백온유 Baek Ohn-yu

페퍼민트

PEPPERMINT

Copyright © 백온유 (Baek Ohn-yu), 2022

All rights reserved.

Original Korean edition published by Changbi Publishers.

Russian translation rights arranged with Imprima Korea Agency the Republic of Korea and Impressum Literary Agency (Russia).

© Kaminary.art, иллюстрация обложки, 2025

© Зинатулина А. А., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Дыхание прошло сквозь округленные губы как ветерок и, покинув мое тело, превратилось в мыльный пузырь. Прозрачный, он взлетел над головой и исчез. Мы бежали за этими пузырями, высоко подняв руки, кончиками пальцев доставая и лопая их на лету. В азарте погони я запнулась о камень и упала. На ладонях и коленях проступила кровь. Хэвон расплакалась. Но мама вдруг оказалась рядом и, осмотрев ранки, сказала: «Ничего страшного. Помажем лекарством, и все пройдет». Я не плакала!

В моих воспоминаниях мама мажет мне коленку йодом и дует на ранку. Из-за рыжего антисептика кожу неприятно печет, поэтому, пока наносишь лекарство, нужно дуть сверху, чтобы боль немного утихла.

Почувствует ли мама мое дыхание?

Я медленно протерла пролежень специальным раствором и, промокнув лишнюю влагу, нанесла заживляющую мазь. Чтобы саднящая боль быстрее уходила, я не переставала дуть на больные места на бедрах и ягодицах. Мама так и не шевельнулась, пока я заканчивала с перевязкой. Подложив ортопедическую подушку ей под бедра и уложив ее в другую позу, я оглядела мамины вещи. Все они были там же, где я оставила их вчера. Ополаскиватель, зубная щетка, полотенце и крем – все на месте. Разве что увлажнитель воздуха работал впустую, без воды.

– Папа вчера снова не пришел? Ничего, ты не расстраивайся. В последнее время он очень занят, часто до ночи на работе задерживается.

Из бумажного пакета я достала пальто и разложила так, чтобы она хорошо его видела.

– Смотри. Это я папе купила. В его шкаф посмотришь – одежда вся черная. Наверное, потому, что с ней хлопот меньше, если испачкается. Я подумала – хотя бы одна светлая вещь в гардеробе у него должна быть. Как тебе? Красивое?

Я всматривалась в мамино лицо. Насчитала несколько родинок: одна под левым глазом, на кончике носа еще одна, над уголком губ тоже и другая, красная, над правой бровью. До того как она заболела, я не замечала, что их так много. Если я вдруг начинала сомневаться, а мама ли передо мной, или она изменилась, или ее подменили, и я почему-то никак не могу ее узнать, когда тревога захлестывает меня с головой, я пересчитываю родинки, и становится спокойнее.

Когда из больницы выписали пожилую пациентку, маму перевели на освободившееся место у окна в глубине палаты. Окна выходят на южную сторону, впуская солнечный свет, а с кровати хорошо видно деревья. Когда мамины глаза были открыты, она почти всегда смотрела в одну точку. Конечно, если человек не может ни голову повернуть, ни положение сменить, ему остается лишь постоянно наблюдать один и тот же вид. А сейчас еще самые заморозки, и деревья стоят голые… Когда весна настанет по-настоящему и зелень листьев окутает кроны, станет совсем хорошо. Тогда из открытого на проветривание окна будет литься аромат акаций.

Мама всегда любила цветы и деревья. Цветочных горшков в доме было больше десятка. Даже самые капризные растения под ее присмотром не вяли, так что соседи спрашивали у мамы, в чем ее секрет.

Ухаживать за человеком в вегетативном состоянии и заботиться о растении в какой-то мере схожие занятия. Но я не знаю, есть ли облако на небе, на которое мама смотрит пустыми глазами, сидит ли для нее птица на дереве, дует ли ветер. Казалось, мамин мир давно остановился.

Чайник задышал паром и, щелкнув, выключился. Я заварила крепкий мятный чай, обмотала деревянную палочку марлей, смочила ее в чае и поднесла к маминому рту, чтобы она могла ощутить вкус. Говорят, это помогает пробудить рецепторы, так что я каждый день заваривала мамин любимый чай с перечной мятой.

Аромат трав наполнил палату. Вдыхая его, я ненадолго вернулась в детство, как будто запах мяты, доносившийся из маминой комнаты, достиг меня через время. Она всегда просила не подходить, пока пила чай, боясь пролить горячую воду, но мне было достаточно просто смотреть, сидя в нескольких шагах.

Должно быть, я протолкнула марлю слишком глубоко, и мама стала давиться. Ей необходима кислородная маска, но она может слабо дышать сама, жевать или сосать пищу. А вот глотать самостоятельно ей тяжело, поэтому она кашляет или иногда вот так давится. Она очень редко издает звуки, и все они обычно выражают боль – или просто остаются бессмысленным «у-у-у».

Раньше я вкладывала смысл в каждую из таких реакций. Игнорируя слова врача о том, что эти звуки не больше чем бессознательный рефлекс, я считала их признаками медленного выздоровления. Мы с отцом были уверены, что сможем почувствовать тонкие изменения, которые недоступны врачам и медсестрам.

Из теплового шкафа я достала влажное полотенце, чтобы обмыть мамино лицо, потом – руки и ноги. Почистив ватной палочкой уши, я взяла ее исхудавшую руку и принялась осторожно подстригать ногти. Я обязательно проделывала это каждую неделю. За шесть лет, которые мама провела в вегетативном состоянии, жизненные процессы в ее организме замедлились, а тело заметно осунулось, однако ногти росли с прежней скоростью. Раньше мама каждый раз, обрабатывая ногти на руках, жаловалась, что они растут так необычно быстро. Потом, закончив, она подзывала меня, усаживала между своих ног и неторопливо подстригала ногти и мне тоже. Потихоньку, оттягивая кожу пальцев, чтобы не порезать.

– Нелегко тебе приходится, девочка. Где в наши дни найдутся дети, которые вот так заботятся о своих родителях?

Бабушка Хон повторяла мне это с того дня, как ее привезли в больницу. Она рассказывала, как упала на обледеневшей дороге, когда шла на утреннюю молитву, и сломала правую ногу. Кроме трудностей с передвижением, ее больше ничего не беспокоило, так что из всех шести пациентов этой палаты она была самой активной.

– Дети в наши дни совсем другие, – присоединилась к беседе тетя Чон. Который год вокруг меня ведутся одни и те же разговоры, только пациенты сменяются.

Я тоже ребенок «наших дней». Может казаться, я делаю благородное дело, приношу огромную жертву, но у любого, кому пришлось бы испытать подобное, не останется выбора. Сбежать или закрыть на все глаза не так-то просто. Мне всего лишь пришлось рано осознать это.

Здесь лежали как те, кто уже давно знал меня, так и поступившие на лечение совсем недавно. Даже при смене палаты в течение дня все обязательно подходили узнать мамину историю. Как таковой истории нет, но люди, передавая мой рассказ, то и дело добавляли слова вроде «несчастье», «очень жалко», «тяжелая судьба» – и даже любопытство во взгляде довольно скоро сменялось сожалением.

– Что вы. Ничего особенного.

– Возьми, детка, поешь. Это мой сын сложил, все мытое.

Сегодня бабушка Хон угостила меня мандаринами и клубникой. Тогда тетя Чон сказала, что в холодильнике есть кальбитхан[1], и предложила мне поесть. У нее был рак желудка, недавно она перенесла операцию по его полному удалению и сейчас восстанавливалась. Как только ей хотелось чего-нибудь поесть, она тут же звонила своим детям и просила купить, днем или ночью – неважно. А когда они привозили еду, она не ела, а убирала в холодильник и потом отдавала мне. Мол, все равно не может это съесть сама. Так что я разогрела суп и поужинала, хоть и поздно.

Побывав с мамой в разных больницах, я привыкла принимать заботу от незнакомцев, хотя жалостливые взгляды по-прежнему вызывали у меня враждебность. Однако времени разозлиться на проявление искреннего сострадания не было. Пациенты в палате постоянно менялись – ведь редко бывает так, чтобы в одну палату клали сразу несколько человек в тяжелом состоянии. Большинство наших соседок довольно скоро выписывались, а пожилых увозили в дома престарелых. Еще реже кто-нибудь из-за обострения болезни оказывался в реанимации. Новость о смерти пациентки из нашей палаты вызывала странные чувства, но и они быстро забывались. Я не придавала большого значения словам тех, кто не задерживался здесь надолго.

– Белая клубника?

– Сын купил что-то модное. Сказал, все спелое. Может, это из-за цвета, но мне что-то не хочется. Все тебе, кушай.

Я взяла одну ягоду и показала маме. Удивительно, правда? Сколько интересного появляется в мире! Она всегда любила фрукты, благодаря ей в детстве они всегда доставались мне на десерт. А сейчас мы с папой фрукты почти не покупаем. Мы стали отдавать предпочтение тому, что легко приготовить и несложно подолгу хранить.

Я была уже сыта, но съела клубнику за один присест. Все равно она скоро переспеет и станет приманкой для насекомых. Со сладким и скоропортящимся всегда много хлопот.

А мама самостоятельно есть не может, кормить ее приходится жидкой пищей через резиновую трубку, идущую от носа к желудку. Она всегда любила готовить и ценила возможность поесть вместе. Должно быть, питание через трубку теперь заставляло маму чувствовать себя так, будто она утратила все, чем дорожила.

Покормив ее, я прибралась, и тогда вошла медсестра Ким.

– Молодец, Сиан, ты прямо настоящий профессионал.

К полуночи пришел папа. Я хотела было спросить, почему он сначала заглянул домой вместо того, чтобы сразу направиться в больницу, но он выглядел таким измотанным, что я не стала.

– Ужинал?

– Поел на работе.

Отец зарабатывал везде, где мог. Когда я была в седьмом классе, он работал на стройке. Пока я училась в восьмом – доставщиком и официантом в баре своего друга, у которого был ментором в университете. К моему девятому классу отец получил квалификацию по уходу за пожилыми и работал в доме престарелых и еще какое-то время – на складе.

До маминой болезни он работал в IT-компании, а сейчас у него столько разных занятий, что с тех пор, как перешла в старшие классы, я перестала спрашивать, чем он сейчас зарабатывает. Отец, конечно, любое место работы называет «компанией» – и бар был «компанией», и завод, и дом престарелых тоже. В последнее время, когда он приходит с работы, запаха пота на одежде я не чувствую, так что, скорее всего, физически он не слишком перетруждается. Подобная работа папе сейчас тяжело дается. Работая на складе, он часто получал травмы, и его до сих пор мучает больная поясница.

Выпив прохладной воды, отец достал кошелек, отсчитал деньги и вручил мне.

– Но карманные еще остались.

– Бери, отложишь, – сказал он и улыбнулся.

Я наблюдала, как он стянул остальные купюры резинкой и убрал в карман брюк. Ну кто в наше время пользуется бумажными деньгами? Все давно расплачиваются картой или телефоном, а отец по-прежнему упрямится. Бабушка – по маминой линии – всегда смотрела на папу с сожалением и говорила, что это все из-за его нервозности. Неизвестно, когда и как настанет черный день, да и настанет ли, но если вдруг что-то случится, отец со своими купюрами окажется самым мудрым человеком на Земле.

Каждый понедельник папа выдавал мне карманные деньги. Лишь раз он пропустил такой вечер, и мне было очень грустно видеть, как сильно отец был разочарован в себе, забыв нечто столь важное. Видимо, он принял для себя за правило регулярно давать мне эту сумму. Мы вполне справлялись без мамы. Папа стирал и развешивал белье, я его раскладывала. Я подбирала с пола мелкий мусор и пылесосила, а он протирал пыль. В средней школе я очень хотела завести щенка, даже умоляла, но отец был против, говоря, что собака – большая ответственность. Теперь я полностью его понимала.

– Сильно занят в последнее время?

По правде говоря, спросить я хотела другое. «Как давно ты не появляешься в больнице? Два дня? Три? Я присматриваю за мамой по вечерам, ты по ночам – мы же договорились!»

– Да, дел много на работе. Приходится оставаться сверхурочно. – Он не смотрел мне в глаза.

Папа снял потертое пальто, сел на диван и включил телевизор. Я устроилась рядом. В новостях о чем-то дискутировали политические эксперты, пытаясь предсказать, кто из кандидатов, выдвинутых каждой партией, будет избран в парламент. Но папа же почти не смотрит новости, а если и смотрит, то только спортивную рубрику и прогноз погоды… Единственное телешоу, которое он не пропускал, – «дорамы по выходным». Одна из привычек, сложившихся за долгое время, проведенное в стенах больницы.

– Ты долго будешь занят? Холодильник пуст. Есть нечего.

– Вот как? Придется завтра сходить за продуктами.

– И в доме бардак.

Я говорила раздраженно, и папа наконец отвел глаза от экрана и оглядел гостиную. Когда мы переехали из трехкомнатной квартиры в двухкомнатную коммунальную, нам пришлось выбросить мебель и разные другие вещи, так что на самом деле гостиная была почти пуста. Да и мы оба не из тех, кто станет откладывать домашние дела, как бы ни были заняты, так что бардак был в основном в моей голове. Вот и сейчас отец ответил, что это не такая большая проблема.

– Приду завтра пораньше. Вместе сходим в магазин.

– Не нужно, лучше к маме пораньше приди.

Мама ни разу в жизни на меня не накричала. Сколько ни стараюсь, не могу припомнить, чтобы она хоть раз отругала меня. И отец тоже обладал спокойным и мягким характером. Так почему же я настолько легко выхожу из себя? Я прекрасно знаю, что порой агрессивна, но если разозлюсь, то чаще всего не могу остановиться.

– Тебе тяжело к маме ходить? Думаешь, если она тебя все равно не узнаёт, так и ходить каждый день незачем?

– Я просто был занят. Как раз собирался пойти.

Снимая носки, он что-то пробормотал о том, что ему нужно умыться перед больницей. Мне показалось, отец пытается избежать необходимости объясняться, и это только раззадорило меня.

– Если бы я не сказала, ты бы не пошел. Завтра, послезавтра – тоже не собирался?

Не отвечая, отец скрылся в ванной. Я осталась сидеть на диване, уставившись в телевизор. Может, у него появилась другая женщина? Может, поэтому он так поздно возвращается? Или он просто устал сверх всякой меры? Я часто представляла себе подобное, но я вообще склонна была его подозревать во всем на свете.

С другой стороны, в нем я сомневалась ровно настолько же, насколько в себе. Как вынести такую жизнь, не уставая? Когда накатывало ощущение, что мамина болезнь загоняет нас в тупик, мне становилось самой от себя противно. Но мысль о том, что я не одинока в этом, утешала. По сравнению с другими я держусь достаточно неплохо. Мысли отца наверняка были еще хуже.

Я знала, что многие даже не навещают своих близких в больнице. Но я всегда думала, что мы другие. Мы обещали поддерживать друг друга. Даже когда все вокруг отвернутся, даже если это будет рискованно, мы останемся вместе. Мы строго придерживались правила никогда не оставлять маму одну, и теперь мысль о том, что отец молча его нарушил, меня тревожила.

Папа вышел из ванной и, усталый, лег на диван. Я попыталась взять себя в руки.

– Медсестра сказала, мамин пролежень почти зажил, – заговорила я.

Маме недавно пришлось делать операцию из-за большого пролежня на бедре. Я помню, как мы тогда склонили головы перед врачом, чувствуя себя виноватыми. «Это не ваша вина, – уверял он. – Вам не нужно так себя корить». Но легче не стало.

– Это хорошо, – ответил отец.

– Хочешь, ноги помассирую?

Я опустилась на пол рядом с диваном и начала осторожно массировать его ступни. Отец не сопротивлялся, понимая, что это мой способ попросить прощения. В последнее время мои слова все чаще звучали колко, вонзаясь, словно шипы. Я упрекала отца, подозревала, давила на него – и все из-за страха однажды в далеком будущем остаться совсем одной с этим грузом. На большом пальце его правой ноги ноготь потемнел, часть даже треснула, а под ним скопилась кровь. Видимо, где-то ушибся.

– Как ударился? Больно было?

– Не очень. Все нормально.

Кусачками я убрала часть ногтя, которую еще можно было убрать. Однако синяк был глубоко внутри, так что нанести мазь не получится. Отец нашел чистые носки и стал переодеваться, и я, пользуясь моментом, достала из-под стола спрятанный там пакет с одеждой.

– Примерь.

– Что за праздник? Себе бы лучше что-нибудь купила.

Недавно отец ворчал, что где-то потерял деньги. Он обыскал диван, заглядывал под кровать, но никак не мог их найти. Я поначалу не придала этому значения, но несколько дней назад, когда вешала его пальто в шкаф, услышала какой-то звон. Оказалось, в кармане папиного пальто образовалась огромная дыра, через которую деньги провалились за подкладку. Я вытащила их все и насчитала почти сто тысяч вон. При каждом движении раздавался звон монет, и мне казалось – посмотри он чуть внимательнее, сразу обнаружил бы пропажу. Но отец продолжал искать там и сям, все сильнее раздражаясь. Его лицо озарилось такой радостью, когда я сказала, что деньги нашлись! Глядя, как он штопает карман, я решила заказать ему новую одежду. Просто очень захотелось.

– Считай, подарок.

– Не надо так сыпать деньгами.

– А я, по-твоему, транжира? Ты сам знаешь, какая я экономная.

– Ладно, ты права, – согласился он и все же добавил: – Светлое быстро пачкается.

– Ну и постираем, если что.

Отец покрутился передо мной, и я с гордостью отметила:

– Сидит отлично. Я же говорила, у меня хороший вкус.

Хотя, если честно, я пожалела, что не взяла на размер меньше: пальто сидело на нем неожиданно свободно. Может, он похудел? Но ни папа, ни я ничего не сказали.

Я научилась ухаживать за мамой у сиделки, которую за ней закрепили. Можно было сказать, что Чхве Сонхи очень внимательная и милая женщина – ветеран с почти тридцатилетним стажем ухода за больными. Именно она заботилась о маме в те часы, когда папа и я не могли быть рядом.

Она говорила нам общаться с ней как можно больше. Рассказывать, как прошел день и как сильно мы ее любим. Говорила, как важно делиться чувствами честно. Искренними чувствами. Это действительно так важно? Я не уверена до сих пор. Я говорила с мамой довольно много, как и советовала Сонхи, но старалась быть осторожнее в словах: я боялась случайно сказать ей правду.

Сиделка заканчивала работу в шесть вечера и никогда не соглашалась на сверхурочные, как ни проси, хотя за дополнительные часы можно подать прошение о компенсации. На этот раз я приехала в больницу только к семи – проехала свою остановку, и тревога захватила меня при первой же мысли, что мама осталась одна хотя бы на час.

Конечно, если ненадолго оставить ее одну, ничего страшного не произошло бы. Слова вроде «улучшение» или «прогресс» к состоянию мамы были неприменимы, так что и резкого ухудшения ждать не приходилось. По правилам, за пациентами должна была присматривать медсестра, но сложно ожидать действительно тщательного ухода за пациентом без сознания. Больных слишком много, и лишний раз зайдут скорее к тем, кто раздражается или ругается.

В автобусе по пути в больницу на мое плечо прилегла задремавшая женщина. Я не смогла оттолкнуть ее. Шея ее неудобно изогнулась, и все же она проспала добрых двадцать минут. Отчего-то она казалась уставшей еще сильнее, чем я, и даже сумка, которую она держала на коленях, выглядела слишком большой и тяжелой для ее телосложения. Мне захотелось немножко потерпеть ради нее. Даже заметив, что проезжаю свою остановку, я не сдвинулась.

За окном автобуса сменялись пейзажи. Я слушала музыку в наушниках и равнодушно смотрела, как мы проезжаем мимо незнакомых зданий и остановок, как школьники в непривычной форме заходят и выходят. «Выйду на следующей. Она выглядит такой уставшей, а я могу немного потерпеть», – подумала я, не обращая внимания на то, что удаляюсь от больницы. Мы только подъезжали к остановке, на которой ей нужно было выходить, как она вдруг очнулась, сверилась с таблом, подскочила и поспешила выйти, даже не обернувшись. Это было забавно, но так я и доехала до конечной.

Войдя в палату, я сразу переложила маму в другую позу, проверила дыхательную трубку, контейнер для мочи. Чхве Сонхи тщательно убрала все перед уходом, так что мне оставалось совсем немногое. Я заменила воду в увлажнителе воздуха у изголовья, сделала отсос мокроты, потом обильно нанесла лосьон на мамино лицо и расчесала ее спутанные волосы.

Несколько дней назад мы с папой натянули шторки вокруг кровати и вместе помыли маму. Оба сильно вспотели, но запах свежести, исходящий от нее, оправдал все наши усилия. А потом мама потихоньку открыла глаза.

– Привет, мам.

Я помахала рукой примерно там, куда был направлен ее взгляд, упирающийся в правую часть потолка под углом сорок пять градусов. Ее зрачки не реагировали. Я немного повернула ей голову, чтобы она смотрела на меня. Это, конечно, не было похоже на настоящий взгляд, но все же оказалось приятно впервые за долгое время увидеть маму с открытыми глазами.

– Наконец-то ты открыла глаза, когда дочка рядом. Я на тебя немножко ругалась, а то в последнее время ты их открываешь только когда папа приходит. Посмотри хорошенько. Сегодня ты пободрее, чем обычно.

Бабушка Хон посмотрела на маму с соседней койки и шутливо сказала:

– Вот как? Должно быть, совсем день с ночью спутала. Так нельзя. Ложиться нужно рано и вставать тоже. Но если маме твоей так хочется, пускай просыпается по ночам.

С какого-то момента я стала разговаривать совсем как мама. «Тебе бы записаться на занятия по математике. Хотя, если хочешь, можешь продолжать заниматься хапкидо[2]» – так говорила она. «Сначала позавтракай. Но если аппетита нет, можешь не есть». «По-моему, лучше сперва закончить домашнее задание, а потом можешь играть сколько угодно. Впрочем, если тебе срочно хочется именно сейчас, поиграй». «Ты выбираешь, в каком порядке удобнее. Решать тебе». В итоге почти всегда получалось так, как хотела мама, но у нас с ней никогда не возникало серьезных конфликтов, поскольку она давала мне право выбора и не заставляла делать что-то. Благодаря ей мое детство было действительно счастливым. Мама всегда давала мне свободу и спокойствие. А я всегда считала себя благодарным человеком. Способным отплатить за доброту.

По крайней мере, в этом я старалась себя убеждать.

Я спустилась на первый этаж, чтобы купить готовый обед в магазине. Больница была просто огромной, так что здесь и продуктовый устроили, и цветочный, и пекарню, и кафе, и даже какое-то религиозное учреждение. Когда маму сюда только положили, этот район казался пустынным. Но по словам медсестер и родственников, ухаживающих за пациентами, после того, как в прошлом году в здании рядом открылся онкоцентр, здесь начали строить жилые дома с квартирами-студиями и торговые комплексы. Этот район Сеула развивался медленнее других, и говорят, больница спасла местный рынок, а торговцы порадовались тому, что могут теперь заработать на хлеб. Я удивлялась: чья-то жизнь становилась тем лучше, чем больше больных сюда стекалось.

Магазин располагался в коридоре, ведущем к отделению неотложной помощи. В воздухе стоял запах антисептика и крови. Туда-сюда сновали врачи и медсестры. Откуда-то донесся шум:

– Жжет невыносимо! Я уже полчаса жду!

– Простите, на перекрестке произошла цепная авария, придется подождать дольше обычного. И свободных коек сейчас тоже нет. Если симптомы не слишком серьезные, вам лучше обратиться в другую больницу.

– Я уже это слышал, но зуд правда ужасный! Хоть лекарство мне дайте!

Парень в желтой толстовке спорил с медсестрой. Пока я прикидывала, мой он ровесник или немного младше, он закатал рукав и показал руку. Яркие пятна на коже говорили об аллергии.

Было уже довольно поздно, часы амбулаторного приема закончились, и пациенты стекались в отделение неотложной помощи. Некоторые, видя, что очередь даже не думает сокращаться, отказывались от лечения и просто уходили. Я наконец вошла в магазин и выбрала обед. Может, взять что-нибудь и для папы? Поужинал ли он? Я задумалась. Интересно, когда отец вообще отдыхает? Это оставалось для меня загадкой. Подумав, что, если папа забудет еду в холодильнике, она быстро засохнет, я решилась взять только небольшую порцию омурайсу[3].

Я шла по коридору, когда раздался сильный кашель. Через мгновение я увидела – это тот самый парень. Люди, недовольно озираясь, старались обходить его, а он, натянув капюшон толстовки, прикрывал рот рукавом и то чихал, то кашлял. Потом парень сумел поймать медсестру и вновь принялся перечислять свои симптомы. Та, извиняясь и кланяясь, объясняла, что не может дать лекарства без рецепта врача. Еще более раздраженный, парень возразил, что больше ждать не может. Люди в очереди как один следили за ситуацией хотя бы краем глаза. Перепалка вскоре переросла в галдеж и обмен упреками, в основном в адрес парня.

– Вы посмотрите на него, я вот с аварии пациент. И тоже долго жду, – сделал замечание какой-то мужчина. «И впрямь, каков эгоист!» Только я решила оставить это и развернулась к лестнице на свой этаж, парень повернулся в мою сторону, и его плаксивое лицо показалось мне очень знакомым.

– Вы извините, конечно, может, оттого, что я нормально общаюсь, вы решили, что я в порядке, но мне правда больно.

И когда он снял очки, чтобы протереть глаза, я убедилась, что встречала его раньше. Я решила подойти.

– Аллергия на лактозу?

Он посмотрел на меня с недоумением.

– Да.

– Должно быть, чешется.

– Откуда вы знаете?

Нелепость ситуации вызывала у меня улыбку.

– У одного моего знакомого такая же реакция на сыр.

Парень снова поправил очки и уставился на меня. Я постаралась встать перед самым его носом. Интересно, какой меня увидит Ким Хэиль? Он совсем не изменился, только вытянулся, потому-то я так легко узнала его. Хэиль насторожился и отступил на шаг, оглядев меня сверху с головы до пят. Несколько секунд спустя до него наконец дошло. Я почти успела расстроиться, что он не узнал меня.

Пока Хэиль стоял в растерянности, я шагнула вперед и протянула руку:

– Как поживаешь? Не ожидала тебя тут увидеть.

Хэвон тоже знала, что за человека обнаружили мертвым в доме через перекресток через две недели после смерти. Тот дедушка был охранником в комплексе, где Хэвон жила два года назад. Работу он потерял после инсульта, парализовавшего всю левую сторону тела, – а инсульт случился, когда он убирал снег, скопившийся на парковке.

После этого он с утра до вечера медленно бродил по району, где жила Хэвон, восстанавливая подвижность. В охране он уже не работал, так что его нередко можно было увидеть собирающим или сортирующим мусор, подняв обе руки. Жильцам комплекса это зрелище доставляло ощутимые неудобства. Порой с лавочки на детской площадке он целый день наблюдал за детьми, катающимися на качелях или съезжающими с горки. Дети боялись его, особенно когда он подходил заговорить или спросить имя.

Мамин голос, сообщающий новость, раздражал Хэвон. Конечно, никакое упоминание их района в новостях не могло быть приятным событием. Хэвон попыталась вспомнить лицо того дедушки, но вспомнила только неизменную улыбку – единственная его черта, сохранившаяся в памяти.

– Вчера из полиции приезжали, потом из судебной экспертизы, прямо кошмар, – говорила мама. – В любом случае жильцы того дома давно почувствовали неладное. Мол, погода не жаркая, а насекомых полно! Если, говорят, окно оставишь открытым, мух с десяток налетит. Думали, кто-то объедки не выбросил и теперь они гниют. А оказалось вот как… Ох, мерзость.

Это была одинокая смерть. Мать содрогнулась от отвращения. Хэвон было неприятно даже слышать ее голос. Отец сделал маме замечание за неподходящие разговоры за столом, а боязливый Хэиль взволнованно попросил маму прекратить, потому что ему страшно, но при этом все равно продолжил с аппетитом уплетать жареную свинину с рисом.

Разве умереть одному – мерзко или пугающе? Разве это не просто… очень грустно? Хэвон стало странно, и она отложила ложку.

– Эй, Ким Хэвон!

Родители одновременно уставились на Хэиля. Смущенный этими взглядами, он быстро исправился:

– Я хотел сказать, Ким Чивон… То есть… Неважно…

Мать посмотрела на него еще строже, и Хэиль пробормотал что-то невнятное, меняя тему. Он до сих пор иногда называл Хэвон старым именем. Слишком часто.

– Ты зачем зовешь, если сказать нечего?

– Да неважно.

– Что случилось? – переспросила Хэвон, но брат, избегая ее взгляда, промямлил что-то про дела и поспешил выйти из-за стола. Несмотря на мамины упреки, настроение Хэиля, казалось, ничуть не испортилось, и Хэвон с подозрением проводила его взглядом. Хэиль порой, совершив ошибку, продолжал улыбаться как ни в чем не бывало.

– Чивон, ты точно не голодна? Может, помыть тебе клубнику?

Не дожидаясь ответа, мама поднялась с места и достала из холодильника клубнику. Ягоды выглядели аппетитно, нарезанные кусочками, чтобы можно было съесть сразу. Хэвон взяла одну, положила в рот и, жуя, машинально проверила телефон.

Хёнсу не отвечал на ее сообщения с прошлой ночи – обычное дело. Каждый раз в такие моменты она снова перебирала свои слова, пытаясь понять, что сделала не так. «Если ты обиделся, почему нельзя просто сказать?» – думала Хэвон. Вместо этого Хёнсу каждый раз просто пропадал. Хэвон терпеть не могла такой способ выражать обиду, но разозлиться не получалось. Ведь это она предложила ему встречаться. И к тому же знала, что любит его больше, чем он ее. Хэвон отправила еще одно сообщение.

У ее ног заскулил Согым, начал проситься на руки. Он наверняка пришел на запах клубники. Хэвон усадила пса на колени, отрезала ему кусочек ягоды. Мордочка Согыма окрасилась в красный. Поглаживая мягкую белую шерсть, она почувствовала, как ей становится спокойнее.

Весь день Хэвон ждала сообщения Хёнсу. Отправленное ею он прочел только к обеду. И, как всегда, оставил без ответа.

На дополнительных занятиях Хэвон тоже не смогла сосредоточиться. Она листала соцсети друзей Хёнсу и увидела его комментарий, оставленный всего десять минут назад в самом обычном разговоре. Хэвон сразу же написала ему еще одно личное сообщение. Сегодня следовало сдать домашнее задание, ответы на которое стоило бы переписать до начала занятия, но даже это Хэвон откладывала.

