда мы не сможем, наши доверенные люди исполняли нашу волю. Мне в голову пришла ужасная мысль.

— Да, маман?

— Людовик, как ты и предполагаешь, может оказаться неспособен сделать ей ребенка…

Глаза Маргариты были полны предостережения.

Луиза прошипела:

— Она очень желанна, эта девчонка. С виду полна достоинства, но в ней тлеет огонь.

— Я это заметила, — сказала Маргарита.

— Так что если Людовик потерпит неудачу, могут найтись другие, чтобы… чтобы…

Маргарита закрыла глаза; на ее лице отразился страх, и собственные страхи Луизы лишь усилились от осознания того, что Маргарита их разделяет.

Король может быть слишком стар, чтобы подарить Франции наследника. Но что, если у юной королевы появится любовник, и что, если он будет достаточно молод… достаточно силен?.. Бастард может унаследовать трон, и никто не будет уверен, что он бастард. Бастард, что появится в последний миг и вытеснит Франциска, отняв то, что принадлежит ему по праву!

Это было невыносимо, величайшая из трагедий.

«Я никогда за все эти годы тревог не страдала так сильно, как в этот миг», — подумала Луиза.

Прекрасная юная Мария Тюдор могла доставить ей больше беспокойства, чем когда-либо доставляла Анна Бретонская.

Над супружеским ложем совершали обряд благословения, и ночь, которой Мария так долго страшилась, вот-вот должна была начаться. Она слушала слова молитвы. Кровать окропляли святой водой, молясь о том, чтобы она была плодовита.

Она смотрела на огромное ложе под бархатным балдахином, расшитым золотыми лилиями Франции. Шелковое покрывало было откинуто. Женщины раздели ее, и под накинутым на нее пеньюаром она была нага.

Она вспомнила ту, другую церемонию, когда она лежала на кушетке, а герцог де Лонгвиль снял сапог и коснулся ее обнаженной ноги своей босой ступней. Сейчас все будет совсем иначе.

Людовик в своем ночном убранстве выглядел старше, чем на венчании; она видела, какой у него отекший подбородок — он нависал над воротом ночной рубашки. На щеках все еще играл легкий румянец, и глаза его ярко блестели, встретившись с ее.

В каком же разном настроении они подходили к этому супружескому ложу! Было ясно, что ему уже не терпится закончить обряд, в то время как она желала, чтобы он длился всю ночь. Он жаждал того мгновения, которого она так страшилась.

И вот оно настало. Они были в постели, и те, кто присутствовал при обряде, один за другим покидали комнату.

Мария лежала на супружеском ложе. Все было кончено. И оказалось не так ужасно, как она себе представляла. Людовик не был чудовищем. Он умолял ее не бояться; говорил, что она его очаровала, что он никогда не видел никого прекраснее. Он уже нежно любит ее, и ему будет в радость показать, как глубока его преданность.

Он, должно быть, кажется ей очень старым, он это понимает. Это неизбежно, ведь она так юна. Он представляет, как, должно быть, ей грустно было покидать двор своего брата и приезжать в чужую страну, к чужим людям. Но здесь она найдет лучшего друга, какой у нее когда-либо был, — своего мужа.

Было утешительно обнаружить, что он так добр. Будь она кроткой натуры, она была бы ему очень благодарна и могла бы одарить его некоторой нежной привязанностью. Но образ Чарльза не покидал ее. Она жаждала Чарльза; она была способна на сильную страсть, но только к Чарльзу. Этот добрый старик не знал, какие страдания он ей причиняет. Если он хотел быть к ней добр, он мог поступить лишь одним способом: оставить ее в покое, а затем, как можно скорее, умереть и сделать ее вдовой.

Но этого даже она, порой думавшая, что ей было бы легче сносить свою участь, будь она совершенно честна и говори то, что у нее на уме, выдать не могла. Она должна быть покорной; она должна притворяться, что потрясена свершившимся браком из-за своей невинности, а не потому, что жаждет другого мужчину.

Она могла лишь радоваться немощи короля, когда он, изнуренный, лежал рядом с ней.

— Вы восхитительны, — сказал он ей. — Жаль, что вы не пришли ко мне двадцать лет назад.

Это было извинением за его слабость. Ему не стоило извиняться. Она любила его слабость.

И вот он уснул, а она лежала без сна, повторяя про себя: «Если это не продлится слишком долго, я смогу это вынести».

Но на следующее утро, когда король поднялся и она осталась со своими фрейлинами, она подумала о Чарльзе и задалась вопросом, думает ли он о ней в этот день. И тогда ей показалось, что она осквернена, и ее охватила глубокая тоска.

Она прошептала леди Гилфорд:

— Отошли остальных.

Леди Гилфорд так и сделала, и, когда они ушли, она заключила Марию в объятия и стала качать ее, как в детстве, когда Мария нуждалась в утешении.

— Моя дорогая принцесса, — пробормотала она. — Расскажи Гилфорд.

— Гилфорд, все кончено.

— И ты очень несчастна?

Мария кивнула.

— Из-за Чарльза.

— Полно! — сказала леди Гилфорд. — И ты думаешь, он сейчас рыдает из-за тебя?

— Ему очень грустно из-за меня, Гилфорд.

— Но король был добр?

— Он добр. Если бы не это, я бы, без сомнения, его убила. И он очень стар. Он быстро уснул. Но я не спала, Гилфорд. Я лежала и думала…

— И ты смирилась. Я это чувствую, дорогая. Я так хорошо тебя знаю.

— Это ненадолго, Гилфорд. Вот почему.

И вдруг она обвила руками шею леди Гилфорд. Впервые она дала волю таким бурным рыданиям.

Вошел король. Он увидел слезы, увидел объятия.

Мария вскочила на ноги, а Гилфорд поднялась и сделала глубокий реверанс.

Людовик улыбался.

— Оставьте нас, — сказал он леди Гилфорд, и та вышла.

Мария, с мокрыми от слез щеками, стояла, ожидая, что муж спросит о причине ее слез, но он этого не сделал. Ей предстояло узнать, что правила этикета при французском дворе предписывали не замечать и не упоминать ничего, что могло бы вызвать неловкость.

— Любовь моя, — сказал Людовик, беря ее руки и целуя их, — я пришел, чтобы подарить вам это.

Он достал из кармана кольцо, в которое был вправлен один из самых больших рубинов, какие Мария когда-либо видела.

— Благодарю вас, — сказала она. — Оно очень красиво.

— Давайте примерим его на ваш палец.

Он надел ей кольцо на палец и с восхищением подержал ее руку.

— Вам не нравятся драгоценности, моя маленькая королева? — спросил он.

— Они очень красивы, — ответила она.

— Вы должны научиться любить драгоценности. Они вам так идут.

Он взял ее за щеку и нежно ущипнул.

— Сегодня планируется бал, — сказал он. — Мне доставит удовольствие видеть, как вы танцуете. Право, вы легки, как пух, и прелестны, как весенний день.

Утро уже перевалило за полдень, когда леди Гилфорд смогла навестить свою госпожу. Мария взглянула на свою верную наставницу и встревожилась: леди Гилфорд была не в себе, ее глаза дико блестели, а на щеках горел лихорадочный румянец.

Она обняла Марию так, словно боялась ее отпустить.

— Гилфорд, что случилось? — спросила Мария.

— Это прощание, моя дорогая.

— Прощание!

— Мне приказано немедленно отправляться в Англию.

— Но ты не можешь. Ты мне здесь нужна.

— Король иного мнения.

— Хочешь сказать, это он велел тебе уехать!

— Не лично король. Но его желание было доведено до моего сведения.

— Я не понимаю.

— Он считает, что я имею на вас слишком большое влияние. Он хочет, чтобы вы стали всецело француженкой. Он видел вас со мной сегодня утром, дорогая. Ему не понравилось видеть, как вы плачете в моих объятиях.

— Я должна поговорить с ним. Я тебя не отпущу.

— Он уже все решил.

— Но мы же вместе с тех самых пор, как…

— С младенчества, да. Но теперь ты не нуждаешься в наставнице. Ты — королева и жена.

— Я этого не потерплю, Гилфорд. Говорю тебе, не потерплю.

Мария поспешила к двери.

— Куда ты? — в тревоге воскликнула леди Гилфорд.

Мария обернулась, ее глаза пылали.

— Я иду сказать королю, что буду сама выбирать себе фрейлин.

— Дорогая, умоляю тебя, будь осторожна. Ты не сделаешь добра ни себе, ни мне.

Мария не обратила на нее внимания и, со сверкающими глазами и пылающими щеками, выбежала из комнаты.

Это казалось случайностью, но, возможно, ею не было: Маргарита, герцогиня Алансонская, оказалась в приемной, через которую Мария должна была пройти по пути в покои короля.

— Мадам, — в тревоге воскликнула Маргарита, — что-то случилось?

— Моих фрейлин отсылают, — крикнула Мария. — Леди Гилфорд, которая была со мной всю жизнь, отправляют обратно в Англию.

— Мне так жаль.

Мария хотела пройти мимо, но Маргарита сказала:

— Мадам, я хотела бы вам помочь, если вы позволите.

— Помочь мне?

— Да. Вы ведь идете к королю, не так ли?

— Разумеется, я иду к королю.

— Умоляю вас, не действуйте опрометчиво. Король кажется мягким, но, приняв решение, он очень настойчив.

— Если он принял решение в этом вопросе, ему придется его отменить.

— Мадам, простите меня, но вы мало знакомы с нашим двором. Король уже отдал приказ о сокращении вашей свиты. Если вы попросите его позволить вашим фрейлинам остаться, он не сможет исполнить вашу просьбу, потому что уже отдал этот приказ. Всех ваших друзей огорчит, если ваша первая просьба к королю будет отклонена — а она будет отклонена.

— Я нашла короля добрым, — возразила Мария и пошла своей дорогой.

Дофин и герцог Алансонский были с королем, когда Мария ворвалась к ним. Все трое выглядели удивленными, ибо, казалось, королева не знала французского этикета, раз вошла вот так, без доклада.

Франциск втайне позабавился и обрадовался, увидев ее, как, по его собственному признанию, радовался бы всегда. Ей придется усвоить важность этикета при французском дворе; без сомнения, при дворе ее брата изысканные манеры не имели такого значения, как здесь.

Людовик подошел к ней и мягко взял ее за руку.

— Я хочу, чтобы леди Гилфорд осталась со мной, — сказала она.

— Леди Гилфорд? — мягко повторил Людовик.

— Она была моей наставницей с самого детства. А теперь ее отсылают, и она говорит мне, что и другие возвращаются с ней в Англию.

— Ах, да, — тихо сказал Людовик. — Я живу здесь просто, и вам придется делать то же самое. Вам не понадобятся все фрейлины и слуги, которых вы привезли с собой. Так что они должны вернуться на родину.

— Но…

Она перевела взгляд с Людовика на Франциска, который приподнял брови и почти незаметно покачал головой.

Ей хотелось сказать им, что ей нет дела до их французских манер. Она была в гневе, она была в отчаянии, и она даст им это понять.

— Распоряжения уже сделаны, — продолжал Людовик, и, хотя он улыбался и говорил с предельной мягкостью, она увидела в его глазах твердость.

— Со мной не посоветовались, — пожаловалась Мария.

— Моя дорогая маленькая королева, мы не хотели беспокоить вас такими делами, и в моих правилах решать, кто останется при моем дворе.

— Леди Гилфорд…

Король сказал Франциску:

— Приведи сюда мою дочь и твою сестру. Они позаботятся о королеве и покажут ей, что у нее есть новые друзья взамен тех, кто уезжает.

— Но я хочу…

— Вы хотите, чтобы этих дам привели к вам? Будет исполнено.

Мария вдруг почувствовала себя неловкой, юной и беспомощной. Она поняла, что Маргарита Алансонская была права. Глупо было вот так врываться. Ей следовало подождать, пока она останется с королем наедине, и тогда попытаться его убедить. Теперь она все испортила.

Франциск, вернувшийся к королю, бросил на нее взгляд, одновременно нежный и предостерегающий, и она почувствовала к нему теплоту, потому что поверила, что он пытается ей помочь.

Почти сразу же паж доложил о прибытии Клод и Маргариты. Клод выглядела угрюмой, Маргарита — прелестной и полной рвения.

— Дорогие мои, — любезно сказал Людовик, — королева немного огорчена тем, что некоторым ее английским друзьям приходится уезжать домой. Я хочу, чтобы вы двое позаботились о ней, заняли их место.

— Да, сир, — сказала Маргарита, в то время как Клод что-то невнятно пробормотала.

— Идите с королевой в ее покои и объясните ей, как вы намерены быть ей полезны.

Чувствуя себя глупо и раздосадованно, Мария покинула покои короля со своими двумя новыми фрейлинами.

Восторг Людовика по поводу его невесты все возрастал, и, желая возместить ей потерю английских фрейлин, на следующий день он подарил ей усыпанную бриллиантами дощечку для записей и подвеску из жемчуга.

Мария приняла дары с благодарностью, но с внутренним безразличием. Она тут же написала Генриху и Уолси, рассказав им о своем возмущении по поводу отставки ее друзей и умоляя их обсудить этот вопрос с ее мужем.

Но дни шли, и она несколько примирилась с положением по двум причинам. Во-первых, Маргарита стала ее подругой, а Маргарита, по правде говоря, была куда интереснее и занимательнее, чем могла бы быть милая старушка леди Гилфорд. Мать Маргариты, Луиза Савойская, также старалась быть ей приятной, а поскольку дофин искал любой возможности оказаться в ее обществе, она обнаружила, что это обворожительное трио помогает ей пережить трудные дни.

Другой причиной было то, что волнение от свадьбы и последующих дней и ночей оказалось для Людовика чрезмерным. Его подагра обострилась и встревожила лекарей.

Однажды Людовик позвал Марию к своему ложу и, когда они остались одни, взял ее за руку и с сожалением улыбнулся.

— Дорогая моя, — сказал он, — я очень хочу увидеть вашу коронацию и ваш торжественный въезд в Париж, но, как вы видите, я прикован к постели, и мои лекари говорят, что мне было бы неразумно покидать Абвиль еще несколько дней.

— Мне кажется, — сказала Мария, — вы в последние дни отошли от своей спокойной жизни, и это вам не на пользу. Вам нужно больше отдыхать.

— Но, дорогая моя, я хочу, чтобы вы знали, как мы все рады видеть вас с нами, и вполне естественно, что мы должны веселиться. Я желаю, чтобы балы и пиры продолжались.

— Но вам следует больше отдыхать, — сказала Мария. — Я ваша жена и буду на этом настаивать.

Он был тронут, что она так заботится о его здоровье, и Мария поспешила воспользоваться преимуществом. Она взяла на себя роль очаровательной маленькой сиделки и стала отдавать распоряжения в покоях короля.

— Сегодня днем вы будете отдыхать на своем ложе, а я буду сидеть рядом и говорить с вами, если вы пожелаете. Или могу молчать.

Какое очаровательное создание — такая юная, и все же готовая отказаться от удовольствий охоты или пира ради своего мужа.

Он сказал ей это, беря ее руку и целуя ее, и когда она почувствовала, что он склонен к любовным ласкам, она подняла палец и сделала строгое выражение лица.

— В этом вопросе я буду вам приказывать. Вы будете отдыхать, и никаких волнений.

Он позволил ей взять на себя командование. Ему было очень приятно лежать на своем ложе, рядом с этим восхитительным созданием, слушая ее причудливый акцент, который он находил совершенно очаровательным, пока она время от времени умащивала его горячий лоб сладкими мазями. И хотя она позволяла ему гладить свои руки, она была очень настойчива в том, чтобы ласки на этом и заканчивались.

— Я должна думать о том, что для вас хорошо, — говорила эта очаровательная девочка.

Было так утешительно осознавать, что она молода и неопытна, что она принимает его несостоятельность как любовника и даже настаивает, чтобы он не утруждал себя.

Каждый день он дарил ей по украшению. Он отложил для нее несколько безделушек и выдавал их одну за другой — отчасти потому, что был человеком, который всегда любил получать максимальную отдачу за то, что платил, отчасти потому, что она выражала столько же радости от одного маленького украшения, сколько выразила бы от двадцати.

Он думал о том, что, пожалуй, никогда в жизни не был так счастлив, и более всего сожалел, что женился на Марии Тюдор в пятьдесят два года, а не в двадцать два.

Он, конечно, не желал, чтобы жизнь стала для нее скучной. Он отослал ее английских фрейлин, потому что считал, что они имеют на нее слишком большое влияние, и хотел, чтобы, расстроившись, она плакала не в объятиях леди Гилфорд, а в его собственных. Это маленькое недоразумение теперь было улажено, благодаря Маргарите де Валуа, которая была самой блистательной собеседницей, какую только можно было пожелать.

Он послал за дофином. Франциск тотчас явился к его ложу. Людовик был не слишком доволен Франциском; было что-то лукавое в этом Здоровяке. Внешне он был слишком весел, но ведь он не мог испытывать веселья. Если Мария родит сына — а это не было невозможно, — надеждам Франциска придет конец. Так чему же ему радоваться?

Определенно, мальчишка был хитер. Сейчас он, без сомнения, потешался над тем, что старик слишком разволновался из-за женитьбы на прекрасной юной девушке и в результате был вынужден на несколько дней слечь в постель.

— Мой мальчик, — сказал он, — я решил отложить отъезд из Абвиля на несколько дней. Меня беспокоит подагра, и лекари говорят, что мне нужен покой. Поэтому я не могу сопровождать королеву, как мне бы того хотелось, но я не желаю, чтобы все балы и пиры были отменены. Как первый вельможа королевства, вы должны занять мое место рядом с королевой.

— Да, сир.

— Королева все понимает. Более того, она очаровательно заботлива о моем здоровье. Я буду присутствовать на празднествах, но вы должны вести королеву в танце и беседовать с ней, когда я устану.

Франциск склонил голову. Это был долг, который он мог исполнять с величайшим удовольствием.

Франциск был влюблен. Случалось это нередко, но в этой ситуации была особая пикантность.

Он любил ее золотые волосы и ее совершенное тело, он любил ее английский выговор, но больше всего его привлекал тот тлеющий огонь, который он в ней ощущал. Пробудившись, она стала бы страстным созданием, и Франциск жаждал быть тем, кто ее пробудит. Тот факт, что она недавно вышла замуж за короля, привносил в их отношения такой элемент опасности, что делал их совершенно неотразимыми для человека с натурой Франциска.

Ничто не наносило его надеждам большего удара, чем женитьба короля; он даже почувствовал — редкое для него состояние — уныние. Ему нужно было какое-нибудь славное приключение, чтобы придать жизни новую остроту. Просто любовной интрижки было бы недостаточно — у него их было уже так много. Но любовная интрижка с новобрачной королевой, которая могла бы поставить их обоих под угрозу, придала бы жизни то возбуждение, в котором он сейчас так нуждался.

Он постоянно был рядом с королевой. Легкое касание руки, жгучий взгляд, ласковые нотки в голосе, слова, полные скрытого смысла… разве этого было недостаточно, чтобы поведать Марии о его чувствах?

Она притворялась, что не понимает этих знаков, и он был уверен, что это притворство. Она была не так невинна, как хотела, чтобы все считали. И то, что он не был до конца уверен, что творится за этими прекрасными голубыми глазами, лишь добавляло ей очарования.

Он злился, если кто-то другой пытался с ней танцевать; он ясно давал понять, что, пока король нездоров, развлекать королеву — это долг и привилегия дофина.

Мария прекрасно понимала его чувства и была ему благодарна, поскольку эти дни в Абвиле казались ей невыносимо тоскливыми из-за тоски по Чарльзу. Попытки Франциска вовлечь ее в интригу оживляли дни, тем более что она и не собиралась в нее ввязываться, но в то же время было забавно не давать ему этого понять.

Ей нравилось изображать простодушную невинность, словно его намеки пролетали мимо ее ушей. Она ни на мгновение не верила, что чувства дофина были глубоки. Им обоим в это время нужно было возбуждение: ей — потому что она была невестой поневоле, ему — потому что брак, ставший такой трагедией для нее, был трагедией и для него. Она видела, что за беспечной манерой и остроумным легкомыслием скрывается сильное честолюбие. Франциск хотел отомстить Людовику за повторную женитьбу, заведя роман с его женой.

Так она оказалась втянута в интригу, которая ее забавляла, а она отчаянно нуждалась в развлечении.

Луиза разыскала Маргариту. Луиза была в сильной тревоге, Маргарита — в легкой.

— Маргарита, — воскликнула Луиза, — Франциск постоянно с королевой.

— Король нездоров, и долг дофина — заботиться о ней.

— Я хорошо знаю своего сына. Он влюбляется в эту англичанку.

— Она очень красива, — согласилась Маргарита.

— Ты подумала, что из этого может выйти?

— Кое-какие мысли приходили мне в голову.

— Людовик никогда не сможет зачать здорового сына. Но если эти двое станут любовниками… Маргарита, ты можешь сомневаться, каков будет результат? Он будет неизбежен. И она выдаст ребенка за сына Людовика.

— Ты хочешь сказать, что твой внук и мой племянник отнимет трон у своего отца.

— Непризнанный! Это будет трагедия.

— Маман, это плод буйного воображения.

— Это может стать реальностью. Признай это, Маргарита. Франциск, благослови его Господь, силен и мужествен, как и подобает. Он влюблен в королеву, и разве ты можешь сомневаться в чувствах королевы к нему! Она притворяется, что равнодушна. Дорогая моя Маргарита, разве может какая-нибудь женщина остаться равнодушной к Франциску? Говорю тебе, наш любимый рискует потерять трон… не из-за Людовика — бедного немощного старика… а из-за собственных поступков.

— Наш Франциск не дурак, маман.

— Он блистателен, я согласна. Его остроумие сверкает и делает двор веселым местом. Но его чувства сильны, что естественно для всех молодых людей. Стоит королеве поддаться… а как она может не поддаться?.. и мы услышим, что она беременна. Людовик, старый дурак, будет вне себя от радости, и не пройдет и года, как в королевских детских появится маленький дофин. Говорю тебе, мы в опасности… в величайшей опасности.

— Что ты предлагаешь делать, маман? Указать Франциску на опасность?

— Франциск осознает опасность. Он должен. Помнишь, как он всегда искал опасности? Он дерзок — и я не хотела бы видеть его иным, — но дерзость в этом случае может оказаться губительной для его будущего. Я помню, как мальчишкой он выпустил быка во дворах Амбуаза. Он сам его и убил… но он рисковал жизнью и знал это. Он любит риск. Это для него соль жизни. И теперь он готов рискнуть и в этот раз. Я вижу это по его лицу. Я знаю моего Франциска.

— Маман, может, нам поговорить с ним?

— Я не уверена, дочь моя. Он уже не мальчик. Я знаю, что он любит сам принимать решения, и, хотя он выслушает нас учтиво, как и всегда, указав на опасность, мы можем лишь усилить его влечение.

— Мы должны внимательно следить за этой интригой, — пробормотала Маргарита.

— А ты близка к королеве. Ты должна воспользоваться случаем и указать на опасность ей.

Маргарита задумалась. Но нельзя было отрицать, что она тревожилась не меньше матери.

Мария возвращалась с верховой прогулки, и, когда она поднималась в свои покои, Маргарита дала понять, что хочет остаться с ней наедине, и остальные фрейлины были отпущены.

— Моя бедная свояченица не очень счастлива, — начала Маргарита. — Печально, что она так отличается от моего брата. Они не пара. Вы согласны, мадам?

— Они не схожи нравом, но я слышала, что люди разных типов часто привлекают друг друга.

— Бедная Клод! Боюсь, ей неизбежно приходится немного ревновать.

— У нее ревнивый характер?

— Я полагаю, что, как и большинство из нас, она может ревновать, если сочтет, что у нее есть на то причины.

— А у нее есть причины?

— Недавно обретенная прекрасная мачеха, всего на год или два старше ее самой, неизбежно подчеркивает ее собственную нескладность, особенно когда… — Маргарита замялась, и Мария вопросительно подняла брови, — …особенно когда ее муж, кажется, слишком хорошо замечает очарование этой мачехи.

— Вы хотите сказать, что Клод ревнует… из-за меня! — Изумление Марии было явно наигранным, и она хотела, чтобы Маргарита это поняла.

— Франциск так очевидно увлечен вами.

— Так, может, вам стоит поговорить с ним? Могу вас заверить, я не сделала ничего, что могло бы вызвать ревность Клод.

— Он порывист и безрассуден.

— Понимаю. — Мария устремила на Маргариту ясный взгляд. — В таком случае я определенно считаю, что вам следует его предостеречь.

Маргарита положила руку на предплечье Марии.

— Если бы король узнал об этом…

Мария холодно произнесла:

— Могу вас успокоить. В этом деле нет ничего, что, насколько мне известно, могло бы дать королю ни малейшего повода для недовольства.

