Информация о книге

Автор: Margo Smythe / Марго Смайт

Название: Demonic Delights / Демонические наслаждения

Серия: —

Дата выхода (США): 24.02.2026

Дата выхода перевода: 24.02.2026 (ARC¹ от 6.02.2026)

Жанр: паранормальный дарк роман

Стиль повествования: мульти-POV

Манера повествования: от 1-го лица

Возрастное ограничение: 18+

Количество страниц формата а4: 110

Перевод телеграм-канала:

Dark Dream

ϮϮϮ

Минутку внимания, пожалуйста.

Данный перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях, не несёт никакой коммерческой выгоды и предназначен для аудитории старше 18 лет.

Все права принадлежат законному правообладателю. Мы не претендуем на авторство оригинального произведения и не получаем никакой финансовой выгоды от публикации данного перевода.

Если вы являетесь правообладателем данного произведения и считаете, что данный контент нарушает ваши права — просьба связаться с нами (через сообщения каналу) — и мы удалим файл из доступа.

Большая просьба не распространять в социальных сетях (Facebook, Instagram, TikTok, Pinterest) русифицированные обложки и не публиковать файл без указания ссылки на наш канал.

ϮϮϮ

После прочтения, будем рады отзыву, но ещё больше обрадуемся, если Вы оставите его автору на Goodreads (конечно без указания, что Вы прочли книгу в любительском переводе ;))

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Всем моим порочным любимицам, чей брак оказался сплошным разочарованием.

Я охотился за ней веками, тысячелетиями.

Падшая женщина с безупречной родословной, опороченной душой и развращённым духом. Достойная в своей вульгарности стать сосудом для моего злословия.

С её сердцем, ожесточённым, но ещё не почерневшим, и с её совестью, ещё не стёртой до небытия. Поддающаяся порче, но ещё не развращённая до конца.

Даже зловоние человечности в ней почему-то обольстительно, сочно и маняще. В ней сама мягкость её немощного, порочного рода взывает к плотскому желанию, а не к уничтожению души, которое я дарую смертным с незапамятных времён.

И как же во мне разрастается жажда по ней, более могучая даже, чем жажда кровопролития. Жажда, которую невозможно сдержать или отринуть.

Я растерзаю её. Я заставлю её упиваться страстью, непохожей ни на что из ведомого ей. А затем наполню её чрево своим адским семенем.

Всё, что нужно, — это марионетка, через которую я смогу направить свою сокрушительную волю.

И тогда она станет моей.

ТРИНАДЦАТЬ ЧЕЛОВЕК ПОГИБЛИ В МАССОВОЙ СТРЕЛЬБЕ

Сегодня день вывоза мусора, и механический скрежет мусоровоза заглушает столь же механический звук шлепков яичек Сайласа о мою плоть. На улице стемнело, и так как я не задёрнула шторы, отблеск янтарных маячков проникает внутрь и пляшет по потолку. Это даёт мне возможность смотреть на что-то ещё, кроме натужной гримасы моего мужа, пока он втискивается в меня и вырывается обратно, а пот стекает по его вискам и груди, падая прохладными каплями на моё лицо и разведённые ноги, словно капли дождя.

Я шевелю бёдрами в бессмысленной попытке почувствовать хоть что-то из того, что он делает внутри меня. Но, за исключением легчайшего трения о края моего искусственно увлажнённого входа, нет просто ничего. В зависимости от того, на каком этапе цикла я нахожусь, я иногда чувствую, как он задевает шейку матки, и это по крайней мере даёт ощущение где-то между болью и удовольствием. Но сейчас, за несколько дней до овуляции, к сожалению, нет надежды даже на это.

И когда это он стал таким фанатом миссионерской позиции? Когда мы только начали трахаться, ему нравилось прижимать меня к стене, как невесомую куклу, его огромные ладони были под моей задницей, а язык грабил мой рот до тех пор, пока губы не становились припухшими и нежными. Я даже не помню, когда мы в последний раз делали «шестьдесят девять», но бо̀льшую часть того года, когда мне исполнилось двадцать, я провела с его членом во рту, пока он сосал мой клитор. Затем, когда мы только поженились, всё сводилось к тому, чтобы трахать меня сзади. На четвереньках на кровати, перегнувшись через его письменный стол или же с вытянутыми руками, упёртыми в стену, — моя голая задница постоянно была в воздухе, и я была готова на всё, пока он входил в меня с животными стонами, хватая за загривок или же хлопая по ягодицам, пока они не становились ярко-красными, а я умоляла его своим самым сладким голосом:

— Пожалуйста, Папочка, перестань, мне больно.

О, надо же, я и правда чувствую укол чего-то при воспоминании о том, как Сайлас рычал:

— Не раньше, чем ты научишься быть послушной девочкой.

Он продолжал шлёпать меня, его член неумолимо бил по моей точке G, пока он вколачивался в меня с энергией, которая сейчас кажется невозможной. Но когда-то он был способен на всё это. Он заставлял меня кончать каждую ночь, иногда по нескольку раз.

Так, когда, разрази меня ад, он начал трахать меня так, будто всё это специально задумано, чтобы не доставить мне ни капли удовольствия?

Если повспоминать, думаю, примерно в то время, когда мне исполнилось двадцать пять.

Снаружи отъезжает мусоровоз, и я возвращаюсь в настоящее, когда кряхтение Сайласа становится оглушительным в тишине. Как и шлепки его члена, разбрызгивающего смазку вокруг моей безразличной дырочки. Я действительно переборщила с количеством сегодня. В следующий раз хватит и половины. Кто знает, может быть, я получу больше кайфа, если там внизу будет суше.

Я пытаюсь втиснуть ладони между нами, чтобы надавить на низ живота в надежде, что это поможет члену Сайласа коснуться чего-то чувствительного. Но он бросает на меня раздражённый взгляд, когда я случайно впиваюсь ногтями в его живот. Я оставляю эти попытки, возвращаясь вместо этого к воспоминаниям о моём двадцатипятилетии.

Он принёс мне букет из двадцати пяти роз, тёмно-красных, как кровь из глубокой раны, вместо привычных нежно-розовых. Он больше никогда не дарил мне нежно-розовые, но тогда я ещё этого не знала. Он заранее сказал, что везёт меня в высококлассный ресторан аж в Манчестер, и дал платье. Совсем другое по стилю, чем все те светлые платья с рюшами, которые он обычно предпочитал. Это платье было цвета «полночный синий», с глубоким декольте и разрезом. Когда он впервые увидел меня в нём, с уложенными волосами и макияжем под стать образу, он сказал глухим голосом:

— Ты превратилась в такую элегантную, зрелую женщину.

Именно воспоминание о том, как он произнёс слово «зрелую», до сих пор заставляет мои внутренности сжиматься от неопределённого ужаса. Я не хочу зацикливаться на этом, даже сейчас. Отсутствие всяких отвлечений лучше, чем такое отвлечение.

Ещё больше потных капель «дождя» падает на мои титьки и лоб. Ещё больше натужных стонов эхом разносится по спальне, пока Сайлас продолжает свой боевой труд. Я подавляю желание зевнуть.

А что, если дело во мне? В конце концов, объективно говоря, он хорошо оснащён. Что, если моя пизда растянулась от использования, как кусок эластичной одежды, которую слишком часто стирали и носили? Какая отвратительная, пугающая мысль. Но так ли это? Может, мне стоит заняться упражнениями Кегеля или чем-то в этом роде? Или… теперь, когда Сайласу перевалило за сорок, его член уже не становится таким твёрдым, как раньше? Это как-то связано с кровотоком? Если подумать, это может быть из-за моей собственной снижающейся эластичности сосудов. В конце концов, есть большая разница между девятнадцатью и двадцатью девятью годами, о чём Сайлас любит мне напоминать.

— Ты так отличаешься от той, какой была при нашей первой встрече.

В нынешние дни я просто игнорирую его, но когда он сказал мне это в первый раз, с многозначительным, смутно недовольным видом, я проплакала в ванной целый час, изучая первые тонкие морщинки, начавшие появляться на лбу и вокруг глаз, когда я улыбалась.

С тех пор я стараюсь не улыбаться.

— Можно закину ноги тебе на плечи? — спрашиваю я Сайласа, едва не добавив: «Пожалуйста, Папочка», гадая, как бы он отнёсся к этому сейчас.

Моя просьба удостаивается ещё одного недовольного взгляда.

— Всего на чуть-чуть. Я уже так близко, — лгу я, не будучи уверенной, достаточно ли ему дела, чтобы этот аргумент его убедил.

Он раздражённо пыхтит, но выпрямляется и поднимает мне ноги, пристраивая мои лодыжки по обе стороны от своих ключиц. Он нависает надо мной. Сухожилия в моих икрах и бёдрах растягиваются, но это неважно, потому что… вот оно, леди и джентльмены, у нас есть трение!

Я ахаю и стону, когда его лобковые волосы задевают мой клитор при каждом толчке, а кончик его члена томно скользит по передней стенке моей киски, задевая нервные окончания и заставляя меня сжиматься вокруг него в спазмах. Пальцы на ногах поджимаются, и я сжимаю в кулаках тёмное покрывало под собой, ощущая скользкий атлас между пальцами. Ёбанная нирвана!

— Так хорошо, да, вот так, — мяукаю я, закрывая глаза, чтобы не видеть его настоящего выражения лица и иметь возможность представить то, которое было у него десять лет назад. — О-о-ох, да, прямо там.

Внезапно звуки влажных шлепков превращаются в оркестр, и мою кожу покалывает, когда он скользит одной рукой вниз по моему бедру. Жар заливает основание позвоночника, я прогибаю спину и запускаю пальцы в свои волосы, мои стоны превращаются в крики, идущие из самой глубины груди.

Подождите! Неужели я сейчас…? Неужели я действительно смогу… о боже… блаженство ослепляет, я на самом краю, мне просто нужно перешагнуть через него, просто…

И всё исчезло.

Открыв глаза, я испускаю низкий, мятежный стон досады. Член Сайласа покоится обмякшим между моими остывающими складками, как студенистый боб какао в свежерасколотой шелухе.

В комнате стало совсем темно, не считая слабого отсвета уличных фонарей, поэтому я не вижу выражения его лица. Но голос звучит растерянно и виновато, когда он говорит:

— Извини, Рокси. Ты же знаешь, я не фанат этой позы. Я пытался, но мне нужно сменить направление, если мы хотим, чтобы я закончил.

Если мы хотим, чтобы он закончил. И полагаю, нам стоит этого хотеть, учитывая мою приближающуюся овуляцию и тот факт, что после того ужасного инцидента два месяца назад я наконец поддалась на уговоры матери и заставила Сайласа начать попытки зачать ребёнка. Вещь, которую я никогда не представляла, что совершу, вещь, которая никогда не казалась мне хоть сколько-нибудь привлекательной, за исключением гарантии регулярного внимания со стороны моего отстранённого мужа.

К моему удивлению, он ухватился за эту идею. Сказал, что мне будет полезно иметь что-то, кроме писательства, чтобы занять своё время. Он произнёс слово «писательство» пренебрежительным, презрительным тоном. Что вполне справедливо, полагаю, учитывая, что до сих пор это было скорее дорогостоящим хобби, чем начинанием, приносящим какой-либо доход. Я и сама использую такой же тон, когда говорю о том, чем занимаюсь. И всё же я ненавижу, когда так делает Сайлас. Именно ради замужества с ним я бросила учёбу в университете. И именно из-за его постоянной должности мы живём здесь, слишком далеко от чего бы то ни было, чтобы я могла найти более традиционную работу.

Сайлас начинает поглаживать свой член с выражением предельной сосредоточенности — тем самым, которое я видела на его лице при изучении редких исторических фолиантов. Я протягиваю руку и обхватываю его мошонку, перекатывая яички между пальцами, время от времени решаясь на осторожное потягивание или мягкое сжатие.

— Да, вот так хорошо, — хрипит он, запрокидывая голову, пока член в руке неуклонно твердеет.

Он представляет собой пленительное зрелище, наполовину окутанный тенями. Густая копна волос, его тёмная, ухоженная борода, широкие плечи, массивная грудь, вздымающаяся от монументальных вдохов, твёрдая, жилистая плоть в его руке — идеально прямая и угрожающая.

Я прикусываю губу.

Сайлас наклоняется надо мной и проникает в мой вход, и мы возвращаемся к натруженному кряхтению и солёному дождю. Я издаю долгий вздох, даже не пытаясь сдержаться, но не думаю, что он замечает.

— Вот так, малышка, это так хорошо, — стонет он, ускоряя темп.

Если ты так говоришь, — хочется ответить мне, но я сглатываю это замечание.

Мои мысли переключаются на покупки, которые сделала сегодня. Я превратила это в целую поездку и укатила в Кесвик. Я думаю о бесконечных рядах молочных продуктов, пакетах молока и мягких, вытекающих французских сырах. Думаю о буханках хлеба, нарезанных и упакованных с безупречной точностью. Думаю о разноцветных пачках орехов.

И когда Сайлас просовывает руку под меня и переворачивает, я думаю о мясном прилавке и куске филе, который купила для воскресного жаркого. Я думаю о том, как мясник держал его на ладони, прежде чем шлёпнуть на подготовленную обёртку.

Уткнувшись в подушку, я чувствую, как моё лицо горит от собственного дыхания. Но я продолжаю лежать в этом удушающем жару, взвешивая свои варианты.

Позиция сзади, когда я лежу плашмя на животе, в последнее время стала любимым финалом Сайласа, так что я знаю: у меня осталось совсем немного времени, чтобы хоть что-то из этого извлечь. В акте неповиновения я упираюсь коленями, сильно вжимаюсь бёдрами в его бёдра, напрягаясь так, словно пытаюсь нести его вес на своей спине.

— Что, хочешь на четвереньки, малышка?

— Угу.

— Да, хорошо.

Тяжесть исчезает, его руки обхватывают мою талию, и он приподнимает меня. Я принимаю позу, низко опираясь на локти и колени, изгиб задницы твёрдо и остро упирается в его пах. Сайлас входит в меня по самое основание, его лобковые волосы грубо ощущаются в моей интимной зоне. Он вращает бёдрами, и я громко выдыхаю с нарастающим экстазом. Удовольствие скручивается внутри всё туже и туже с каждым его толчком, блаженство скапливается в моих клетках и вот-вот готово выплеснуться через край.

Проблема в том, что неуклонно растущий темп движений Сайласа подсказывает мне: он кончит быстро, и почти наверняка раньше, чем справлюсь я. Ну уж, мать твою, нет! Только не тогда, когда я так близко.

Он уже стонет, и я оглядываюсь через плечо, различая его закрытые глаза и приоткрытые губы даже в темноте комнаты. Он начал пульсировать внутри меня, и это ощущение посылает разряды по моим спазмирующим, нуждающимся стенкам.

Нахрен всё. Если я ничего из этого не получу, то с таким же успехом могу испортить всё и ему.

— Эй, Папочка, — мягко обращаюсь к нему, всё ещё повернув голову, чтобы увидеть, как его глаза распахиваются от удивления. — Папочка, ты ведь не откажешься засунуть палец мне в задницу, а?

Я закрываю за собой дверь в ванную, оказываясь лицом к лицу со своим отражением в зеркале. Включён только небольшой светильник над ним, мягко светящийся оранжевым и выявляющий тёплые полутона в запутанной копне моих иссиня-чёрных волос. Я провожу по ним пальцами, чтобы пригладить, но оставляю эту попытку, когда они застревают в самых упрямых узлах.

Бегло изучаю своё лицо: тёмно-карие глаза, сочащиеся неудовлетворённой похотью, орлиный изгиб носа между высокими скулами, рот с полной верхней губой, из-за которой кажется, будто он вечно замер в ожидании поцелуя… Мои щёки в последние годы впали, а черты заострились так, что я нахожу это привлекательным. Жаль только, что другие этого не замечают.

Я кладу телефон на край раковины, и когда нажимаю кнопку воспроизведения, музыка наполняет маленькую, отделанную мозаикой комнату. Я прибавляю громкость. Не то чтобы Сайлас не знал, что я собираюсь здесь делать, но мне не нужно, чтобы он подслушивал.

Открываю свою сторону шкафчика под умывальником и достаю розовый вибратор-кролик и смазку, спрятанные за моими многочисленными лосьонами для тела и баночками с пеной для ванн. Наношу лишь небольшое количество смазки на силиконовую поверхность, так как её и так более чем достаточно размазано по всему моему входу.

Я отдёргиваю душевую занавеску в горошек от ванны, прежде чем опуститься в неё. Откинувшись назад, закидываю ноги на края бортиков. Я раздвигаю половые губы и вставляю вибратор так глубоко, как он только может войти, плотно прижимая стимулятор клитора к нуждающемуся бугорку. Игрушка оживает с жужжанием после нажатия кнопки, и я стону от облегчения, когда удовольствие яростно расходится по всему моему телу.

Дыхание прерывается, я закрываю глаза. И когда это делаю, мой разум блуждает там, куда он всегда уходит, когда я в таком состоянии: раскинувшись в ванне, трахаю себя жужжащей резиновой палкой, даря себе разрядку, которую мой муж либо не может, либо не хочет мне дать, и о которой я слишком горда, чтобы просить. Моё воображение неизменно оказывает лишь самое слабое сопротивление, прежде чем сдаться воспоминаниям о Сайласе. Не о таком, какой он сейчас. Даже не о таком, каким он был десять лет назад, а скорее о том представлении, которое у меня было о нём десять лет назад.

Он казался мне тогда таким огромным, больше, чем сама жизнь. Я, конечно, уже была взрослой, но так, что мне всё ещё казалось, будто я только притворяюсь ею, в то время как Сайлас был взрослым по-настоящему. Он был так прямолинеен в том, чего хотел, и точно знал, как получить это от меня. Не было в мире вещи, которой бы он не знал, не было проблемы, которую он не мог бы решить. Он был подобен гиганту, и все мальчишки, которых я знала до него, просто исчезли в его тени.

Двумя щелчками я увеличиваю интенсивность вибрации с низкой до высокой, минуя среднюю. Плотно упершись лодыжками в холодную керамику, я выгибаю бёдра, время от времени вытаскивая дилдо и вставляя его обратно, чтобы почувствовать, как утолщённая, дрожащая головка давит на нижнюю часть моей нелюбимой пизды, а блаженство проносится по ложбине, словно агрессивная дрожь.

И мысленным взором я вижу Сайласа, возвышающегося надо мной, сидящего на краю ванны и смотрящего на меня сверху вниз.

— Вот так, малышка, — напевает видение. — Вот так. Трахни себя как следует для меня. Покажи мне, как ты прекрасна, когда рассыпаешься на части.

Крепко сжимая ягодицы в движении вверх-вниз, ёрзая на искусственной плоти вибратора, я провожу свободной рукой по бедру, представляя, что это он ласкает меня, и ненавижу и его, и себя.

Боже, я бы с удовольствием изменила Сайласу. Я думала об этом достаточно часто. И нельзя сказать, что у меня не было возможностей. Но проблема в том, что это привлекало меня лишь как способ отомстить Сайласу. Я фантазировала об этом только для того, чтобы он узнал. И что потом? Поймёт, что не хочет меня терять, и загладит вину? Почувствует хотя бы малую долю моего негодования? Вышвырнет меня?

В любом случае, за исключением лишь одного примечательного случая, ни один другой мужчина никогда не фигурировал в этом сценарии как нечто большее, чем фаллоимитатор, подобный тому, что сейчас у меня в руке: использовать по единственному назначению и выбросить.

Вот почему я этого не сделала. Потому что Сайлас всё равно остался бы победителем. Он всегда выходит победителем в этой нашей замаскированной дуэли, в этой схватке, которая началась как танец и каким-то образом переросла во что-то враждебное, в перетягивание каната, в порочный принцип «око за око».

Как это часто бывает, чувство горечи отвлекает меня и убивает нарастающую эйфорию с эффективностью занесённого топора палача. Как бы я ни старалась, надавливая на все те же точки, все ощущения исчезают. Остаётся только механическое жужжание и бездушное теребление моей плоти внутри, которое не вызывает во мне абсолютно никакой реакции, кроме самоотвращения.

Мои руки липкие от смазки, и палец постоянно соскальзывает, пока я пытаюсь сменить режим вибратора, переключаясь с длинных и коротких импульсов на медленные и быстрые. Обычно они мне не нравятся так сильно, как непрерывный темп. Кажется, что резкие толчки и пустые паузы отдаляют приближение оргазма, а в этом положении — одной в чёртовой холодной ванне — я хочу закончить всё как можно быстрее. Но чего эти нерегулярные, меняющиеся режимы действительно достигают, так это перемены, вырывающей меня из апатии. Так что, когда я возвращаюсь к своему любимому непрерывному режиму высокой интенсивности, экстаз пронзает меня остро и быстро, и мне приходится закусить кулак, чтобы не застонать вслух.

Большим пальцем я подталкиваю и тяну стимулятор клитора вверх, изгибая его до тех пор, пока вся эта похожая на фасолину деталь не ложится плашмя между моими складками, и её воздействие на мой клитор становится просто зверским. Я втягиваю воздух, задыхаясь, меня пронзает дрожь.

Но Сайлас — не настоящий, а тот, что создан из воспоминаний и фантазий — не оставляет меня в покое. Пышная копна его волос, в которой нет ни намёка на седину, находится у меня между ног. Я почти чувствую по памяти мучительное покалывание его щетины. Мои бёдра закинуты ему на спину, и даже их самая мясистая часть выглядит изящной и нежной на фоне его широких плеч. И видение это настолько реально, что на мгновение я забываю, что это всего лишь я сама трахаю себя, и мне лишь кажется, будто он снова работает надо мной так, как раньше.

Для меня это было откровением тогда то, как он каждый раз настаивал на том, что не вставит в меня свой член, пока я не кончу ему на лицо хотя бы раз. Не думаю, что кто-то из моих парней вообще хоть отдалённо допускал возможность женского оргазма. До встречи с Сайласом секс был чем-то, что ты делаешь, или что позволяешь делать с собой исключительно ради удовольствия мужчины. Когда Сайлас впервые сказал, что хочет заставить меня кончить языком, я наотрез отказывалась, страшно смущённая. Я чувствовала себя так же, как однажды в школе, когда учитель перепутал моё имя с чужим и пытался вручить мне приз за конкурс, в котором я не участвовала. Но Сайлас не отступал, и он был так добр ко мне, настаивая на том, что это нужно ему так же сильно, как и мне, и что я не могу ожидать, что он останется в здравом уме, пока я не позволю ему попробовать меня на вкус. И я позволила. И в следующий раз, когда я ворвалась в его кабинет после занятий, едва успела закрыть за собой дверь, как уже умоляла его сделать это снова.

Сайлас показал мне, что моё собственное удовольствие может быть не только неотъемлемой частью секса, но даже его главной целью.

Он так гордился тем, что всегда доставляет мне удовольствие.

До тех пор, пока не перестал.

Постанывая, я приподнимаюсь и встаю на колени в ванне. Опускаюсь, широко расставив ноги, пока задняя поверхность бёдер не ложится на пятки, и мне больше не нужно держать вибратор, потому что он упирается в дно ванны и прочно удерживается моей спазмирующей пиздой. Я крепко держусь за бортик ванны и слегка покачиваю бёдрами, представляя, как скачу верхом на члене Сайласа, чего он никогда по-настоящему не любил, но иногда позволял мне делать это, произнося слова, обещающие восхитительную опасность. Я почти слышу, как он рычит:

— Ну же, малышка, поиграй в то, что ты всё контролируешь. Только для того, чтобы позже я мог показать тебе, насколько это не так.

Не желая делать этого вслух из страха, что он меня услышит, я беззвучно шепчу его имя, снова и снова, дёргаясь и вращаясь, разрывая себя на части от экстаза — мощного, хоть и одиночного.

— Нет зрелища прекраснее, чем твоё тело, распадающееся под моими прикосновениями, — вспоминаю я его слова, и моё горло сжимается от этого воспоминания. — Всегда так охотно, так ненасытно. То, как ты реагируешь на меня, Роксана… иногда мне кажется, что я был послан на эту Землю, чтобы погубить тебя.

Неотъемлемая проблема раннего замужества и осёдлой жизни заключается в том, что кажется, будто другой человек был всей твоей жизнью. Потому что, на самом деле, так оно и есть! И если ничего не получается, то возвращаться не к чему. Тот факт, что у меня нет никакого дохода, о котором стоило бы говорить, и нет опыта работы, делает уход практически невозможным, если только я не захочу вернуться к матери в Румынию. А я лучше пойду и вздремну на железнодорожных путях, чем когда-либо сделаю это.

— Всё верно, красавица, — моё видение сливается с воображением и напевает, на этот раз жестоко, словно он наслаждается моими мучениями. — Ты ведь никогда не сможешь уйти от меня, правда? Тебе абсолютно некуда идти.

Всхлипы срываются с моих губ, и я запрокидываю голову, потому что суровый Сайлас, Сайлас-мучитель — о, он никогда не упускает возможности достучаться до самой тёмной части моей души и столкнуть меня в свободное падение.

Жар взрывается глубоко внутри меня, и одинокая слеза скатывается по щеке, пока я переживаю свой оргазм. Разрядка сотрясает тело волнами, затихая слишком скоро.

Я вытаскиваю вибратор и выключаю, но ещё какое-то время остаюсь сидеть в ванне, слушая песню, не слыша ни слова из её текста.

Я могу бесконечно твердить себе, что чувствую себя застрявшей в ловушке и заточении. Но правда в том, что здесь меня удерживает знание: расставшись с Сайласом, я неизбежно расстанусь и с тем фантастическим его образом, который был у меня все те годы назад, а это было самое мощное чувство, которое я когда-либо испытывала. Я больше никогда не почувствую ничего подобного. Я больше не настолько молода и наивна, чтобы чувствовать вещи так сильно. Я слишком ожесточилась и помрачнела. И поэтому не желаю отпускать это, даже когда человек, с которым это связано, тянет меня на дно того, что кажется бездонной ямой.

Потому что для меня он подобен яду с вызывающим зависимость вкусом.

И мне никогда не бывает достаточно.

Пока Сайлас принимает душ, я иду на кухню, чтобы начать готовить ужин. Провожу пальцами по массивной деревянной столешнице, направляясь к высокому белому шкафу-кладовой прямо у арки, отделяющей кухню от прихожей. Сегодня воскресенье, и я планировала, как обычно, приготовить ростбиф. Но когда открываю холодильник, мой взгляд сразу падает на завёрнутый кусок филе. Я вспоминаю громкий шлепок, с которым он приземлился на обёртку, когда мясник бросил его, и внезапно мне совсем расхотелось это готовить.

Достаю из кладовой пачку спагетти и две банки готового томатного соуса. Сайлас не будет доволен, но кому какая разница? Он и так в скверном настроении. Я наполняю кастрюлю водой, добавляю соль и оливковое масло и жду, пока она закипит.

И я не знаю, что такого в ожидании первых пузырьков, что всегда заставляет меня подводить итоги своей жизни. Нет никаких причин, по которым созерцание этой неподвижной, подёрнутой пятнами масла поверхности воды должно способствовать экзистенциальному кризису, но я нахожу, что зачастую так и происходит.

И обычно это возвращает меня в то время, когда мы с Сайласом только познакомились. К тому, как мы начали встречаться десять лет назад, когда я впервые приехала в университет Торндэйл наивной первокурсницей, получившей стипендию.

У него была определённая репутация. Я почти уверена, что, несмотря на его привлекательную внешность, большинство других девушек отстранялись от него в ту же минуту, как он пытался приблизиться. По причинам, для понимания которых, вероятно, потребовались бы годы терапии, я одна видела в нём «трофей», решив стать той, кто будет для него чем-то большим, чем просто слух, чем-то большим, чем просто интрижка. И там, где мне не хватало опыта, я с лихвой компенсировала это энтузиазмом. Не прошло и месяца после знакомства, как я уже набивала рот его яичками, нежно перекатывая их языком. Проводя языком по его промежности и вокруг складчатой «морской звезды» его ануса, и одновременно удивляясь, почему это не вызывает у меня ни малейшего отвращения. Оглядываясь назад, ужасаешься тому, как быстро я прошла путь от почти девственницы до вылизывания задницы человека, который был всего на пять лет моложе моего отца. Это всегда напоминает мне о том, что когда-то давно я была амбициозной. Очень давно.

И как бы мне ни хотелось считать себя бунтаркой, печальная истина в том, что фанатичное отношение моей матери к Сайласу наверняка пошло ему на пользу. Для неё он мог бы сойти за лорда — этот «английский джентльмен» со «всеми своими учёными степенями и престижной работой». Невзирая на его возраст или спорный характер наших отношений, он был моим пропуском в западный мир. Наши предки горели на кострах в Трансильвании за братание с нечистой силой, и всё же её дочь заполучила высокопоставленного англичанина! Когда случился Брекзит², она подтолкнула меня внушить ему мысль о женитьбе, чтобы я могла гарантировать себе бессрочное право на пребывание в стране. И, как хорошая, послушная, сука, дочь, я так и сделала. Так же, как и совсем недавно, я поддалась давлению, которое она оказывала на меня годами. Давлению выносить и родить мою «страховку», привязав Сайласа к себе генами и кровью на случай, если кольца окажется недостаточно. Я ненавижу то, что она в чём-то права.