Что же она сделала не так? Хэвон вернулась к их с Хёнсу переписке и пролистала ее еще раз. Может, она проявила недостаточно сочувствия в ответ на жалобы Хёнсу, какая сложная учебная программа у выпускного класса? Почему так вышло? Наверное, она не такая прилежная ученица, вот и пропустила его переживания об учебе. «Может, Хёнсу подумал, что я безрассудная, раз приглашаю его в кино в воскресенье?» – думала она. На этот же день была назначена специальная лекция, а Хэвон о ней забыла. В такие моменты Хэвон особенно жалела, что ходит в другую школу. Она не могла даже подойти и извиниться, потому что увидится с ним только в церкви под конец недели. «Подождать его у школы, как закончатся занятия? Согласится ли он встретиться? Было бы лучше, если бы Хёнсу просто сказал, что ему не нравится и как мне измениться». – Хэвон тяжело вздохнула.

– Ким Чивон, ты что, вылететь хочешь? Если не успела решить, хотя бы ответы списывай быстрее.

Резкий голос друга выдернул ее из потока мыслей, и Хэвон принялась машинально переписывать ответы. Затем включила на телефоне режим «Не беспокоить» и убрала его в сумку. Учитель в последнее время часто высказывал ей свое недовольство. Неожиданностью это не было, но все равно задевало и даже унижало.

Старшеклассники, которые учились здесь раньше, предупреждали: не стоит слепо доверять учителям. В эту академию поступали только пройдя трехступенчатый отбор, но она во многом не оправдывала своей репутации. Здесь существовала жесткая система трех предупреждений, необходимая, по словам учителей, чтобы сохранять дисциплину и помогать ученикам достигать поставленных целей, но при этом за самим процессом обучения никто особо не следил. Учителей больше интересовало, чтобы листы с ответами были заполнены любой ценой. Но даже строгий контроль был бы возможен только при внимательном подходе и должном участии.

Постепенно Хэвон и ее друзья стали замечать, насколько подлой и циничной может быть эта академия. Учителя редко говорили с ними прямо, но как только ученики переходили в старшие классы, начинали раскрывать суровую правду. Сперва подростков убеждали, что нужно просто верить, в точности следовать указаниям, и результаты придут сами собой, но потом начинали говорить, что подготовиться очень сложно и что без удачи не обойтись, а ее не предскажешь. Особенно часто такие разговоры случались перед государственным экзаменом. «У тебя ничего не выйдет. Ты уверена, что с таким подходом сможешь поступить туда, куда хочется? Учеба требует таланта, если его нет, хотя бы приложи какие-то усилия. Лучше так, чем вообще ничего не делать». И чем ближе был экзамен, тем жестче становились высказывания.

«Все равно не сдавайся. Они всем так говорят, не только тебе», – вспомнила Хэвон слова одного из старших учеников. Впервые услышав, она не восприняла их всерьез. Но учителя, казалось, привыкли перекладывать ответственность и думали только о себе. Так что все равно приходилось каждый день выслушивать, что нужно стараться изо всех сил, чтобы не «вылететь», ведь «столько учеников ждут своей очереди, чтобы поступить сюда».

Может, нервы Хэвон вдруг стали чувствительнее, но все звуки вокруг резко усилились. Смех друзей, царапание механических карандашей по бумаге, звонкий голос учителя, мел, скрипящий по доске, – сегодня все раздражало с необычайной силой. Голова раскалывалась, и Хэвон надела беруши. В этот момент она чувствовала, что все идет вообще не так, как ей бы хотелось.

Встреча с Ким Хэилем была абсолютно неожиданной. Не понимая собственных чувств, я заговорила с ним, кажется, достаточно дружелюбно. Мы присели на скамейку рядом с фонтаном у больницы, пытаясь поговорить о том, как прошли последние годы. Лицо Хэиля оставалось напряженным. Он все повторял, как рад меня видеть, но я понимала, что вряд ли он рад на самом деле.

– А я почти не узнал тебя. Сколько уже, лет шесть прошло? Ты так выросла. Хотя… ведь твой отец тоже высокий, да? Я правильно помню?

– Папа среднего роста. Это мама высокая.

– Вот как? Все равно удивительно. И встретиться здесь… Ты ведь теперь на третьем году старшей школы?

Он задавал вопросы, ответы на которые прекрасно знал. Наверное, растерялся.

– Да, мы же с Хэвон одногодки.

– Точно, точно. В любом случае я очень рад. – Хэиль натянуто улыбнулся, заметно нервничая. – Как мы могли тут пересечься?

Освежающие струи фонтана летом весело танцевали под музыку, но сейчас, в марте, он выглядел иссохшим. Мне нравилось, как с наступлением ночи вокруг фонтана загорались теплые желтые огни подсветки, создавая романтическую обстановку, и пациенты или их родственники собирались здесь, чтобы отдохнуть. Однако со временем часть лампочек перегорела, и теперь с заходом солнца дорожка вокруг фонтана становилась мрачной. Починят ли освещение к лету? Хотелось бы надеяться.

Смотреть, как Хэиль нервничает, было забавно и странно. Похоже, он еще не забыл, как вел себя до этого, и настроение у меня постепенно стало не таким ужасным.

– Как твоя аллергия? – спросила я, и он, словно опомнившись, начал снова почесывать руки, хотя кашель его больше не беспокоил.

– Уже лучше. А то я думал, что помру. Серьезно. Повел себя как последний кретин, да?

– Когда болеешь, это простительно.

– А ты чего в больнице? Еще и с готовым обедом?

Омурайсу, который я держала на коленях, давно остыл. «Что бы ему ответить?»

– Ты часто сюда приходишь? Кто-то болеет? – спросил он, явно пытаясь что-то разузнать. Я сразу поняла, к чему он клонит.

– Просто проходила обследование. Из-за проблем с циклом. Закончили поздно, вот зашла взять перекусить.

«Что это со мной? Что за игру ты затеяла, Сиан? Поверит ли он мне?»

Хэиль, смутившись, пробормотал дежурное «Ну да, конечно, здоровье надо беречь», и больше ничего. Но о чем он подумал на самом деле, я не знала. Я была уверена, что он хотел спросить: «Как тетя?» Но мне казалось, в глубине души знать правду ему бы не хотелось. Он предпочел бы жить и верить в то, во что сам решит. Всем так легче.

– Как твоя мама?

Выбор слова показался мне забавным. Раньше и Хэвон, и Хэиль звали мою маму «тетя». И я звала их маму так же.

– Все хорошо.

На его лице мгновенно отразилась радость от услышанного.

– Вот и отлично. А то я уже думал…

– Что она все еще в больнице? Что за мысли?

Хэиль облегченно выдохнул, будто камень с плеч упал.

– Я переживал.

Ложь. Волновался бы – не стал бы избегать нас так долго.

– У нас у всех все хорошо, – я тоже солгала. А потом спросила о том, что меня по-настоящему интересовало: – Как Хэвон? Я скучаю по ней.

– Хэвон… В целом у нее все отлично, не о чем переживать, – немного расслабившись, Хэиль отвечал более искренне.

Мой голос звучал обиженно, когда я спросила, почему за несколько лет они ни разу не попытались связаться, и сказала, что очень по всем скучала. Что после их отъезда не было никаких новостей, и я волновалась, и молилась об их здоровье, и тосковала без возможности увидеться. Я не знала, что они думают, но все равно не забывала о них. Наверное, я говорила как одержимая, но искренне и почти не сдерживаясь.

– Это было неизбежно. Никто ведь этого не хотел, – наконец сказала я. Лицо Хэиля озарилось, и он кивнул, как бы соглашаясь со мной. Даже глаза заблестели, словно он был тронут моим пониманием.

– Спасибо… за твои слова. Здесь для нас больше ничего не оставалось, и мы уехали из города. Но сейчас все налаживается.

Он улыбался так просто и светло, что слышать хотя бы это «все налаживается» было как глоток свежего воздуха.

– Хэвон, кстати, сменила имя. О нас же тогда всё утекло.

Новость меня ошеломила.

– Должно быть, ей тяжело пришлось. А как ее теперь зовут?

– Чивон. Ким Чивон. Простовато, да? Она хотела именно такого. И живет так же просто, даже в церкви хору аккомпанирует.

Я бережно записала в память все новое, что мне удалось узнать о Хэвон. Она до сих пор играет на пианино. Хэвон, которую я уже не знаю. Моя подруга Хэвон. Хэвон, которая живет простой, нормальной жизнью. Как это вообще возможно? Столько лет я старалась не думать о ней, но стоило сказать вслух, что я скучаю, как это чувство захватило меня с новой силой. Мне вдруг захотелось увидеть ее своими глазами, узнать, как она.

А что потом? Что будет после нашей встречи? Я же не могу предъявить ей какие-то претензии. Не выдумывай лишнего, Сиан. Внутренний голос пытался остановить меня, но другая моя часть уже рвалась на свободу.

– Хочешь, дам ее контакты? – радостный, Хэиль и правда продиктовал мне номер Хэвон.

– Позвоню ей. Только наша с тобой встреча пока в секрете! Ким Чивон… даже странно как-то. Надо ее удивить. Может, она будет рада меня видеть.

– Конечно. Она будет в восторге!

Я, наверное, выглядела очень довольной – Хэиль целых несколько раз сказал, что рад видеть меня такой. Говорят, позитивный настрой помогает выздоравливать, так что я тоже пыталась сохранять оптимизм. Однако невозможно было полностью избавиться от мрачных мыслей, тянувших меня на самое дно, и мне все чаще приходилось притворяться, что все хорошо. Хэиль, как ни в чем не бывало, сыпал воспоминаниями: «Помнишь, ты ведь почти жила у нас дома? Мы были как одна семья, даже ближе, чем родственники. Тетя готовила для нас розе-ттокпокки[4], а я мыл посуду, правда я тогда разбил ее любимую тарелку, испугался и разрыдался, помнишь? А она улыбнулась и пожалела меня. Тетя вообще никогда не ругалась. Мы с Хэвон поэтому любили твою маму больше нашей».

Если бы ничего не случилось, мы, наверное, до сих пор были бы ближе, чем родные братья и сестры. Наверняка были бы.

Моя мама и тетя – мама Хэвон – познакомились в интернете на форуме для мам. Они общались только онлайн, пока не встретились на собрании родителей, чьи дети в том году шли в детский сад. Оказалось, что они соседки по жилому комплексу. Наши мамы быстро подружились, с самого детства я звала маму Хэвон тетей, а она – мою. Тетя работала в офисе, а мама оставалась дома, поэтому Хэвон и Хэиль часто ужинали у нас, и мы могли проводить вместе сколько угодно времени.

Хэвон и Хэиль погодки. Мы почти всегда и все делали втроем. Ходили в один детский сад, занимались на пианино и учились плавать. Я ела то, что ела Хэвон, и не ела то, что не любил Хэиль. Мы принимали это как должное, не задумываясь. Конечно, мы часто ссорились, но быстро мирились.

В начальной школе нас с Хэвон часто спрашивали, не близняшки ли мы, и даже путали иногда. Лица у нас были совершенно разные, но всех сбивало то, что мы часто одевались одинаково или носили похожие прически. И мы всегда знали, что наша связь – нечто исключительное.

Сомнения не терзали меня, даже когда я подошла к школе Хэвон, однако мысль о том, что я действительно могу ее встретить, что-то всколыхнула во мне. Правильно ли я поступаю? Что, если я поставлю Хэвон в неудобное положение? Впрочем, разве не для этого я здесь? Смогу ли я скрыть свои чувства? Множество мелких и более сильных опасений сковали мои шаги. А если… а если Хэвон притворится, что не знает меня?

Я заволновалась. Почему-то вспомнился день, когда я впервые зашла к ней домой. Я тогда выписалась из больницы раньше, чем Хэиль и Хэвон, и ужасно за них беспокоилась. Говорили, вирус Проксимо у каждого вызывал свои осложнения. В интернете я читала истории заболевших, и кто-то писал, что терял чувство равновесия, у кого-то немели руки и ноги, кто-то мучился от страшных головных болей, причины которых никто не мог отыскать. У меня тоже были «проблемы с вестибулярным аппаратом» – я время от времени теряла равновесие и падала, но в целом мне повезло больше многих. Я тогда пошла к Хэвон домой, но дверь была надежно заперта. На звонки ни она, ни Хэиль тоже не отвечали. После того как в нашем жилом комплексе обнаружили зараженного, движение транспорта здесь полностью запретили, а округ Кансон[5] и вовсе закрыли на карантин, так что отыскать их семью было практически нереально. Когда через несколько недель я снова пришла к ним, соседи сказали, что квартира продана и теперь там идет ремонт. Я снова и снова пыталась дозвониться до Хэвон и Хэиля, но слышала только: «Этот номер не обслуживается». И даже когда мама впала в кому, я все еще ждала звонка.

– Ким Чивон?

Стоя у школьных ворот, я окликнула девочку, похожую на Хэвон, и потом еще двух, но обе они, озадаченные и слегка смущенные, отвечали, что они – не Чивон. Моя уверенность начала таять. Мне казалось, я сразу ее узнаю, но это оказалось совсем не так просто. Почему вокруг столько похожих на Хэвон? Наконец, я увидела девочку, которая шла под руку с подругой, и все во мне закричало: это она!

– Чивон! Чивон, это ты?

Девушка остановилась и осмотрела меня с ног до головы, склонив голову набок. Конечно, она могла не узнать меня – мы ведь не виделись столько лет. Я спокойно выдержала ее изучающий взгляд, но она лишь покачала головой.

– Нет, извини.

Как только эти слова сорвались с ее губ, я поняла, насколько смешным было мое предположение. Эта девушка была куда меньше ростом, чем Хэвон, которую я помнила. Мы с ней еще в шестом классе были почти одного роста с классным руководителем, а та, кого я остановила, едва доставала мне до плеча. Как же я могла принять ее за Хэвон? Я поспешно извинилась, но она неожиданно ответила:

– Вы, наверное, про Ким Чивон из первой группы? Она вон там. Видите, с розовым рюкзаком?

Я с удивлением посмотрела в указанном направлении. Группа ребят уже вышла за школьные ворота. Лиц я не могла разглядеть, но среди черных и белых сумок выделялся единственный ярко-розовый рюкзак, и я бросилась к его обладательнице.

– Ким Хэвон!

Девушка обернулась.

Случайно столкнувшись на улице, я бы ни за что не узнала ее и прошла мимо. Сейчас же Хэвон машинально обернулась, услышав свое имя, но, спохватившись, опустила голову и быстро зашагала прочь. Я поймала ее за рюкзак. Подруги Хэвон, шедшие под руку, с удивлением спросили – и смущенная Хэвон повторила за ними:

– Кто вы?

– Ты тоже меня не узнаешь, – вздохнула я.

– Извините, но все-таки кто вы?

– Это же я! Неужели ты не узнаешь меня?

Хэвон молчала. Ее взгляд, полный сомнений, скользнул по мне и остановился. Только что раздраженное, ее лицо застыло. Мне стало ясно, что от удивления она не может вымолвить ни слова.

Хэвон что-то сказала подругам и махнула мне, мол, иди за мной. Она зашагала вперед так, будто ее кто-то преследовал, и остановились мы очень нескоро.

– Кажется, ты мне совсем не рада, – с улыбкой проговорила я, но Хэвон покачала головой.

– Вовсе нет!.. Я просто растерялась. Ты меня очень удивила. Я даже сначала подумала, что мне мерещится.

– Я тоже. Забавно, что мы сначала даже не узнали друг друга, правда?

Хэвон спросила уже без улыбки:

– Как ты здесь оказалась? Неужели перевелась к нам?

– О чем ты? Мы же обе в выпускном классе, какой перевод? Просто приехала, чтобы увидеть тебя.

– Увидеть меня?..

– Ладно, давай сначала поедим. Ты не голодная?

Хэвон немного поколебалась, но потом пошла вперед, как будто у нее не осталось выбора. На пути к торговым рядам было нескольких бургерных и закусочных, но мы прошли мимо них: казалось, она искала место как можно дальше от школы. Наконец, она остановилась возле палатки с сэндвичами, и мы заказали два. Расплатившись, я перехватила виноватый взгляд Хэвон, которая, кажется, чувствовала себя не в своей тарелке.

– В следующий раз ты угощаешь.

Она кивнула, но особенно довольной не выглядела, и как только мы сели за столик, спросила:

– Что значит – ты приехала, чтобы увидеть меня? Как ты вообще узнала?

«Зачем ты искала меня? Почему ты это сделала? Что между нами еще может быть?» Так прозвучал для меня ее вопрос.

– Я встретила Хэиля в больнице. Выходит, он и правда ничего не сказал? Я хотела увидеться с тобой.

Хэвон все не могла решиться, стоит ли ослаблять бдительность в ответ на мое дружелюбие. На ее лице отражались сожаление и смятение, ей явно было неудобно. Потом я достала из сумки приготовленный заранее подарок. Когда я кивнула, показывая, что коробку нужно открыть сейчас, Хэвон внимательно оглядела ее и осторожно сняла крышку. Она не сразу сообразила, что перед ней, долго смотрела на содержимое, а потом усмехнулась. На щеке показалась ямочка. Как давно я ее не видела! Эта улыбка вызвала у меня настоящую радость. У Хэвон были светлые брови и мягкие, плоские черты лица, наверное, именно поэтому мне было непросто разглядеть ее возле школы. Но стоило ей улыбнуться, как воспоминания о времени, проведенном вместе, нахлынули снова.

– О, это же…

– Помнишь?

– Конечно. Как можно забыть? Спасибо.

– Это ведь твое. Я просто вернула.

– Я сразу даже и не узнала свои вещи.

В коробке лежали вещи Хэвон времен начальной школы: умные часы, раскраска с героями Marvel, дневник, 3D-ручка, перчатки и купальник. Все это она когда-то оставила у нас дома и так и не забрала. Я не смогла выбросить ее вещи, хотя и не рассчитывала увидеть Хэвон снова, и даже когда мы переехали, забрала все с собой – сама не понимая почему.

Хэвон включила умные часы.

– Ого, еще работают!

– Я их зарядила.

– Точно такие, какими я их помню! Даже наши переписки сохранились.

– Я не могла их стереть.

Хэвон, широко улыбаясь, принялась перечитывать сообщения.

– Тут половина про то, как я упрашиваю маму разрешить мне остаться у тебя с ночевкой.

– А вторая половина – как ты ругаешься на Хэиля.

Мы залились смехом, как двенадцатилетние девчонки.

– Ну надо же. Ты все это до сих пор хранила?

– Разве я могла выкинуть твои вещи?

Мне показалось, Хэвон была тронута. В этот момент зазвенел пейджер, оповещая о готовности заказа, и я отошла за сэндвичами и соком. Вернувшись, я мельком взглянула на Хэвон и заметила, что ее глаза немного покраснели. Может, вещи из прошлого пробудили в ней давно забытые воспоминания? Мы ели сэндвичи, чувствуя себя друг с другом уже более комфортно.

– Оказывается, мы жили совсем рядом, – сказала я.

Школа Хэвон оказалась всего в пятнадцати минутах пешком от моей – два часа на метро от Кансон-гу; выходит, мы обе переехали из одного конца Сеула в другой.

– Удивительно, что мы встретились вот так. – Я радостно смотрела на нее, словно пытаясь увидеть в ее глазах согласие, но она лишь едва заметно улыбнулась.

– Ты сменила имя, да?

На мой вопрос она решилась ответить не сразу, и сначала налила немного своего сока в мой стакан, после чего тихо проговорила:

– Да. Прости.

– За что?

– За все. За то, что уехала, не попрощавшись. Ты же знаешь, на нас тогда набросились все, и стало совсем не до того. Это был настоящий кошмар.

Я вспомнила, как долго бродила вокруг вещей, выброшенных семьей Хэвон, – руин их жизни. Мне казалось, они могли что-то оставить для меня, а я просто не заметила.

– Хотя бы сейчас я должна извиниться как следует. Пожалуйста, прости меня.

Хэвон и Хэиль, не ища никаких оправданий, сразу признали свою вину. То, как легко они извинялись, пробудило во мне странное чувство – словно они опередили меня и я осталась ни с чем. Я затолкала в рот остатки сэндвича и в этот момент увидела сообщение от папы.

На этой неделе папа работал по ночам, и я должна была оставаться с мамой. Но от кого или чего мы с папой ее защищаем?

– Ты правда пришла, потому что хотела меня увидеть?

– Ты уже третий раз спрашиваешь. Не веришь? Моя школа не так далеко от твоей, как я думала, так что теперь я буду часто к тебе заглядывать.

Хэвон согласно кивнула, но на слове «часто» взгляд ее изменился. Она пыталась скрыть свои чувства, нервно протирая стол салфеткой, но я сделала вид, что ничего не заметила, и просто улыбнулась.

– Хэвон.

– Меня зовут Чивон.

– А я все равно буду звать тебя так, как хочу.

Хэвон едва заметно нахмурилась. Ей явно не понравились мои слова, но все же она кивнула.

– Но если вдруг я буду с друзьями, пожалуйста, зови меня Чивон.

– Они не знают твое старое имя?

Хэвон слегка усмехнулась, будто мой вопрос был риторическим.

– Разумеется. Иначе зачем вообще менять имя?

Потом она все-таки рассказала, как у нее дела, – практически то же самое, что говорил Хэиль. Она и меня спросила, как я, и зная, насколько скучна моя жизнь за вычетом больницы, я все выдумала. Я не слишком хорошо учусь, в меру нервничаю из-за вступительных экзаменов, частенько ссорюсь с одноклассниками, из-за чего потом болит голова, а еще удачно попала на хорошие курсы, которые, правда, пока не дали особого результата.

Тем временем ей на телефон пришло уведомление, и она буквально засияла.

– Кто там?

– Мой парень. Минутку.

Она быстро позвонила:

– Почему ты только сейчас ответил? Да нет, просто переживала… Прости. Поняла. Ты уже заходишь? Подожди, я хотела кое-что спросить, сейчас никак? Ладно… А когда закончишь? Хорошо. Прости. Удачи.

Я слышала далеко не весь разговор, но и этого было достаточно, чтобы понять, как сильно он ей нравится.

– Ты перед ним виновата?

– Немного. Но вроде бы он больше не злится. Повезло.

Она извинялась так легко, даже слишком покорно. Еще не поняв толком, в чем ее ошибка, она сначала просила прощения. И не задумывалась, что делает только хуже.

Мы обменялись номерами. На вопрос, куда я теперь, ответила, что на курсы. Распрощавшись, я написала ей по дороге в больницу:

Ответ Хэвон пришел через четыре минуты:

Ровно на столько замерло сердце мамы. Четыре минуты. Время, за которое прозвучит одна песня. Врачи говорили, что мозг, лишенный кровоснабжения дольше четырех минут, практически невозможно восстановить. Никто не ожидал, что ее состояние так резко ухудшится, и мы оказались совершенно не готовы к той ночи, когда она впала в кому. После слов «вегетативное состояние» мы объездили множество больниц, пытаясь выяснить, есть ли шанс на ее восстановление, и единственное, что поддерживало нас, – слабая надежда на то, что диагноз окажется ошибочным. Нам твердили, что повреждение мозга слишком серьезное и шансы на выздоровление ничтожны. Но мы не могли позволить себе сдаться.

Дни, как всегда, тянулись долго и утомительно, но мне нравилось время от времени ходить с Хэвон поесть чего-нибудь вкусного. Мне было приятно ее угостить. Правда, Хэвон чувствовала себя неловко из-за того, что еда каждый раз за мой счет, так что старалась платить за все хотя бы один раз из трех. Ей казалось немного странным, что у меня никогда не заканчивались карманные деньги, но она так и не догадалась о нашем бедственном положении. Впрочем, Хэвон и раньше была не самой проницательной.

С позапрошлого года время ухода за родственниками стало считаться рабочим, и мне стали платить минимальную ставку. Оплата шла за пять дней в неделю, максимум по семь часов в день, без учета выходных, но для меня это были большие деньги. Папа ни разу не притронулся к ним. Он велел мне откладывать их на покупку машины после выпуска или на учебу за границей.

– Когда-нибудь потом, – говорил он, – потратишь их на себя.

Однако на свою зарплату я покупала мамины подгузники, прокладки себе, рис и хлеб, молоко, салфетки, зубную пасту, шампуни – и все прочие вещи, которыми заполняла дом. Отец понятия не имел, когда все это заканчивалось и как восполнялось. Хотя я старалась экономить, денег на эти простые потребности уходило больше, чем я ожидала, и мне так и не удавалось ничего скопить. Утешала лишь мысль о том, что благодаря моему заработку наша жизнь стала хоть немного лучше. Я не жалела денег на хорошую уходовую косметику для мамы. Может, я и не замечаю ее морщин, но она, когда проснется и взглянет в зеркало, точно заметит. Как прыщи на моем лбу, которые вижу только я.

Заново наладить отношения с Хэвон оказалось довольно просто. Мы быстро сблизились. Поначалу она еще была холодна ко мне, но я все равно ощущала какую-то иррациональную уверенность. Меня саму удивляло, как в памяти всплывали ее предпочтения и привычки, которые она сама уже успела позабыть. Я не понимала, где прятались все эти бесчисленные воспоминания, пробудившиеся только теперь. Хэвон восхищалась: «Как ты вообще все это помнишь?», говорила, что у нее мурашки по коже бегут, но я чувствовала: чем больше она вспоминала, тем сильнее разгоралась ее тоска по мне. Память оказалась мощным оружием, и Хэвон гораздо быстрее, чем я ожидала, стала полагаться на меня.

Темы для разговоров у нас не заканчивались. Особенно бурно она реагировала на вопросы, как у нее дела с парнем. Похоже, она многое держала в себе, потому что по вечерам могла подолгу говорить со мной по телефону об этих отношениях.

– То есть он сказал, что вы не будете видеться все время экзаменов?

– Я не знаю, он такой из-за экзаменов или просто хочет от меня отвязаться. Хёнсу, конечно, учится очень усердно, но не общаться целых две недели – это уже перебор, не думаешь?

Советоваться со мной о делах с парнем… неужели ей больше не с кем? Откуда мне знать, что там у этого Хёнсу или Ёнсу на уме, я же его даже ни разу не видела. У меня и знакомых парней толком нет. Но я, конечно, постаралась ответить:

– Судя по тому, как четко он обозначил сроки, думаю, ему можно верить. Хотел бы порвать – не стал бы объясняться. Просто сказал бы что-нибудь вроде «посмотрим» или «все наладится – напишу».

– То есть ты хочешь сказать, через две недели он точно выйдет на связь?

«Я-то откуда знаю?» Хотелось так и ответить.

– Наверное. Попробуй довериться ему.

– Вообще, Хёнсу, если злится, просто перестает отвечать. То, что он объяснил, в чем дело, уже само по себе необычно. Но он не из тех, кто станет врать, это правда.

– Мне кажется, это неправильно, что он игнорирует тебя, когда злится.

– Ты тоже так считаешь? А я тебе не говорила? В общем, тут такое дело…

Хэвон не умолкала ни на минуту. Пока она говорила, я меняла маме подгузник и кормила ее через трубку. Мы болтали, пока уши у меня не заныли от наушников. Мама ростом 170 см и весом 60 кг за день потребляла всего 1200 килокалорий, и надо было внимательно следить, чтобы жидкая смесь, проходя через трубку в горле, не застревала. После кормления нужно было сменить ей больничную рубашку, и каждый раз, переодевая маму за закрытыми шторами, я тщательно осматривала кожу, чтобы не пропустить пролежни или первые признаки их появления.

– Что за странные звуки?

– Ничего такого.

Я сделала телевизор погромче. И все равно из-за шторы доносились звуки рвотных позывов тети Чон. Несмотря на резекцию желудка, ее аппетит оставался прежним, и время от времени она не могла устоять перед соблазном тайком перекусить. Обычно она держалась, но раз в несколько дней теряла контроль, и медсестрам приходилось строго следить за ней. Сегодня она снова тайком вышла из больницы, съела комбо с гамбургером, и вот уже несколько часов страдала, пытаясь избавиться от съеденного.

– Сделайте хоть что-нибудь…

Обессиленная тетя Чон раз за разом вызывала медсестер, и без того измотанных ее постоянными нарушениями.

– Сейчас сделаю укол. Госпожа Чон Суин, вечером вы ничего не едите.

Другие пациенты палаты не находили себе места из-за поднявшегося шума. Они подходили к женщине узнать, как она себя чувствует, не холодно ли ей, укутывали одеялом. Интересно, неужели я успела привыкнуть к подобному? Ни кисловатый запах рвоты, ни бессознательные стоны тети Чон, ни реклама страховки по телевизору, уверявшая, что в случае смерти выплачивается миллиард вон, – ничто из этого меня не беспокоило.

– Сиан, ты тут?

– Да.

– После экзаменов лучше пойти на квест или в кино?

– Может, обсудите вместе? Мнение твоего парня тоже важно. Куда Хёнсу захочет, туда и идите.

– Никогда не подумала бы, что устроить свидание так сложно.

– Но ты, кажется, предвкушаешь?

– Вовсе нет, мне очень тяжело. Ты не представляешь, какой Хёнсу привередливый. Но, знаешь… он такой милый.

Кожа у мамы на локтях начала шелушиться, так что я смазала их кремом. Хорошо бы искупать ее, но одной мне не справиться – для этого нужен папа. Хотя я уже выросла, мама все равно была крупнее, и я не могла в одиночку перенести ее или поднять. На вид ее тело казалось легким, как перышко, и хрупким, будто оно может сломаться от одного прикосновения. Но меняя ей подгузник или переворачивая на бок, я ощущала настоящий вес.

До самой средней школы я ждала, что мама вот-вот проснется. Думала, стоит потерпеть еще немного, и я вновь увижу ее здоровой. Однако, поступив в старшую школу, я поняла, что лучше как можно скорее научиться ухаживать за ней. Мне казалось, что со временем забота о маме станет привычной, но, как ни странно, она отнимала все больше сил.

Когда в отношениях с Хёнсу все было спокойно, Хэвон звонила мне, чтобы поделиться переживаниями из-за оценок. Она заняла пятое место в своей группе академии по результатам пробного экзамена. Пятое место – это же хорошо, разве нет? По ее словам, ее результат был в пределах второго или третьего уровня, но ей было явно недостаточно.

– Вот она, моя настоящая успеваемость. Я всегда была посредственной. Как думаешь, я провалилась? Нужно сказать маме, но я просто не могу!

Придя из школы, я сразу зашла в продуктовый за консервированными персиками и мятными леденцами по просьбе бабушки Хон. А тетушка О сказала, что у нее стало многовато седых волос и ей из-за этого ужасно неловко, когда ее навещают внуки. Она попросила меня помочь ей закрасить седину, хотя за последние недели я ни разу не видела, чтобы к ней приходил кто-то из родственников.

Взрослые в нашей палате без стеснения поручали мне разные мелочи: принести поднос с едой, проводить до туалета, помыть посуду. Кто-то просил открыть окно, а кто-то жаловался, что дует, и требовал закрыть. По несколько десятков раз в день меня просили вызвать медсестру. Чхве Сонхи советовала мне научиться отказывать хотя бы иногда, но я давно поняла, что куда проще согласиться, чем отказывать старшим, которым и так тяжело из-за болезни.

– Где ты сейчас?