Она напоминала Маргарите, что она — королева Франции, и не желает далее обсуждать этот вопрос. Но втайне ее это забавляло, потому что она многое узнала об отношениях в этой семье. Луиза Савойская всю жизнь мучилась страхом, что сын Людовика унаследует трон отца. А теперь они зашли так далеко, что поверили, будто она может стать любовницей Франциска и родить ребенка, которого выдаст за сына Людовика.

В ее нынешнем положении было приятно иметь повод для смеха. Франциск так жаждал короны, и все же потребность удовлетворять свои плотские желания была столь сильна, что он был готов рискнуть первым ради второго! А преданные мать и сестра со страхом наблюдали за этим.

Она могла бы сказать им: «Франциск никогда не станет моим любовником. Им может быть лишь один, и он в Англии».

Но знание о плетущихся вокруг нее интригах помогало ей пережить эти тоскливые дни.

Королевский двор пробыл в Абвиле почти две недели, и Людовик начал поправляться. Мария, все еще играя роль сиделки, с тревогой наблюдала за ним, сидя у его ложа.

Он взял ее за руку и сказал:

— Благодаря вашим заботам я начинаю приходить в себя.

— Вы должны быть очень осторожны и не переутомляться, — быстро сказала Мария.

— Не бойтесь. Думаю, через несколько дней мы сможем уехать отсюда, и нашей первой остановкой будет Бове. У меня для вас сюрприз.

Мария широко раскрыла глаза, пытаясь изобразить волнение. Рубин? Бриллиант? Она знала, какими обычно бывают его сюрпризы, и начинала их бояться, потому что ей приходилось изображать энтузиазм, которого она никак не могла почувствовать.

— Мы устроим рыцарский турнир в честь вашей коронации, и я подумал, что вам будет приятно, если мы сделаем его состязанием между страной вашего рождения и вашей новой родиной. Это станет символом дружбы между нами. Люди будут помнить, что не так давно мы сражались друг с другом в настоящей войне. Теперь же мы устроим шуточную битву и посмотрим, кто искуснее в турнирном бою.

— Здесь мало англичан, которые смогли бы достойно себя показать.

— Я знаю, и состязание должно быть честным. Поэтому я подумал, что вам будет приятно, если я напишу вашему брату и попрошу его прислать нескольких из своих самых искусных рыцарей, чтобы бросить вызов нашим. Что я и сделал.

На мгновение она потеряла дар речи. Она спрашивала себя: «Кого пришлет Генрих?»

— Я вижу, что мысль об этом состязании между двумя странами радует вас больше, чем драгоценности. Я доволен.

— Вы очень добры ко мне, — пробормотала Мария.

Он рассмеялся.

— Помните, однако, что вы теперь француженка. Вы должны поддерживать нас, знаете ли.

— Посмотрим, — ответила она.

Они покинули Абвиль и направились в Бове. Пока она ехала рядом с королем, отвечая на приветствия толпы, Мария задавалась вопросом: «Возможно ли это? Пришлет ли Генрих Чарльза?»

Людовик сказал, что просил прислать самых искусных. В таком случае Чарльз должен приехать. Ради чести Англии он должен приехать. Генрих об этом позаботится. И все же, зная о ее чувствах, не сочтет ли Генрих неразумным посылать Чарльза?

Редко она выглядела такой прекрасной, как в тот миг. В ее глазах таилось сдерживаемое волнение, которое не укрылось от Маргариты.

«Королева влюблена? — подумала она. — Неужели все зашло так далеко? О, Франциск, любимый, будь осторожен».

Стоял золотой октябрьский день, когда они въехали в Бове. И когда они подъехали к особняку, где должны были остановиться на ночь, Мария высматривала хоть какой-то знак прибытия английской делегации.

В большом зале был накрыт пир, и она уже заняла свое место за главным столом, когда королю донесли, что английские рыцари прибыли.

— Немедленно введите их, — ответил Людовик. — Мы должны оказать им радушный прием, ибо они прибыли от имени моего доброго брата, короля Англии.

И вот двери распахнулись, и, когда вошли англичане, Мария затаила дыхание от изумления, ибо их вел — что было вполне естественно — Чарльз Брэндон. И вот он подходит к главному столу, его глаза устремлены на короля, и лишь подрагивание мускула на лице выдает, что все его мысли — о молодой женщине, что сидит молча, с пылающими щеками и глазами, сверкающими так, как еще никто во Франции не видел.

Она должна его увидеть. Кто теперь ей поможет? Если бы только леди Гилфорд была с ней! Но Людовик хитро удалил всех ее английских фрейлин, кроме маленькой Анны Болейн, которую он считал слишком юной, чтобы оказывать на нее влияние.

Она не смела довериться никому. Маргарита была подругой — до известного предела, — но лишь до тех пор, пока это не вредило ее брату. И если она скажет Маргарите, что любимый ею человек в Бове и она должна встретиться с ним наедине, Маргарита немедленно заподозрит, что Чарльз может занять место Франциска в той безумной драме, которую они с матерью себе вообразили. Поэтому Маргарита никогда не поможет ей устроить встречу с возлюбленным — более того, ради Франциска она может даже выдать ее Людовику.

Возможно, было бы естественно, если бы она пожелала принять делегацию от двора своего брата. Если они придут к ней, она сможет подать знак Чарльзу, который будет к этому готов.

Так она и поступила, когда англичане во главе с Чарльзом пришли в ее покои. Разумеется, ее французские фрейлины присутствовали. Тем не менее она должна была сделать все, что в ее силах.

Какое счастье было видеть, как он преклоняет перед ней колени, берет ее руку, подносит к губам. Она пыталась передать ему все свои чувства и по пожатию его руки поняла, что он все понял.

— Мне приятно видеть вас здесь, — сказала она.

Он сказал, что ее брат шлет ей нежные послания и что у него есть письма, которые он ей передаст.

— Да… да, — ответила она.

Она должна была принять и остальных, бормотать им любезности. Она должна была сказать им, как она взволнована предстоящим турниром, и что она надеется, они с честью выступят за Англию.

«О, Чарльз, — думала она, — останься рядом».

Он понял. Он был подле нее. Он тихо спросил:

— Вы счастливы?

— А как вы думаете? — ее голос был резким и горьким.

— Вы прекрасны как никогда.

— Я должна увидеть вас наедине, — сказала она. И тут же поспешно добавила: — Вернитесь через пять минут после того, как все уйдут. Я постараюсь остаться одна, если не считать юной Анны Болейн.

Он склонил голову, и она отвернулась, чтобы Норфолк, который был среди прибывших, ничего не заподозрил.

Теперь ей не терпелось, чтобы они ушли, и она боялась, что, если они задержатся еще немного, в ее покои придет король.

Но наконец они ушли, и она отпустила своих фрейлин, сказав, что собирается отдохнуть час, и, чтобы избежать подозрений, оставила при себе маленькую Анну.

Он вернулся, как они и договорились, и она велела маленькой Анне сесть на скамеечку у дверей главных покоев, а сама ввела Чарльза в небольшую смежную комнату. Если кто-то подойдет к двери, Анна должна была сказать, что ее госпожа отдыхает.

Это было опасно, но Мария была готова рисковать. Свидание наедине с Чарльзом стоило любой цены, которую ей пришлось бы заплатить.

Они жадно обнялись.

— Любовь моя, — сказал Чарльз, — я все это время жил мыслями о тебе.

— О, Чарльз! — Она не то смеялась, не то плакала, касаясь пальцами его лица. — Я не могу в это поверить, понимаешь. Все время проверяю, правда ли ты здесь.

Он жадно поцеловал ее.

— Нам нужно быть осторожными, — наконец сказал он. — Ты заметила, как следил за нами Норфолк? Он меня ненавидит.

— К черту Норфолка.

— Согласен, дорогая моя, но он может нам сильно навредить.

— Ты хочешь сказать, он может рассказать Людовику, что я тебя люблю.

— Он может добиться, чтобы меня отослали обратно в Англию.

Это ее отрезвило.

— О, Чарльз, мы должны быть очень осторожны.

— Мне не следовало сюда приходить. Нас могут обнаружить в любую минуту.

— Маленькая Болейн предупредит.

— Этот ребенок нас не защитит. Мария… Мария… что же нам делать?

— Когда Людовик умрет и я стану свободна, я выйду замуж за кого пожелаю. Ты знаешь, за кого.

— Но говорить о смерти короля…

— Это измена, и за нее нас казнят. Тогда мне больше не придется проводить ночи в его постели.

— Тише, Мария. Это было… ужасно?

Ее передернуло.

— Я всю первую ночь не спала, благодаря Бога и всех святых за то, что он старик. Он извинялся за свою одышку, за свою немощь. Мне хотелось крикнуть ему: «Не извиняйтесь, Людовик! За это я готова петь хвалу Господу!»

— И что же…

— Не проси меня говорить об этом. Но с тех пор он болен. Увы, он говорит, что быстро идет на поправку. Все начнется снова. Но это ненадолго, Чарльз. Я чувствую, что это ненадолго. Я уверена в этом, и потому могу терпеть. Ведь у меня есть обещание Генриха, что, когда все закончится, я выйду замуж, за кого мне будет угодно.

— Ты слишком разволновалась.

— Разве я могу с собой совладать? Тот, кого я люблю, здесь, в моих объятиях. Кто бы не разволновался?

— Я не могу оставаться. Можешь не сомневаться, за нами будут следить. Я не доверяю Норфолку.

— Но ты здесь… во Франции. О, это самый счастливый день с тех пор, как я приехала в эту страну. Будь рядом со мной, Чарльз.

— Я буду, пока это в моих силах. Но, дорогая, давай будем осмотрительны… ради будущего.

— Будущего, Чарльз. Я живу ради него.

Они снова крепко обнялись. Затем он выскользнул из маленькой комнаты в главные покои, где сидела маленькая Болейн, и взгляд ее больших темных глаз был полон мечтательных догадок.

Королевская кавалькада теперь двигалась через Пикардию к столице. Людовик уже не страдал так сильно и мог наслаждаться обществом своей невесты. Настроение Марии было переменчивым. Иногда она чувствовала себя мятежной, и бывали моменты, когда она говорила себе, что не вынесет объятий мужа; в другие же она была покорна, ибо после них бедняга всегда казался таким изнуренным. А присутствие Чарльза в свите делало ее безрассудно веселой. Жизнь не была скучной, потому что все это время ей казалось, будто она живет на краю пропасти, ведь с любимым человеком так близко, она боялась, что не сможет и дальше сдерживать свои чувства.

Окружающие замечали в ней перемену. Ее красота стала какой-то особенно трепетной и живой.

«Эта женщина влюблена», — подумала Маргарита, внимательно наблюдая за ней.

И поскольку для Маргариты было немыслимо, чтобы хоть одна женщина осталась равнодушной к Франциску, она, естественно, решила, что Мария влюблена в ее брата.

Так же думал и Франциск, и Луиза. Все они чувствовали, что оказались на пороге взрывоопасной ситуации, гибельной для всех, но неотразимой для Франциска.

Мария стала лучше понимать этих двух женщин, и, осознав причину их опасений, врожденная шаловливость побуждала ее ввести их в заблуждение. В конце концов, они сами первыми выдумали этот миф.

В этом было нечто большее, чем просто шалость; в этом был здравый смысл, потому что, по-видимому, она не смогла скрыть, что влюблена. Никто не мог подумать, что в Людовика, и они не должны были догадаться, что это Чарльз Брэндон. Следовательно, они должны верить, что это Франциск.

Ее манера общения с дофином изменилась; она совершенно открыто показывала, как наслаждается его обществом.

Чем больше нервничали Луиза и Маргарита, тем больше надежд появлялось у Франциска.

А Мария была достаточно развлечена, чтобы втайне посмеиваться, забавляясь за их счет.

Людовик не мог успокоиться, пока Марию не короновали королевой Франции. А поскольку он не хотел въезжать в Париж, пока она не сможет сделать это в статусе коронованной королевы, он торопился с церемонией. Он продолжал почти ежедневно дарить ей какую-нибудь драгоценность и говорил, что очень надеется вернуть здоровье, чтобы стать мужем, которого она заслуживает.

Она отвечала ему — с пылкой правдивостью, — что предпочитает его таким, какой он есть, что он счел очаровательно тактичным. Он обсуждал с ней грядущие празднества, добавляя, что, по его мнению, этот высокий англичанин станет хорошим соперником для дофина.

— С нетерпением жду их поединка, — добавил он. — Я слышал, этот человек — своего рода чемпион при дворе вашего брата.

— Я полагаю, в рыцарском турнире герцог Суффолк уступает лишь моему брату.

Людовик рассмеялся.

— К тому же еще и дипломат, а?

Мария тогда подумала, что французы часто бывают слишком уж тонки; возможно, поэтому ей и доставляло удовольствие водить Маргариту и Луизу за нос.

— Итак, дорогая моя, — сказал Людовик, — я буду вынужден оставить вас в Сен-Дени на несколько дней, потому что мне нужно ехать в Париж. Есть государственные дела, которым я должен уделить внимание. Ваша коронация состоится здесь, а затем последует ваш триумфальный въезд в столицу. Жители Парижа с нетерпением ждут, чтобы приветствовать вас.

— Надеюсь, я им понравлюсь.

— Они полюбят вас, как и все мы. Я сожалею лишь об одном — что должен вас покинуть.

Мария нежно поцеловала его в лоб. Она не хотела, чтобы он увидел облегчение, которое, как она боялась, могло отразиться на ее лице.

Король уехал в Париж, а коронация должна была состояться через несколько дней.

Франциск присоединился к королеве, когда та выехала на прогулку со своей свитой.

— Это единственный способ перемолвиться с вами словом наедине, — пожаловался он.

— Вы обманываетесь. За нами следят и сейчас. Разве вы не знаете, что за нами следят всегда?

— Что за злой рок? Вы приезжаете, чтобы выйти замуж за короля Франции, а ведь этим королем так легко мог бы быть я!

— Вы неосторожны.

— Меня толкает на это ваша красота.

— Вы забываете, что кто-то сейчас напрягает слух, чтобы услышать, что вы мне говорите?

— Уверен, им и напрягаться не нужно. Они должны догадываться. Что еще я мог бы сказать самой прекрасной женщине, которую когда-либо видел?

— От вас можно было бы ожидать, что вы будете верным мужем и будете помнить, что я — жена вашего короля.

— Это было бы слишком многого от меня требовать.

— Не думаю, что королю понравилось бы, знай он, что вы говорите мне такие слова.

— Я не стремлюсь угодить королю.

— Франциск, вы очень безрассудны.

— Вы еще узнаете, что я могу быть и более безрассуден.

— С какой целью?

— Когда я смогу увидеть вас наедине, чтобы все вам объяснить?

— Я слушаю и сейчас.

— Здесь нужны не только слова. Если бы вы пришли в одни покои, которые я знаю…

— Я… пришла в какие-то покои! Не думаю, что я вас правильно расслышала.

— Разумеется, переодевшись. Мы оба будем переодеты. Это можно устроить. Быть инкогнито — это всегда забавно. Вы не согласны?

— У меня не было такого опыта.

— Вас ждет так много восхитительных впечатлений.

— И вы предлагаете себя в наставники?

— Я был бы счастливейшим из смертных, если бы им стал.

Она рассмеялась и замедлила шаг, приблизившись к отставшим фрейлинам.

Франциск был разочарован, но уверен, что добился некоторого успеха. Сопротивление он встретил лишь однажды, и то от бедной, простодушной Франсуазы. Единственная женщина, которая когда-либо ему отказала! Но она была добродетельна; во Франсуазе не было огня.

Как же отличалась от нее эта прекрасная, полная жизни девушка!

В ней была сильная страсть, и он был уверен, что она влюблена.

В соборе Сен-Дени дофин Франциск взял королеву за руку и подвел ее к алтарю. Когда она опустилась на колени на подложенную для этого подушку, из тихого уголка собора за ней наблюдал Людовик. Он не хотел, чтобы люди знали о его присутствии, потому что это был ее день, и он не желал отвлекать внимание от нее.

Глядя на нее, он чувствовал, как глаза его увлажняются. В старости слезы подступали так же легко, как в далекой юности, и он был глубоко тронут ее красотой. Она выглядела такой юной в своих ослепительных одеждах, а эти чудесные волосы, что ниспадали на плечи и которые он так любил перебирать пальцами. Прекраснее королевы во Франции еще не бывало, и он никогда не перестанет сожалеть, что она досталась ему в дни его немощи.

Кардинал де Бри совершал обряд помазания, и она стояла недвижно, как изваяние, пока священное масло лилось ей на голову. Теперь ей в правую руку вложили скипетр, в левую — жезл правосудия, а на палец надели кольцо. Де Бри воздел над ее головой супружескую корону; она казалась слишком массивной для ее хрупкости, и Людовик понадеялся, что от нее не разболится голова.

Церемония коронации подходила к концу, и она двинулась к трону, стоявшему слева от главного алтаря. Дофин должен был подвести ее к нему; и она в своем великолепии, он в своем изяществе — глядя на них, всякий, без сомнения, подумал бы, какая они подходящая пара.

Бедный Франциск! Бедная Мария! Судьба так легко могла бы отдать их друг другу. «Умри я несколько месяцев назад, — размышлял Людовик, — все равно возникла бы нужда в английском браке. Если бы моя бедная Клод не вышла за Франциска, и он был бы свободен…»

Но все было не так. Жизнь не складывалась так гладко. И теперь эта прекрасная юная девушка была его женой, а бедная, нескладная Клод досталась Франциску.

Людовик пожал плечами. В старости понимаешь, что любая слава, любая скорбь со временем проходит. Со временем, да. Ибо время — вечный победитель.

Запели мессу, и Франциск встал за троном, чтобы поддерживать тяжелую корону над головой королевы, облегчая ее бремя.

А после, под звуки труб, процессия в сопровождении первых вельмож и дам Франции покинула собор.

В королевских покоях Людовик обнял свою королеву.

— Теперь вы истинная королева Франции, дорогая моя, — сказал он. — И мне доставило огромное удовольствие присутствовать на вашей коронации.

— Это была впечатляющая церемония, и, надеюсь, я сделала все, что от меня ожидалось.

— Вы держались с совершенным самообладанием, как и всегда.

На мгновение ее тронула его гордость, и ей стало стыдно за то, сколько раз она желала ему смерти. Она по-прежнему желала этого, но ей было жаль, что так должно быть. В этот миг ей захотелось броситься перед ним на колени и умолять понять причину ее желаний. Ей хотелось объяснить: «Дело не в вас лично, Людовик, ведь вы не показали мне ничего, кроме добра. Просто меня принудили к браку, когда я люблю другого, и я не могу жить без надежды однажды обрести свободу».

Она знала, что он проницателен, и часто задавалась вопросом, не понимает ли он больше, чем показывает. Заметил ли он перемену в ней после прибытия английской делегации? Другие заметили — Маргарита, например. Маргарита была умна, но, как и у большинства людей, у нее было слепое пятно, и касалось оно ее брата. Она думала, что любая женщина должна быть влюблена в него и готова последовать за ним, лишь только он поманит. А он, безусловно, манил Марию.

Жизнь была слишком сложна, а ее желания — просты. Она знала, чего хочет — мало кто это знает, — а когда знаешь так определенно, можно проложить к цели прямой путь. Она была уверена в этом так же, как в том, что жива: однажды она выйдет замуж за Чарльза, потому что Людовик рано или поздно умрет, а когда это случится, у нее будет разрешение брата выйти замуж, за кого ей будет угодно. Именно это знание и помогало ей пережить эти дни.

Ей хотелось бы объяснить все это доброму, усталому старику, но, конечно, это было невозможно. Людовик был терпим и снисходителен, но не до такой степени, чтобы принять подобное положение вещей.

Когда они удалились в спальню, она сказала:

— Я так устала сегодня.

— Дорогая моя, — ответил он, поглаживая ее длинные золотые локоны, — для вас это был изнурительный день.

Она легла и закрыла глаза, притворившись спящей. Он наклонился, нежно поцеловал ее в лоб и лег рядом.

Возможно, он испытал облегчение, ибо тоже очень устал. Он уснул почти мгновенно. Она — нет. Она лежала, дыша как можно тише, пытаясь мысленно перенестись в будущее и напоминая себе, что каждый прошедший час приближает ее к заветному желанию.

А утром Людовик уехал в Париж. Он хотел быть там, чтобы встретить ее, когда она совершит свой торжественный въезд в его столицу.

Грандиозная процессия двигалась к Парижу. Ее возглавлял отряд швейцарских лучников, герольды Франции и Англии и пэры Франции. За ними следовали сами вельможи во главе с принцами крови, и каждый, казалось, старался превзойти всех остальных великолепием своего выезда.

Сама Мария ехала в паланкине. Она была одета в парчу, на голове ее сияла корона, а волосы, распущенные по плечам, делали ее похожей на королеву фей. Рядом с паланкином на великолепном коне, сам сверкая драгоценностями, ехал дофин.

Он легко болтал с ней, но за его словами сквозила неутоленная страсть. Он говорил ей, что ни одна королева, ни одна женщина в мире не сравнится с ней, а она благосклонно слушала, все время гадая, увидит ли она Чарльза на пиру и сможет ли устроить так, чтобы он сидел рядом.

— С тех пор как вы приехали во Францию, вы стали еще прекраснее, — сказал он. — Я спрашиваю себя, отчего бы это.

Она рассеянно улыбнулась, и он продолжил:

— Думаю, я знаю. Вы стали счастливее во Франции, чем были по приезде.

— Возможно, и так.

— И это благодаря кому-то из нас… или одному из нас?

Она улыбнулась толпе, выкрикивавшей ей приветствия.

— Когда мы будем в Париже, — продолжал Франциск, — нам будет легче встречаться.

— В Париже? — лениво повторила она.

— Вот увидите.

— Посмотрим, — повторила она, и дофин остался доволен.

Они достигли ворот Сен-Дени, над которыми была устроена живая картина, и остановились, чтобы полюбоваться ею. Она изображала корабль с матросами, которые пели приветствие прекрасной королеве.

Это была первая из живых картин и так называемых мистерий; они были устроены в нескольких местах города, и у каждой из них кавалькада должна была останавливаться, пока королеве пели хвалу. Таким образом, путь до Нотр-Дама прерывался множеством остановок, и когда они достигли собора, где Марию встретили и где она отстояла службу в свою честь, она начала чувствовать усталость, потому что было уже почти шесть часов. Но долгий день еще далеко не закончился. Ей предстояло ужинать во дворце Сите, но делать это нужно было публично, и во время трапезы она будет в центре внимания. Она не смела показать, как изнурена. Она должна была продолжать улыбаться. И все это время она была настороже, потому что знала: где-то в толпе, уставившейся на нее, был Чарльз Брэндон, и она непременно увидит его на рыцарском турнире, который состоится через несколько дней в честь ее коронации.

Дофин неизменно был рядом; он непрестанно шептал ей что-то, ожидая того ободрения, которого так искал и которое, он был уверен, скоро получит.

Людовик разместился в отеле де Турнель, чтобы, по его словам, все внимание было сосредоточено на королеве. Мария гадала, не рад ли он избежать церемоний. В Турнеле он будет отдыхать в своих покоях, есть простую, специально для него приготовленную пищу и рано ложиться спать, чтобы, когда она к нему присоединится, быть готовым, как он говорил и чего она так страшилась, стать ей добрым мужем.

А пока у нее была передышка, и она старалась забыть о том, что ждет ее в будущем. Эту ночь она проведет одна.

В большом зале дворца Сите Мария заняла свое место на мраморной плите, с которой оглашались прокламации. Зал — двести двадцать два фута в длину — был увешан богатыми гобеленами, а вдоль стен стояли изваяния королей Франции, от Фарамонда, того самого рыцаря Круглого стола, который, как говорили, был первым королем Франции и правил в пятом веке, до самого Людовика XII.

Свиту Марии возглавляли Клод и Маргарита, и она ощущала их пристальные взгляды, особенно когда рядом оказывался Франциск. Ей было жаль бедную Клод, и хотелось сказать ей, что бояться нечего и что она сама не намерена становиться любовницей Франциска. Не то чтобы это помешало ему дать бедняжке повод для ревности.

«Как же все будет иначе, когда мы с Чарльзом поженимся!» — вздохнула Мария.

Она была благодарна судьбе за свое доброе здравие в тот день, ибо это было долгое и утомительное испытание. И когда она сидела в этом великолепном зале, она внезапно увидела среди пирующих английскую делегацию, а с ними — Чарльза.

Через весь зал их глаза встретились, посылая друг другу весточки любви и тоски.

Мария больше не чувствовала усталости. Никто, не видевший дневных торжеств, не догадался бы, что она была их центром. Она была весела, свежа и вся сияла.

Многие, глядя на нее, говорили себе: «Королева влюблена». А поскольку дофин никогда не отходил от нее далеко, и поскольку он тоже не мог скрыть своих чувств, пошел шепоток, что назревает щекотливая неловкость.

— Следите за дофином и королевой! — проносилось шепотом по залу.