В двадцать девять лет ты не ожидаешь стать стареющей, непривлекательной женой. Особенно когда выходишь замуж за человека на шестнадцать лет старше тебя. Но оглядываясь назад, мне следовало ожидать именно этого и ничего другого. Как же мы близоруки в юности! Девятнадцатилетняя искательница острых ощущений не испытывает сострадания к себе двадцатидевятилетней. Потому что десять лет, разделяющие их, кажутся вечностью, непреодолимым барьером, противоположная сторона которого так далека, что её будто и не существует. Эта девятнадцатилетняя девчонка, не задумываясь, принесёт душу двадцатидевятилетней в жертву мимолётным удовольствиям.

А затем десять лет пролетают во мгновение ока.

Я стала такой инертной. Я словно полое бревно, безучастно перекатывающееся в луже грязи, не способное ни утонуть, ни достичь твёрдой почвы.

Годы простираются передо мной, вдвое больше того, что у меня уже было, и даже больше. Думая о них, я чувствую такой же ужас, как при взгляде на ночное небо, на сокрушительную бесконечность космоса. Тот же страх преследовал меня и в нашем медовом месяце во время карибского круиза, когда вся суша исчезала из виду и вокруг не оставалось ничего, кроме моря: вода бескрайня, а горизонт недосягаем.

Иногда мне казалось утешительным помнить, что есть люди, которые умирают молодыми, например в авариях. В самые тёмные моменты я думала, что нет причин, по которым я не могла бы стать одной из тех, кто уходит в сорок, в тридцать…

Но в последнее время я отшатываюсь от таких мыслей, стоит мне вспомнить, что случилось тридцатого ноября. Я вспоминаю кровь, собирающуюся лужей на белой плитке в ванной, её резкий металлический запах в воздухе. Вкус сигареты во рту, жжение первого вдоха, обжигающее лёгкие, покалывание в кончиках пальцев от первого прилива никотина. Ненатурально тёмные глаза Эндрю Уилсона.

Я сказала полицейскому, что его радужки были обведены тёмно-красным, и из-за этого казалось, будто они расширены.

— Вы имеете в виду, что у него были расширены зрачки? — поправил он меня. — Зрачки — это тёмная точка в середине, а радужки — цветное кольцо вокруг неё.³

— Нет, я имела в виду радужки, а не зрачки, — заверила я его. — Я живу в этой стране десять лет. Я гражданка. Я говорю на этом языке. Я знаю разницу между зрачками и радужками.

— Но это не имеет смысла.

— Нет, — согласилась я. — Не имеет. Но я видела именно это.

Теперь уже кипящая вода бурлит и шипит, переливаясь через край кастрюли, заливает плиту и течёт на пол. Я ругаюсь, наклоняясь с кухонным полотенцем в руке, чтобы вытереть.

— Помочь? — Сайлас спускается сверху и проходит мимо меня сзади, неся за собой кедровый запах своего шампуня.

Раньше он бы не прошёл мимо меня в такой позе, не шлёпнув хотя бы по ягодице, или не стянув с меня брюки, чтобы взять меня тут же. По спине пробегает ожидающая дрожь, но он меня не трогает.

— Спагетти? В воскресенье? — спрашивает он, на лбу у него проступают морщины презрения, когда я бросаю мокрое полотенце в раковину.

Он боком опирается на столешницу, мышцы на руках вздуваются, когда он скрещивает их на груди, а от его взгляда я чувствую себя маленькой. Это не совсем испепеляющий взгляд, но в его зелёно-ореховых глазах есть что-то жёсткое, подчёркнутое строгим, крутым изгибом бровей. Рот у него сжат в суровую линию в густой ширине бороды, подстриженной так тщательно, чтобы не скрывать острую, выточенную чёткость челюсти.

— Уже поздно делать жаркое, — пожимаю я плечами.

Он отвечает лишь неопределённым, гортанным ворчанием. Во мне что-то шевелится, скорее тоска, чем похоть. Нечестно, что из-за его роста и дисциплинированного режима тренировок Сайлас с каждым годом выглядит всё лучше и лучше. Ходячее определение того, как стареть, как хорошее вино. Он будет неотразим даже в шестьдесят. А я не могу отделаться от страха, что уже достигла, если не перешагнула, свой пик. У меня не то лицо, которое будет хорошо смотреться с возрастными линиями. До чёрта бесит то, как он расхаживает, будто он король мира, пока я дрожу перед каждым днём рождения, словно вся моя жизнь каким-то образом уже прошла мимо меня.

— Хочешь потом посмотреть фильм? — предлагаю я.

— Прости, Рокси, — он качает головой и дарит мне слабую улыбку. — Надо проверить работы.

И затем, словно вспомнив, он тянется и мягким касанием кончиков пальцев убирает выбившуюся прядь мне за ухо. Я замираю, парализованная, разрываясь между тем, чтобы смаковать его прикосновение, и тем, чтобы отпихнуть его руку.

В последние месяцы Роксана пристрастилась спать допоздна, и потому, когда выхожу наружу, я осторожно прикрываю за собой дверь, чтобы её не разбудить.

Я даже не успеваю спуститься с крыльца, а уже натягиваю воротник пальто повыше, прикрывая горло. Погода сырая и холодная, такой морозец, который забирается под кожу и просачивается в кости. От нашего дома до моего корпуса всего около полукилометра. И всё же в последнее время я испытываю почти физическое отвращение к этой утренней прогулке. Потому что туман, словно выпаренное молоко, неподвижно клубится над тусклой мокрой травой, короткой и какого-то умирающего, болезненного зелёного цвета, а не свежего оттенка, каким она бывает летом. Университетские корпуса сложены из серого камбрийского сланца, и их очертания зловеще проступают из плотной мглы: круто скошенные крыши и башенки выглядят угрожающе и неприветливо. В восемнадцатом веке кампус был приютом для падших женщин, печально известным своими жестокими, позорными практиками. В такой день слишком легко представить себе ужас, который когда-то скрывали стены моего места работы.

Не помогает и то, что вот уже несколько месяцев погода не просто морозная, но ещё и мутная, тёмная, и между этим не было ни одного солнечного дня. На календаре февраль, а ощущение такое, будто мы все вместе застряли в конце ноября. И, возможно, так оно и есть: мы навечно заперты во времени того унылого инцидента и не способны двинуться дальше. Потому что как можно двигаться дальше после такого? Тринадцать человек, большинство из которых я знал больше десяти лет, исчезли из жизни в один день, без всякой причины и без объяснения.

Справедливости ради, мне повезло больше, чем большинству. В ту ночь я лежал в постели с ужасной простудой, извинившись и не придя на заседание комитета. Я бы счёл это отличной удачей даже без того факта, что она спасла мне жизнь. Но, почти наверняка, именно это её и спасло. И на этом везение не закончилось. Из всех, кто столкнулся с ним лицом к лицу, Уилсон решил пощадить только мою жену. Мою красивую жену в маленьком чёрном платье, которое тем вечером наверняка заставило не одну пару бровей приподняться. Как и для своей жестокости, Уилсон не дал никакой причины своему единственному акту милосердия.

И когда мне наконец позволили привезти Роксану домой, и от неё пахло сигаретным дымом и ужасом, она тоже не смогла назвать ни одной.

— Он застрелил Уиллоу прямо у меня на глазах, — сказала она. — Потом он направил на меня ружьё. И я… я спросила его, можно ли мне стрельнуть сигарету у Уиллоу, прежде чем он меня убьёт.

— Ты… что? — я повернулся к ней, с открытым ртом.

— Он опустил ружьё, а я вытащила пачку из кармана Уиллоу. На ней было маленькое пятнышко крови. Я достала сигарету, прикурила и выкурила.

— Ты украла сигареты у мёртвой женщины?

— Это считается воровством? Они ей больше не были нужны. В общем, я села на тумбу у раковины и закурила. А он просто смотрел на меня. То есть он реально смотрел. Почти не моргал. Я курила, пока не остался один фильтр, потому что думала, он убьёт меня в ту же секунду, как сигарета погаснет. Но когда она погасла, он просто спросил, хочу ли я ещё одну, и я хотела, и выкурила и её тоже, и он всё равно не сводил с меня глаз. А потом он вышел.

В поле зрения появляется университетская часовня: неприметное одноэтажное здание из сланца с пересекающейся двускатной крышей и арочной деревянной дверью, глубоко утопленной в каменной раме. Если не считать скромного железного креста, торчащего на коньке, и витражных окон, опоясывающих её по периметру, снаружи она совсем не похожа на храм. Здания в этом смысле бывают как люди. Кто бы, глядя на безобидное лицо Эндрю Уилсона, решил, что он убийца-маньяк? Не я. И во мне самом тоже есть то, чего от меня не ждут при первом взгляде. А Роксана? Я мог бы написать целое исследование о глубоких, тёмных безднах её натуры, скрытых от всего мира, а порой скрытых даже от неё самой.

Я должен чувствовать только благодарность за то, что она выжила. И то, что я чувствую не только её, не просто из-за моей ревности, чувства, которое, учитывая всё, я не считаю совсем уж необоснованным. В конце концов, я по собственному опыту знаю, что Роксана питает слабость к мужчинам постарше и что скандальные, запретные интрижки для неё не ниже достоинства. Если она могла лечь со мной, то не так уж трудно поверить, что она способна переступить через собственный брак и лечь в постель с мужчиной, женатым на другой.

Но нет, причина не в том, что моя благодарность нечиста и горько отравлена виной. Я чувствую вину потому что… когда мне впервые позвонили и сказали, что произошло, случилась путаница, и мне сообщили, что Роксана среди погибших. Мой мир рухнул, конечно же.

Но… признаться, была во мне крошечная часть, которая почувствовала ужасное, пугающее облегчение.

Наконец-то это стало концом фарса, в который превратился наш брак! Трагедия, разумеется, но, возможно, менее болезненная, чем все остальные возможные исходы. И всё потому, что Роксана отказывается меняться, отказывается принять, что между нами не может быть так, как было, когда мы только встретились, просто потому что мы уже не те люди. Мы никогда не были теми людьми. Мы лишь притворялись теми, кем хотели видеть друг друга, пока больше не смогли притворяться. И тогда начался ад.

К тому моменту, когда я выхожу на вымощенную дорожку между главными корпусами университета, ноги у меня ужасно мёрзнут, несмотря на непромокаемую обувь. Я тру ладони, пальцы онемели.

— Профессор Мур! — поёт сзади голосок, и чья-то рука касается моего плеча, деликатно его сжимая.

Я поворачиваю голову, и взгляд упирается в лицо Поппи Джонс, первокурсницы с моего факультета по истории Второй мировой: высокая девушка с большими голубыми глазами и блестящими светлыми волосами, которые она всегда собирает в хвост. Хотя внешне она почти полная моя противоположность, она так сильно напоминает мне Рокси в юности. Такая жизнерадостная и такая лёгкая на подъём, её так просто порадовать.

Хотя я всегда рад видеть Поппи, я оглядываюсь по сторонам, убеждаясь, что за нами не наблюдают. Не мои коллеги и не её одногруппники, в том, что преподаватель идёт рядом со студенткой, нет ровным счётом ничего плохого. А Роксана. Хотя я и знаю, что она ещё долго будет лежать в постели, я инстинктивно боюсь, что она увидит меня с Поппи и неверно истолкует ситуацию. Последнее, что мне нужно, это повторение прошлогоднего фиаско с Мией Кэмпбелл и месяцы, когда Роксана будет дышать мне в затылок. Но воздух, разумеется, чист, и моё унылое утро только что стало куда светлее.

Когда наконец добираюсь до своего кабинета, обшитого дубовыми панелями, я едва успеваю стянуть пальто, как кто-то стучит в дверь.

— Войдите.

Дверь со скрипом приоткрывается, и на пороге появляется миссис Стаббс в твиде, моя хмурая секретарша: волосы стянуты в тугой седой пучок, а толстые круглые очки сползли низко на тонкий нос.

— Чудесного утра, Беатрис, — говорю ей бодро, но она полностью игнорирует моё приветствие, как игнорирует его вот уже десять лет.

И слава богу. Кого миссис Стаббс не игнорирует, того она почти без передышки донимает своим «исследованием» призраков, злых духов, фей и прочего. Странным увлечением, которое появилось у неё после безвременной смерти мужа. Я предпочитаю её враждебное молчание.

— Бейтс сказал, что сегодня вам нужно пройти в кабинет Уилсона и забрать всё, что хотите. К концу недели там должно быть пусто, — холодно, поучающе сообщает она.

— Понял, Беатрис, спасибо, — отвечаю я, прочищая горло, и она выходит, закрывая за собой дверь прежде, чем я успеваю попросить её сделать мне чашку чая.

Ну и ладно. Судя по тому, какими взглядами она одаривает меня всякий раз, когда я прошу горячий напиток, велика вероятность, что чай всё равно был бы с щепоткой плевка. Сделаю себе сам, а потом пойду на первую пару, где, без сомнения, меня уже будет ждать сияющая Поппи, заняв место в первом ряду лекционного зала.

Я попадаю в кабинет Уилсона только ближе к вечеру, когда заканчиваются занятия. Я, наверное, мог бы воспользоваться свободным часом посреди дня и зайти туда. Но и так не спешу возвращаться домой. И, если честно, часть меня хотела откладывать разбор вещей Уилсона как можно дольше.

По всему кампусу ходят слухи, будто там орудуют призраки замученных душ со времён приюта: женщин, которые так и не выбрались отсюда живыми, погибнув от пыток, насилия и пренебрежения, замаскированных под «инновационные медицинские практики». Но для меня после тридцатого ноября прошлого года именно этот уголок нашего корпуса кафедры истории стал по-настоящему населённым призраками.

Населённым призраком человека, которого я считал, что знаю, но не знал, потому что в нём с самого начала, должно быть, таилось зловещее семя того, что он совершит, а я не заметил ни его первого робкого ростка, ни его полного расцвета, пока не стало слишком поздно.

Населённым призраками его жертв, погасших так внезапно и резко от его руки, что кажется, будто у них не хватило времени уйти полностью, и какая-то часть их до сих пор задержалась, как тень, отделившаяся от того, кто её отбрасывает.

И, возможно, населённым призраком меня тоже, версией меня, которой больше не существует, той, что думала: подобные ужасы случаются только с другими людьми и где-то в других местах.

В отличие от моего уютного уголка, кабинет Уилсона просторный и разделён на две части: большой передний кабинет, где стоял его стол и где он принимал студентов в часы консультаций, и меньший задний, который служил скорее складом для разных исторических артефактов, которые тот изучал. Именно они и привели меня сюда. Уилсон приобрёл их на университетский грант, а значит, они являются собственностью факультета. Мне нужно просмотреть их и решить, хочу ли я использовать что-то из этого для своих исследований, пока всё не передали в музей-партнёр университета в Карлайле.

Я пересекаю прямоугольный передний кабинет. Он светлый и просторный, его белые стены и большие окна резко контрастируют с задним кабинетом, который обшит дубовыми панелями и завален вещами. В восточной стене у него вырезано лишь одно высокое узкое окно.

Щёлкаю выключателем, но ничего не происходит. Комната остаётся тёмной и полной теней. Я поднимаю глаза и вижу, что все лампочки в старой, шаткой люстре разбиты. Трудно сказать, произошло ли это из-за какого-то сбоя с электричеством или Эндрю решил их расколотить по причинам, которые, вероятно, имели смысл только в его голове.

В комнате пахнет пылью, а вдоль стен до самого потолка выстроены штабеля коробок, в которых, я знаю, лежат аккуратно завёрнутые средневековые тарелки и маленькие доисторические статуэтки. Есть и несколько более крупных, неупакованных статуй, два меча в прозрачных футлярах и кобуры для пистолетов XIX века, защищённые пластиком. Но моё внимание сразу же приковывает арочная форма справа: она стоит на довольно обычном столе и прислонена к стене напротив окна. Её закрывает чёрная вуалевая накидка из шифона, достаточно прозрачная, чтобы я видел, что под ней скрыто зеркало с тёмной, богато украшенной металлической рамой.

Ткань хрупкая и тонкая, как чёрная паутина. Вглядываясь, я замечаю, что она колышется, словно от сквозняка. Но в этом неприметном движении есть что-то жуткое.

Оно ритмичное, чуть сбивчивое, как сердцебиение. Слишком точное, чтобы его мог вызвать такой непредсказуемый фактор, как колебание воздуха. Я тяжело сглатываю, а тело запоздало реагирует на то, что сообщают глаза. На затылке покалывает, ладони начинают потеть, а кровь шумно и быстро гонит по ушным проходам.

И, несмотря на инстинктивное желание отпрянуть, я делаю шаг ближе, затем ещё один. Первый звучит громко в странной акустике этого маленького помещения с высоким потолком. Но второй тонет в шуме. Шуме, похожем на низкий гул, на жужжание, состоящее из множества нашёптываний. По позвоночнику пробегает холод, потому что этот звук совершенно неестественный. Мозг начинает работать на пределе, перебирая десятки возможных причин, но ни одна из них не объясняет услышанное. Он механически ритмичен, но при этом органичен по своей природе. Это звук, который издаёт нечто… живое. Но живое ненормальным, нездоровым, злокачественным образом. Оно живо так, как живы раковые клетки.

И всё же, хотя инстинкт кричит мне бежать оттуда как можно быстрее, что-то тянет меня к этому зеркалу. Не любопытство и не интерес, а что-то, похожее на рыболовный крючок, впившийся в доисторическую часть моей души, над которой у меня нет власти.

Я останавливаюсь примерно в четверти метра от зеркала, пальцы сжимаются на вуали. Осторожно тяну её, стараясь не порвать, но она расправляется и соскальзывает, будто по собственной воле, со свистящим вздохом, тихим по громкости, но всё равно слишком громким для такой невесомой ткани.

Передо мной во всей красе открывается старинное зеркало. Взгляд мгновенно притягивает центральная деталь в верхней части рамы: объёмный череп, чуть наклонённый вперёд так, словно он смотрит вниз на того, кто стоит перед зеркалом. Глазницы пусты, но в их тёмной глубине будто что-то вспыхивает, и я в страхе резко отвожу взгляд.

Но я всё равно стою, парализованный, не в силах ни двинуться, ни уйти. Осторожно провожу пальцами по краю рамы. И тогда замечаю слова, выгравированные между искусными завитками на языке, который я узнаю̀ как архаичный румынский, родной язык матери Рокси.

Ноздри обжигает резкий запах, нечто среднее между дымом и горелым ароматом зимнего мороза. Ледяной дым.

Почему я не могу уйти? Почему меня тянет всмотреться в своё отражение в стекле зеркала, удивительно целое, если учесть, что ему должно быть сотни лет? Сейчас я первым признаю̀: я не ненавижу свой вид. Коллеги, которые стареют заметнее меня, любят списывать всё на гены. И правда, меня природа не обделила: густые каштановые волосы, высокий, спортивный силуэт и та самая резкая, «высеченная» челюсть, которую принято считать привлекательной. Но я выгляжу так ещё и потому, что вкалываю ради этого. Я слежу за тем, что ем и пью, регулярно тренируюсь, всегда поддерживаю бороду аккуратно подстриженной и на ночь наношу на лицо ретинол. Внешность решает многое, особенно в нашей профессии. А чтобы быть настолько популярным у студентов, насколько я есть, я слежу, чтобы соответствовать.

И всё же это зеркало искажает самым странным образом. Моё лицо кажется более гладким, блестящим от юношеского сияния, а зубы в моей ухмылке на тон белее, чем я точно знаю, они есть на самом деле.

Стоп.

Как я вообще вижу в зеркале свои зубы? Я не улыбаюсь… улыбается только моё отражение!

Сердце ухает вниз, а нутро заливает едкой паникой. Грудь сжимается, я с трудом вырываю из себя каждый вдох, и кажется, что подо мной распахнулся пол, как люк-ловушка, а я лечу в свободное падение. Почти машинально перевожу взгляд с ухмыляющегося двойника на то, что вокруг него, на отражение комнаты, в которой нахожусь.

Меня накрывает мощная волна тошноты, воздух входит только рваными, паническими хрипами, и ноги становятся как желе.

Комната в зеркале пуста.

Никаких коробок.

Никаких статуй.

Никакого хлама.

И стены там серые, а пол из очень тёмных деревянных досок. С потолка свисает знакомая люстра, но вместо разбитых лампочек на ней красуются зажжённые свечи из чёрного воска, источающие тёмные подтёки, и пламя их неестественно неподвижно

Я, должно быть, сошёл с ума. Вот и всё! Психоз! Такое ведь бывает, правда? Особенно под давлением? А год у меня был стрессовый, тут без вопросов. То, что сделал Уилсон, могло серьёзно ударить по психике любого. В этом нет стыда. Терапия и лекарства это исправят. Здесь не происходит ничего такого, чего нельзя было бы объяснить рационально…

Все мысли исчезают из головы от того, что я вижу в зеркале следующим. Губы размыкаются в немом крике, ноги наконец подламываются, и я падаю на холодный, твёрдый пол.

Этого не может быть!

Нет…

Нет!

НЕТ!

Я снова и снова говорю себе, что решила сыграть примерную жену на этот вечер ради того, чтобы умилостивить Сайласа после вчерашнего, а не потому, что мне хочется тянуть время или, ещё лучше, вообще избегать работы над следующей книгой. Я выкрутила термостат повыше, чтобы можно было надеть красное облегающее платье, которое любит Сайлас, и не мёрзнуть. Я накрыла на стол и достала вычурные латунные канделябры, семейные реликвии, перешедшие от бабушки Сайласа. Или от двоюродной бабушки? В любом случае, я вставила в них новые свечи и зажгла. Расставленные ровно по столу, сейчас они главный источник света в комнате, вместе с люминесцентными полосами под кухонными шкафами.

Первый этаж в нашем доме устроен по принципу открытого пространства. Арка ведёт из передней на кухню, а наша длинная прямоугольная гостиная тянется параллельно и передней, и кухне, а соединяет всё это неоправданно большой обеденный стол, на котором настоял Сайлас. И хотя Сайлас полностью обновил дом, когда впервые сюда переехал, обставив его безвкусной современной мебелью, с чем я никогда бы не согласилась, если бы мы уже тогда жили вместе, деревянный пол остался оригинальным, о чём говорят многочисленные царапины и неровности. Сайлас их ненавидит, а мне кажется, они придают характер нашему дому, у которого иначе вообще не было бы характера.

Я бегаю по кухне босиком, ставлю в духовку противень с домашними йоркширскими пудингами и перекладываю овощи и картофель в сервировочные блюда.

Достаю вино из холодильника, размышляя, заметит ли Сайлас, что бутылка уже наполовину пустая, когда пламя свечей дрожит, и тени пляшут по потолку, словно от внезапного сквозняка. Я ставлю бутылку на деревянную столешницу и поворачиваюсь, чтобы достать из ящика штопор. И именно тогда замечаю нависающую тень в арке: внушительную и совершенно неподвижную.

— Сайлас, это ты? — неуверенно спрашиваю я.

Меня коробит, потому что, хотя я узнаю̀ его силуэт, я узнала бы его где угодно в мире, ему совершенно не свойственно входить в дом бесшумно и не объявляя о себе. И потом… он стоит иначе. Выше и жёстче, плечи шире и ровнее, словно его осанку нисколько не искривили годы и годы, проведённые над тетрадями и работами.

— Ты как раз вовремя. Ужин почти готов. Раз уж вчера мы его не устроили, я сделала ростбиф. И йоркширские пудинги, твои любимые, — щебечу я, мой голос звучит пронзительно на фоне молчания Сайласа, давящего, как надвигающаяся гроза.

Он не отвечает. Просто стоит совершенно неподвижно и смотрит на меня, а лицо скрыто в тени передней. Но направленный взгляд всё равно ощущается, на каком-то подсознательном, почти физическом уровне.

— Сайлас? Что-то случилось?

Он наконец входит на кухню, и, хоть здесь и сумрачно, свет падает на его лицо, одновременно знакомое и незнакомое. Как будто привычные, въевшиеся усталые линии сгладились, чтобы уступить место другим, похожим на рубцы от лезвия, вырезающим на нём жестокую гримасу.

— Сайлас, что произошло?

Паника, которую я никогда бы не подумала, что он способен во мне вызвать, накрывает меня, и я лихорадочно перебираю в памяти, чем могла его разозлить. Но ничего не нахожу. Я ему не изменяла, ни разу не тратила значительных сумм без его разрешения, я была для него не иначе как образцовой маленькой женой. Тогда что? Его уволили? Можно ли уволить, если у него бессрочный контракт?

Резкий запах подгоревшего теста жалит ноздри, и я бросаюсь к духовке, чтобы достать пудинги.

— Оставь, — низкий, хрипловатый голос останавливает меня на месте. Интонация ровная и чужая, но тембр такой, который я узнала бы даже во сне.

— Что?

— Я сказал: оставь, — повторяет Сайлас, подходя ближе.

— Сайлас, ты меня пугаешь, — я подавляю желание отступить от него.

— Хорошо. Страх и есть правильная реакция на меня, — говорит он, и уголок его рта дёргается в чём-то почти, но не совсем похожем на улыбку.

Затем, слишком быстро, чтобы я могла полностью осознать цель этого движения, он сметает мои тщательно расставленные тарелки, бокалы и канделябры со стола одним решительным взмахом руки. Я так медленно осознаю случившееся, что звон бьющегося фарфора достигает моих ушей с задержкой, рассинхронизировавшись с тем, что видят мои глаза, и словно не имея отношения к осколкам стекла и фарфора на полу.

Дыхание спирает в горле, лёгкие сжимаются почти так, словно моё тело решило, что лучше задохнуться, чем сносить гнев обезумевшего мужа. Я снова в той уборной на втором этаже в последний день ноября, тянусь за последней сигаретой в своей жизни, и воспоминания проносятся перед глазами.

Но, прежде чем я успеваю либо умереть, либо заново обрести способность дышать, Сайлас наступает на меня — его движение плавное и угрожающее. Его руки обхватывают мою талию, пальцы впиваются в нижние рёбра, вскрик срывается с моих губ, когда он поднимает меня и с силой усаживает на расчищенный стол. Его лицо зарывается в мои волосы. Его дыхание щекочет меня, и я прерывисто хихикаю.

— Сайлас, что ты делаешь?

Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, заставить посмотреть на меня, заговорить со мной, объяснить, что происходит. Но он игнорирует мои усилия, неподвижный, как гора.

Запах гари становится резче, но мне плевать.

— Что я делаю? — хрипит он, повторяя за мной. — Я втрахиваю в тебя сына, вот что я делаю.

Жар заливает меня с головы до пят и скапливается внизу живота. Я издаю потрясённый вздох. Не помню, когда он в последний раз говорил со мной в таком тоне.

— А вдруг будет девочка? — подразниваю я его, не в силах сдержаться, хотя на подсознательном уровне чувствую, что это замечание неуместно, и испытываю неловкость — ту самую, какую испытала бы, если бы рассказала шутку, над которой никто не засмеялся.

— Нет, — более ощутимый поток его дыхания обжигает мою обнажённую кожу, когда он выдавливает это слово с контролируемой агрессией в голосе. — Нет, я делаю только сыновей.

— Хорошо, Папочка, — это вырывается прежде, чем я успеваю себя остановить, но моя тревога быстро сменяется заинтригованным возбуждением.

Сайлас лишь рычит в ответ. Он забирается мне под юбку обеими руками. Я упираюсь ладонями в гладкую поверхность стола, готовясь приподняться, чтобы позволить ему стянуть трусики. Но вместо этого он цепляет пальцами кружево, крепко сжимая его. Звук разрывающейся ткани звучит шокирующе громко для такого маленького клочка материи, но у меня нет времени раздумывать об этом. Потому что он стягивает ошмётки моих порванных стрингов вниз по ногам и бесцеремонно швыряет их на пол.

Он выпрямляется, убирая лицо от меня, густые каштановые волосы с совсем лёгкой проседью падают ему на глаза. Он толкает меня в плечи, отклоняя назад так, что я опираюсь на локти позади себя. Затем хватает меня за бёдра, дёргая вперёд, пока мой вес не перемещается в основном на поясницу. С задравшимся подолом платья моя пизда оказывается прямо перед ним, ничем не скрытая и готовая к тому, чтобы её взяли. Моё дыхание учащается, пульс молотит в ушах.

Он без колебаний проводит рукой по внутренней стороне моего бедра, три пальца уже скрючены «когтем». Он проникает в меня диким, резким толчком, и я вскрикиваю, вздрагивая.

Растирая мой клитор большим пальцем, Сайлас издаёт недовольное, гортанное ворчание:

— Ты не готова ко мне, — говорит он, продолжая грубо трахать меня пальцами, голос его звучит низко и сурово. — Сегодня будет единственный раз, когда я прощу тебе это без последствий.

Я издаю не то стон, не то вопль, когда он перестаёт толкаться рукой и вместо этого сильно вдавливает подушечки пальцев в мою переднюю стенку. Я сжимаюсь вокруг них, и волна блаженства накрывает меня. Я стону, закрывая глаза.

— Отныне я хочу, чтобы ты день и ночь думала о том, как мой член впрыскивает в тебя моё семя. Хочу, чтобы ты трогала себя достаточно часто, чтобы твои трусики были постоянно мокрыми, но никогда не доводила себя до оргазма самостоятельно, — монотонно продолжает он, сводя костяшки пальцев вместе, а затем разводя их, чтобы растянуть меня. — Потому что отныне ты кончаешь только тогда, когда я позволю. И когда я приду, чтобы взять тебя, я ожидаю, что твоя пизда будет изголодавшейся по мне и жаждущей выдоить из меня каждую каплю моей спермы.