– Иду в академию. Не знаю, что скажет учитель. Даже представить страшно. Лучше бы он просто накричал на меня. Но ему же нет до меня дела. Чувствую себя, как в клетке.

– Может, сменишь учителя? Наверняка найдется тот, кто будет серьезно относиться к занятиям.

– У этого репетитора многие ученики поступили в престижные университеты. Если скажу маме, она ни за что не разрешит перейти.

У Хэвон каждый день находилась причина для переживаний. Меня удивляло, как могут поводы для беспокойства быть такими разнообразными.

– Сиан, а ты где?

Я поглядела на маму, которая все так же всматривалась в серое небо.

– В академии. Мне пора. Скоро урок, – конечно, я продолжала врать Хэвон.

– А где, ты говоришь, твоя академия?

– Рядом со школой. А что?

– Там ведь преподают лекторы из EBS?[6] Я подойду после твоих занятий. Сходим поесть мороженое.

– Сегодня не получится. Занятия закончатся поздно.

– В прошлый раз ты тоже была занята. Почему ты всегда… – голос Хэвон звучал обиженно, и фразу она не закончила.

– Я не успеваю за программой.

– Осторожнее, а то загонишь себя.

Ты же не понимаешь, каково это – изо всех сил не спать, потому что, пока я буду дремать, с мамой может что-то случиться. Наблюдая за бешеным ритмом жизни Хэвон, я начала замечать, насколько сильно отстаю от других. Я думала, что мне ни за что на свете не угнаться за обычными людьми, и это осознание заставило меня разочароваться в своем будущем.

Дома, когда папа сменил меня в больнице, я описала прошедший день в дневнике. Я записывала даже самые незначительные мамины реакции, так мне было спокойнее. И если удавалось отметить хотя бы какое-то отличие между вчерашним и сегодняшним днем, это помогало мне принять, что время все-таки движется. Порой я путаюсь даже в том, лето сейчас или зима. Пытаясь вспомнить, тринадцать мне или семнадцать, я вдруг осознаю, что мне уже девятнадцать, и это пугает.

После того как маме поставили диагноз «вегетативное состояние», я зарядила ее телефон, какое-то время лежавший выключенным. Посыпались накопившиеся уведомления, давая понять, как все-таки дорого обходится обычная жизнь. Регулярно приходили требования оплатить просроченную страховку от рака или стоматологическую страховку, скапливались счета за мобильную связь и напоминания об оплате коммунальных и прочих услуг. А теперь я наблюдала, как человек постепенно стирается из этого мира.

Мамин номер оставался действительным, однако никто не писал, чтобы узнать, как у нее дела, никто не звонил ей. Все, что приходило, – это просьбы одолжить денег, призывы поучаствовать в выборах или напоминания, когда и какой счет нужно оплатить.

Теперь к маме больше никто не приходил. Даже бабушка и тетя, которые так долго по очереди помогали ухаживать за ней, сейчас заняты куда больше и даже навещают маму очень редко. Ничего не поделаешь, все работают, чтобы обеспечить семью. Мамина университетская подруга последний раз заходила в позапрошлом году, так что, наверное, можно сказать, что люди к маме больше не заглядывают. Если бы я была дружелюбнее с мамиными знакомыми, если бы достаточно искренне выражала благодарность, могло ли все сложиться иначе? То, как неловко я вела себя в их присутствии, все мои безучастные ответы на их вопросы и соки, которые они приносили и которые я так и оставляла стоять в холодильнике… Теперь я часто вспоминала об этом.

Даже если я останусь единственной, кто не забудет о ней, как остальные, не станет пренебрегать ею, – пускай. Мама работала из дома, но она всегда была занята. Когда я обнаруживаю следы ее стараний, напоминания о том, как она изо всех сил пыталась делать что-то значимое между простыми подработками за небольшую плату, – мне хочется вернуться в прошлое и просто обнять ее.

Мама занималась множеством разных дел, и при этом много времени она посвящала ведению блога, чтобы еще и так выручить немного денег. Когда я замечаю, что воспоминания о ней начинают блекнуть, я захожу на ее блог. Она вкладывала душу в отзывы об испробованной косметике или пылесосах, делилась мыслями о сериалах и выкладывала рецензии на книги. Некоторые главы из этих книг я тоже пробовала прочесть. «Стань экспертом по акциям за одну книгу», «Освоение Марса», «Дневник: переезд миллионера в деревню». Поначалу мне казалось, что все эти книги вообще не связаны друг с другом, но чем больше я читала, тем яснее становилось: мама мечтала о лучшей жизни и старалась ее добиться.

Иногда она придумывала простые рецепты детских закусок и делилась ими. Читая, с каким вниманием и доброжелательностью она отвечала на комментарии, я еще раз убеждалась: мама была замечательным человеком.

Я долго думала, что же может помочь маме проснуться. Ради ее пробуждения я готова была на все. Три года мы пытались проводить физиотерапию низкочастотным током. Как только у меня возникала новая идея, я тут же пробовала ее на маме. Каждый день я читала ей по пятьдесят страниц какого-нибудь романа, но никогда не рассказывала, чем история заканчивается. Мама всегда любила книги, и я надеялась, что если у нее осталась хоть капля любопытства, она постарается очнуться, чтобы узнать финал.

Однако невозможно привыкнуть к чувству, что все твои старания и забота тщетны, сколько бы раз это ни повторялось.

Сиан вела себя так, словно шесть лет разлуки ничего не значили, но Хэвон общение с ней первое время давалось нелегко. Она могла невзначай поделиться с Сиан тем, что не решилась бы рассказать другим, но стоило прошлому напомнить о себе, как ее тело охватывало напряжение, а в душе вскипала тревога.

В день, когда Сиан внезапно, без предупреждения, появилась у ворот школы, Хэвон по дороге домой твердо решила: она больше не хочет ее видеть. Одна мысль о том, что где-то живет человек, который знает все о ней до мельчайших деталей, видел ее в самые унизительные моменты, вызывала невыносимый стыд.

Возвращение в Сеул стало для Хэвон настоящим испытанием. Она боялась наткнуться на кого-то из прошлого, и больше всего – встретить Сиан. Однако ее новый дом находился в двух часах езды от старого – достаточно, чтобы исключить случайные встречи. И со временем Хэвон привыкла к размеренной жизни Чивон.

Но стоило Сиан написать или позвонить, как Хэвон охватывало странное чувство. Ее настораживала непринужденность Сиан, словно ничего не изменилось, и при этом ей было неловко, из-за лишней – может быть – осторожности. Они слишком хорошо знали друг друга. Их общение происходило само собой, без усилий, как будто не было этих лет разлуки.

Однажды Хэиль пригласил Сиан и Хэвон прокатиться на машине в честь окончания экзаменов. Один провал на теории, два на практике и еще один на городском маршруте – но с четвертой или пятой попытки Хэиль наконец сдал на права. Теперь по вечерам он оттачивал навыки вождения под пристальным наблюдением матери. Хэиль поступил в университет в провинции Кёнги, и на автобусе на дорогу у него уходило по три с лишним часа в день. Неудивительно, что он твердо решил со второго семестра сесть за руль и мечтал завладеть маминым автомобилем.

Хэвон и Хэиль подъехали к школе Сиан и ждали ее у главных ворот. Девушка устало брела к выходу, поникшая и равнодушная. Когда Хэиль открыл окно машины и окликнул ее, она сначала растерянно оглянулась вокруг, а затем, заметив машину, радостно подбежала к ним. Ее лицо моментально озарила улыбка, и у Хэвон на душе стало теплее.

– Хэиль, это твоя машина?

– Только на сегодня. Хэиль выпросил ее у мамы. Сиан, пристегнись. Он ведь совсем не умеет водить. Меня даже укачало, пока мы сюда добирались!

– Езжай медленнее. Я не хочу сегодня умереть.

– Вообще-то я отлично справляюсь, – возмутился Хэиль.

Сиан и Хэвон сели на заднее сиденье и пристегнулись. Под зеркалом заднего вида покачивался небольшой брелок с фотографией семьи. Когда Сиан посмотрела на него задумчиво, Хэвон пояснила:

– Это я сделала. Фото на годовщину свадьбы родителей, мы всей семьей были в поездке.

– Красиво получилось.

– Кстати, как у тебя с экзаменом? У меня, кажется, полный провал.

Сиан на секунду отвела взгляд и ответила что-то неопределенное, вроде «не знаю».

– Эй, что это за ответ?

– А что? Как выходишь из школы, все сразу вылетает из головы, разве нет?

С этим Хэиль согласился, даже добавил, что это совершенно нормально. Несмотря на то, что они трое давно не собирались вместе, им было вполне комфортно друг с другом. Хэиль хотел поехать за город, но занятия Сиан в академии не позволяли уехать далеко, и вместо этого они медленно катались по городу, наслаждаясь свежим воздухом из окна и особенно ярким небом.

– Сиан, у вас в школе вкусные обеды? – поинтересовался Хэиль.

– И об этом спрашивает студент? Неужели больше не о чем спросить у выпускного класса?

– А что может быть важнее?

Хотя вопрос Хэиля звучал нелепо, Сиан с улыбкой ответила:

– Так себе. Раз в неделю дают чачжанпаб[9] – и вот тогда я обязательно захожу в буфет. А у вас в столовой как?

– Сойдет. Бывает тонкацу[10] по три тысячи вон. Его иногда беру.

– У тебя много друзей в универе?

– Он аутсайдер, – вставила Хэвон.

– Да что ты знаешь! – возмутился Хэиль.

– По тебе же видно.

– Ты хоть представляешь, что такое каждый день ехать три часа туда и обратно? Ты сама-то без друзей, так что молчи уже!

– Зато у меня парень есть.

Сиан с Хэилем рассмеялись вместе.

– А ты как, Сиан? Тебе, должно быть, тоже нелегко было завести друзей после переезда?

– Поэтому я тоже аутсайдер.

В машине повисла неловкая тишина, но вскоре все трое разразились смехом.

– Что с нами стало?

– Нужно снова держаться вместе, как раньше.

Потом они зашли в кафе, и Сиан достала фотоальбом. Фотографии были разложены по годам, и, хотя альбом принадлежал ей, на большинстве снимков были и Хэиль с Хэвон.

– Вот из той поездки на море. Посмотрите, как мы загорели – черные, как угольки.

– Помню! Мы еще катались на лодке.

– А ты помнишь, как мы насобирали кучу водорослей и ракушек и принесли их маме?

– Мы тогда просили тетю приготовить миёккук[11], но она растерялась и ответила, что такое не продают в магазине и она не умеет это готовить.

Хэиль веселился, будто снова оказался в начальной школе, говорил все громче, и Хэвон начала оглядываться на соседние столики. К счастью, это было одно из тех кафе, куда можно с питомцами, так что атмосфера здесь и так была оживленной. Большие и маленькие собаки сидели на коленях или у ног хозяев почти за каждым столиком.

– В следующий раз соберемся у нас. Ты знала, что у нас тоже есть собака?

– Хэвон рассказывала.

– Такая милая! Сейчас покажу.

Сиан и Хэиль уткнулись в экран, разглядывая фотографии Согыма. Но даже посреди оживленной беседы Сиан то и дело проверяла время и проговаривала себе под нос: осталось полчаса, потом пятнадцать минут, через пять минут нужно выходить. Каждый раз, когда Сиан это делала, Хэвон нервничала вслед за ней. И вместе с тем ее немного пугало, как собранно держалась Сиан даже после экзаменов.

Когда наступило назначенное ей самой время, Сиан поднялась без раздумий, и все трое вышли из кафе. Хэиль ввел маршрут в навигатор и попытался завести машину, однако она почему-то не тронулась с места. Он выглядел весьма растерянным, так, что Сиан спросила, в чем дело. Лицо Хэиля залилось краской.

– Двигатель почему-то не заводится!

Все трое простояли на парковке еще минут десять. Хэиль открыл капот и что-то высматривал там, покрываясь холодным потом. В конце концов он позвонил отцу за помощью, тот предположил, что проблема в аккумуляторе. Нервничая, Сиан то и дело проверяла часы и в конце концов решила уехать сама.

– Прости, Сиан, – виновато сказал Хэиль. – Я оплачу поездку.

– Все нормально. В следующий раз просто угостите меня чем-нибудь вкусным. Сегодня было весело.

Хэвон и Хэиль остались ждать отца в машине, наблюдая закат.

– Жалко. Я собирался подвезти…

Прислушиваясь к бормотанию Хэиля, Хэвон тоже почувствовала себя опустошенной.

Хэвон нравилось, что от Сиан не нужно было скрывать события прошлого. От нынешних друзей Хэвон многое прятала. Одноклассники в старшей школе даже не знали, что она сменила имя. В шестом классе Хэвон переехала в провинцию и вернулась в Сеул только через четыре года. С того времени в ее речи слышался выговор, который невозможно было привязать к какому-то конкретному региону, и те, кто замечал, обязательно спрашивали, откуда она родом, но Хэвон отвечала только, что несколько лет жила в провинции из-за работы отца.

Чтобы не встретиться случайно с друзьями времен начальной школы, Хэвон избегала района, где жила раньше. Даже идя в супермаркет, она снимала очки, которые носила с детского сада до средней школы, и надевала контактные линзы. Ее волосы всегда были подстрижены коротко, чтобы открывать шею. Когда что-нибудь скрываешь, начинаешь говорить меньше и реже из страха выдать себя, и в итоге становишься замкнутой. Хэвон боялась подозрений и непонимания, так что старалась не обсуждать свое прошлое. Одноклассники считали ее тихой и робкой. Каждый семестр, когда наступало время вакцинации против вируса Проксимо, ее бросало в пот, а руки дрожали.

Сиан никак не затрагивала тему инфекций – может быть, из уважения к ее чувствам. Наоборот, Хэвон иногда эмоционально делилась воспоминаниями о том, как среди ночи покидала Сеул, как ей приходилось обедать в одиночестве в новой школе. Она понимала, что рассказы о прошлом делали разговор тяжелым, и старалась избегать подобных тем. К счастью, им всегда было о чем поговорить помимо этого. Порой Хэвон ловила себя на мысли, что сказала слишком много или говорила все время только о себе, но Сиан слушала с таким вниманием, что Хэвон все равно хотелось продолжать.

Когда они выбирались куда-то вместе, Сиан всегда учитывала, что Хэвон не любит лапшу, и избегала рамён[12], чачжанмён[13] или пасту, а еще находила кафе с безлактозными десертами, чтобы угостить ее. Однажды, помня, что Хэвон терпеть не может насекомых, она прикрыла ей глаза рукой, когда на ее форму заполз паук. Хэвон тогда удивилась и спросила, зачем она это сделала, а Сиан ответила: «Просто так». Лишь позже она призналась, что сняла паука с ее одежды.

С каждой встречей желание держать дистанцию с Сиан слабело. Теперь Хэвон жалела, что при первой встрече она не была более приветлива.

Я открыла глаза, ощущая знакомый страх. Не в силах пошевелиться, я лишь скользила глазами по комнате. Казалось, невидимые путы сковали мое тело. В руках и ногах не было силы, пальцы ничего не чувствовали. На потолке скапливалось нечто.

Это нечто, дрожа и колеблясь, становилось все больше и наконец обрело форму, напоминающую человеческую фигуру. Словно капля воды, оно сорвалось с потолка, ударилось о мое тело и исчезло под кроватью. За ним последовали другие тени-капли, они срывались и стремительно падали, но всякий раз проходили сквозь меня. Они явно пытались завладеть моим телом. Каждый раз, ощущая их холодные прикосновения, я чувствовала, как они проникают внутрь и отнимают тепло.

С какого-то момента я начала страдать от сонного паралича. Чтобы не заснуть, я смотрела телевизор всю ночь или включала свет во всех комнатах и громко ставила музыку. Отец, возвращаясь домой к утру, гасил одну лампу за другой, приговаривая: «Так же счета за электричество будут огромные». Даже неудобная больничная кровать казалась мне уютнее. Когда становилось совсем плохо, паралич настигал меня каждую ночь, и я кричала вслед отцу, в полночь уходившему к маме, словно проклиная его:

На самом деле я никогда не произносила этих слов вслух. Они звучали только в моих снах. Может быть, скажи я их, наша жизнь стала бы лучше. Но пока я сдерживала рвущиеся наружу эмоции и пыталась привыкнуть к темноте в своей комнате.

Сразу после того как маме поставили диагноз, папа отвез меня к бабушке, а сам практически прожил год в больнице. Только когда бабушка больше не могла заботиться обо мне, он забрал меня домой. Мы не думали, что больничная жизнь затянется так надолго, но справлялись. Я не капризничала и не была беспомощным ребенком, который ничего не может сделать сам. Отец, разрываясь между работой и больницей, самоотверженно ухаживал за мамой. Постепенно в больнице скапливалось все больше наших вещей. Когда я пошла в среднюю школу, мы стали ночевать у мамы по очереди: в основном я дежурила после обеда, а отец – ночью. Так кто-то из нас всегда оставался рядом с ней, но кто-то был вынужден ночевать дома в одиночестве.

В такие ночи я лежала в постели, будто парализованная. Обращая взгляд к тусклому свету, я слышала, как настольная лампа говорила: «Выключай свет и ложись спать». Зеркало добавляло: «Снова? Вставай! Приди в себя!» Холодильник гудел, будто уговаривал меня что-то съесть.

Когда началась эпидемия Проксимо, мы с Хэвон были в шестом классе. Говорили, заражение начинается с головокружения и сильнейшей головной боли. Каждый день в новостях рассказывали, как быстро распространяется инфекция, насколько тяжелые симптомы, сколько новых случаев зарегистрировано, однако в моем окружении, да и вообще в нашем районе, никто не заболел, и новости казались нам страшной сказкой из далекого внешнего мира. Даже данные о смертности в пять процентов не казались пугающими. У нас были свои заботы. Хэвон готовилась к музыкальному конкурсу, а я думала о семейной поездке за границу на зимних каникулах.

Сегодня день рождения Хэвон. Написать ей или нет? Я долго колебалась, но потом решила, что молчание будет выглядеть совсем странно, и по дороге в школу отправила поздравление.

Похоже, Хэвон отключила в настройках соцсетей оповещения о дне рождения. Может, у нее не очень хорошие отношения с одноклассниками? Конечно, сейчас все заняты подготовкой к Суныну[15], но мне казалось, что хотя бы скромное празднование у нее будет. Впрочем, меня-то там быть и не могло. Или все же?

Я решила не задавать лишних вопросов, просто предложить. Ответа пришлось ждать долго. Может, она отмечает не с друзьями, а с семьей? Или, что вероятнее, идет на свидание? Может, я поставила ее в неловкое положение? Я уже начала жалеть о своей спонтанности, как наконец пришел ответ.

Она действительно собиралась провести день одна? Но почему?

Сегодня всего шесть уроков, я освобожусь на час раньше обычного. Если только поужинать и вернуться, я, наверное, все успею.

Синчхон казался слишком далеким. Даже если постараться вернуться как можно раньше, к шести я точно не успею. Наверное, стоило бы извиниться и предложить встретиться где-то поближе, просто перекусить вместе. Но что-то тихо подсказывало: «Час, а может, и два – это ведь не так страшно». Если предупредить, что я задержусь на полчаса, госпожа Чхве Сонхи ничего не заподозрит. Она все равно уходит ровно в шесть. Главное – не затягивать, тогда никто и слова не скажет.

Ладно. Давай съездим.

Я с трудом себя узнавала: с такой легкостью решилась нарушить правила!

Мы встретились у входа в метро. Было бы лучше, если бы я ничего не заметила, но я, на свою беду, слишком наблюдательна. Глаза Хэвон опухли и покраснели. Она попыталась замаскировать это, нарисовав стрелки толще обычного и наложив тени потемнее, но подавленное настроение невозможно было скрыть. Нам предстояло ехать в метро почти час. Мест рядом не нашлось, и мы сели порознь, но друг напротив друга. Всю дорогу Хэвон слушала музыку в наушниках.

Неужели у нее действительно нет близких друзей, раз в свой день рождения она поехала гулять со мной? И ее парень не нашел даже немного времени для нее? Я так спешила, что даже не успела купить ей подарок. А ведь когда-то мы считали само собой разумеющимся отмечать дни рождения друг друга.

Мне вспомнилась одна ситуация. На праздник по случаю моего десятого дня рождения кроме Хэвон и Хэиля пришли всего четверо одноклассников, хотя я раздала десять приглашений. Оказалось, в тот же день отмечал день рождения староста нашего класса и все выбрали его. Я была так расстроена, что чуть не плакала, но слез как не бывало, когда тетя – мама Хэвон – преподнесла мне невероятный подарок. Она подарила мне планшет, и в нашем классе я стала первой, у кого он появился. Я пользовалась им до самой средней школы, пока он не сломался. А тогда мы до отвала наелись угощениями, приготовленными на десятерых, а потом играли в парке. Тот день остался совершенно счастливым воспоминанием.

Когда мы добрались до Синчхона, я поняла, что совершенно не знаю, чем мы здесь займемся. На этой неделе я уже довольно много потратила на продукты, и остаток в кошельке был скромным. Сложно было не нервничать. Тем более, вокруг не было почти никого нашего возраста – в основном взрослые. Мы обе проголодались и решили сначала поесть. На удивление, Хэвон захотелось европейской кухни, и мы отправились в ресторан, где подавали пасту.

– Почему тебе захотелось именно в Синчхон?

Хэвон замялась, но потом ответила приглушенно:

– Здесь неподалеку университет, в который я хотела бы поступить.

– Что за университет?

– Стыдно сказать, я даже Хэилю не говорила. Он бы надо мной посмеялся.

– Но почему тебе должно быть стыдно?

– Мне вряд ли под силу поступить туда. И учитель тоже считает, что это невозможно, он на консультации даже не упоминал программу этого университета.

Сама не замечая, я пристально уставилась на Хэвон.

– Тебе это тоже кажется нелепым?

– Нет, просто любопытно. Раньше ты всегда за мной повторяла, что бы я ни делала.

– Я была маленькой! Все, что ты делала, казалось мне таким классным, что я постоянно упрашивала маму купить мне то же самое.

– Точно. Ты так и делала.

Хэвон беззаботно рассмеялась. Когда я спросила, что она будет делать, если не поступит, она ответила:

– Если не получится… Честно говоря, все за то, что все-таки не получится. Тогда я пойду в тот университет, куда хватит моих баллов. Но я все-таки хочу подать заявление сюда. Сегодня я думала просто посмотреть. Это вроде таких туров по университетам – их часто устраивают. Я постеснялась просить кого-то пойти со мной.

– А со мной, значит, нормально?

– С тобой – нормально.

Ее доверие было приятным, но в то же время смущало. Я хотела спросить, почему она не ощущает между нами преград, как ей так легко быть со мной, но в этот момент принесли еду – спагетти в томатном соусе алио-олио[17]. На вкус ничего особенного, но яркая подача превращала обычную еду в нечто изысканное. Пока мы ели, я украдкой оглядела зал. Все, кроме нас двоих, выглядели как студенты или офисные работники. За соседним столиком несколько девушек, похожих на студенток, разливали шампанское, смеясь и поздравляя друг друга: «Поздравляю! Пусть и дальше все хорошо складывается!» Я задумалась: что же они отмечали? Чему радовались?

– А ты хочешь поступить в какой-то определенный университет? – внезапно спросила Хэвон.

Мне нечего было ей ответить, хотя я прекрасно понимала, что на последнем году обучения нужно разумно оценивать свои результаты. Ты должен четко знать, куда стремиться, и уметь отличать дорогу, по которой нужно и не нужно идти. На прошлой неделе устраивали индивидуальные встречи-профориентации, но я на свою даже не пошла. Многие в классе собирались сразу после выпуска идти работать, так что учителя не особенно старались меня заполучить.

– Еще не выбрала, только направление.

Хэвон удивленно округлила глаза, и я назвала то, о чем первым делом подумала:

– Социальная работа. Сейчас соцобеспечение становится актуальнее, нужны профессионалы.

– А-а… Я в новостях видела про это. Улучшение условий для пожилых и инвалидов, что-то такое.

– Думаю, в этой сфере проблем с работой не будет. Наверное, можно будет почувствовать себя полезным.

Я никогда даже не думала, что это подходящее для меня дело, но слова слетали с языка с невиданной легкостью. Я скорее постаралась бы избегать такой работы любой ценой, но откровенно лгала, что хочу посвятить себя помощи другим.

Хэвон внимательно слушала меня, а затем, слегка нахмурившись, осторожно сказала:

– Это, конечно, хорошо, но… мне кажется, будет нелегко. Недавно в новостях рассказывали, как в моем районе одинокого пожилого мужчину нашли только через две недели после смерти. Социальный работник. Представляешь, если бы тебе пришлось столкнуться с подобным? Может и травмировать…

Пожилых людей, переживших подобный опыт, я частенько встречала в больнице. Мужчина, перенесший инсульт и несколько часов пролежавший без сознания, прежде чем очнулся и смог вызвать себе скорую. Или женщина, которую привезли по обращению соседей после того, как она упала в ванной и выползла оттуда со сломанным тазом. Такие истории я слышала в больнице не раз, но к ним невозможно привыкнуть. Пусть это не касалось меня напрямую, но всегда вызывало тревогу.

Погрузившись в свои мысли, я никак не отреагировала. Хэвон, видимо, решила, что испортила разговор, и поспешила извиниться.

– Прости, просто вдруг вспомнилось. Но знаешь, мне кажется, тебе и правда подойдет. Особенно работа с детьми.

– Серьезно?

– Да, точно. Я уверена.

Она энергично кивнула и улыбнулась, будто хотела добавить мне уверенности. Но могла ли я вообще выбирать себе будущее?

Закончив с едой, мы направились в VR-клуб[18] – Хэвон захотела. Мы сели в кресла, надели специальные очки, по виду напоминающие шлем, и выбрали квест «Город зомби». Я такие очень любила, но Хэвон считала их отвратительными. Едва начав, мы сразу же оказались окружены зомби. Наша миссия заключалась в том, чтобы за сорок минут добраться до крыши обозначенного здания и благополучно попасть в спасательный вертолет, при этом не дав зомби нас укусить.

– На тебе правая сторона.

Мы не продержались и раунда, как потеряли по две жизни, притом что у каждой их было всего пять. Зомби, без всякой причины бросавшиеся за нами в погоню, выглядели слишком реалистично – казалось, если подойти близко, почувствуешь запах гнили, исходящий от них, а кровью они вот-вот запачкают нам одежду. Хэвон вскрикнула, вцепившись в мою руку.

– Это же просто игра, игра!

Она была настолько поглощена происходящим, что даже не слышала меня. Я не могла сдержать смех – так это было забавно. Чтобы не дать зомби растерзать нас, я схватила Хэвон за руку и затащила в здание. Однако проход оказался намертво заблокирован толпой мертвецов, у нас оставалось всего по сто патронов, и стрелять нужно было точно в голову. Оглушающие выстрелы, казалось, сотрясали мое тело изнутри, сердце от волнения бешено колотилось. Затаив дыхание, мы осторожно пробирались на крышу, а зомби, словно перезрелые плоды, валились в лестничный просвет с верхних этажей.

– Почему их лица кажутся такими знакомыми? Прямо мурашки по коже!

– Они же все одинаковые.

– Нет! Если присмотреться, у всех разная внешность.

– Все равно это просто зомби.

Видеть, как враги разлетаются на куски от моих выстрелов, доставляло огромное удовольствие. Мне не было жаль убивать их – либо они, либо я. В наушниках слышался дрожащий голос Хэвон: она паниковала, толком не целилась и стреляла куда попало, так что патроны у нее закончились раньше, чем мы успели добраться до крыши здания.

Откуда-то подул холодный ветер. Видимо, с третьего раунда, чтобы усилить напряжение, пол начал трястись, а из кондиционера задувал ледяной воздух.

– Вот это адреналин!

– Мне страшно! Давай закончим!

– Нет, мы почти на месте! Держись за мной!

Зорко оглядываясь вокруг, я продолжала подъем. До крыши оставался всего один этаж. Я, наверное, наловчилась по ходу игры – теперь у меня получалось сбивать зомби одним точным выстрелом в голову. Хэвон вдруг истошно закричала у меня за спиной: она замешкалась от испуга, и один из зомби успел укусить ее за шею. Я мгновенно открыла огонь и сбила его.

– У тебя последняя жизнь.

– Что, до сих пор? Почему так трудно умереть? Да и вообще, почему у нас по пять жизней? Это бессмыслица! Лучше бы сразу умереть, чем столько раз возрождаться.

– Я так старалась, чтобы тебя спасти, а ты такое несешь. Вон уже крыша. У нас всего пять минут. Мы отсюда выберемся.

– Сиан, ты прямо как настоящий генерал!

Стоило нам достичь крыши, и здание затряслось так сильно, будто вот-вот рухнет. Патроны закончились, оставалось только бежать. Внутри шлема скопился пот и теперь струился по затылку.

– А теперь бежим! Осталось только открыть ту дверь!

И мы побежали. Дверь на крышу наконец была открыта. Резкий солнечный свет ослепил нас, заполнив VR-комнату как настоящий, тряска унялась, и теплые лучи окутали мое тело. Пусть это была всего лишь иллюзия, но я ощутила, как моя пропитанная потом, сырая душа блаженно высыхает под согревающими лучами. Казалось, даже тени в моей душе рассеиваются. Я бросила взгляд вниз, на пыльные руины. Там громоздились груды мертвых зомби.

Хэвон разбила мое оцепенение, схватив меня за руку и втолкнув в вертолет. Только потом она сама запрыгнула внутрь. Мы справились с миссией, и у нас осталось в запасе целых восемь минут!

Как только город остался позади, на экране появилось сообщение: «VR-сеанс завершен. Миссия ”Город зомби” успешно пройдена. Загружаем рейтинг… Ваш результат: 6-е место в общем зачете».

Сняв шлемы, мы взглянули друг на друга и разразились смехом. Особенно Хэвон – она смеялась так, что едва могла дышать.

– Что, так смешно?

– Ты словно в воду упала!

Я покосилась на свое отражение: взъерошенные волосы, влажный от пота лоб, измученное выражение лица.

– Кажется, я наконец нашла свое призвание.

– Охотник на зомби? Стоит признать, ты действительно молодец. А я так накричалась, что даже голос сел.

– Я еще и проголодалась!

– Тогда пошли перекусим, генерал Сиан!

Хэвон взяла меня под руку и потянула на улицу. Мы бродили по городу, откусывая поочередно то от сладких танхулу[19], то от хрустящей картофельной спирали на палочке. Вокруг было полно уличных музыкантов. Прямо посреди улицы стояло пианино, а вокруг него – полукруг любопытных прохожих. Музыкант иногда сбивался, но люди с энтузиазмом хлопали и подбадривали его. Казалось, в основном внимание слушателей привлекали его потрепанный вид и преклонный возраст.