В парке отеля де Турнель возвели высокий помост, а на нем установили ложе, ибо подагра снова мучила короля, и он был слишком нездоров, чтобы долго сидеть в одном положении. И все же он должен был присутствовать на этом событии, потому что англичане прибыли специально, чтобы помериться силами в рыцарском турнире с французскими чемпионами, и возбужденный парижский люд уже толпился на улице Сент-Антуан, примыкавшей к парку Турнель, где были устроены ристалища.

Стоял сильный шум — люди заключали пари, кто станет победителем. Слава английского герцога Суффолка уже облетела всех, и считалось, что он бросит вызов самому дофину.

Народ ликовал, будучи уверен в исходе, ибо не верил, что на свете есть англичанин, способный соперничать с дофином.

Звуки труб возвестили о прибытии королевской процессии, и король, выглядевший очень больным, с большим трудом взошел на помост. Было приятно видеть, как заботлива прелестная юная королева со своим мужем. Ее сопровождали самые знатные дамы, и какой же разительный контраст она составляла с бедной, невзрачной Клод. Маргарита, сестра дофина, была настоящей красавицей, но именно королева, с ее чудесными золотыми волосами и ярким румянцем, привлекала всеобщее внимание.

Людовик лежал на своем ложе, довольно блекло улыбаясь и отвечая на приветствия своего народа. Те, кто был постарше, с унынием взирали на больной вид «отца народа», вспоминая, что он был для них добрым королем и жизнь во Франции при его правлении стала лучше. Молодежь же не могла отвести глаз от Франциска, который был всеобщим кумиром.

Некоторые изучали стройную, но соблазнительную фигуру королевы. Было еще слишком рано, чтобы заметить признаки беременности, но вполне возможно, что она уже была в положении. Тогда блистательный Франциск никогда не взойдет на трон. Ситуация была интригующей, и оттого интерес народа к королевской семье был еще сильнее обычного.

Людовику хотелось закрыть глаза. Крики толпы, рев труб утомляли его. Чего бы он только не отдал за тихие покои, за задернутые портьеры, за уют своей постели… за сон.

Но он должен был присутствовать на этом событии, а потому находил удовольствие в том, чтобы наблюдать за волнением своей королевы.

Он начинал понимать, что ему еще многое предстоит о ней узнать. Он на самом деле не знал свою Марию. Она была застенчива и робка, как и следовало ожидать от девственницы, и такой и оставалась. Он думал, что со временем сможет пробудить в ней страсть, ибо чувствовал, что страсть в ней есть — скрытая, неразбуженная. Однако в последнее время он заметил в ней перемену. Появилось сдерживаемое волнение, и она казалась совсем другой девушкой, не той, что он знал в первые дни их брака.

Он не мог не заметить жадных взглядов Франциска, которые слишком часто останавливались на ней. Неужели? Он бы не удивился, если бы это было так, и не мог бы винить Марию. Он знал репутацию Франциска. Но Франциск не был бы так глуп. Здоровяк мог волочиться за кем угодно и где угодно, но он не был бы таким дураком, чтобы заводить роман с королевой.

И все же… перемена была.

Теперь на арену выезжала английская делегация во главе со своими чемпионами, герцогом Суффолком и маркизом Дорсетом. Суффолк был статным мужчиной — таким же высоким, как Франциск, но шире в плечах. Увидеть этих двоих вместе стоило небольшого неудобства.

Королева сцепила руки и наблюдала за всадниками, которые, проезжая мимо королевской ложи, кланялись в седлах, и плюмажи на их шлемах касались при этом шей коней.

Ее взор был прикован к герцогу Суффолку. Король заметил, как ее глаза следят за ним по всей арене.

Теперь настала очередь французов, которым был брошен вызов, и они выехали во главе с дофином.

«Быть таким молодым! — подумал Людовик. — Слышать восторженные крики толпы и знать, что это потому, что ты молод и силен, лихой, безрассудный герой». Франциску, без сомнения, еще предстояли свои испытания, но Людовик многое бы отдал, чтобы в тот день быть на месте этого человека в сверкающих доспехах.

И королева — ей рукоплескали вместе со всеми. Странно, что ее глаза не следили за французскими рыцарями так, как за английскими.

«Она надеется, что ее соотечественники выиграют первенство», — снисходительно подумал Людовик. — «Это естественно».

И все же, если бы ее привлекал Франциск, она должна была бы восхищаться им еще больше в такой роли, какую он сейчас играл.

Если, конечно, она не проявляла осторожность. Но осторожность никак не вязалась с Марией.

«Она молода и невинна», — подумал он. — «Она не замечает Франциска и, как ребенок, хочет, чтобы победили ее соотечественники».

Толпа громко рукоплескала. Приходилось признать, что англичане были очень искусны, и даже Франциск не мог вполне сравниться с высоким англичанином, который сражался на турнире так, словно был вдохновлен свыше.

Королева подалась вперед, наблюдая, и румянец на ее щеках стал ярче.

«Из всех зрелищ, что я для нее устраивал, — подумал Людовик, почти не сводя с нее глаз, — ни одно не доставило ей такого удовольствия, как это».

Она затаила дыхание от азарта поединка. Однажды, когда показалось, что высокого англичанина вот-вот сбросят с коня, она зажмурилась и содрогнулась. Но все обошлось — это был лишь обманный маневр, и он снова одержал победу.

Было неизбежно, что герцог Суффолк бросит вызов дофину, и когда эти двое сошлись в поединке, Мария была явно встревожена.

Действительно, атмосфера напряжения царила не только на королевском помосте, но и во всей толпе, потому что тысячи французов хотели видеть победу дофина.

Людовик наблюдал за матерью и сестрой дофина и видел, как они вытягивают шеи, видел их тревогу, которая была не сильнее тревоги королевы.

Людовик сардонически подумал о тех годах, когда Луиза страдала каждый раз, как его покойная жена обещала подарить наследника трону Французскому. Сколько же тревог вынесли эти честолюбивые женщины из-за Здоровяка, и до сих пор выносят. Он не мог и в игре поучаствовать, чтобы они не устроили из этого драму.

Раздался внезапный ропот ужаса. Мария вскочила на ноги, а Маргарита и Луиза в смятении уставились на арену.

Людовик пожалел, что его глаза уже не так зорки.

— Что случилось? — потребовал он, и на несколько секунд окружающие забыли о нем, забыли, что это говорит король, так они были поглощены происходящим на арене.

— Франциск, — воскликнула Луиза. — Сын мой… мой сын!

Франциск был ранен в руку, и это стало ударом по надеждам французов. Суффолк становился чемпионом, и почести доставались англичанам. Таков был итог первого дня турнира. Но впереди были и другие.

На последовавшем пиру Франциск появился с перевязанной рукой. Он с сожалением признался, что не сможет держать копье, а значит, выбывает из турнира.

Он беседовал с королевой, пока они ужинали в большом зале.

— Ваш англичанин застал меня врасплох, — сказал он ей.

— Разве не этого следовало от него ожидать?

— Значит, вы благоволите к англичанам?

— Не забывайте, я прожила среди них всю жизнь, за исключением последних нескольких недель.

— Какая досада! Я-то думал, вы уже стали одной из нас. — Он наклонился к ней. — Я сам виноват. Я думал о вас, когда должен был сосредоточиться на противнике.

— Признайтесь, — парировала она, — ваш противник оказался вам не по зубам.

— Нет, я еще вызову его на поединок и одолею.

— Полагаю, именно его назовут победителем этого турнира.

— Не его мастерство, а моя преданность вам принесла ему эту победу.

— Не слишком убедительное оправдание! Вы вышли побеждать и обнаружили, что он сильнее.

— Вы так горячо его хвалите. Я начинаю ревновать к этому человеку… Суффолк, кажется?

— Чарльз Брэндон, — медленно произнесла она, смакуя каждый слог, — герцог Суффолк.

— Я слышал, он тот еще авантюрист. Знаете, он пытался жениться на эрцгерцогине Маргарите. Император пресек эту игру.

— Не думаю, что в той игре он был так же искусен, как сегодня на ристалище.

— Я открою вам секрет, — сказал Франциск. — Месье Суффолк не будет объявлен чемпионом.

— Откуда у вас такая уверенность, месье дофин?

— Потому что я должен отомстить за это. — Он коснулся своей перевязанной руки.

— Но как, если вы не можете держать копье? И если вы не смогли одолеть его до ранения, на что вы надеетесь теперь?

— Мадам, вы слишком торжествуете. У меня на службе есть один немец. Он даже выше меня и самый сильный человек во Франции. Он непобедим. Я собираюсь выставить его против месье Суффолка, и он вышибет этого молодца из седла. Вот увидите. Завтра он будет лечить не только окровавленную руку.

Мария отвернулась. Она боялась, что Франциск в своей жажде мести причинит Чарльзу какой-нибудь вред.

Королева провела бессонную ночь, и ее беспокойство разбудило короля.

— Что вас тревожит, любовь моя? — спросил он.

— Со мной все в порядке, — ответила она.

— И все же вы не спите. Возможно, вы слишком устали. Это был изнурительный день.

— А завтра будет еще один. Людовик, я слышала, что на турнир выйдет некий немец, которого еще никто не побеждал. Это правда?

— О, я знаю этого человека. Один из слуг дофина, здоровенный детина. Я видел, как он вышибает людей из седел, словно мешки с зерном. Да, это правда, никто не может устоять против него.

— Значит, он — чемпион Франции?

— Любовь моя, он не дворянин, поэтому мы нечасто видим его на турнирах.

— Тогда он не должен завтра участвовать.

— Ха, — сказал Людовик. — Ваши англичане слишком хороши. Нам приходится бросать в бой все, что у нас есть, в надежде одолеть их.

— Но так не должно быть.

— Как вы горячитесь! Уверяю вас, зрелище будет отменное.

Она выдавала себя, она это знала. Нужно молчать. «С Чарльзом ничего не случится, — уверяла она себя. — Чарльз непобедим. Он всегда мог бы одолеть даже Генриха, если бы попытался».

И все же ей было страшно, и, когда она уснула, ей снились несчастья. Она не знала, какие именно, но, проснувшись, чувствовала, что беда нависла над ней.

Франциск сидел на помосте вместе с королевской семьей — теперь он был зрителем, а не участником. Он с нетерпением ждал момента, когда немец выедет на арену, чтобы бросить вызов герцогу Суффолку от имени Франции.

Франциск был немного угрюм. Так редко случалось, чтобы он не был героем подобных событий. Этот англичанин оказался проворнее. Правда, он думал о Марии, жаждал блеснуть в ее глазах, красовался на ристалище, а не думал головой, и англичанин воспользовался случаем и вывел его из строя.

Жалкое зрелище для дофина! Он разочаровал всех — свою мать, сестру, народ — и больше всего самого себя.

Мария? В Марии он не был уверен.

Он посмотрел на нее и поймал взгляд Клод. Она смотрела на него с нежной материнской любовью, пытаясь сказать, что ей все равно, чемпион он или нет, ее чувства к нему не изменятся. Она сама настояла на том, чтобы перевязать ему рану.

Было уныло чувствовать обожание той, что нагоняла на него скуку, и в то же время не быть уверенным в той, которую он жаждал сделать своей любовницей.

Не слишком благоприятный день для Франциска.

Мария подалась вперед на своем сиденье. А вот и немец. Какая мощь! Какая сила! Он непобедим. У англичанина не будет ни единого шанса.

Толпа затихла. Словно два гиганта сошлись в поединке, и бледное ноябрьское солнце коснулось их доспехов, когда они поехали навстречу друг другу.

Все напряженно следили за ними, за исключением двух человек на королевском помосте — одним из них был король, другим — дофин. И они не могли отвести глаз от королевы, которая сидела прямо, бледная и напряженная, сцепив руки на коленях. Она была так поглощена этими двумя сверкающими фигурами, что совершенно не замечала, что глаза и короля, и дофина устремлены на нее и что она выдает себя с головой.

Чувства Людовика были смешанными, и давно уже они не волновали его так глубоко. Скорбь, сожаление и жалость — к ней и к себе — терзали его. Значит, она любит этого англичанина, и, будучи пылкой во всем, не могла скрыть эту любовь. Вот почему она так изменилась с тех пор, как при дворе появилась английская делегация. Это было очевидно. Как он мог быть так слеп и не видеть этого раньше?

В его памяти всплыли картины их ночей. «Бедное дитя», — подумал он. Будучи пылкой в любви и пылкой в ненависти, она будет глубоко страдать. Неужели она меня ненавидела? Больной старик — мерзкий, отвратительный. А все ее мысли — о том светловолосом гиганте!

Это была трагедия, что выпадала на долю большинства особ королевской крови; они страдали, но учились смирению. Он вспомнил свой первый брак, с Жанной Французской. Тогда он был молодым человеком. Но он не мог сравнить отвращение, которое испытывал к своей невесте, со страданиями Марии Тюдор.

Она сжала кулаки и, тяжело дыша, слегка подалась вперед. «Моя бедная малышка, — подумал он. — Если бы ты сейчас встала и закричала: „Я люблю Суффолка!“, ты не сказала бы мне яснее, что у тебя на уме. Мне пора умереть».

И никогда он не любил ее так нежно, как в это мгновение.

Лицо Франциска окаменело. Он тоже прочел ее тайну. Он был зол, ибо никогда она не казалась ему более желанной, чем сейчас, когда он узнал, что она влюблена в другого. Она никогда не принимала его ухаживания всерьез, а лишь водила его за нос, как и старого Людовика.

Побежден в поединке! Побежден в любви! И, возможно, королева беременна ребенком, который отнимет у него трон. Никогда еще дела дофина не были так плохи.

— Честью дворянина клянусь, — пробормотал он, — что, если она понесет от Суффолка! Вот уж будет история. Если бы мой собственный сын отнял у меня мои права — это одно, но чтобы это был английский бастард!

Старого дурака Людовика, что пускает слюни на красивую девчонку, нужно заставить понять всю серьезность нависшей угрозы.

А пока Суффолк должен быть повержен на арене.

Но этому не суждено было случиться. Суффолк был словно вдохновлен свыше. Никогда в жизни он не сражался на турнире так, как в тот день в парке отеля де Турнель, и даже самые пристрастные судьи должны были объявить его победителем.

Королева вскочила; она радостно всплеснула руками. Ей не терпелось поприветствовать чемпиона. И все это время за ней наблюдали печальные глаза короля и хмурый взгляд дофина.

Франциск был в покоях короля, и они были одни.

Дофин был явно не в своей тарелке, и Людовик проницательно догадался, зачем тот к нему пришел. Намекнуть было нелегко — ведь сказать прямо то, что было у него на уме, он бы не осмелился, — и все же ему нужно было донести до Людовика всю опасность этого щекотливого положения.

— Как рука? — спросил король.

— Почти зажила, сир.

— У вас здоровая кровь.

— К несчастью, это случилось в самом начале турнира, сир. Я сожалею, что лишился удовольствия выбить англичанина из седла.

— Ах, мой здоровяк Франциск, он оказался нам не по зубам, признаем это.

— Английский стиль, сир, менее изящен, чем наш.

— Зато более действенен.

Франциск помедлил и затем сказал:

— Англичанам — и в особенности герцогу Суффолку — кажется, оказывают при нашем дворе чрезмерное благоволение.

— Необходимо развлекать наших гостей.

— Верно, сир. И все же, мне кажется, некоторые придворные были бы рады видеть, как англичане возвращаются в свою страну.

— Королеве в радость принимать своих соотечественников.

— У нее было для этого много возможностей, сир.

Дальше он не осмелился зайти. «Он, конечно, прав», — размышлял Людовик. Нельзя позволять этому молодцу приходить и уходить, когда ему вздумается. Это слишком большой соблазн для королевы. Он не хотел неприятностей.

— Двор скоро переезжает в Сен-Жермен, — тихо сказал Людовик. — Мы не рассчитываем, что англичане последуют за нами.

«Бедное дитя, — думал он. — Но так будет лучше».

Чарльз уехал в Англию, и возможности поговорить наедине так и не представилось. Мария была в отчаянии и отчаянно пыталась это скрыть.

«Когда я снова увижу моего Чарльза?» — спрашивала она себя и не могла найти утешительного ответа.

Дофин, казалось, втайне забавлялся; он возобновил свои ухаживания, которые, как она теперь вспомнила, на время прекратились. Чарльз возвращался домой, овеянный славой. Генрих будет им доволен. Она представляла, как они сидят вместе и говорят о ней.

«Чего бы я только не отдала, чтобы сидеть между ними в Гринвичском дворце, как бывало!»

Король подошел к ней и вложил ей в руки лютню.

— Сыграй для меня, — сказал он. — У меня настроение для нежной музыки.

И она заиграла те песни, что играла для Генриха, а король, глядя на нее, разделял ее печаль. Ее золотые локоны были убраны с лица лентой, усыпанной жемчугом, но спадали на плечи; ее платье из лилового бархата было спереди вырезано, открывая нижнюю юбку из янтарного атласа, украшенную золотой бахромой, а на ее белой шее было жемчужное ожерелье.

«Это безумие, — подумал король. — Она должна забыть Англию и своего англичанина. Теперь она королева Франции — гордая судьба, которой должен быть доволен всякий. Если бы они смогли зачать ребенка, она была бы счастлива».

Ребенка? Почему бы и нет? Он был не так уж стар, а в хорошие дни чувствовал себя почти молодым.

Он любил ее; он не видел причин, почему бы им не жить в согласии. Если появится маленький дофин, она будет так заботиться о мальчике, что, возможно, полюбит и его отца.

Он подошел к ней и положил руку ей на плечо. Лютня умолкла.

— Мне хорошо, когда я смотрю на вас, — сказал он. — Я снова чувствую себя молодым.

Она попыталась подавить пробежавшую по телу дрожь, и ей это почти удалось.

Он жалел ее, но сказал себе, что должен ожесточить свое сердце. Она его жена; он дал ей корону Франции, а взамен она должна подарить ему дофина.

Людовик отказывался мириться с возрастом. В Сен-Жермене он охотился со своим прежним пылом. Королева выезжала с ним верхом, и он был рядом с ней на пирах. Он ел изысканные блюда, отказался от своего вареного мяса и даже время от времени позволял себе лишний кубок. А когда удалялся с королевой, то уверял себя, что молодая жена и его сделала молодым.

От прежнего старика не осталось и следа.

Он знал, что дофин с матерью и сестрой угрюмо наблюдают за ним; в душе он посмеивался над их смятением.

Самая прекрасная девушка при дворе была его королевой, и в нем было достаточно мужества, чтобы радоваться ей.

Двор вернулся во дворец Турнель, чтобы отпраздновать Рождество и Новый год.

Королева была лихорадочно весела. Если король хочет доказать, что он не старик, пусть так. Он должен присоединиться к ее веселью, и она покажет им, как празднуют Рождество и Новый год при дворе ее брата.

Погода стала ужасно холодной; на улицах лежал глубокий снег, и пронизывающие ветры гуляли по дворцу. Казалось, погода никак не влияла на королеву. С каждым днем ее настроение становилось все более необузданно-веселым.

«Вот какой она и должна быть, — говорил себе Людовик. — Она излечивается от своей влюбленности в англичанина. Она готова наслаждаться своим новым положением; это славная участь — быть королевой Франции, даже если в придачу к ней идет старик».

Когда Людовик был с ней, он изо всех сил старался быть веселым; он постоянно пытался доказать, что вернул себе здоровье и силы. Он хотел, чтобы лукавые догадки на лице дофина стали уверенностью. Он хотел обрушить надежды Луизы в пропасть. Он использовал все доступные средства, чтобы придать своему старому телу видимость молодости.

Он открыл рождественские празднества с королевой подле себя; он танцевал с ней, ужинал с ней, и именно его остроумие вызывало ее смех.

Что до нее, то она казалась неутомимой; словно она танцевала какой-то дикий танец и околдовала короля, заставив его разделить его с ней.

В канун Нового года ее веселье, казалось, достигло апогея. Король не отходил от нее ни на шаг.

Когда она поднялась, чтобы танцевать, она протянула ему руки, и Франциск, наблюдавший за ними с матерью и сестрой, никогда еще не чувствовал, что его надежды так малы.

— Она ведьма, — прошипела Луиза. — Она вдохнула в него новую жизнь. Он выглядит на десять лет моложе, чем до свадьбы. Он никогда не был так одурманен Анной, как этой девчонкой, а ведь Анна вила из него веревки.

— О, матушка, — вздохнула Маргарита, — кто бы мог подумать, что до этого дойдет? Каждую ночь она в его постели. Исход может быть только один.

— Все наши надежды… все наши планы… — простонала Луиза.

— И это в тот миг, — пробормотал Франциск, — когда корона, казалось, вот-вот окажется на моей голове!

Троица была в отчаянии.

Королева знала об этом. Каждый раз, когда она встречалась взглядом с кем-то из этой семьи, в ее глазах вспыхивали озорные искорки. И все же за ее весельем скрывалась какая-то задумчивость, настороженность.

В бальном зале стояла невыносимая жара, а снаружи — мороз.

Они танцевали и поздно удалились в свои покои. Королева лежала в своей королевской постели, ликуя. Этой ночью любовных утех не будет. Он слишком болен. Он не мог притворяться перед ней так же легко, как перед другими.

Она утешила его.

— Мой бедный Людовик, вы так устали. Вы будете спать. Я буду рядом с вами… вот так… и когда вы отдохнете, вам снова станет хорошо.

Она склонилась над ним, и он, глядя на ее круглое молодое лицо, жаждал ее приласкать; но она была права, он слишком устал.

И он лежал неподвижно, а она — рядом, не разжимая пальцев, сцепленных с его.

И она думала: «Теперь это ненадолго. Что-то мне подсказывает».

Ей было жаль, и все же она ликовала. Ей хотелось броситься в его объятия и просить прощения. Ей хотелось сказать: «Я желаю вам смерти, Людовик, и ненавижу себя за это, но не могу избавиться от этого желания».

Она долго не могла уснуть. Она все думала о раскаленном бальном зале, и ей казалось, она все еще слышит звуки музыки, смешивающиеся с воем ветра за окном. Лица мелькали в ее сознании. Франциск, худой и алчный… алчущий ее тела, наполовину любящий, наполовину ненавидящий ее после того турнира, где Чарльз его одолел. Луиза, настороженная и испуганная, ее взгляды, что скользили по всему ее телу, полные боязливых догадок. И Маргарита, так тревожащаяся, чтобы путь ее брата к трону не был прегражден. Король… чей дух жаждал большей любовной пылкости, чем могло позволить его тело.

Она думала о Чарльзе на арене — об ужасном миге, когда ей показалось, что немец вышибет его из седла и, возможно, ранит. Затем она вспомнила его — победителя, получающего приз из ее рук.

Сколько еще? Сколько? — спрашивала она себя.

Ответа не пришлось ждать долго.

Она никогда не забудет то утро Нового года, когда зимний свет просочился в опочивальню и упал на серое лицо мужчины в постели. Она склонилась над ним с глубоким состраданием и произнесла:

— Людовик… вам сегодня очень дурно?

Он не ответил. Он даже не понял, что это говорила его прекрасная королева.

И тогда она осознала, что день, о котором она молилась и которого так ждала, настал.

Дверца клетки открывалась. Скоро она будет свободна.

И все же, глядя на это иссохшее лицо, на пустые, невидящие глаза, она смогла лишь прошептать:

— Какая жалость!

Облаченная во все белое, Мария в одиночестве сидела в своих покоях в отеле Клюни, известных как la chambre de la reine blanche. Здесь, по обычаю, ей предстояло провести шесть недель в трауре по мужу.

Мария была рада возможности вот так уединиться. Ее муж был мертв, но она знала, что еще не свободна для нового брака и что ее выбор, возможно, встретит сопротивление не только со стороны Англии, но и Франции. Она уже поняла, что англичане и французы будут спорить из-за ее приданого, драгоценностей и всех тех дорогостоящих атрибутов, которыми они сочли необходимым осыпать ее, прежде чем сделать королевой Франции. Битва еще не была окончена, а потому было приятно укрыться от двора и побыть наедине с несколькими фрейлинами: целых шесть недель, чтобы обдумать новую жизнь, что ждала впереди, и составить план, как не дать вновь лишить себя заветного желания.

Отель Клюни располагался на улице Матюрен и когда-то служил домом для клюнийских монахов. Он был мал по сравнению с Турнелем, но ее покои были вполне просторны. Мрачно убранные для траура и освещенные лишь восковыми свечами, они давали ей ощущение отрешенности от мира. В такой уединенной обстановке она могла ясно мыслить.

Как ни странно, она действительно скорбела о Людовике, ибо не могла забыть его мягкости и многочисленных проявлений доброты. И несмотря на облегчение, она испытывала легкую грусть оттого, что так жаждала его смерти. Так что, ликуя от обретенной свободы, она была немного печальна. И теперь, когда он был мертв, она знала, что опасность еще не миновала.

Это стало ей ясно во время встречи с Франциском. Хотя она и была отстранена от двора, близким родственникам было позволено ее навещать, и, конечно же, в их число входил и Франциск.