Он проворачивает руку в моей киске со всхлипом моего нарастающего возбуждения, и я ахаю. Когда в последний раз я была такой мокрой сама по себе? Когда его костяшки трутся о мой клитор, моя голова бессильно откидывается назад.

— Если ты ещё раз позволишь себе быть настолько не готовой ко мне, я тебя накажу, — угрожает он со зловещим эхом в голосе.

И в своих мыслях я снова двадцатилетняя, перекинутая через его колено, мою задницу отшлёпывают до беспамятства по какой-то случайной причине, а по телу пробегает электрическое удовольствие от «шариков Венеры»⁴, которые он засунул в меня заранее.

— Да, Папочка, — тяну я охрипшим голосом.

— Не называй меня так, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы, строго и сердито.

О, это действительно обещает стать лучшим трахом за последние три года.

— Думаю, мне нужна серьёзная порка, Папочка. Пока я её не получу, я буду называть тебя как захочу.

С волосами, до сих пор падающими на глаза, Сайлас криво ухмыляется — и эта его кривая улыбка кажется новой и жестокой, но притягательной. Запах гари становится невозможно игнорировать, и в потемневшей комнате становится всё туманнее — она наполняется дымом, валящим из духовки.

— Ты вообще не будешь меня никак называть, — говорит мне Сайлас со зловещей ноткой в голосе. — Потому что я заставлю тебя кричать, а не разговаривать. А теперь оставайся так. Не двигайся.

— Да, Папочка, — пропеваю я, но он бросает на меня смертоносный взгляд сквозь пряди волос, пока с яростным рывком выдёргивает ремень.

Кипящее предвкушение затапливает меня при резком звуке расстёгиваемой молнии. Он высвобождает свой член, настолько твёрдый, что проступают вены, а по набухшей головке скатываются капли предэякулята.

— Дай мне вылизать его для тебя, Папочка, — сладко предлагаю я, но Сайлас даже не удостаивает меня взглядом, пристраивая кончик к моему входу, томно прослеживая щель, размазывая мои и свои соки по краям, дразня до тех пор, пока я не начинаю мучительно стонать, а мои глаза почти закатываются.

— Не сегодня. И я сказал тебе не называть меня так.

Я хочу подтолкнуть его к действиям на моё непослушание, мысли невольно обращаются к ящику под кроватью наверху, где спрятаны давно не использовавшиеся наручники, флоггеры и даже трость на случай, если он почувствует себя особенно неумолимым. Но мне не дают шанса.

Вместо того чтобы просто войти в меня, он хватает меня за бёдра, так что половинки моей задницы удобно ложатся в его огромные ладони. А затем, резко, он дёргает меня на себя, заставляя мою пизду насаживаться на всю его длину. Экстаз пронзает мой клитор, словно острый нож, пока он не упирается в самое дно, ударяя в шейку матки с силой падающего молота. Мои внутренние стенки спазмируют, растягиваясь вокруг него невероятно туго, и — как он и хотел — я кричу.

— Как ты это делаешь? — выдыхаю, пока он вращает бёдрами, а давление на мою точку G ритмично нарастает и убывает, подобно сводящему с ума сердцебиению.

У меня возникает искушение заметить, насколько больше кажется его член, но я молчу, боясь, что он обидится на намёк, будто его размер когда-либо был недостаточным. Что, справедливости ради, было не так. Но почему сейчас я чувствую его настолько остро?

— Почему ты всё ещё разговариваешь? — рычит он, крепко удерживая меня на месте, но отклоняясь назад на подушечках стоп так, что его бёдра медленно отдаляются от моих.

Он выскальзывает из меня, пока внутри не остаётся только кончик, и от этой неспешной ласки его уходящего члена моя пизда пульсирует от неконтролируемой нужды. Когда лишь едва больше сантиметра его ствола зажато между губами моей киски, он выпрямляется, десятикратно увеличивая давление. Он покачивается почти незаметно для глаза, но это безжалостно истязает меня до тех пор, пока я не начинаю дрожать, а в глазах не вскипают слёзы.

— О-о, бля-я-дь, — вскрикиваю я, зажмурившись. — Ебать, охуеть, сука…

— Опять слова, — ворчливо рокочет он, и его правая рука покидает мясистую часть моего бедра лишь для того, чтобы мгновение спустя с силой обрушиться на неё звонким шлепком.

Я вскрикиваю, кожа горит от удара, но болезненный звук быстро сменяется экстатическим, когда он вгоняет в меня свой хуй с такой силой, что стол вместе со мной отъезжает от него, скрежеща по полу громким, неприятным визгом. Я кричу от яростной вспышки блаженства, пронзающей всё моё тело. А затем от грубого удара левой руки Сайласа, на этот раз пришедшегося в бок моей задницы, жжение от которого проникает глубоко в плоть.

Мои глаза слезятся не только от мощной смеси боли и удовольствия, но и от дыма, медленно заполняющего комнату. Сайлас ускоряет темп, вбиваясь в меня и выходя обратно, каждый раз подавая стол на несколько шагов вперёд и сопровождая каждый толчок беспощадной поркой, пока моя кожа не становится ярко-красной, а я не начинаю тяжело дышать, просто чтобы справиться. Его действия почти невыносимо болезненны, но так же болезненна и обжигающая радость, пожирающая каждую мою клетку. Я валюсь на спину, ударяясь головой с громким стуком. Тяну себя за волосы и закрываю лицо ладонями, а когда убираю их, они чёрные от смеси слёз и размазанной туши.

Я чувствую себя истерзанным, порочным месивом, лишённым всякого достоинства и более чем готовым умолять о разрядке — единственном, что может спасти меня от полного безумия.

— Сделай так, чтобы я кончила, — молю я, почти рыдая. — Папочка, пожалуйста, дай мне кончить. Мне это так нужно.

Он посмеивается, и кривая ухмылка на его лице кажется дьявольской.

— Ещё нет, моя порочная прелесть, — монотонно произносит он. — Ещё нет.

У меня нет времени раздумывать над его новым удивительным прозвищем для меня. Потому что он выскальзывает из меня и отступает назад. Возбуждение на моих обнажённых складках, нежных от трения и опухших от желания, мгновенно остывает.

Я хочу запротестовать, но, прежде чем мне удаётся подобрать слова, он приказывает суровым, бескомпромиссным тоном:

— Развернись и нагнись над столом.

Я прикусываю губу, охваченная ледяным восторгом.

— Не заставляй меня повторяться, Роксана. Я не просил.

Ухмыляясь, я повинуюсь. Сухожилия на задней стороне бёдер растягиваются, а кожа покалывает от предвкушения, когда я прижимаюсь грудью к гладкой поверхности.

— Ноги шире, — раздаётся сзади властный хрип, и я делаю то, что мне велено.

Сайлас подходит ближе, пока его член не прижимается плашмя к скользкой ложбине, которая при этом контакте начинает настойчиво пульсировать. Твёрдая плоть доходит далеко за место соединения ягодиц, едва не скрывая мой другой, более непристойный вход. Эта угрожающая близость искушает меня, заставляя желать сделать шаг назад и позволить ему прорваться внутрь.

— Хватайся за край стола и держись.

Я вытягиваю руки и делаю именно это, костяшки пальцев белеют, а сердце колотится в ушах. Я смутно замечаю, что по комнате теперь кружатся струйки тёмного дыма.

Словно интуитивно угадав направление моих недавних мыслей, Сайлас кладёт ладонь горизонтально на мой зад и раздвигает ягодицы с гортанным, озадаченным «хм-м».

Я издаю сдавленный, неопределённый звук, не понимая, хочу ли выразить этим протест или разрешение. Но в любом случае Сайлас не ждёт ни того, ни другого. Я слышу влажный шлепок — он смазывает пальцы слюной во рту, а затем, вскоре после этого, мой вскрик отскакивает от стен, когда он вонзает два пальца в мою задницу одновременно с тем, как кончик его члена вбивается в меня глубоко, словно стенобитное орудие.

— Блядь, Сайлас! — кричу я.

Он долбится в меня снова и снова, с силой, одновременно разоряя меня своими пальцами.

— Опять… ёбаные… слова, — рычит он в промежутках между толчками.

Я лишь вою в ответ, пока обжигающий жар стремительно нарастает глубоко в моём теле, а экстаз затягивается вокруг меня, словно петля. Я зажмуриваюсь и стискиваю зубы, но даже это не помогает заглушить восторженный визг, который беспрестанно рвётся из моего горла.

Свободная рука Сайласа находит мои волосы и крепко сжимает их в кулак. Он приподнимает мою голову, и жар его крупного, сильного тела обволакивает меня, когда он склоняется надо мной. Его дыхание щекочет меня, когда он шепчет мне на ухо:

— Ты всё хочешь называть меня «Папочкой», но ты ведь не хочешь, чтобы я трахал тебя как папочка, верно? Ты не хочешь, чтобы о тебе заботились. Ты жаждешь быть разорённой. И именно это ты получишь.

Должно быть, он доволен, потому что ему наконец удалось лишить меня способности говорить. Я просто продолжаю рыдать — не столько в ответ на его слова, сколько на то, как он уничтожает мою пизду: безжалостно и неумолимо, словно намереваясь сделать так, чтобы я больше никогда не смогла ею воспользоваться. Вторжение его пальцев чуть выше не менее брутально, их толчки глубокие, быстрые и полностью доминирующие. Слёзы текут по моим щекам, дым обжигает горло, а передняя часть бёдер и промежность сильно разбиваются о край стола. Не то чтобы у меня было много внимания на такие незначительные неудобства.

Несмотря на мои усилия удержать его на месте, стол скребёт по полу, соревнуясь по громкости со звуками, которые издаю я, пока Сайлас продолжает вбиваться в меня, трахая жёстче, чем когда-либо в жизни, разоряя меня более основательно, чем я считала возможным. Он не просто перекраивает мои органы, он их уничтожает, и всё это слишком чересчур — будто я сражаюсь лишь за то, чтобы просто выжить. Мощный оргазм созревает внутри, но я не нахожу в себе сил его достичь. И всё же последнее, чего бы я хотела, — это просить его быть нежнее. Я наслаждаюсь его редкой свирепостью, эта опасная пытка, своего рода эджинг⁵, заставляющий моё непрекращающееся удовольствие раздуваться до животных масштабов, далеко за пределы разумного или даже терпимого.

Пока одна рука всё ещё глубоко зажата между моих ягодиц, пальцы другой руки Сайласа касаются моих губ и силой проталкиваются в мой рот.

— Соси их, — приказывает он мне ровным, сдавленным голосом, и то, что я делаю, нельзя даже назвать подчинением, потому что у меня больше нет ничего похожего на свободную волю или способность протестовать, когда он командует.

Я прижимаюсь зубами к его костяшкам и, перебирая под ними языком, тяну их так, словно это его член. Сайлас удовлетворённо ворчит позади, прерывая толчки, чтобы повращать бёдрами. Основание его плоти давит на мою лобковую кость, безжалостно растирая её, словно намереваясь содрать окружающую кожу. Я визжу и впиваюсь в его пальцы. Он мрачно посмеивается и возобновляет свои движения, работая во мне как поршень, пока я не покрываюсь холодным потом.

То, как я полностью теряю контроль, та интенсивность, с которой он заставляет моё тело реагировать, почти ужасает. Боли больше нет. Ни жара, ни холода. Ни звуков, ни вкусов. Только солнечная буря, бушующая внутри меня. Я слепа и глуха, и в таком состоянии не увернулась бы даже от падающего дерева. Моё тело мне больше не принадлежит. Оно стало лишь проводником для силы, против которой само бессильно.

Но затем член Сайласа в моём теле яростно пульсирует в преддверии его собственной кульминации, и его карающий темп слегка замедляется. Ровно настолько, чтобы я могла взлететь. Электрический разряд прошивает меня до самых кончиков пальцев рук и ног. Я дрожу и содрогаюсь, лёгкие перехватывает. И всё погружается во тьму, пока я проживаю самый сокрушительный оргазм в моей жизни.

Когда прихожу в себя, я неистово кашляю, дым обжигает мои лёгкие изнутри. Я всё ещё лежу на столе, но на спине, хотя и не помню, как переворачивалась. Сайлас возвышается надо мной, закинув мои ноги себе на плечи.

— Ой, да ладно тебе, — жалуюсь охрипшим голосом. — Я думала, мы договорились, что не будем заниматься всей этой чепухой с попытками зачать… о-о-ой, АЙ! — мои руки взлетают к животу, глаза едва не вылезают из орбит. — Жжёт!

— Это пустяки, всё будет в порядке. Дай себе минуту, — говорит Сайлас ровным тоном. — Дыши глубже.

Я хнычу, затем открываю рот, чтобы поспорить с этим утверждением.

— Роксана, делай, что я говорю. Глубокий вдох, прямо сейчас, — его пальцы крепче сжимаются на моих бёдрах.

В его взгляде и в этом едва уловимом жесте есть что-то настолько твёрдое, настолько властное, что протесты замирают на моих губах, и я просто делаю то, что он хочет: глубоко вдыхаю, затем выдыхаю, раз, два, три… только чтобы понять, что он был прав — жжение утихает. И всё же, что это, мать его, было? У меня какая-то инфекция?

Впрочем, у меня нет времени раздумывать над этим, так как есть дела поважнее. Например, тот факт, что проклятые йоркширские пудинги вот-вот сожгут наш дом. Я снова кашляю, слёзы текут по щекам.

— Мне нужно вытащить их, пока мы тут не задохнулись, — пытаюсь скатиться со стола, но Сайлас крепко удерживает меня на месте.

— Нет. Оставайся здесь и держи ноги поднятыми, иначе будут последствия, — угрожает он и направляется к духовке.

Будучи собой, я, конечно, подумываю о непослушании. Но я настолько опустошена, настолько полностью удовлетворена, что на сей раз даже я решаю не рисковать. Вместо этого обхватываю руками согнутые колени и наблюдаю, как он открывает хромированную дверцу встроенной духовки и лезет внутрь. Из-за сильной усталости мне требуется минута, чтобы до конца осознать увиденное, а к тому моменту, как я осознаю, Сайлас уже возвращается к столу.

— Как ты не обжёг руки? — спрашиваю, приподнимая голову, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ты же не надел прихватки!

— Хм. Похоже, я их немного обжёг, — он переворачивает ладони и растопыривает пальцы, глядя на них с неким недоумением.

Затем его взгляд с хмурым выражением перемещается на мою пизду.

— Ты протекаешь.

— Ну а чего ты ожидал? — усмехаюсь я, снова откидывая голову и закрывая глаза. — Твоей спермы было так много. Серьёзно, что с тобой сегодня такое?

Он не отвечает.

— Дай я тебя вытру, — говорит он вместо этого.

Я жду, что он пойдёт за бумажными полотенцами к кухонной стойке. Именно поэтому для меня становится полной неожиданностью, когда его язык прорезает мою щель, а затем облизывает всё вокруг — ловкий и гибкий в своём целенаправленном движении, пока его руки мнут мои бёдра.

— Твою мать, Сайлас! — ахаю я от этого вторжения.

Сначала он лишь стонет в ответ, обводя мой клитор кончиком языка. Звук, который он издаёт, настолько полон му̀ки и страдания, что это задевает что-то нежное внутри меня, и внезапно этот жест кажется скорее интимным, чем эротическим. Более интимным, чем любое наше взаимодействие за последние годы.

— Сайлас…

Он на мгновение прижимается лицом ко мне, его щетина жёсткая, но само прикосновение нежное.

— Порочная прелесть, — тянет он, и его дыхание обжигает мою плоть. — Как мне вообще когда-нибудь может стать мало твоего вкуса?

— Глупый вопрос, — отвечаю я. — С чего бы тебе вообще должно стать его мало?

Мои глаза резко распахиваются, но вокруг кромешная тьма, я ничего не вижу и не понимаю, где нахожусь. Сердце бешено колотится в груди. Я весь покрыт холодным потом, во рту сухо, и я чувствую себя слабым и бесформенным, будто начинаю заболевать.

Через несколько мгновений до меня доходит, что под головой подушка, а ноги запутались в одеяле. Я в постели, в нашей спальне. Но как бы я ни пытался перерыть память, я не помню, как сюда попал.

Когда глаза привыкают, я различаю нависающее белое пятно нашего встроенного шкафа. И окно слева, занавешенное шторами, и компактный силуэт тела Роксаны под одеялом рядом со мной. Она лежит на животе, тёмные волосы разлились вокруг головы.

Под импульсом, который будто приходит извне, я тянусь рукой и кладу ладонь на изгиб её задницы. И в ту же секунду через меня проходит электрический разряд, обжигая каждый сантиметр.

Перед глазами вспыхивает что-то красное, и я задыхаюсь от силы ощущения. На долю секунды мне кажется, будто сейчас у меня будет самая жёсткая эрекция в жизни. Но ощущение исчезает прежде, чем это успевает случиться. И всё же мои пальцы сжимают плоть Роксаны куда сильнее, чем я бы захотел сознательно, и я понимаю это только тогда, когда она стонет и шевелится. Она приподнимается на локтях и отбрасывает волосы назад, чтобы посмотреть на меня.

— Прости, Рокси… — хриплю я, сорванным голосом.

— Только не говори, что ты хочешь ещё один раунд? — произносит она, улыбка слышится в её голосе. — Серьёзно, что на тебя сегодня нашло?

— Что?

Она опять пьяна? Я знаю, что с той ноябрьской ночи она приканчивает почти по бутылке вина в день, даже если пытается это от меня скрывать.

— Вообще-то я только за. Ты же меня знаешь, — тянет она соблазнительно, проводя рукой по моей груди.

Я хватаю её за руку и отталкиваю.

— Ты что, мать твою, несёшь, Роксана? — спрашиваю я, повышая голос.

Она замирает, в позе её тела читается неуверенность, которую из-за темноты я не вижу, но знаю: она отпечаталась у неё на лице. Короткий укол вины перекрывает раздражение.

— Прости, я просто в замешательстве. Мне плохо. Но, правда, что ты имела в виду?

Она выпрямляется, но, к счастью, держит руки при себе.

— Я имею в виду совершенно невероятный секс, который ты мне устроил чуть ранее, — тон у неё всё ещё флиртующий, но теперь в нём слышится осторожность. — Неудивительно, что ты выжат после такого олимпийского выступления.

Я втягиваю воздух, мозг раскручивается на полной скорости, и весь мой мир съезжает с оси. Очевидно, кто-то из нас двоих сходит с ума. И хотя обычно я бы счёл Роксану более вероятным кандидатом, мне приходится признать: провал в памяти похож на обвиняющий палец, направленный в меня.

Что последнее я вообще помню?

Я помню, как вошёл в кабинет Уилсона. А потом ничего, часы просто исчезли. И не так, как бывает, когда не можешь вспомнить обычный, ничем не примечательный вторник трёхлетней давности. Потому что даже если воспоминания об этом испарились, остаётся ясное ощущение, что тот вторник был прожит. А здесь я чувствую, будто эти часы у меня отняли полностью, вырубили и выдрали из ткани моей жизни. Будто в эти часы я вообще перестал существовать.

Нет, погодите, кое-что я всё же вспоминаю.

Я помню… страх. Помню, что боялся сильнее, чем когда-либо. Но не понимаю, чего именно. Если повезёт, это был просто единичный психотический эпизод, и мне не о чем волноваться.

И всё же, опускаясь обратно на подушку и закрывая глаза, я твёрдо решаю: если это случится ещё хотя бы один раз, я обращусь к специалисту по психическому здоровью. В отличие от Роксаны, которая наотрез отказалась идти к психотерапевту даже после того случая с Уилсоном в прошлом году, мне не стыдно просить о помощи, когда она мне нужна.

— Нет, нет, нет. Спасибо. Нет. Я не могу ждать три недели, это происходит слишком часто. Нет, нет, в отделение неотложки мне не нужно, но спасибо вам огромное за заботу… нет, нет, до свидания! — обрываю я регистраторшу клиники психиатрии «Иден-Вейл» на полуслове, нажимаю отбой и швыряю телефон на стол.

Я тру глаза и развязываю галстук, но лёгкие обжигает, и с каждым вдохом они хрипят. Несмотря на открытое окно, мой уютный кабинет сегодня кажется душным и тесным, дубовые панели словно сжимаются вокруг меня. Провожу рукой по волосам, и пальцы становятся влажными. Именно тогда я осознаю, что кожа у корней волос лоснится от пота, а под мышками расплылись мокрые пятна.

Ругнувшись, я расстёгиваю пуговицы, стягиваю рубашку и направляюсь к комоду слева за запасной. В спешке цепляю ногой плетёную корзину, и её содержимое разлетается по ковролину. Разумеется, недоеденная ночная овсянка, которую я ел на завтрак, выливается из контейнера, молоко и йогурт впитываются в тёмно-зелёную ткань.

В ту же секунду в дверь стучат, и по привычке я приглашаю вошедшего, вместо того чтобы попросить зайти позже. Как назло, это не кто иная, как миссис Стаббс. Её тонкий нос морщится от отвращения, едва она переступает порог. То ли из-за мусора на полу, то ли из-за вида меня в одной лишь майке, понять сложно.

— Беатрис, рад вас видеть, — приветствую её, даже не пытаясь скрыть сарказм в голосе.

— Взаимно, — отвечает она тоном, ничуть не уступающим моему. — Вам нехорошо? — хмурится она, оглядывая мой растрёпанный вид. — Вы выглядите ужасно.

— Спасибо вам огромное. Что-то было нужно? — я рывком выдвигаю ящик и вытаскиваю новую рубашку в хрустящей пластиковой упаковке.

— Звонил Стюарт Вудроу из спортивного центра. Вы должны были присоединиться к нему на сквош десять минут назад. Говорит, он пытался дозвониться вам на мобильный, но так и не смог.

— Блядь, — ругаюсь я, и Стаббс бросает на меня хмурый взгляд. — Сегодня же пятница, да?

— Верно.

— Просто чудесно, — оставив новую рубашку наполовину не застёгнутой, я делаю два шага к стоящему отдельно шкафу на противоположной стороне кабинета и хватаю из него спортивную сумку, даже не заглядывая внутрь. — Беатрис, будьте добры, уберите это, ладно?

Я вылетаю за дверь до того, как она успевает возразить.

Спортцентр всего примерно в четверти километра отсюда, на противоположной стороне кампуса от служебных домов, включая мой и Роксаны.

Погода за последние четыре дня ничуть не изменилась: всё так же туманно и мерзко, а сочетание холода и высокой влажности превращается в такой мороз, который пробирает до костного мозга. Я тороплюсь скорее ради того, чтобы поскорее скрыться от непогоды, чем из какого-либо уважения к Стюарту.

Если бы только гинеколог Стюарт Вудроу, муж моего заведующего факультетом, не был единственным на кампусе приличным игроком в сквош. Не то чтобы он это замечал, но я терпеть не могу этого придурка после всей той возни, которую он, сам того не желая, мне устроил в прошлом году из-за Мии Кэмпбелл. Мия была студенткой третьего курса и ходила на мой модуль по послевоенной Британии. Умная и жизнерадостная, она часто пользовалась моими консультационными часами и неизменно вплетала любезности в разговоры о курсовых заданиях. Она поразительно походила на юную Роксану, особенно тёмными волосами и стройной, миниатюрной фигурой. Но если у Роксаны кожа смуглая, благодаря румынским корням, то у Мии она была светлая, фарфоровая. Настоящая Белоснежка, особенно с её пухлыми губами, всегда накрашенными красным.

Мне нравилась Мия. Я первым это признаю. Мия мне очень нравилась. Но как бы ни хотелось, я никогда к ней не прикасался. Слишком тонкая грань. Слишком непредсказуемо. Слишком опасно. И всё же нас часто видели вместе: мы разговаривали чаще обычного, проводили больше времени, чем принято между преподавателем и студенткой. Мне нравились её энтузиазм и жадный до знаний ум, даже если я не мог позволить себе наслаждаться её красивым телом. А потом пополз слух, будто у Мии роман со старшим мужчиной. Торндэйл маленькое, изолированное сообщество. Сплетни здесь распространяются быстро, и повсюду, исключая разве что тех, о ком они. Неудивительно, что до ушей Роксаны это дошло задолго до того, как дошло до моих. И раз уж я знаю Роксану так, как знаю, для меня не сюрприз, что её сорвало с катушек совершенно по-своему: методично, тщательно, безжалостно. Тихо съехавшая и смертельно опасная.

Она наблюдала за нами издалека. Видела, как мы гуляем и болтаем после лекций, и несколько раз видела, как Мия заходила ко мне в кабинет и не выходила больше часа. Будучи собой, Роксана, разумеется, ни разу не заговорила со мной об этом, ни разу не дала мне шанса объясниться.

Вместо этого везде, где бы ни появлялась Мия, стали возникать угрожающие послания, написанные густо-красным, пугающе похожим на кровь, но только в местах без камер. В почтовом ящике Мии начали появляться письма с угрозами. Затем чёрные коробки с красными лентами, внутри которых лежала сбитая на дороге живность, гнилая и разорванная в клочья, со следами шин на пропитанном кровью мехе. Я не придал этому значения.

Потом у Мии взорвались электронная почта и сообщения в соцсетях. А затем взломали пароль к её онлайн-хранилищу, и её очень личные, интимные фотографии не просто утекли, но и были разосланы напрямую огромному количеству преподавателей и студентов, чьи адреса электронной почты я хранил на домашнем компьютере. И даже тогда я не связал воедино очевидное.

Мие стали сниться кошмары, у неё развилась парализующая тревожность, а затем случился полный нервный срыв, и она угрожала покончить с собой. Она бросила Торндэйл, и я больше никогда её не видел. А вот Роксана увидела. Примерно через полгода, и всего за две недели до тридцатого ноября.

Она поехала в Кесвик делать ногти и заметила Мию из машины: та быстрым шагом направлялась к одному из малоизвестных отелей на окраине города. Припарковавшись за углом, Роксана незаметно пошла следом. И увидела, как Мия бросается на шею мужчине средних лет, который её ждал, и целует его с жаром.

Фотографии, которые она сделала, Роксана показала мне позже в тот же день, после невероятно вкусного ужина с бараньими отбивными, который она приготовила для меня после месяцев спагетти и тостов с фасолью.

— Стюарт Вудроу, — сказала она, наклоняясь ближе с телефоном в руках, украшенных новыми, пугающе выглядящими ногтями. — Кто бы мог подумать, что именно он был её взрослым любовником?

Она подняла на меня свои раскосые глаза, глядя подчёркнуто, из-под бровей, как крылья ворона.

— Да, — прочистил я горло. — Жаль, что с ней так вышло. Она была такой способной студенткой.

Роксана едва заметно кивнула, тоже прочищая горло, но звук у неё вышел гортанный, хищный. Ни тени раскаяния.

— Возможно, — сказала она, вставая со стула и не сводя с меня взгляда. — Хотя насколько умным может быть человек, который защищает такие фотографии одним лишь «password123»?

Тогда у меня сжалось горло от ужаса, и я едва мог дышать. Но сейчас мне ещё хуже: с каждым шагом ломит каждую мышцу, и дыхание рвётся, будто я тащу на себе груз. Я иду медленно, как ни стараюсь ускориться.

Какой вообще смысл играть в сквош в таком состоянии?

И как раз когда я решаю, не лучше ли будет вообще отменить встречу со Стюартом, маленькая ладонь сжимает мою чувствительную верхнюю часть руки, и я морщусь.

— Ну здравствуйте, профессор Мур.

— Поппи. Привет.

Мой взгляд цепляется за её улыбку, за большие голубые глаза, которые впиваются в мои. Волосы у неё чуть влажные, поэтому оттенок темнее её обычного пляжного блонда.

— Куда вы направляетесь? — спрашивает она, играя крестиком на тонкой цепочке вокруг такой же тонкой шеи, открытой несмотря на суровую погоду.

Во мне вспыхивает резкая волна раздражения.

— Э-эм… я… — оглядываюсь, проверяя, не наблюдает ли кто-нибудь за нами.

— Может, пройдёмся вместе? — предлагает она, не дожидаясь ответа, и улыбается ещё шире, так что на щеках появляются ямочки.

Моё раздражение усиливается, перерастая в гнев, который я не могу ни понять, ни оправдать. Обычно я всегда рад видеть Поппи, но прямо сейчас она вызывает у меня отвращение пугающей силы. Мне хочется прикрикнуть на неё, чтобы она ушла, прикрикнуть громко, агрессивно, наступая на неё, чтобы прогнать.

Я представляю, как персиково-мягкая, гладкая кожа её лица сминается, как слёзы собираются в этих оленьих глазах. И желание сделать это, заставить её плакать и прогнать страхом, настолько сильное, что я понимаю: мне нужно уйти, пока я не сделал того, о чём думаю.

Что со мной не так?

— Не сегодня, Поппи, — торопливо говорю я. — Мне нужно бежать. Я уже слишком опаздываю.

И несмотря на то, что каждое сухожилие в моём теле кричит мне этого не делать, я срываюсь на бег и мчусь до спортцентра.

Стюарт в душевой кабинке рядом со мной. Сквозь барабанящий шум воды я слышу его сопение и влажные шлепки ладоней по коже, когда он намыливает себя.

Он всегда настолько отталкивающий, или я просто замечаю это сильнее, потому что сам не в себе?

С отвращением выключаю душ и выхожу, оборачивая полотенце вокруг бёдер. Ряд раковин и зеркал тянется перпендикулярно линии душевых кабинок, но зеркала все запотели. Я смахиваю пар с одного ладонью и вглядываюсь в своё отражение.