Денег у нас не было, но это не мешало заходить в магазины одежды и лавки с безделушками, чтобы просто посмотреть. Хэвон все повторяла: «Вот поступлю в университет – куплю себе все, что захочу!» или: «Похудею – буду носить такую красивую одежду». А когда мы проходили мимо музыкального магазина, она тут же указала на пианино со словами: «Повзрослею, заработаю денег и обязательно поставлю такое дома». Жаль, что сейчас Хэвон могла играть только в церкви. В начальной школе она даже готовилась к поступлению в школу искусств – так горячо она любила этот инструмент. И играла Хэвон блестяще, побеждала в конкурсах. Если бы ей не пришлось уехать и сменить школу, она, скорее всего, продолжила бы занятия. Глядя на нее сейчас, я понимала: когда она бросила пианино, это оставило в ее душе пустоту.

Мы бесстрашно свернули в незнакомый переулок, внимательно рассматривая каждый уголок. Шли и шли, но, как ни странно, ноги совсем не уставали. У входа в магазин мороженого стояла фигура снеговика; Хэвон подбежала к ней и попросила сфотографировать. Когда она прижалась к снеговику, его румяные щечки и ямочки на ее лице оказались удивительно похожи. Я хихикнула и достала телефон из сумки.

От потока сообщений, насыпавшихся с интервалом в несколько минут, меня пробрал холод. Я напрочь забыла! Забыла, что с этой недели у папы изменился график. Я снова перечитала сообщение, которое он прислал мне на прошлой неделе:

Мгновенно вспомнилось: вот отец беспокойно говорит, что из-за ситуации в компании ему придется эту неделю выходить в ночную смену, вот я уверенно заявляю в ответ, что беспокоиться не о чем, ведь есть я. А сейчас, взглянув на часы, я осознала, что уже час, как началась его смена. Но он так и не пошел на работу, потому что не дождался моего звонка. Может, он взял отгул? Но если бы он мог отказаться от смены, он бы сделал это сразу. А что, если теперь его уволят из-за меня? Сердце забилось сильнее. Было ужасно неловко, словно все мои попытки обмануть маму и папу вдруг выплыли на свет. От страха я не могла набраться смелости и позвонить ему. Я была в смятении.

Голос Хэвон вернул меня в реальность:

– Сиан, ты сфоткала, говорю? Хорошо получилось? Пришли мне!

Кажется, настроение у нее было отличное.

– Похоже, мне пора.

– Уже? – Она сначала растерялась, а потом расстроилась и начала переминаться на месте. – Почему вдруг?

– Я совсем забыла, что у меня важное дело.

– А мы же договаривались сделать праздничное фото в честь дня рождения. На это тоже нет времени?

– Давай снимем в другой раз.

– Ладно, тогда я хотя бы провожу тебя до метро…

– Я очень тороплюсь, мне надо бежать. Ты не спеши, иди спокойно.

– Сиан!

Я оставила Хэвон позади и умчалась к автобусной остановке. Не зная на самом деле, куда идти, я бездумно бежала вперед. Все вокруг меня сменялось с такой скоростью, что мне казалось, будто я все еще в виртуальной реальности. На бегу я повторяла себе: «Ты сошла с ума. Ты сумасшедшая!»

В десять часов вечера в палатах гас свет. Когда я вошла, единственным ярким пятном в темной комнате был экран телевизора, работающего с выключенным звуком. Папа сидел, отвернувшись от мамы, и смотрел какой-то музыкальный кастинг. Он точно смотрел телевизор? Почему он пялился на людей, которые просто выходили и натянуто улыбались?

– Папа… – шепотом позвала его я.

Он резко обернулся, и его лицо исказилось от злости.

– Где тебя носило? Я же волнуюсь! Надо было хотя бы позвонить.

Он злился, но старался не повышать голос, чтобы никого не разбудить. Я подошла ближе к маминой кровати. Я была уверена, что мама спит, но ее глаза были открыты, она безучастно уставилась в темный потолок.

– С подругой… гуляла…

Папа продолжал смотреть на меня, и его взгляд не выражал никаких эмоций.

– Не знаю, как так вышло. Я просто забыла…

Я непроизвольно взяла маму за руку, будто умоляя ее помочь успокоить папу. Он тяжело вздохнул:

– Ладно.

– Обещаю, я так больше не буду! Я просто ошиблась…

– Я останусь здесь, а ты поезжай домой, отдохни.

– Нет, нет… – бормотала я, по лицу катились слезы. И тут мама закрыла глаза. Разумеется, это было просто совпадение, но я почувствовала себя так, словно она отвернулась от меня, даже сердце сжалось. Когда я разрыдалась в голос, бабушка Хон на соседней койке открыла глаза:

– Детка, что ты плачешь посреди ночи?

Папа обнял меня за плечи и вывел в коридор.

– Не нужно из-за этого плакать. Так бывает.

– Но ты же пропустил работу…

– Все в порядке, я договорился.

– Тебя не уволят?

Папа усмехнулся, будто услышал что-то нелепое:

– Сейчас работников ценят, за такое не увольняют. Не переживай.

Теперь папа смотрел на меня с улыбкой. Он старался меня утешить, но это совсем не помогало. Было бы лучше, если бы он накричал. «Возьми себя в руки, надо быть ответственнее!»

Я ожидала, что чувство вины еще долго будет со мной, что я еще долго буду в унынии. Однако время, проведенное с Хэвон, оказалось не только приятным и радостным, но и ярким. Даже вернувшись домой, я снова и снова прокручивала этот день в голове. Воспоминания о том, как мы гуляли по Синчхону, не давали мне покоя. Я невольно улыбалась, вспоминая, как дрожал ее голос, когда она боялась зомби в VR, как она запихнула в рот сразу две клубники танхулу и, напоминая хомяка, повернулась ко мне, как примеряла все подряд наряды в магазине, хотя у нас и не было денег. Меня не отпускала мысль, что мы так и не сделали памятное фото на день рождения. Она ведь предлагала в следующий раз сходить в Хэбанчхон?[20] Я то и дело принималась подыскивать там кафе, но когда осознавала, что делаю, холодок пробирал меня, и я игнорировала сообщения Хэвон. Так я наказывала себя.

– Что-то случилось? В тот вечер твой отец звонил, спрашивал, могу ли я приехать, но у меня тоже были обстоятельства, из-за которых я не смогла выйти. Я беспокоилась.

– Просто… в тот день у меня случились кое-какие дела, – ответила я, подняв глаза на Чхве Сонхи.

Судя по ее фигуре, в молодости она могла быть спортсменкой – например, играть в баскетбол или волейбол. Короткая, словно выложенная детальками лего, стрижка, густые темные брови… Несмотря на суровый и даже грубоватый вид, Сонхи оказалась человеком аккуратным и чутким. Я считала огромной удачей, что встретила ее, но все же порой испытывала легкую горечь. Она никогда не работала сверхурочно и никогда не рассказывала о себе – это были ее нерушимые принципы, и исключений не существовало. Чхве Сонхи не жалела меня, никогда не говорила лишнего и всегда выполняла обещания. Она единственная из маминых сиделок хоть изредка с ней разговаривала.

Когда госпожа Чхве только начала работать с нами, я никак не могла довериться ей полностью. Пока она оставалась с мамой, я не уходила домой, все время крутилась рядом или часами бродила по коридорам больницы.

– Вам пока некомфортно со мной, да? Я буду стараться. Нам просто нужно привыкнуть друг к другу, – услышала я однажды, когда задремала, сидя на кровати для родственников. Сонхи ласково шептала эти слова маме, аккуратно обтирая ее полотенцем.

Я меняю маме подгузник несколько раз в день. И Чхве Сонхи, и папа тоже регулярно меняют ей подгузник. Это можно даже назвать одним из самых важных дел в уходе. И сказать, что это сохраняет ее достоинство, тоже не будет преувеличением. Мама очень чувствительна к запахам, я вся в нее. Если хотя бы немного задержаться, от мамы начинает пахнуть, и этот запах настолько сильный, что становится невыносимым, мучает и ее, и меня.

Сообщения от Хэвон продолжали копиться. Вместо того чтобы злиться на меня из-за нашего нелепого расставания в ее день рождения, она пыталась со мной объясниться.

Воздух в палате был тяжелым и сухим. Мне показалось, что нужно проветрить, и я приоткрыла окно. Слышно было, как женщина, которая только сегодня поступила с острым гастритом, жаловалась своей маме на холод.

– Слушайте, закройте, пожалуйста, окно, моя дочка замерзла.

– Да, извините.

И все равно та женщина продолжала жаловаться. Она просила помассировать место, куда ей сделали укол, а то болит, ругала мать, что та не принесла зарядку для телефона, жаловалась на невкусную больничную еду и требовала, чтобы завтра ей купили обед в другом месте. Ее мама, пожилая женщина, почти совсем седая, все время повторяла, как ей жаль. Я видела подобные сцены множество раз. Когда люди болеют, они ведут себя как дети. Они не думают о других, неблагодарны, не понимая, как это трудно – заботиться о них. Мне всегда было тяжело наблюдать за подобным.

Когда я прочитала сообщение, у меня задрожали руки. Как объяснить, почему меня там не было? Как оправдать свое отсутствие и не вызвать подозрений? С одной стороны, я чувствовала облегчение, что больше не нужно придумывать новую ложь ради предыдущей лжи, но с другой – мне было страшно, смогу ли я продолжать скрывать свою жизнь.

С кровати по другую сторону занавески с самого начала вечера доносились стоны: тетя Чон пыталась как-то справиться с болью. Те, кто раньше интересовался ее самочувствием, спрашивал, не нужно ли позвать медсестру или принести воды, теперь уже не обращали внимания и занимались своими делами. Ее громкие стоны и тяжелые вздохи смешивались со спорами о политиках в новостях и героях сериалов, но во мне вызывали беспокойство. Иногда даже казалось, что она просит о помощи, но я, как и другие, старалась не обращать внимания.

Сегодня Чхве Сонхи собиралась уйти пораньше – у нее возникли какие-то срочные дела, так что я торопилась сильнее обычного. Я уже почти вышла из класса, когда кто-то с силой дернул мою сумку за ремень. От неожиданности я чуть не упала, сделала шаг назад и, обернувшись, увидела прямо перед собой незнакомое лицо – недовольное и раздраженное.

– Эй, ты опять просто так уйдешь?

– Чего? Отпусти!

– Ты издеваешься? Мы вообще-то вместе должны убирать! Тринадцатый и четырнадцатый номер. Ты что, не знала, что на этой неделе наша очередь?

– Не знала, – я ответила без особых эмоций. Кажется, он на секунду опешил, но, видимо, посчитав, что такая реакция будет означать проигрыш, быстро взял себя в руки и сделал еще более грозный вид.

– На доске же написано! Как ты могла не знать? В понедельник и вторник ты сразу после уроков срывалась так быстро, что я даже сказать ничего не успел. Подумал, у тебя какие-то срочные дела, вот и не стал цепляться. Но совесть у тебя вообще есть?

– Надо было сразу сказать. Я не знала, вот и ушла.

– Конечно, «не знала»…

– Не знала. Не знала, представляешь? Сегодня и до послезавтра я буду убирать одна, так что иди. Это ведь не конец света.

Честно говоря, я вообще никогда не смотрю на доску. Даже на уроке. И я понятия не имею, какой у меня в классе номер. Объяснять ему это все и оправдываться мне совершенно не хотелось. Кажется, от моей наглости тринадцатый просто потерял дар речи – на мгновение он замолчал, криво усмехаясь. Когда он окликнул меня, его настроение не было таким уж плохим. Даже после двух дней уборки в одиночку он, похоже, не придавал этому значения. Но теперь из-за моей реакции злость захлестнула его с головой.

– Сумасшедшая. Ни совести в тебе, ни ответственности. Да ты просто безнадежна.

Меня никогда раньше так не оскорбляли. И уж точно никто в жизни не называл меня безответственной. Тринадцатый с силой швырнул веник прямо к моим ногам и молча стал собирать сумку. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу и пот каплями потек по щекам.

До этого момента я не обращала внимания на критику, особенно в том, что касалось репутации в школе. Учителя могли сколько угодно говорить, что я ленивая, незаинтересованная, безразличная – в одно ухо влетало, в другое вылетало. Однако «безответственная» – это было слишком. Взрослые, с которыми я познакомилась в больнице, всегда говорили, какая я молодец, что я рано повзрослела и забочусь о матери, что я усердна и ответственна. И я сама считала это своей единственной сильной чертой. Выслушивать подобное из-за несделанной уборки было унизительно и несправедливо. Этого я проглотить не смогла.

Я схватила тринадцатого за плечо и развернула к себе:

– Да что ты знаешь? Что ты вообще понимаешь?! – закричала я. Он резко дернулся от моего крика, глаза потемнели от злости, и в следующий миг он схватил меня за волосы.

– Чего, сдурела?!

Он был ниже меня на голову, но хватка у него оказалась железной. Меня резко дернуло к нему. Раздались встревоженные голоса одноклассников, еще не успевших уйти и теперь пытавшихся нас разнять. «Эй, прекратите! Вы чего? Перестаньте! Решайте вопрос словами! Так не пойдет! Я зову учителя!» Но как только послышались быстрые шаги в направлении двери, тринадцатый, будто обжегшись, резко отпустил мои волосы.

– Черт! Только попробуйте позвать его! – с этими словами он с силой толкнул меня в плечо, и я нелепо завалилась назад. Он потер запястье, будто оно болело, а потом друг вывел его из класса за руку.

– Я сдержусь.

– Ты в порядке? Что с ней такое?

Все продолжали пялиться на меня, но как только я повернула голову и посмотрела в ответ, они сразу отвели глаза, быстро собрались и вышли из класса. Еще какое-то время я сидела на холодном полу. Только теперь мой взгляд обратился к четкой надписи на доске:

Ниже был написан свод правил этого мира:

И синим цветом выделено:

Мне трудно было поверить, что здесь у меня тоже есть какая-то роль. Я ощутила вдруг, насколько чуждо мне это место, этот мир, в который я совершенно не вписываюсь. Я ведь никогда не затевала ссор, разве только с отцом иногда. Мне стало страшно от того, как непохоже на меня это вышло. Я все ближе подходила к некой черте, и это меня пугало.

Я в одиночку убрала класс и направилась в больницу. Хоть я и получила от Чхве Сонхи сообщение о ее уходе, я намеренно обошла больницу кругом, чтобы растянуть время.

За это пришлось поплатиться. Подгузник протек, испачкалось постельное белье. Другие пациенты жаловались на запах. Я поспешно натянула занавеску и начала менять подгузник.

Мама смотрела на меня без капли смущения. Вернее, даже не на меня – куда-то в пустоту.

– Извини, мам. Я сейчас все вытру.

Глядя ей в глаза, я мысленно произнесла: «Ты знаешь? Нам приходится терпеть. Терпеть эту вонь, этот пронизывающий запах антисептика, эту тесную больничную койку. А что терпишь ты?»

И вдруг меня осенило: мама тоже терпит – терпит свое собственное, ставшее тесным тело.

Я росла единственной дочерью, окруженная ею целиком – ее заботой, тревогой, любовью. И мне так жаль, что, даже любя ее, порой я допускаю мысль, что трачу время зря. Разве мама когда-нибудь думала, что тратит свою жизнь впустую, пока растила меня? Когда не спала ночами из-за моего плача, когда меняла мне подгузники, когда кормила меня молоком?

Я поднялась, сжимая в руках испачканное одеяло, но ноги вдруг подкосились, и я села прямо на пол. Сгорбившись, я плакала, и в этот момент, отодвинув занавеску, вошел папа. Грязные простыни и заполнивший палату неприятный запах – должно быть, он сразу догадался, что случилось. Огрубевшей рукой он утер мои слезы. Лицо пекло.

Мама как бы застыла, словно в янтаре, но все еще пропитывала нашу жизнь. Мы насыщались этой влагой и, однажды намокнув, уже не могли сами просохнуть. Если вовремя не получить достаточно солнечного света и свежего воздуха, запахнет сыростью, мы покроемся плесенью. Просто сгнием. Будь то папа или я – если один из нас начнет гнить, мы неизбежно сгнием оба. Зараженное разлагается быстрее.

Мы вместе сменили простыни. Затем, вернувшись из прачечной, просто сидели в тишине. Я массировала мамины руки, сгибала и разгибала их, ощущая, как сильно застыли мышцы, пока мои собственные руки не начали затекать. В такие моменты я чувствовала себя сиделкой заржавевшего робота.

Отец спокойно сказал:

– Может, заберем маму домой?

– Как?

– Я все узнал.

– А уход за ней?

– Мы справимся. И Чхве Сонхи согласилась помогать.

– Я не уверена, что смогу.

Это было правдой. Я не была уверена, что смогу видеть маму каждый день еще и дома.

– Я теперь работаю далековато от больницы. Я спросил врача, он сказал, что проблем возникнуть не должно.

– На это нужно много денег. У нас таких нет.

– Не беспокойся об этом.

А кто тогда будет беспокоиться? Раньше я хотела забрать маму домой. Мне было жаль ее – день за днем видеть один и тот же пейзаж за окном, одни и те же фильмы по телевизору… Теперь я относилась к этому спокойнее. Понимает ли она вообще, что такое скука? Осознает ли, как удушающе действует на человека однообразие? Я боялась ее возвращения, да и не верила уже, что это возможно.

– А ты где будешь спать?

– В гостиной. – Папа уже все решил, а я не могла подобрать слов, хоть мне и хотелось возразить. Что, если наш дом превратится в больницу? Что, если комната отца станет палатой? Что, если мама поглотит наш дом так же, как поглотила наши жизни?

– Она бы тоже этого хотела. Ей наверняка любопытно, какой стала наша квартира после переезда.

Я не могла его остановить. В этот момент пришло сообщение от Хэвон:

Я пыталась представить, что она сейчас чувствует. И ненавидела себя за то, что считала горе Хэвон наивным, что завидовала даже ее разрыву с парнем, ее проблемам с экзаменами. И вдруг я поняла, что больше не хочу скрываться. Я больше не понимала, зачем делала это до сих пор, но все неудобства, которые мне приходилось терпеть, теперь казались бессмысленными.

Сиан не давала о себе знать с самого дня рождения Хэвон и вдруг спустя две недели появилась прямо перед ее школой. Она даже не объяснила, где была все это время и почему не связалась, а просто сказала, что нужно кое-куда зайти вместе, и потащила Хэвон на автобус.

– Ты так неожиданно появилась… Что вообще происходит? Ты правда не скажешь, куда мы едем? У тебя нет для меня никаких объяснений?

– К нам домой. Позже, я все расскажу позже.

– Домой к вам? Но у меня нет времени!

Насколько Хэвон помнила, Сиан никогда не была бестактной. А сегодня Хэвон сказала, что должна быть на занятиях к семи, но Сиан только отмахнулась: «Ты уже говорила». Хэвон поехала с ней, потому что ей было о чем спросить, и, как она думала, будет о чем послушать, но они уезжали все дальше, стало темнеть, и радость встречи почти сошла на нет, а на смену ей подкралось раздражение. В час пик автобус был набит битком, но Хэвон все же удалось сесть, а Сиан с трудом стояла перед ней, так что поговорить не получалось.

– Я возьму твою сумку. Давай сюда.

– Не надо, она легкая.

Сиан казалась то взволнованной, то раздраженной, то отрешенной. Люди все поднимались и поднимались в автобус, становилось все жарче, воздух делался все более спертым. «Неужели Сиан каждый день едет домой вот так?» Хэвон ощущала, как ее силы постепенно тают.

– Долго еще? – тихонько спросила она, на что Сиан чуть улыбнулась и одними губами произнесла:

– Уже скоро.

Они ехали еще минут десять, прежде чем, пробившись сквозь толпу, наконец выбрались из автобуса. Подходило время начала занятий в академии. Хэвон подумала, что ей стоит сказать Сиан, что она придет в другой раз, и возвращаться. Она даже посмотрела маршрут в приложении: если сейчас поймать такси, она опоздала бы всего на десять минут. Если объяснить ситуацию, может, ее и не отругают. Все равно она платит за уроки в полном размере. Занятие закончится как положено, а из-за одного опоздания маме сообщать не станут. Но что, если ей вынесут предупреждение? Это будет уже второе, могут начаться проблемы.

«Нет, все должно быть в порядке. Домашку я сделала. Можно сказать, что автобус попал в аварию. Или что метро встало. Тогда меня поймут», – бормотала себе под нос Хэвон, пытаясь справиться с тревогой.

– Мне правда пора. Если бы я знала, что ехать так далеко, лучше бы мы встретились в другой день.

– Но мы уже почти пришли! Мой дом совсем рядом, осталось чуть-чуть!

Сиан настаивала, уговаривала Хэвон пропустить занятия хотя бы раз. Это было просто немыслимо. Сиан же сама так говорила, когда торопилась в академию! Хотя… Нет, ее же никто не знал в академии, где она якобы училась! И когда она была с Хэвон и Хэилем – она тоже туда не ходила. Что же тогда? Хэвон никогда не пропускала занятия, ни при каких обстоятельствах. Учитель мог закрыть глаза на опоздание, но уж точно не на отсутствие.

– Прости… Мне правда нужно идти, – беспокоясь, что Сиан обидится, Хэвон продолжала извиняться. Она не смогла отказать сразу и забралась так далеко – если теперь она развернется и уйдет, не решит ли Сиан, что она издевается?

Сиан слегка нахмурилась, ее глаза забегали, будто она обдумывала, отпускать Хэвон или нет.

– Мы уже на месте. Просто загляни на минутку и иди.

Хэвон чувствовала себя загнанной в угол. Проще было не препираться с Сиан, а сделать, как она хочет, и действительно уйти поскорее. Если взять такси, есть шанс опоздать не слишком сильно. Тем более учитель сам иногда приходил позже, так что, может, и на ее опоздание посмотрит сквозь пальцы…

К счастью, от автобусной остановки до дома Сиан действительно было недалеко.

– Мама так хочет тебя увидеть.

Хэвон стало неловко. Она не была уверена, готова ли встретиться с тетей. Пусть та уже поправилась, но… Хэвон все равно не чувствовала в себе сил смотреть ей в глаза.

– Предупредила бы заранее, я бы хоть сок или салфетки[21] купила!

Сиан рассмеялась, услышав бормотание Хэвон.

– Какие салфетки? Это же не новоселье. Маме будет достаточно просто увидеть тебя.

Они вошли в лифт, и Сиан нажала кнопку восьмого этажа. Тесная кабина двигалась ужасно медленно, сквозь щели тянуло сквозняком, и Хэвон вздрогнула от холода. В лифте было на удивление темно, а когда она подняла голову, то увидела единственную тусклую лампочку, в которой застыли силуэты мертвых насекомых. Хэвон машинально считала этажи; заметив это, Сиан улыбнулась – должно быть, прочла по губам.

– Просто дом старый. В лифт трое заходят – и уже тесно, но к этому быстро привыкаешь.

В конце концов Хэвон решилась набрать сообщение преподавателю:

Она злилась на себя: надо было написать раньше, еще по дороге, а не за пять минут до начала занятия!

– Ты Ким Чивон Б? Значит, есть еще и Ким Чивон A? – спросила Сиан откуда-то сбоку, и Хэвон почувствовала, как внутри все напряглось. – Прости. Я не подглядывала нарочно, просто заметила.

Хэвон не хотела выглядеть мелочной, поэтому вместо того, чтобы открыто рассердиться, сделала вид, что ей все равно.

– Ничего. В академии есть еще и Ким Чивон В, но она в другой группе.

– Все равно никак не привыкну к этому имени, – проговорила Сиан, выходя из лифта и направляясь к квартире в конце коридора.

Чивон. Чивон. Чивон. Хэвон шла следом, повторяя это имя. Кто бы что ни говорил, оно ей нравилось. Когда ее называли Чивон, она чувствовала себя под защитой, как будто толпа других Чивон могла укрыть ее, и это успокаивало.

Сиан повернула ключ и вошла. Хэвон осторожно последовала за ней. Разулась. В квартире было тихо. Свет горел, но такой тусклый, что в комнатах царил полумрак, прямо как в лифте, мебель была намного скромнее, чем Хэвон ожидала. Нынешняя квартира Сиан разительно отличалась от прежней. Когда-то они с Хэвон жили в одном комплексе, в квартирах практически одинаковой планировки, а их старая квартира была заодно тетиным рабочим местом. Она занимала только большой деревянный стол у окна, но даже если Хэвон, Хэиль и Сиан крутились рядом, она не возражала, более того – выделила для них уголок, где можно было играть. Там они листали комиксы, делали уроки, вообще проводили время вместе.

Сиан сказала оставить сумку, так что Хэвон сняла рюкзак и положила на диван. Она осматривалась, и Сиан сразу поняла, что та ищет взглядом тетю.

– Наверное, мама спит.

– Что?.. – Хэвон вновь ощутила раздражение. Волнуясь, она то и дело проверяла телефон, но ответа от преподавателя все не было.

Тем временем Сиан прошла на кухню и открыла холодильник.

– Поужинай перед уходом, Хэвон. Я что-нибудь приготовлю. Тут в морозилке есть пельмени. Или, может, пожарить рис с креветками? Это всего пять минут.

Терпение Хэвон готово было лопнуть от того, что Сиан было плевать на ее ситуацию.

– Нет. Если тетя спит, я ухожу.

Она твердо решила, что больше никогда не позволит Сиан втянуть себя в что-то подобное. Хэвон потянулась за рюкзаком, но Сиан схватила ее за руку.

– Ладно, ладно. Чего ты так нервничаешь? Заходи.

– Что?..

– Просто зайди и поздоровайся.

– Разбудить тетю? Нет, не нужно!

Хэвон замахала руками, показывая, что не хочет заходить так далеко. Она, конечно, пришла сюда, поддавшись на уговоры Сиан, но на самом-то деле она лишь хотела выяснить, почему та внезапно исчезла в день рождения. Если Хэвон чем-то обидела подругу, она хотела поскорее извиниться. И еще ей нужно было понять, почему Сиан лгала об академии. Она очевидно что-то скрывала, но что именно – Хэвон даже представить не могла.

Сиан, проигнорировав ее метания, потянула подругу за собой, но перед тем как открыть дверь, быстро оглянулась на Хэвон и тихо предупредила:

– Только не пугайся.

Хэвон не успела ничего ответить. Свет в комнате уже горел, и Хэвон мгновенно почувствовала: что-то не так.

– Мама, мы пришли.

То, что предстало ее глазам, заставило сердце замереть. Хэвон пошатнулась, словно у нее вдруг подкосились ноги.

– Посмотри, кого я привела, мама.

Мама уже открыла глаза. Я наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Поздоровайся, Хэвон пришла.

Та застыла в дверном проеме, не решаясь войти.

– Чего стоишь? Даже не поздороваешься с мамой? – подтолкнула я ее. Очень медленно Хэвон приблизилась к кровати.

– Здравствуйте, тетя…

Ее голос был едва слышным. Умолкнув, Хэвон пристально вглядывалась в маму, словно пытаясь оценить ее состояние. Мне вдруг вспомнился – впервые за долгое время – день, когда я впервые увидела маму в вегетативном состоянии. Я была совершенно растеряна и ждала, что кто-то мне объяснит, что происходит с моей мамой. Даже пока папа пытался это сделать, я не переставала дрожать. Мамины глаза были открыты, но она не приходила в сознание и не реагировала на мой голос. Это было совершенно непохоже на сон – в тот миг меня пронзило жуткое предчувствие беды.

– Тетя?..

Мама смотрела куда-то в сторону, в пустоту, и Хэвон внимательно проследила за ее взглядом. Отец развесил на стене, куда смотрела мама, семейные фотографии, рядом с ними – рисунок, который я нарисовала в детском саду, и гвоздика[22], сделанная мной ко Дню родителей. Чуть ниже было мамино выпускное фото из университета, а рядом – свадебная фотография родителей. Отец явно надеялся, что это поможет маме прийти в себя. Хэвон перевела на меня непонимающий взгляд.

– С тех пор она в таком состоянии.

– Что?..

– В вегетативном состоянии. Моя мама.

Хэвон медленно покачала головой, будто отказываясь верить.

– Почему? Почему так…

«Не знаю. Почему все случилось именно так? Мне бы тоже было интересно узнать причину!»

– Подожди. Я понимаю, что осложнения бывают разными. Но… но это… абсурд!

– Когда мы с отцом выздоровели, мама еще месяц лежала в больнице одна. Мы думали, что она просто восстанавливается медленнее других. Но однажды ее сердце остановилось. Из-за гипоксического поражения мозга ей поставили диагноз – вегетативное состояние.

– Сиан, ты же говорила, что она выздоровела.

– Так и было.

– Тогда зачем ты сказала, что она полностью поправилась? Я никак не пойму… Ты… ты боялась, что я испугаюсь?

Слова Хэвон насмешили меня. Воображение унесло ее в сторону, о которой я даже не думала. Она считает, что я скрыла мамино состояние из опасения ее напугать? Она думает, что я все это время заботилась о ее чувствах?

Я прикрыла рот рукой, пытаясь сдержать смех, но плечи предательски дрожали.

– Почему ты смеешься? Это все шутка, по-твоему?!

Хэвон осторожно потрясла маму, как будто и правда верила, что это поможет ей проснуться и что мы сможем услышать мамин голос снова. Она еще некоторое время стояла у кровати, тихо повторяя: «Тетя… тетя…», а потом вдруг осознала всю бессмысленность этого.

– Скажи хоть что-нибудь. О чем ты сейчас думаешь?

– Наверное, о том, что у тебя сейчас очень забавное лицо?

Хэвон посмотрела на меня возмущенно, а затем развернулась и выбежала из комнаты, даже не оглянувшись.

– Как поешь, обязательно выпей лекарство. Хорошо?

Из-за тяжести в желудке Хэвон отказалась от ужина, но мама все равно приготовила белую рисовую кашу. Услышав, что без лекарства поправиться не выйдет, Хэвон заставила себя взять ложку и попыталась проглотить хоть немного, но еда так и не пошла дальше горла. Хэвон сдвинула подушку и одеяло в поисках телефона и вспомнила вдруг, что выключила его и спрятала глубоко в ящик стола. Ей стало интересно, не звонила ли Сиан, и если звонила, то какое сообщение оставила?

Вспомнилось, как несколько дней назад Хэвон выскочила из дома Сиан, словно спасаясь бегством. Внезапный жуткий смех Сиан и зловещая атмосфера дома вынудили Хэвон отчаянно стремиться поскорее покинуть это место, и она, опасаясь, что Сиан может броситься вдогонку, наскоро зашнуровала кроссовки и рванулась к пожарной лестнице. Она перескакивала через три ступени, даже немного подвернула лодыжку, но боли не почувствовала. Только оказавшись на улице, Хэвон осознала, что забыла рюкзак – и даже кошелек остался в нем. Голова кружилась. На ее счастье, телефон все-таки оказался в кармане.

Сообщение преподавателя было кратким. Хэвон тут же отправила длинный ответ с извинениями, но реакции так и не дождалась. Потрясенная, она наконец решилась позвонить брату. Тот на просьбу приехать за ней тайком от мамы несколько раз переспросил, зачем такая таинственность, однако, столкнувшись с упорным молчанием сестры, перестал давить.