Они стояли друг против друга, и ни один не мог подавить волнения, что горело под маской скорби, которую, по требованию приличий, они должны были являть миру. Его будущее, как и ее, висело на волоске, ибо станет он королем Франции или нет, решится через несколько недель. Возможно, она уже сейчас могла сказать ему ответ.

— Моя дорогая belle-mère, — прошептал он, используя это обращение, которое всегда произносил с нежностью и намеком на забавную нелепость того, что столь юная и прекрасная особа состоит с ним в подобном родстве.. — Это печальные дни для вас, и я с нетерпением ждал возможности прийти и сказать, что думаю о вас каждый час.

Улыбка тронула ее губы. «Еще бы! — подумала она. — Ведь от меня зависит, будешь ли ты через несколько коротких недель коронован как король Франции».

— Вы всегда были так внимательны, — пробормотала она.

— Надеюсь, вы в добром здравии?.. — Его взгляд скользнул по ее фигуре.

— В превосходном здравии, — ответила она.

— И недомоганий никаких нет?

— Я чувствую себя так хорошо, как только можно ожидать… в данных обстоятельствах.

Она увидела, как в его глазах вспыхнула тревога, и ее едва не разобрал смех. «Так тебе и надо, Франциск, — подумала она. — Не ты ли выставил здоровенного немца в надежде выбить Чарльза из седла? Ты мог бы причинить ему вред… если бы он не был настолько лучше твоего немца».

— В данных обстоятельствах?.. — начал он.

— Вы забыли, что я недавно овдовела?

Его облегчение было явным. Куда девалась его былая утонченность? В своей тревоге он ее растерял.

— Я боялся, что здоровье короля неуклонно ухудшалось в недели перед его смертью.

— И все же бывали времена, когда он был так весел… почти как юноша. Право же, незадолго до смерти…

Франциск сжал кулаки. Ему до смерти хотелось спросить ее прямо: «Вы беременны?» Но это было бы неприлично, и если бы он только смог унять свое нетерпение на несколько недель, то все бы узнал.

Он ушел от нее, так и не прояснив для себя этот важный вопрос.

Луиза и Маргарита обняли Франциска, когда он пришел к ним прямо из отеля Клюни.

Луиза пытливо заглянула ему в лицо.

— Ты что-нибудь выяснил?

Франциск удрученно покачал головой.

— Она может еще и сама не знать, — предположила Маргарита.

— Но если бы уже были признаки, она бы тебе непременно сказала! — возразила Луиза.

— Она бы с радостью об этом объявила, — задумчиво произнесла Маргарита. — Она была бы так горда стать матерью короля Франции.

Луиза закрыла лицо руками.

— Не говори так. — Она содрогнулась. — Если это правда, я, кажется, умру от тоски.

Франциск подошел к матери и обнял ее за плечи. Она одарила его улыбкой, предназначенной для него одного.

— Дорогая, мы все равно будем вместе, — сказал он.

— И пока в мире есть ты, мой король, у меня будет причина жить. Но чтобы другой получил то, что принадлежит тебе! Думаю, я была бы готова задушить это отродье при рождении.

— Сомневаюсь, что тебе позволили бы присутствовать при родах, — мрачно возразила Маргарита.

— Ты не должна отчаиваться, — сказал Франциск. — Не думаю, что Людовик был на это способен.

Маргарита пристально посмотрела на брата.

— А другие? — спросила она.

— Я думаю, королева была… совершенно добродетельна.

Мать и дочь не скрыли облегчения. По крайней мере, Франциск не делил с ней ложа, и они склонялись к мысли, что Людовик, который был еще слабее, чем они предполагали, не мог зачать ребенка.

— Суть в том, — четко произнесла Маргарита, — возможно ли, что королева беременна?

— Это, безусловно, возможно, — сказал Франциск.

— Но если она добродетельная женщина, то маловероятно, — продолжала Маргарита.

— Через несколько недель мы узнаем, — вставила Луиза.

— И даже если мы узнаем, что королева беременна, — добавила Маргарита, — не стоит совсем отчаиваться, потому что она с равной вероятностью может родить как мальчика, так и девочку.

— Даже ты не понимаешь! — воскликнула Луиза. — Годами я мучилась. Я видела корону так близко и страдала от разочарований. И теперь я знаю, что конец этой ужасной неопределенности близок, но может оказаться, что все мои худшие страхи сбудутся. Это длилось слишком долго…

— Матушка, дорогая, — сказал Франциск, — скоро мы избавимся от наших страданий. Давайте помнить об этом.

Она просунула руку под его локоть и прижалась щекой к его рукаву, с обожанием глядя на него снизу вверх.

— Только мой король умеет меня утешить, — прошептала она.

— Что бы ни случилось, — напомнил ей Франциск, — мы есть друг у друга. Помни… троица.

— Да, — яростно сказала Луиза, — но это должна быть троица, на вершине которой — король Франции.

— У меня такое чувство, что так и будет, — спокойно сказала Маргарита.

Франциск улыбнулся ей.

— Разделяю твое мнение, моя жемчужина. Настолько, что я уже мыслю так, словно я — король Франции. Мы должны найти Марии Тюдор мужа… во Франции.

— Ты обсуждал это с ней? — спросила Маргарита.

— Пока еще слишком рано. В конце концов, она изображает траур по Людовику. Но я слышал, что ее брат уже прощупывает почву насчет Карла Кастильского. Такой союз не пойдет на пользу Франции. Более того, это будет означать, что нам придется вернуть ее приданое, да и вопрос с драгоценностями встанет. Людовик постоянно дарил ей безделушки, и, поскольку по праву они принадлежат французской короне, я бы не хотел, чтобы они покинули страну. Поэтому я уже подумываю о возможной партии для нее.

— Разумеется, во Франции, — сказала Луиза. — О, скорее бы выдать Марию Тюдор замуж, чтобы она перестала быть угрозой для Франциска!

— У меня на примете для нее два жениха. Герцог Лотарингский и герцог Савойский.

— Любимый мой, — воскликнула Луиза, — каким ты будешь королем! Какой счастливый день настанет для Франции, когда ты взойдешь на престол!

Маргарита, сияя глазами, опустилась перед ним на колени и, взяв его руку, поцеловала ее. Этот жест означал, что она выказывает почтение королю Франции.

— Так и должно быть, — прошептала Луиза. Затем ее глаза сузились, и она добавила: — Так и будет.

Марию охватило отчаяние. Стены ее траурных покоев казались ей тюрьмой, в которой она чувствовала себя обреченной.

Шесть недель она должна была оставаться здесь. Она смогла бы это вынести, если бы по окончании срока ее ждала свобода. Но существовали планы, как этому помешать. Для честолюбивых королей она была не столько женщиной, сколько разменной монетой. Франциск забыл о своей галантности, когда речь зашла о ее будущем. Неужели и Генрих забудет о своем обещании?

Страх стал ее спутником. Маленькая Анна Болейн, которая, несмотря на свою юность, умела держать ухо востро, рассказала ей, что среди французских фрейлин ходят сплетни: они заключают пари, кто возьмет верх в вопросе о следующем браке Марии — Франциск или король Англии.

Генрих вел переговоры о возобновлении брачного союза между ней и Карлом Кастильским — того самого, что был расторгнут, когда ее обручили с Людовиком. У Франциска же были на нее другие планы.

— Я этого не вынесу! — шептала Мария в подушки. — Я не потерплю. Генрих должен сдержать свое обещание.

Она впала в такую меланхолию, что ее фрейлины встревожились за ее здоровье. Она жаловалась на зубную и головную боль, а раз или два разражалась громким смехом, который переходил в рыдания.

— Королева осознает, что потеряла доброго мужа, — говорили ее фрейлины.

Каждый день она просыпалась, страдая от своего заточения в отеле Клюни, но в то же время радовалась уединению, которое давало ей время подумать. Она могла внезапно ощутить веселье, потому что освободилась от Людовика, но веселье тут же сменялось тоской, когда она спрашивала себя, долго ли продлится эта свобода.

Маргарита, услышав о состоянии здоровья королевы, с некоторой тревогой пришла навестить ее. Перепады ее настроения, рассудила Маргарита, могли быть вызваны ее положением, а Маргарита была из тех женщин, что предпочитали знать худшее и действовать сообразно.

В траурных покоях Маргарита обняла ее.

— Ты выглядишь бледной, — с тревогой сказала она.

— Разве ты удивлена?

— Вовсе нет. Ты пережила большое потрясение. И хотя смерть короля была ожидаема, когда такое случается, это все равно повергает в шок. Расскажи мне о своем здоровье. Я слышала, у тебя болят голова и зубы.

— Прежде у меня их никогда не было.

— У тебя есть какие-нибудь догадки, отчего бы это… помимо твоей скорби по королю?

Мария опустила глаза. Они были слишком настойчивы. Несмотря на тревогу за свое будущее, она почувствовала, как внутри нее закипает смех. Неужели это Франциск или Луиза послали Маргариту ее допросить? В своей великой тревоге они все трое растеряли свою утонченность.

— Думаю, в такое время мое недомогание вполне естественно.

— Есть ли еще какие-нибудь признаки?

— Сегодня утром меня немного мутило.

Увидев отчаяние, которое Маргарита не смогла скрыть, Мария упрекнула себя. Бедная Маргарита! Она всегда была так добра к Марии. Стыдно было ее дразнить.

Мария поспешно продолжила:

— Думаю, это оттого, что я расстроена. Я слышала, что мой брат уже планирует для меня новый брак.

— И ты не одобряешь такой брак?

— Я была обручена с Карлом Кастильским до того, как приехала во Францию. Тогда он не горел желанием жениться, а теперь я не горю желанием выходить за него. Тогда я была принцессой Англии, а теперь я — королева Франции.

— Клянусь, за время своего пребывания здесь ты полюбила Францию и не хочешь ее покидать.

Мария мечтательно устремила взгляд вдаль, и Маргарита продолжила:

— Мой брат беспокоится о тебе. Он хочет видеть тебя счастливой. Он устроил бы для тебя очень хорошую партию здесь, во Франции. Тогда тебе никогда не пришлось бы нас покидать.

— Я действительно люблю Францию, это правда, — ответила Мария. — Но не кажется ли тебе, что несколько неприлично думать о браке для меня, когда…

— Когда? — встревоженно спросила Маргарита.

— Когда я так недавно потеряла мужа?

— Браки особ королевской крови неизменно устраиваются без особого учета их личных чувств.

— Увы, — вздохнула Мария.

— И мой брат не хотел бы принуждать тебя к чему-то, что тебе не по душе.

— Сейчас мне по душе оставаться такой, как я есть.

— Это он понимает, но он выдвигает тебе определенные предложения, чтобы ты имела их в виду. И если твой брат станет настаивать, ты сможешь сказать ему, что у тебя есть свои планы.

Мария улыбнулась — таинственно, и так, что отчаяние Маргариты лишь усилилось.

— У меня есть свои планы, — прошептала она.

— Герцог Лотарингский, которого мой брат прочил тебе в мужья, обручен с дочерью герцога де Бурбона. Но Карл, герцог Савойский, был бы превосходной партией. О, Мария, пожалуйста, останься с нами.

С нежным порывом Маргарита обняла Марию. Не пытались ли эти ласковые руки нащупать, не округлился ли ее девичий стан?

Мария ответила на объятие, но продолжала хранить загадочный вид.

— Я ничего не могу решить… пока, — сказала она.

— Но я слышала, твой брат посылает во Францию посольство. Думаю, он желает, чтобы ты вернулась в Англию вместе с ним.

— Английское посольство! Интересно, кого он пришлет.

— Я знаю, что его возглавит герцог Суффолк.

Всякая печаль улетучилась, уступив место радости. Если Генрих посылает Чарльза, это может означать, что он помнит о своем обещании. Не говорит ли Генрих этим: «Теперь все зависит от тебя!»

Это меняло все. Чарльз едет. Ничто на свете не могло бы сделать ее счастливее.

Она должна скрыть свою радость. Маргарита была слишком наблюдательна. И, надо признать, немного коварна, ибо Маргарита, хоть и изображала из себя ее подругу, на самом деле была шпионкой своего брата.

Она прекрасно понимала, что, хотя Маргарита и выказывала ей дружбу, а Франциск постоянно намекал, что был бы рад более близким отношениям, они были ее врагами — в том смысле, что не помогут ей выйти замуж за Чарльза Брэндона.

Она была не так проста, чтобы не понимать причину желания Франциска устроить ее брак во Франции. Он хотел удержать ее приданое.

Но Чарльз едет! И на этот раз ее не обманут.

Она подошла к своему ложу и прилегла.

— Я немного устала, — сказала она Маргарите. — Думаю, мне придется отдыхать немного чаще… теперь.

— Ты хочешь сказать?..

— Лишь то, что мне, кажется, действительно нужен этот отдых, дорогая моя Маргарита. Спасибо, что пришла навестить меня.

Она отвернулась, и Маргарите пришлось уйти — растерянной, раздосадованной и погруженной в ту же ужасную неизвестность, что и до своего визита.

Неприлично было вдове быть такой счастливой. Но она ничего не могла с собой поделать. Просыпаясь, она хотела петь: «Чарльз едет во Францию». Это была ее последняя мысль перед сном.

Каждый день она ждала новостей об английском посольстве. Она говорила себе: «Именно сегодня он может войти в эти покои». Она знала, что скажет ему, когда он придет. «Чарльз, Чарльз, сейчас же. Никаких отлагательств. Мы не должны больше рисковать. Я ждала слишком долго и больше ждать не буду. Возьми меня сейчас, ибо я твоя, а ты мой, пока мы живы».

Но он все не приходил. Однако она не отчаивалась. Может, он сейчас ждет в Дувре. Может, шторм слишком силен. О, коварство морской стихии! Оно тревожило и пугало ее. Но он благополучно его преодолеет. Она была уверена.

«Скоро, любовь моя. Скоро я буду в твоих объятиях», — шептала она.

А тем временем троица высматривала признаки ее беременности и, она знала, попытается помешать ее браку с Чарльзом Брэндоном, потому что их план состоял в том, чтобы силой выдать ее замуж за Карла Савойского.

Скорее умереть, — сказала себе Мария.

Ее сжигало нетерпение. Дни тянулись невыносимо, и жизнь в траурных покоях в ожидании Чарльза была так уныла и тосклива, что она решила вдохнуть в нее хоть немного веселья.

Она держала при себе маленькую Анну Болейн. Девочка была сдержанна, в этом Мария не сомневалась; к тому же она была англичанкой.

— Скоро, — сказала Мария Анне, — мы отправимся в Англию. Я никогда не выйду здесь замуж.

Тут же она испугалась своей неосторожности и, взяв девочку за ее длинные черные волосы, предостерегла ее об ужасах, которые ее постигнут, если она когда-нибудь повторит услышанное.

Спокойные черные глаза были безмятежны. Мария знала, что может положиться на эту не по годам мудрую девочку.

Она позволяла одевать себя только Анне и настаивала, чтобы они говорили между собой по-английски. И если Анна и удивлялась нижним юбкам, на которых настаивала Мария, то вида не подавала.

— Ну вот! — воскликнула Мария. — Как я выгляжу?

Анна склонила голову набок, и в ее черных глазах читалось неодобрение. Она уже была щепетильна в нарядах и слыла юной модницей, на которую всегда можно было положиться в выборе украшений, лучше всего подходящих к тому или иному платью.

— Слишком полная, мадам, — сказала Анна.

Тут Мария рассмеялась и, взяв девочку за руки, закружилась с ней по комнате.

— Так я выгляжу полной, да? Ты бы тоже так выглядела, мистрис Анна, если бы на тебе было столько же нижних юбок, сколько на мне. И вот что я тебе скажу: завтра я надену еще одну нижнюю юбку, и я хочу, чтобы ты нашла какую-нибудь стеганую подкладку.

— Подкладку, мадам?

— Я сказала, подкладку. Уж больно любопытны эти черные глазки. Ничего, малышка Анна. Скоро все узнаешь. А пока — ни слова… никому ни слова о нижних юбках или подкладке. Ты меня понимаешь?

— Да, мадам. — Черные глаза были скромно опущены, но уголки губ приподнялись. Девочка была достаточно остроумна, чтобы оценить шутку.

Каждый день в отель Клюни к Марии приходили Луиза, Маргарита или Франциск.

С каждым днем ее стан, казалось, становился все шире, и каждый раз, покидая ее, они пребывали во все большем отчаянии.

Глаза Марии, сверкая от возбуждения, внимательно следили за ними. Они знали, что она хранит какую-то тайну, которая доставляет ей величайшее удовольствие.

— Сомнений быть не может, — в отчаянии сказала Луиза. — Людовик оставил ее беременной.

Франциск ударил кулаком по колену.

— Месяцы ожидания… потом роды. И если это будет мальчик… Честью дворянина клянусь, почему Судьба так жестока!

Луиза мерила шагами свои покои.

— И до этого дошло. Все эти годы, и теперь… вот это. Кто бы мог подумать, что Людовик на такое способен!

Лишь Маргарита могла утешить.

— Может быть, родится девочка, — сказала она.

Но даже в этом случае им предстояли месяцы неопределенности.

Мария заперла дверь своей комнаты и взяла маленькую Анну за руки. Она кружилась с ней по комнате, пока обе не запыхались.

— Анна, ты видела ее лицо? Маргариты, я имею в виду. Бедная Маргарита! Стыдно, право. Она была мне хорошей подругой.

— Своему брату она была лучшей подругой, мадам.

— Что ж, Анна, это естественно. А что до Луизы, то, я думаю, она хотела бы меня убить.

— И убила бы, мадам, если бы можно было скрыть это деяние.

— Я это прекрасно знаю. Возможно, поэтому моя маленькая шутка и доставляет мне такое удовольствие.

— Подкладка сползла, мадам.

— Мне в ней жарковато, Анна. Пожалуй, завтра надену поменьше нижних юбок.

— Вам нельзя становиться меньше, мадам.

— Не раньше, чем придет время, — был ответ. — Ты слышала какие-нибудь слухи о посольстве из Англии?

— Нет, мадам, только то, что король выбрал герцога Суффолка, чтобы его возглавить.

Мария всплеснула руками.

— Мой Чарльз, скоро он будет со мной. — Она снова закружилась по комнате, протянув руки, словно к партнеру. Внезапно она остановилась. — Я должна скорбеть о Людовике. Бедный Людовик, он всегда был так добр ко мне. Но я не могу притворяться, Анна. Как я могу скорбеть, когда ко мне едет Чарльз? И когда он приедет, на этот раз я его никогда не отпущу.

Анна подбежала к ней и подняла подкладку, выпавшую из-под ее юбок.

Мария выхватила ее и подбросила высоко в воздух.

— Когда он будет здесь, шутка закончится. Уверяю вас, я бы не хотела, чтобы он увидел меня неуклюжей.

Затем она рассмеялась и немного поплакала, а Анна смотрела на нее серьезными глазами.

Маргарита, с широко раскрытыми глазами и бледным лицом, вбежала в покои своей матери.

— Что случилось, дорогая моя? — спросила Луиза, и Франциск, который был с матерью, быстро подошел к сестре.

— Я только что от королевы, — пролепетала Маргарита.

— И она тебе сказала… — начал Франциск.

Маргарита покачала головой.

— Я не могу в это поверить, и все же…

— Дорогая моя, на тебя не похоже говорить так бессвязно, — прошептал Франциск.

— Ну же, ну же, — нетерпеливо вставила Луиза. — В чем дело?

— Я разглядывала ее фигуру и думала, что она стала еще плотнее со вчерашнего дня. Она сидела, и вдруг встала. Уверена, глаза меня не обманули, но мне показалось, что что-то под ее платьем шевельнулось.

— Неужели все зашло так далеко! — в панике воскликнула Луиза. Она начала считать по пальцам. — Они поженились в октябре. Могло ли это случиться тогда? Невозможно. Старый Людовик был бы так горд, что никогда не сохранил бы это в тайне.

— Не ребенок, — медленно произнесла Маргарита, — определенно не ребенок. Словно что-то… соскользнуло.

Все трое переглянулись.

Первой заговорила Луиза.

— Это невозможно. Неужели она пытается нас обмануть? С какой целью? Что она надеется этим выиграть?

— Немного развлечься, — предположил Франциск и рассмеялся, отчасти от облегчения. Ибо если то, что пришло ему в голову, было правдой, он станет очень счастливым человеком.

— Мы должны это выяснить, — заявила Луиза.

— Как? — спросила Маргарита.

— Как, дорогая моя! Я пойду в ее покои. Я посмотрю, что она носит под своими нарядами.

— Вы же не хотите сказать, маман, — возразила Маргарита, — что пойдете в спальню королевы и попросите показать, что на ней под платьем! Помните, она все еще королева Франции.

— Дорогая моя Маргарита, если твои глаза не обманули тебя так же, как эта девчонка пытается обмануть нас, то я — в данный момент — мать короля Франции. Думаю, мой сын никому не позволит критиковать мои действия. Не так ли, сир?

— Матушка, если я когда-нибудь забуду, чем вам обязан, я буду недостоин носить корону.

— Тогда я воспользуюсь этим шансом. Пойдем со мной, Маргарита. Но подожди немного. Мы подготовим ее к нашей встрече. Пойди, дорогая, и пошли одного из пажей в отель Клюни, чтобы передать королеве, что мы просим позволения навестить ее.

Мария с нежностью похлопала себя по животу. Визит Луизы и Маргариты! Когда приходила первая, можно было всегда рассчитывать на развлечение; ей никогда не было стыдно обманывать ее, в отличие от Маргариты.

— Как я выгляжу, Анна?

— Очень беременной, мадам.

— Как бы ты сказала, дитя мое? Три месяца?

Смех подступил к губам Анны.

— Похоже, мадам, что вы носите крупного и здорового мальчика, и уже больше трех месяцев.

— И если я выгляжу крупнее других женщин, это естественно, мистрис Анна. Разве я не ношу маленького короля? Высоко ли я его ношу? Говорят, это признак мальчика.

— О да, мадам. Но вы чересчур крупная.

— Оставим это сейчас, Анна. Я буду оставаться такой до прибытия английского посольства. Посмотри, кто у двери.

Анна вернулась, и ее глаза сверкали.

— Мадам д’Алансон со своей матерью, мадам.

Мария подошла к своему ложу и возлегла на него, приняв изможденный вид.

— Ну как, Анна?

— Превосходно, мадам.

— Введи их. А потом незаметно отойди в угол и сядь там с рукоделием. Ты должна выглядеть очень серьезной. Помни, что ты в траурных покоях.

Марию мог бы насторожить воинственный блеск в глазах Луизы, но она едва взглянула на нее.

Она слабо улыбнулась и протянула руку.

— Добро пожаловать, — сказала она тихим голосом. — Мне так приятно видеть вас здесь. И Маргариту тоже. Добро пожаловать, дорогая.

— До нас доходят слухи о вашем здоровье, которые нас несколько беспокоят, — сказала ей Маргарита.

— Мое здоровье? Вы не должны так тревожиться обо мне. Все это так естественно.

— Ну, и как вы себя чувствуете, мадам?

— Немного устала. Иногда подташнивает. Аппетит пропал, и порой тянет на что-нибудь эдакое.

— Надеюсь, слуги о вас хорошо заботятся.

— Заботятся как нельзя лучше. Маленькая Болейн — просто сокровище.

— Мне бы очень хотелось, — сказала Маргарита, — бывать у вас почаще.

— В такое время мне хорошо и с маленькой Болейн. Я не в настроении даже для вашей блистательной беседы.

Луиза почти не говорила, но ее острые глаза ни на миг не отрывались от возлежавшей королевы.

Она подошла к ложу, и на щеках ее загорелись два красных пятна.

— Надеюсь, мадам, — произнесла она, — вы не заразились королевской хворью, когда так заботливо за ним ухаживали.

— Королевской хворью?

— Подагра! — прошипела Луиза и, стремительно наклонившись над ложем, коснулась того места, где подкладка под платьем Марии была самой толстой.

— Мадам! — возмущенно вскричала Мария, вскакивая с ложа.

Луиза, торжествующая, в полной мере осознающая, что как привилегированная мать короля она может позволить себе любую фамильярность с вдовствующей королевой, рывком задрала платье Марии, обнажив слои нижних юбок. Но, не удовольствовавшись этим, она полезла дальше, пока не смогла ухватиться за подкладку.

Мария взвизгнула от возмущения, но теперь командовала Луиза.

— Уж не новая ли мода из Англии? — спросила Маргарита, и в голосе ее послышался смех.

— Именно так, — ответила Мария. — Вам не понравилось?

— Она придавала вам вид беременной женщины, — продолжала Маргарита, видя, что ее мать онемела от смеси восторга и ярости.

— Вот как? — спокойно отозвалась Мария. — Что ж, должно быть, это кого-то радовало, а кого-то и огорчало.

— В своем естественном виде ваша фигура куда очаровательнее, — продолжала Маргарита.

Мария вздохнула и уперла руки в бока.

— Пожалуй, вы правы.

К этому времени Луиза вновь обрела дар речи, и тревога многих лет начала отступать. Но она должна была убедиться. Она схватила Марию за руку и встряхнула.