Глаза немного налиты кровью, но, если честно, выгляжу я лучше, чем себя чувствую. Определённо лучше, чем это описывала миссис Стаббс. Моя кожа лоснится юным блеском, а тело кажется массивнее: мышцы на руках и груди раздулись, а вены проступили тёмным цветом.

Слишком уж тёмным. Это здесь такое освещение, поэтому они так выглядят? Но если дело только в свете, почему я не замечал этого раньше? Они поменяли лампы?

Я делаю шаг ближе к зеркалу, чтобы получше рассмотреть странность, как Стюарт вдруг выпускает небольшой, влажный пердёж, плохо скрытый шуршанием падающей воды. И хотя это идеально совпадает с тем, как я себя чувствую, отвращение, отпечатавшееся на выражении моего отражения, куда заметнее, чем я думал. Неужели я настолько плохо скрываю эмоции?

Я замираю и смотрю, пар кружится вокруг меня, напоминая о не проходящем тумане снаружи.

Неопределённый страх ползёт по мне, как множество тонконогих пауков. Нет ни одной причины, по которой разглядывание собственного отражения должно заставлять желудок провалиться, а лёгкие сжаться. Ни одной, кроме смутного воспоминания о том, что в прошлый раз, когда я делал это, случилось нечто ужасное, нечто совершенно невыразимое. Но это похоже на попытку вспомнить кошмар сразу после пробуждения: ужас всё ещё острый, а вот что именно было таким страшным, уже не уловить.

Я ухожу быстро, так и не попрощавшись со Стюартом.

Волна блаженства проносится сквозь меня, и я отдаюсь ей, поджимая пальцы ног и выгибая бёдра, прежде чем меня накрывает другая, более мощная волна, заставляющая каждую мышцу в моём теле напрячься и забиться в спазме.

— У-у-ух-м-м-м, — звук собственного голоса вытягивает меня из глубин ближе к поверхности сознания.

Затем приходит следующая волна с резким толчком в самом моём естестве, приправленная лёгкой болью. Её далеко не достаточно для того, чтобы я захотела это прекратить, но в самый раз, чтобы усилить моё наслаждение. Я сжимаю бёдра, и они сталкиваются с чем-то грубым и колючим.

Ещё один звук вырывается из меня, на этот раз недовольный, потому что в моё пограничное состояние вторгаются неприятные ощущения. Например, то, что мне холодно — по всему телу пошли мурашки, а соски почти болезненно затвердели под тонким клочком ткани.

Следующая рябь экстаза оказывается настолько острой, что я вскрикиваю, и мои глаза распахиваются.

Сейчас ночь, но шторы раздвинуты, и неровный оранжевый свет уличных фонарей заливает комнату, освещая макушку Сайласа у меня между ног. Я хочу запустить пальцы в его волосы. Но когда пытаюсь потянуться вперёд, что-то впивается в моё запястье. Я смотрю по сторонам и вижу, что обе мои руки прикованы к изголовью кровати парой давно не использовавшихся наручников.

— Сайлас, что за хрень? — требую я с улыбкой, а затем громко стону, когда он вместо ответа всасывает мой клитор. — Сайлас, я же сказала тебе, что сегодня вымотана и не хочу…

— Да, — обрывает он меня, поднимая глаза и встречаясь с моим взглядом. — Вот для этого они здесь, — он протягивает руку и стучит по наручникам с правой стороны.

Его губы снова на моей пизде, но я извиваюсь и брыкаюсь ногами.

— Но я так устала!

Он снова смотрит на меня с этой своей новой кривой ухмылкой, обнажающей лишь краешек зубов. В ней есть что-то угрожающее, что заставляет меня вспомнить о волках, кривящих пасть, чтобы показать клыки. Это может выглядеть как улыбка, но служит совсем иной цели. По мне пробегает дрожь.

— Забавно, что ты думаешь, будто мне не похуй, — тянет он.

— Сайлас!

Я только за игры в «принуждение» и давным-давно дала ему разрешение будить меня именно так, как он только что это сделал. Но в последнее время он ведёт себя очень странно. И это вселяет в меня тревогу, которая совсем не похожа на подпитываемое адреналином возбуждение, что я обычно чувствую перед чем-то захватывающим — например, когда я прыгала с парашютом. Нет, это скорее напоминает ползучий ужас, который я испытала за несколько минут до того, как той ночью меня ограбили в Бухаресте. Будто моё подсознание уже зафиксировало признаки неминуемой опасности, даже если разум ещё не может точно определить, в чём они заключаются.

Сайлас медленно облизывает губы, смакуя мой вкус, словно хищник после пожирания добычи.

— Твой рот, может, и говорит «нет», но другие части тебя говорят «да», — замечает он. — Твоя пизда так рыдает, что простыни под тобой насквозь промокли. Ты бы солгала, если бы сказала, что не хочешь меня, — он некоторое время смотрит на меня, оценивая, и затем добавляет: — А ты знаешь, что бывает с плохими девочками, которые лгут.

Я содрогаюсь, моё беспокойство и предвкушение сливаются в мощную интригу, затмевающую всё остальное. Я живу по принципу: если жизнь даёт тебе что-то слишком хорошее, чтобы быть правдой, ты просто принимаешь это и наслаждаешься, пока всё не закончилось. Даже если становится чертовски трудно игнорировать тот факт, что у моего мужа, похоже, развилось какое-то расстройство личности.

Само по себе это меня бы не беспокоило. Насколько я понимаю, эта ненасытная новая личность — значительное улучшение по сравнению со старой, безразличной. Я была бы более чем счастлива сохранить это раздвоение или, что ещё лучше, позволить новой личности полностью взять верх. Нет, беспокоит меня воспоминание об Эндрю Уилсоне, воспоминание о его безумном лице, забрызганном кровью. То, как он окончательно сорвался, превратившись в человека, которого я не узнавала. Что, если эта психическая нестабильность со стороны Сайласа — знак того, что он движется в ту же сторону? Будь у меня гарантия, что он пощадит меня, как Уилсон, я могла бы игнорировать даже это беспокойство, но у меня её нет, и поэтому я не могу. Но я всё равно ничего не могу с этим поделать, пока прикована к кровати. Так что с тем же успехом я могу хорошо провести время сейчас, а беспокоиться позже.

— Конечно, я хочу тебя, Сайлас! Я всегда тебя, блядь, хочу. Но ты что, хочешь, чтобы у меня завтра всё болело? — протестую я.

— Нет. Я говорю тебе, что ты этого хочешь.

Словно в подтверждение своих слов, он проводит языком по моему клитору, а затем дразнит его краями зубов. Моя голова с громким стуком ударяется об изголовье, и я шиплю, резко втягивая воздух.

— Сайлас… — в мой голос закрадывается поражение, и он посмеивается.

Теперь мне слишком любопытно, чтобы приказывать ему освободить меня.

— Давай поспорим.

— Что ты, блядь, имеешь в виду? — мои брови взлетают вверх.

— Спорю, что ты будешь умолять меня трахнуть тебя ещё до конца ночи. Если я прав, значит, я выиграл, и я наполню тебя до краёв, чтобы ты раздулась от моего сына.

Несмотря на мои возражения, моё естество пульсирует от нужды при его словах.

— Ты же знаешь, что в этом цикле я больше не могу забеременеть, верно? Овуляция была почти неделю назад, — я жалею о своих словах, как только они слетают с моих губ, чувствуя себя так, словно случайно задела карточный домик, разрушив фантазию указанием на то, что она нереальна.

Но Сайласа это, кажется, не беспокоит.

— Это не имеет значения, — говорит он со всей серьёзностью. — Моя жажда тебя всё та же. Этого нельзя отрицать, Роксана. Ни мне, ни уж тем более тебе.

В его голосе звучит твёрдая уверенность, которой я не слышала годами. Я мгновенно переношусь в те времена, когда он мог заставить меня согласиться на что угодно. Я скучала по тому, как он берёт управление в свои руки.

— А что будет, если ты проиграешь? — спрашиваю я.

— Я не проиграю, — он одаривает меня греховной ухмылкой.

— Ну, в этом ты, вероятно, прав, — уступаю я, скорее убеждённая, чем смирившаяся. — Иди же сюда и трахни меня как следует, Папочка.

Его улыбка становится шире, а в глазах появляется садистский блеск, от которого моё сердце пускается вскачь.

— Похоже, ты не понимаешь своего положения, порочная прелесть, — тянет он. — У тебя был шанс быть благоразумной. Теперь пришло время тебе научиться никогда больше не говорить мне «нет». Как и сказал, я не трахну тебя, пока ты не будешь умолять об этом.

Он проводит кончиком пальца по моему входу, тёплым и немного шероховатым, дразня меня перспективой проникновения, но не давая его, пока я больше не могу сдерживаться и не начинаю выгибать бёдра, пытаясь добиться соития. В этот момент он убирает руку.

— О, ну хорошо! Пожалуйста, очень-очень прошу, Папочка, я умоляю тебя, разорви мою пизду своим огромным членом. Я так по нему соскучилась.

Я раздвигаю ноги чуть шире в приглашении, но Сайлас качает головой.

— Как бы мне ни нравился твой грязный рот, это не было мольбой. Нет. Умолять — значит быть в отчаянии и на грани потери рассудка, и именно в таком состоянии ты окажешься прежде, чем я закончу с тобой сегодня ночью.

— Понимаю, — пропеваю я.

Рот Сайласа снова на моём клиторе, он сосёт его и ласкает языком, не торопясь, позволяя моему удовольствию нарастать. Первые всплески оргазма начинают покалывать во всём теле, затапливая меня от живота до макушки и кончиков пальцев, а затем снова возвращаясь к моему центру. Я поджимаю пальцы ног, моё дыхание становится быстрым и поверхностным. Моя пизда начинает спазмировать внутрь, словно пытаясь затянуть что-то глубже в себя. Внезапно я остро осознаю её звенящую пустоту, которая просто просит — нет, приказывает — заполнить её, как зуд, который нужно унять, как бездна, ноющая от собственного вакуума. Я закрываю глаза, всё моё тело напрягается в подготовке к оргазму, который, я чувствую, неизбежен, до него остались секунды, прямо сейч…

И именно в этот момент Сайлас останавливается — ровно на столько, чтобы я сорвалась вниз, пока он снова не принимается за меня, даже не дожидаясь, пока затихнет мой разочарованный стон. На этот раз он безжалостно быстро растирает мой клитор подушечкой большого пальца, изредка задевая головку ногтем с контролируемой точностью, удерживая воздействие строго на грани между болью и удовольствием. Одновременно он начинает вылизывать мою щель, и его язык кажется обжигающе горячим и шершавым, когда проникает глубоко и ведёт по моей внутренней стенке. В этом контакте есть что-то настолько бесцеремонное, настолько безапелляционное и доминирующее, что меня мгновенно уносит. Я закрываю глаза, постанывая, и мои уши наполняются непристойными, бесстыдно влажными звуками, которые издает рот Сайласа, прильнувший к моему переполненному возбуждению.

Я мечусь головой из стороны в сторону, и когда моё лицо оказывается рядом с обнажёнными подмышками, я улавливаю запах собственного мускусного, пропитанного феромонами аромата, и почему-то даже это вносит вклад в экстаз, пронзающий меня — более настойчиво и свирепо, чем раньше. Я сжимаю кулаки, дёргаю коленями и вою вместо того, чтобы просто стонать. Но замолкаю, беззвучно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, когда электричество начинает всерьёз нестись по моему телу, прорезая нервные окончания и скапливаясь в моём естестве.

Безошибочно улавливая реакции моего тела, Сайлас убирает лицо от моих ног.

— Нет! Блядь, нет, ты, грёбаный садист! — набрасываюсь я на него, брыкаясь и борясь с наручниками.

На этот раз отказ болезнен на физическом, интуитивном уровне. Всё моё тело восстаёт против этого так, как восстало бы против зажаривания на костре.

— Грязная потаскуха, — самодовольно парирует Сайлас, и его щетина блестит от моих соков. — Продолжай испытывать меня своим похабным ртом, и я выебу твои губы до крови. Я буду бить своим членом в твоё горло до синяков, пока ты не начнёшь задыхаться от рвотных позывов. А потом заставлю тебя проглотить каждую ёбаную каплю моей спермы, будто твоя единственная роль в жизни — убирать за мной, — его глаза сверкают от забавной жестокости. — Тебе это кажется заманчивым?

Я вздрагиваю от его слов. Это сочетание знакомого тембра с незнакомой резкостью прошивает меня насквозь.

— Я имею в виду… — прикусываю щеку изнутри, обдумывая ответ. — Как по мне, это звучит охуеть как горячо, — признаю я спустя некоторое время, и Сайлас посмеивается. — Мы можем это устроить. Но сначала дамы. Дай мне кончить сейчас. Ты доказал свою правоту.

Жестокий блеск в его взгляде усиливается.

— О, моя порочная прелесть, — монотонно произносит он. — Я ещё даже не начинал доказывать свою правоту. Но как раз собираюсь.

Он перекидывает сначала одну ногу, потом другую через край кровати и направляется в ванную, оставляя меня брыкаться и елозить ступнями по чёрной простыне, запутываясь пятками в прохладном скользком атласе, а затем распутываясь. Сайлас возвращается с мягким шорохом подошв по ковру. В одной руке он несёт моего любимого розового «кролика», а в другой — лубрикант.

— Я решил дать тебе насладиться им в последний раз, прежде чем выброшу его, — говорит он.

— Сделай это, и я медленно убью тебя очень тупым ножом, — парирую я.

Сайлас пожимает плечами с усмешкой.

— Можешь попытаться. Но если у тебя не выйдет, я заберу этот нож и выебу тебя им, — угрожает он бесстрастно-бодрым голосом. — К тому же, это тебе больше не понадобится, — он встряхивает вибратором в поднятой руке.

С щелчком открыв тюбик, Сайлас покрывает силиконовую поверхность смазкой, возвышаясь надо мной на кровати.

— Раздвинь ноги, пошире, — приказывает он.

На что я, разумеется, отвечаю:

— Пошел на хуй.

Опершись на один локоть, он наклоняется надо мной, и плотное давление его тела окутывает меня жаром. Он прижимает мои бёдра своими и придавливает меня, его дыхание обжигает мою грудь. Затем без предупреждения он впивается ртом в мою правую грудь, смыкает зубы вокруг соска и кусает, не сдерживаясь.

Я кричу, уверенная, что он прокусил до крови. Но когда он отстраняется, и я смотрю вниз, в раздражённой впадине, оставленной его зубами, крови нет.

— Что, сука, с тобой не так? Ты хоть представляешь, как это было больно? — требую я от Сайласа.

— Представляю, — заверяет он, ничуть не смутившись. — А ты представляешь, насколько сильнее я мог бы сделать тебе больно? Если хочешь, могу показать на другой стороне.

Он переносит вес своего тела, намеренно медленно, и его лицо сантиметр за сантиметром приближается к моей левой груди. Я пытаюсь сбросить его, но не могу даже пошевелиться под его тяжестью.

— Нет! — вскрикиваю я. — Не надо! Я сделаю всё, что ты хочешь!

В моей тревоге нет ничего наигранного, я всерьёз напугана той агонией, которой он может меня подвергнуть. Но то, что он не колеблется, заставляет меня кусать губы и сжимать бёдра. Я всегда хотела, чтобы он был готов довести меня до предела, и, кажется, он наконец готов.

И всё же я испытываю лёгкое облегчение, когда он отстраняется с низким горловым ворчанием. Мой покой длится лишь до тех пор, пока он не раздвигает мои ноги и не прижимает вибратор к клитору. В тот момент, когда он включает его, неистовое блаженство разрывает меня на части. Я выгибаю спину, мой рот ловит воздух, который не может достичь лёгких, потому что я удивлена, что мои рёбра не лопаются от того, как сдавило грудную клетку.

Моя пизда жадно пульсирует в своём непреклонном требовании быть заполненной, словно голодный рот, жующий пустоту.

Покалывающее забвение опускается на меня и начинает растворять саму материю, удерживающую мои клетки вместе. Моя зарождающаяся кульминация ослепляет и полностью подавляет меня.

Настолько подавляет, что я регистрирую щелчок кнопки лишь после того, как вибрация моего «кролика» прекращается, и мой проколотый кайф сдувается. Крича и шипя, я изрыгаю в адрес Сайласа самые грязные ругательства, какие только возможны.

Я не знаю, сколько раз он это повторяет. Я теряю счёт, окончательно распадаясь на части. Моё тело тает в поту и слезах, а непристойности растворяются во рту, превращаясь в мольбы.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, трахни меня уже…

Словно в смертных муках, я содрогаюсь под его прикосновениями.

— Пожалуйста, дай мне кончить…

Мой разум разлетается вдребезги, все осознанные мысли испаряются, пока я не превращаюсь в одно лишь животное, ведомое инстинктом.

— Пожалуйста…

Когда он, наконец, убирает вибратор насовсем, я выгибаю бёдра, трусь о пустоту, обезумев в своей яростной потребности потереть клитор обо что угодно — будь то член Сайласа или точильный камень — о что угодно, лишь бы получить разрядку.

— Вот видишь, теперь это мольба, — рычит Сайлас с порочным торжеством в голосе и откладывает вибратор в сторону.

На хуй его. В понедельник я сбегу от него, даже если это будет означать возвращение в провонявшую капустой лачугу моей матери в Брашове.

— Ты ведь усвоишь, что мне никогда больше нельзя говорить «нет», правда, порочная прелесть? — напевает он, и я разрываюсь между желанием обладать им и порывом отпрянуть.

Его пальцы прослеживают контур моей голени от самого колена до стопы. Их тёплое, шероховатое прикосновение скользит по моей коже, прежде чем они смыкаются вокруг лодыжки.

— Д-да.

Придвинувшись ближе ко мне, он закидывает эту ногу себе на плечо, а затем проделывает то же самое с другой. Сухожилия в моих бёдрах натягиваются, когда он наклоняется ближе. Я начала остывать, холод обжигает мою потную поясницу, теперь вздёрнутую в воздухе. Но стоит мне взглянуть на него, как я снова вспыхиваю. Непослушные пряди волос падают ему на глаза, а губы искривлены в порочной ухмылке. Мышцы на его руках и груди вздуваются, когда он подаётся вперёд, чтобы обхватить свой член — его испещренная венами плоть тверда как камень, а головка блестит от предэякулята.

Он ведёт им по моему входу, намеренно медленно. Это мягкое давление ощущается обжигающе горячим на фоне тёплого, скользкого месива моего возбуждения.

Я громко стону, моё истерзанное либидо одерживает верх над инстинктами самосохранения.

— Ну так что, ты до сих пор утверждаешь, что не хочешь, чтобы я трахнул тебя сегодня ночью? — спрашивает он голосом, в котором смешались бархат и сталь.

— Нет! Нет. Я хочу тебя.

— Но разве важно то, чего хочешь ты?

— Нет.

— Почему нет? — настаивает он, не переставая массировать мою интимную зону своим членом, поддразнивая и поддерживая неистовую силу моей нужды.

— Потому что ты имеешь право ебать меня, когда захочешь. Это решать не мне.

Странно: я говорю ему именно то, что он хочет услышать, но при этом действительно имею в виду каждое слово.

— Хорошо, — он похлопывает меня по бедру свободной рукой. — Моя жажда по тебе должна утоляться всегда. Это не обсуждается.

Я киваю так интенсивно, что защемляю что-то в затылке. Глядя на меня, резкие черты лица Сайласа смягчаются.

— Очень хорошо.

Он сдвигает свой член так, чтобы тот находился на одном уровне с моей пиздой, но не вводит его. Теперь он идеально готов к вторжению, и лишь на ширину пальца его кончик погружается в щель. Но как бы мне ни хотелось обратного, как бы проще ни было положить ладонь на лист пылающих углей, я остаюсь неподвижной, сопротивляясь желанию качнуть бёдрами.

— Очень, очень хорошо, — хвалит он, но что-то похожее на тень пробегает по его лицу. Нерешительность или колебание, слабая борьба, которая быстро проигрывается. — Если ты продолжишь в том же духе и всегда будешь такой благоразумной, ты обнаружишь, что существует совсем немного других вещей, которые не подлежат обсуждению. Если они вообще есть.

Я ничего на это не отвечаю. Когда он наконец вонзается в меня мощным толчком, достигая самого дна, мои глаза закатываются от одного только облегчения, и цунами ощущений почти мгновенно проносится по всему моему телу. Всхлипы сотрясают меня, из глаз текут слёзы совсем иного рода, чем раньше. Обильные, разбавленные — из тех, что очищают и не обжигают. Мой мгновенный глубокий оргазм становится освобождением во многих смыслах, а не только в одном.

Снова прижав пальцы к моему клитору, Сайлас помогает мне растянуть его как можно дольше, подбадривая мягко сказанным:

— Вот так.

И, переживая судороги во всём теле, я обнаруживаю, что моя решимость сбежать от него колеблется.

Что, если спасение — это совсем не то, чего я хочу?

— Ты садист, — говорю я Сайласу, когда он падает рядом со мной, но в голосе больше удовлетворения, чем обвинения. — Это была пытка, ты в курсе?

— В курсе, — сухо уверяет он, затем берёт крошечный ключик с прикроватной тумбочки, приподнимается на локте и отпирает наручники.

— Я не жалуюсь, — потираю запястья и устраиваюсь поудобнее на подушке. — Последние несколько дней ты другой, и это ещё мягко сказано, но в целом мне пиздец нравится. Хотя, думаю, нам стоит об этом тоже поговорить. В какой-то момент. Желательно в одежде и когда я смогу думать о чём-то ещё, кроме того, насколько хорошо ты заставил меня чувствовать себя под конец. Почти компенсировало все мучения до этого.

Сайлас не ложится обратно. Он остаётся на боку, нависает надо мной и смотрит вниз странно противоречивым взглядом.

— Ты молодец, порочная прелесть. Настолько, что, думаю, тебе это должно было понравиться, — голос у него низкий, будто он говорит скорее с самим собой, чем со мной.

Он удивляет меня, убирая влажную прядь волос с моего лба.

— Понравилось. Всё равно лучше, чем пытаться писа̀ть, — слегка смутившись, я пытаюсь разрядить обстановку.

— Тогда зачем ты это делаешь? Деньги тебе не нужны, даже если бы ты их и зарабатывала.

Я замираю, понимая, что он никогда раньше об этом не спрашивал. Ни разу. Даже когда три года назад я объявила, что собираюсь опубликовать первую книгу.

— Это просто то, что я могу делать вот отсюда. Ну то есть да, я могла бы быть удалённым инженером-программистом или, скажем, графическим дизайнером, наверное, но у меня нет головы для кодирования, а те несколько раз, когда я пробовала графический дизайн, мне хотелось выдрать себе волосы. Я училась на литературе. Писа̀ть я реально умею, понимаешь?

— Да, но зачем вообще что-то делать?

В его голосе нет обычного снисхождения, нет той нотки, словно он просто потакает моей прихоти. Нет этих завуалированных упрёков, что если это не приносит прибыли и не делает меня счастливой, то смысла продолжать нет. Поэтому я впервые отвечаю, вместо того чтобы послать его к хуям.

— Я хотела чувствовать, что не просто гнию тут. Что не просто сижу здесь и медленно морщусь и увядаю. Я хотела чувствовать, что что-то строю, а не только смотрю, как всё рассыпается.

— Хм, — задумчиво мычит Сайлас с хмурым, сосредоточенным видом, молчит секунду, а потом возвращается к прежней теме: — А что именно ты пишешь?

— В основном романтическое фэнтези, — говорю я ему.

Сначала мне становится немного обидно, что он этого не помнит, но потом я осознаю, что дело может быть в том, что бы там ни было с ним «не так». Как бы мне ни претило называть словом «не так» всё то, что включает в себя его круглосуточный трах. И поэтому я продолжаю и объясняю ему сюжет: совершенно обычная девушка, которая на самом деле является наследницей волшебного королевства, угрюмый бессмертный принц, вынужденный просить её о помощи, и злодей-граф, желающий узурпировать трон.

По мере того как я продолжаю, Сайлас хмурится всё сильнее.

— С какой стати ты вообще это пишешь? — прерывает он, не давая закончить, а затем, видя выражение моего лица, добавляет чуть мягче: — Я имею в виду, почему тебе интересно писать эту историю и этих персонажей?

— Потому что романтическое фэнтези популярно. Оно продаётся, — отвечаю капризно, не скрывая обиды в голосе.

— Только не у тебя.

Прежде чем я успеваю послать его на хрен, он развивает мысль спокойным тоном, будто совершенно не осознавая, как сильно меня ужалило его замечание:

— Думаю, что твои попытки писать такое — это всё равно что попытка выдрессировать добермана, чтобы он стал хорошей комнатной собачкой.

Заинтригованная ходом его мыслей, я проглатываю ругательства, которые хотела на него излить.

— Благопристойный мир, полный волшебных существ? Добросердечные, безупречные, высоконравственные персонажи, которые находят сладкую-сладкую любовь, защищая своё королевство? Это не ты, Роксана, — он улыбается, его зубы остро блестят. — Ты — маленькая тёмная озабоченная извращенка. От благопристойности тебя перекашивает. Ты считаешь добросердечных людей идиотами, сладкая любовь наскучила бы тебе до смерти, а единственный в этой истории, кого ты сочла бы хоть сколько-нибудь трахабельным, — это злодей. Скажи мне, что я не прав.

Смех вскипает у меня в горле и странным эхом отскакивает от стен.

— Ты прав, — признаю я. — Я бы трахнула злодея.

— А я бы разорвал его душу в клочья. Не за его преступления — им я аплодирую, — а за то, что он коснулся того, что принадлежит мне.

Я смеюсь еще немного. Он — нет.

— Будь верна самой себе, вот и всё, что я говорю. Пиши то, что у тебя получается хорошо.

Я не отвечаю на это, обдумывая его слова и одновременно думая о том, что тот Сайлас, которого я знаю, никогда бы не сказал ничего подобного.

— Можешь принести мне воды? — спрашиваю, указывая на пустой стакан на его тумбочке.

Он вскидывает брови, словно хочет отказаться.

— Э-э, нет. Ты доводишь меня до края часами, а потом трахаешь вот так? Иди и принеси мне мою грёбаную воду, иначе у нас будут проблемы.

Его губы растягиваются в ироничной усмешке. Он встаёт с кровати, берёт стакан и уходит в ванную.

Я проваливаюсь глубже в подушки и закрываю глаза. Полностью выжатая, со всё ещё частым сердцебиением и чуть поверхностным дыханием, я вдруг осознаю жгучее ощущение между ног.

— Принеси мне ещё туалетной бумаги! Тут из меня всё вытекает! — кричу я Сайласу.

Он что-то бурчит в ответ, но я не разбираю.

Я тянусь вниз и вытираю немного смеси его семени и моего возбуждения. Подношу ближе к лицу, резко втягиваю воздух, и едва успеваю понять, что вижу, как уже перекидываю ноги через край кровати и бросаюсь за ним.

Дверь ванной распахивается ровно в тот момент, когда я добегаю, и я едва успеваю вскинуть руки, чтобы прикрыть лицо, прежде чем врезаюсь в массивную грудь Сайласа. И в ту же секунду мои пальцы задевают мой нос и губы.

— Там кровь, по-моему! — говорю Сайласу, заталкивая его обратно в ванную.

Я провожу языком по губам, и у меня чуть глаза не вылезают из орбит.

— Какого хуя ты сегодня ел? — спрашиваю я, рот мгновенно наполняется слюной, пытаясь потушить адское пламя, разгорающееся внутри. — Это на вкус как чистый чили!

Отодвинув в сторону шторку в горошек, Сайлас садится на край ванны, почти как в тех моих видениях, которые часто появлялись тут в минуты одиночества. Он складывает руки на груди и вместо ответа смотрит на меня с забавляющейся улыбкой. И на миг я позволяю себе отвлечься не только на эту едва заметную усмешку, чуть насмешливую, словно он знает какой-то секрет, до которого мне не дотянуться, но и на то, насколько более подтянутым и крепким выглядит его тело, как вздуваются мышцы, как темнеют выступающие вены, как кожа туго натянута на его фигуре.

Но вместе со всем остальным это скорее тревожит, чем заводит, и я быстро возвращаюсь к теме, буквально, у меня на руках:

— Видишь красные полосы?

Я подношу пальцы ближе к его лицу, и тут же замечаю, что эти полосы не смешиваются с белой жидкостью так, как смешалась бы кровь. Наоборот, вещества остаются раздельными: красное клубится сквозь белое и вокруг него, как… струйки багрового дыма.

— Что это, мать твою? — выдыхаю я, желудок неприятно сводит. — Сайлас, что это такое?

Его жуткое спокойствие при виде того, что я обнаружила, пугает меня до дрожи. Мой муж, мистер «я один раз чихнул, пора в больницу», никогда, никогда бы не оставался таким невозмутимым при намёке на то, что с ним может быть что-то не так физически. До этого, даже во время его перепадов, в нём оставалось что-то знакомое, какая-то базовая суть. Но сейчас, в эту точную секунду, передо мной чужой человек.

С больно колотящимся сердцем я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами.

Но глаза, которые смотрят на меня, не принадлежат моему мужу.

Это глаза Эндрю Уилсона, какими они были в ту последнюю ночь ноября.