Пока Хэиль вез ее домой, Хэвон пыталась осмыслить произошедшее с ней. Самым трудным оказалось понять Сиан. «Почему она так поступила? Зачем пришла? Почему утешала, слушая мои пустяковые истории? Почему скрыла, что тетя – в таком состоянии? Может, и то внезапное бегство в день рождения как-то связано с тетей?» – думала Хэвон. Но намного сильнее пугала другая мысль: а вдруг Сиан считает, что все случилось из-за них? Может, она думает, что это семья Хэвон виновата в том, что так получилось, и теперь винит их?

Если покопаться в воспоминаниях, она могла отыскать там самые разные истории. Тот страшный вирус унес миллионы жизней по всему миру. Хэвон видела и новости о людях, впадающих в бессознательное состояние, но никогда – до сегодняшнего дня – не думала, что последствия так и не перестанут преследовать ее семью.

Хэиль настаивал, что должен знать, в чем дело, по крайней мере, пока они не решат, рассказывать ли маме. Но Хэвон боялась говорить даже ему. Он бы поначалу подумал, что это шутка, а потом, когда понял бы, насколько все серьезно, его охватил бы настоящий ужас. Паника. Хэвон легко могла представить, как это будет, ведь первое, что сделал Хэиль, повзрослев, – обратился к психиатру. Родители по-прежнему ничего не знали, и только сестре, случайно обнаружившей лекарства, Хэиль доверял свои тайны.

Хэвон не хотела возвращаться к прошлому. Ей казалось, что она уже достаточно наказана.

Мама Хэвон узнала о заражении, вернувшись из-за границы – со свадьбы младшей сестры. Беда оказалась в том, что было уже слишком поздно. Болезнь передавалась в основном через прямой контакт или биологические жидкости, так что чаще всего заражались члены семьи, которые вместе ели, обнимались, держались за руки. К счастью, были каникулы, и в школу ходить не пришлось, но, как и всегда, Хэвон делала уроки в доме Сиан, ела там, а потом спала с ней в одной постели. Хэвон ходила в музыкальную и математическую школы, Хэиль – на курсы английского и математики. Вдобавок по выходным вся семья шла в церковь, а после службы обедала в ресторане неподалеку.

Вот так семья Хэвон и получила прозвище «Разносчики заразы номер N».

Тогда они буквально жили с выключенным светом. Мама заставляла Хэвон и Хэиля ходить на цыпочках, не издавая ни звука. Если кто-то звонил в дверь, все замирали и ждали, пока шаги за дверью не стихнут. Маме было мало запретить детям пользоваться компьютером – она отобрала и спрятала их телефоны.

В отличие от перепуганной Хэвон, беспрекословно выполняющей все, что говорила мама, Хэиль, дождавшись, пока та уснет, тайком включил компьютер. Он хотел написать друзьям, чтобы они не волновались, хотел сказать, что пойдет в ту же среднюю школу, что и они, что не собирается покидать район, в котором родился и вырос. Но стоило ему зайти в соцсети, как он столкнулся с ужасающей реальностью. Друзья больше не ждали его и не любили. Им нужен был объект ненависти, и они разорвали Хэиля в клочья на его же странице.

После переезда в другой город мама вернула Хэвон телефон, но ее номер каким-то образом узнавали и добавляли в групповые чаты, чтобы писать гадости. Ее аккаунты в соцсетях засыпали злобными комментариями. Каждый день она пыталась найти способ исчезнуть, раствориться среди других. Старалась быть обычной. Старалась быть незаметной. Именно тогда она решила сменить имя.

Хэиль, даже поступив в среднюю школу, больше года жил без телефона. В конце концов мама купила ему новый, хотя он даже не просил. Бывали дни, когда казалось, будто он держит все под контролем. А иногда он запирался в комнате и дни напролет слушал тоскливую музыку. Как рассказать ему обо всем?

Хэвон стиснула зубы. Давясь остывшей кашей, она пыталась заглушить тревогу. Кошмар не повторится. Она этого не допустит.

Несколько дней с Хэвон невозможно было связаться. Я писала, но она не читала мои сообщения, словно все встало с ног на голову. Мне было любопытно, как она отреагирует на правду, но я не ожидала, что она вот так решительно отвернется. Иронично, но все оказалось точно так же, как раньше.

Я снова и снова вспоминала выражение ее лица. На нем, до боли бледном, буквально было написано: «Это ужасно». Я знала, что Хэвон будет в шоке, но не думала, что меня это тоже ранит. Но чего я ждала? Что она тут же бросится ко мне, чтобы извиниться «должным образом»?

Если перевести тот взгляд в слова, смысл был таков: «То, с чем ты живешь, – такая редкая, такая чудовищная трагедия, что мне страшно даже смотреть». Хотелось бросить ей в лицо: «Ты тоже когда-нибудь будешь ухаживать за больным родственником. Нечего ужасаться. Однажды и ты окажешься беспомощной».

– Чья это сумка?

Когда отец поднял рюкзак Хэвон, у меня внутри все оборвалось.

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Угу.

– Подруга приходила?

Я молчала.

– Она даже не удивилась?

Я понимала, что так беспокоит отца. Как правило, люди легко сочувствуют нам, считают несчастными, но в то же время испытывают неловкость. Не знаю почему, но я ответила довольно резко:

– А что тут удивительного?

– Ну все же… Когда в доме больной, это может кого-то напугать.

Если бы я сразу сказала Хэвон правду, она удивилась бы так же или меньше? В нашем доме есть больной. Он в вегетативном состоянии. Да, тот самый человек, которого ты знаешь. Сейчас он дышит только благодаря аппарату ИВЛ.

Если бы я сказала это прямо, она отвернулась бы от меня сразу. Убежала бы подальше. Никогда бы не пришла сюда.

– Почему она оставила сумку?

– Наверное, просто забыла.

Отец кивнул, будто принял это объяснение, но вдруг прищурился:

– Ты ведь не отбираешь вещи у друзей в школе, да?

– Ты сам-то слышишь, что говоришь?

– Если тебе что-то нужно, просто скажи мне.

– Хорошо.

– Но странная у тебя подруга. Как можно уйти и забыть сумку?

Я молчала. Что скажет отец, если узнает, что это сумка Хэвон? Придется рассказывать с самого начала, с того дня, когда я случайно встретила Хэиля в больнице. О том, как, забыв о маме, я беззаботно развлекалась с Хэвон в Синчхоне. Отец не пытался связаться с их семьей. Не вспоминал о них. Ни разу не сказал о них плохо. Даже тогда, когда все друг друга ненавидели, он повторял: «Не вини других. Чем больше мы ненавидим, тем нам больнее».

– Она не собирается ее забрать? Там ведь, кажется, нужные вещи, – встревоженно продолжал отец.

– Правда? Похоже, придется самой отнести.

Прошло много времени с тех пор, как я последний раз приходила в церковь, но мне с первого взгляда стало ясно, что Хэвон все это наскучило. Она сидела за пианино в облачении хористки. После проповеди хор запел по сигналу дирижера. Хэвон ни на кого не смотрела, ее лицо оставалось бесстрастным, она просто играла.

Начиная с первой встречи с ней я становилась все смелее. Казалось, во мне снова пробудилась энергия – если она во мне изначально была. Теперь мной владела мысль: раз я выдержала это, значит, и Хэвон должна выдержать меня. Мне было любопытно, как она отреагирует на нашу встречу: на мгновение удивится? смутится? испугается? разозлится? Имею ли я вообще право возлагать на нее ответственность? Если уж винить кого-то, то, наверное, ее мать. Но разве семья Хэвон уже не заплатила сполна за свою неосторожность? Мысли путались, и я терялась в них.

Перевести все стрелки на Хэвон… может, это и было слишком, но для меня это, кажется, уже не имело значения. Так чего же я добиваюсь?

Я знала, что мое нежелание видеть, как она спокойно живет, оставив прошлое позади, – это подло. И что с того? Чья-то жизнь разрушена, а ее счастье должно оставаться нетронутым? С чего бы?

Я помахала рукой, пытаясь дать Хэвон знать, что я здесь. Люди вокруг начали коситься, но она не замечала. Тогда я задрала обе руки и замахала ими. Все больше народа смотрело на меня, оглядывались даже те, кто сидел впереди. И все равно Хэвон не отрывала глаз от нот. Тогда я начала хлопать в ладоши – намеренно не в такт спокойной мелодии, и пожилая женщина, сидевшая рядом, схватила меня за руки и опустила их вниз. Она посмотрела мне в глаза и медленно покачала головой, как бы стараясь унять меня: «Не стоит, девочка». Я на это сделала вид, что не поняла, и снова зашлепала ладонями мимо ритма. Кажется, только тогда Хэвон заметила, что что-то идет не так. Она подняла голову, посмотрела в сторону, откуда доносились хлопки, и широко распахнула глаза.

Она сбилась. Попыталась вернуться к нотам, но музыка уже звучала хаотично, может, снова из-за хлопков, и Хэвон окончательно растерялась, сильнее, чем я думала. Тогда я наконец остановилась.

Хор кое-как закончил песнопение, и наступило время молитвы. Со всех сторон доносились тихие голоса. Женщина рядом молилась о здоровье своих детей. Кто-то просил об успешной сдаче экзамена, кто-то – о процветании своего бизнеса. Я делала вид, что тоже молюсь, когда вдруг почувствовала, как кто-то подсел ко мне. Притворяясь, что не замечаю, я упорно не открывала глаз.

– Сиан.

Когда Хэвон позвала меня в третий раз, я все-таки на нее посмотрела. Ее несчастный взгляд совсем не шел к ее лицу.

Я не говорила ей следовать за мной, но Хэвон все равно пошла. Я протянула ей рюкзак.

– Там много ценного. Почему ты даже не попыталась его забрать?

– Там нет ничего такого.

Наверное, она хотела сказать, что в сумке нет ничего настолько ценного, чтобы добровольно вернуться в ту дыру.

Молча Хэвон закинула рюкзак на плечо.

– Хэбанчхон. Давай поедем туда прямо сейчас.

– Сейчас?

– Ага. Не хочешь?

Я постаралась улыбнуться как можно добрее, и Хэвон, словно смирившись, двинулась за мной.

Все популярные места всегда оказывались где-то далеко. Мы долго ехали на автобусе, прежде чем наконец выйти в Хэбанчхоне. Я успела заметить, как Хэвон пишет Хёнсу, что не сможет пойти с ним в кино и что встречу нужно перенести. Значит, они все еще не расстались. Как она тогда переживала, и что в итоге… Мысль о том, что я разрушила ее свидание, оставила странное чувство. Я была уверена, что теперь день Хэвон испорчен.

– Ты придумала, куда хочешь пойти?

– Нет. Ты же сама в прошлый раз предлагала сюда приехать. У тебя не было каких-то конкретных идей?

Она лишь слабо покачала головой, будто уже жалела о своих словах.

Итак, мы просто гуляли, ноги сами несли нас вперед. По указателям мы вышли к высокой лестнице. Рядом был лифт, но на нем висела табличка «Ремонт».

– Поднимемся?

Тяжело дыша, мы взбирались по лестнице, молча, сосредоточившись на восхождении, как на духовном испытании. По спине струились капли пота. Я предложила поехать в Хэбанчхон именно сейчас, потому что подумала: вряд ли у нас еще когда-нибудь появится шанс быть здесь вместе, улыбаясь. Когда мы, наконец, добрались до вершины, мы посмотрели вниз и смогли увидеть, какой путь – и на какую высоту – пришлось проделать. Восклицание вырвалось само, стоило мне повернуть голову:

– Ух ты… Красиво!

У наших ног раскинулись домики с крышами красными, желтыми, синими, будто сошедшие со страниц сказки. Высоко над нами расстилался розовый закат. Птицы ровными рядами пересекали небо. Куда они летят? Успеют ли достигнуть цели до наступления темноты? А если нет, где же такие огромные стаи смогут устроиться на ночлег? Я шла наугад, но в конце концов, оказавшись здесь, на высоте, ощутила легкость освобождения.

Мне захотелось запечатлеть этот момент, и я впервые за долгое время достала телефон, чтобы сделать снимок. Интересно, какое сейчас у Хэвон выражение лица? Для меня это место – нечто особенное, но ей оно может казаться обыкновенным. Мы так долго поднимались только ради того, чтобы просто посмотреть на крыши в незнакомом районе… Если смотреть с другой стороны – какая же это скука! По дороге сюда Хэвон не проронила ни слова. Меня беспокоило ощущение, что она ничего не ждала от этой встречи, просто не смогла отказать мне, когда я снова ворвалась в ее жизнь без спроса.

Тогда я повернулась к ней и увидела слабую улыбку. Почувствовав мой взгляд, она посмотрела в ответ.

Мы купили кимпаб[23], потом заказали в кафе капучино, и пока пили его на двоих, размеренно обсуждали все, что накопилось. Хэвон сказала, что, когда Хёнсу объявил о разрыве, она пошла к нему домой и уговорила его передумать.

– Тебе совсем неинтересно, почему я так в него влюбилась?

– И почему же?

– Он очень серьезный. Настолько, что все вокруг считают его занудой и даже устают от него.

– Ну, он и правда таким кажется.

– Да, а еще любит поучать. Если друг оговорится, он цепляется за каждое слово, стыдит при всех и говорит: «Запомни и больше так не делай». И со мной так тоже бывало.

– Ужас, даже слушать неприятно.

– Я говорила, что познакомилась с ним в церкви? На первом году старшей школы, после службы, я гуляла с друзьями. Внезапно мне стало жарко, закружилась голова, и я остановилась и села. Но никто даже не подумал помочь мне подняться. Наоборот, на меня посыпались фразы: «С чего ты вдруг падаешь на ровном месте? Ты что, больная? Ко мне не подходи, я умирать не собираюсь», а кто-то даже сказал: «Отойди, чумная». Меня это задело, но я постаралась засмеяться – не хотела портить общую атмосферу. Конечно, это была просто шутка, все тоже смеялись, я даже в каком-то смысле чувствовала облегчение: если мы можем вот так шутить вместе, значит, прошло достаточно времени. Казалось, что я наконец смогу относиться к прошлому легче.

– Но?..

– Хёнсу, который до того спокойно сидел и ел, вдруг ударил по столу кулаком и вскочил. Он сказал, что так даже в шутку говорить нельзя. Что есть вещи, которые никогда не станут смешными, сколько бы лет ни прошло. Ребята и на него накинулись, мол, возомнил себя самым умным и испортил все настроение. Но именно тогда он мне понравился. Я часто думала, что хочу забыть все, что было до моих тринадцати. Начать заново, сменить имя, возраст, характер – полностью перезапустить себя. Мне казалось, тогда станет легче.

Хэвон ненадолго замолчала, а потом добавила:

– Но после этой встречи у меня больше не было таких мыслей. Я была рада, что мы встретились, и мне казалось, что все постепенно становится на свои места. Мне было спокойно. Но тебе ведь не было? О чем ты тогда думала?

Я рассказала, как проходили мои дни после того, как мама впала в вегетативное состояние.

– Однажды среди ночи я проснулась, потому что хотела пить, и увидела, как блеснули в темноте ее зрачки. Мне показалось, мама пришла в себя. Я заволновалась, подумала, как мне повезло, что я проснулась и не пропустила этот момент, включила свет, позвала медсестер, перебудила всех в палате, конечно. Когда одна из медсестер проверила реакцию ее зрачков и спокойно сообщила, что никаких изменений нет, я не поверила. Но теперь, даже если я ночью вижу, как мама лежит с открытыми глазами, мое сердце больше не замирает. Волнения я не чувствую.

– Мне до сих пор не верится, что тетя в таком состоянии.

– Веришь или нет, но мама все шесть лет такая.

– Ты меня винила?

– Не знаю. Кажется, я об этом даже не думала.

Это было правдой. Я часто вспоминала Хэвон, но чувства, которые испытывала сейчас, были совсем другими. Услышав мой ответ, Хэвон словно почувствовала облегчение.

– Тебе наверняка тяжело одновременно готовиться к поступлению и ухаживать за мамой.

– Что?

– Тогда в Синчхоне ты сказала, что собираешься поступать на соцобеспечение.

Только сейчас я вспомнила. Тогда я просто выдумала это, ляпнула наугад, но Хэвон, похоже, приняла мои слова за чистую монету.

– Если что-то непонятно, не мучайся в одиночку, обращайся. Я, конечно, тоже не очень разбираюсь, но могу уточнить у преподавателей. Мои курсы считаются очень неплохими.

– Это была просто отговорка. Социальное обеспечение? Ни за что!

Хэвон на мгновение удивилась, но постаралась спрятать эмоции.

– Правда? Тогда как ты готовишься к поступлению? Ты же будешь сдавать экзамены? С предметами определилась? Узнала, есть ли у них дополнительные баллы?

Я застыла, не понимая, о чем она говорит. Ее лицо стало еще более озадаченным и таким, словно ей было еще тяжелее, чем мне.

– Ты правда считаешь, что я смогу поступить? Не суди по себе.

Я старалась не думать о том, что ждет меня к двадцати годам. Мне было просто не под силу представить это.

– А я… Я просто представляла, как мы обе поступим и я буду заходить в гости к тебе в университет…

– Мечтать никто не запрещает.

Телефон Хэвон зазвонил в который раз – она игнорировала звонки уже довольно долго, – и я взглядом показала, что стоит ответить. Сначала она не решалась, но в конце концов все же нажала кнопку.

Из трубки послышался знакомый голос:

Тетя говорила укоризненно, и все-таки в ее тоне слышалось облегчение от понимания, что Хэвон в безопасности.

У Хэвон была жизнь. Были планы на выходные, были встречи, были родные, которые переживали бы, если бы она вдруг пропала. У нее было чем дорожить, даже если сама она этого не осознавала. Она умела жалеть себя, хотя, похоже, не понимала и этого. Постоянно повторяя, что у нее все плохо, она не замечала, с каким трепетом относится к жизни, как ее любит. Чем больше я узнавала нынешнюю Хэвон, тем яснее становилось, насколько убога моя собственная жизнь.

– Поехали?

Хэвон кивнула. Мы ждали автобусы, каждая свой, на безлюдной остановке в незнакомом районе. Я увидела, как мой автобус подходит первым.

– Я пошла. Еще увидимся, Ким Хэвон.

Кажется, она хотела что-то сказать, но я поспешила встать и уйти, чтобы не слышать.

– Сиан…

Хэвон опустила голову. Она заметно нервничала. Я молча смотрела на нее, и она наконец заговорила.

– Знаешь… Может, нам стоит перестать вот так встречаться? Мне тяжело видеть тебя. Я чувствую вину, и мне… как-то не по себе.

– Правда?

– Прости.

Автобус остановился передо мной, двери открылись, но я не смогла войти. Водитель бросил на меня взгляд, затем закрыл двери и уехал.

Даже если бы Хэвон ничего не сказала, по ее лицу все было понятно. Эти встречи не шли нам на пользу. Стоило мне просто назвать ее имя, и она резко напрягалась. Стоило задержать взгляд – опускала голову, будто не могла смотреть мне в глаза. Еще неделю назад все было иначе, она рассказывала мне обо всем, доверяла, но теперь я-настоящая ее тяготила.

– А я все равно хочу тебя видеть.

Я понимала, что ставлю ее в трудное положение, и оттого эмоции переполняли меня. Хэвон опустила взгляд и принялась носком кроссовки подталкивать камешки, разбросанные по асфальту, друг к другу. Тротуар был сильно разбит, казалось, что здесь опрокинется и упадет даже инвалидная коляска, не говоря уже о здоровом человеке. Я молча присоединилась к ней и тоже начала спихивать камешки к обочине. Хэвон тихо спросила:

– Что мне сделать, чтобы ты больше не приходила ко мне?

У меня подкосились ноги. В попытке сохранить равновесие я наступила на горку камней в виде маленькой башенки, и они тут же разлетелись в разные стороны. Это был уже перебор. Мимолетное сочувствие, которое я испытывала к Хэвон, испарилось мгновенно. Если она может так прямо говорить, что ей некомфортно, то и мне нет нужды беспокоиться о ее чувствах.

– Что я такого тебе сделала?

– Нет-нет, ты ни в чем не виновата. Дело вообще не в тебе, просто мне тяжело. Прости меня, правда. Когда я вижу тебя, мне вспоминается прошлое. И чем больше я узнаю, тем сильнее чувство вины.

Я никогда не рассказывала ей подробностей. Было даже забавно – она почему-то решила, что уже знает достаточно! Мне захотелось показать, что все, что она видела, – лишь малая часть, даже часть части.

– Окей, – мое согласие прозвучало легко, и Хэвон удивленно распахнула глаза.

– Правда?

– Раз уж тебе так неудобно, что я могу с этим сделать? Но перед тем, как все закончить, выполни одну мою просьбу.

– Просьбу? – задумалась она, а затем медленно кивнула. – Хорошо.

– Что угодно?

– Да, что хочешь. Если это в моих силах, я сделаю.

– Тогда слушай. Только ты можешь это сделать.

– О чем ты?

Мне вспомнилась VR-комната и то, как я без колебаний расстреливала зомби из автомата. В тот миг я поняла, что во мне уже давно кипит больше ярости, чем нужно, чтобы застрелить кого угодно и когда угодно. На этот раз я выстрелю в Хэвон.

Мысль казалась импульсивной, но эмоции меня не захлестывали, мой разум был яснее, чем когда бы то ни было. Я понимала: она боится, что о ней снова заговорят, что ей придется терпеть людское презрение. О, как хорошо я это понимала! Впервые я почувствовала, что наконец-то знаю, что делать.

Может, на самом деле все это время я спала. Вместе с мамой.

– Большинство пациентов в вегетативном состоянии дышат сами, потому что ствол их мозга все еще функционирует. Но у мамы дыхательная функция нарушена, без аппарата ей трудно. Если перекрыть подачу кислорода, за первые полчаса ничего не случится, но дольше часа она не протянет.

Хэвон посмотрела на Сиан в замешательстве.

– О чем ты вообще говоришь?

– Ты прекрасно все поняла. Зачем притворяешься, что нет?

– Ты думаешь, это нормально? – в ужасе спросила Хэвон. Верить услышанному она не могла и не хотела.

– А если и ненормально, что с того?

Хэвон показалось, что Сиан сошла с ума. Словно из нее вылетела какая-то важная деталь, скреплявшая ее личность, и теперь она со скрежетом рассыпается.

– Сиан… Что с тобой? Мне страшно.

К остановке подъехал автобус, и Хэвон хотела было воспользоваться моментом, чтобы покинуть Сиан, но та крикнула:

– Твои друзья ведь до сих пор не знают, да?

– О чем?

– О том, что твое настоящее имя – Ким Хэвон.

– Вы будете садиться? – спросил водитель, и у Хэвон не осталось выбора, кроме как позволить ему уехать.

– О том, что твоя мама была той самой «разносчицей заразы под номером N». О том, что из-за вашей семьи закрыли весь Кансон-гу.

Хэвон растерянно пробормотала:

– Э-это… и что?

– Никто ведь об этом не знает. Никто.

Хэвон побледнела от ужаса. Это же худшее, что может случиться! Сиан… Сиан просто ужасна!

– Ты собираешься это раскрыть?

– Как ты думаешь?

– Нет же? Ты же не станешь…

– Все зависит от тебя.

У Хэвон потемнело в глазах. Прошли годы, но воспоминания об унижениях, которые ей пришлось пережить, были до сих пор живы. Родители потеряли работу, и это было лишь началом. В местном сообществе распространили их адрес, обычные маршруты, подробности повседневной жизни и настоящие имена. В академии заразились десятки учеников, и родители грозились подать коллективный иск. Хэвон хорошо помнила, как чаты с теми, кого она считала друзьями, превратились в настоящую тюрьму, где каждый день ее осыпали обвинениями и проклятиями. Долгое время их семью травили, не прекращая ни на минуту, и в какой-то момент чувство вины начало угасать, оставляя после себя только одно – желание выжить.

– Чего ты хочешь этим добиться? Я ведь по-настоящему доверяла тебе! Так почему ты используешь мои слабости, чтобы мучить меня?! – Хэвон сорвалась и закричала, словно в истерике. – Ты этого хочешь?

Но Сиан, казалось, наслаждалась бурной реакцией Хэвон. А та, будто пытаясь успокоить себя, быстро заговорила:

– И что изменится, если ты расскажешь? Не смеши меня. Это было так давно. Даже если правда всплывет, что мне сделают? Почти все давно обо всем забыли и живут дальше. А мои друзья, наоборот, поддержат меня.

– Если ты так уверена, то зачем сменила имя? Думаешь, те, кто заразился из-за тебя и твоей семьи, тоже все забыли? Кто поймет вас – тех, кто просто сбежал, даже не попытавшись что-то исправить? Ты тоже боишься, правда? Боишься, что все узнают.

Незаметно стемнело. На всей улице не было ни души, только иногда мимо проезжали автобусы. Будто Сиан и Хэвон остались вдвоем в целом мире.

Хэвон искала слова, которые могли бы заставить Сиан передумать, даже схватила ее за руку:

– Да. Извини. Я боюсь. Мне правда страшно, Сиан. Ты ведь раньше не была такой. Ты была доброй. Почему ты так изменилась?

Но это были слова, которые ни в коем случае не стоило говорить Сиан, и особенно не стоило это делать Хэвон. Они только сильнее завели ее.

– Я сделаю все что угодно, кроме этого. Прости, я просто не могу. Не могу сделать такое с тетей! Я знаю, что тебе тяжело, правда. Я понимаю. Давай лучше я буду приходить и помогать ухаживать за ней, хорошо? Это будет лучше. Ты просто на пределе, поэтому так говоришь, правда? Ты же не всерьез? Я буду тебе помогать. Постараюсь.

Сиан сжала руку Хэвон:

– Тогда и я попрошу тебя об одном, Хэвон.

Хэвон заглянула ей в глаза и опустила голову. В холодном, как ей показалось, взгляде Сиан читалось смятение и отчаяние.

Войдя в жилой комплекс, Сиан огляделась, будто проверяя что-то или запоминая местность, и с усмешкой произнесла:

– Значит, здесь ты пряталась? Неплохое место.

Но ведь это не было укрытием – место, где она жила? В городе с десятью миллионами жителей она всего лишь затерялась среди других, но после слов Сиан возникло ощущение, будто она действительно скрывалась от всех, а потом случайно позволила себя обнаружить. А может, так оно и было, подумала Хэвон.

Со дня, когда Сиан озвучила ту самую просьбу, Хэвон не могла нормально спать. В тот вечер, устав от бесконечного спора, Сиан со словами «Даю время подумать» села в автобус и уехала, но с тех пор не раз пыталась связаться. Хэвон хотела бы просто игнорировать ее и заблокировать номер, но опасение, что Сиан может учинить что-то непредсказуемое, не позволяло ей этого сделать. Она изо всех сил старалась не показывать свой страх перед Сиан. А сегодня Хэвон пригласила ее к себе домой. Она до конца не понимала, почему та вдруг захотела посмотреть, где и как она живет, но все-таки скрыла, насколько неохотно согласилась.

Даже рядом с Сиан Хэвон тонула в мыслях о происходящем. Собственный страх казался ей странным. Что, в конце концов, Сиан могла ей сделать? Разве она может на самом деле хоть как-то повлиять на ее жизнь? И все-таки тревожное «что, если» не отпускало. Страшно было представить, какой поток обвинений, оскорблений и угроз на нее обрушится, если окружающие узнают правду. Это уже было. Каждый день перед сном Хэвон уговаривала себя, что утром за завтраком расскажет родителям о нелепом требовании Сиан – как о пустяке, но стоило наступить новому дню, и вся уверенность испарялась. Что, если мама и папа испугаются еще сильнее? Хэвон хорошо понимала, сколько сил они вложили, чтобы восстановить нормальную жизнь всей семьи.

Встанут ли те, кто знает ее как Ким Чивон, на ее сторону, посчитают ли события прошлого незначащими? В какие-то дни Хэвон казалось, что безусловно да, в другие уверенности не было. Она считала происходящее с ней сейчас ужасно несправедливым, но не находила другого выхода и просто позволяла Сиан тащить ее за собой.

Теперь Сиан то и дело комментировала обстановку: лифт просторный и удивительно быстрый, дверной замок с биометрией кажется удобным, квартира светлая и уютная. Но это не было похоже на обычное любопытство к дому друга, она как будто что-то проверяла, и это вынуждало Хэвон сохранять бдительность.

– Приятно видеть, как вы хорошо устроились.

Хэвон хотелось возразить, но она лишь молча следила за Сиан, пока та внимательно осматривала квартиру – и вдруг замерла, устремив взгляд в одну точку. Семейная фотография. Хэвон не помнила, когда она появилась, даже не заметила, но мама всегда любила расставлять по квартире семейные снимки в рамках. Однажды арендодатель даже отругал их за вбитый без разрешения гвоздь для одной такой рамки. Но Хэвон не придавала маминой привычке большого значения.

Сиан внимательно смотрела на фотографию, сделанную года три назад в Японии, в одном из онсэнов[24] Осаки. Хэиль в юкате[25] озорно улыбался, а Хэвон держала отца за руку и показывала V куда-то в сторону. Рядом стояло еще одно общее фото – на фоне какого-то испанского собора, сувенир из десятидневного тура по Европе: Венгрия, Чехия, Германия, Франция, Италия, Испания. Абсурдный маршрут, от которого в памяти Хэвон осталась разве что пицца в Италии, да и та – вместе с обидным воспоминанием, как официант обругал их семью за то, что они не оставили чаевых. Мама экономила на всем, чтобы позволить себе купить брендовую сумку во Франции. Она до сих пор носила ее только на свадьбы и похороны. Хэвон считала, что их семья живет в меру усердной, в меру сложной жизнью, местами даже счастливой.

И именно поэтому ей было тревожно. Она чувствовала, что даже такие скромные радости могли кого-то смертельно ранить. Сиан, глядя на эти фото, могла сделать абсолютно неверные выводы. Впервые Хэвон казалось, что она по-настоящему понимает, что творится в голове Сиан. Та, наверное, считала, что их семья всегда была счастлива, что у них было все, что они могли путешествовать, куда захотят, и жили в полной свободе. Но нет. Семья Хэвон была отнюдь не так счастлива, как могло казаться.

Однако так ли все на самом деле? Хэвон часто чувствовала себя несчастной, но – сравнивая, пусть невольно, свою жизнь с жизнью Сиан – была ли она действительно несчастна? Хэвон говорила, что часто думала о ней – и конечно, так и было, но как часто? Насколько серьезно? Каждый раз, придумывая оправдание, она ощущала, что обманывает Сиан.

В этот момент тишину нарушил характерный звук – кто-то ввел код на дверном замке. Хэвон и Сиан одновременно вздрогнули и переглянулись. Сиан быстро прошептала:

– Ты же сказала, что дома никого не будет.