— Вы скажете мне, — произнесла она, — что вы не беременны.

Озорные глаза Марии смотрели прямо в глаза Луизе. Маленькая игра окончилась. Пришло время сказать им правду.

— Мадам, — сказала она, — я не беременна. Надеюсь, что вскорости буду иметь удовольствие приветствовать короля и сказать, как и все его подданные: «Vive François Premier!».

Он сидел напротив нее в траурных покоях — красивый и беззаботный, как никогда. Тревога миновала, более того, она осталась в прошлом, потому что ушла навсегда.

Он сидел с щегольской непринужденностью, закинув ногу на ногу, и изучал ее улыбающимися глазами.

— Для меня честь, — скромно произнесла она, — принимать у себя короля Франции.

— Поразительно, — ответил он, — оказывается, я стал королем, еще не зная об этом.

— Случались вещи и почуднее.

Он внезапно рассмеялся, а затем сказал:

— Надеюсь, игра вам понравилась.

— Это было очень весело, — откровенно ответила она.

— Она доставила много беспокойства моей матери и сестре.

— И вам, боюсь.

— Мне кажется, вы немного méchante, моя belle-mère.

— Потому-то меня всегда и тянуло к вам, мой beau-fils. Мы в чем-то похожи.

— Все эти недели неопределенности! Я бы уже короновался в Реймсе.

— Но это еще впереди, сир.

— Вам следовало бы трепетать, ведь вы так одурачили короля и его семью.

— Так бы я и делала, не знай я, что король любит шутки — даже над самим собой — не меньше моего.

— И все же это было уже слишком.

— Значит, сир, вы и вправду разгневаны. Но я в это не верю. Вы по-прежнему смотрите на меня с такой дружбой.

Франциск рассмеялся, и она присоединилась к нему. Она вспоминала юную Анну, заботливо подкладывавшую ей валики, и выражение лица Луизы, когда та изучала ее располневшую фигуру.

— Это была славная шутка, сир, — сказала она сквозь приступы смеха. — Вы ведь признаете.

— Тогда так не казалось, — сказал он, пытаясь выглядеть серьезным, но не смог придать лицу суровое выражение. Он думал: «Почему мне досталась не эта девушка, а Клод?» Он уже строил планы. Он выдаст ее замуж за Савойского, и она с мужем останется при дворе. Он продолжит свой флирт, и, когда он будет королем, а она — герцогиней Савойской, была всякая надежда, что их маленький роман достигнет своей кульминации. Он мог бы договориться с Савойским, что брак будет по расчету. Савойский вовсе не обязан быть ей мужем, и она сможет стать maîtresse-en-titre короля Франции. Королю нетрудно устроить подобные дела.

Он видел впереди весьма приятное будущее, так как же ему было на нее сердиться?

— Не будь вы так прекрасны, — сказал он, — я бы, пожалуй, решил, что вас следует как-то наказать.

— Тогда я благодарю святых за то, что они даровали мне лицо, угодное королю Франции, — да и фигуру тоже… хотя однажды она ему не так уж и понравилась.

— Итак, — продолжал Франциск, — вместо того, чтобы послать стражу арестовать вас и бросить в какую-нибудь темную темницу, я расскажу вам о будущем, которое я для вас приготовил. Знайте, я никогда не позволю вам покинуть Францию.

Все веселье сошло с ее лица. Теперь она была настороже.

— Мой дом в Англии, — начала она. — Теперь, когда у меня больше нет французского мужа, я должна вернуться на родину.

— Дорогая моя belle-mère, мы найдем вам мужа, который вам понравится. На самом деле, у меня уже есть кое-кто на примете.

— Случайно не герцог Савойский?

— Так вы уже положили на него глаз. Он будет вам хорошим мужем.

— Когда я буду выходить замуж, сир, я бы хотела сама выбрать себе супруга.

Франциск медленно опустил ногу. Он поднялся и подошел к ее креслу. Там он остановился, с улыбкой глядя на нее сверху вниз.

— Вы прекрасно знаете о моих чувствах к вам.

— О да. Вы прощаете мне мои глупости, потому что вам нравится мое лицо, а теперь и моя фигура.

Он взял ее за руки и поднял на ноги, встав очень близко.

— Я много думал о нашем будущем, — сказал он.

— О нашем?

— О вашем и моем.

— У вас великая судьба.

— Я бы хотел, чтобы вы разделили ее со мной. Думаю, вместе мы обрели бы великое… удовлетворение.

— Мне — разделить вашу жизнь? А ваша королева?

— Бедная маленькая Клод. Она будет покорно исполнять свой долг, но не станет претендовать на то, чтобы разделить со мной жизнь.

— Но она делит с вами трон.

— Здесь, во Франции, настоящая королева — та, которую любит король, а не та, на которой он женат.

— Вы предлагаете мне стать вашей любовницей!

— Не смотрите с таким ужасом. Вы забыли, что теперь я — король. Все, чего вы пожелаете, будет вашим. Савойскому разъяснят его положение, так что он не станет для вас помехой.

— Понимаю. Так дела устраиваются во Франции?

— Так я намерен устраивать дела во Франции.

Он обнял ее, но она уперлась руками ему в грудь, не подпуская к себе. Теперь он видел, что она и вправду его боится.

— Франциск, — с мольбой произнесла она, — вы всегда были моим другом.

— И всегда им буду, надеюсь.

— С того самого мига, как я вас увидела, вы были добры ко мне, хотя мой приезд вполне мог означать крах всех ваших надежд. Больше, чем кто-либо другой, вы помогли мне почувствовать себя желанной гостьей и освоиться в новой стране.

— Я к этому и стремился.

— Поэтому сейчас я буду с вами откровенна. Я попрошу вас о помощи. Вы мне нравитесь, Франциск. Видите, я говорю с вами как с другом, а не как с королем Франции. Но я никогда добровольно не стану вашей любовницей. О, дело не в том, что я вас ненавижу или нахожу отталкивающим. Это было бы глупо. Все знают, что вы самый привлекательный мужчина во Франции. Но, Франциск, до приезда во Францию я уже любила, и я не меняюсь. Я буду любить одного человека вечно.

— Суффолк? — сказал Франциск.

— Вы знаете.

— Вы выдали свои чувства на турнире, когда он сражался с немцем.

Она сцепила руки на груди и умоляюще смотрела на него. Франциск отвернулся. Это было уже слишком. Разыграв его и всю его семью, она теперь просила его помочь ей тайно выйти замуж за Суффолка, чтобы приданое и драгоценности все-таки не остались во Франции.

Дерзость этой девушки превосходила всякое воображение.

Она вцепилась в его руку, и в ее прекрасных глазах стояли слезы.

— О, Франциск, вы, такой галантный и мудрый, вы должны понять. Я расскажу вам все, ведь вы мне как брат… самый дорогой и добрый брат, какой только может быть у девушки. Я думала, что умру от горя, когда мне сказали, что я должна выйти за Людовика. И мой брат пообещал, что если я соглашусь, то после его смерти смогу выйти замуж, за кого пожелаю. Это время пришло, и я рассчитываю, что брат сдержит свое слово.

Франциск отошел от нее и задумчиво потянул за портьеру.

Не поворачиваясь, он сказал:

— Могу сказать вам одно. Ваш брат не намерен сдерживать свое обещание. Он ведет переговоры о вашем втором браке с принцем Кастильским.

— Когда я увижу брата, я смогу его переубедить.

— Так же, как надеетесь убедить меня?

— Я знаю, что в глубине души вы добры и всегда поможете женщине в беде.

— Вы просите слишком многого, — сказал Франциск.

И в самом деле, она, что отвергла его объятия, теперь имела дерзость просить его помочь ей соединиться с соперником!

— Многого... Но не для вас… не для короля… всемогущего короля.

— Брак принцесс не может решаться по прихоти одного короля.

— Даже если этот король собирается сделать принцессу своей любовницей, выдав ее замуж за покладистого мужа?

Франциск пробормотал:

— Мои министры желают, чтобы вы остались во Франции.

— Но вы ведь не позволите вашим министрам править Францией, не так ли?

Она подошла и скромно встала у его локтя. Когда он взглянул на ее прелестное юное лицо и увидел в нем решимость, когда вспомнил, как она была взволнована на турнире, он был тронут. Он восхищался женщинами, которые знали, чего хотят, и всей душой стремились этого добиться. Он верил — и знал, что будет верить всю жизнь, — что самые удивительные люди на свете — это его мать и сестра. Они всегда знали, чего хотят, и всегда были достаточно смелы, чтобы за это бороться. Мария Тюдор была из той же породы. Поэтому он не мог не восхищаться ею, одновременно сокрушаясь о том, что можно было бы назвать ее наглостью. Женщины всегда оказывали на Франциска глубокое влияние; воспитанный такой матерью и сестрой, в годы своего становления именно они были его главными спутницами. Он идеализировал их, предпочитал их общество обществу мужчин и не мог вынести разочарования тех, к кому питал хоть какую-то привязанность. Женщины пробуждали в нем все его рыцарство, и как он был готов пожертвовать своим желанием ради Франсуазы, так и теперь был готов сделать это ради Марии Тюдор.

Он взял ее руку и поцеловал.

— Я завидую Суффолку, — сказал он.

Она откинула голову и рассмеялась, показав идеальные белые зубы и полную, округлую шею. «Что я теряю!» — с сожалением подумал Франциск.

— Вы! — воскликнула она. — Вы никому не завидуете. Вы — король Франции, кем всегда и мечтали быть, и подданные будут вас обожать, особенно подданные женского пола. Так что вам завидовать некому.

— Никому, кроме Суффолка, — ответил он.

— Франциск, вы мне поможете? Вы позволите мне увидеть Чарльза, когда он приедет? Вы не станете чинить препятствий нашему браку? — Она вскочила и обвила его шею руками. — Франциск, как же я люблю своего beau-fils!

Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз поверх своего длинного носа, придававшего его лицу лукавое выражение.

— Но не так, как любите Суффолка? — жалобно спросил он.

Она печально покачала головой и поцеловала его в щеку. Затем скромно опустилась перед ним на колени и, взяв его руку, поцеловала ее.

— Я буду помнить вас всю жизнь, — сказала она, — как одного из лучших друзей, что у меня когда-либо были.

Мария мерила шагами свои покои. В соседней комнате обедало английское посольство, и среди них был Чарльз. Она его еще не видела, но знала, что он там.

Шесть недель со дня смерти Людовика еще не истекли, но герцогу Суффолку, как посланнику ее родного брата, будет позволено навестить ее.

Сгорая от нетерпения, она изводила юную Анну и всех своих фрейлин. Как же ей надоел ее белый траур! Как хотелось надеть что-нибудь веселое. Ее уверяли, что ничто не может быть ей к лицу больше, чем белые одежды, но она сомневалась и так жаждала предстать перед возлюбленным во всем блеске.

Франциск, который 28 января короновался в Реймсе, очевидно, намеревался сдержать свое обещание, ибо не возражал против того, чтобы Суффолк получил частную аудиенцию у Марии. Именно этой встречи она теперь и ждала.

Казалось, прошли часы, прежде чем он вошел. Она несколько секунд пристально изучала его, а затем бросилась в его объятия.

— Я думала, мне никогда не обрести свободу, — сказала она.

Он поцеловал ее нежно и страстно, но она почувствовала его тревогу.

— Что такое, Чарльз, — спросила она, — ты разве не счастлив?

— Я был бы счастлив, только если бы между нами ничего не стояло.

— Но мы оба теперь свободны. Подумай об этом, Чарльз! И Франциск — мой друг. Он нам поможет. Нельзя медлить. Я не позволю тебе снова меня покинуть.

Он взял ее лицо в ладони и покачал головой.

— Есть еще король, — сказал он.

— Генрих? Но у меня есть его обещание.

— Он строит планы насчет твоего брака, и меня в этих планах нет.

— Тогда ему придется изменить свои планы. Ты забываешь, он дал мне слово. Ну что ты, дорогой мой Чарльз, не надо печалиться. Я была так взволнована… так ждала этого момента. И теперь, когда он настал, я не позволю снова себя обмануть.

— У меня был долгий разговор с твоим братом перед отъездом из Англии.

— Но Генрих знает, что будет. Он не послал бы тебя сюда ко мне, если бы не одобрял наш брак, ведь он должен знать, что я намерена за тебя выйти.

— Я должен тебе кое-что сказать, дорогая моя. Перед моим отъездом из Англии Генрих заставил меня принести торжественную клятву.

Мария посмотрела на своего возлюбленного трагическими глазами.

— И я ничего не мог поделать, кроме как принести ее.

— И что же это за клятва?

— Что я не стану склонять тебя к обручению и не воспользуюсь возможностью, которую предоставит мне мое пребывание здесь.

— Генрих заставил тебя это пообещать! И ты пообещал?

— Любимая моя, ты же знаешь своего брата. Что еще я мог сделать? Мне бы не позволили сюда приехать, если бы я не дал клятву.

Мария смотрела перед собой, прищурив глаза. Ее губы были плотно сжаты.

— Меня больше не обманут, — заявила она. — Говорю тебе, не обманут.

Затем она обвила его шею руками, осыпая его яростными поцелуями.

— Я тебя не отпущу, — настаивала она. — Я свою часть уговора выполнила, и Генрих выполнит свою. Чарльз, если ты меня любишь, ты не позволишь жалкому обещанию нас разлучить. Ты меня любишь, Чарльз? Ты любишь меня хоть на десятую долю так, как я тебя?

— Я люблю тебя бесконечно.

— Тогда почему ты так печален?

— Потому что, любимая моя, я боюсь, что наша любовь нас погубит.

Они не могли долго оставаться наедине. То, что им дали это короткое время, уже было большой уступкой. Он должен был вернуться к посольству, она — к своему притворному трауру.

Но прежде чем он ушел, она показала ему свою решимость. Она была из рода Тюдоров и добьется своего.

Она говорила с Анной Болейн о своих подозрениях. Она была уверена, что многие завидуют ее Чарльзу.

— Ну посмотри, — восклицала она, — он так красив, так умен, так искусен во всем, что делает. Он лучший друг моего брата. Вот они и завидуют ему — такие, как Норфолк, пытаются разрушить дружбу между ним и Генрихом. Они нашептали яд в уши моему брату, и он забыл о своем обещании. Но я не забыла.

Ей нравилось говорить с Анной, потому что девочка никогда не пыталась ее утешить. Она просто сидела и слушала, лишь изредка вставляя какое-нибудь проницательное замечание.

— Именно по этой причине Генрих и взял с Чарльза обещание перед его отъездом из Англии. Но мой брат и мне дал обещание, и я, говорю тебе, не намерена об этом забывать. Король Франции поможет. Так что я настою на том, чтобы Генрих сдержал свое слово. Ибо если мой брат не хотел, чтобы я получила Чарльза, зачем он послал его сюда с посольством?

— Говорят, он послал герцога Суффолка, чтобы заманить вас обратно в Англию, мадам.

— Значит, они толкуют обо мне и Чарльзе, да?

— Говорят, герцог — человек весьма честолюбивый, мадам, и, не сумев заполучить эрцгерцогиню, он попытает счастья с королевой.

Мария резко дернула Анну за длинные черные волосы.

— Не смей говорить мне об эрцгерцогине. Чарльз никогда ею не увлекался.

— Да, мадам.

— И заруби себе на носу, малышка Болейн: мой Чарльз никогда не стал бы заманивать меня обратно, чтобы мой брат мог выдать меня за этого безвольного болвана из Кастилии.

Духовник королевы пришел в ее покои и попросил позволения поговорить с ней наедине. Когда Мария знаком велела Анне удалиться, девушка тихо вышла из комнаты.

Монах был англичанином — и то, что у нее был духовник из ее родной страны, было еще одной уступкой со стороны Франциска.

— Мадам, — сказал он, — я хочу поговорить с вами по одному крайне неотложному делу.

— Говорите, — велела Мария.

— Оно касается одного из наших соотечественников, который находится здесь с миссией.

Мария изучала его, сузив глаза.

— Какого именно? — потребовала она.

— Его светлости герцога Суффолка.

— И что же с его светлостью герцогом Суффолком?

— Весьма честолюбивый дворянин, мадам.

— Вот как? Не вижу в честолюбии ничего дурного. Не сомневаюсь, что и у вас оно скрывается за этой святой миной, которую вы являете мне и всему миру.

— Мадам, я пришел предостеречь вас.

— О чем и от кого?

— От этого честолюбца.

Щеки ее пылали, но монах не обратил внимания на грозные знаки.

Он беззаботно продолжал:

— Говорят, ваше высочество склонны благоволить к этому человеку, и меня предупредили, что я должен поведать вам, что он за человек. Остерегайтесь Суффолка, мадам. Он якшается с дьяволом.

— Кто вам это сказал?

— Общеизвестно, что у сэра Уильяма Комптона на ноге язва, которая никак не заживает. Ваш брат, сам король, приготовил мазь, которая излечивала другие язвы. Язву Комптона не берет ничто. И знаете почему?

— Да, — ответила Мария. — Комптон вел слишком веселую жизнь, и язва — лишь внешний признак всех его забав.

— Ваше высочество судит о нем неверно. Суффолк наложил на него заклятие из ревности к дружбе короля. Суффолк — друг Уолси, который, как известно, один из слуг дьявола.

— Они и мои друзья, сэр монах. А вы — нет. Дурак, неужели ты думаешь, что я отнесусь к твоей лжи иначе, чем она того заслуживает? Если в твоей затуманенной башке осталась хоть крупица здравого смысла, ты немедля уберешься с глаз моих долой, ибо вид твой мне так противен, что я не желаю больше смотреть на твое глупое лицо. И вот что я тебе скажу: если ты повторишь кому-нибудь ту ложь, что сказал мне, скоро у тебя не останется языка, чтобы говорить даже правду, если тебе вообще придет такое в голову, в чем я сомневаюсь.

— Леди Мария…

Она шагнула к нему, занеся руку для удара. Монах поспешно ретировался.

Когда он ушел, она бросилась на свое ложе. «Так много врагов, — подумала она. — Могущественные люди против нас. Чем все это кончится?»

Но она не позволила себе усомниться в успехе дольше, чем на мгновение.

Состоялась еще одна встреча с Чарльзом.

Она предстала перед ним с видом победительницы.

— У меня есть ответ, — сказала она. — Генрих заставил тебя поклясться не влиять на меня. Что ж, ты сдержал обещание. Ты на меня не влиял. Мое решение давно принято. Он заставил тебя пообещать не склонять меня к обручению с тобой. Ну что, разве я нуждалась в уговорах? Итак, Чарльз, ты свое обещание сдержал. Но я настаиваю, чтобы ты обручился со мной. Я приказываю тебе жениться на мне.

Чарльз печально покачал головой.

— Боюсь, это не поможет.

— Поможет, — настояла она.

— А что потом?

— О, давай не будем думать о том, что будет потом. Я с этим разберусь, если понадобится. Я дам понять Генриху, что твердо решила выйти за тебя и приказала тебе повиноваться. О, Чарльз, почему ты медлишь? Ты не хочешь на мне жениться?

— Больше всего на свете. Но я хочу прожить с тобой в мире и согласии до конца наших дней. Я хочу видеть, как растут наши дети. Я не хочу нескольких коротких ночей, а потом — темницу для нас обоих.

Она взяла его за руки и, смеясь, посмотрела на него снизу вверх.

— Я бы и не думала дальше этих нескольких коротких ночей, — ответила она.

И тут его чувства, казалось, воспламенились от ее страсти. Он жадно схватил ее, и они замерли в объятиях.

Затем она сказала:

— Если ты не женишься на мне, Чарльз, я уйду в монастырь. Я не позволю бросить себя этому другому Карлу. О, дорогой мой, не бойся. Я встречусь с Генрихом. Он никогда не причинит нам вреда. Он слишком сильно меня любит и часто говорил, что ты — его лучший друг. Что ты скажешь, Чарльз?

— Когда? — спросил он, приблизив губы к ее уху.

— Как только это можно будет устроить. Франциск нам поможет.

— Тогда, — сказал Чарльз, — мы поженимся. И когда все будет сделано, вместе встретим все, что предстоит встретить.

— Я обещаю тебе одно, любовь моя, — торжественно сказала она. — Сожалений не будет. Пока я жива, их не будет.

В домовой часовне отеля Клюни в глубочайшей тайне состоялась церемония бракосочетания.

Присутствовало всего десять человек, а священник был скромным служителем, который, когда его позвали, и понятия не имел, кого ему предстоит обвенчать.

И вот Мария стояла, блаженно-счастливая, ибо это была та самая церемония, о которой она мечтала много лет.

Обручальное кольцо, обручальный поцелуй — как не походило это событие на то, другое, в отеле де ла Грютюз, — каким простым было это и каким пышным то!

Она улыбнулась, вспомнив парчовые одеяния и сверкающие драгоценности; они сослужили свою службу, скрыв отчасти то горькое уныние и печаль, что царили тогда в ее сердце.

Теперь на ней не было драгоценностей, и церемония была проста, но свое ликование, свое безграничное счастье она несла с большей гордостью, чем носила дорогие сокровища Франции и Англии.

И пока она стояла рядом со своим женихом, один из зрителей, с улыбкой глядя на новобрачных поверх своего длинного носа, цинично сказал себе, что был глупцом, уступив эту сияющую девушку сопернику. И все же ему было приятно созерцать собственное рыцарство, и он навсегда запомнит благодарные взгляды невесты.

Церемония закончилась, и Мария Тюдор стала женой Чарльза Брэндона.

Король Англии мог быть в ярости, но, по крайней мере, у них было благословение короля Франции.

Сельская Англия была в самом своем весеннем цвету, когда Мария и ее муж вернулись на родину. Какая радость — снова ехать по проселочным дорогам родной земли с избранником рядом.

Чарльз был идеальным возлюбленным, идеальным мужем, каким она его всегда и знала, — просто потому, что давным-давно решила, что он — единственный мужчина для нее. Он был более встревожен, чем она, особенно с тех пор, как они пересекли море. Он был полон дурных предчувствий, думая о встрече с королем.

Когда они приблизились к Лондону, она сказала:

— Чарльз, что бы теперь ни случилось, оно того стоило.

Он повернулся и улыбнулся ей. Ее безрассудство забавляло и восхищало его, хотя часто и пугало. И когда он думал о медовом месяце и неистовой страсти своей жены, он мог честно сказать, что оно того стоило и он поступил бы так снова.

— Но, — добавил он, — вкусив блаженства, я не смог бы теперь от него отказаться.

— И не откажешься, — возразила она. — Я хорошо знаю Генриха. Он хочет, чтобы мы вернулись ко двору. Он будет говорить с нами сурово, но это не следует принимать всерьез. В глубине души он ликует, что мы возвращаемся домой.

Чарльз не стал этого отрицать. Но он не мог забыть о тех вельможах, что были его врагами и которые будут готовы отравить разум короля ядом против него. Если бы Уолси не был на его стороне, он чувствовал, его почти наверняка ждала бы камера в Лондонском Тауэре.

Уолси и впрямь был его другом, и именно он предупредил герцога, как следует действовать. Король, сказал ему Уолси, крайне недоволен и сестрой, и ее мужем. Жениться без согласия короля, да еще так скоро после того, как королева овдовела, — это был безрассудный, можно сказать, предательский поступок. Уолси трепетал при мысли о гневе короля, но, зная его великую любовь к сестре, полагал, что его величество можно будет немного умилостивить, если Мария передаст ему свою французскую ренту, составлявшую около двадцати четырех тысяч фунтов. Кроме того, был еще вопрос о приданом королевы, которое Франциск обещал ей вернуть. Это было около двухсот тысяч крон. Если короля любезно попросить принять эти деньги вместе с серебром и драгоценностями королевы, он, возможно, проявит некоторую снисходительность.

Мария, услышав это, рассмеялась. Она беззаботно махнула рукой:

— Пусть забирает все мое добро. Какое мне дело? Главное, что мы вместе, Чарльз.

— Сомневаюсь, что мы сможем позволить себе жизнь при дворе.

— Полагаю, сэр, у вас есть поместья в Суффолке?

— Боюсь, после всей той роскоши, к которой ты привыкла, они покажутся тебе довольно скромными.

— Никогда я не была так несчастна, как в самой пышной роскоши, Чарльз. Если понадобится, я буду счастлива и в Суффолке. Впрочем, не думаю, что Генрих позволит нам покинуть двор. Разве он не любил всегда, чтобы мы были рядом? Ну же, когда он собирался устроить турнир, его первой мыслью было: «Где Мария? Где Суффолк?».

— Это было до того, как мы его так оскорбили.

— Глупости! Генрих обижается лишь на тех, кого не любит. А нас он любит обоих. Нас простят.

— Дорогой ценой.

— Кого волнует цена?

— Двадцать четыре тысячи фунтов? Двести тысяч крон?

— Ну полно, Чарльз, разве я этого не стою?

Он рассмеялся. Она стоила всех сокровищ Франции и Англии… да и всего мира, сказал он ей.