Эти радужки, окантованные красным, тёмные и большие…

Грудь сжимает так сильно, будто рёбра складываются внутрь, раздавливая лёгкие. Голова кружится, в кончиках пальцев появляется покалывание, и всё вокруг темнеет.

30 ноября прошлого года.

Поздно вечером в воскресенье я сижу дома за столом и проверяю работы. В воздухе моего кабинета всё ещё держится запах жаркого, которое Роксана, должно быть, готовила раньше. Я говорю «должно быть», потому что моё нынешнее состояние придаёт выражению «как будто и выходных не было» новый смысл. И всё же выходные, несомненно, были. Вот только моё присутствие в эти дни, мягко говоря, под большим вопросом.

Мне правда нужно как можно скорее найти специалиста, который согласится принять меня. Иначе мне, возможно, не останется выбора, кроме как поехать в приёмное отделение, потому что так продолжаться не может. Кто знает, когда кто-нибудь что-нибудь заметит?

Последнее, что я помню наверняка, это как я шёл домой в пятницу днём, когда уже зажглись фонари, мутно светя сквозь вездесущий туман и тускло отражаясь в сланцево-сером камне окружающих кампусных зданий.

А потом ничего.

Ничего, кроме самых странных, невероятно ярких снов: правдоподобных, но невозможных, тревожных, таких, какие у меня бывают, когда я сваливаюсь с температурой. Таких, что ощущаются настолько реальными, что, проснувшись, я различаю сон и действительность только потому, что знаю себя и понимаю, что я сделал бы, а чего не сделал бы никогда. Чаще всего в них я оказываюсь голым перед аудиторией, полной студентов.

Но на этот раз всё совсем иначе.

В большинстве этих снов я брожу по холмам, покрытым километрами и километрами серебристых елей, по суровым хребтам, тянущимся между глубокими ледниковыми долинами, как позвоночники великанов. Даже если бы я не узнал эту природу по её жутковатой меланхолии, я узнаю дорогу, змейкой взбирающуюся в горы серпантинами, закручиваясь сама на себя, как кишки. Якобы лучшая дорога для езды на машине в мире, с чем Роксана яростно согласна. Когда она привезла меня туда, она пролетала эти повороты с ногой на педали газа, дёргая руль из стороны в сторону с отточенной уверенностью опытного гонщика. И всю дорогу вопила от восторга, совершенно не обращая внимания на то, что я блевал в пластиковый пакет. И всё же Трансфэгэрашское шоссе единственное место из этих видений, где я точно знаю, что бывал.

Роксана справляется быстро. И когда она выходит из-за обеденного стола, весь воздух испаряется из моих лёгких. Сначала весь мир замирает и погружается в тишину, а затем он оглушительно взрывается, когда я окидываю её взглядом: мои глаза скользят по её фигуре, задерживаясь на каждой детали, от густых, только что расчёсанных вороновых волос до выкрашенных в чёрный цвет пальцев её маленьких ног.

Тени подчёркивают её скулы и линию челюсти, в то время как отблески огня выделяют возбуждённый блеск на лице и сияние в глазах. Я протягиваю ей стакан, и она подходит ко мне неуверенным шагом.

Её пальцы смыкаются вокруг предложенного стакана в то же мгновение, когда мои пальцы обхватывают трость, которую она принесла с собой, как было велено.

Она выпивает виски залпом, запрокинув голову.

— Где ты хочешь, чтобы я была? — спрашивает она, в голосе звучит лёгкое напряжение, пока она накручивает прядь волос на палец.

Зажав трость под мышкой, я наливаю в стакан ещё одну щедрую порцию виски.

— На полу. На четвереньках, — отвечаю я, и она издаёт удивлённый, сдавленный смешок, но подчиняется.

Не сводя глаз с моих, она опускается на колени, прикусывая губу, прежде чем упереться ладонями в пол, лицом к пространству гостиной. Её волосы волнами спадают на плечи. Чёрное боди оставляет открытой верхнюю часть её стройной спины. Я отчаянно хочу провести пальцами по ложбинке её позвоночника, прежде чем зацепить их под тонким кружевом и сорвать с неё. Но я сопротивляюсь порыву. Вместо этого ставлю стакан чуть выше края ткани, и она ахает, когда он касается её обнажённой кожи.

Что-то внутри меня трепещет от того, как она на меня реагирует.

— Мы поиграем в игру, — говорю хриплым голосом. — Простую. Всё, что тебе нужно сделать, — это пройти вот так круг по гостиной, чтобы стакан не упал. Вот и всё. Если справишься, я трахну тебя так, как ты сама захочешь. Моим языком, рукой, членом или вообще никак — выбор сегодня ночью за тобой.

Говоря это, я захожу ей немного за спину, и глаза, словно магнитом, притягиваются к гладким полушариям её задницы. Горло перехватывает, а эрекция настолько острая, что становится болезненной.

— А что, если я не справлюсь?

— Я выжгу на тебе своё клеймо, — резко выдыхаю через нос в безрадостном смешке.

Рокси ахает и вполоборота поворачивает голову в мою сторону, так что я вижу её в шоке приоткрытый рот. Вскоре, однако, она приходит в себя, решительно сжимает губы, а затем снова открывает рот, чтобы заговорить:

— Всё, что мне нужно сделать, это пронести стакан на спине через гостиную, верно? Только один раз? И всё?

— И всё, — подтверждаю я, но одного только ликования в моём голосе должно было быть достаточно, чтобы она мне не доверяла.

— Ты терпеть не можешь, когда я что-то проливаю на пол, — замечает она, глядя на меня искоса и постукивая костяшками пальцев по платановому паркету.

Моё нынешнее «я» вынуждено с ней согласиться, но тот, из моего кошмара, отмахивается от неё:

— Мне плевать на пол.

— Что ж, это что-то новенькое, — замечает она, между её бровей появляется складка. — Есть ещё какие-нибудь изменения, о которых мне стоит знать?

Она поворачивает голову чуть дальше, чтобы посмотреть на меня прямо, с вызовом на лице, и у меня вырывается низкое гортанное ворчание.

— Ты испытываешь моё терпение, — резко указываю я. — Тебе не стоит этого делать. Подчинение мне — твой единственный шанс помешать мне сделать то, что я хочу.

Обводя тростью её задницу в немой угрозе, я замечаю в тусклом танце теней и света от камина, что всё её тело покрывается мурашками.

Она так чутко реагирует на каждое моё действие.

Это зрелище будоражит во многих смыслах: мои яйца пульсируют, в венах бушует потребность, а сердце моего пешки — что?? — бьётся чуть быстрее.

— Ползи, — приказываю я, и она повинуется с небрежным:

— Ладно.

Она продвигается вперёд мелкими, осторожными движениями, методично переставляя разноимённые руку и колено и держа спину идеально ровно.

Умная девочка, — думаю я, позволяя ей немного опередить меня и шагая вровень с её осторожно покачивающимися бёдрами.

Именно в тот момент, когда эта мысль превращается в «моя умная девочка», я вздрагиваю и выкрикиваю:

— Быстрее!

Одновременно с этим я вскидываю руку, в которой держу трость, и слишком резко опускаю её с пугающим свистом.

Вспоминая болезненный, изумлённый вскрик Роксаны тогда в моём кабинете, я вздрагиваю и случайно провожу красной ручкой через половину студенческого эссе. Неважно, я всё равно собирался поставить за него «неуд». Но меня тошнит от ментального образа этого яростного следа на плоти Роксаны. Я должен напоминать себе, что этого никогда не было, что это лишь мой истерзанный разум пытается заполнить провалы в памяти страннейшими продуктами воображения.

Сейчас я первым признаю: когда она была моложе, до того, как я разглядел в ней те зловещие грани, из-за которых подобные игры начали казаться неправильными, я действительно мог быть с ней не слишком нежным, когда она мне позволяла. Сомневаюсь, что хоть один мужчина, проживший с Роксаной достаточно долго, упустил бы возможность перегнуть её через колено и наказать её зад, пока он не станет ярко-красным. Но никогда не этой тростью. Она всегда была нужна только для психологического эффекта, и я, чёрт возьми, был предельно осторожен, понимая, насколько это может быть жестоко.

Если бы только всё это не ощущалось так тревожно, так физиологически реально…

Ужас сворачивается кольцом в моём теле, когда я возвращаюсь в ту гостиную в своём воображении, но в него вплетается что-то ещё, нечто обжигающее и пульсирующее. Мощная, первобытная похоть, какой я никогда не испытывал в реальной жизни.

Роксана смотрит на меня снизу вверх, огонь отражается в её глазах, дополняя удивлённый вызов в выражении её лица. Она дёрнулась вперёд от удара, и стакан со звонким стуком соскользнул с её спины и теперь лежит на моём легко повреждаемом деревянном полу в луже жидкости! Нынешний «я» хочет броситься за тряпкой, чтобы вытереть это, но я лишь пассажир в собственном теле, а моему двойнику-водителю явно наплевать.

— Хочешь сдаться? — спрашивает он Роксану, но звучит это моим голосом.

— Разве ты знаешь меня как человека, который пасует перед вызовом? — она приподнимает брови и смотрит на меня с насмешливой полуулыбкой, обнажая не зубы, а только острые кончики клыков. — Наливай ещё, — она кивает в сторону стакана.

— Ладно. Возвращайся на старт, — я наклоняюсь, чтобы поднять стакан, пока она бормочет приглушенное «блядь», прежде чем развернуться и поползти в сторону бара. Её спина выгибается, подчёркивая форму задницы, ставшей ещё более соблазнительной из-за моего следа на ней.

Вновь наполненный стакан липнет от разлитого ранее спиртного, когда я возвращаю его на центр её спины.

— Пошла, — приказываю я ей, и она подчиняется, осторожно, как и прежде, но в её позе чувствуется напряжение, движения стали менее плавными, а мышцы скованными

Она ждёт нового удара, понимаю я, готовясь к нему.

Мне хочется провести пальцами вдоль той первой горизонтальной линии, испортившей её кожу. Я хочу расцеловать каждый её сантиметр, прежде чем зарыться лицом своего пешки — ЧТО?? — между её ног, уравновешивая боль удовольствием.

Я даю ей пройти несколько шагов, когда рассекаю воздух тростью, хлестнув её во второй раз. След на её коже чуть бледнее, и на этот раз я добиваюсь от Роксаны лишь стона.

Она не колеблется, держится стойко и продолжает путь. Правая рука, левое колено, левая рука, правое колено. Её спина соблазнительно изгибается, а бёдра доводят меня до безумия тем, как они покачиваются. Я представляю, каково это — если бы она двигалась именно так, но её тёплое, упругое тело было бы прижато ко мне, а я бы вошёл в неё до самого упора.

Я настолько отвлечён, что позволяю ей дойти до самого обеденного стола — настолько она собрана и методична в своих усилиях.

Ну, это ненадолго.

— Быстрее! — рычу на неё, осыпая её задницу ударами трости снова и снова. Не очень сильно, но в быстрой последовательности, пока полдюжины красных линий не пересекают её кожу, и она не начинает ловить ртом воздух, стонать и — конечно же — материться. Её движения становятся быстрее, резче, нескоординированнее. И когда она огибает угол дивана, стакан соскальзывает с её спины и откатывается прочь через вторую лужу жидкости на моём полу!

— Сука! БЛЯДЬ! — рычит Роксана от досады, ударяя кулаком по полу, прежде чем посмотреть на меня с жаждой убийства в глазах.

Дьявол, как же красиво на ней смотрится убийственная ярость!

— Ну а теперь? — спрашиваю я тоном суровым и неузнаваемым для моих собственных ушей. — Готова сдаться, порочная прелесть?

Как, мать твою, я её назвал?

— Нет. И ещё — пошел ты на хуй, — огрызается она, скаля зубы, её тон преисполнен ярости. — А ещё, когда я выиграю, как насчёт того, чтобы я трахнула тебя в задницу моим вибратором? Я ещё не решила, буду ли использовать смазку.

Она разворачивается и бросается обратно к бару на четвереньках, её колени ударяются об пол так сильно, что на них наверняка останутся синяки.

— Это будет невозможно, — стоически отвечаю я, поднимая стакан и игнорируя виски, впитывающееся в дерево. — Поскольку сегодня утром я выбросил твой вибратор.

— Ты сделал, сука, ЧТО? — добравшись до бара, она выпрямляется на коленях, чтобы испепелить меня взглядом.

Пожимаю плечами, направляясь к ней, втайне надеясь, что она набросится на меня, и представляя все способы, которыми мы могли бы бороться друг с другом, прежде чем я неизбежно одолею её, прижму к полу и буду ебать так неистово, что она закричит. Но Роксана не двигается с места, и, хотя она, судя по выражению лица, наверняка вынашивает желание содрать с меня кожу заживо — она не делает ни единого движения, чтобы воплотить это в реальность.

— Я же сказал, что он тебе больше не понадобится, — наливаю новый стакан и протягиваю ей. — На, выпей один, перед тем как попробуешь ещё раз.

Она выхватывает его из моей руки без единого слова, с притворной агрессией вцепившись в него пальцами. Порция щедрая, но она выпивает её залпом. Я забираю стакан, наполняю его снова и ставлю ей на спину. Но перед этим провожу пальцами по глубокому вырезу боди, которое на ней надето. Её кожа под моим прикосновением тёплая и мягкая. Она вздрагивает и издаёт стон.

Со смешком, который на самом деле больше похож на мой собственный стон, я провожу теперь уже свободной рукой по её пояснице. Роксана всхлипывает, когда я нежно касаюсь костяшками пальцев оставленных мной следов, и стонет, когда я запускаю руку под тонкий, промокший клочок ткани — единственное, что скрывает от меня её пизду.

— Ты, блядь, уже продолжишь или нет? — враждебное шипение тает на её языке, когда я ввожу два пальца внутрь и начинаю ласкать и дразнить, круговыми движениями надавливая на переднюю стенку, такую горячую и эластичную, податливую под моими прикосновениями лишь для того, чтобы снова сжаться.

Глубоко внутри моего живота возникает опасный спазм, яйца зловеще сжимаются, и я останавливаюсь, быстро выдёргивая пальцы пока не кончил в штаны просто от того, как она сжимает меня, словно не желая отпускать.

— Моя порочная прелесть, — бормочу, похлопывая её по заднице, не обращая внимания на следы от трости. — Тебе ведь это нравится, не так ли? Ползать кругами и быть высеченной до полного повиновения тебя возбуждает, правда, моя маленькая похотливая извращенка?

— Ой, да отвали ты, — фыркает она, но голос её охрип и полон похоти. — Мы что, собираемся торчать здесь всю грёбаную ночь? — её опасение не ускользает от меня, оно отчётливо проявляется в напряжении её тела.

Моя реакция на это ввергает меня в свободное падение — ощущение, будто промахнулся мимо ступеньки, сбегая по лестнице. Я чувствую опустошённость. Первые признаки того, что она медленно приближается к своему пределу, не приносят мне ожидаемого трепета.

— Пошла.

Рокси снова начинает ползти, решительно сжав челюсти. Левая рука, правое колено, правая рука, левое колено — она движется с точностью балерины, грациозно, несмотря на свою звериную позу. Я иду рядом, чуть позади, едва не поскользнувшись на первой луже виски, потому что не смотрю, куда иду. Да и как я мог бы, когда её обнажённые бёдра медленно трутся друг о друга, а изгиб попки то заостряется, то ритмично смягчается?

Когда мы доходим до угла дивана, я начинаю касаться её тростью. Сначала только самым кончиком, то одной ягодицы, то другой, а затем кладу её плашмя поперёк бёдер Роксаны.

Она издаёт низкий звук, полный разочарованного предвкушения.

Я хлещу её нежно, затем сильно, затем снова нежно, прежде чем перейти к ритмичным, резким, непрерывным ударам, сопровождаемым свистом воздуха и её сдавленным, несмолкающим вскриком. Под поверхностью её кожи расцветает кровь.

— Быстрее! Быстрее! Быстрее! — безжалостно подгоняю я.

Она извлекла урок из своих ошибок, потому что на этот раз не позволяет мне заставить её спешить и сохраняет темп ровным и сбалансированным, даже когда я увеличиваю интенсивность ударов до такой степени, что моё нынешнее «я» снова ахает от ужаса, а студенческие эссе лежат забытыми.

Она огибает диван и благополучно пересекает короткую сторону гостиной. Миновав следующий угол, она останавливается, тяжело дыша.

— Бля, как же больно, — скулит она дрожащим голосом.

Я вижу, что её руки немного дрожат.

— Хочешь сдаться? — спрашиваю холодным победным тоном.

Она смотрит на меня слезящимися глазами, её нижняя губа дрожит.

— Нет, — качает она головой.

— Тогда чего ты ждёшь? Продолжай!

Там, в моём кабинете, мне почти хочется крикнуть «нет!», когда мой двойник снова хлещет её, не сдерживаясь.

— Проклятье! — она роняет голову, тяжело дыша.

Что нужно знать о Роксане, так это то, что она ругается только до тех пор, пока всё не становится серьёзным. Но как только ей действительно приходится бороться, она замолкает. На самом деле, в таких ситуациях она вообще перестаёт говорить, как и сейчас, продолжая путь в полной тишине, её ладони и колени ударяются об пол с глухим стуком.

Мне кажется странным, что, в отличие от меня, она ведёт себя в точности так, как вела бы в реальности. Во снах обычно либо никто не ведёт себя логично, либо все, но редко это бывает сочетанием того и другого.

Когда она приближается к камину, тёплый свет пламени окутывает её стройное тело своим сиянием. У меня перехватывает дыхание, а яйца сжимаются, и я слишком отвлечён, чтобы мучить её дальше, ограничиваясь лишь несколькими лёгкими шлепками. И даже они вызывают у неё всхлипы, а каждый издаваемый ею тихий звук посылает электрический разряд по моему позвоночнику, когда я представляю, как она издаёт похожие звуки в ответ на то, как я вхожу в неё, доводя до одного оргазма за другим, а её тесная влажная пизда сжимает мой хуй, выкачивая из него каждую каплю спермы.

Миновав камин, Роксана приближается к финишной прямой, барная стойка уже совсем рядом. И всё же она не ускоряет темп, сохраняя каждое движение точным и контролируемым. Моё сердце бьётся быстрее, кровь шумит в ушах. Ей остаётся пройти всего метр или около того, когда я удлиняю шаг, чтобы догнать её ровно настолько, чтобы иметь возможность выровнять трость вертикально по манящей щели между её бёдрами.

Ожидая прилива скорой победы, я ударяю её по пизде так, словно намерен рассечь ту надвое.

Она вскрикивает и бросается вперёд, а стакан слетает с её спины так быстро, что часть медово-золотистой жидкости проливается ей на спину и впитывается в ткань боди.

— Нет! — она качает головой, а затем опускает её так низко, что волосы подметают пол.

Я подозреваю, что она плачет — вижу это по тому, как вздымаются её плечи. Мой триумф кажется совершенно пустым и не приносит привычного удовлетворения от того, что я довёл смертную — ха?! — до предела выносливости. Мало того, что мои яйца ноют от нужды, а член отказывается воспринимать её поражение как что-то иное, кроме своего собственного проигрыша, — в самой глубине души при виде её унижения возникает чуждое, тревожное чувство. Словно боль, рвущая что-то живое.

— Попробуй ещё раз, — на этот раз я удивлён собственным словам так же сильно, как и мой двойник, хотя и по совершенно разным причинам.

Но Рокси качает головой в знак отказа.

— Нет. Не хочу, — признаётся она тихим голосом. — Ты всё равно будешь делать так, чтобы я проиграла. Делай со мной что хочешь.

Она выпрямляется, осторожно садясь на пятки, но по-прежнему не смотрит на меня, опустив взгляд.

Моим первым импульсом было рыкнуть на неё, что это её наказание и не ей решать, когда оно закончится.

Но я этого не делаю. Потому что… мне это не нравится. Мне не нравится видеть её побеждённой.

Вместо этого я позволяю ей подняться на ноги, а затем запускаю пальцы в её волосы. Наматываю их на кулак и тяну так, чтобы она была вынуждена посмотреть на меня. На её щеках блестят дорожки от слёз, а в напряжённых уголках рта застыла горечь.

— Отпусти, — говорит она. — Какой бы урок ты ни хотел преподать, ты его преподал. Если мне приходится выбирать между тем, чтобы получить клеймо, или получить клеймо и при этом ещё терпеть удары тростью по пизде, то я лучше просто получу клеймо и избавлю себя от лишней боли.

Удерживая её на месте, я опускаю руку ей между ног и ловко касаюсь её, обнаружив, что даже сейчас она вся истекает соками на мою ладонь. Что-то раздувается внутри меня и оглушительно шумит в ушах.

— Дай мне поцеловать её, чтобы стало легче, — предлагаю я, не раздумывая.

Её глаза расширяются, но я не даю ей времени на раздумья. Отбрасываю трость, распутываю пальцы в её волосах, опускаюсь на колени, обхватив руками её талию и спускаясь к бёдрам. Рокси вздрагивает и шипит, когда я хватаю её за задницу, сжимая нежную плоть. Но я не могу обращать на это внимания — ни на что, кроме её запаха, наполняющего мои ноздри.

У меня вырывается мучительный стон. Но, прежде чем успеваю хотя бы сорвать с неё чёрное кружево и утонуть в шелковистом жаре её тела, она хватает меня за волосы и резко дёргает, отрывая от сияющего искушения перед собой.

— Нет, — говорит Роксана твёрдо и агрессивно, но с заметной ноткой страха в голосе. — Нет. Ты победил. Ты всегда должен был победить. Если собираешься причинить мне боль — делай это сейчас.

Её глаза — два сияющих уголька в полумраке. При виде её лица во мне закипает жидкое желание, которое имеет мало общего с настойчивым напряжением в паху.

— Я сказал, что хочу заклеймить тебя. А не причинить тебе боль, — замечаю я, снова шокируя самого себя в обеих временных линиях и реальностях, пусть и по совершенно противоположным причинам. — И я никогда не собирался делать это прямо сейчас. У меня на примете есть кое-что гораздо более особенное, — провожу руками вдоль изгиба её бёдер. — Давай назовём это ничьей. Скоро я смогу наложить на тебя своё клеймо. Но сегодня я к твоим услугам, — сжав пальцы на её талии, я притягиваю Рокси ближе, а затем отпускаю, заставляя её покачнуться. — Чего ты хочешь? Провести ночь, прыгая на моём члене? Сесть мне на лицо и утопить меня в своей киске? Хочешь, чтобы я ласкал тебя кончиками пальцев и часами потирал то самое твоё любимое местечко?

Она выглядит так, будто хочет отклонить даже это предложение. Но я точно знаю, что сказать ей, чтобы убедить, какое примирительное подношение положить к её ногам.

— Твой выбор, — подчёркиваю я, прежде чем нанести решающий удар. — Расскажи Папочке, как ты хочешь, чтобы он позаботился о тебе.

Её лицо меняется, словно внутри него что-то вспыхивает.

— Ты сказал «твой выбор», Папочка? — повторяет она с ликованием.

Всё ещё крепко держа меня за волосы, она придвигает бёдра вплотную к моему лицу, а затем трётся клитором о мои губы. Мимолётно. Слишком мимолётно.

Первобытный звук вырывается из моего горла, но её уже нет рядом.

— Да. Твой выбор, — подтверждаю, стиснув зубы.

Всё это время я не хочу ничего другого, кроме как вырваться из её слабой хватки, повалить её на пол, сжать руку на её горле, раздвинуть её бёдра и стереть ей спину в кровь тем, как неистово я хочу её трахать. Когда образы её выпученных глаз и безмолвного крика проносятся в моём сознании — фантазия внутри фантазии — в своём кабинете я чувствую тошноту и прижимаюсь лбом к испорченному эссе студента. Когда я снова поднимаю голову, на бумаге остаётся большое пятно пота, размазывающее мои пометки красной ручкой.

— Ладно. Я хочу твой член. Но не в мою пизду, — голос Роксаны настолько ясен и пронзителен, настолько мгновенен, что вырывает меня из настоящего и возвращает в воспоминание о моём кошмаре.

Она вскидывает брови с сардонической полуулыбкой, ожидая, пока я пойму её смысл.

— Что ты… о!

Её улыбка становится шире, когда она наблюдает за моим озарением.

Настоящий «я» никогда не был фанатом всего этого, и прошло много времени с тех пор, как я в последний раз уступал громким требованиям Роксаны — выражаясь её словами: трахнуть её в задницу. Но этот другой «я»… о, он буквально вибрирует от того, как сильно ему не терпится погрузиться в тиски этого узкого, тесного прохода, более грязного и интимного, чем влажная пещера её пизды.

— Только не говори, что ты выбросил мою смазку вместе с вибратором? — обвинение и юмор смешиваются в её голосе, но я осознаю это лишь в ретроспективе, потому что в тот момент я поглощён силой своего голода по ней. Первобытного и неистового, того рода, который невозможно подавить, того рода, в котором невозможно отказать.

И я вижу красное: кипящая кровь вырывается из каждой вены жалкого, немощного тела моего пешки, столь мало приспособленного для того, чтобы вместить меня и мощь моих тёмных желаний.

— Нет, — энергично качаю головой, игнорируя то, как её пальцы дёргают меня за волосы. — Это я не выбрасывал.

Я выпрямляюсь, заставляя её отпустить меня.

— Я поднимусь наверх и принесу её. А ты сними это, или я сам сорву это с тебя, — тяну за лямку её боди.

— Эй, больше ничего не рвать, — протестует она. — Оно отстёгивается, внизу, видишь…

Роксана лезет себе между ног, расстёгивая маленькие крючки в паху одежды. Они расходятся, и она приподнимает теперь уже свободный передний лоскут, демонстрируя, что на моём пути больше нет препятствий. Её клитор темно-розовый, припухший и покрыт обильной смазкой её возбуждения.

Хочу заговорить, но слова подводят меня, и с моих губ слетает лишь гортанный рык. Роксана ухмыляется — победоносно, довольная тем эффектом, который на меня производит. Но её улыбка испаряется и сменяется шоком, когда я набрасываюсь на неё. Пальцы грубо смыкаются на её мягкой плоти, я срываю её с места и полутащу-полунесу к дивану.

Я заставляю её перегнуться через подлокотник, жёстко направляя своей брутальной хваткой за затылок, без сомнения больно дёргая за пряди волос, зажатые под моей ладонью. Но она не протестует против моего насилия. Она покачивает бёдрами, задирая их выше, стоит на цыпочках и раздвигает ноги в приглашении — достаточно широко, чтобы я мог видеть не только её истекающую соком пизду, но и робкое, уязвимое кольцо её другого входа.

— Стой так, — выдавливаю и стремительно выхожу из комнаты.

Я врезаюсь в стул у обеденного стола, который оказывается на моём пути, и опрокидываю его. В два прыжка взлетаю по лестнице и врываюсь в ванную, дёргаю дверцу шкафчика и распахиваю её. Не заботясь ни о чём, я разбрасываю содержимое по всему полу, пока не выхватываю лубрикант с самого дальнего края, раздатчики кремов Роксаны грохочут и катятся по плитке.

Жажда пылает во мне, как адский пожар, и, сбегая вниз, перепрыгивая через ступени по две-три за раз, я стягиваю с себя футболку через голову и отбрасываю её. Я снова вхожу на кухню и огибаю обеденный стол в сторону гостиной, уже дёргая ремень жестоким рывком. В поле зрения появляется диван, параллельный столу, и нижняя половина тела Роксаны тоже, её гладкие, упругие ноги и резкий изгиб задницы, всё ещё поднятой и готовой для меня, чтобы я взял её, использовал, растерзал…

Высвобождаю член из брюк и смазываю его лубрикантом ещё до того, как добираюсь до неё.

— Я не буду нежным, — торопливо предупреждаю, выдавливая ещё лубриканта из тюбика и начиная размазывать его по тугому, манящему месту между её ягодиц.

Она поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, глаза у неё раскосые и сонные, сочащиеся похотью, лицо обрамляют тёмные волны волос.

— Я бы и не хотела, — заверяет она меня и тяжело вздыхает, когда я ввожу в неё палец, разрабатывая и покрывая тугой проход смазкой.

У меня кружится голова от того, как вся кровь отливает от остального тела и скапливается в эрекции. Нарастающее давление обрывает мои последние связи с рассудком.

Нетерпеливо я добавляю второй палец, растягивая её, подготавливая к тому, что будет дальше, и одновременно понимая: этого всё равно будет недостаточно.

— Просто сделай это уже, — подгоняет меня Рокси, словно читая мои мысли. — Выеби меня. Я хочу этого. Ты знаешь, я справлюсь. Я приму твой огромный член, Папочка. Разнеси мне задницу в кровь.

Она начинает подаваться бёдрами назад, идя навстречу моим пальцам, показывая, насколько она готова принять меня глубже, и с жадными стонами трётся клитором о подлокотник дивана. Что-то внутри меня обрывается, и это конец игры. Последние крупицы моего самообладания исчезают.

Я едва успеваю вытащить пальцы, как прижимаю головку к тугому кольцу, теперь скользкому от смазки. Сначала мне приходится пробиваться силой, её тело сопротивляется вторжению. Но как только проникаю глубже, её вход, подобно ножнам, начинает засасывать меня внутрь, и мне приходится бороться с этим притяжением, чтобы снова выйти почти до самого кончика, прежде чем войти обратно с размаху.

Роксана кричит, но не раньше, чем я с силой хлопаю ладонью по её бедру.