Хэвон даже обидно стало от того, каким недовольным стало лицо Сиан, – словно Хэвон специально подстроила ловушку. Однако она и сама была удивлена не меньше, так что не смогла вымолвить ни слова. Встреча Сиан с ее родителями сейчас была бы совсем не к месту. Конечно, никто не собирался делать друг другу больно, но бывают такие отношения, в которых одной лишь встречи достаточно, чтобы ранить. Пока Хэвон растерялась, Сиан инстинктивно спряталась за диваном.

– Кто-то пришел? Я этой обуви раньше не видел.

Голос принадлежал Хэилю. Девушки выдохнули с облегчением.

– Ты же говорила, что идешь гулять с друзьями.

– Не знаю. Планы изменились.

Хэиль двинулся прямиком на кухню и залпом выпил два стакана холодной воды. В это время Сиан, как ни в чем не бывало, спокойно уселась на диван. Хэиль, обнаружив ее, распахнул глаза:

– Ой, напугала! Так это твоя обувь?

– Ага.

– Хэвон, могла бы хоть предупредить, что Сиан придет.

– Это я попросила не говорить. Подумала, если появлюсь без предупреждения, тетя тоже удивится.

– Ну, да. Мама наверняка удивилась бы. Но, думаю, она будет рада. Она хоть и не говорит, но наверняка скучает по тете. Ты же знаешь, тетя была ее единственной подругой. Встретятся – помирятся, и все сразу наладится.

– Помирятся? – резко переспросила Сиан. От ее тона у Хэвон сердце забилось чаще. Хэиль тоже догадался, что ляпнул что-то не то, и принялся бессвязно оправдываться:

– Нет-нет, я не это имел в виду. Не помирятся, а… ну, знаешь, когда люди долго не видятся… Они же говорят друг другу все, что накопилось, раскрывают душу… и все такое…

– С чего бы маме с тетей мириться? Они и так поладят, как раньше. Мама ведь всегда уступала тете. Стоило тете попросить, мама тут же соглашалась, ведь тетя все время звала ее старшей сестрой.

Хэвон опешила. Слова Сиан звучали странно, даже неприятно, но она не понимала, что именно ее задело.

– Точно, мама и тетя всегда были близки. Иногда мне казалось, что твоя мама больше моя тетя, чем родная тетя. Может, потому, что свою я редко вижу – она ведь за границей.

Мама Хэвон заразилась, когда ездила навестить младшую сестру. Пытаясь смягчить напряженную обстановку, Хэиль поспешил и наговорил лишнего. Хэвон постаралась увести разговор в другую сторону, отвлечь Сиан, чтобы та не вспоминала…

– А ты, наверное, голодная? Хочешь поесть?

Хэиль засучил рукава и с улыбкой сказал:

– Раз уж ты заглянула, я что-нибудь приготовлю! Ты ведь до сих пор любишь розе-ттокпокки, Сиан? Мы их часто делаем – по тому самому рецепту, который дала тетя.

– Тетя же всегда готовила без молока, то есть на соевом, специально для меня и Хэвон, помнишь? – Хэиль болтал, ни о чем не подозревая, и Хэвон нестерпимо хотелось заткнуть его. Она внимательно следила за выражением лица Сиан, но та быстро спрятала любые эмоции за каменным выражением лица и первой последовала за Хэилем на кухню. А вот сама Хэвон чувствовала себя не в своей тарелке. Единственным, кому было по-настоящему комфортно, оставался Хэиль.

– О, шампиньоны и брокколи есть. Отлично! Так, вы посидите тут. Сначала по ложке: перцовой пасты, хлопьев перца чили, кетчупа, и еще одну сиропа и две веганского майонеза. Соль – чайную ложку. Обжариваем все, добавляем соус, воды где-то четверть чашки… и в конце вливаем соевое молоко. Пускай теперь варится. Хочешь молока, пока ждем? Я подогрею. Сиан, подойди попробуй. Ну как, похоже?

Хэвон и Сиан наблюдали, как Хэиль ловко управляется с готовкой. Восхитительный аромат ттокпокки навевал воспоминания – Хэвон словно вернулась в прошлое.

– Вкусно.

– Правда? Тогда ешьте! Побольше накладывайте. Хэвон, помнишь, как после детского сада мы ходили к Сиан смотреть «Робокар Полли»? А в начальной школе – «Волшебника Кайто»?

– Конечно, помню. Мы еще в бассейн ходили.

– Точно, помню. Мы же тогда всей компанией записались в секцию плавания из-за тетушек из нашего дома. Мамы тогда просто с ума сходили, твердя, что детей обязательно надо учить плавать.

– Сиан, а ты знала? Хэиль и тогда не выпускал круг из рук, и до сих пор плавать не умеет.

– Что?! Хэиль, это уже слишком!

– А ты не помнишь, как его спасала? Там же до дна можно было ногами достать, а он один барахтался, и ты его вытащила.

– Чего? Да не было такого!

– А еще в нашей группе была девушка, которая тебе нравилась.

– О, точно! Из 1505-й квартиры! Рыжая такая!

– Заткнись! Все было вообще не так! Это она за мной бегала! После тренировки только мне мармеладки давала!

Судя по его реакции, поддразнивания попали в точку. Нахлынувшие воспоминания были забавными и простыми, но уж точно не незначительными. Хэвон, улыбаясь, взглянула на Сиан. Та не выглядела так, будто улыбается через силу. Кажется, ей и правда было весело. Хэвон давно не видела Сиан такой. Неужели она, с таким мягким и безобидным лицом, могла высказать столь жестокую просьбу? От этого чудовищного несоответствия Хэвон вздрогнула. Ей хотелось верить, что Сиан сказала это сгоряча.

– Было так здорово! А давайте, когда у вас каникулы начнутся, выберем день и съездим в аквапарк?

– Какие каникулы в выпускном-то классе?

– Надо купить круг. С уточкой!

Не дожидаясь ответа Сиан и Хэвон, Хэиль уже с горящими глазами подыскивал аквапарки.

– Хэиль, а ты ведь остался таким же светлым человеком.

– Хочешь сказать, я глупый?

– Нет, просто… ты такой искренний. Даже завидно. Кажется, у тебя на душе так легко.

Хэиль воспринял сказанное Сиан буквально и довольно улыбнулся.

– Вот как? Друзья тоже говорят, что я инфантильный. Но вообще-то я вас старше на год. Так что если вдруг что-то случится, рассказывайте, я всегда выслушаю.

– Нет у меня никаких проблем.

– Ты сегодня с ночевкой? – поинтересовался Хэиль. Хэвон даже не думала об этом и слегка растерялась. Конечно, родители уехали в горы на два дня, так что проблем не было, но эта идея все равно казалась ей странной.

– Нет, я поем и пойду.

– Да ну, оставайся! Что-нибудь закажем на ночь. Я угощаю.

Хэвон встретилась взглядом с Сиан.

– Что думаешь? Можно я останусь?

Той показалось, что Сиан ее так испытывает, и она улыбнулась, не собираясь уступать.

– Хорошо. Я одолжу тебе что-нибудь из домашнего.

Сказав, что спросит у отца, Сиан написала сообщение. Почти сразу же пришло уведомление, но, посмотрев на ответ, она с сожалением сказала:

– Ну вот. Все-таки сегодня не получится.

Теперь Хэвон могла вздохнуть с облегчением. В этот момент Согым, который дремал, несмотря на суету вокруг и даже не пошевелился, почуял аппетитный запах и, потянувшись к столу, заскулил.

– Нет, это тебе нельзя. Возьми лучше свое лакомство.

Хэвон достала сушеный батат, и Сиан, сгорая от любопытства, попросила разрешения покормить собаку. Ее глаза сияли в предвкушении.

– Так вот ты какой! Сидеть! Ого, какой умный. Сколько ему?

– Уже три года нашему Согыму.

– Согым, ты просто чудо. Такой хорошенький! Я всегда мечтала завести собаку…

Пес был дружелюбным и сообразительным и отлично понимал, кто к нему как относится. Почувствовав симпатию Сиан, он тут же начал к ней ласкаться и в итоге получил сразу три кусочка лакомства.

– Так почему не заведешь? – спросил Хэиль.

Сиан замялась, но все же ответила, что с радостью бы завела питомца.

– Держать собаку – большая ответственность. С тех пор как у нас появился Согым, мы словно на привязи. Даже не уехать никуда нормально. Но когда он так ласкается, понимаешь, что оно того стоит.

– Чего? Ты сам-то его даже не выгуливаешь! – возмутилась Хэвон, считая слова брата абсурдными. А Сиан рассмеялась.

– Да, говорят, собака и правда – большая ответственность. Думаю, я бы не справилась. Каждый день выгуливать, кормить, мыть, убирать за ним… Ужасно тяжело!

Согым жадно уплетал лакомство, и Хэвон, заметив это, решила, что пора заканчивать, чтобы не переборщить. Однако Сиан уже достала шестой кусочек. Согым уже насытился, но по-прежнему продолжал вилять хвостом и выпрашивать еду.

– Давай остановимся, его сейчас стошнит, – повторила Хэвон, но Сиан никак не отреагировала.

Вдруг Согым подавился и закашлялся. Хэвон испугалась и тут же подхватила собаку на руки.

– Согым, ты в порядке? Вот зачем так жадничать?

Согым кашлял еще несколько секунд, а потом кусочки батата вылетели прямо на ковер. Сиан на мгновение растерялась, но быстро схватила салфетки и принялась отчищать ковер. Хэиль поспешил ей на помощь, но Хэвон не скрывала раздражения.

– Надо было сразу остановиться, когда я попросила. Зачем так мучать его!

Сиан сразу извинилась:

– Прости. Я не привыкла к собакам… Он такой милый, я не заметила, как увлеклась. Прости, Согым.

– Все нормально, ничего страшного не произошло. Со мной такое тоже случалось. Этот глупыш не знает меры и ест, пока дают.

Хэиль пытался успокоить Сиан, но Хэвон, все еще на эмоциях, добавила:

– Он же как ребенок, ничего не понимает. Значит, нам нужно быть еще внимательнее. Мы ведь в ответе за него. А если бы он и правда всерьез подавился?

– Не преувеличивай. Да что с тобой такое?

Хэиль все еще пытался сгладить ситуацию, но теперь и Сиан откровенно расстроилась и ничего не ответила. Хэиль попытался сменить тему, но и это не помогло. В конце концов Сиан неловко сказала, что уже поздно.

– Я провожу тебя до остановки.

Сиан и Хэвон молча шли рядом.

– Ты все обдумала?

– Ты опять?

Хэвон не смогла сдержать раздражения. Сиан усмехнулась.

– Тебе тяжело со мной встречаться. Видно же.

– Я стараюсь скрывать, но ты все равно замечаешь. А тебе нет?

– Нет, мне не тяжело. Мне нравится проводить с тобой время. Ты, может, подумаешь, что это странно, но мне кроме тебя даже поговорить не с кем. В школе у меня нет друзей.

– И ты единственного друга мучаешь такими разговорами? Как я могу в это поверить?

Сиан посмотрела в сторону подъезжающего автобуса и вдруг тихо сказала:

– Ты сама тогда бросила единственного друга и ушла.

Хэвон не нашлась что ответить. А Сиан села в автобус и уехала. Когда он исчез из виду, внутри Хэвон разлилась странная пустота.

С началом летних каникул я стала проводить с мамой больше времени и невольно подолгу вглядывалась в ее лицо. Раз в год, может, два, бывали моменты, когда мне казалось, что мама и правда смотрит на меня. Прямо как сейчас. Это совершенно иное ощущение, совсем не то же самое, когда я нарочно наклоняю голову так, чтобы оказаться в поле ее зрения. Это всегда происходит без предупреждения. Может быть, именно из-за них я до сих пор не могу отпустить маму, даже если это всего лишь иллюзия или самообман.

Я прижалась ухом к ее груди и услышала ровный стук сердца. Мама по-прежнему была похожа на человека, который уже умер, но на самом деле нет. По крайней мере, ее тело оставалось теплым. Про душу я не знаю.

Меня мучила мысль, что ее сознание все еще здесь. Но почему именно «мучила»? Что, если мама обо всем узнает? А если бы она узнала, что я думаю в глубине души, стала бы она презирать меня?

Утром, едва проснувшись, я увидела сообщение от Чхве Сонхи – она писала, что хочет поговорить. Государство выделяло нам кое-какую помощь, но с тех пор, как я стала ухаживать за мамой дома, расходы на лечение значительно выросли, и я боялась того, что могу услышать.

Госпожа Чхве пришла раньше обычного и, видно, долго решалась сказать, что со следующей недели ей, скорее всего, придется уйти.

– Почему?

Она не ответила, продолжая кормить маму через зонд. Отчего-то мамины глаза с самого утра были открыты.

Чхве Сонхи научила меня многому. Раньше я не умела делать почти ничего и была вынуждена просить помощи у медсестер. Но даже заговорить с ними, деловито идущими по коридору, мне было непросто. Я боялась, что они сочтут меня странной, что им будет неприятно из-за моей мамы.

Чхве Сонхи относилась ко мне не как к школьнице, а как к опекуну. Она считала само собой разумеющимся, что я должна уметь ухаживать за мамой. Я научилась кормить ее, менять подгузники, измерять уровень кислорода в крови. Записывала в дневник подсказки – что важно зимой, на что обращать внимание летом.

А еще я училась отдыхать. Чхве Сонхи часто говорила, что я должна отдыхать. Уговаривала ненадолго прилечь, обещала, что ничего страшного не случится. Советовала читать книги, смотреть сериалы. Даже просто выйти на прогулку – именно она впервые мне это предложила. Она хорошо знала маму – нынешнюю, не ту, какой она была до болезни, – интересовалась ею. Знала, что мама писала, что любила ттокпокки. Помнила, что у мамы сухая кожа и ее нужно часто увлажнять, что мама чувствительна к запахам. Казалось, она лучше нас понимала, когда маме комфортно.

Мы чем-то ее обидели, раз она решила уйти? Или кто-то предложил ей больше денег? Конечно, если мы оформим новую сиделку через центр, нам быстро найдут замену. Но начинать все с нуля – снова объяснять, какой была мама, что ей нужно, – казалось непосильной задачей.

– Если что-то не так с условиями, я поговорю с папой, – пытаясь казаться взрослой, сказала я, надеясь ее удержать.

– У меня сын болен.

– Что?

– У него инвалидность. Пока я работала, за ним присматривал муж, а потом мы менялись. Но муж повредил спину, и мне пока придется справляться одной. Я постараюсь вернуться как можно скорее, до конца твоих каникул. Моего заменяющего ты уже знаешь. Он аккуратный человек, так что не переживай слишком сильно.

Теперь я понимала, отчего Чхве Сонхи никогда не оставалась сверхурочно. Почему же я ни разу не поинтересовалась ее жизнью? Конечно, заканчивая работу, она возвращалась к своим делам. Но меня она интересовала только как сиделка для мамы с понедельника по пятницу, с девяти утра до шести вечера. И даже это нельзя было назвать интересом. Скорее уж недоверием. Я следила за каждым ее движением – мало ли что. Я придиралась к гигиене и даже жаловалась Чхве Сонхи, переживая, что если покажусь несерьезной, она станет не так тщательно заботиться о маме.

– Ох… Простите… – я и эти слова выдавила с трудом.

– За что ты извиняешься? Все в порядке. Ты и так ухаживаешь за мамой лучше, чем многие профессионалы. Просто продолжай в том же духе. А если что-то будет непонятно, звони мне и спрашивай.

– Не уверена, что справлюсь без вас, – призналась я.

Чхве Сонхи закончила кормление, вскипятила воду и заварила мятный чай. Травяной аромат разлился по дому. Я растерянно замерла, но она постучала по столу:

– Подойди, присядь на минутку.

И вот мы сидели друг напротив друга и пили этот чай. Мне вспомнились мамины слова о том, что он успокаивает и помогает прояснить голову. Я всегда делала чай для нее, мне самой так ни разу и не удалось насладиться им по-настоящему, но теперь я действительно ощущала что-то похожее на спокойствие и умиротворение. Запах перечной мяты размыл преграду между мной и госпожой Чхве и растворился в воздухе.

– Мой сын весит больше, чем мы с мужем вместе. Вплоть до старшей школы он играл в футбол, но однажды во время матча серьезно травмировался. Боролся за мяч в воздухе, а потом упал головой вниз. Месяц пролежал в коме. Когда он очнулся, мы надеялись, что он восстановится, даже если не вернется в спорт, то сможет хотя бы вести обычную жизнь. Но нет. Он до сих пор парализован ниже шеи.

– Вам пришлось нелегко…

– Да, было тяжело, но и к такому со временем привыкаешь. Сейчас технологии голосового управления далеко ушли, он отлично может сам играть на компьютере, знакомится через интернет, общается с друзьями. Муж тоже уже настоящий профессионал в уходе, но все равно я каждый раз волнуюсь, когда нам приходится оставить сына на некоторое время одного из-за работы. Перед тем как войти домой, приходится глубоко вдохнуть.

Я тоже так делала – каждый раз перед тем, как зайти к маме, задерживала дыхание. Это было чем-то вроде ритуала.

– Я всегда обещаю себе сохранять спокойствие, какая бы страшная картина мне ни открылась. А если он упал с кровати? Если пролежал на полу несколько часов? Если, пока дожидался меня, испачкался и теперь лежит в этом?.. Бывали и такие дни. Нетрудно все это вытереть, несмотря на запах, поднять его, уложить обратно в кровать, вымыть швабру, проветрить комнату и спросить, улыбаясь, как прошел его день. Трудно – видеть сожаление на его лице. Ты ведь наверняка тоже живешь со своими тревогами.

О, эти тревоги никогда не заканчивались – наверное, как у любого опекуна. Чхве Сонхи говорила тихо, как будто знала, о чем я думаю. Этот размеренный голос, спокойный независимо от ситуации, помогал и мне ощутить этот покой.

– Не расстраивайся слишком сильно. В конце концов, каждый может когда-нибудь стать чьим-то опекуном. Если ты живешь не одна, рано или поздно тебе придется о ком-то заботиться. И нам самим тоже однажды понадобится помощь. Мы все стареем, а старость приносит болезни, и однажды наступает момент, когда человек больше не может сам заботиться о себе. Ты просто столкнулась с этим немного раньше.

Я закрыла глаза и представила себя через пятьдесят лет. У меня седые волосы, больные суставы, провалы в памяти. Однажды я непременно попрошу кого-то о помощи. А может, через несколько дней произойдет несчастный случай и я потеряю возможность даже пальцем пошевелить? Тогда я, наверное, попрошу о помощи отца. Слегка виноватым голосом скажу: «Пап, я есть хочу», или «Отведи меня в ванную», или «Прости, пап, я не хотела». А когда он будет убирать за мной, закрою глаза и буду пытаться убедить себя, что все в порядке. Потому что это естественно. Все это – естественно.

– Мне ничуть не легче от таких мыслей.

Сонхи тихонько засмеялась.

– Но может быть, стоит попробовать? Подумай: ты столько времени провела рядом с мамой, а значит, однажды кто-то будет рядом с тобой.

– Вы правда в это верите? Ваш сын болен. Кто позаботится о вас потом? Как вы находите силы оставаться такой позитивной?

С открытого на проветривание балкона подул прохладный ветер. Когда-то здесь все было заставлено цветочными горшками, и в доме безо всяких ароматизаторов витал свежий, бодрящий аромат трав. Но ни один из маминых горячо любимых цветов мы с отцом так и не смогли сохранить. Какие-то горшки разбились, какие-то растения засохли. Чхве Сонхи на мгновение задумалась, а затем, просветлев, сказала:

– Все равно я верю, что кто-то будет рядом. Может быть, человек вроде меня – это все, чего я могу пожелать. Я горжусь своей работой, в ней по-настоящему есть смысл. Когда я только начала ухаживать за твоей мамой, ты буквально не отводила от нее глаз. Боялась, что я ее подменю? Даже когда наступало время обеда, ты не уходила. А если я спрашивала, когда ты последний раз ела, ты не могла ничего ответить. Получалось, что ты весь день ходила голодная. «Наверное, мне не доверяют», – думала я тогда и прикладывала еще больше усилий. Поначалу ты покупала что-нибудь вроде треугольных кимпабов и ела прямо в палате, сидя на корточках. Но со временем стала спускаться в столовую, позволяла себе ненадолго уйти. Я так гордилась тобой!

– Правда? Наверное, у меня тогда было тревожное расстройство…

Мы с отцом действительно не могли оторваться от мамы. Мы не уходили надолго, но все равно чувствовали вину за те моменты, когда мамино сознание угасало без нас.

– Я знаю. Но мне было важно, чтобы ты смогла довериться мне. Чтобы хоть несколько часов находила для себя. Каждый раз, когда ты уходила в школу, я радовалась за тебя.

Чай давно остыл. Я взглянула на Чхве Сонхи, чувствуя странное облегчение. Наверное, я даже не замечала, как разделяю свою боль с ней. Но теперь благодаря этому мне стало немного легче.

Хэвон посмотрела на маму. Та выглядела довольной – давно у нее не было такого дня вдвоем с дочерью. Они собирались пройтись по торговому центру и присмотреть что-нибудь из одежды, а потом поужинать стейками. Когда Хэвон спросила, что будут делать папа и брат, мама лишь безразлично пожала плечами: «Разберутся как-нибудь».

В метро было тесно. Как только освободилось место, мама без колебаний протиснулась вперед, оттеснив человека перед собой, и усадила Хэвон. Тот пассажир с раздраженным видом перешел в другой вагон, и Хэвон стало неловко. Она уткнулась в телефон, а когда подняла голову, чтобы проверить станцию, сердце вдруг екнуло: это была остановка рядом со школой Сиан. В вагон входили люди, и Хэвон показалось, что среди них мелькнул знакомый силуэт. Она мгновенно отвернулась, чтобы ее лицо не было видно за маминой фигурой.

– Ты чего? – улыбнулась мама и мягко погладила ее по голове.

Хэвон осторожно выглянула. Никого, похожего на Сиан, в вагоне не было. Верно, сейчас каникулы, Сиан нечего делать в школе, и все же испуг дал Хэвон понять, как сильно она еще нервничает.

Хэвон не хотела напоминать ей о прошлом – мама страдала не меньше ее самой. Тогда все вокруг считали, что беда случилась из-за нее. В итоге мама потеряла работу, стала изгоем, долго лечилась от панических атак и еще дольше не могла спать ночами.

Пройдясь по торговому центру, они подыскали себе по одной вещи на осень. Мама предложила Хэвон выбрать что-нибудь еще, но той ничего не приглянулось. Хотелось просто поесть, и они поднялись на девятый этаж – в ресторан.

– Понравилось, что мы купили?

– Ага, вроде неплохо.

– У тебя сейчас сильный стресс, я хотела, чтобы ты развеялась немного. Учителя строгие? Но ведь они стараются для твоего же блага. Просто верь им и делай, как говорят.

– Я так и делаю.

– Вот и хорошо. Даже если оценки стали немного хуже – ничего страшного. Все через это проходят – падают, потом снова поднимаются. К тому же у тебя всегда во втором семестре результаты лучше. Я в тебя верю.

Хэвон задыхалась, будто что-то пережимало ей горло. Вместо того чтобы отвлечься, она ощущала только большее давление. Она лучше всех осознавала, что в последнее время ей и правда тяжело сосредоточиться на учебе. Мысли путались, даже расставить приоритеты не получалось. Неудивительно, что учителя ее отчитывали. Они словно ждали момента, чтобы задеть побольнее.

– Мам… Я не уверена, что справлюсь. Не жди от меня слишком многого.

– Что за разговоры, Чивон? Ты же в выпускном классе. В сентябре, как только закончатся каникулы, сразу же пробный экзамен. Соберись. Да, может быть, ты и не добьешься желаемого результата. Но ты хотя бы попробуешь, правда? Постарайся держаться.

Голос мамы звучал все глуше, словно она говорила из-под воды.

– Не знаю… Просто мне с каждым днем все тяжелее…

– Что?

Мама не расслышала и попросила повторить громче. Хэвон подняла голову и посмотрела на нее. Сегодня мама была особенно нарядной – все-таки редкое свидание с дочерью. Ее лицо выглядело таким ухоженным, почти без морщин, хотя ей было уже за сорок, а прошлой зимой она удалила пигментные пятна и родинки в клинике, и теперь кожа казалась гладкой и чистой. «Какой была тетя?» – подумала Хэвон и поняла, что не может вспомнить ее лицо. В тот день все случилось так неожиданно, что у нее даже не хватило духу взглянуть внимательно. Единственное, что осталось в памяти, – пустой и расфокусированный взгляд. Казалось, он до сих пор следит за ней.

– Я понимаю, как тебе трудно. Но пройдет всего несколько месяцев, и ты даже не вспомнишь об этом. Посмотри на Хэиля. Он ведь тоже бегал от поступления, говорил, что не собирается в университет, а в итоге послушал, что мама говорит, и взялся за ум. Ты видела, как он сейчас учится? Разве тебе не хочется, чтобы и у тебя было так же?

– Мам… Знаешь, я встретила Сиан.

Хэвон просто хотела прервать бесконечные разговоры о поступлении. Но мама не поняла сразу и все переспрашивала: «Кого? Кого встретила?»

– Как ты не помнишь? Сиан. Ли Сиан. Мы ведь жили в одном доме.

Мама вздрогнула, словно только сейчас осознала, о ком речь. На Хэвон посыпались вопросы: где? Как? С чего вдруг? На мамином лице не было ни капли радости. Почему-то это больно кольнуло Хэвон. Тетя же была ее лучшей подругой, они столько лет провели вместе, у них было бесконечно много общих воспоминаний! А теперь, когда речь заходит о прошлом, первой возникает тревога.

– Ты ведь не знала, да?

– О чем?

Хэвон медленно, слово за словом, пересказала маме то, что видела и слышала о состоянии тети. Этот рассказ звучал настолько невероятно, что даже ей самой не верилось и приходилось то и дело замолкать. Но все-таки она смогла рассказать обо всем, кроме просьбы Сиан.

Мама залпом осушила стакан воды, словно в горле у нее пересохло. Хэвон молча наблюдала, опасаясь, что от шока у нее случится паническая атака. Мама долго молчала, потом взяла еще один стакан воды у официанта, выпила его медленными глотками и тяжело вздохнула. Наконец она прервала напряженное молчание вопросом, которого Хэвон никак не ожидала.

– Ты и дальше собираешься видеться с Сиан?

Хэвон стало ужасно неловко.

– Тебе не будет… некомфортно? Ей, наверное, тоже непросто.

Хэвон была в таком замешательстве, что начала заикаться.

– Мама… но ведь если кому должно быть тяжело, так это н-нам…

– Отвечай на вопрос. Ты собираешься продолжать с ней встречаться? Зачем ты вообще пошла к ней домой? Неужели у тебя нет других друзей? Думаешь, все можно вернуть, как было раньше? Хочешь снова веселиться, как тогда? В доме, где лежит больной человек? У тебя, смотрю, совесть крепкая.

– Мам!

– Вставай. Мы идем домой.

Мама резко поднялась с места, не доев и половины ужина. Хэвон несколько раз окликнула ее, но та уже нервно схватила пакеты с покупками.

– Ну же, вставай!

Хэвон осталась сидеть, потрясенно глядя на мать.

– Подожди… Ты ведь знала?

– О чем?

– О том, что тетя в коме. Ты знала, верно? Ты поэтому даже не удивилась? Почему ты так реагируешь?

Мама посмотрела на нее непривычно холодно и снова опустилась на стул.

– Конечно. Ты правда думала, что я могла не знать?

Хэвон почувствовала, как внутри все оборвалось.

– Почему ты скрыла это? Почему не сказала нам?

– Зачем? Чивон, тебе тогда было так тяжело! Разве не помнишь? Тебе каждую ночь снились кошмары, ты боялась выходить из дома, а мне было больно на это смотреть. Как я могла рассказать тебе такое? Как я могла сказать, что у тети слишком сильно поврежден мозг и нет шансов очнуться? Ты бы справилась с этим?

Казалось, что мама с каждым словом возвращает самообладание. Теперь она даже выглядела увереннее.

– Ты должна была сказать мне хотя бы потом. Или ты хотела, чтобы я никогда ничего не узнала?

– Ты и Хэиль тогда перевелись в другую школу, все налаживалось, а я… я потеряла работу, но держалась, глядя, как вы растете.

Если уж на то пошло, они оба просто делали вид, что все наладилось. После школы – сразу в академию, после академии – сразу домой. Большую часть свободного времени Хэвон проводила в своей комнате.

– Но ты все равно должна была принять эту ответственность! Ведь тетя оказалась в таком состоянии…

Мама вздохнула, не понимая, почему вообще должна объясняться.

– Если разобраться, никакой юридической ответственности на нас не было и нет. Иски, которые подавали мои коллеги и родители ваших одноклассников, были отклонены. Твой отец был против, но я настояла, чтобы хотя бы семье Сиан выплатили компенсацию. Что еще я должна была сделать?

Компенсация… Насколько большой была эта сумма? Достаточно ли ее, чтобы покрыть шесть лет жизни тети в беспамятстве, бессонные ночи ее мужа и Сиан, которые неотступно оставались рядом? Могут ли вообще какие бы то ни было деньги искупить три жизни?

– И это все?

– А что, по-твоему, я должна была сделать? Да, я виновата. Я была невнимательна и заразилась из-за этого. Я была слишком беспечна и не придала значения симптомам. Чтобы вас кормить и одевать, я работала без выходных, даже когда мне было плохо. Ты думаешь, я знала, что все так обернется? Я что, бог? Ты еще молода, поэтому не понимаешь, но все люди совершают ошибки!

И – да, Хэвон начинала вспоминать. Мама работала по контракту, и ей не платили за дни, когда она не выходила на работу. Она скрыла свою поездку и не ушла на самоизоляцию. Так все и началось.

Хэвон хотела, чтобы мама ее убедила. И та говорила, что это был единственно возможный выбор, что все это – ради них с Хэилем.

– Почему ты все время прикрываешься нами?

– Ты и дальше будешь говорить грубости? Мы ведь и так должны поддерживать друг друга, мы – семья. Разве станет лучше, если начать выяснять, кто виноват?

Мама выглядела очень расстроенной. Напряжение исчезло с ее лица, казалось, теперь она вот-вот расплачется. Хэвон не собиралась добиваться от нее признания вины, она просто хотела поговорить, но диалог снова пошел по неожиданному пути.

– Ты думаешь, мы сделали это намеренно? Правда? Чивон, мы были беспечны. Я это признаю, и мне жаль. Ты не представляешь, как мне было стыдно, я не решалась смотреть людям в лицо. Но еще я не могла позволить вам, детям, начать переживать с той же силой, так что притворялась уверенной, хотя не спала ночами и каждый вечер принимала снотворное. Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти. Но я видела тебя, видела Хэиля и понимала, что должна взять себя в руки и жить дальше. Ты, наверное, сильно испугалась. Но тебе не за что чувствовать вину, нечего бояться.

Мама казалась другим человеком. Такой уверенной и гордой, что Хэвон просто замерла, глядя на нее.