Теперь, пока они ехали, она вспоминала, как покидала Париж в сопровождении придворной знати. Сам Франциск провожал ее верхом, и ей показалось, что он был немного опечален расставанием.

Она заверила его, что будет скучать. «Но не так, как я по тебе», — ответил он.

— Право же, Франциск, — сказала она ему на прощание, — не будь на свете такого образца всех добродетелей, как Чарльз Брэндон, я, быть может, полюбила бы тебя.

Франциск скривился, и, когда он целовал ее на прощание в Сен-Дени, было видно, как ему не хочется ее отпускать.

Она нежно обняла Маргариту, сказав, что всегда будет с удовольствием вспоминать их дружбу.

Луиза была ласкова и не держала зла, ведь теперь она была совершенно счастлива. Ее голубые глаза сияли от восторга, и она казалась на много лет моложе — женщина, чья мечта наконец-то сбылась. Даже Клод прощалась с ней как с подругой, но, возможно, это было лишь от облегчения при расставании.

А затем — в Кале, навсегда оставляя позади этот отрезок жизни.

В Кале они пробыли несколько недель, и именно там она почувствовала страх Чарльза. Они не смели пересечь пролив, пока не получат от Генриха разрешения вернуться, и каждый день Чарльз с нетерпением ждал гонца от своего короля.

Мария же была довольна и в Кале, ведь любое место хорошо, если в нем есть Чарльз. Она не могла в полной мере разделить его тревоги, потому что была уверена, что сможет склонить Генриха на свою сторону так же легко, как склонила Франциска.

И наконец послание пришло. Генрих примет их, но к его приглашению, составленному в осторожных выражениях, прилагалось более подробное письмо от Уолси. Король недоволен; необходимо его умилостивить; чета должна прибыть в Англию не как муж и жена — им следует называть себя обрученными, а церемония бракосочетания должна состояться в Англии. Но пока что Генрих их примет.

Так они и поехали в Гринвич.

Генрих стоял, расставив ноги и сцепив руки за спиной, и изучал взглядом стоявшую перед ним пару. Глаза его были сощурены, маленький рот плотно сжат. Втайне он был рад их видеть, но пока не собирался этого показывать.

В шаге позади него, с лицом, застывшим в тревоге, стояла его жена, Екатерина. Она бы с радостью оказала им теплый прием, но не смела, пока Генрих не подаст ей знак.

Мария улыбнулась брату, но он на нее не смотрел. «Это потому, что мы еще не одни, — уверила она себя. — Когда останемся наедине, он будет совсем другим». Она взглянула на Екатерину. Бедная Екатерина! За последние месяцы она не похорошела и выглядела на свой возраст, а ведь была на несколько лет старше Генриха.

Мария опустилась на колени и поцеловала руку брата, затем выказала почтение королеве.

— Я так счастлива быть дома, — сказала она.

Рот Генриха немного смягчился, когда он взял ее за руку и повел во дворец, а Екатерина последовала за ними с Чарльзом.

— Генрих, — прошептала Мария, когда они пошли рядом, — как ты хорошо выглядишь! Ты стал еще выше. Я и забыла, какой ты поистине великолепный.

— Я слышал, король Франции высок.

— Очень высок, но худ, Генрих.

— Не люблю я худых.

— И неудивительно. Я так мечтала увидеть своего брата.

Он заметно оттаивал.

— Ты повела себя так, что я поистине потрясен.

— Дорогой мой Генрих, как можешь ты, кому никогда не приходилось покидать свой дом, свою страну, своего любимого брата, понять желание вернуться ко всему, что любишь!

— Значит, ты предпочла короля Англии королю Франции?

— Тут и сравнивать нечего.

— Я слышал, этот Франциск — ловкий малый.

— Недостаточно ловкий, чтобы раскусить мою маленькую шутку. О, Генрих, я должна рассказать тебе, как я их всех одурачила. Как можно скорее давай останемся одни: ты, Чарльз и я… и, может быть, Екатерина. Я смогу рассказать это только тогда, и ты будешь так смеяться. Ты скажешь, что я méchante… как говорил король Франции.

— Теперь ты в Англии, и мы ждем, что ты будешь говорить по-английски.

— Тогда «немного злая», Генрих.

Уголки его рта уже поползли вверх. Как же хорошо, что она дома! Как она прекрасна — даже больше, чем когда уезжала, — в своих французских нарядах и с этой своей манерой их носить. Рядом с ней бедняжка Екатерина выглядела немного блекло. Этого и следовало ожидать, полагал он. Это же девушка из рода Тюдоров, его родная сестра. Они были так похожи. Неудивительно, что она сияла и искрилась, как никто другой.

Она лукаво посмотрела на него.

— Генрих, признайся в одном.

— Ты забываешь, с кем говоришь.

— Забыть, что говорю с любимейшим братом, когда я столько месяцев почти ни о чем другом и не думала!

— Ну, что там?

— Ты так же рад видеть меня, как и я — быть здесь.

— Я недоволен… — начал Генрих, но глаза его сияли. — Что ж, — сказал он, — не стану отрицать. Мне приятно снова видеть тебя при дворе.

Она улыбалась.

«Дорогой мой Чарльз, — думала она, — все просто, как я и знала».

Генрих оглушительно расхохотался, когда услышал о фарсе, заставившем французскую королевскую семью ломать голову. На щеках его выступили слезы. Он так не смеялся с тех пор, как Мария уехала во Францию.

— Как бы я хотел видеть, как ты расхаживаешь с подкладками под юбками! Ручаюсь, этот длинноносый француз был вне себя от беспокойства.

— И его мать, и сестра. А потом они меня поймали, Генрих. Маленькая Болейн недостаточно хорошо меня укутала. Подкладка сползла…

Генрих хлопнул себя по ляжке и закатился со смеху. Екатерина смотрела на это немного чопорно; она не вполне одобряла такое грубоватое паясничанье. «Бедная Кейт! — мимолетно подумала Мария. — Она не умеет его рассмешить, как следовало бы».

— Жаль, что меня там не было, — заявил Генрих.

— О, если бы! — вздохнула его сестра. — Но теперь мы дома, и все хорошо.

— Все ли хорошо? — Генрих нахмурился, глядя на Чарльза. — Не думай, Брэндон… и ты, Мария, тоже, что можете пренебрегать моей волей и не поплатиться за это.

Мария подошла к креслу брата сзади и обвила его шею руками.

— Поплатиться? — сказала она. — Неужели ты обидишь свою сестренку, Генрих?

— Ну же, сестра, — сказал Генрих. — И не думай меня умасливать.

— Ты обещал мне, что, если я выйду за Людовика, следующего мужа я выберу сама.

— И сдержал бы, если бы ты мне доверилась. Я и так собирался отдать тебя за него, но ты должна была спросить моего согласия. А выйти замуж так поспешно было неприлично.

— Это не вина Чарльза. Это моя вина. Я настояла, Генрих.

— Тогда Чарльз еще больший дурак, чем я думал, раз позволяет силой принудить себя к браку.

— Есть разные способы принуждения, Генрих. Мы так любили друг друга. Но он не хотел тебя прогневить. Вина была моя. Я так боялась его потерять. Екатерина в ужасе, потому что я говорю правду, но мне за это не стыдно.

Генрих хмуро посмотрел на жену.

— Не стоит ужасаться тому, что женщина любит своего мужа, Кейт, — сказал он.

— Не тому, что женщина любит мужа, Генрих, а тому, что еще до свадьбы… не пристало женщине самой настаивать на браке.

Генрих вдруг рассмеялся. Он указал на Марию.

— В этой девчонке говорит кровь Тюдоров. Она знает, чего хочет, и будьте уверены — добьется своего.

— Боюсь, это правда, — согласилась Мария. — О, Генрих, довольно. Мы с Чарльзом женаты.

— Вы не венчались в Англии.

— Но ты не можешь сказать, что мы не женаты. А что, если я ношу дитя — и, скажу тебе, это вполне может быть так. Ну вот, я снова ужаснула Екатерину. Но я говорю все как есть, Екатерина. — Она подошла к Чарльзу и обняла его. Вздохнула. — Если хочешь, отправь нас в Тауэр, Генрих, но об одной милости я тебя прошу. Позволь нам делить одну камеру, ибо я не хочу расставаться с этим человеком до конца своих дней.

Глядя на них, Генрих смягчился. Они были такой красивой парой, и такая любовь была между ними. Генрих почувствовал легкую зависть. Екатерина никогда не станет ему такой женой, как Мария. Мария была женщиной страстной, и с ее возвращением он и сам словно ожил. Пусть заплатят ему огромные суммы. Этого будет достаточно.

Он вдруг рассмеялся.

— Что ж, вам придется пожениться в моем присутствии, — сказал он. — Это произойдет скоро, и мы устроим рыцарский турнир в честь этого события. Чарльз, я вызову тебя на поединок. Может, мы выедем на арену, переодевшись рыцарями из чужой страны…

Мария бросилась брату на шею.

— О, как же чудесно быть дома! — сказала она.

Генрих постоянно проводил время с сестрой и зятем. Норфолку и его сторонникам было бесполезно пытаться настроить короля против них — они были дома, и он был счастлив. Более того, он еще и нажился на их проделке, и если теперь они были не так богаты, как подобало их сану, Генриха это втайне радовало, потому что сестра будет тем более в восторге от подарков, которыми он намеревался ее осыпать.

Мария была его любимой сестрой, человеком, которого в глубине души он любил больше всех на свете; Чарльз Брэндон — его лучшим другом. На рыцарском турнире Чарльз был его достойнейшим противником, достаточно блистательным, чтобы вызвать рукоплескания зрителей, но никогда не превосходящим короля. Смех Марии звучал даже чаще, чем в детстве. Никогда прежде она не была так весела, никогда прежде не была так довольна.

Он взял их с собой и Екатерину на майские гулянья на Шутерс-Хилл, где их путь преградили люди, переодетые разбойниками, которые оказались придворными кавалерами. Они приготовили для них в лесу великолепный пикник — развлечение в духе Генриха, ставшее еще забавнее и веселее оттого, что рядом были его сестра и ее муж.

Из любви к ней он решил, что именно она должна спустить на воду новейший корабль, который он строил. Куда бы она ни приезжала, народ приветствовал ее; говорили, что она стала еще больше похожа на короля и что нет в Англии девушки прекраснее Марии Тюдор, вдовствующей королевы Франции, и мужчины красивее Генриха VIII, короля Англии.

Цветущее здоровье и сияющий дух лишь подчеркивали их природную красоту, и Генрих, веселясь на новом судне, способном вместить тысячу человек, одетый в парчу, с большим золотым свистком на шее, был радушным хозяином. А его сестра Мария в зеленом бархате, с вырезом спереди, открывавшим нижнюю юбку из янтарного атласа, с золотыми волосами, свободно рассыпанными по плечам, нарекла корабль «Дева Мария».

Это были счастливые дни. Больше не было страха перед королевским гневом.

Когда они вернулись в Гринвич после спуска корабля на воду, Мария заметила, что Чарльз задумчив, и, поскольку она была восприимчива ко всем его настроениям, поняла, что его что-то тревожит.

Как только они остались одни в своих покоях, она спросила, что его мучает.

— И не пытайся хранить от меня секреты, Чарльз, это бесполезно.

Он вздохнул.

— Вижу, что так, — ответил он и продолжил: — Теперь, когда король требует от нас таких выплат, мы гораздо беднее других при дворе. Я вот думаю, не слишком ли дорога для нас придворная жизнь.

Мария улыбнулась.

— Что ж, Чарльз, если мы не можем позволить себе жить при дворе, нам придется жить где-нибудь еще.

— Но ты — дочь короля.

— Дочь короля — во-вторых. А во-первых, я жена сельского джентльмена с поместьями в Суффолке, который не может позволить себе жить при дворе.

— А как бы тебе понравилась жизнь в деревне?

— Деревня… двор… какая мне разница? Если мы вместе, одно место устроит меня не хуже другого.

— Ты никогда не жила вдали от двора.

— Тем интереснее будет попробовать. Чарльз, я тут подумала, что, возможно, мне бы понравилась жизнь в деревне. Говорят, Суффолк очень красив.

— Боюсь, тебе там будет очень скучно.

— Я жажду тихой жизни. Я не хотела говорить тебе… пока не была уверена.

— Мария!

— Думаю, это вполне может быть так. О, Чарльз, я думала, что мое счастье полно, но когда я буду держать на руках нашего ребенка, я достигну вершины блаженства.

— Если это будет мальчик…

— Нет. — Она покачала головой. — Я не буду молиться о мальчике, Чарльз. Я думаю о бедной Екатерине, которая постоянно просит о мальчике, и меня печалят ее разочарования. Если у меня родится девочка, я буду совершенно счастлива. Твой и мой, Чарльз, — вот все, чего я прошу от ребенка.

Он взял ее лицо в ладони.

— Ты необыкновенная женщина, — сказал он.

— Я влюбленная женщина. Разве в этом есть что-то необыкновенное?

Они сидели на подоконнике, он обнимал ее, и они говорили о будущем. Возможно, предложил он, когда она будет уверена, им стоит удалиться в деревню, где они смогут жить без больших затрат в его поместье Уэсторп. Там она будет хозяйкой усадьбы, и люди ее полюбят.

— Я бы хотела, чтобы ребенок вырос там, — задумчиво произнесла она.

— Что скажет Генрих?

— Я скажу брату, что мы не можем позволить себе жить при дворе. Он поймет почему.

— Нам повезло, что мы избежали его гнева. Когда я думаю о том, что мы сделали… меня до сих пор бросает в дрожь.

— Разве я не говорила тебе, что все будет хорошо? Я знаю Генриха. Мы будем часто его видеть. Он будет настаивать, чтобы мы приезжали ко двору, так что мы не будем совсем отрезаны от мира. Я не удивлюсь, если он сам приедет в Уэсторп нас навестить.

— Принимать двор будет накладно.

— Не бойся, Чарльз. Я дам Генриху понять, как мы бедны. И еще я хочу тебя кое о чем спросить, Чарльз. У тебя есть две дочери.

— Да, Анна и Мария.

— Они должны жить со своим отцом.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Теперь я их мать, — продолжала она. — Должно быть, я и вправду беременна, раз у меня такое сильное желание иметь большую семью. Да, Чарльз, я хочу уехать от двора. Я устала от всех этих маскарадов и балов. Я больше никогда не хочу наряжаться ни египтянкой, ни гречанкой. Я больше никогда не хочу стоять в бальном зале, слушая изумленные вздохи, когда мы сбрасываем маски. Я устала от лести и обмана. Я хочу жить в деревне, хочу навещать бедных, больных и несчастных. Я хочу заставить их смеяться и показать им, что мир — прекрасное место. Вот чего я хочу, Чарльз, — быть с тобой и видеть, как вокруг меня растет моя большая семья. О чем ты думаешь? У тебя такой серьезный вид.

— Я думал о том, что ты женщина, которая всегда добивалась желаемого.

Она рассмеялась.

— Вот это и есть хорошая жизнь, — сказала она.

— И мы в самом расцвете сил, чтобы ею наслаждаться.

— Что ж, Чарльз, я всегда буду в расцвете сил, пока ты рядом и любишь меня.

Затем она обняла его и, смеясь, заговорила о ребенке, которого, она была уверена, скоро будет держать на руках. В своем счастье она не сомневалась; единственное, в чем она не была уверена, — это пол ребенка, но это было ей безразлично.

— Твои мысли забегают слишком далеко, — сказал ей Чарльз. — Ты даже не уверена, что беременна.

— А если нет, то скоро непременно буду, — парировала она. — И когда я уеду в деревню, я хочу, чтобы все мои дети были там. Твои две девочки и мой собственный малыш. Большая семья, согласись, учитывая, что я замужем всего два месяца.

— Ты всегда всё делаешь с размахом.

— И девочки приедут в Уэсторп?

— Если ты этого хочешь.

Он рассказал ей, как спас из реки девочку и теперь воспитывает ее вместе со своими дочерьми. Она слушала, и глаза ее сияли.

— Значит, у меня уже три дочери. Как бы мне хотелось, чтобы и мой малыш поскорее родился.

Жить рядом с ней и не заразиться ее жаждой жизни, ее жизнелюбием было невозможно.

Генрих приехал в Бат-Плейс, лондонскую резиденцию Суффолков, и сразу же прошел в опочивальню сестры. Он застал ее откинувшейся на подушки, раскрасневшейся и торжествующей — с таким видом, будто это тяжкое испытание ничего для нее не значило. Ее голубые глаза сверкали, хотя вокруг них залегли тени усталости, а золотые волосы в беспорядке кудрей спадали на плечи.

Генрих подошел к кровати и, стоя, посмотрел на нее сверху вниз.

— Славно, сестра.

— О, Генрих, любимый мой брат, то, что ты пришел ко мне, делает меня еще счастливее.

— Конечно, я пришел. Ты справилась на славу. Суффолк — счастливец.

Она велела служанке поднести ребенка королю, и, когда Генрих взял дитя на руки, лицо его омрачилось.

— Кажется, славный будет мальчик, — сказал он. И, глядя на брата, Мария прочла его мысли. Почему у других рождаются славные мальчики, а у него — нет?

Бедный Генрих. Екатерина наконец-то родила здорового ребенка, но, к несчастью, это оказалась девочка. Екатерина обожала маленькую принцессу Марию, недавно появившуюся на свет, и король тоже был к ней привязан, но не мог скрыть своей досады, что после всех их стараний им так и не удалось произвести на свет мальчика.

— Говорят, в нем уже видна порода Тюдоров, — сказала Мария. — Некоторые находят в нем твое сходство.

— Вот как? — Хмурое выражение на лице Генриха сменилось улыбкой, когда он вгляделся в личико младенца.

— В любом случае, — продолжала Мария, — мы решили назвать его в честь дяди. Если ты, конечно, не возражаешь, брат.

— Ха! — воскликнул король. — Кажется, юный Генрих уже питает симпатию к своему дяде. Смотри! Он мне улыбается.

Он не отдал ребенка кормилице, а прошелся с ним по комнате. Печаль снова легла на его лицо. В последнее время его мысли все больше и больше занимало желание иметь сына.

В зале особняка в Бат-Плейс стояли дворяне с зажженными факелами, мягкий свет которых озарял лица знатных особ, собравшихся по столь важному случаю.

У купели, установленной для крещения сына вдовствующей королевы Франции и герцога Суффолка, стояли король, Уолси и тетка короля, леди Кэтрин, графиня Девон, дочь Эдуарда IV. Это были крёстные младенца.

Генрих смотрел на процессию, прищурив глаза, и говорил себе, что радуется плодотворному браку сестры. Но чего бы он только не отдал, чтобы этот маленький мальчик был его сыном, а не племянником!

«Почему у меня не рождается сын?» — с досадой спрашивал себя Генрих, наблюдая, как леди Анна Грей несет ребенка, а леди Элизабет Грей — миро, и им предшествуют слуги с тазом и свечами. На мгновение обида на судьбу стала так сильна, что вместо алых и белых роз своего дома, украшавших багрянец купели и балдахина, он увидел бледное, виноватое лицо своей жены, Екатерины, и ярость грозила задушить его. Что не так с Кейт, раз она не может родить здорового мальчика? Мария недолго была замужем, и вот — пожалуйста. У его сестры Маргариты есть здоровый сын. Почему именно он обделен? С родом Тюдоров все в порядке. Где еще найти троих таких здоровых людей, как он и две его сестры? Нет, если в его союзе с Екатериной и был изъян, то не со стороны Тюдоров.

Он гневно надул губы, и некоторые из наблюдавших за ним прочли его мысли.

Вот началась церемония, и голубые глаза младенца широко и удивленно распахнулись. Он не плакал. «Умный малыш. Весь в Тюдоров», — подумал Генрих.

— Нарекаю сего мальчика Генрихом, — произнес король, но даже то, что он дал ребенку свое имя, не облегчило его печали.

Мария, прекрасно понимая обиду брата, вдруг испугалась, что он может невзлюбить мальчика из-за того, что не может завести своего. Но этого не могло быть. Генрих никогда не станет ненавидеть маленького ребенка. Он любил детей так же, как и она.

Пока подавали пряности и вино, она стояла рядом с братом и благодарила его за подарки сыну, среди которых была золотая чаша.

— Он будет всегда дорожить ею из-за того, кто ее подарил, — сказала она. — Я воспитаю своего сына, Генрих, так, чтобы он служил тебе верой и правдой.

Генрих взял ее руку и сжал.

— Ребенок получил много прекрасных подарков, — сказал он.

— Но ни один не сравнится с твоим.

— Тебе повезло, — вдруг вырвалось у него. — Твой первенец… и сразу сын!

— И тебе повезет, Генрих.

Лицо его было мрачным.

— Пока я не вижу признаков этого везения. У тебя есть сын, у Маргариты есть свой, а я… кому он нужнее вас обеих, раз за разом терплю разочарование.

— Но у тебя есть твоя прелестная Мария.

— Девочка.

— Зато следующий будет мальчик.

Выражение его лица испугало ее, ибо в нем было нечто большее, чем просто обида. Неужели жестокость?

В тот миг Мария затосковала по умиротворению Уэсторпа. Ей захотелось оказаться в самом сердце сельской Англии со своим мужем, падчерицами и собственным маленьким сыном.

Она подумала: «Когда женщине есть что любить, ей есть и что терять».

Она вспомнила, как во время поединков Чарльза с Генрихом всегда боялась, что он может победить. Теперь появился еще один, за кого предстояло бояться.

Да, она определенно тосковала по тишине сельской жизни.

Уэсторп, расположенный недалеко от городка Боутсдейл, был просторным особняком, и Мария полюбила его с первого взгляда.

Здесь они с Чарльзом жили в уединении со своим маленьким сыном. Ускользнуть от двора оказалось нетрудно, потому что у Генриха не хватало денег, и Уолси решил взыскать некоторые долги. После женитьбы Мария и Чарльз стали одними из крупнейших должников короля и, объяснив Уолси, что для выполнения своих обязательств им необходимо немедленно начать экономить, воспользовались возможностью уехать в деревню.

Поскольку Генрих в то время объезжал с визитами некоторые из своих городов, он не сразу заметил их отсутствия, так что никаких препятствий их отъезду не возникло. Как только Мария переступила порог Уэсторпа, она принесла с собой атмосферу веселья, и Чарльз был удивлен: особняк, казалось, стал совсем другим, не таким, каким он его знал прежде.

Он боялся, что Мария быстро устанет от тишины, но ему еще многое предстояло узнать о своей жене. Она всегда знала, что желает жить в мире со своим мужем и семьей, и не хотела, чтобы что-либо угрожало этому миру. Пока она была при дворе — как бы она ни любила Генриха, — она всегда будет бояться, что ее муж может чем-то его разгневать. При дворе было слишком много людей, завидовавших Чарльзу, и, какой бы смелой ни была Мария, она становилась робкой, когда дело касалось ее мужа. Она хотела уберечь его от беды, а где это можно было сделать лучше, чем вдали от двора, в его загородном доме в Суффолке?

Она заявила, что в восторге от дома. Сразу по приезде она познакомилась с местными слугами так, будто была женой сквайра, а не королевой; и те, кто готовился робеть перед ней, были тотчас очарованы ее простой и свободной манерой держаться. Мария и Чарльз привезли с собой очень небольшую свиту, состоявшую из двух рыцарей, одного оруженосца, сорока слуг и семи служанок — скромное сопровождение для королевы. Но она настояла на этом и подсчитала, что жалованье, которое будут выплачивать в Уэсторпе, составит не более трехсот двадцати семи фунтов в год.

— Это, — сказала она, — мы можем себе позволить. И, Чарльз, я намерена жить по средствам.

Ей доставляло огромное удовольствие играть роль хозяйки поместья. «Столькому нужно научиться, — объясняла она управляющему, — а когда тебя воспитывают как королеву, в твоем образовании упускают многое другое».

Она настояла, чтобы ее маленький сын спал в ее опочивальне, и часто сама за ним ухаживала. Она была в восторге от новой жизни — такой непохожей на все, что она знала прежде, такой уединенной, такой домашней.

— Я не завидую королям и королевам, — говорила она Чарльзу. — Они так редко видят своих мужей и жен, что с таким же успехом могли бы и не жениться!

Ее довольство распространялось по всему поместью, и это был очень счастливый дом.

Но она уже строила планы на будущее.

— Твои дочери должны приехать в Уэсторп, Чарльз, как мы и договаривались, — сказала она. — И та малышка, что ты спас из реки. Надеюсь, у юного Генриха скоро появится братик или сестренка. Я же говорила, что хочу большую семью.

— Мария, — трезво произнес Чарльз, — ты ведь знаешь, Генрих скоро вернется в Гринвич.

Ее лицо омрачилось.

— Ты думаешь, он прикажет нам вернуться?

— Он сказал, что без нас двор — не двор.

Он увидел страх в ее глазах и поспешно добавил:

— Сейчас тебе не хочется покидать Уэсторп, но когда новизна пройдет, ты немного устанешь от нашего дома, где ничего особенного не происходит.