Её крик превращается в стон облегчения, когда я вхожу так глубоко, как только возможно, и её попытки совладать со мной прекращаются.

— Должно быть, я делаю тебе больно, — выдавливаю, стиснув зубы в попытке сдержать нарастающую разрядку.

— Да, но мне это нравится, — отвечает она, её голос настолько охрип, что стал едва ли громче скрежета. — Это так приятно-больно, когда кажется, что ты вот-вот расколешь меня пополам, Папочка.

Я толкаюсь в неё несколько раз, отвешивая шлепки при каждом выходе и крепко удерживая её напряжённое тело на месте, когда снова подаю бёдра вперёд. И каждый её вздох, каждое тихое «блядь», каждое яростное «да», каждый шлепок плоти о плоть — всё это для меня как огонь для бензина. Я поражаюсь её голоду по мне, её жажде быть разрушенной мной, почти сопоставимой с моей собственной жаждой по ней.

— Ты принимаешь меня так хорошо, — я даже не уверен, хвалю ли я её или просто думаю вслух, отвлекаясь от дикой пульсации в яйцах и неистовой дрожи, пробегающей по мне. — Так хорошо, что мне больше нечего отдать.

Я оставляю руку, которой наносил смазку, на изгибе её бедра, но другой рукой тянусь вперёд, просовывая под ней так, чтобы мой большой палец тёр её клитор, пока я вхожу в её пизду тремя пальцами, не теряя времени на поиски и стимуляцию точки G. Рокси вскрикивает в экстазе, её нутро мгновенно сжимается в спазмах.

— Ты ведь кончишь для Папочки? — спрашиваю, склоняясь над ней, чувствуя грудью тепло её тела.

— Да, Папочка, — мяукает она.

— И ты ведь будешь для Папочки послушной маленькой шлюшкой и кончишь только тогда, когда он позволит?

— Да, Папочка.

Глубоко вдыхаю носом, наслаждаясь первобытным мускусом, что висит вокруг нас. Воздух пропитан тем, как мы губим друг друга, а наши тела скользкие от пота.

Я ускоряю темп на всех фронтах, неистово трахая её своим членом, ещё более безжалостно терзая её пизду пальцами и резко водя большим пальцем по тугому, налившемуся узлу нервов в моём распоряжении. Её стоны становятся громче, а задница сжимается вокруг меня всё крепче по мере того, как она приближается к кульминации.

Теперь она вскидывает бёдра, жадно идя навстречу моим толчкам. Её крики отскакивают от стен, а мои собственные дикие стоны составляют им компанию.

— Принимай. Сука, принимай всё это, — рычу ей в ухо, покусывая его.

И я работаю с ней ещё быстрее, неистово, отчаянно нуждаясь в том, чтобы догнать её у самого края и столкнуть нас обоих в бездну.

— Сейчас, крошка, сейчас, — выкрикиваю я, грудь сжимается, и следом впиваюсь зубами ей в плечо, не отпуская, пока не чувствую вкус крови.

Почти мгновенно Роксана срывается в моих руках с пронзительным криком, с яростью вытягивая из меня оргазм. Моё тело сводит судорогой, сперма вырывается из меня и стекает по нашим бёдрам, переливаясь через край её до предела разорённой дырки, и мы пульсируем друг вокруг друга, наши сердцебиения сливаются в одно…

Резкий стук в дверь возвращает меня к реальности. И в тот же миг меня накрывает волна смущения, когда я осознаю, что передняя часть моих брюк намокла, а член всё ещё дёргается, извергая последние остатки разрядки. Разрядки, которую я получил, даже не касаясь себя, вызванной лишь воспоминанием о путаном сне. Разве подобное вообще возможно для того, кто перестал быть подростком более двадцати пяти лет назад?

Что, во имя Бога, со мной происходит? — думаю я, и едва в моём сознании формулируется слово «Бог», резкая вспышка боли пронзает виски.

Роксана врывается в дверь как раз в тот момент, когда я сгибаюсь пополам, обхватив голову руками и упершись локтями в колени.

— Ты в порядке? — спрашивает она, но не обеспокоенно, а скорее как человек, задающий вопрос из вежливости. Впрочем, зная Роксану, вежливость вряд ли может быть причиной.

Я выпрямляюсь, придвигаясь на вращающемся стуле ближе к столу, чтобы скрыть следы своего «происшествия». Поднимаю глаза на лицо Роксаны и обнаруживаю, что она смотрит на меня с… любопытством. Она не была вежливой. Она была любознательной.

Её внезапный интерес к моему самочувствию кажется мне совсем не обнадёживающим. Тревога, словно холод, ползёт по моему позвоночнику. Неужели она… заметила во мне что-то странное за последние несколько дней?

— Чай? — только сейчас я замечаю кружку в её руке. — Подумала, ты, может, захочешь.

— Хорошая мысль, — указываю на груду бумаг, разбросанных по рабочей поверхности. — Спасибо, любовь моя. Не верится, что я оставил всё это на последний момент.

— Бывает, — она пожимает плечами, ставя чашку на подставку рядом с моим стаканом для карандашей.

Затем подходит к моему креслу для чтения. Это мне кажется, или она садится немного осторожно… так, как мог бы садиться кто-то после того, как его высекли тростью, а затем трахнули?

Она смотрит на меня с лёгкой, понимающей улыбкой.

— Эти выходные пролетели очень быстро, — замечает она вскользь, пока я делаю первый глоток.

Я вдыхаю часть жидкости, начинаю кашлять и хрипеть. Рука со стаканом дрожит, и содержимое проливается на эссе моих студентов. В то же время я осознаю, насколько истощен — меня знобит, будто я смертельно болен.

— Такое чувство, словно их и не было вовсе, — хриплю в ответ.

Она издаёт тихое гортанное «хммм» — звук, будто она только что подтвердила что-то для самой себя. Роксана снова поднимается на ноги, собираясь уходить.

— Для тебя было так же? — спрашиваю, поддавшись импульсу.

Она останавливается у двери, положив руку на ручку, раздумывая.

— Нет, — говорит спустя мгновение. — Нет, у меня были очень приятные, очень обычные выходные.

И, прежде чем я успеваю понять, почему она сделала такой акцент на слове «обычные», она выходит.

Я делаю вид, что всё ещё сплю, пока Сайлас собирается и уходит на работу. Но в ту же секунду, как за ним захлопывается входная дверь, я уже на ногах и мечусь по дому. Даже не утруждаюсь расчесать волосы или переодеться из пижамы и быстро выпиваю кофе, обжигая горло от спешки, прямо стоя на кухне. Кружку оставляю в раковине и бегу наверх, сжимая в руке тайный ключ от его кабинета, о котором Сайлас не знает.

Просматриваю его книжные полки, открываю шкафы и обыскиваю ящики стола, следя за тем, чтобы всё вернуть на место. Но не нахожу ничего, что могло бы либо подтвердить, либо опровергнуть мои нарастающие потусторонние подозрения.

Для уверенности я переворачиваю вверх дном остальной дом, но, как и ожидалось, никаких находок здесь быть не может. То, что мне не удаётся раскопать ничего компрометирующего, если вообще существует подходящее слово, само по себе не значит, что моя нелепая догадка неверна. Если то, что, как мне кажется, происходит, действительно происходит, доказательства, скорее всего, будут не у нас в доме. Они будут где-то там, где был доступ у Эндрю Уилсона.

Я не трачу ни минуты. Накидываю на себя одежду, собираю волосы, умываюсь. Под глазами мешки, щёки тусклые, губы бледные. Я выгляжу ровно так, как себя чувствую: уставшей, взвинченной, будто мне нужен перерыв. Но впервые мне плевать настолько, что я даже не крашусь. Пусть люди видят, что у меня тоже бывают плохие дни. Возможностей за день у меня не так уж много, и утренняя лекция Сайласа — одна из них.

Даже не успеваю застегнуть пальто, как вырываюсь наружу в мир, укрытый клубящимся туманом, где мочки ушей и кончик носа жжёт от горького холода. Идя быстрым шагом, я тру руки.

Прогулка неприятная, но, мать её, впечатляющая. Для кампуса нет погоды лучше.

Я безвозвратно влюбилась в Торндэйл в ту самую минуту, как переступила порог его кованых ворот. В эти здания из камбрийского сланца, чьи формы разнятся, но тёмные остроконечные крыши объединяют их в безмятежном готическом облике. В ползучий плющ, что змеится вокруг высоких узких окон зданий бывшей лечебницы, соединённых длинными арочными проходами. В блестящий от дождя камень, который всегда кажется немного влажным. В гравийные дорожки, пролегающие под раскидистыми ветвями древних дубов и буков.

С замиранием сердца я вспоминаю тот далёкий день, когда впервые приехала сюда совершенно очарованная и чувствующая себя самой везучей девушкой в мире из-за того, что поступила по стипендии. Годами я неустанно и упорно трудилась ради этого, просиживая ночи напролёт за подготовкой к экзаменам, занимаясь волонтёрством, жертвуя целыми выходными и летними каникулами ради курсов английского языка. Лишь для того, чтобы бросить всё, не проучившись и двух лет, и выйти замуж за Сайласа. Масштаб того, от чего я отказалась ради шанса на любовь мужчины, до сих пор перехватывает мне дыхание всякий раз, когда я об этом задумываюсь.

Зато я хотя бы смогла остаться в Торндэйле навсегда.

Весёлое «цок-цок» моих каблуков по плиточному полу ведёт меня через извилистые коридоры, пока я не дохожу до маленького закутка Дорогуши Стаббс прямо рядом с кабинетом Сайласа.

— Рокси! Какая приятная неожиданность! Как ты, моя милая?

Пробормотав в ответ что-то неопределённое, я наблюдаю, как она поднимается меня поприветствовать, её накрахмаленный твид настолько жёсткий, что почти скрипит при движении. Тон у неё ласковый, но с тем знакомым, покровительственным оттенком, который неизменно действует мне на нервы. Из немногих Дорогуша Стаббс видит во мне нечто куда хуже, чем просто восточноевропейскую шлюшку, которая — как выражались некоторые из самых болтливых коллег Сайласа, когда думали, что их не слышат, — выебала мозги мужчине постарше, чтобы выйти за него ради гражданства. Она видит во мне его, сука, жертву.

Мне бы очень хотелось, чтобы она оставила своё снисходительное сочувствие при себе. Её жалость неизменно заставляет меня чувствовать себя ещё хуже из-за собственной жизни. Потому что, если честно, могу ли я пасть ещё ниже, чем до того, чтобы такое жалкое создание, как она, меня жалело?

Что бы я ни делала, мне никак не удаётся стать для неё отталкивающей.

— Как продвигается твоё писательство? — спрашивает она, и вдруг я вижу ещё один шанс заставить её любить меня чуть меньше.

— На самом деле очень хорошо, — с энтузиазмом вру, моя улыбка разъезжается до маниакальных размеров. — Мне пришла новая идея. Новое направление, можно сказать.

Ничего такого у меня пока нет, только смутное чувство, что скоро будет. Подобно тому, как я иногда чувствую запах дождя в воздухе ещё до того, как он начнётся, я чувствую, что близка к идее. К той, о которой мне будет приятно писать.

— О, правда? — сияет Дорогуша Стаббс. — Как мило! И о чём же?

Мне бы тоже хотелось знать, — думаю я, и выпаливаю первое, что приходит в голову:

— Это вроде как извращённая история любви о тёмной стороне амбиций.

— О-о-о, как интригующе!

В её восторге нет ничего искреннего. Я уверена, она никогда не читала ничего из того, что я написала, и никогда не прочитает. Она просто хочет поддержать. Опять.

— Там девушка поступает в университет своей мечты, — говорю, не успев подумать. — Но самый знаменитый профессор становится ею одержим.

Её глаза расширяются, улыбка дёргается и гаснет, и вот так я впервые в жизни получаю удовольствие от разговора с ней.

— Он заставляет её делать больше работы и относится к ней строже, чем ко всем остальным студентам, во имя того, чтобы раскрыть её потенциал.

Дорогуша Стаббс хмурится и прочищает горло, явно готовясь вежливо меня перебить, остановить, чтобы я не сказала больше.

Я ей не позволяю.

— Она настолько не желает отказываться от своих мечтаний, что не сдаётся, даже когда он доводит её до предела.

Трудно не расплыться в улыбке до ушей, так я смакую выражение её лица.

— Но это же ужасно! — протестует она.

— Ужасно, — соглашаюсь я. — Он из человека, которым она восхищалась, превращается в монстра её кошмаров. Но! Что, если он всё-таки учит её сражаться так, как она раньше не умела? Выковывает в ней агрессию в пару к её амбициям, и это в итоге помогает ей осуществить мечты так, как иначе она бы не смогла?

Дрожь пробегает по мне, и я замолкаю, потому что внезапно мне становится интереснее, куда дальше пойдёт история, чем раздражать Дорогушу Стаббс.

Её дряблая кожа на шее вздрагивает, когда она тяжело сглатывает.

— Так что привело тебя сюда сегодня? — неловко она прочищает горло.

Я так поглощена тем, как смотрю на её морщинистую шею, и мыслью о том, что мне придётся убить себя в тридцать пять, чтобы не повторить её судьбу, что мне требуется мгновение, чтобы отреагировать.

— А, мне просто нужно кое-что забрать из кабинета Сайласа, — отвечаю бодро, делая вид, что не замечаю её смущения, и будто в том, что я захожу в кабинет мужа в его отсутствие, нет вообще ничего странного.

Не жду, пока она ответит, прохожу мимо строевым шагом и распахиваю дверь, зная, что та будет не заперта. Я решительно захлопываю её за собой с грохотом, чтобы дать ей понять, что не желаю, чтобы меня беспокоили.

Я откидываюсь спиной на дверь, закрыв глаза. Мне даже не нужно смотреть на этот уютный, обшитый дубовыми панелями закуток, чтобы меня накрыло воспоминаниями. Одного запаха полированного дерева достаточно, чтобы унести меня назад во времени. Я отчётливо помню прикосновение этих панелей к моей голой спине и то, как закруглённый край стола упирался мне в промежность, когда Сайлас нагнул меня над ним. Один этот запах, густой, тёплый, с привкусом «высшего общества», уже заставляет меня заново прожить ощущение, словно весь мир лежит у меня на ладони.

Я резко распахиваю глаза. Потом тянусь щёлкнуть выключателем, и потолочный светильник оживает. На первый взгляд время в кабинете Сайласа застыло. Я не была здесь годами, но всё выглядит так же, вплоть до квадратного бамбукового стаканчика для карандашей на его столе или расстановки книг на полках. Просматриваю ящики его стола, а потом переключаюсь на отдельно стоящий шкаф, где, я знаю, он держит спортивную сумку. Вцепившись в круглые деревянные ручки, я дёргаю обе створки на себя, и несмазанные петли протяжно, громко скрипят.

Дыхание сбивается, кровь оглушительно шумит в ушах, пока я пытаюсь осознать, что именно вижу.

— Ох, дерьмо, — бормочу себе под нос.

Я делаю шаг ближе и осторожно тяну за чёрную шифоновую вуаль, лёгкую, как дыхание, и податливую, не оказывающую ни малейшего сопротивления.

Суеверия у меня были, это правда, но я не ожидала в самом деле найти хоть что-то, что намекало бы: возможно, они не просто продукт моего недостимулированного мозга и слишком буйного воображения.

Но какая, блядь, ещё может быть причина прятать в шкафу древнее, зловеще выглядящее зеркало, кроме как скрыть его?

Меня завораживает взгляд трёхмерного черепа на верхушке рамы. Он должен быть пустым, и всё же ощущается совсем не таким. Его обманчивая глубина говорит со мной на языке, который, как мне кажется, поймут немногие. Кстати, о языках, которые поймут немногие: я впервые замечаю надпись, вьющуюся среди узоров рамы. Но, прежде чем успеваю разглядеть её получше, моё внимание перехватывает собственное отражение.

В зеркале я выгляжу… так, как выгляжу в своём воображении. Так, как мне хотелось бы выглядеть.

Уверенной. Привлекательной. Вечно молодой.

Волосы гуще, кожа ровнее, а глаза сияют той самой живостью, которую я когда-то видела в них только в этом кабинете, когда меня только что хорошенько отымели.

И не только это: комната за моим отражением тоже выглядит иначе, чем та, в которой я стою. Дубовые панели на месте, но они гораздо темнее, потому что потолочного света нет, а вместо него вдоль стен тянутся бра с зажжёнными чёрными свечами. Стол за спиной моего отражения пустой: ни бамбукового стаканчика для карандашей, ни компьютера, ни кружки «лучший профессор в мире», никакого привычного сайласовского хлама.

Сердце начинает биться быстрее, но не от страха. От ледяного возбуждения.

Неужели легенды моих предков и правда реальны?

Или же я схожу с ума. В любом случае, сейчас всё станет куда интереснее.

Я возвращаю внимание к гравировке и ахаю. Если бы я уже не была знакома с этими словами, я, вероятно, не распознала бы старорумынскую кириллицу и уж точно не смогла бы это прочитать. Сомневаюсь, что кто-то на этом кампусе способен. Но я уже знаю, что там написано, потому что в детстве тайком переписывала это с разных семейных реликвий — таких, о которых чужим не рассказывают.

На подкашивающихся ногах я выхожу из кабинета Сайласа какое-то время спустя. Мой взгляд сразу цепляется за худую спину Дорогуши Стаббс и позвонки, выпирающие под её блузкой, пока она сидит на самом краю стула.

Бля, зря я её раньше дразнила, да? Особенно сейчас, когда она одна из немногих знакомых мне людей, кто может мне пригодиться.

— Миссис Стаббс, — неуверенно обращаюсь, останавливаясь перед ней.

— Что такое, дорогая? — спрашивает она, поднимая на меня взгляд от клавиатуры своего допотопного компьютера.

Её тон заметно более сдержанный, чем раньше, а в глазах появилась новая настороженность, окружённая паутинками морщин и обрамлённая простыми круглыми очками.

— Вы всё ещё… интересуетесь оккультизмом?

Она удивлённо вскидывает брови, и твёрдая линия её рта размыкается.

— А что? Да, интересуюсь.

Киваю, задевая листья её сансевиерии.

— Могу я с вами поговорить? Наедине.

Я безжалостно удерживаю её взгляд своим, надеясь заинтриговать её срочностью просьбы. Мне кажется, мы с ней спариваемся, используя зрительный контакт. И я знаю, что выиграю, как выигрываю в любой игре воли, потому что никто из моих противников никогда не готов терпеть дискомфорт так, как я. Дорогуше Стаббс со мной не тягаться.

— Конечно, — неудивительно, она сдаётся, откладывая очки в сторону. — Пойдём со мной.

Я следую за глухим стуком её каблуков по каменным плиткам пола, эхом разносящимся по длинным узким коридорам здания. Она ведёт меня вверх по главной лестнице, а затем по другой, винтовой, с украшенными металлическими перилами. Она ведёт меня в одну из башенок, где я никогда раньше не была.

Мы достигаем площадки с единственной дверью, и она отпирает её большим ключом.

Комната внутри представляет собой тесную полукруглую нишу с исцарапанным дубовым полом и облезающими обоями. Места в ней ровно столько, чтобы поместились маленький столик, наполовину полный кулер, и тумба с электрическим чайником, набором для чая и парой кружек.

— Садись, — зовёт она меня и тут же начинает делать нам обеим чай, даже не спросив, хочу ли я.

Впервые я решаю держать рот закрытым и не протестую даже тогда, когда она выливает в мою кружку три порции сливок, прежде чем поставить её передо мной.

— Сахар, дорогая? — спрашивает она, и я качаю головой, потому что это не имеет значения. Я всё равно не собираюсь пить что-либо, что по цвету так сильно напоминает разбавленную водой дорожную грязь.

Она садится сама со своей кружкой, поджимая губы, делает первый тёплый глоток и закрывает глаза почти с религиозным благоговением. И только открыв их, спрашивает меня, о чём я хотела с ней поговорить.

Я делаю очень глубокий вдох. А потом почти перестаю дышать, рассказывая ей. Слова вырываются из меня с напором прорванной дамбы. Я не могу позволить себе замяться, потому что если замнусь, если дам себе задуматься о том, насколько безумно я, должно быть, звучу, я не смогу рассказать вообще никому, даже безобидной Дорогуше Стаббс, чьё мнение мне и вовсе незачем принимать близко к сердцу. И потому я продолжаю, механически излагая «факты» и «доказательства», подкрепляя свою «гипотезу» так, как отстаивала бы дело в зале суда.

Когда заканчиваю, опускается давящая тишина, тяжёлая пауза в разговоре, который я только что доминировала большую часть получаса. Дорогуша Стаббс делает глоток чая, наверняка уже холодного, и мой желудок неприятно скручивает. Трудно сказать, от того ли, что я представила кислый привкус, или от ожидания её реакции.

Когда она наконец говорит, её ответ на мою тираду оказывается для меня настоящим шоком.

— Сомневаюсь, что такой человек, как я, способен сообщить что-то новое такому человеку, как ты, Роксана, урождённая Морою.

Мои брови взлетают вверх, а она улыбается.

— Ах да. Я изучала Карпатский оккультизм: исторический компендиум в рамках своих исследований. Уверена, для вас не сюрприз, что ваши предки там фигурируют весьма обильно… то, как Сангрэль Морвиан, похоже, преследует женщин в вашем роду, действительно завораживает.

— Значит, вы не думаете, что я сумасшедшая? — с благодарностью выдыхаю, и впервые в жизни чувствую нечто опасно похожее на привязанность к Беатрис Стаббс.

— Ну, с твоей новой книгой ты меня, признаться, обеспокоила, — она бросает на меня многозначительный взгляд, и я смущённо улыбаюсь. — Но, когда речь о Сангрэле, я абсолютно так не думаю! — уверяет она меня со звучной, горячей убеждённостью. — Как бы я могла, учитывая всё, что мне известно о твоей родословной?

— Я просто боялась, что ваш интерес к… этому… чисто теоретический. Я не была уверена, что вы действительно во всё это верите, — тихо говорю я.

— Конечно! — уверяет она, на её лице распускаются розовые пятна. — Гравитация существовала задолго до того, как Ньютон её открыл. То, что наука пока не может что-то объяснить, не значит, что этого не существует.

Она более страстная и оживлённая, чем я когда-либо её видела. Кто бы мог подумать, что такой энтузиазм может жить в этой сухой оболочке женщины, с волосами, стянутыми в тугой пучок, и тонкой линией сурового рта?

— Первое, что мы должны сделать, — установить, чего хочет демон.

— Чего он хочет? — повторяю я за ней.

— Да. Демоническая одержимость никогда не бывает случайной и никогда не бывает бесцельной. Исторически демоны вселялись в правителей, чтобы оказывать влияние или устраивать преследования. Эндрю Уилсон, я подозреваю, был одержим Сангрэлем с целью оборвать тринадцать жизней. Сайлас, находясь в состоянии активной одержимости, когда-нибудь говорил что-то о том, что хочет кого-то убить, возможно?

Я чувствую, как лоб морщится от сосредоточенности, и тут же расслабляю его, всегда помня о том, чтобы не дать появиться морщинам.

— Он ничего такого не говорил, — качаю головой. — Ничего про убийства. Всё, о чём он постоянно говорит, это… о!

Мои глаза едва не вылезают из орбит, когда я вспоминаю слова Сайласа из тех моментов, когда теперь я знаю, что им управлял Сангрэль.

«Я втрахиваю в тебя сына, вот что я делаю».

«Я наполню тебя до краёв, чтобы ты раздулась от моего сына».

«Нет, я делаю только сыновей».

— Ох, ебать! — вырывается у меня сдавленным вскриком, и Дорогуша Стаббс награждает меня таким взглядом, на который у меня нет ни капли внимания. — Я точно знаю, чего он хочет, — говорю я, и её раздражение из-за моей ругани быстро превращается в восторженное любопытство.

— Чего, дорогая? Чего он хочет?

— Он хочет, чтобы я забеременела! Теперь всё сходится. С самого момента, как он вернулся домой и не был самим собой, всё, чего он хотел, — это… ну, вы понимаете, — прочищаю горло, и она коротко кивает, показывая, что да, понимает. — И он всё время твердит о том, чтобы всунуть в меня своего сына.

— Хмм, — мычит она, обдумывая мои слова. — Да, полагаю, это подходит. Тогда дело очень серьёзное.

— Серьёзное? — я приподнимаю брови. — То есть, я-то, конечно, ни хре… извините, то есть я точно не хочу беременеть его демоническим ребёнком, но действительно ли это серьёзно для кого-то ещё?

— Это так! Ты должна понять: одержимые демоном скорее силы, чем сущности, — видя моё замешательство, она поясняет: — Большинство людей представляет это так, будто душа одержимого и демон — два взаимно исключающих друг друга существа, живущие в одном теле и сражающиеся за контроль. Но это не так. Демон скорее паразитическая сила, которая постепенно срастается с носителем, пока не становится полностью доминирующей в теле, подавляя человеческую душу. И чтобы сделать это, он должен использовать те части человеческой души, которые поддаются порче под его влиянием. Это значит, что он может завладеть человеком лишь для исполнения одного конкретного предписания, а для любой другой цели ему нужно завладеть другим.

Она делает паузу, давая мне переварить всё это.

— Породив сына, Сангрэль получил бы своё постоянное присутствие в человеческом теле без всех этих ограничений. Человеческое тело без человеческой души. Чистая демоническая мощь. Ты понимаешь, почему мы должны остановить его любой ценой?

Я избегаю отвечать на это, спрашивая:

— Что именно вы имеете в виду под «те части человеческой души, которые поддаются порче под его влиянием»?

Чтобы занять руки, я принимаюсь наматывать нитку чайного пакетика на ручку кружки, а потом тереблю ярлычок, загибая его края треугольниками.

— Чтобы одержимость сработала, в человеке должно быть что-то, что может соблазниться целью демона. Каким бы малым оно ни было, в Эндрю Уилсоне должна была быть часть, которая хотела убить всех этих людей.

— Кто бы мог подумать? — недоверчиво качаю головой.

— Общая сила и цельность характера человека тоже играют роль. Скажу прямо: Сайлас — лёгкая мишень, — её губы изгибаются с неприкрытым отвращением. — Сращивание не займёт много времени, особенно если его глаза уже меняются. Если не изгнать немедленно, Сангрэль захватит власть, и тогда спасти Сайласа уже будет невозможно.

Она глубоко вдыхает, и что-то свистит у неё в глубине носа.

— Важно то, что время ещё есть, — продолжает она. — Экзорцизм смертелен для одержимого человека только если сращивание его души с демоном зашло слишком далеко. Когда демона уже нельзя просто выгнать из тела, и его приходится вырывать из души жестоко и силой, вот тогда носитель не выживает. Он может быть очень безопасным, если выполнить изгнание достаточно рано в процессе одержимости.

Киваю, обхватывая кружку руками, чтобы согреть их, и лишь сейчас осознаю, как в комнате холодно.

— Что происходит, если демона не изгнать? Он просто остаётся навсегда? — спрашиваю

— Нет. Демон уходит, когда предписание одержимости исполнено.

Я обдумываю её слова, пока она пьёт чай, громко глотая.

— А если демон по какой-то причине не может исполнить цель одержимости? Он может уйти? Или ему нужно, чтобы его изгнали?

Я изо всех сил стараюсь не зацикливаться на крошечных капельках молочной жидкости, запутавшихся в тонких волосках над её верхней губой и придающих ей слабый намёк на усики.

— Демон никогда не позволит изгнать себя добровольно. Экзорцизм для него мучителен и ослабляет его силу. Если он не может исполнить своё предписание, он либо останется и будет продолжать пытаться, пока носитель не умрёт естественной смертью, либо может отступить через портал, подобный тому, через который он вселился изначально.

— Зеркало, — шепчу я, скорее себе, чем ей.

— Да. Зеркала очень часто служат порталами, потому что так естественно являются дверями в Подземный мир. Они нередко позволяют мельком увидеть план за пределами нашего мира, открывая то, что связывает нас с ним. Некоторые говорят, что они показывают нашу более истинную форму, чем зеркала, которые не были прокляты.

Тишина растягивается между нами на протяжении нескольких диких ударов сердца, грохочущих у меня в ушах.

— Миссис Стаббс, — обращаюсь я к ней, колеблясь. — Я вижу моменты… — я умолкаю.

— Какие моменты? — подталкивает она меня, оживляясь.

— Моменты нежности.

Как розовые бутоны среди переплетения шипов.

— Моменты, подобных которым у нас с Сайласом не было уже много лет, — уточняю я, заметив её растерянное выражение.

Она смотрит на меня с новым интересом, и я чувствую, как краснею и от неуверенной привязанности мгновенно возвращаюсь к презрению к ней.

— Вот что я хочу знать… это Сайлас или это демон? — ненавижу её за то, что она вынуждает меня спрашивать это.

Она слизывает часть своих молочных усиков.

— Трудно сказать. Демон не может сделать ничего, кроме как использовать то, что уже есть в душе человеческого носителя. Делая это, он может сильно усилить это, затмив всё остальное. Он может победить страхи, которые до тех пор стояли на пути. Но без уже присутствующего семени демон никогда не заставил бы розовый куст расцвести.

Я вздрагиваю, потому что она смутно вторит моим прежним мыслям.

— Но, с другой стороны, демон полностью контролирует носителя, когда он активен в нём… — она умолкает, бросая на меня озадаченный взгляд.

— То есть всё в эти моменты — воля демона, — подхватываю мысль, позволяя ей унести меня туда, куда она не осмелилась зайти.