Она вдруг осознала, почему все это время не решалась заговорить о Сиан и тете. В глубине души ее терзала тревога: а вдруг мама отреагирует именно так? Вдруг начнет увиливать, прятаться за пустыми словами? И все же надежда была сильнее страха. Хэвон верила, что мама почувствует вину перед семьей Сиан, перед тетей за то, что не смогла быть рядом все это время, решит разделить их боль. Хэвон опасалась, что для мамы это будет большим потрясением, и не представляла, как преподнести то, что узнала, но все-таки решилась. Хэвон надеялась, что мама возьмет себя в руки и сделает все возможное, чтобы хоть как-то исправить прошлые ошибки. Поможет с оплатой больничных счетов, или станет навещать, или хотя бы просто проявит уважение к той, кого когда-то считала практически сестрой.

Но теперь ее мысли начали склоняться к совершенно другому варианту. А что, если… что, если это и есть правильный путь? Если исполнить просьбу Сиан, чтобы освободить ее, – действительно лучшее, что можно для нее сделать? Впервые Хэвон задумалась об этом всерьез. Чем больше она размышляла, тем сильнее убеждала себя в этом. И остановиться уже не могла.

Я проверяла сообщения от папы при каждой возможности. Тот вопрос был импульсивным, я и не думала, что папа разрешит заночевать не дома. Просто в тот момент мне хотелось почувствовать себя обычной старшеклассницей. Хотелось ощутить свободу, как все остальные, не быть привязанной к месту и времени. Поэтому после папиного ответа я без особых сожалений могла уйти. Разрешения было достаточно.

Когда Хэвон сказала, что хочет помогать, я подумала, что ей и правда стоит прийти и хотя бы посмотреть. Казалось, она полна решимости и серьезных намерений, и мне захотелось спустить ее на землю. Хотелось своими глазами увидеть, насколько хрупки благие намерения Хэвон и как быстро она утратит свою уверенность.

Хэвон подошла к воротам моей школы как раз к концу занятий. По дороге, в автобусе, она спросила, чем именно может помочь. Сказала, что посмотрела в интернете, и сложные вещи вроде кормления через трубку и отсоса жидкостей лучше, конечно, делать людям с опытом, но она уверена, что сможет помочь с чем-то еще.

Медсестра, заменяющая Чхве Сонхи, ушла, мы с Хэвон быстро поужинали и приступили к работе. Когда, закончив с отсасыванием, я начала чистить судно для мочи, Хэвон предложила помощь. Мне было немного неловко, но я постаралась этого не показать и позволила ей помочь. Хэвон вымыла судно, ничуть не изменившись в лице, и я подумала, что ей стоит задать что-то еще более трудное, более неприятное.

Смотри. Я вот так жертвую собой. Ты даже представить себе не можешь, через что мне пришлось пройти за эти годы. Может, я просто надеялась, что Хэвон меня признает. Она внимательно наблюдала, как я накручиваю марлю на палочку и смачиваю ее мятным чаем, чтобы протереть уголки маминого рта. Я уже давно не надеялась на заметный эффект, делала это по привычке, почти совершая ритуал, но глаза Хэвон блестели, как будто она видела что-то удивительное и важное.

Потом я попросила помочь мне помыть маму. Мы не могли постоянно держать кондиционер включенным, обходились вентилятором, и теперь от ее тела исходил кислый запах пота. Я вытирала ее влажным полотенцем утром и вечером, но даже когда мы с папой мыли ее по выходным, запах не исчезал полностью. Мы с Хэвон набрали теплую воду, сели по обеим сторонам кровати и принялись обтирать маму. Сначала Хэвон немного растерялась, но вскоре погрузилась в процесс и делала все, что могла, с полной отдачей.

– Тебе не тяжело?

– Тяжело.

Хэвон ответила, не глядя на меня. На ее лице выступили капельки пота.

– Правда тяжело. Руки, кажется, вот-вот оторвутся.

– Ты преувеличиваешь.

– Нет, правда очень тяжело. Не могу поверить, что ты делала все это одна.

Я подумала, что Хэвон морщится от запаха, но присмотревшись, поняла, что она, похоже, сдерживает слезы.

– Вот так, да. За такую работу волонтерских баллов не дадут, правда?

Шутка сама сорвалась с языка, стоило мне увидеть печальное лицо Хэвон.

Мамина кожа была тонкой и чувствительной, поэтому тереть ее мочалкой, смоченной в мыльной воде, приходилось очень бережно. Но даже при такой осторожности кожа краснела и опухала.

– Теперь понимаю.

– Что понимаешь?

– Почему ты попросила меня помочь.

– Ты осознала это за полдня? За несколько часов?

– Я представила, каково делать все это каждый день, и теперь понимаю, насколько тебе тяжело.

«Ты не понимаешь. Как ты можешь так просто говорить?»

Я вытерла мамино тело теплым полотенцем и нанесла лосьон с запахом персика. Хэвон я тоже дала работу – пока я кормила маму, я попросила ее постирать постельное белье, вынести мусор из ведра с подгузниками и выполнить еще несколько мелких задач. Хэвон молча сделала все и даже без просьбы помыла посуду. Я подумала, что это может быть слишком жестоко, но с другой стороны, пока мы работали вместе, дом становился чище.

– Если бы мне нужно было делать это каждый день, 365 дней в году, я бы делала это от всей души.

Я сидела на диване, смотрела, как Хэвон моет посуду, и вдруг сказала:

– Это невыносимо – я даже не знаю, сколько еще будут длиться эти «365 дней». Представь: Ли Сиан в 20 лет, Ли Сиан в 30 и в 40 – все это время будет ходить из комнаты в комнату, выносить ведра с мочой. Я не могу даже представить себе.

Звон посуды на мгновение стих. Слышался только шум воды, и через некоторое время Хэвон кивнула, как будто что-то осознала, что-то поняла. Но что?

Прозрачные мыльные пузыри, лопающиеся на кончиках пальцев. Теплое солнце. Лепесток вишни на макушке Хэвон. Прохладный ветерок, осушающий капли пота на лбу и затылке.

– Сиан, иди сюда! Посмотри, что я нашла! Быстрее!

Я побежала на голос, но вдруг споткнулась и упала.

– Прости!

– За что?

– Ты же из-за меня упала. Это я тебя так торопила.

– Но я же просто зацепилась за камень.

– Все равно прости. Пока ты не поправишься, я буду тебе помогать.

– Как?

– Хм… Буду носить твой рюкзак в школу. А еще – помогать тебе подниматься и спускаться по лестнице.

Я резко поднялась с дивана. Солнце уже село. В окно, которое я оставила открытым, чтобы проветрить, задувал ветер и колыхал шторы. Сколько же я проспала?

Хэвон. Где Хэвон?

Я включила свет в гостиной и огляделась. Ни здесь, ни на кухне, ни в ванной ее не оказалось. На всякий случай я подошла к входной двери, но ее обувь стояла на месте. Наконец я заметила, что из-под двери маминой комнаты пробивается свет.

– Что ты здесь делаешь?

– Ты уже проснулась?

– Ты сидишь тут до сих пор? Почему меня не разбудила? Ее ведь уже пора кормить!

– А? Ну… Ты выглядела такой уставшей, вот я и не стала…

Хэвон сидела на стуле у маминой кровати, держала ее за руку, но, увидев меня, осторожно разжала пальцы и встала. Я подошла, проверила мочеприемник и зонд и тоже отступила на шаг. Когда я снова взглянула на Хэвон, она выглядела подавленной. И зачем я сорвалась на нее?

– Прошло всего два часа. Я уже проверяла мочеприемник и все это время оставалась рядом с тетей, вдруг что-то случится.

Причина была очевидна. Мне стало так стыдно! За то, что я так хвалилась перед Хэвон, а потом просто рухнула без сил. За то, что я теперь чувствовала себя свежей и отдохнувшей. Я даже не помнила, когда в последний раз вот так просто расслаблялась и крепко спала днем, – не считать же то, как я клюю носом на уроках.

– Прости. Я пойду.

Хэвон поспешно собрала свои вещи и ушла, и я даже не проводила ее. Я села и уткнулась лицом в мамин живот.

– Мама… Мама…

Еще какое-то время я снова и снова звала ее.

Неужели Хэвон сделает то, о чем я просила? Не может быть. Кто в здравом уме совершил бы такую глупость, разрушив свою жизнь? Но в последнее время Хэвон, кажется, была настроена уже не так категорично, как в день, когда я впервые завела этот разговор. Иногда она осторожно спрашивала, уверена ли я, что не буду сожалеть, если выключить аппарат? Точно ли я считаю это лучшим решением?

Почему она передумала? Наверное, потому что хотела сохранить свою нынешнюю жизнь. Но действительно ли она готова разрушить саму себя ради этого? Может, Хэвон и правда могла бы сделать такой выбор.

Она не хочет, чтобы окружающие отвернулись от нее. Боится, что новые друзья и парень начнут ее допрашивать. Ей ведь еще поступать в университет в Синчхоне, покупать всю ту одежду, которую она давно присмотрела, ходить на концерты любимых исполнителей… И еще… Да, конечно, еще выгуливать Согыма. Любимую собаку. Она хочет сохранить обычную жизнь.

Но поверила ли Хэвон на самом деле, что я расскажу о ней? Я угрожала в порыве эмоций, но никогда всерьез не собиралась доводить угрозу до конца. Я не хотела быть с ней настолько жестокой. Хотя, возможно, все, что я уже сделала, и так составит для нее образ худшего человека на свете.

Единственная, кто напоминает мне готовиться к университету, спрашивает, о чем я мечтаю, – Хэвон. Единственная, кто интересуется моим будущим и хочет проводить со мной время, – тоже Хэвон. Так почему я хочу мучить ее? Когда мы видимся, она либо чувствует себя виноватой, либо выглядит потерянной. Она старается скрыть страх передо мной, но я слишком хорошо знаю это застывшее выражение лица. Мне не нравится, что с каждым разом напряжение становится все сильнее. Если так продолжится, она скоро станет такой же, как я.

И все же я не могу забрать свои слова обратно, потому что где-то глубоко внутри жива та часть меня, которая действительно этого хочет. Что, если Хэвон согласится исполнить просьбу раньше, чем ее пальцы окаменеют от напряжения? Но если мамы не станет, что останется у меня? Вместо облегчения, которое могла бы принести свобода от заботы о ней, мне представляется пустота.

Меня больше не трогали призывы Хэвон. Если бы я могла сломаться от пары слезинок, я бы не начинала этот разговор. Знаю, я двуличная и подлая. Но разве таких не большинство?

Сегодня я убиралась дома одна. Я всегда стираю белье и мою посуду сразу, не откладывая, и каждую пятницу сортирую мусор, поэтому мне казалось, что в доме порядок, и никакой лишний хлам не бросается в глаза. Однако почему-то сегодня повсюду, в самых укромных уголках, вдруг стали отчетливо заметны скопившиеся слои пыли.

Я тщательно вымела и вытерла все. Разделила вещи на те, что можно выбросить, и те, что нельзя. Время от времени я громко спрашивала у мамы:

– Мам! Это выкинуть или нет? Выкинуть? Ладно. А вот это не надо? Окей.

Когда мы только переехали, мне казалось, что я никогда не смогу привыкнуть к дому. Краска на фасаде облупилась, даже номер дома стал еле различим, а лифт выглядел настолько уставшим, что каждый раз, заходя в него, я сомневалась, поедет ли он. Но со временем я освоилась. Теперь, если бы меня спросили о плюсах этого места, я даже нашла бы что ответить. Стоило выйти – и за домом открывался вид на густой лес. Шоссе проходило далеко, так что шум машин не мешал спать. Соседи с обеих сторон и сверху – пожилые люди, тихие, вежливые и неторопливые, поэтому о звукоизоляции тоже не стоило беспокоиться. А еще тут был хороший напор воды – тоже плюс.

Я подмечала все эти достоинства ради отца, который потратил последние силы на поиски подходящего жилья рядом с больницей. Услышав, что мне нравится в новом доме, он лишь коротко ответил: «Ну да», – но я почувствовала его облегчение. Новый дом – это всего лишь вопрос привычки.

Я знаю, что отец долго старался удержаться в прежней квартире. Он не раз мне рассказывал, каких усилий стоило маме ее купить. Она оформила несколько накопительных вкладов, вела хозяйство предельно бережливо, не позволяла себе слишком много отдыхать от работы, продала землю, оставшуюся от дедушки, но даже несмотря на это пришлось взять кредит. Отец чувствовал себя подавленно из-за того, что не смог сохранить наш прежний дом, но у него не было выбора. Если мама проснется, я смогу подтвердить: он сделал все, что мог.

Когда мы переезжали, нам пришлось избавиться от многих маминых вещей – одежды, обуви, шкафа и стола, которые она купила, выходя замуж. Но мы все же забрали ее туалетный столик, диски, выпускные альбомы, книги. Мы спорили насчет дорожной сумки со сломанным колесиком: я говорила, что ее нужно выбросить – она слишком громоздкая, а отец настаивал, что нельзя, ведь мама носила ее с собой всю молодость. В итоге мы все-таки избавились от нее. Поняла бы нас мама?

– Нам пришлось так сделать, мам.

Где сейчас блуждает ее душа? Если бы только было возможно выйти из своего тела, ненадолго сложить его в сторону и лечь рядом с ее духом…

– Мам, ты тут?

Конечно, нет. Я уже привыкла к этой тишине. Даже к ней можно привыкнуть. Но к маминому отсутствию – никак.

Я не могла забыть наш последний разговор в больнице, когда нас разделяло стекло изолятора.

У нас не было времени подготовиться к бедствию. Впрочем, никто не начинает ухаживать за больным, будучи полностью готовым. Если бы мама знала, что это наш последний разговор, что бы она мне сказала? Она бы, мы бы… обязательно говорили о любви.

Но теперь я не могу найти маму даже в самой глубине ее сознания. От нее остались только пот и зловоние. В темноте я изо всех сил выдавливаю из себя эти разлагающиеся воспоминания. Сколько еще я смогу это выдержать? Сколько еще я буду переворачивать ее с бока на бок, чтобы она просто не сгнила? Мамины худые, легкие ноги выбились из-под одеяла. Иногда мне казалось, будто что-то хватает ее за тонкие лодыжки и тянет вниз, вниз… Эта мысль приводила меня в ужас. А сейчас темная, липкая тень в который раз цеплялась за мои ноги.

Сообщение было от Хэвон. Я сидела и просто смотрела на него.

Это был день первого пробного экзамена во втором семестре. Возможно, из-за теста, который предстояло сдавать, друзья из академии отказались, когда Хэвон предложила угостить их. Ей было необходимо поговорить хоть с кем-нибудь – неважно о чем: отношения, сплетни о преподавателях, стресс из-за поступления, университет, семья… Главное – отвлечься.

В тот день, когда она помогала Сиан, она заговорила с тетей. Спокойным, ровным голосом рассказывала о своих чувствах, когда впервые увидела Сиан, о том, как в день ее незаметного, никому не нужного дня рождения Сиан пришла к ней, о страхе и одиночестве, которые испытывала после перевода в другую школу, о том, почему сменила имя. Сначала говорить вслух было неловко, словно она беседовала сама с собой, но потом слова как-то сами находились.

– Не знаю, помните ли вы, но когда-то давно в вашем доме я съела булочку с сыром. Тогда у нас с братом сильно опухло горло, пошла сыпь, и нас срочно забрали в реанимацию, – Хэвон заговорила о самом ярком своем воспоминании, связанном с тетей. – Потом пришла мама и устроила вам скандал. Она кричала на вас: «А если бы с ними что-то случилось?!» и велела уходить из палаты. Я тогда зажмурилась, притворилась спящей. Мама всегда ужасно переживала, что мы что-нибудь съедим и снова попадем в больницу из-за аллергии. Тогда у нее просто ноги подкосились, и она упала на пол прямо в приемном покое. Она гладила меня по щеке, но я не открывала глаза. Мне было страшно – а вдруг вы разозлитесь на нас за то, что мы без спроса взяли что-то из холодильника, и скажете маме. А потом я услышала ваш голос. Вы извинялись перед ней. Что вы не уследили, что это ваша ошибка.

После того случая Хэвон беспокоилась, что ей запретят приходить к Сиан, но тетя вела себя так, будто ничего не произошло. Хэвон была ужасно благодарна ей за это.

Разговаривая с тетей, она время от времени приоткрывала дверь и смотрела на спящую Сиан. Та, похоже, очень устала – даже похрапывала.

Хэвон не ответила и просто выключила телефон.

Мамины слова не выходили у нее из головы. Даже после того, как она открылась, ничего не изменилось. Мама сказала, что они уже достаточно искупили свою вину, но Хэвон не стало легче. Наоборот, ее только сильнее тревожила мамина уверенность в своих словах. Та всегда говорила, что чувствует себя «преданной». Хэвон не была уверена, насколько это слово уместно и справедливо. И все-таки она видела, как старается мама избежать очередной душевной раны, и ничего не говорила.

После переезда никто в семье не упоминал о случившемся. Хэвон понимала, почему ее мать реагирует так резко. Она была из тех, кто готов на все, лишь бы защитить то, что им дорого. Она могла казаться жесткой, но это не значило, что у нее не было совести или что она не испытывала стыда. Просто она старалась не думать об этом. Семья жила так, будто ничего не произошло. Хэвон и Хэиль, еще дети, в этом вопросе были последовательны и не допускали ни одной ошибки. Разве что иногда Хэиль по привычке называл ее старым именем, но и он понимал, что рискует пробудить плохие воспоминания. Семья старалась жить осторожно, но прошлое было не стереть.

Хэвон думала, что стоило бы написать Хёнсу, но вдруг осознала, что не видит смысла цепляться за того, кто даже не отвечает. Слишком утомительно. Этот внезапный порыв удивил ее саму. В сомнении Хэвон вертела в руках телефон, а затем решила позвонить Сиан. Слушать длинные гудки пришлось довольно долго, прежде чем Сиан наконец ответила.

– Почему не отвечаешь на сообщения?

– Ты ведь все время спрашиваешь одно и то же: поела или нет. У тебя кроме этого есть что сказать?

– Ну, мне правда интересно, – попыталась оправдываться Хэвон.

– Да, я поела. А ты?

– Пока нет.

– Тогда ешь скорее.

– Некому составить компанию, и времени тоже нет, сейчас начнется занятие.

– Ты рассталась с Хёнсу? Раньше ты только о нем и говорила, а теперь даже не вспоминаешь.

Хёнсу, учеба, страх вылететь из академии после третьего предупреждения – Хэвон вдруг позабыла обо всем. Теперь ее мысли занимало только одно: исполнить ли просьбу Сиан.

– Наверное.

– Правда? Ты же его так сильно любила!

– Да, любила…

Воспоминания о том, насколько Хёнсу нравился ей, как она из-за него переживала, стремительно тускнели.

– Не жалей потом, просто позвони.

Сиан вдруг резко закашлялась, и кашляла довольно долго. Теперь, прислушавшись, Хэвон поняла, что голос у нее слегка осип.

– Ты заболела?

– Нет.

– Кажется, ты простудилась. Голос странный, и кашель не проходит.

– Все нормально. Это не простуда. Почувствую, что становится хуже, – просто выпью лекарство. Оно у меня есть. И вообще, если я заболею, это только моя забота.

Когда человек болеет, кто-то должен утешать его, ухаживать за ним. Эта мысль вертелась у Хэвон на языке. Но кто станет делать это для Сиан? Хэвон осознала: чтобы чувствовать себя комфортно, когда болеешь, нужно быть уверенной, что кто-то о тебе позаботится, а тебе самой даже пальцем не придется пошевелить.

– Отдохни. Я еще позвоню.

Весь урок Хэвон не могла избавиться от тревоги. Ее взгляд постоянно возвращался к часам на стене. До экзаменов оставалось шестьдесят дней. Один из учителей, отвечавший за дисциплину, заметил, что Хэвон суетливо ерзает в первом ряду и даже не смотрит на доску. Подойдя, он постучал по ее столу:

– Ты не собираешься сосредоточиться? Может, сегодня тебе уже пора? Или, может, тебе вообще уйти? Мне стоит сегодня позвонить твоей маме? Чивон, в каких облаках ты витаешь? Ты помнишь, что еще одно предупреждение – и ты вылетишь из академии? Ты хочешь готовиться к экзаменам сама?

Хэвон чувствовала, как в затылок ей впиваются напряженные взгляды как минимум восьми одноклассников. Она уже знала, как следует реагировать на замечания вроде тех, которые только что обрушились ей на голову. «Извините. Я буду стараться. Я сделаю все задания. Еще раз извините». В гнетущей тишине аудитории слышался только шум очистителя воздуха. Хэвон сосредоточилась на этом звуке, похожем на звук работающего кислородного баллона. На улице было влажно и душно, но внутри класса воздух казался легким и свежим. Говорили, что в этой академии все – от освещения до столов и стульев, обоев и белого шума – создано для максимальной концентрации внимания учеников. Пространство, абсолютно непохожее на дом Сиан.

И все же Хэвон не могла избавиться от ощущения, что квартира Сиан – намного более живая. Влажный тяжелый воздух, капли, скатывающиеся со лба, слабый запах тетиного пота, едва уловимый запах мочи, тихая музыка из радиоприемника – Хэвон отчетливо помнила все.

И внезапно она выдала совершенно неуместное:

– Может быть.

От такого ответа учитель даже растерялся. Хэвон всегда была послушной ученицей, никогда не перечила преподавателям. Подруга, сидевшая рядом, слегка толкнула ее локтем. Напряжение в маленькой группе школьников, собравшихся на этот спецкурс, мгновенно усилилось.

– Что? «Может быть»?

– Не могу сосредоточиться. Скучно.

Как только Хэвон отложила ручку, учитель повысил голос:

– Ты что себе позволяешь?! – и вдруг тяжело вздохнул, наклонился и посмотрел ей в глаза. – Бывает, что не получается сосредоточиться. Ты вся на нервах, да? Думаешь, я не понимаю? Каждый год в это время я столько вижу таких, как ты! Вы все начинаете осознавать, что времени почти не осталось, что реальность уже перед носом. Но если ты сейчас просто опустишь руки, в октябре – ноябре все рухнет, и у тебя уже не будет ни единого шанса исправить хоть что-то. Тебе ведь не хочется провалить вступительные? Ты же хочешь поступить в один из сеульских университетов? Тогда слушай меня. Возьми себя в руки. В выходные будут дополнительные занятия, так что если я позвоню – обязательно приходи. Поняла?

Хэвон молча слушала, опустив голову. Она знала, что учитель пошел ей навстречу. Но поскольку от нее не последовало никакой реакции, он похлопал ее по плечу и добавил:

– Если тебе тяжело, лучше скажи об этом прямо. Ты же всегда держишь все в себе, как я должен догадаться? И вы все, ребята, тоже, если вам трудно, приходите ко мне, честно говорите, что вас беспокоит. Тогда я скорректирую программу, разберу с вами сложные темы подробнее. Разве я бесчувственный? Я все понимаю, только скажите мне. Не держите все в себе.

Учитель предложил сделать небольшой перерыв, и Хэвон, сделав вид, что идет в туалет, незаметно собрала вещи и вышла.

На улице шел дождь. Она набрала маму. Та ответила мгновенно, словно только и ждала ее звонка.

– Мам, дождь идет.

– Ты уже закончила? Почему так рано? Подожди немного, я приеду за тобой. Оставайся в академии.

Но Хэвон не могла выбросить из головы кашель Сиан, которая, кажется, даже не понимала, что больна. И все равно, даже если ей плохо, наверняка продолжала заботиться о тете. Хэвон было больно думать об этом. Как будто ощутив страдания Сиан на себе, она почувствовала, что ей становится трудно дышать.

Не раздумывая, она бросилась в дождь. Хэвон знала, что мама будет искать ее. Наверняка обойдет все аудитории в академии. Будет спрашивать у оставшихся в классе учеников: «Вы не видели Чивон? Вы знаете Ким Чивон из общей группы? Я ее мама». Это было именно то, чего Хэвон терпеть не могла. Но мама снова об этом забудет и все равно сделает именно так. А потом, побродив вокруг, станет волноваться, что ее дочь не отвечает на звонки, и в панике побежит искать ее по всему району. Хэвон хотелось причинить ей хотя бы небольшую боль.

Хэвон вошла в лифт, двери которого открылись и закрылись все так же медленно, и поднялась на восьмой этаж. Перед дверью в квартиру Сиан она глубоко вздохнула, нажала на звонок и стала ждать. Наконец раздался голос:

– Кто там?

– Это я.

Дверь открылась.

– Что?..

Сиан выглядела искренне удивленной, уставившись на Хэвон широко раскрытыми глазами.

– Ты тут откуда? Что-то случилось? Почему такая мокрая? На улице дождь?

Хэвон смущенно протянула пакет, который держала в руках. Сиан взяла его, заглянула внутрь и слегка усмехнулась.

– Заходи.

– Нет, я только отдать… Ты же болеешь, не стоило…

– Я не так уж плохо себя чувствую. И у меня получилось слишком много рисовой каши. Ты ведь не ужинала. Давай вместе поедим.

Хэвон замялась, но все же вошла. В квартире было темно, и, похоже, она разбудила Сиан – волосы у той примялись с одной стороны, а лицо было слегка припухшим.

– Папа на работе, я не ждала никого. Ты меня напугала.

Голос Сиан звучал еще более хрипло, чем раньше. Наверняка у нее сильно воспалилось горло.

– Ты же говорила, что это не простуда. Ты точно в порядке?

– Похоже, все-таки простуда.

Сиан разогрела рис, разложила по тарелкам и достала из холодильника закуски. Хэвон уставилась на дверь комнаты. Тетиной комнаты. Затем она встала и подошла к двери, но, коснувшись ручки, обернулась к Сиан:

– Я на минутку, хочу поздороваться с тетей.

Знать, что тетя здесь, и не поздороваться казалось ей невежливым. Сиан на мгновение задумалась, а затем слегка кивнула. Хэвон глубоко вдохнула, осторожно открыла дверь и вошла.

Настолько больной человек не может сам поддерживать чистоту. Не может привести себя в порядок. Даже не может поменять положение собственных рук или повернуться на бок. Это Хэвон понимала. Аккуратно сложенные руки, блестящие ногти, одеяло с легким приятным ароматом, увлажнитель воздуха, наполненный до краев, голубые шторы, фотографии, висящие там, куда падал взгляд тети, когда глаза ее были открыты, музыка Брамса[26] из радиоприемника – все это показывало, насколько хорошо Сиан заботится о своей маме.

Хэвон подошла ближе и осторожно коснулась тетиных пальцев. Даже удивительно, как от одного прикосновения в памяти всплыли забытые воспоминания о ней.

Тетя всегда была добра к Хэвон и Хэилю. Впрочем, она была такой со всеми.

Сиан тоже вошла в комнату и нежно провела рукой по маминому лицу.

– Мама, здесь Хэвон. Она снова пришла.

Внезапно Сиан ущипнула тетю за кончики пальцев ног. Хэвон вздрогнула от неожиданности. Тело тети на мгновение дернулось.

– Что это было? Она ведь только что пошевелилась, да?

– Это рефлекс. Означает, что чувствительность еще осталась… в какой-то мере. Иногда она даже издает звуки. Правда, смысла в них нет.

Сиан с помощью отсоса удалила мокроту, затем погладила мать по голове и тихо сказала ей:

– Тебе наверняка было тяжело.

Хэвон молча наблюдала за тем, как Сиан умело и размеренно ухаживает за тетей. Она не могла представить, какой путь прошла Сиан, чтобы научиться понимать ее потребности, не имея возможности даже спросить. На миг Хэвон ощутила вину за то, что когда-то расспрашивала Сиан, почему та совсем не думает о будущем. Какое это все имеет значение? Оценки, университет…

Они сели друг напротив друга и принялись за ужин. Сиан выглядела подавленной, и Хэвон решила попытаться хоть как-то ее разговорить. Она болтала обо всем подряд: о том, как впервые в академии посмела возразить учителю, о том, что дождь напомнил ей, как в начальной школе они играли в вышибалы под ливнем, о том, что Согым любит гулять в дождливую погоду…

– Тебе неловко, когда мы молчим? – неожиданно спросила Сиан.

– А?

– Просто так выглядит.

– Да нет. Я просто подумала, что ты, может, скучаешь, вот и болтаю.

– Понятно… – тихо ответила Сиан и вернулась к еде.

Ее повседневная жизнь была до предела простой. Хэвон давно поняла, что если не начинать разговор самой, обсуждать с Сиан почти нечего. Возможно, именно поэтому та настолько часто вспоминала прошлое – в ее настоящем не происходило ничего нового.

С тех пор как Хэвон сблизилась с Сиан, все перестало быть как прежде. Отношения с Хёнсу, подготовка к поступлению, повседневные заботы – все стало запутанным. Но ведь у Сиан ничего этого не было. Ее жизнь состояла только из одного – матери и ухода за ней. Казалось, больше ничего для нее просто не существовало.

– Я… рассказала обо всем маме.

– О чем? – Сиан удивленно распахнула глаза.

– Просто… Рассказала, что встретила тебя. И про тетю…

– И что?

– Мама сказала, что выплатила компенсацию.

Сиан выглядела потрясенной.

– Ты тоже не знала, да? Вот и я. Получается… тогда… мама знала о состоянии тети и перевела деньги на лечение.

– Значит, она знала, что с моей мамой? А ты с братом – нет?

Сиан медленно кивала, переваривая услышанное, а потом спросила:

– И что? Тебе стало легче?

– Нет, не в этом дело. Просто мне показалось, что ты, наверное, как и я, ничего не знала. Взрослые ведь никогда нам ничего не рассказывают.

– Точно. Они вечно что-то скрывают.

Хэвон посмотрела на Сиан и осторожно предложила:

– А если бы я помогала тебе? Как в прошлый раз. Я не смогу приходить каждый день, но, может, раз в два или три дня…

– И как долго, по-твоему, ты сможешь это делать? Раз попробовала и решила, что справишься? Если не собираешься подписывать контракт, не болтай попусту.

– Я говорю искренне! И я понимаю, что мне придется чем-то жертвовать. В последнее время я только об этом и думаю.

Сиан непроизвольно усмехнулась и опустила ложку в тарелку.

– Ты понимаешь, как это нелепо выглядит? До сих пор жила себе спокойно, будто ничего не было.

– Разве я не могу хоть немного побыть нелепой, если это тебе поможет? Я просто следую своим чувствам. Разве ты не можешь их принять? Сколько бы вариантов я ни перебрала, это, кажется, единственное, чем я могу помочь.

– Хочешь заниматься уходом? На сколько тебя хватит? Ты думаешь, сможешь продержаться хотя бы месяц? Не в свободное время, не тогда, когда тебе делать нечего, а серьезно, как долго ты готова этим заниматься?

Когда Сиан потребовала конкретного ответа, Хэвон почувствовала, что выкрутиться не выйдет. Ей казалось, что она сделала серьезный шаг, решившись прийти сюда, но теперь стало очевидно, что она просто поддалась порыву и ничего не продумала. Она пришла, чтобы наладить отношения, но с каждым словом, казалось, только больше провоцировала Сиан. Голос той становился все более напряженным и заставлял Хэвон съеживаться, но все же она заставила себя говорить дальше.