— Здесь все время что-то происходит. Я здесь счастлива, а это лучшее, что может случиться с человеком. Мне это никогда не надоест. Я не хочу ко двору. Я боюсь…

— С каких это пор ты стала чего-то бояться?

Она обвила его руками и крепко прижала к себе.

— С тех пор, как мне стало так много чего терять, — сказала она.

— Почему ты должна потерять то, чем дорожишь?

— Сокровища легко потерять при дворе моего брата, Чарльз. Я хочу остаться здесь навсегда… потому что здесь я чувствую себя в безопасности.

Он понял. Но не верил, что на этот раз ей позволят поступить по-своему.

День, когда в Уэсторп приехали девочки, стал счастливым для всего дома. Мария и Чарльз наблюдали за ними с крепостных стен — трое немного растерянных детей, старшей из которых было не больше шести лет.

Сердце Марии сразу дрогнуло, когда она увидела, как они спешиваются с пони и старшая берет двух младших за руки, словно собираясь защитить их от всех опасностей, что могут их поджидать.

— Идем, — воскликнула Мария. — Пойдем к ним.

Она сбежала по лестнице во двор — она еще не привыкла к тому, что может действовать без церемоний, и до сих пор находила это одним из самых приятных преимуществ своего нового положения.

Она подошла к девочкам и, опустившись на колени, обняла всех троих разом.

— Мои дорогие доченьки, добро пожаловать домой! — воскликнула она.

Анна, старшая, которая была за главную, репетировала, что скажет, когда предстанет перед мачехой, которая, как ей втолковали, была королевой.

Она попыталась встать на колени и строго взглянула на остальных, напоминая им об их долге.

— Ваше высочество, — начала она.

Мария рассмеялась.

— Зови меня матерью, а не вашим высочеством, — сказала она. — Думаю, матери трудно быть высочеством. Ну-ка, которая из вас Мария, а которая — маленькая водяная нимфа?

Младшая девочка, которая уже увидела Чарльза и не могла отвести от него глаз, была вытолкнута Анной вперед.

— Она чуть не утонула, — сказала Мария.

— Но мой отец спас ее, — добавила Анна.

Мария подняла девочку на руки и поцеловала.

— И как же я рада, что он это сделал, моя маленькая нимфа.

— Нимфа — это не ее имя, — возразила Анна.

— Но я буду ее так называть, — ответила Мария, которой эта девочка пришлась по душе из-за ее явной преданности Чарльзу.

— Ты не похожа на королеву, — сказала Анна. — У тебя нет короны.

— Я носила ее… когда-то, — сказала им Мария.

— И ты ее потеряла?

Мария кивнула, и лица девочек сочувственно сморщились.

— Но я не жалею, — быстро добавила Мария. — Она была очень тяжелая и неудобная, так что, мне кажется, без нее я счастливее.

На трех личиках отразилось недоверие.

— Это правда, — сказала Мария. Она повернулась к Чарльзу и взяла его под руку. — Не так ли?

— Полагаю, ваша мать говорит правду, — сказал он.

— Она и вправду наша мать? — спросила Анна.

— И вправду, — ответила Мария.

— И моя тоже, — сказала младшая.

— И твоя тоже, моя маленькая нимфа. А теперь я хочу, чтобы вы увидели своего брата. Он еще мал и, может, не оценит сразу столько новых сестер, но со временем оценит.

Так Мария собрала свою новую семью в Уэсторпе и приготовилась наслаждаться золотыми днями.

Вскоре в Уэсторп пожаловали знатные гости. Дети, игравшие в детской, первыми увидели приближающуюся процессию и побежали в сад, чтобы сообщить родителям.

Мария была в закрытом розарии и собирала цветы, которые позже собиралась расставить сама; Чарльз сидел на деревянной скамье у пруда с рыбами, который был украшением этого сада, и дивился тому, с каким энтузиазмом его жена все еще выполняет все эти простые обязанности. Он не верил, что она будет продолжать в том же духе. Ему часто казалось, что он хочет прожить каждую минуту своей новой жизни в полной мере, потому что был уверен, что она скоро изменится. Их не оставят в покое надолго.

Анна вбежала в розарий, ведя за собой двух младших девочек, и закричала:

— Дорогие отец и мать, по дороге едет целая толпа людей!

Малышка, получившая имя Водяной Нимфы, или просто Нимфы, подбежала к Чарльзу, и он подхватил ее и усадил себе на плечо.

— Всадники, — безмятежно сказала Мария. — Интересно, едут ли они в Уэсторп.

— Похоже, что едут, — сказала Анна.

— Тогда, может, нам лучше пойти и посмотреть, что за гости, — произнес Чарльз.

Мария поднесла одну из роз к носу. Ей не хотелось никаких гостей. Гости могли нарушить мирный уклад, а этого ей хотелось меньше всего.

— Какой восхитительный аромат у этих роз. — Она дала понюхать всем по очереди; и поскольку дети были счастливее всего, когда находились рядом с Чарльзом и Марией, они с такой же готовностью забыли о гостях, как и она.

Но они не могли не замечать возбужденных голосов. Вскоре слуга, раскрасневшийся и с блестящими глазами, пришел нарушить покой розария.

— Милорд, миледи, прибыла свита королевы.

— Королевы! — воскликнула Мария. — А король?

Слуга выглядел испуганным, словно это было бы уже слишком. Достаточно и того, что здесь одна королева.

Мария и Чарльз, а за ними и дети, направились во двор, где, измученная и утомленная долгой дорогой, стояла Екатерина.

Мария обняла ее, а Чарльз преклонил колено. Екатерина улыбалась.

— Я так рада быть здесь, — сказала она. — Путешествие было утомительным.

— И вы нуждаетесь в отдыхе и подкреплении сил, — сказала Мария. — Мы счастливы, что вы оказали нам такую честь.

Под руку с Чарльзом с одной стороны и Марией с другой, Екатерину проводили в главный зал Уэсторпа.

— Так вот где вы прячетесь, — сказала Екатерина.

Затем она увидела подбежавших детей: Нимфа вцепилась в камзол Чарльза, а его дочери держались позади мачехи.

— Ваше величество видели мою большую семью?

— Твою семью! Я думала, у тебя только мальчик.

— Я всегда хотела большую семью, — рассмеялась Мария. — А вы знаете мое нетерпение. Что ж, у меня уже четверо детей. Кто бы мог добиться большего за такое короткое время?

Детей представили Екатерине, и она нежно погладила их по головам.

Она вздохнула и, повернувшись к Марии, сказала:

— Я только что совершила паломничество к святыне Богоматери Уолсингемской.

Мария знала, зачем: Екатерина молилась о том, чтобы родить королю сына.

Когда Екатерина отдохнула в покоях, приготовленных для нее сразу же по ее прибытии, она захотела увидеть детскую. И когда Мария смотрела, как та склоняется над колыбелью ее сына, она почувствовала глубокую жалость к своей невестке. Никогда с тех пор, как к ней пришло ее великое счастье, она не испытывала такой благодарности, как в тот миг. Как же легко могла пойти наперекосяк жизнь особ королевской крови.

«С моей такого никогда не случится», — яростно сказала она себе.

Екатерина, вернувшись ко двору, рассказывала Генриху о жизни в Уэсторпе. Генриха это забавляло; он от души смеялся.

— Так она, значит, заделалась простой деревенской барышней? Надолго ли ее хватит на такую жизнь? Помяни мое слово, не пройдет и года, как она сама запросится обратно ко двору.

Екатерина не была в этом так уверена, но редко осмеливалась возражать королю. А когда Генрих услышал, что в детских Уэсторпа теперь живут три девочки и славный мальчик — да еще и родной сын Марии, — он помрачнел.

Он хотел знать о мальчике все, и Екатерина не знала, что огорчило бы его больше: весть о том, что племянник хворает, или правда — что он здоровый и крепкий ребенок.

Когда Екатерина сказала ему: «Маленький Генрих так на тебя похож», — он обрадовался, но тут же снова впал в уныние, ведь у него самого не было сына, которому он мог бы дать свое имя.

— Я чувствую себя намного лучше после паломничества к Богоматери Уолсингемской, — сказала ему Екатерина. — Я уверена, что она скоро ответит на мои молитвы.

«Ну разумеется, ответит», — подумал Генрих. Ведь у него такая добрая и благочестивая жена. Да и он сам, разве не слушает мессу исправно? Разве он не так набожен, как того желает сам Господь?

Он внезапно повеселел.

— Устроим веселый маскарад, — объявил он. — Скоро к нам приедет моя сестра Маргарита. Мы должны показать ей, как мы развлекаемся здесь, в Англии, а то шотландцы, я слышал, народ угрюмый. А раз будет турнир, то и наши чемпионы должны быть здесь. Суффолк должен вернуться ко двору, а Мария — встретить родную сестру.

Екатерина с легкой грустью вспомнила ту деревенскую идиллию, которую она нарушила своим приездом, и представила, как в Уэсторп прибывают гонцы с королевскими приказами.

Более того, она подумала о Марии, матери сына, которая окажется при дворе вместе с Маргаритой, у которой тоже был мальчик. Генрих будет рад видеть сестер при своем дворе, но он будет им страшно завидовать.

Когда король приказывал, оставалось только повиноваться.

Нехотя Мария прощалась с деревенским покоем. Она оставила детей на попечение гувернанток и нянек, дав особые указания по уходу за ними. А затем с грустью покинула Уэсторп.

Чарльз посмеивался над ее унынием.

— Как только ты вернешься, то поймешь, как тебе не хватает пышности и блеска в нашем скучном старом Уэсторпе.

— Неужели ты так плохо меня знаешь?

— Но ты ведь любила танцевать, и делала это неутомимее всех.

— Это было тогда, когда я считала умение танцевать достоинством. Если это и так, то теперь мне все равно.

— Не горюй. Ты скоро вернешься.

— Нужно развлекать Маргариту. А Генрих может нас и не отпустить. О, Чарльз, на турнире, прошу тебя, будь осторожен…

— Ты же знаешь, я могу сразиться с любым противником.

— Больше всего я боюсь моего брата. Никогда не выбивай его из седла, Чарльз. Всегда помни… победителем должен быть он.

Чарльз рассмеялся.

— Дорогая, ты пытаешься преподать мне урок, который я усвоил много лет назад.

Она умолкла.

— Я начинаю немного бояться Генриха, — сказала она спустя время. — Он меняется. Я его нежно любила… и все еще люблю. Когда он был мальчиком, а я казалась себе совсем маленькой, он представлялся мне совершенством. Но с тех пор, как он пришел к власти…

— Ах. Власть не всегда идет человеку на пользу.

— А абсолютная власть, Чарльз… — Она поежилась. — Иногда мне так жаль Екатерину. Она была так жалка, Чарльз, когда смотрела на нашего маленького Генриха. И мне кажется, мой брат не был с ней добр и дал ей понять, что это ее вина, что у них нет сына.

— Будет у них еще сын.

— До сих пор им не везло.

— Что ж, у них есть Мария. Кажется, Екатерина может рожать здоровых детей.

— Теперь ты понимаешь, почему я не хочу покидать Уэсторп. Когда ты там, в нем сосредоточены все мои сокровища, и я хочу сохранить их в безопасности.

— В безопасности! Мы в полной безопасности. Генрих — наш друг.

Она покачала головой.

— Когда-то он был и другом Екатерины. Иногда я сомневаюсь, остался ли он им. И когда я вспоминаю, как она склонилась над колыбелью нашего Генриха, когда вспоминаю тоску в ее глазах… да, и страх, Чарльз, я тоже боюсь… боюсь за тебя. Так что, дорогой, если любишь меня, будь при дворе осторожен.

Он наклонился к ней и коснулся ее руки.

— Ты говоришь так, будто я иду в львиное логово.

— Иногда мне кажется, что так оно и есть.

— Но ведь ты будешь там, любовь моя, чтобы защитить меня.

Он мог смеяться, но ей было не до смеха. Она не обретет покоя, пока они не развернут коней и, вместо того чтобы ехать в Лондон, не отправятся в обратный путь, в Суффолк.

Во время этого визита поводов для беспокойства хватало. Генрих твердо решил показать сестре Маргарите все великолепие своего двора и поручил Чарльзу отобрать двенадцать дворян, а сам сделал то же самое. Они должны были составить две команды, которые сразятся на турнире в честь дам.

Мария сидела с Екатериной и сестрой Маргаритой, глядя, как Чарльз выезжает на арену в белом бархате, по которому багряными ромбами был пущен атлас, а весь его наряд украшали сплетенные золотые литеры «М» и «Ч». Свита короля была одета не менее ослепительно, и их литерами были «Г» и «Е».

Чарльз, как всегда, проявил ловкость, устроив так, чтобы его сторона сражалась блестяще, но была лишь на волосок менее искусна, чем команда короля. Но порой какой-то озорной дух, казалось, искушал его одолеть Генриха; и тогда, верила Мария, он, казалось, вспоминал о ней и противился искушению.

Она сидела рядом с сестрой и невесткой — обе в то время были довольно печальными женщинами: Маргарита, потому что, потеряв первого мужа, короля Шотландии, она безрассудно вышла замуж за красивого молодого Ангуса и уже начала находить его не отвечающим своим ожиданиям; Екатерина, потому что из-за своей неспособности родить наследника мужского пола она уже успела познать жестокость мужа. Лишь Мария была довольна своей судьбой. И все же и ей приходилось опасаться, ибо Генрих менялся, и никто при его дворе не мог чувствовать себя в полной безопасности.

Как же она была рада, когда смогла вернуться в Уэсторп! Но вскоре вызов ко двору повторился, потому что Генрих наслаждался обществом своей младшей сестры и ее мужа больше, чем чьим-либо другим, и ему не нравилось, что они предпочитают жить в уединении. Они возвращались ко двору, и снова, и снова. Мария была в Лондоне во время «Злого майского дня», когда она вместе с Екатериной и Маргаритой, собиравшейся возвращаться в Шотландию, умоляла пощадить несчастных подмастерьев и добилась для них прощения. Но этот случай был уродлив и еще раз показал ей, как легко можно пробудить гнев ее брата.

Она все острее чувствовала, что ей, имеющей так много причин для любви, есть и что терять, и тосковала по мирной безопасности Уэсторпа.

Генрих не хотел ее отпускать, но на этот раз у нее была веская причина.

Она рассказала ему об этом, когда они гуляли в садах Гринвича, и он упрекал ее за желание покинуть его и его двор.

— Я тебе многое позволял, — ворчал Генрих. — Ты ослушалась меня, когда взяла Брэндона в свою постель. Это было едва ли пристойно. Я мог бы бросить вас обоих в Тауэр. Но я простил тебя.

— Как и подобает любимому брату, каким ты всегда и был.

— Настолько любимому, что ты постоянно хочешь нас покинуть.

— Не постоянно, только сейчас, потому что, Генрих, я в определенном положении…

— Что! Ты носишь дитя?

— Да, Генрих, и я считаю, что мне следует жить тихо в деревне, ожидая его рождения.

Генрих повернулся и посмотрел на нее, надув губы.

— У тебя уже есть здоровый мальчик.

— А у тебя — славная девочка.

— Я хочу мальчиков.

— Они будут.

— Что-то они не спешат появляться на свет.

— Ты слишком нетерпелив, Генрих.

— Нетерпелив! Да я самый терпеливый из людей. У тебя есть мальчик, и еще один на подходе, скорее всего. У Маргариты есть мальчик и девочка. А я… король… который должен дать своему королевству наследника… раз за разом обманут в своих ожиданиях. Как по-твоему, почему так?

— Потому что, брат, ты нетерпелив. Кейт родит тебе много прекрасных мальчиков, я уверена.

— О, если бы, Боже правый. Иногда мне кажется, Мария, что на моем союзе с Екатериной лежит проклятие.

— Нет, Генрих. Но ты ведь понимаешь, что я должна покинуть двор. Мне нужен свежий деревенский воздух и тихая жизнь в Уэсторпе. При таких обстоятельствах ты ведь меня отпустишь.

Генрих пожал плечами.

— Мне не нравится, когда вы нас покидаете. Но я бы не хотел, чтобы пострадало твое здоровье.

Мария не стала медлить с отъездом от двора, опасаясь, как бы он не передумал.

Мария остановилась не в Уэсторпе, а поселилась в другом загородном особняке своего мужа — Бишопс-Хатфилде, — ожидая рождения второго ребенка. Здесь и родилась маленькая Фрэнсис.

Глядя на малышку, Мария радовалась, что это девочка.

— Ребенок, который у тебя рождается, всегда кажется именно тем, кого ты и хотела, — сказала она Чарльзу. — В этом и есть чудо деторождения.

— Я знаю по меньшей мере одного ребенка, который при рождении разочаровал своих родителей, — напомнил ей Чарльз.

— Моя племянница Мария. Но Генрих одержим идеей иметь мальчиков. Возможно, мне следовало сказать, что это чудо довольства.

— Странно, — сказал Чарльз, — ты его сестра и в чем-то похожа на него, а в чем-то — так сильно отличаешься.

— Возможно, мне повезло больше, чем Генриху. Я знала, чего хочу, и не просила невозможного. Я хотела тебя, Чарльз, и любой твой ребенок был бы мне в радость. Генрих хотел сыновей — а это решать Провидению. Видишь, я была мудра в своих желаниях.

— Мы так легко могли потерять эту нашу совместную жизнь, — сказал ей Чарльз, — и мне кажется, Генрих в своем желании иметь сыновей был более благоразумен.

Она рассмеялась.

— Ты забыл, что я всегда получаю то, чего хочу.

— А Генрих?

— Молюсь, чтобы и он получил. — Она вдруг посерьезнела. — Ибо если нет, — добавила она, — он будет очень зол, а я верю, Чарльз, что Генрих в гневе может быть очень жесток.

Церемония крещения маленькой Фрэнсис Брэндон была не такой пышной, как у ее брата Генриха, хотя по этому случаю в церкви Бишопс-Хатфилда и развесили гобелены, а алтарь украсили парчой. Сам король Генрих не присутствовал, но Екатерина прислала двух дам, чтобы они представляли ее и юную принцессу Марию. Одной из них была Анна Болейн, которая служила Марии фрейлиной, когда та была королевой Франции.

Мария была рада снова увидеть девушку. Анна всегда ее интересовала. Такой сдержанной она была в детстве, и такой элегантной. Она выросла в очень изысканную юную леди, которая извлекла пользу из своего пребывания во Франции и носила наряды, должно быть, собственного сочинения, настолько они были оригинальны. И ей удавалось делать другую представительницу королевской семьи, леди Элизабет Грей, совершенно незаметной.

Но в тот день все мысли Марии были о дочери. Как чудесно, что в детской появится еще один ребенок. Может, следующий будет мальчик. Но даже если и девочка, она не расстроится. Она уже обожала свою маленькую Фрэнсис, будучи уверенной, что угадывает в ней — как, несомненно, угадывала и в маленьком Генрихе — какое-то сходство с Чарльзом.

Как же хорошо вела себя малышка во время утомительной церемонии.

Она невозмутимо лежала, глядя на балдахин из багряного атласа, на котором были вышиты розы и флёр-де-лис.

«Милый невинный младенец, — думала ее мать. — Однажды тебе придется отправиться ко двору, ведь, в конце концов, драгоценная моя, ты — племянница короля».

Крестины — время добрых пожеланий.

«Пусть она найдет счастье в своем муже, как я нашла его в своем», — молилась Мария.

Шли годы, и любовь между Марией и ее мужем крепла. Она всегда верила, что их брак будет идеальным; он был слишком циничен, чтобы разделять эту точку зрения, но она отучила его от цинизма, и он принял ее веру вместо своей.

Сначала он был слегка удивлен, а теперь принял свое счастье как естественное состояние.

Она отличалась от других женщин, она была единственной в своем роде. Все дело было в ее способности быть счастливой и в ее гениальном умении выбирать из жизни те дары, что могли принести ей истинное довольство.

Родилась маленькая Элеонора. Еще одна дочь. Но казалось, Мария и хотела дочь. И, как она однажды сказала Чарльзу, то, что им время от времени приходилось показываться при дворе, лишь усиливало их радость от тихой жизни в деревне.

Редко когда хозяев поместья любили так, как любили их. Это было странно, часто говорил Чарльз: королева, которая мечтала стать простой сельской леди; герцог и герцогиня, которые стремились удалиться от двора, а не пробиваться к нему.

Он наблюдал за ней, когда в Англию приезжал Карл Кастильский. Пожалуй, это был один из самых приятных для нее визитов ко двору. Тогда она казалась той юной Марией, что любила танцевать и выставлять напоказ свое очарование. Карл Кастильский был с ней обручен, но предпочел другую партию, и как же она наслаждалась возможностью показать ему, что он упустил! Она задалась целью очаровать его — и преуспела. Бедный Карл Кастильский смотрел на нее с открытым ртом, искал любой возможности оказаться рядом и был явно в ярости на тех, кто советовал ему не жениться на ней.

Генрих забавлялся, глядя на сестру. Он смеялся с друзьями, видя, как бедный юный принц Кастильский очарован девушкой, которая когда-то показалась ему недостаточно хорошей партией.

— Клянусь Богом, — говорил Генрих, — где Мария, там и потеха. Ей следует бывать при дворе почаще.

Позже они сопровождали Генриха во Францию на его пышную встречу с Франциском. И Франциск, чей взгляд следовал за сияющей женщиной, пришедшей на смену той прекрасной девушке, что он знал, сожалел не меньше, чем принц Карл.

Как и говорил король — где Мария, там и веселье.

— Вам следует чаще бывать при дворе, — постоянно повторял он.

— Ваше высочество, — отвечал Чарльз, — с тех пор как я женился на вашей сестре, я стал бедняком. Я не могу позволить себе жить при дворе, и мы с женой вынуждены время от времени удаляться в деревню, где жизнь обходится дешевле всего.

Генрих хмуро посмотрел на зятя. Если тот думал, что ему простят долги, он ошибался.

Но позже он посовещался с Уолси и однажды вызвал Марию и Чарльза к себе. И когда он их приветствовал, его голубые глаза сияли от удовольствия.

— Мне горько видеть, что вы двое так бедны, что вынуждены время от времени нас покидать, — сказал он. — Но не думайте, что я прощу вам ваши долги. Я был с вами снисходителен, но не подобает моим подданным ослушиваться меня и быть прощенными.

Мария улыбнулась брату.

— Нет, Генрих, мы не просим простить нам долги. Мы готовы их выплатить.

— Значит, вы признаете, что это ваши долги.

Мария скромно улыбнулась.

— Я заставила Чарльза жениться на мне, и ты счел, что мы поступили, не думая о нашем долге перед тобой. Поэтому ты наложил на нас штрафы, которые и сделали нас бедными. Ты был добр к нам, брат. Ты мог бы отправить нас в Тауэр. Так что мы не жалуемся, хотя и вынуждены время от времени удаляться в деревню.

— Я скучаю по вам, когда вас нет, — сказал Генрих. — Но долгов я вам все равно не прощу.

— Совершенно справедливо и правильно, — согласилась Мария.

Вскоре он их отпустил, и, когда они уходили, сунул в руку Чарльзу какие-то документы.

— Взгляни на них и скажи мне свое мнение, — сказал он.

Чарльз, удивленный, склонил голову, и Генрих махнул им, чтобы уходили. Когда они оказались в своих покоях, Чарльз развернул документы, а Мария наблюдала за ним.

— Что это? — спросила Мария.

Чарльз уставился на бумаги.

— У Бекингема были поместья в Суффолке, — пробормотал он.

— Бекингем! — Лицо Марии застыло в ужасе. Она думала о герцоге Бекингеме, чьи притязания на не меньшую королевскую кровь, чем у самого короля, разгневали Генриха. Бедному Бекингему, одному из ведущих вельмож страны, не повезло или не хватило ума оскорбить Уолси. В результате его отправили в Тауэр под суд равных ему пэров, которые не посмели ослушаться короля, и гордого герцога вывели на Тауэр-Хилл, где его голова была отделена от тела.

Мария содрогнулась при мысли о Бекингеме, потому что его смерть была символична. Приказав казнить его, Генрих показал себя истинным королем, которого подданные должны бояться.

— Да, — говорил Чарльз, — твой брат отдает нам поместья в Суффолке, которые принадлежали Бекингему. Ты понимаешь?

Мария кивнула.

— Мы были слишком бедны, чтобы оставаться при дворе, а он желает, чтобы мы бывали там чаще. Мы больше не можем ссылаться на нашу бедность, Чарльз.

Она вдруг рассмеялась, но это был не прежний ее счастливый смех. В нем слышалась горечь.

— Так что теперь мы богаты, хотя предпочли бы быть бедными.

Она обвила его руками и крепко прижала к себе. В тот день ею овладели мрачные фантазии: ей чудилось, будто топор, сразивший Бекингема, отбрасывает тень на голову Чарльза.

Ибо, сказала она себе, всякий, кто живет рядом с королем, живет в этой тени.

Покой покинул Уэсторп, как и предвидела Мария, когда Генрих подарил им поместья в Суффолке. Оправдания бедностью больше не было. Двум людям столь высокого положения было бесполезно ссылаться на потребность в уединении. Генрих хотел видеть их подле себя, и подле себя они и должны были быть.