— Это не важно, — говорит она, расправляя плечи. — Мы должны действовать быстро и найти кого-то надёжного, кто нам поверит и правильно проведёт экзорцизм. А до тех пор ты не должна давать Сангрэлю ни единого повода заподозрить, что ты знаешь о его присутствии и…

Я перестаю её слушать. Я уже получила от неё всю информацию, которая мне была нужна, и мне плевать на её непрошеные советы. Я фиксирую взгляд на золотой розе, приколотой к её блузке.

— Какая прелестная брошь! — перебиваю я.

Я, конечно, так не думаю, брошь безвкусная как хуй знает что. Но мне нужно идти, а ничто не заставляет людей перестать трепаться так эффективно, как дать им понять, что ты их не слушаешь, но так, чтобы они не могли открыто на тебя разозлиться. Например, сделать комплимент. Желательно — по поводу чего-то, что имеет для них сентиментальную ценность.

— Спасибо. Она принадлежала моей матери, — говорит Дорогуша Стаббс, деликатно касаясь розы пальцами. — Я надеваю её только по особым случаям, как сегодня, в её день рождения. Ей бы исполнилось девяносто.

Мне едва удаётся сдержаться, чтобы на лице не проступила самодовольная ухмылка.

— Как мило, — говорю с намеренно неискренней улыбкой.

И, как я и рассчитывала, она бормочет что-то о том, что ей нужно идти, моет кружки в маленькой раковине в углу, а затем мы обе направляемся к двери.

— После вас, — говорю я настойчивым тоном, когда мы подходим к вершине той крутой винтовой лестницы, и не двигаюсь с места, пока она не сдаётся и не начинает спускаться по ступеням впереди меня.

Вскоре после этого я мчусь по коридорам, надеясь остаться незамеченной. Я быстро отказываюсь от мысли заглянуть в аптеку на кампусе. Меня наверняка узнают, и слух может дойти до Сайласа. Вместо этого я трусцой возвращаюсь домой, иду срезом через газон, а каблуки вязнут в пропитанной водой земле. Я запрыгиваю в нашу машину и еду прямиком в Кесвик.

Я промёрз до костей к тому времени, как возвращаюсь домой после последней лекции за день, и всё же, едва открыв входную дверь, я замираю на нашем пороге, рассеянно уставившись на растрёпанные бежевые волокна нашего придверного коврика.

«Не входи без вина», гласит надпись чёрным курсивом.

Мы с Роксаной бесконечно спорили из-за этой её покупки. Как обычно, она была глуха к моим протестам о том, что мне нужно иметь возможность приглашать коллег, не испытывая стыда.

Но коврик не причина моей заминки. И нет у меня особого желания продолжать на него пялиться. Нет, дело в запахе. В том абсолютно восхитительном запахе, от которого у меня текут слюнки и урчит в животе.

Бараньи отбивные.

В последний раз Роксана готовила их, когда выяснила, что тайным любовником Мии Кэмпбелл был гинеколог Уилсон, а не я. А до этого мы не ели их как минимум год, с тех пор как она, давя на чувство вины, вынудила меня потратить небольшое состояние на её издательскую затею.

Можно ли меня винить за то, что я задаюсь вопросом, какую мелкую супружескую победу она одержала на этот раз?

Увы, ничего не поделаешь, придётся войти и выяснить.

Не успеваю закрыть за собой дверь, как уже расстёгиваю пальто. В передней невыносимо жарко.

— Дор-рогой! — Роксана марширует мне навстречу, чтобы поприветствовать, в фартуке в красный горошек, повязанном поверх одного из её маленьких чёрных платьев.

Если не считать несколько жёстко прокатанного «р», слово она произносит почти как носитель языка, пусть и с чем-то близким к театральности — преувеличенно британской манерой выражаться, похожей на то, как американские актёры изображают английских персонажей. Когда мы впервые встретились, она так не говорила. Нет, тогда в её акценте была сплошная Восточная Европа. Я не вспоминал его годами, и теперь, когда вспоминаю, чувствую, как ярко-краснею, потому что у меня стоит так, что я вот-вот разорву молнию на брюках.

— Как прошёл твой день? — спрашивает она, пока я вешаю пальто, отворачиваясь от неё, чтобы она не заметила моего возбуждения.

Такое стало происходить всё чаще в последнее время, ещё одна из моих жалоб. Моё тело больше не ощущается моим.

— Ужасно, — отвечаю я. — Кажется, я чем-то заболеваю. Устал. Рассеянный. Наверное, мне придётся лечь после ужина.

Тем временем я избавляюсь от эрекции, заставляя себя думать о Беатрис Стаббс, о её тугом пучке тонких мышино-русых волос и морщинах на сухой коже.

— Ох, конечно, милый.

Она говорит это достаточно ласково, но в её голосе есть едва уловимый оттенок снисхождения. Она думает, что я преувеличиваю свои симптомы?

Не знаю, но что-то в том, как она на меня смотрит, тревожит меня, даже если я не могу объяснить почему именно. Я всё ещё пытаюсь это понять, когда позволяю ей вести меня к столу, взяв под локоть. Послушно опускаюсь в мягкое, обитое тканью кресло.

— Как насчёт чашечки чая? — предлагает она с улыбкой, которая ни капли меня не успокаивает.

Но потом я чувствую вину, потому что в чём я её вообще подозреваю? Мне нужно взять себя в руки.

— Замечательная идея, любовь моя, — говорю я. — Спасибо.

Наблюдаю, как Роксана хлопочет на кухне, и замечаю, что она, должно быть, уже вскипятила воду до того, как я вошёл, потому что она наливает её, дымящуюся, в приготовленную кружку. Кладёт чайный пакетик, прижимая его чайной ложечкой, затем достаёт молоко из холодильника и щедро плескает в мой чай, как я люблю. Она выбрасывает пустую пластиковую бутылку, не утруждая себя тем, чтобы отделить её от не перерабатываемого мусора.

Ставит передо мной чай, и я с благодарностью делаю несколько глотков, пока она приносит блюдо с картофельным пюре и поднос с бараньими отбивными.

— Без овощей? — приподнимаю брови над краем кружки, жалея о своих словах в ту же секунду, как они срываются с моих губ.

Я готовлюсь к её злости так же, как готовился бы к физическому удару, сутуля плечи и напрягая ноющие мышцы.

Но её не последовало.

Роксана лишь натянуто улыбается, усаживаясь с большим бокалом вина в руке.

— Не сегодня, — говорит она чуть слишком бодро. — Не обязательно всё время есть как кролики.

— Хех, — неловко усмехаюсь.

Я делаю ещё один большой глоток, затем накладываю себе еды, и мы оба едим молча. Что меня беспокоит, потому что обычно она пилит меня за то, что я не разговариваю с ней за ужином, каким бы я ни был уставшим, как бы нам ни о чем было говорить. Нет, она всегда настаивает, чтобы я говорил ради самого «говорения», хотя бы о погоде. Но сегодня вечером она молчит и, похоже, вполне довольна тем, что большими глотками пьёт своё красное вино, сопровождая его самыми крошечными кусочками еды.

Определённо что-то не так. Вот только бы понять, что именно.

РОКСАНА

Я резко сажусь, с хриплым вдохом. И сразу же стону, вцепившись в пульсирующую голову, пока тусклая спальня вокруг кренится и вращается, будто вокруг своей оси. Роксана рядом со мной шевелится, издавая слабый стон, но не просыпается.

Рассвет, должно быть, близко, первые лучи унылого серого дневного света падают сквозь раздвинутые шторы. Но когда я лёг в постель? Когда вернулся домой с работы? И снова я этого не помню. Последнее, что помню, — это ужин с бараньими отбивными, который Роксана приготовила мне в понедельник вечером. Но я понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор.

Ощущение парализующего ужаса оседает во мне, когда я вынужден признать себе, что эти провалы в памяти становятся резко хуже. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько беспомощным. У меня случались неприятности во внешних обстоятельствах, например, когда меня однажды обошли с постоянной должностью. И у меня случались проблемы с телом, как тогда, когда три года назад запястный туннельный синдром⁶ стал настолько тяжёлым, что мне понадобилась операция. Но когда мой разум оборачивается против меня, это делает меня более безнадёжным, чем когда-либо прежде. Всю жизнь я думал, что худшей катастрофой, которая может со мной случиться, будет рак или другие тяжёлые болезни тела. Но чего бы я только не отдал даже за это, если бы это означало, что я снова мог бы быть собой и не терять время?

Что угодно.

Я отдал бы что угодно.

Во рту у меня совершенно сухо, и попытка сглотнуть ощущается так, будто я проглатываю лезвия. Тянусь к стакану воды на тумбочке, мышцы протестуют, перед глазами плывёт. Я сбиваю его на пол с плеском и глухим стуком, но, к счастью, стекло не разбивается. Роксана стонет громче и переворачивается на бок, спиной ко мне, одеяло сползает по её голой спине и останавливается вокруг резкого изгиба её талии.

Я беззвучно стону и падаю обратно на подушку, закрывая глаза. И когда это делаю, ко мне возвращаются обрывки чего-то. Чего-то, похожего на сон из кошмара. Я закрываю глаза, чтобы нырнуть глубже в свои разрозненные воспоминания, прокручивая их в уме.

Я на кухне, и я всего лишь пассажир в собственном теле. Я не контролирую, как оно движется, не контролирую, что я говорю, что думаю. Я лишь наблюдатель.

Роксана там, в своём маленьком чёрном платье, тёмные волосы струятся вокруг плеч, и бедро у неё соблазнительно отставлено в сторону, когда она переносит вес. Голова запрокинута, пока она хлещет красное вино прямо из бутылки.

— Вот так, порочная прелесть, пей до дна, — подбадриваю я её, едва узнавая собственный голос, настолько он жёсткий и властный.

Она ставит бутылку на кухонный островок с резким звоном и вытирает рот тыльной стороной ладони. Грудь у неё ходуном от глубоких вдохов, а глаза пьяные и чуть расфокусированные.

— Прими это, — приказываю я ей, протягивая три таблетки, которые узнаю̀: то самое, что категорически не должно продаваться без рецепта, что она всегда привозит из Румынии от менструальных болей. — Хочу, чтобы сегодня ночью ты кричала от наслаждения. Без боли, — добавляю я тем же зловещим голосом.

Роксана без колебаний берёт таблетки и запивает их ещё одним глотком из бутылки, хотя я почти уверен, что это лекарство нельзя смешивать с алкоголем.

— Что ты собираешься со мной сделать такого, что мне это нужно? — невнятно произносит она, но взволнованно улыбается, и в её глазах появляется блеск, которого я не видел годами.

— Сегодня ночью ты получишь моё клеймо, — отвечаю я холодно и жёстко, но во мне пылает желание столь мощное, что оно похоже на огонь, бушующий в каждой клетке моего существа. — Я отмечу тебя как свою в доме Врага. Пора показать Ему, что ты вся моя. И что здесь больше Ему не место.

Роксана смеётся низким, гортанным смехом, топая на месте, чуть спотыкаясь и хлопая в ладоши. Наркотики и алкоголь явно действуют: глаза у неё безумные, всё выражение лица совершенно невменяемое. Но вот что самое странное. Моему нынешнему мне — ломкому и ноющему, лежащего в постели, — она отвратительна. А вот моему наблюдателю во сне, который на самом деле и не ощущается сном, она полностью обворожительна. Её тёмную сторону я всегда знал, но хотел, чтобы Рокси подавляла её как можно сильнее, отшатываясь в неловкости от её мрачной интенсивности. Но в тот момент меня полностью подчиняет мощное притяжение к ней. Зависимость. Одержимость.

Вернувшись в спальню, я смотрю на жену, на струящийся по подушке поток её эбеновых волос, на изящную нежность открытой шеи, на интимную впадину её позвоночника. Она исключительно красива для женщины, которой уже почти тридцать, объективно я это знаю. Но как бы я ни пытался, я не могу вызвать в себе даже крошечной доли той тоски по ней, которую ощущал в этом странном, странном сне.

Я снова закрываю глаза, и ко мне приходит следующий обрывок, и внутренности у меня переворачиваются, когда я понимаю смысл слов, которые ранее сорвались с моих губ. «Дом Врага. Здесь больше Ему не место».

Мы с Роксаной находимся в преддверии, пропахшем ладаном и миррой. Университетская часовня.

Моя бушующая эрекция распирает брюки, единственное, что на мне надето, пока взгляд скользит по телу Роксаны. На ней ничего, кроме цепи, обмотанной вокруг плеч, как шаль, один конец которой змеится вниз по спине и собирается у её ног.

Она слегка покачивается, прислонив голову к стенду позади, почти касаясь листовки «Иисус любит тебя».

Да, — думаю я. Это его главный недостаток.

Я же знаю лучше, чем испытывать привязанность к лошади, которую мне нужно загнать в повиновение и заставить работать на износ, до кожи да костей. К собаке, которую я должен научить кусаться. К свинье, предназначенной на убой.

Но затем я чувствую то, чего не чувствовал целую вечность. Тревогу. Почти испуг. Потому что у меня возник опасный сорт привязанности к одной конкретной смертной. Возжелав большей власти, чем когда-либо имел, я вступил в новую, зыбкую игру. Игру, где у меня лишь мягкосердечный пешка, которому можно ходить, но на доске вместе со мной есть королева, и она ещё не показала своих цветов.

— Веди, моя порочна прелесть, — шлёпаю Роксану по заднице, когда она проходит мимо, чтобы толкнуть распашную дверь в основной зал часовни. — Пойдём воздадим Врагу должное. Покажем ему, кому принадлежит твоя преданность.

Шлепок резко разносится эхом, и она хихикает. Ладонь покалывает от прикосновения к её коже, а по позвоночнику у меня проходят яростные волны возбуждения.

Я широко придерживаю для неё дверь, и мы оба входим в основную часть часовни. Свечи уже были зажжены в настенных подсвечниках и в высоких тонких канделябрах, тянущихся параллельно двум рядам лакированных скамей. Вдоль длинных боковых стен тянутся готические арочные окна с витражами, свет свечей отражается в них, ведя цветной танец.

Роксана идёт дальше, цепь скребёт по песчанику пола, пока она тянет её конец за собой, и этот звук усиливается акустикой часовни.

Моя кровь бушует гулкой жаждой, и мне стоит огромных усилий не швырнуть Роксану на пол и не взять её так яростно, что она уже никогда не оправится. Даже чувствуя отвратительное присутствие моего Врага, даже ощущая, как слабею от Его попыток изгнать меня, я едва могу сосредоточиться хоть на чём-то, кроме неё. Смертная по своей воле ведёт меня через Его дверь. Она — мой щит, и пока она рядом со мной, я могу идти по этим освященным залам невредимым.

Моё желание к ней слишком необъятно, чтобы человеческий разум мог его постичь, как бесконечный простор вселенной. Ни один смертный мужчина никогда не испытывал того могучего вздымающегося ада, что бушует внутри меня при виде того, как она, шатаясь, обходит алтарь и направляется к каменному кресту в человеческий рост в нише позади него.

Высеченный из цельного блока шапского гранита, этот отдельно стоящий крест является самой древней частью кампуса, на три века старше окружающих зданий. Часовня была возведена вокруг этой реликвии старого монастырского поместья, которая, по слухам, приносит несчастье любому, кто попытается её сдвинуть. Глупые суеверия.

Роксана достигает его как раз в тот момент, когда я прохожу мимо первого ряда скамей. Я замечаю браслет из англиканских чёток, сделанный из гладкого бирюзово-голубого пластика, брошенный на скамье прямо у прохода. Хватаю его и прячу в карман.

Я огибаю угол алтаря. Роксана сбрасывает цепь с плеч, и та падает на пол, с громким лязгом сворачиваясь у её ног. Затем она подходит ближе к кресту, её нога цепляется за цепь, и она спотыкается.

— Дерьмо! — ругается она, а потом заливается смехом, откидываясь спиной на крест.

— Вот так, моя порочная, ругайся! Ругайся! — подбадриваю, широко раскинув руки. — С каждым грязным словом сила Врага слабеет!

— Дерьмо… трах… хуй… пизда, — нараспев тянет Роксана.

Оттолкнувшись от него задом, она отходит от креста и начинает кружиться с раскинутыми руками.

— Конча… щель… ссаки… яйца… о, блядь! — взвизгивает она, когда на этот раз уже по-настоящему, пьяно спотыкается о цепь.

Она едва не падает на пол, но я резко подаюсь вперёд и подхватываю её, все мышцы в теле моего пешки напрягаются. Мои руки смыкаются на её гибком, упругом теле. Жар её кожи и её слабый, мускусный запах почти невыносимы для меня.

Я стону, тяжело дыша, чувствуя, что вот-вот сорвусь за грань рассудка.

— Что не так, Папочка? — мурлычет Роксана, проводя пальцами по моей груди.

Мне не должно так сильно нравиться, когда она меня так называет.

— Встань спиной к кресту и разведи руки, — рычу я ей.

— О-о-о, — певуче тянет она, с затуманенным, расфокусированным взглядом.

Я подвожу её к распятию, прижимая к нему. Она пусто смотрит перед собой, зрачки расширены, дыхание слегка сбивчивое, грудь почти не поднимается несколько ударов сердца, а затем вдруг мощно расправляется в сильном вдохе.

Цепь зловеще звякает, когда я поднимаю её с пола. Когда выпрямляюсь, вижу, что Роксана закрыла глаза, будто засыпает. Но они распахиваются, когда я хватаю её за правую руку, вытягиваю и начинаю туго обматывать цепью вокруг неё и перекладины креста. То же самое повторяю с другой стороны, пока она не оказывается привязанной в позе распятия, едва касаясь пола носками.

— Вот, — достаю из кармана фляжку. — Пей, моя порочная прелесть.

Я отвинчиваю крышку и прижимаю горлышко к её рубиново-красным губам, размазывая помаду. Тонкая шея двигается вверх-вниз, пока она делает глоток. Вероятно, ей хочется ещё, судя по тому, как её лицо тянется вслед за фляжкой, когда я убираю её, а голова наклоняется вперёд.

Но я не позволяю. Вместо этого я выливаю остатки прозрачного алкоголя на её обнажённую грудь и растираю кожу между и под сиськами. Судя по запаху, это палинка, крепкий фруктовый спиртной напиток, который мать Роксаны всегда привозит с собой, когда приезжает в гости.

— Эй, я это хотела, — невнятно бормочет Роксана, но затем резко втягивает воздух, когда я достаю из кармана маленький, богато украшенный нож и прижимаю его к мягкому месту между её рёбрами, прямо под грудиной.

— Да! — ликует она, совершенно обезумевшая, выглядя и звуча так, будто уже совсем не понимает, что происходит. — Клейми меня! Клейми меня, Папочка, клейми меня!

Я снова запускаю свободную руку в карман и резким движением, с бирюзово-голубой вспышкой, запихиваю ей в рот молитвенные чётки прежде, чем она успевает его закрыть.

— Сожми зубы, — приказываю я.

Она делает, как велено, совершенно не заботясь о том, где могли побывать эти чётки, и кто мог к ним прикасаться. Грязная девчонка.

Я надавливаю на нож, пока его кончик не входит в её плоть, и не проступает ярко-алая кровь. И веду им по коже по кругу, чувствуя сопротивление ткани через рукоять, как множество мелких разрывов и щелчков. Роксана стонет, её грудь тяжело вздымается. Но она не выглядит так, будто ей мучительно больно, очевидно, таблетки делают своё дело. Я работаю быстро, добавляя линии: три треугольника, которые сходятся и пересекаются в середине. Я тяну кожу Роксаны то так, то иначе, помогая себе, моя рука скользкая от её пота и крови, выступающей из новых ран.

Когда заканчиваю, я выпрямляюсь, чтобы полюбоваться своей работой в танце свечного света.

Перевёрнутая пентаграмма.

Её ноздри раздуваются от резкого дыхания, она наклоняет голову вперёд и выплёвывает чётки. Они падают на пол с лязгом, несоразмерным их размеру, усиленным акустикой часовни.

Роксана опускает голову ещё ниже, пока подбородок не касается ключицы, и рассматривает моё творение. Затем поднимает на меня глаза, и взгляд в них становится чуть менее расфокусированным и чуть более осознанным.

— Я отдаю тебе свою кровь, — несмотря на саркастическую нотку, её голос отдаётся жутким эхом.

Моё сердце ускоряется, рот наполняется слюной, а член так напряжён, что это больно.

Я приседаю так, чтобы моё лицо оказалось на уровне её свежего клейма, сочащегося этой рубиново-красной жидкостью, что служит основой всей смертной жизни, питательным настоем минералов с его первобытным запахом. Провожу языком вокруг раны Роксаны, и мои вкусовые рецепторы взрываются от насыщенного металлического вкуса; горячего, но не обжигающего, и настолько похожего по ощущению на жидкости её возбуждения, что я мгновенно думаю о её киске и о том, как её нежная, скользкая плоть ощущалась бы на моём языке. И моя собственная кровь, кажется, увеличивается в объёме тысячекратно, гулко стучит в ушах и приливает к моей эрекции, пока яйца не начинает ломить острыми, ритмичными толчками, похожими на сердцебиение.

Я лакаю кровь Роксаны, пока её поток не слабеет и пока слабый желудок моего пешки не начинает скручивать от неё, приступы тошноты проходят через меня вместе с моей неутолимой жаждой, а похоть расходится волнами боли от паха глубоко в живот.

Когда останавливаюсь и отстраняюсь от неё, она одаривает меня затуманенной, пьяной улыбкой.

— Я отдаю тебе своё тело, — мурлычет она.

Напрягая мышцы живота, она чуть разводит ноги в стороны, её бёдра раскрываются в приглашении. Я опускаюсь на колени, будто я не более чем смертный мужчина, обезумевший от благоговейного восторга. Прижимаюсь лицом к её животу, веду губами от бедра к бедру, зная, как ей нравится царапающее прикосновение щетины пешки к её коже. И когда начинаю покрывать поцелуями её пупок, я представляю, как моё семя пускает в ней корни и как её чрево набухает моим наследием, ведь лишь несколько сантиметров кожи и плоти отделяют меня от места моего величайшего грядущего триумфа, моего ключа к власти над миром смертных и бессмертных.

Я закидываю её ноги одну за другой себе на плечи, и теперь её пизда в нескольких сантиметрах от моего лица, её запах смешивается в моих ноздрях с железным запахом крови. Я провожу языком по её входу, прежде чем обхватываю губами клитор, посасывая его и мягко задевая зубами, пока не заставляю её стонать и подаваться бёдрами, тереться об меня.

Погружаю в неё два пальца, и её стенки содрогаются вокруг них, втягивая глубже, пока она вскрикивает и дрожит от своего первого оргазма за эту ночь.

Тёплые струйки её блестящих соков стекают по моей руке, остывая, прежде чем запутаться в волосках на моей руке. Я слизываю их, солёный вкус дополняет остаточный привкус её крови у меня на языке.

Потом мне приходится прокусить внутреннюю сторону щеки, пока я не пускаю кровь из своего пешки, чтобы не кончить, мои яйца едва не взрываются, а хуй так налит жгучей похотью, что кажется, будто кожа на нём вот-вот лопнет.

Когда я говорю, мой голос звучит лишь сбивчивым хриплым шёпотом:

— Ты — моя религия, и вот как я молюсь. На коленях перед тобой, вкушая тебя всеми своими чувствами.

Она удивлённо фыркает, звук между стоном и смешком, голова запрокидывается назад. Капля её возбуждения падает на пол с едва слышным шлепком. Тогда я замечаю отброшенные чётки в нескольких сантиметрах от моего колена.

Я хочу доставить ей удовольствие всеми способами, которые она любит, сильнее, чем она думала, что способна вынести. Хочу, чтобы Враг услышал, как она выкрикивает моё имя в Его обители. Я хочу показать Ему без малейших сомнений, что она моя, моя, МОЯ!

Я смазываю бусины её соками, но этого недостаточно. Тогда я тянусь вверх и провожу пальцами по крови, всё ещё неохотно выступающей из свежей раны её клейма. Она шипит, тело напрягается. Но я заканчиваю быстро, и Роксана снова расслабляется. Я растираю чётки, пока они не становятся тёплыми и красными, а их поверхность скользкой. Затем я крепко зажимаю их в кулаке. Просунув руку между её ягодиц, я приставляю кончик сложенного эластичного кольца к сморщенному маленькому отверстию между ними.

— Ёбанный ад, — стонет она, когда я осторожно ввожу их внутрь.

Я снова прижимаюсь ртом к её клитору и властным толчком вгоняю три пальца в тиски её пульсирующей щели. Её стенки тут же откликаются, сжимая меня так сильно, что едва не ломают мне костяшки.

Она стонет, пока я начинаю работать с ней сразу в трёх местах: посасываю бугорок между губами, тру и растягиваю её пизду пальцами и проталкиваю чётки внутрь ануса, а потом мягко вытягиваю их обратно.

— Папочка… — выдыхает она, дрожа под моими прикосновениями.

— Нет. Моё имя. Скажи моё имя, — рычу я, моя потребность полосует меня яростью, становясь только сильнее от близости Врага и Его возмущённого взгляда.

Я зажимаю её клитор между зубами, перекатывая его по краям. Роксана вскрикивает, вскидывая бёдра, пятки бьют меня по спине, пока её сотрясает эйфория.

— Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся.

Напрягая бёдра и икры, она впивается пятками в мои лопатки, заставляя меня прижаться к ней ещё ближе. Цепь гремит о каменную перекладину креста, пока она дёргается и отчаянно пытается тереться о моё лицо.

— Назови моё имя! — требую я, не отрывая от неё рта.

— Твоё настоящее имя?

— У меня много имён, моя порочная прелесть, — улыбка просачивается в мой голос. — И ни одно из них не настоящее, — я прикусываю её клитор, и она всхлипывает. — Назови моё имя, прежде чем я засею твоё чрево. Назови…

Моя ладонь врезается в бок её ягодицы, и удар гулко разносится вокруг.

— Моё…

Удар.

— Имя!

Удар.

— Сангрэль! — подчиняется Роксана, задыхаясь. — Сангрэль! Сангрэль! — она продолжает повторять его, всё громче и громче, пока голос не становится хриплым.

Я вытягиваю чётки почти до самого кончика, затем снова ввожу их, пока только маленький металлический крестик на конце петли не остаётся торчать из сморщенной дырочки. Роксана воет, её киска содрогается и втягивает мои пальцы глубже. Я массирую её переднюю стенку, выводя по ней круги и меняя силу нажима. Резко втянув её клитор губами, начинаю быстро водить по нему языком и не останавливаюсь, даже когда её выкрики превращаются в громкий, непрерывный визг.

С последней мощной дрожью она замирает в моих руках в тот миг, когда начинает кончать. А потом обмякает, и вдруг моё лицо и торс становятся тёплыми и мокрыми, когда она обдаёт меня струёй, словно грозовое небо наконец разражается ливнем.

Моргая, чтобы согнать жидкость с глаз, я поднимаю взгляд и вижу, как её сиськи подпрыгивают на тяжело вздымающейся груди. Она смотрит на меня сверху вниз с запыхавшейся улыбкой.

— Я дарю тебе свою святую грёбаную воду, — говорит Рокси, а потом разражается хохотом.

Я присоединяюсь к ней, смеясь, пока у моего пешки не начинает болеть грудь, а звук нашего веселья отскакивает от стен и разносится по церковному залу, мерцающий свет свечей пляшет на витражах окон, и наши длинные тени дёргаются в истерике по полу.

Я не теряю ни секунды, уже расстёгивая пряжку ремня, поднимаясь с колен. Выпрямившись, позволяю её ногам соскользнуть по моей талии, пока её мясистые бёдра не ложатся мне в ладони, её лодыжки скрещиваются у меня за поясницей, а их мягкие маленькие пятки тепло впиваются в плоть моих ягодиц. Я вгоняю головку члена в неё так резко, что её дёргает вверх под лязг цепи.

Рокси вскрикивает, когда я задеваю её шейку матки, глаза закатываются от силы удара, а лицо искажается сразу от боли и удовольствия. Её острые маленькие клыки выступают из-под пухлых губ, алая помада на них размазана и легла неровно, её блестящий розовый язык покоится во рту. Неотразимо.

Я прижимаюсь губами к её, наши зубы сталкиваются, носы мешают, пока я граблю её и языком, и членом, просовывая руку между её ягодиц, чтобы двигать чётки в её тугом отверстии туда и обратно. Удерживаю её голову зажатой между своим лицом и каменным крестом, чтобы она не могла отстраниться, пока я продолжаю вторгаться в её рот. Громкие стоны и всхлипы отдаются у меня в горле, а сама она неудержимо дрожит, прижимаясь ко мне.

— Твой обет, — хрипит она, ещё даже не успев вдохнуть, когда я наконец отрываюсь от неё.

Я трусь и двигаю бёдрами, её выступающие тазовые косточки впиваются в живот моего пешки.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты сказал, тебя связывает клятва. Я хочу знать её слова.

В ответ я лишь рычу, этот звук вырывается из глубины моей груди глухим, звериным рокотом.

— Я хочу, чтобы ты жёстко оттрахал меня и прочёл свою клятву, — мяукает она, с выражением блаженной агонии на лице. — Пожалуйста, я хочу услышать слова, которые сделали тебя тем, кто ты есть.