– Я не уверена… но ведь можно попробовать…

– Кто тебя об этом просил? Все, что нужно, – перекрыть вентиль кислородного баллона. Она все равно не сможет дышать сама. Через час все закончится. Надо только закрыть вентиль и уйти. А я… я скажу, что не знала, что случайно оставила баллон перекрытым.

– Почему ты говоришь об этом так легко?

– Тебе кажется, что это легко? Для меня это хуже смерти. Вот почему я до сих пор так живу. Я не могу сделать это своими руками. Я ведь ее дочь.

– Думаешь, мне проще? Думаешь, я спокойно сделаю такое только потому, что я для нее чужой человек?

Холодный взгляд Сиан впился в Хэвон.

– Ты говоришь, что тебе жаль, но в итоге даже не собираешься ничего сделать для меня, да?

– Я пришла, потому что хочу быть с тобой.

– Хватит, не надо. Мне неприятно. Уходи.

Хэвон упрямо осталась на месте.

– Уходи, я сказала. Не уйдешь? Тогда уйду я. Посиди тут ночь с трупом.

Сиан резко встала, надела шлепанцы и вышла за дверь, прежде чем Хэвон успела ее остановить. Ошеломленная, она побежала за ней, отстав на какие-то секунды, но лифт уже ехал вниз. На улице было холодно, и Хэвон переживала за Сиан, которая выскочила под дождь в одной футболке.

Она обошла жилой комплекс, заглянула во все ближайшие магазины, но все тщетно. Уже собравшись отправиться искать дальше, она вдруг вспомнила, что тетя осталась одна в квартире, и ее охватило беспокойство.

Хэвон поднялась на все том же медленном и темном лифте и вернулась в квартиру. К счастью, она на всякий случай оставила дверной стоппер, так что смогла войти. Хэвон набрала номер Сиан, но услышала, как в тишине зазвонил мобильник, брошенный на кухонном столе. Она застыла в изумлении. Сиан ушла, оставив даже телефон… Не зная что делать, Хэвон нервно ходила по гостиной, потом открыла дверь в комнату, где лежала тетя. Раньше глаза ее были закрыты, но теперь она их открыла.

– Тетя…

Как и ожидалось, она не отреагировала. Хэвон придвинула стул и села рядом. Скорее всего, ничего плохого не случится, но уйти она теперь не могла. Ей казалось, что она начинает понимать, какое беспокойство все это время давило на Сиан.

– Что же делать… Сиан разозлилась и просто ушла!

Хэвон не знала, достаточно ли просто сидеть рядом, достаточно ли этого вообще.

Холодные слова Сиан словно застряли у Хэвон в груди. Наверное, тетя не слышала. А если все-таки слышала и поняла? Это беспокоило. Она вспомнила, как ей однажды рассказали такую историю: человек, пролежавший в коме двадцать лет, очнулся и вспомнил все, что говорили рядом с ним. И это все, что Хэвон знала о людях в вегетативном состоянии.

– Это моя вина. Не ваша, тетя.

Тетя даже не моргала, но ее взгляд все время был устремлен в сторону двери, как будто она волновалась за Сиан. А Хэвон не знала, что может сделать.

– Простите. Я пришла не для того, чтобы причинять ей боль… Хотя в итоге все равно сделала больно. И… Сиан не всерьез меня попросила. Я знаю.

На самом деле просьба могла оказаться вполне серьезной. Нет, даже наверняка Сиан была абсолютно серьезна. В тот момент она говорила пугающе искренне. Не было похоже, что она просто ляпнула это сгоряча.

Когда Хэвон шла сюда сквозь дождь, ей казалось, она готова разделить груз, который несла Сиан. Но теперь, глядя на тетю, она чувствовала абсолютное бессилие. Она не могла ничего для нее сделать.

Хэвон посмотрела на вентиль кислородного баллона. Действительно ли жизнь тети полностью зависела от этого устройства? Неужели стоило просто повернуть вентиль – и все закончится? Это было так же просто, как открутить крышку бутылки. От этой мысли Хэвон пробрал холод, и она поспешно отвела взгляд.

И в этот момент послышался звук открывающейся входной двери. Хэвон резко вскочила, словно обжегшись. Вернулась Сиан? Она проверила время: прошел всего час. Хэвон тронуло, как Сиан не смогла уйти далеко, оставив тетю одну. Волнение немного отпустило, и на смену ему пришло облегчение.

– Сиан… – позвал мужской голос. Сердце Хэвон замерло, по спине побежали мурашки.

– Ты в ванной?

Раздался звук открывающейся двери рядом со спальней. Хэвон сразу поняла, кто это. Дядя. Отец Сиан. Почему он дома в такое время? Сиан же сказала, что он работает в ночную смену! Хэвон в панике оглядывала комнату. Если они столкнутся, что она скажет? Как ей выпутаться? Хэвон бросилась искать, где спрятаться. Будто чьи-то черные руки толкали ее в укрытие.

Раздался резкий звук – дверь шумно распахнулась, и кто-то вошел. Хэвон с трудом подавила рвущийся из груди крик и медленно, глубоко вдохнула.

– Куда она ушла? И телефон оставила…

К щеке прикоснулось что-то холодное и жесткое. Кожаная куртка. Пока дядя искал по квартире Сиан, Хэвон инстинктивно метнулась в угол и спряталась в шкафу. Времени на раздумья не было.

– Дорогая, где Сиан? Куда она ушла, оставив нас одних?

Прислушавшись, Хэвон поняла, что язык его заплетается и что он, кажется, пьян. Она осторожно вытащила телефон из кармана. Чтобы свет случайно не выдал ее, она уменьшила яркость экрана и съежилась. Она лихорадочно прокручивала в мыслях возможные варианты, кого можно позвать на помощь, но в голову ничего не приходило. Она хотела написать Сиан, но тут же вспомнила, что телефон лежит на кухонном столе. На экране высветилось больше десяти пропущенных вызовов от матери, но звонить ей показалось Хэвон неразумным.

– В последнее время Сиан как-то изменилась. Долго же она держалась…

Хэвон продолжала листать контакты, пытаясь придумать, с кем же ей связаться.

– Даже если она вернется поздно, я не стану ее ругать…

А что, если дядя останется здесь на всю ночь? Сколько еще она сможет просидеть в этом шкафу? В глазах у Хэвон потемнело. Может, вместо того чтобы прятаться, стоило выйти и просто сказать, что она подруга Сиан?

– Меня ведь уволили на прошлой неделе. Бригадир опять поймал меня спящим. Я пытаюсь найти новую работу, но это так непросто… Но Сиан я пока ничего говорить не буду.

Хэвон почувствовала, как бешено заколотилось сердце. Ей хотелось зажать уши. Она узнала слишком многое из того, чего не хотела и не должна была знать.

– Сколько еще я выдержу?.. – пробормотал дядя.

Хэвон заставила себя сосредоточиться. Рано или поздно он выйдет хоть на минуту – в туалет или в другую комнату. Нужно только поймать этот момент и просто выбежать за дверь. Лифт слишком медленный, лучше по лестнице… Хэвон проверила время. Последний автобус уже ушел. А мама?.. Мама уже вернулась домой?

– Возможно, ты продержишься дольше нас всех…

Хэвон сожалела, что заставила маму беспокоиться. Она, должно быть, взволнована. Наверняка ужасно испугалась. Представляя, как мама сбилась с ног в поисках, Хэвон подумала, что сама себя загнала в этот тупик.

Прошло еще какое-то время. Все стихло. Хэвон уже подумала, что дядя уснул, но вдруг до ее слуха донеслись всхлипы. Сдержанный тихий плач.

– Может, пора уже все это прекратить…

Старательно вслушиваясь, Хэвон почувствовала: что-то не так. Тогда она осторожно выглянула в узкую щель между дверцами шкафа. И тут же зажала рот руками, чтобы не закричать. В темноте ей показалось, что черная рука из ниоткуда сжала ее горло – такой силы страх охватил ее.

Дядя стоял у кровати. Его пальцы легли на клапан кислородного баллона.

Хэвон вспомнила слова Сиан. Если отключить аппарат, тетя еще какое-то время сможет дышать самостоятельно, но с ее легкими долго она не выдержит. Сколько это – долго? Кажется, даже Сиан не знала точно. Она говорила о тридцати минутах – верна ли ее догадка? Что случится, если ее отец перекроет подачу кислорода?

Хэвон казалось, что на ее горле затягивается удавка, и это было не просто ощущение – настоящая боль. Дядя вдруг остановился, словно передумав, отдернул руку от клапана, громко застонал и отвернулся. Впрочем, вскоре он снова посмотрел на тетю. Глаза ее были закрыты. К счастью.

Хэвон умоляла себя собраться. «Думай. Не впадай в ступор, думай. Что ты можешь сделать прямо сейчас?»

Мужчина резко провел руками по лицу, словно умываясь, и глубоко вздохнул. Но на этот раз он решительно повернул регулятор подачи кислорода. Бульканье воды в резервуаре увлажнителя стихло, и как только аппарат замер, в комнате воцарилась зловещая тишина.

Хэвон внушала себе, что она – только призрак. Что это всего лишь кошмар. «Я должна выйти. Должна остановить его, – думала она, но глубоко внутри что-то яростно сопротивлялось. – Если ты выйдешь сейчас, ты не знаешь, что с тобой сделают. Ты свидетель, ты все видела. Притворись, что ничего не случилось. Просто закрой глаза». Стоило ей поддаться, как навалилась усталость. Как будто она могла провалиться в сон прямо так.

Мысленный голос прозвучал так отчетливо, словно она уже пережила то самое будущее.

Хэвон подумала о Сиан. Выходит, она и правда часто думала о ней. Сиан была из тех, кто появлялся в ее мыслях безо всяких усилий. Она приносила Хэвон покой.

Хэвон пожалела об этих словах. Возвращаясь к этому воспоминанию, она с каждым разом все сильнее чувствовала вину. Сиан ведь наверняка было больно слышать это. Кому, как не ей, знать, что она изменилась. От долгого сидения в неудобной позе руки и ноги Хэвон затекли, их начало покалывать.

Она достала телефон и набрала сообщение по номеру 112[27]. Написала название жилого комплекса, номер корпуса и квартиры. «Помогите. Опекун угрожает жизни пациента. Он в опасности. Срочно». Затем отправила тот же адрес Хэилю: «Пожалуйста, приезжай. Срочно».

В этот момент тетя открыла глаза. Все ее тело содрогалось. Но теперь это была не просто мелкая судорога, как раньше, когда она моргала или слабо вздрагивала, пока Сиан массировала ей конечности и проверяла чувствительность, слегка пощипывая пальцы рук и ног. Теперь ее движения были куда более резкими. Сиан говорила, что это лишь рефлексы, но кто мог знать? Может, тетя действительно боролась? На телефон Хэвон пришло сообщение: полиция уже выехала. Но даже сейчас, в этот самый момент, время неумолимо продолжало идти.

Дядя начал судорожно всхлипывать, вздрагивая всем телом. Время шло. Боясь, что полиция может не успеть, Хэвон все-таки распахнула дверцу шкафа и выскочила наружу.

Мужчина вздрогнул, вскрикнул от ужаса и повалился на пол.

– Кто здесь?!

Он вскочил, схватил стоящий рядом термос, словно бейсбольную биту, и уставился на девушку. В емкости тихонько плеснуло. Хэвон знала, что это мятный чай, заваренный Сиан; перед глазами тут же встало сосредоточенное лицо подруги. Почему именно этот образ всплыл в памяти сейчас, когда вокруг царил хаос? Ее сердце сжалось, в горле стоял ком.

– Я подруга Сиан. Извините, что так напугала вас.

Как только она произнесла имя Сиан, мужчина медленно опустил термос.

– Что… что все это значит?..

– Вы помните меня? Я Хэвон, подруга Сиан. В детстве мы жили в одном доме и в одном дворе.

Он прищурился, словно пытаясь вспомнить, а затем вздрогнул, осознавая. Хэвон, пытаясь воспользоваться его замешательством, метнулась к клапану подачи кислорода, но мужчина тут же преградил ей дорогу.

– Это не твое дело.

Действительно? Может, если просто оставить все как есть, пусть оно и пошло не по плану, в конце концов все закончится так, как хотела Сиан? Но что-то подсказывало ей: это неправильно.

Хэвон попыталась протиснуться между дядей и баллоном, но он схватил ее за плечи.

– Что ты делаешь?! С какой стати?!

Хэвон, будучи намного меньше, попыталась проскользнуть под его рукой, но он машинально оттолкнул ее. С глухим стуком она ударилась о шкаф и упала на пол. Боль пронзила левое плечо, казалось, внутри него что-то сместилось. Дядя, похоже, не вполне сознательно толкнул ее слишком сильно, а теперь, ошеломленный, не решался подойти.

– Ну вот зачем ты… Зачем!

Он увидел, как Хэвон наклонила голову, сжимая плечо. Кажется, поняв, что что-то не так, дядя шагнул ближе.

– Т-ты в порядке?

В поле ее зрения попали его руки – костлявые, тонкие и дрожащие. На тыльной стороне выступали суставы, ногти были длинными и грязными, будто их давно не подстригали – полная противоположность ухоженным тетиным рукам.

Хэвон резко оттолкнула его, рванулась к кислородному баллону и открыла вентиль. Дядя, потеряв всякую волю к сопротивлению, ошеломленно осел на пол. Хэвон стояла перед баллоном, словно защищая его, и они с дядей смотрели друг другу в глаза, не отводя взгляда. Тишину разрезал шипящий звук – воздух снова потек по трубкам. Судороги прекратились, тетя снова задышала ровно и спокойно. Время, которое до сих пор казалось замершим, вновь начало свой ход.

– Ты, наверное, не поймешь. Тебе, наверное, это кажется отвратительным, ужасным…

Но в его глазах не было ни злобы, ни ненависти. Только усталость, отчаяние и обреченность.

– Нет. Нет, совсем не так…

Вспышка боли снова пронзила плечо, и Хэвон закусила губу.

– Не говори Сиан… Не говори ей…

Он замолчал, и тотчас раздался звонок в дверь, а сразу за ним – громкий настойчивый стук.

Это была полиция. Дядя, сидевший с измученным видом, разразился смехом, больше похожим на плач. Пока Хэвон замерла, не зная, что делать, он сам вышел из комнаты и открыл входную дверь. Шумно, словно выбивая дверь, кто-то ворвался внутрь. Напряжение, сковавшее Хэвон, спало, она пошатнулась, и Хэиль крепко обнял ее.

Выйдя из туалета в метро, я заметила девушку моего возраста с младенцем на руках и невольно оглядела ее с ног до головы. На первый взгляд могло показаться, что на ней обычный спортивный костюм, но если присмотреться, становилось понятно – это школьная форма для физкультуры. Девушка встретилась со мной взглядом и поспешно отвела глаза. Она быстро осмотрелась, уложила ребенка на пеленальный столик в углу и достала из рюкзака подгузник. Я сделала вид, что смотрю в зеркало, но краем глаза продолжала за ней наблюдать. Видимо, подгузник не меняли достаточно давно – в воздухе повис резкий запах мочи, а нежная кожа малыша покраснела. Когда в туалет начали заходить другие люди, девушка занервничала и попыталась ускориться. Ее беспокойство, казалось, передалось ребенку – он начал капризничать.

– Не плачь. Прости… Пожалуйста, не плачь…

Я порылась в сумке. К счастью, у меня оказалась с собой детская присыпка, которую я недавно купила про запас, и я протянула тальк девушке вместе с влажными салфетками. Она вздрогнула и уставилась на меня.

– Если так оставить, у него будет раздражение. Протрите влажными салфетками, дайте коже высохнуть, а потом нанесите присыпку.

– Все в порядке. Не нужно…

– Нет, так нельзя. Нужно.

Она все еще колебалась.

– Это новая упаковка. У меня дома есть еще. Это специально для младенцев, можно спокойно использовать.

Малыш, похоже, начал замерзать и расплакался. Только тогда девушка пробормотала что-то вроде благодарности и взяла тальк и салфетки. Я собрала свои вещи и уже собиралась выйти, когда вдруг она спросила:

– У тебя дома ребенок?

Я обернулась. В ее глазах вспыхнули надежда и любопытство – похоже, она решила, что мы с ней вроде как товарищи по несчастью. Я немного замялась, но все же кивнула. Девушка улыбнулась во весь рот.

– Спасибо.

В тот вечер, когда отец совершил ошибку, я брела по улицам под дождем. Содрогаясь от гнева, я раз за разом прокручивала в голове, как разоблачу его ложь и как предъявлю ему обвинения.

Наверное, принять деньги и все равно испытывать злобу – это слишком бесчестно? Значит ли это, что теперь я должна заставить себя избавиться от обиды? Может, отец не обвинял и не упрекал семью Хэвон только потому, что получил от них деньги на мамино лечение? Хватило ли их, чтобы он смирился? Или же, сколько бы он ни получил, ничего на самом деле не закончилось?

Почему он не сказал мне? Ему было стыдно признаться, что он получил компенсацию? Когда он говорил мне, что нельзя никого винить, он имел в виду, что мы больше не имеем на это права, потому что взяли деньги?

Это мерзко. Это отвратительно. Они все несправедливы ко мне.

Я потеряла счет времени, обдумывая слова, которые вонзятся в папино сердце, как нож. Я хотела вернуть все, что мне причинили, – Хэвон, Хэилю, отцу. Я пыталась понять, оправдан ли мой гнев, могу ли я возложить всю вину на Хэвон. Но внутренний голос, который обычно задавал такие вопросы, молчал всю ночь.

А когда я наконец вернулась домой, все уже закончилось. Мне оставалось только с изумлением принять этот мир, который Хэвон спасла, поставив на кон все, что у нее было.

Я пришла в изолятор, в комнату для свиданий, чтобы встретиться с отцом. Нам дали всего десять минут. Его растрепанные волосы были теперь аккуратно подстрижены – наверное, их подровняли прямо здесь, в изоляторе. Мы вели обычный разговор, ничем не примечательный, если не считать стеклянной перегородки между нами. Отец как никогда раньше сыпал нравоучениями: «Холодно, одевайся теплее», «Не забывай хорошо кушать», «Кашляешь? По дороге домой зайди в аптеку, купи лекарство». И только когда у нас осталась последняя минута, я наконец задала вопрос, который не давал мне покоя.

– Зачем ты это сделал?

– Не было никакой надежды, что станет лучше.

– А разве за шесть лет она хоть раз была? Почему именно сейчас?

Отец едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке читалось одно только сожаление.

– В свои двадцать я хотел, чтобы ты не была прикована к нам. Прости.

Почему отец всегда говорит о себе и маме как о едином целом? Я всегда думала, что наши с отцом судьбы связаны. Он боялся, что я останусь привязана к матери? Я почувствовала, что не смогу его простить. И в то же время – что я понимаю его. Или почти понимаю.

Я молча смотрела на папу. По ту сторону стекла он выглядел стариком. Едва-едва сорокалетнему, сейчас ему можно было дать лет пятьдесят, а может, и все шестьдесят. Раз мы так долго думали об одном и том же, значит, мы действительно семья. Радости у нас, может, и не было общей, но горе – точно было.

Я проводила отца взглядом и улыбнулась ему как можно ярче. Сейчас это было единственным, что я могла сделать.

Давным-давно, когда мама преодолела очередной кризис, медсестра реанимации сказала мне:

– Ты можешь пойти отдохнуть. Твоя мама снова стабильна.

Возможно, на самом деле она хотела сказать: «Твоя мама снова выжила».

Тогда мы с папой не могли уйти домой до четырех утра, ждали маму. Ждали ее последнего часа. Но мама снова справилась. Забавно… за шесть лет я десятки раз с ней прощалась, а она ни разу не уходила. Я сжимала губы и подавляла злость, чтобы не раскрыться перед матерью, которая продолжала испытывать нас снова и снова.

Что в тот день прочитала в моем лице медсестра? Ее мрачный взгляд казался виноватым – ведь она не могла сказать мне то, чего я жду; и этот взгляд заставлял меня чувствовать себя жалкой. Меня пугало выражение ее лица – словно она видела меня насквозь, словно знала, чего я хочу, даже лучше, чем я сама. Поэтому я старалась не встречаться взглядом ни с медсестрами, ни с врачами.

Смерть всякий раз подбиралась так близко, что, казалось, ее можно схватить, но всегда ускользала. Она витала где-то рядом, но оставалась столь же недосягаемой, как и счастье, – словно мираж в пустыне.

С того дня Хэвон стала приходить ко мне чаще. Каждый раз она повторяла одно и то же: что ей правда жаль. Я не отвечала и просто отсылала ее обратно. В душе я знала, что Хэвон не за что передо мной извиняться и я не должна принимать ее извинения. Хэвон удержала нас от краха. Она предотвратила наше разрушение. Постепенно я начинала осознавать – приближается время поставить точку в этих отношениях.

Переживания, которые она доверяла только мне. Трепетное внимание к подарку, который она выбирала, думая о своем парне. То, как она говорила: «Все пропало, надежды нет», – но все равно продолжала усердно учиться. Стремление скрыть обиду и говорить только приятные вещи. Желание взять на себя ответственность. Я надеялась, что хотя бы эта сторона Хэвон останется неизменной.

Желая, чтобы Хэвон была в безопасности, я старалась отдалить от нее все, что могло бы ей навредить. В первую очередь – саму себя, ведь именно я была для нее самым большим риском.

Мы встретились в кафе. Я на свой вкус заказала две чашки мятного чая. В этой спокойной обстановке, наполненной тонким ароматом мяты, мы ненадолго задержались.

– Я тебя прощаю. Прости и ты меня.

Когда я наконец заговорила, Хэвон посмотрела на меня глазами, полными слез. Она сказала, что завтра идет на собеседование в университет, хотя, скорее всего, и не сможет поступить туда, куда мечтала. А я просто хотела, чтобы она была счастлива, куда бы ни пошла. В тот день, когда она пыталась остановить моего отца, она вывихнула плечо и до сих пор мучилась с этим. К счастью, рука была левая, и на повседневную жизнь это почти не повлияло. Она улыбнулась мне и сказала, что все в порядке, но я не могла не чувствовать тяжесть на душе.

– Я навещу тебя, – сказала Хэвон.

Я решила уехать в провинцию, к бабушке. Так хотел отец. В тот самый день я вернулась домой только к двум часам ночи и узнала обо всем от Хэиля. Ошеломленная, я позвонила Чхве Сонхи, и та сразу же приехала и несколько дней заботилась обо мне. Она же предложила отправить маму в пансионат. На прошлой неделе ее увезли в пансионат на окраине провинции Кёнги. Я считала, что правильнее было бы перевезти ее в другую больницу, в той же провинции, где живет бабушка, и остаться рядом с ней. Однако Чхве Сонхи нашла для нее пансионат с круглосуточным уходом, и мы решили, что пока так лучше.

Но мысли все равно роились в голове. Разве не получается, что я просто бегу от ответственности? Разве я не отказываюсь от долга, который не смогла выполнить? Смогу ли я отделить свою жизнь от маминой? Возможно ли это? Я просила Хэвон о безумной услуге, лишь бы оставить маму. Однако теперь, когда разлука стала реальностью, я не находила себе места.

Когда я поделилась тревогами с Чхве Сонхи, она сказала, что и там найдется кто-то, как она. Кто-то, кто будет ценить маму. Я не понимала, откуда в ней такая уверенность, такая вера в человеческую доброту. Не могла поверить. Но все же решила попробовать. Я убеждала себя, что найдется человек, который позаботится о мамином комфорте. Что даже если меня не будет рядом, мама не будет меня винить, не посчитает меня жестокой. Может быть, она даже сама этого хочет.

Конечно, это лишь фантазии. Никто не знает маму так, как я. Можно ли верить в то, во что хочется? А если с мамой что-то случится? Что, если в критический момент рядом не окажется никого, кто бы о ней позаботился?

Голоса сомнений все еще преследовали меня, но я сделала глоток мятного чая и постаралась унять страхи.

– Просто давай на этом закончим.

– Почему? Ведь тебе все равно нравится быть рядом со мной.

Как ни странно, Хэвон снова протянула мне руку. Я вспомнила ее улыбку в тот день, когда мы встретились вновь. Вспомнила, как она сжала губы, стараясь не заплакать, и из-за этого стали заметны ямочки на щеках. Стала ли я для нее катастрофой? Несчастьем, что разрушило ее привычный мир? Катастрофы не выбирают, кого разрушить, я же сознательно нацелилась на самую уязвимую – на Хэвон. Это ведь даже хуже.

– Просто мы еще не встретили по-настоящему интересных людей. Если поискать, можно найти много хороших. Я найду. Уже на новом месте. Друзей, которые мне подойдут.

– Ты просто не можешь простить меня и мою семью, да? Скажи честно.

– Нет, я и правда тебя простила. Я ведь тоже понимала, что несправедливо сваливать всю вину на тебя. И я правда думаю, что хорошо, что ты остановила отца. Если бы мама ушла вот так… мне бы всю жизнь пришлось нести этот грех.

– Тогда почему? Почему все должно закончиться именно так?

Хэвон пыталась понять. Она моргала покрасневшими глазами и ждала ответа. Но в наших отношениях больше не осталось того, что можно было бы объяснить словами. Мне оставалось только надеяться, что однажды она поймет меня сердцем.

– Так или иначе, мы не должны больше встречаться.

Я боялась. Конечно, рядом с Хэвон у меня было бы много счастливых дней. Но были бы и плохие. А когда приходит несчастье, человек ищет, на кого его переложить, и сильнее всего достается тому, кто ближе всех. Каждый раз мы бы ранили друг друга. Может, прямо сейчас это и не так, но риск слишком велик. Возможно, мы были единственными, кто по-настоящему заботился о будущем друг друга. Но в этом будущем нам не было места рядом.

– Береги себя.

– Ты тоже.

Хэвон так и не смогла до конца принять мою правоту. Но в конце концов согласилась сделать так, как я хотела.

Она уходила все дальше. Я стояла у школьных ворот и смотрела, как она возвращается в здание. И вдруг меня охватило странное предчувствие. Казалось, я больше никогда не увижу ее.

В этот момент ветер, словно чье-то дыхание, мягко подтолкнул меня в спину. Сама того не осознавая, я вышла из тени и сделала шаг вперед, к солнечному свету.

Несмотря на то, что уход за больными – это период, через который так или иначе проходит большинство, мы всеми силами избегаем мыслей о возможности оказаться в такой ситуации. Мы ведем обычную повседневную жизнь, и когда этот день наступает вдруг, без предупреждения, мы оказываемся в растерянности, словно ребенок, выброшенный босиком на улицу зимой.

Можем ли мы оказаться на шаг впереди? Можно ли с помощью воображения выработать «иммунитет», стать немного более стойкими? С такими мыслями я начинала писать эту книгу. Однако даже пока я работала над нею, мне приходилось избегать некоторых сцен, которые я особенно не хотела описывать. В моем воображении дорогие мне люди падали без сознания или получали травмы, некоторые едва держались за жизнь, полагаясь на кислородные аппараты. А в самой глубине этой боли прятался страх, эгоистичный, но неизбежный: «А что тогда будет со мной? Как мне дальше жить?»

Во время пандемии люди разделили друг с другом бесчисленные страхи, живущие в каждом из нас. Забота о ближних стала ключом к восстановлению. Я хочу и дальше верить в эту силу. Если мы перестанем отворачиваться друг от друга, если начнем делиться тревогами, у нас может получиться построить мир, в котором никто не окажется в изоляции и можно будет заботиться о близких и не утратить обычную жизнь. Именно поэтому я надеюсь, что мою книгу прочтут не как рассказ о боли и страданиях, а как небольшую историю о надежде.

Во время работы над рукописью меня поддерживали многие. Их участие и слова ободрения помогли мне не сдаться. Особенное спасибо – моим мудрым и добрым друзьям, Хансоль и Ханбёль, которые всегда были рядом.

Я также хочу выразить благодарность издательству, согласившемуся терпеливо ждать, и редактору Ким Доёну, который появлялся в каждый момент сомнения и указывал верный путь.

Пока я писала свою книгу, я слушала голоса тех, кто трудится в этой сфере, и находила в них утешение. Пусть те, кто посвящает свои ночи спокойному сну и благополучию других, будут счастливы и сами. Система ухода за больными, описанная в книге, основана на реальных данных, но, конечно, она может несколько отличаться от настоящего положения дел.

И наконец, я хочу впервые за долгое время сказать слова любви своей семье, которая ждала мою книгу даже больше, чем я сама.

  Кальбитхан – корейский суп из говяжьих ребрышек. (Здесь и далее – прим. пер.)

  Хапкидо – корейское боевое искусство.

  Омурайсу – японский омлет с начинкой.

  Розе-ттокпокки – корейские рисовые клецки в сливочном остром соусе.

  Кансон (Кансон-гу) – округ в Сеуле.

  EBS (Educational Broadcasting System) – корейская образовательная вещательная система: государственная телерадиокомпания, специализирующаяся на образовательных программах, включая подготовку к экзаменам, изучение языков, научные и познавательные передачи.

  Кольраби – подвид капусты.

  Пак-чой – китайская листовая капуста.

  Чачжанпаб – блюдо корейской кухни, отварной рис, политый соусом из черных бобов, с добавлением овощей.

  Тонкацу – блюдо японской кухни, зажаренная во фритюре свинина.

  Миёккук – суп с бурыми водорослями, говядиной и соевым соусом.

  Рамён – лапша с бульоном.

  Чачжанмён – блюдо корейской кухни, лапша в густом соусе из черных бобов.

  День хангыля – праздник письменности в Корее (хангыль – корейский «алфавит»).

  Сунын – национальный выпускной экзамен в Корее, аналог российского ЕГЭ.

  Синчхон – квартал в Сеуле.

  Спагетти алио-олио – традиционное блюдо неаполитанской кухни, паста с чесноком и оливковым маслом.

  Клуб, центр или арена виртуальной реальности – место, где клиент может поиграть в игры глубокого погружения при помощи специального оборудования: VR-шлема, VR-очков и т. п.

  Танхулу – китайский десерт, фрукты в карамели на палочке.

  Хэбанчхон – район в Сеуле.

  Рулоны салфеток и бумажных полотенец с их «нескончаемой» длиной означают непрекращающийся поток денег в дом и долгую жизнь. Это типичный подарок на новоселье.

  В День родителей (8 мая) дети дарят красные и розовые гвоздики родителям в знак любви, уважения и благодарности.

  Кимпаб – корейские роллы с начинкой из овощей и мяса, например говядины или ветчины.

  Онсэн – горячий источник в Японии, образованный за счет геотермальной активности, а также купальня на таком источнике.

  Юката – традиционное японское одеяние, похожее на кимоно, но более легкое и неформальное, как правило, из льна или хлопка.

  Иога́ннес Брамс – немецкий композитор и пианист.

112 – телефон службы экстренной помощи в Корее.