Всегда было грустно оставлять детей, и одним из кошмаров Марии был сон, в котором она едет из Уэсторпа в Лондон, оглядываясь и махая рукой на прощание детям. Они смотрят ей вслед, их личики сморщились в попытке сдержать слезы, которые прольются, как только родители скроются из виду.

Любовь была величайшим приключением, которое могла предложить жизнь, но любить означало страдать.

В то время ее тревога была особенно сильна, потому что Англия воевала с Францией, и Генрих решил, что мастерство и опыт герцога Суффолка могут послужить на пользу Англии. Генрих не желал вести свои войска во Францию, а потому почтит своего друга Суффолка, позволив ему отправиться вместо него.

Мария и сейчас помнила тот миг, когда Генрих объявил о своем решении, как он сиял, глядя на них обоих — свою дорогую сестру и своего великого друга, которого он так любил удостаивать чести.

Ожидалось, что, услышав эту новость, они падут на колени и возблагодарят его. Как мало он понимал! Как невозможно было что-либо объяснить! Мария пыталась.

— Генрих, — сказала она, — я из тех женщин, что любят, когда муж рядом.

Генрих нежно улыбнулся ей.

— Я хорошо тебя знаю, — сказал он. — Ты решила, что выйдешь за Суффолка, и никто другой тебе не был нужен. И ты по-прежнему его любишь, что меня радует. Испытывая великое уважение к брачным узам, я не люблю неверных жен и мужей. И поскольку твои интересы мне небезразличны, я даю этому твоему мужчине возможность снискать великие почести. Пусть он совершает для меня завоевания во Франции, и ты увидишь, как я готов его вознаградить.

Невозможно было сказать, что они не желают великих почестей, а хотят лишь быть вместе. Это оскорбило бы Генриха, ибо, когда он дарил, то ожидал величайшей признательности, а оскорблять Генриха становилось все опаснее.

Итак, Чарльз отправился за море, и Мария впала в такое уныние, что, будучи нездорова и тоскуя по деревенской тиши и обществу детей, в конце концов добилась от Генриха разрешения покинуть двор.

Но даже в Уэсторпе ее тревога не утихала. Каждый день она проводила на башне, высматривая гонца из Лондона, ибо приказала немедленно доставлять ей любые вести.

Дети постоянно спрашивали, когда вернется их отец, и было грустно объяснять им, что он в чужой стране и воюет на королевской войне.

— Скоро он приедет, — обещала она им. И часто они прибегали к ней с вопросом: «Он приедет сегодня?».

Пришли вести, что он со своими людьми захватил несколько замков и что король в восторге от его успехов. Но потом известий долго не было, а приближалась зима.

Однажды в туманный день, когда она была с детьми, до нее донеслись звуки прибытия гостей. Она не смогла подавить ликования, потому что постоянно надеялась, что однажды Чарльз неожиданно приедет в Уэсторп, хотя он и назвал бы это ее безудержным оптимизмом: было маловероятно, что, вернись армия в Англию, она не получила бы об этом известий раньше, чем Чарльз успел бы до нее добраться.

Это был гонец из Лондона, и по его лицу она поняла, что новости недобрые. Она отослала детей в детскую, прежде чем потребовать доложить ей.

Вести были тревожными. Войска были распущены, герцог Суффолк находился в Кале, а среди депеш, отправленных им королю, было письмо, которое, как он приказал, следовало немедленно доставить его жене.

«Дражайшая моя жена, — писал он. — Пишу тебе, находясь в отчаянном положении. Наша позиция была невыгодной, а погода такова, что оставаться в лагере было бы губительно. Я просил у короля разрешения распустить армию, но не получил ответа на свою просьбу и был вынужден действовать без этого разрешения. Я распустил армию и двинулся домой, когда меня настиг приказ удерживать войско и оставаться на месте. Как ты понимаешь, исполнить это было невозможно, и я очень боюсь, что навлек на себя неудовольствие твоего венценосного брата, выказав неповиновение его приказам. Ты прекрасно знаешь, что случилось с Дорсетом. Теперь я оказался в схожем положении. Посему я отправился в Кале, ибо чувствую, что возвращение в Англию подвергнет меня опасности…»

Мария уронила письмо.

Она вспомнила Дорсета, вернувшегося в Англию после похода, больного, неспособного сойти на берег. Она вспомнила ярость брата и то, как тот едва не лишился жизни.

Теперь она боялась, что ненависть Генриха обратится против Чарльза. С тех пор как Дорсет потерпел неудачу за границей, Генрих изменился. Он стал лучше осознавать свою власть, и это осознание пробудило в нем скрытую жестокость. В былые дни она никогда не боялась брата, теперь же… отчаянно боялась за Чарльза.

Девочки и их брат прибежали к ней. Они сбежали из детской, почувствовав, что должно случиться нечто важное. Маленькая Элеонора, ковыляя, вбежала следом и ухватилась за ее юбки.

Она сунула письмо за вырез платья и подхватила малышку на руки, а остальные окружили ее.

Заговорила Анна.

— Мой отец возвращается? — спросила она.

— Да, — твердо ответила Мария. — Со временем вернется… но не сейчас.

— Когда… когда?.. — закричали они все разом, и она попыталась им улыбнуться.

— Как можно скорее, — ответила она. А затем добавила: — Сначала я должна поехать к вашему дяде.

— К дяде королю? — спросил Генрих.

— Да, — сказала Мария. — И когда я вернусь, надеюсь привезти вам вести об отце.

— Не уезжай, — сказала маленькая Фрэнсис, хватаясь за юбку матери.

— Не бойся, малышка, — успокоила ее Мария. — Я скоро вернусь… с вашим отцом.

Генрих хмуро посмотрел на сестру.

— Так ты сочла нужным нас навестить.

— Мне бы хотелось, Генрих, чтобы ты хоть изредка навещал нас.

— У меня государственные дела, а те, на кого я должен полагаться, не всегда служат мне хорошо.

— Ни один король не был благословлен более верными слугами. Если бы они могли, то приказали бы и самой погоде служить ему.

— Я так и думал. Ты приехала поговорить со мной об этом своем муже.

— Который твой верный друг и слуга, Генрих.

— Что-то не похоже, мадам.

— Это потому, что ты не желаешь быть благоразумным.

Его глаза сузились, он нахмурился еще сильнее.

— Молю тебя, сестра, не привози ко двору свои деревенские замашки.

Она рассмеялась и, подойдя к нему, смело обвила его шею руками и поцеловала в щеку.

— Никакие твои хмурые взгляды и резкие слова не сделают тебя никем иным, как моим старшим братом, которого я обожала с младенчества.

Смягчить его было легко. Она снова стала его маленькой сестренкой.

— Я всегда был к тебе слишком снисходителен.

— А как же иначе по отношению к той, что так тебя почитала?

— Похоже, ты собираешься просить о какой-то милости, сестра.

— А ты, будучи мудрейшим человеком в христианском мире, знаешь, о какой.

— Мне не нравится, когда моим приказам не повинуются.

— Но, Генрих, твои приказы были бы исполнены, если бы он их получил.

— Он не стал дожидаться, пока их получит. Он выставил меня дураком в глазах Франциска.

— О нет, Генрих. Ты никогда не можешь выглядеть дураком. Дорогой брат, люди не хотели оставаться. Погода, условия — все было слишком плохо.

— Значит, он тебе жаловался. А теперь отсиживается в Кале, боится вернуться домой, пока его жена не упросит меня его простить. Клянусь Богом, сестра, тебе следовало выйти замуж за мужчину, а не за труса.

Лицо Марии вспыхнуло, и в этот миг она стала поразительно похожа на брата.

— Я вышла замуж за лучшего мужчину в Англии… — Она лукаво добавила: — Кроме одного.

Но Генрих не уловил иронии.

— Так он теперь отсиживается в Кале, а?

— Ожидает твоего приглашения вернуться.

— Хорошенькое дело, когда мои полководцы берут на себя смелость распускать мои армии.

— Генрих, ты воевал во Франции. Ты знаешь, как там бывает трудно…

Он нахмурился; он думал о своих заморских походах, когда его одурачили хитроумный Фердинанд и император Максимилиан.

— Так что, — поспешно продолжала Мария, — ты поймешь, почему Чарльзу пришлось принять это решение без твоей помощи. Он принял его слишком рано, как мы теперь знаем, но сделал это, потому что считал, что так лучше всего послужит тебе.

— И что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Я хочу, чтобы ты велел мне написать ему… чтобы он вернулся домой. Ты же знаешь, как ты любишь сражаться с ним на турнирах больше, чем с кем-либо другим.

Это была правда. Он и впрямь скучал по Суффолку.

— Ты всегда умела меня умаслить, ведьма, — сказал он.

Больше она ждать не стала. Снова ее руки обвились вокруг его шеи, и снова она его поцеловала; и, делая это, она гадала, долго ли еще ей удастся выманивать у этого своего брата все, чего она захочет.

Генрих несколько охладел к рыцарским турнирам. Он часто запирался со своими министрами; его легко было вывести из себя, и, когда он бывал в определенном настроении, даже его собаки это чувствовали и держались поодаль. Мудрые придворные поступали так же.

Мария и Чарльз оставались в деревне и были рады, что их не вызывают ко двору. Мария решила, что перемена в Генрихе объясняется тем, что он становится старше и, естественно, утратил вкус к мальчишеским забавам.

Однажды пришел вызов ко двору. Генрих желал почтить своего юного племянника и тезку, пожаловав ему титул графа Линкольна.

Мария встревожилась, услышав это, и позвала Чарльза прогуляться с ней наедине в садах Уэсторпа, чтобы обсудить новое событие.

— Ему девять лет, — сказал Чарльз, — а потому пора бы ему получить какую-нибудь почесть. Нам следует радоваться, что твой брат о нем помнит.

— Меня не радует интерес Генриха к мальчику, — ответила Мария. — Он захочет, чтобы его воспитывали при дворе, а это значит, что мы его потеряем. Возможно, было ошибкой называть его Генрихом.

— Но, Мария, нам не следует огорчаться из-за того, что король оказывает честь нашему сыну.

— Я начинаю бояться Генриха.

— Ты слишком боишься за своих детей, любовь моя.

— Я бы хотела уберечь вас всех в Уэсторпе. Понимаешь, теперь так легко обидеть Генриха, а когда он обижен, никогда не знаешь, что он сделает. Я уверена, он что-то замышляет, и это его изменило.

— Пусть замышляет, — улыбнулся Чарльз. — А нам сейчас следует позвать мальчика и подготовить его к тому, что его ждет.

Юный Генрих был в восторге от перспективы поехать ко двору, а девочки завидовали. Когда процессия выехала из Уэсторпа в Лондон, мальчик ехал рядом с отцом, и они весело болтали о том, что его ждет впереди. Мария, глядя на них, радовалась их здоровью и бодрости, но сама эта радость пугала ее.

Ее страхи не рассеялись и по прибытии в Гринвич, ибо там она обнаружила, что честь, оказанная ее маленькому сыну, была не главной причиной устроенных пышных торжеств.

Генрих Брэндон был лишь одним из мальчиков, удостоенных почестей в этот день; решался вопрос куда большей важности. Генриху Фицрою, сыну короля от Элизабет Блаунт, должен был быть пожалован королевский титул герцога Ричмонда, и Мария слишком хорошо понимала, что это значит.

Король, отчаявшись получить законного сына, решил признать своего незаконнорожденного. Означало ли это, что он готов сделать Генриха Фицроя наследником престола?

Должны были состояться пиры, балы и маскарады в честь возвышения этого мальчика, который, как король желал дать понять своему народу, был очень дорог его сердцу.

Это было понятно, думала Мария, но что ей казалось чудовищно жестоким, так это то, что Екатерине было приказано присутствовать на этих торжествах. Что она должна была чувствовать, видя, как чествуют бастарда ее мужа, а ее саму, неспособную подарить ему сына, заставляют оказывать ему почести? Куда делся сентиментальный Генрих ее детства? — думала Мария. Он определенно изменился.

Бедная Екатерина, какая судьба ее в итоге ждет?

Какая, гадала Мария, может быть судьба у любого из нас, кто перестанет ему нравиться, — как перестала она?

Они выехали на арену — два гиганта, самые высокие мужчины при дворе. Мария сидела под балдахином, на котором был вышит ее собственный символ, ноготки, вместе с золотыми лилиями Франции. Рядом с ней была Екатерина, на ее балдахине — эмблема граната. Бедная, печальная Екатерина, какая ирония, что ее эмблемой был арабский знак плодородия!

Но сейчас Мария не думала о своей печальной невестке, ибо Чарльз и Генрих были чемпионами, и настало время им сойтись.

Она знала своего Чарльза. Он любил сражаться на турнирах и показывать свое мастерство. Каждый раз, встречаясь с противником, он испытывал искушение сделать все возможное, чтобы победить. И он мог победить с легкостью. Она знала это и трепетала.

— Как они подходят друг другу, — сказала Екатерина, выдавив улыбку на бледных губах. — Никто другой не может сравниться с королем.

— И Чарльз не должен, — прошептала Мария.

Екатерина взглянула на ее сжатые руки и поняла. В тот миг между ними возникло глубокое сочувствие; они были двумя напуганными женщинами.

Внезапно раздался крик. Екатерина и Мария одновременно вскочили со своих мест.

— Король не опустил забрало… — вскричала Екатерина.

Мария в ужасе смотрела, как Чарльз мчится на Генриха, его копье нацелено на лоб короля. А Чарльз, чей шлем мешал ему видеть, насколько уязвим король, стремительно приближался.

— Чарльз! Стой! — закричала Мария.

Толпа зрителей кричала, но Чарльз, думая, что они приветствуют короля и его самого, не понял предупреждения.

Его копье ударило в шлем Генриха, в нескольких дюймах от незащищенного лба; оно разлетелось в щепки, и только тогда Чарльз понял, как близко он был к тому, чтобы убить короля.

Екатерина обняла Марию.

— Все в порядке, — прошептала она. — Король невредим.

Генрих вошел в банкетный зал, обнимая Чарльза за плечо. Затрубили трубы; собравшиеся встали и зааплодировали.

Генрих был счастлив. Это была сцена, какую он любил: драма со счастливым концом, и он сам — герой!

Он занял свое место за столом и воскликнул:

— Этот малый сегодня чуть не убил своего короля. Он говорит мне, что больше никогда не будет сражаться против меня. Похоже, он пострадал от этого происшествия больше, чем я!

Каким он был невозмутимым, какими голубыми были его маленькие глазки, сверкающие от хорошего настроения, но готовые в любой миг вспыхнуть огнем гнева; тонкие губы улыбались, но все уже начинали понимать, что они могут скривиться во внезапной ярости.

— Нет, мой брат, — сказал он, улыбаясь Чарльзу. — Мы знаем, что, войди твое копье в эту голову, ты был бы самым несчастным человеком в Англии в этот день. Мы знаем своих друзей. И я говорю тебе, я не держу зла на своего брата, ибо вина была моя. Я так жаждал сразиться с ним, что забыл опустить забрало. Я же не мог отрубить ему за это голову, не так ли, друзья мои?

Раздались приветственные крики и смех.

Чарльз был потрясен, но не больше, чем Мария.

Глаза короля могли блестеть, пока к столу под звуки волынок несли молочного поросенка, он мог приказать спеть одну из своих песен, он мог благосклонно улыбаться собравшимся, когда они аплодировали его музыке, но в тот вечер на пиру были три очень встревоженных человека, и это были его самые близкие — его жена, его сестра и его зять.

Слухи расползались повсюду — не только при дворе, но и по всей стране. Даже в деревнях Суффолка шептались о «великом деле короля».

Дни казались Марии слишком короткими; ей хотелось ухватить их и растянуть вдвое. В последнее время она сдала, обнаружив, что легко простужается, и теперь ее мучили лихорадка и кашель, который никак не проходил. Чарльз тревожился о ее здоровье, и, чтобы успокоить его, она делала вид, будто чувствует себя как никогда хорошо.

Она часто гадала, что происходит при дворе. По крайней мере, ее и Чарльза теперь не так часто туда вызывали. Вокруг короля собрался новый кружок — яркие, умные молодые люди, которые придумывали остроумные пьесы и маскарады для его увеселения. Заводилами в этой компании были, как ни странно, ее бывшая фрейлина Анна Болейн, ее брат Джордж и Томас Уайетт.

Приятно было, когда тебя оставляют в покое.

Мария все больше отдалялась от двора, но теперь она знала, что Генрих пытается избавиться от Екатерины, и ходили слухи, будто он так влюблен в Анну Болейн, что хочет сделать ее своей королевой.

Мария злилась. Она так любила Екатерину, хотя ее кротость часто и раздражала. Мария была уверена, что, приехав ко двору, не сможет избежать ссоры с братом, а он был не в настроении терпеть возражения.

Будь она здорова, она, возможно, и поехала бы ко двору, потому что ей хотелось утешить Екатерину и сказать, что она всегда поддержит ее против этой выскочки-фрейлины.

Но когда она думала о своей растущей семье, когда думала о Чарльзе, она понимала, что в Уэсторпе им всем безопаснее. У нее была и своя тайна; она не хотела, чтобы кто-нибудь знал, что ее часто мучают загадочные боли, что она часто задыхается. Она предупредила своих служанок, чтобы те не упоминали, что на ее платках иногда остаются пятна крови.

Однажды Чарльз пришел к ней в некотором смятении.

— Вызов? — испуганно спросила она.

Он серьезно кивнул.

— Папский легат Кампеджо в Лондоне, и меня вызывают ко двору.

— Значит, все зашло так далеко. Моя бедная Екатерина!

Чарльз взял ее руки и встревожился, почувствовав их дрожь.

— Твой брат твердо решил от нее избавиться, — сказал он.

— Я знаю. И жениться на этой хитрой девке. Жениться на ней, Чарльз. Как он может так унижать себя… свой трон… свое имя… женясь на той, кто так низко стоит!

Чарльз рассмеялся и нежно коснулся ее щеки.

— У этих Тюдоров есть привычка забывать о своем долге перед саном, когда им приглянется какой-нибудь простолюдин или простолюдинка.

— У нас было совсем другое.

— О нет, любовь моя. И, похоже, Генрих так же твердо намерен заполучить эту девушку, как ты — выйти за меня замуж.

— Тогда… Боже, помоги Екатерине! — воскликнула Мария. Она прижалась к Чарльзу. — Чарльз, будь осторожен.

— Можешь мне доверять.

— Помни, как ты дорог нам всем.

— Я никогда не забуду, любовь моя, — ответил он.

И Чарльз уехал в Лондон.

Она не находила себе места, не могла спать, а когда засыпала, то просыпалась в испуге, вся в холодном поту.

Она похудела и побледнела, стала более задумчивой, нервной, готовой вздрогнуть от любого резкого звука.

Однажды утром она проснулась в страшном смятении. Если Генрих может объявить свой брак с Екатериной недействительным из-за ее предыдущего брака с его братом Артуром, то как же быть с браком Чарльза с леди Мортимер? Она ведь еще жива. Что, если она сама умрет, а ее детей объявят незаконнорожденными?

Она не могла успокоиться. Нужно получить разрешение от Папы. Она должна убедиться, что ее дети будут в безопасности, когда ее не станет, чтобы их защитить.

Дело короля против королевы Англии тянулось, но Марии без труда удалось получить от Папского престола подтверждение своего брака с Чарльзом Брэндоном.

Узнав, что ей это удалось, Мария заплакала от счастья и вдруг вспомнила, что впервые в жизни подумала о себе… мертвой.

Этот миг показался ей знаменательным, ибо в нем она поняла, что каждый день, проведенный с детьми и мужем, станет еще драгоценнее, что она должна проживать каждый из них так, будто он может стать последним.

Она снова стала веселой и не поддавалась тревоге, даже когда жители Суффолка восстали против герцога. Генрих, нуждаясь в деньгах, ввел налоги, собирать которые от своего имени он поручил Чарльзу, из-за чего народ и поднялся, угрожая жизни Чарльза. Но Мария знала, что Чарльз найдет способ с ними управиться. И она была права: благодаря удаче и мягкому убеждению он подавил восстание. В этом ему помогли их ближайшие соседи, которые извлекли выгоду из их проживания в Уэсторпе и других поместьях Суффолка и были готовы защищать их от тех, кто знал их не так хорошо. Марии снова пришлось изложить факты брату и просить о снисхождении. По ее просьбе Генрих решил не требовать налога и простить тех, кто восстал против ее мужа, действовавшего от его имени.

Эта опасность миновала, и Мария твердо решила, что беды, начавшиеся из-за желания короля избавиться от Екатерины, не доберутся до Уэсторпа.

Но удержать их было невозможно. Все равно что пытаться удержать море… или смерть.

Смерть? Она думала о ней время от времени. Иногда ей казалось, что это серая тень у ее локтя, и ее величайшим желанием было, чтобы никто, кроме нее самой, ее не замечал.

Она не поедет ко двору, и Генрих не настаивал. Ему больше не нужна была сестра для развлечений. У него была другая, куда более забавная, куда более красивая, та, которую он твердо решил сделать своей королевой.

— Я не поеду ко двору, — заявила Мария, — и не стану уступать первенство своей бывшей фрейлине. Я как сейчас ее вижу: сидит на своей скамеечке и пялится в будущее своими огромными, задумчивыми ведьминскими глазами.

Но не Анна Болейн удерживала ее от двора, а собственное угасающее здоровье.

Она не сможет больше долго хранить свою тайну.

Только вчера Фрэнсис спросила ее:

— Мама, ты больна?

Это случилось в саду, когда она почувствовала дурноту.

Она встрепенулась.

— Нет, любовь моя. Я просто задремала.

Ребенка обмануть легко, но не так легко одурачить Чарльза. Порой она видела, как его лоб прорезают морщины, словно от страха.

— Любовь моя, — сказал Чарльз, — вызов.

— Ко двору?

— Генрих везет Анну в Кале. Он хочет получить одобрение Франциска на свой брак.

— И он просит нас поехать?

— Он считает, что нам необходимо быть с ним.

Она закрыла глаза. Как она выдержит переправу, маскарады, пиры? У нее закружилась голова от одной мысли.

— Я не поеду, — сказала она.

Чарльз взял ее за плечи.

— Ты меня не обманешь, дорогая моя, — сказал он. — Ты больна.

— Я вполне здорова, Чарльз. Просто я старею.

— Подумай, насколько я старше!

— Но ты как бог, Чарльз. Ты бессмертен.

— Не говори так, будто я должен жить без тебя.

Она прижалась к нему, чтобы он не видел слез в ее глазах.

— Я не поеду ко двору, Чарльз. Я не стану уступать первенство наложнице Генриха. Да если я поеду, то выкажу ей всю свою ненависть. Говорят, он исполняет любое ее желание. Ты не должен делать ее своим врагом.

— Мария, — сказал он, — я извинюсь за тебя перед Генрихом. А пока меня не будет, ты должна побыть больной. Ты должна показаться врачам.

Она кивнула. Она знала, что больше не сможет притворяться.

Жаркое июньское солнце заливало розарий Уэсторпа, и, сидя у пруда и наблюдая за рыбами, Мария слышала крики играющих детей.

«Какое счастье я познала, — думала она, — здесь, в этом доме… в этом саду. Дети уже растут. Они не будут нуждаться во мне, как раньше. А Чарльз? Где он сейчас? На пути в Кале? Оказывает почтение Наложнице? О, Чарльз, будь осторожен».

Он будет осторожен ради нее… как и она ради него. Он научился любить так, как любила она, и этот сад, этот дом были окружены их любовью.

Храни их всех Господь, — молилась она. — А если скорбь по мне принесет им печаль, научи их не скорбеть.

Она закрыла глаза, и когда дети вбежали в сад, они подумали, что она спит.

Чарльз вошел в опочивальню. Она лежала в постели.

— Чарльз, — прошептала она.

Он опустился на колени у кровати.

— Любимая моя.

— Так ты вернулся?..

— Как только услышал, что я тебе нужен.

— Ты был мне нужен, не так ли? О, как же ты был мне нужен!

— Мария…

— О, Чарльз, ты плачешь.

— Останься, Мария. Не покидай меня. Мы не можем быть порознь… ты и я. Ты всегда так говорила.

— Этому суждено было случиться, Чарльз. Позаботься о моих малютках.

— Ты не можешь нас оставить.

Она покачала головой и улыбнулась ему.

— Чарльз, ты помнишь часовню в Клюни?

— Я буду помнить это, пока жив.

— Помнишь, как я сказала тебе, что мы ни о чем не пожалеем… пока мы живы?

— Помню.

— Чарльз, поцелуй меня… в последний раз, поцелуй меня.

Он поцеловал ее.

— Я ни о чем не жалею, любовь моя, — сказала она.

Он выпрямился и, не веря своим глазам, смотрел на нее сверху вниз. Он не мог поверить, что полная жизни, прекрасная Мария Тюдор покинула его навсегда.