Её глаза — сонные, кошачьи, похотливые щёлочки. Она щурится на меня снизу вверх с тем, что может выглядеть как мольба, но на деле это приказ, потому что как я вообще мог бы отказать этому великолепному созданию в чём бы то ни было, в этом мире или в любом другом, когда Роксана сходит с ума от жажды по мне, когда она провела меня через врата Врага и позволила заклеймить её как свою прямо у Него на глазах. Когда она собирается выносить моего сына.

Я сгибаю колени, выходя из неё, пока внутри её судорожно сжимающейся киски не остаётся лишь дрожащая головка моего члена.

— Пусть реки текут багряными от крови юности…

Слова скатываются с моего языка, голос хриплый от похоти, а ритм ровный и зловещий. Я крепко хватаю её за бёдра и дёргаю вниз в тот же миг, когда выпрямляю ноги, вгоняясь в неё.

— Пусть крики тысяч девственниц заполнят мои чертоги.

Цепи звенят, стоны Рокси сотрясают витражные окна, и я не жду, пока они стихнут, и снова начинаю вбиваться в неё с неторопливой силой, входя до упора.

— Да не будет слышно радостного голоса, да не будет прожит ни один день с надеждой.

Наши кости хрустят друг о друга, экстаз прорезает меня, как пылающий меч, и мне приходится зажмуриться и прикусить губу, чтобы сдержать чудовищные волны удовольствия, которые проходят через меня и грозят перелиться через край.

— Адские огни пожрут их землю, и их поля останутся бесплодными и голыми, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Восторженный визг Роксаны вплетается в хриплый гравийный звук моего тембра, как струйки дыма, просачивающиеся сквозь зубчатые скалы.

— Вечная ночь низойдёт на них дождём пепла.

Ритмично я вбиваюсь в неё, и её киска встречает меня на полпути, жадно сжимаясь вокруг меня и втягивая так глубоко в пылающе-горячее тело Роксаны, что я уже не понимаю, где кончается она и начинаюсь я. Каждый резкий шлепок нашей плоти звучит как удар молота, пока мы куём между нами инферно, чтобы править им, под звенящие удары цепи о камень.

— Слушайте смертные стенания умирающих дней, ибо я есть нисхождение в глубочайшие ямы Ада.

Толчок.

— Да не будет милосердия тем, кто рождён в крови и скован костями.

Толчок.

— Да обратятся их сердца в камень, их мечты в дым, их надежды в прах.

Мои яйца начинают пульсировать, а член так наливается, что у меня кружится голова от того, как он вытягивает кровь из остального моего тела, в основном человеческого тела моего пешки, жалкого, но чудесного, когда оно между ног Роксаны. И я больше не борюсь со свободным падением своего оргазма, а позволяю ему пульсировать сквозь меня.

— Отрекаясь от всякого света, я даю свой обет тьме.

Роксана срывается за край в тот же миг, запрокидывая голову назад и набок так, что она ложится на перекладину, её глаза закрыты, а рот распахнут в беззвучном крике. И когда моё освобождение изливается из меня, её стенки яростно содрогаются, высасывая из меня каждую каплю спермы, пока не остаётся ни капли, чтобы отдать, её ненасытное чрево втягивает всего меня в свои плодородные глубины, истощая так полностью, что на несколько ударов сердца я теряю власть над всеми своими чувствами и отделяюсь от жалкой оболочки моего пешки, и я слеп, глух и бесформенен.

— Ибо я стал наёмником вечной смерти, — заканчиваю хриплым голосом, когда ко мне возвращается шаткое сознание.

Над нашими головами раздаётся громкий металлический грохот, как гром, за ним следует визг, словно ногтями провели по школьной доске, а затем более мягкий удар на уровне нас.

— Что это, блядь, было? — спрашивает Роксана, с большим усилием поднимая голову, её волосы растрёпаны, а лицо полно теней.

— Что ж, моя порочная прелесть, — поддавшись порыву, я провожу костяшками пальцев по её щеке. — Если я не ошибаюсь, это был звук того, как крест Врага упал с крыши.

С тихим всхрапом Роксана переворачивается на спину, вырывая меня из моих воспоминаний. Когда я поворачиваюсь к ней, мой взгляд сперва падает на полуночный ореол её волос, рассыпанных вокруг лица, а затем меня поражает уязвимость её закрытых глаз и полных, приоткрытых губ.

Внезапно я вспоминаю, как сильно мне нравилось смотреть, как она спит, в первые годы нашего брака.

Это воспоминание печалит меня, потому что даже спустя все эти годы и даже зная о ней то, что я знаю теперь, я всё ещё хотел бы быть женатым на той девушке вечно, а не на женщине, которой она стала, на женщине, какой она себя показала. Я скучаю по ней ещё сильнее оттого, что знаю: её никогда по-настоящему не существовало, что я лишь спроецировал на неё фантазию, в которую она более чем охотно позволила мне поверить.

Чтобы отвлечься от горькой ностальгии, скапливающейся у основания горла, я позволяю взгляду скользнуть ниже. Тогда я замечаю более тёмные пятна на ткани её сорочки, низко на груди. Касаюсь одного из них, стараясь не разбудить её. И когда убираю руку и рассматриваю пальцы в рассветном свете, вижу, что их кончики измазаны кровью. Топот паники проносится у меня в ушах, а жидкий ужас ревёт по венам с такой силой, что у меня кружится голова. В груди болит, и при любых других обстоятельствах я бы подумал, что у меня вот-вот случится сердечный приступ. Но при этих обстоятельствах коронарный приступ кажется одним из лучших возможных исходов.

Уже зная, что именно увижу, я поддеваю пальцем шов её ночнушки и приподнимаю ткань, чтобы взглянуть на до сих пор кровоточащую верхнюю часть перевёрнутой пентаграммы, которую Я вырезал у неё на коже.

Всё ещё в своей фланелевой пижаме, я выбегаю наружу с пальто, наброшенным на руку, и с голыми пятками, торчащими из туфель, которые я даже не потрудился нормально обуть, потому что срочная потребность выбраться из дома и подальше от жены затмевает всё остальное.

На этот раз я даже не думаю о том, чтобы не разбудить Роксану, и позволяю двери с грохотом захлопнуться за моей спиной. Влажный порыв ледяного ветра обрушивается на меня, и я решаю, что важнее надеть пальто, чем нормально завязать туфли, пока несусь вниз по ступеням нашего крыльца. Это оказывается ошибкой, потому что я тут же спотыкаюсь о развязанные шнурки, лечу вниз и едва успеваю защитить лицо от слишком уж близкого знакомства с холодным асфальтом дороги.

И всё же, выпрямившись, я задерживаюсь на месте ровно настолько, чтобы до конца втиснуть ноги в туфли и заправить шнурки внутрь, а потом снова трусцой направляюсь в сторону главной части кампуса.

Как и каждый день последние три месяца, погода туманная. Но сегодня туман настолько необычайно густой, что мне кажется, будто я бреду сквозь плотную вату. Ни один звук не проходит сквозь него, а величавые кроны окружающих дубов остаются скрытыми, даже когда я прохожу прямо у них под ветвями.

Было бы так легко заблудиться, если бы я не знал этот маршрут так хорошо, если бы не мог пройти его с завязанными глазами, если понадобится, когда направление каждого нужного шага глубоко врезано в мою мышечную память.

Приятно знать, что хотя бы одна область моей памяти не пострадала, учитывая, что из-за её отказа в других областях я даже не знаю, какой сегодня день недели и должен ли я вести занятия. Впрочем, я бы всё равно не стал.

Как я могу, когда теперь знаю то, что подозревал уже довольно давно? Что нутром чувствовал как правду, но отказывался принимать, пока не столкнулся с неопровержимым доказательством… Но теперь я больше не могу этого отрицать. Теперь я знаю с абсолютной уверенностью, что психически болен. Нестабилен. Безумен. Опасен.

Все те странные сны, что снились мне в последнее время, казались воспоминаниями потому, что они и были воспоминаниями. Воспоминаниями о том, что я делаю во время своих провалов. Воспоминаниями о том, в кого я превращаюсь. А превращаюсь я в того, кому нельзя разгуливать на свободе. В того, кого следует запереть.

Я понимаю, что должен сам лечь в психиатрическую клинику, что это не то, что можно исправить парой сеансов у психотерапевта.

Но затем на меня обрушивается ужас, затмевая всё остальное. А что, если это нельзя исправить? Что, если я сдамся сам, только чтобы оказаться запертым до конца жизни? Разве это справедливо? Я хороший человек! Я никогда никому не причинял вреда! Я этого не заслуживаю!

Когда я приближаюсь к часовне, мигающие синие огни врываются в молочно-белый кокон вокруг меня, а приглушённые голоса неохотно доплывают до моих ушей сквозь густой, влажный воздух.

Теперь я уже достаточно близко, чтобы видеть очертания часовни, квадратной и неприметной, и полицейские машины, припаркованные перед ней, и офицеров в их форменных громоздких зимних куртках, которые что-то записывают в блокноты и входят в главную дверь и выходят из неё.

И когда осмеливаюсь подойти ещё чуть ближе, думая обо всех уликах и ДНК, которые я неизбежно должен был оставить внутри, мой взгляд цепляется за другую форму слева от общего движения.

Там, выступая из промокшего зеленовато-жёлтого газона, виднеется зловещий силуэт. Тот, что раньше был на крыше. Его более короткий верхний конец ушёл в сырую землю под перекошенным углом, а одна сторона перекладины касается самых высоких травинок.

Перевёрнутый крест.

Солнце садится, когда я возвращаюсь домой. Ранее я сбежал от часовни, выскочил за украшенные ворота кампуса и поднялся по узкой тропе на север. Я провёл весь день, блуждая среди скользких утёсов и знакомых каменных туров, глядя на неподвижные горные озёра, отражающие стальной серый небосвод. Я спустился с тех одиноких высот лишь тогда, когда начало темнеть, и только добравшись до нашей входной двери, понял, насколько сильно замёрз.

Дом молчит, первый этаж тёмен и пуст. Отчаянно нуждаясь в смене одежды, потому что я всё ещё в пижаме пропитанной моим потом и влажностью воздуха, я крадусь наверх и объявляю о себе лишь тогда, когда выхожу на площадку и вижу свет, проливающийся из-под закрытой двери спальни.

— Эй, Рокси, — нерешительно зову я.

Мне страшно. Страшно от того, что она знает, что решила скрыть от меня. И больше всего — страшно от причин, по которым она предпочла ничего мне не говорить, позволяя мне клеймить её ножом и делать бог знает что ещё…

— Агрх! — стоит мне подумать слово «бог», как в голове взрывается жгучая боль, и я падаю на колени, вцепившись в виски.

Дверь спальни распахивается, и в проёме появляется Роксана в незнакомом белье: чёрном и откровенном, с кружевным бралеттом⁷, скрывающим её раненую грудь.

— А, это ты, — говорит она, в голосе я различаю презрение и разочарование.

— А кого ты думала… — я обрываю фразу, осознавая смысл. — А.

Она думала, нет, надеялась, что я приду другой я. Тот, кем я становлюсь, когда я не я.

Я поднимаюсь на ноги, раскрывая рот, чтобы упрекнуть её в скрытности. Но она разворачивается и, не говоря ни слова, уходит обратно в спальню. Несмотря на ситуацию, я всё ещё мужчина, и — как у любого мужчины — мой взгляд скользит вниз к её упругим, сердцевидным ягодицам.

Живот у меня проваливается, когда я замечаю на них бледнеющие лиловые линии: следы, которые я оставил тростью во время одного из тех приступов, похожих на кошмар, но слишком реальных.

Я иду за ней словно в трансе, сердце разгоняется, а затылок покалывает предчувствием чего-то ужасного, что, я уже чувствую, ждёт меня за этой дверью.

Включена только лампа на прикроватной тумбочке, шторы задвинуты, поэтому почти вся комната погружена во тьму. Глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть. И когда они привыкают, из моего горла вырывается леденящий кровь крик, и я во второй раз за эту ночь падаю на свои и без того избитые колени, когда воспоминания обрушиваются на меня с высот моего забвения.

Эта нависающая фигура в зеркале, поднимающаяся из дыма, приближается ко мне всё ближе и ближе. Короткие чёрные рога, пылающие красные глаза, острые зубы, оскаленные в жестоком разрезе рта. Огромные руки с длинными когтями тянутся ко мне сквозь поверхность зеркала.

Я не могу сбежать от него.

Мне негде от него спрятаться.

Он уже завладел моим телом.

Теперь он пришёл за моей душой.

— Хотела бы я увидеть тебя в твоём истинном облике, — сказала я Сангрэлю вчера, будто мимоходом, словно эта мысль только что пришла мне в голову и вовсе не была тщательно продумана и важна.

Мы только что вернулись из часовни, свет в передней ярко горел над нашими головами, углубляя линии на его лице. Я была истощена почти до изнеможения. Когда действие обезболивающих постепенно сходило на нет, свежая метка на моей груди начинала пульсировать болью.

Я ожидала, что он сразу меня раскусит и откажет, но вместо этого он улыбнулся.

— А что, если я скажу, что ты можешь не только увидеть, но и почувствовать настоящего меня?

В ответ я лишь выжидающе улыбнулась, слегка наклонив голову и прикусив губу, показывая ему, а не словами объясняя, насколько мне нравится эта идея.

— Моя порочная прелесть, — он обхватил моё лицо ладонью и провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Я испорчу тебя для всех смертных мужчин.

Теперь мы в спальне, и я наблюдаю, как знакомое лицо моего мужа меняется, когда Сайлас отступает, а Сангрэль берёт под контроль его черты. Желание уже ритмично тянет мой клитор, а предвкушение пульсирует в самой моей глубине.

— Я вижу, ты уже принесла зеркало, — говорит он, когда его преображение завершено.

— Сегодня подходящий день для этого, — замечаю я. — Двадцать четвёртое февраля.

Это Драгобете, языческий праздник, посвящённый любви и началу весны — румынский фольклорный аналог Дня святого Валентина.

— Ты права. Идеальная ночь, чтобы растянуть твою красивую киску и заставить её рыдать о каждой капле моей спермы.

Он возвышается надо мной, скрестив руки на груди, мышцы напряжены. Но каким бы внушительным он ни был, я больше не чувствую ни капли страха в его присутствии. Может, дело в том, как он стоит — плечи чуть ссутулены, будто он тянется ко мне в притяжении. В его позе нет ничего угрожающего. А может, дело в том, что я научилась связывать его кривоватую, хищную ухмылку с удовольствием. В любом случае, даже зная, что собираюсь сделать, я не боюсь.

Он тяжело вдыхает, бросая взгляд на зеркало, прислонённое рядом с кроватью к кухонному стулу, который я притащила сюда снизу. Между его бровями появляется обеспокоенная складка. Затем его взгляд снова возвращается ко мне, излучая редкую интенсивность.

— Если мы это делаем, ты будешь хорошей папочкиной девочкой и сделаешь в точности то, что он тебе скажет, верно?

Делаю шаг назад, ближе к кровати, её чёрные атласные простыни аккуратно застелены и отражают свет лампы на прикроватной тумбочке.

— Да, Папочка.

Я чувствую себя взбудораженной и словно пьяной, сдерживая смешки, готовые вырваться из самой глубины груди. Но, если подумать, я понимаю, что сегодня не выпила ни капли вина. Твою мать, это впервые за долгое время.

— Ты будешь держать глаза на зеркале, — его голос как бархат и гравий, а взгляд прожигает мою душу.

— Да, Папочка.

Он хватает меня за подбородок, заставляя смотреть на него, в жесте, который так же привычен для меня, как и неотразим. Всё ещё странно — и странно льстиво — осознавать, что он выкачал это из того, что осталось от души Сайласа, именно потому, что мне это всегда нравилось.

— Я постараюсь сдерживаться. Но ты должна сказать, если я причиняю тебе боль. Слишком сильную, — он проводит большим пальцем по моим губам. Электричество пронзает меня, и я закрываю глаза с тихим стоном.

— Ты же знаешь, что для меня никогда не бывает слишком много, — возражаю я сладким голосом.

Он решительно качает головой.

— Ты ещё не была со мной так, Роксана, — говорит он, линия его рта сурова в тщательно выверенном обрамлении щетины. — Мне нужно, чтобы ты держала меня в узде. Если буду неосторожен, я могу уничтожить тебя удовольствием.

— А разве это не прекрасный способ умереть? — я мягко прикусываю его большой палец, и он вздыхает с видом страдания.

— Ложись на кровать, — приказывает он и шлёпает меня по ягодице, когда я поворачиваюсь.

Острая боль расходится по телу и всё ещё жжёт, когда я плюхаюсь на спину на прохладные, успокаивающие атласные простыни.

— Глаза на зеркало.

Поворачиваю голову в сторону, не удивляясь, когда встречаю в изящной чёрной раме своё тенистое отражение — выглядящее моложе и красивее, чем когда-либо. Спальня вокруг неё темнее и лишена всякой мебели, кроме кровати. По стенам тянутся бра с чёрными свечами.

Я слышу шорох его шагов по ковру, когда он приближается — медленно, в его походке заметна нерешительность.

— Теперь ты сможешь увидеть меня в зеркале. Не бойся, порочная прелесть.

— Не буду, — обещаю я, и это правда.

Меня всю покалывает от нервного предвкушения, дыхание сбивается, сердце бьётся быстро, а в глубине собирается текучее возбуждение. Но среди множества моих нынешних эмоций нет ни следа ужаса, потому что правда в том, что я чувствовала себя в безопасности с Сангрэлем и спокойнее рядом с ним, чем с кем-либо другим, с того самого момента, как он предложил мне вторую сигарету в той уборной несколько месяцев назад. Возможно, в моей крови всегда было отдавать предпочтение обществу демонов, а не людям.

Он делает ещё один шаг.

И наконец я вижу его.

Он огромен. Намного выше метра девяносто двух Сайласа и шире в плечах. Всё его тело словно создано, чтобы внушать страх. Человекообразный, сухой и выточенный, его окутанная дымом фигура излучает неестественную силу. В его коже есть каменно-серый оттенок, но с пылающими понтонами, из-за которых мне кажется, будто под земной корой струится лава.

Его лицо выглядит… как лицо красивого мужчины, который ни разу в жизни не испытывал ни одной доброжелательной эмоции. Ни морщинок от улыбок, ни складок сострадания. Лишь тёмные, жестокие глаза, как бездонные ямы, точёная челюсть и беспощадная линия рта.

Он снимает свой плащ, позволяя тому упасть на пол, но брюки оставляет.

— Глаза на зеркало, детка, — напоминает он голосом мягким и хриплым одновременно. — Вот так, хорошая девочка.

Когда он склоняется надо мной, обжигающий жар его тела окутывает меня. Это как стоять рядом с камином холодной ночью.

— Теперь ты чувствуешь меня, не так ли, моя порочная прелесть? — он поддевает пальцем кружево моих стрингов, и когтеобразный ноготь разрезает ткань, словно масло. Ткань распадается на лоскуты.

— Д-да, — подтверждаю я.

— Зеркало — это портал, — напоминает он. — Врата между этим миром и Подземным. В его близости реальности сливаются. Если ты будешь смотреть на отражение, если сосредоточишься не на том, что здесь, а на том, что по ту сторону, ты сможешь почувствовать всё. Позволь мне показать тебе.

Просунув свои звериные руки между моих коленей, он широко разводит мои ноги и наклоняется вперёд. Он открывает рот, и я задыхаюсь, когда его язык выскальзывает вперёд, длинный, змееподобный. Тот раздвоен почти наполовину, что Сангрэль демонстрирует, по своей воле разводя острые кончики в стороны и прижимая одну половину, свернувшуюся изящной «S», к моему клитору, а другую, шершавую и горячую, вводит в мою киску, пока не оказывается на уровне моей точки G.

Я задыхаюсь.

И тогда крик вырывается из самой глубины моего горла, когда я обнаруживаю, что его язык не только похож на змеиный, но и трепещет, как у неё, и сейчас дразнит самые чувствительные точки моего тела быстрыми вспышками вибрации.

Блаженство проникает в каждую клеточку моего тела. Оно покалывает в кончиках пальцев. Сводит пальцы ног. Заставляет веки распахнуться, а глаза закатиться, и заливает моё тело жаром, прокатываясь по мне сейсмическими волнами.

— Блядь, это намного лучше моего вибратора! — выдыхаю, когда переваливаюсь через край и обрушиваюсь в раскалённые глубины оргазма, дёргаясь, сжимаясь и покрываясь потом.

— Я же говорил, что он тебе больше не понадобится, — говорит он, втягивая язык обратно после того, как я прихожу в себя после нескольких мгновений полного отсутствия осознания чего бы то ни было — даты, года, окружающего мира, собственного имени, всего, кроме эйфории, текущей по моей крови, как опасность.

И хотя у меня есть собственные причины не соглашаться с его утверждением, я держу рот закрытым на эту тему и лишь жалобно шепчу:

— Я хочу ещё тебя, Папочка. Я хочу всего. Оплодотвори меня.

С ухмылкой он выпрямляется и сходит с кровати, чтобы избавиться от брюк, словно сотканных из дыма. Но когда он делает это, и я осознаю, что именно видят мои глаза, я задыхаюсь в протесте:

— Да ни за что, мать твою.

Потому что каменно-твёрдая длина в его руке настолько огромна, что я не смогла бы обхватить её ладонями. Её поверхность покрыта дымкой, как и остальное его тело, но вздувшиеся вены пылают, как линии вулканической лавы, а с её головки сочится знакомая мутно-красная субстанция, словно предэякулят.

— Это никогда не поместится!

Я сжимаю ноги в защитном жесте, прежде чем он успевает оказаться между ними. Он хватает меня за колени, словно собираясь резко раздвинуть их, его длинные когтистые пальцы почти достигают середины моих бёдер. Моё сердце ускоряется, дыхание сбивается.

— Поместится, — резко возражает Сангрэль, но затем в его голосе появляется мягкая нота: — Теперь отведи взгляд от зеркала, порочная прелесть, — а когда я не двигаюсь, застыв в шоке, он повторяет: — Роксана, поверни голову и посмотри на меня.

Я отрываю глаза от отражения, и они падают на знакомое человеческое лицо моего мужа: его грудь тяжело вздымается, на губах бездыханная улыбка. Я украдкой бросаю взгляд в зеркало, всё ещё удерживая его в поле зрения, и теперь вижу обе его формы — человека и демона, Сайласа и Сангрэля, — обоих, стоящих на коленях у моих ног на кровати.

— Смотри вперёд.

Я делаю, как мне велят, резко переводя взгляд с отражения на знакомое щетинистое лицо Сайласа.

— Видишь, ты можешь принять меня вот так, правда? — мурлычет он. — Раздвинь для меня ножки.

Я делаю это, хоть и с некоторой неохотой.

— Вот так, ещё немного.

Скользя пальцами вниз по моим бёдрам к бокам, он наклоняется и входит в меня, его губы одновременно накрывают мои в поцелуе. Затем он начинает двигаться во мне так, что я понимаю: он намерен довести моё удовольствие до максимума, медленно и мощно толкаясь, под таким углом, что всё давление приходится на переднюю стенку. Его член медленно и настойчиво задевает мою точку G, словно преодолевая сопротивление. Он продолжает, пока я не выгибаюсь дугой и не начинаю стонать, каждый его толчок сопровождается громкими шлепками нашей плоти и влажными звуками моего возбуждения.

Прикусываю губу до вкуса крови и тянусь вверх, чтобы запустить пальцы в его волосы, дёргая за пряди.

— Тебе хорошо, порочная прелесть? — его ладонь обхватывает моё лицо.

— Уххмм, да, Папочка, пиздец как хорошо.

Я посасываю его большой палец.

— Ты так красиво рассыпаешься для меня, — хрипит он, а затем приказывает: — Теперь глаза на зеркало.

Я подчиняюсь и поворачиваю голову в сторону, встречаясь взглядом со своим эфирным отражением. Затем мой взгляд скользит по моим рукам к ладоням, лежащим на его голове. И ощущение под моими пальцами меняется: вместо шелковистых волн волос Сайласа — что-то грубое и округлое, что-то твёрдое.

Потому что в зеркале я держусь за рога Сангрэля, пока он продолжает толкаться бёдрами в такт моим, намеренно медленно и осторожно, его черты застыли от усилия сдерживать себя. Теперь я вижу, что он не входит в меня полностью. И именно тогда понимаю, насколько он себя ограничивает, когда мой взгляд падает на обнажённую часть толстой, угрожающей длины между его и моими телами. И именно тогда я наконец… чувствую его.

— ЕБААААААААТЬ, ТВОЮ МАТЬ СУКА! — выдыхаю сквозь стиснутые зубы, сжимая его рога для опоры, пока костяшки моих пальцев не белеют.

Я заполнена до краёв и переполнена раскалённым жаром, исходящим от его члена и посылающим по мне ударные волны, когда он давит на каждую чувствительную точку внутри меня. Как бы осторожен он ни был, он растягивает меня до невозможного предела, и кажется, что одного неосторожного движения будет достаточно, чтобы я просто разорвалась на части. И я осознаю, что мы оба были правы: он действительно мог бы убить меня таким образом, но, сука, это была бы охуительно эффектная смерть.

Экстаз полосует мои нервные окончания, стирая меня изнутри. Я таю в месте нашего соития, становясь бесхребетной и бесформенной. Не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Блаженство расходится от самого нутра к конечностям покалывающими волнами. Я открываю рот, но не издаю ни звука. И вот оно — я срываюсь в бездну, мои лёгкие опадают, сердце замирает, глаза закатываются. Тьма сгущается, и мир вокруг перестаёт существовать — я перестаю существовать — и больше нет ничего. Ни мыслей, ни ощущений. Ничего, кроме абсолютного, всепоглощающего наслаждения.

Когда прихожу в себя, я не смотрю в зеркало, и потому первое, что вижу, — лицо Сайласа, обычное, человеческое, за исключением глаз. И первое, что я ощущаю, — прикосновение его левой руки, край обручального кольца, мягко скользящий по моей челюсти.

Я поворачиваю голову и изо всех сил сосредотачиваюсь на нависающей тенистой фигуре в зеркале. Вскоре я снова ощущаю обжигающий жар его тела и чувствую, как он всё ещё глубоко внутри меня, его член пульсирует неумолимой потребностью, упираясь в мою измученную шейку матки.

Увидев, что я готова, Сангрэль готовится к толчку, выходя из меня почти до самого конца и ещё сильнее растягивая и без того тугие края моего входа.

— Сзади! — перебиваю я прежде, пока он не ворвался в меня. — Я хочу тебя сзади. Хочу видеть твоё лицо в зеркале, когда ты зальёшь меня изнутри.

С безмолвным кивком он помогает мне подняться и опуститься на четвереньки лицом к зеркалу. Прогиб в моей спине углубляется, когда я выгибаю её, поднимая ягодицы высоко в воздух.

— Это, вероятно, будет больно, — предупреждает он, выравнивая свой член с моей киской и начинает медленно входить.

Он не ошибается. Одно дело — почувствовать переход к его истинной форме, когда он уже был внутри меня, и совсем другое — когда он прорывается в меня вот так.

Я всхлипываю и шиплю, затем утыкаюсь лицом в атласные простыни. Впиваюсь зубами в ткань, чтобы заглушить свои кошачьи вопли. Как-то приспосабливаюсь, когда он входит так глубоко, как только может, но борьба возобновляется с его толчками, менее осторожными, чем прежде.

Их удары беспощадны.

Его демоническая кожа грубее человеческой, и задние поверхности моих бёдер с каждой громкой, жестокой пощёчиной его бёдер натираются до сырости. Он смещает мои органы и отталкивает их в сторону, будто они для него ничего не значат. Не думаю, что к тому моменту, как он закончит вбиваться в мою шейку матки, словно молотом, от неё вообще что-то останется.

Но ту боль, что он мне причиняет, щедро уравновешивает яростное удовольствие, рвущееся из моей точки G, притупляющее все прочие ощущения. Ещё один оргазм уже проносится сквозь меня, а затем почти сразу следующий, как феникс, восстающий из собственного пепла.

Я безумно содрогаюсь, пока бессмертная эйфория кипит в моих венах, и едва замечаю, как он запрокидывает голову с рыком, его когтистые пальцы впиваются в плоть моих бёдер до крови, когда он дёргается в собственном оргазме.

Мой центр горит его семенем. Его красная сущность вытекает из меня и кружится вокруг нас, смешиваясь с клочьями тёмного дыма, непрерывно поднимающегося от его тела. Жжение вырывает меня из моего пика прежде, чем Сангрэль полностью спускается со своего, и это даёт мне время действовать.

Жаль, что мы больше никогда не сможем сделать это снова, — думаю я с лёгкой грустью, задерживая взгляд на его рогах, больших руках, на резкой рассечённой линии рта, скрывающей тот чудесный язык.

Я могла бы пробраться к нему в офис на работе и сделать это тайком. Но когда я сказала, что хочу видеть его лицо, я в основном имела в виду, что хочу видеть его в тот момент, когда запру его, лишая портала, лёгкого пути к бегству.

Я хочу насладиться выражением его глаз, когда он поймёт, что облажался. Что я знаю: он не причинит мне больше, чем я смогу вынести, потому что Сайлас никогда сознательно не смог бы мне навредить. Слабые мужчины причиняют вред другим только тогда, когда твёрдо убеждены, что поступают правильно. В душе Сайласа нет выносливости для намеренного зла. А значит, с этого момента мы с Сангрэлем будем играть по моим правилам.

— Это было очень приятно, Папочка, — сладко говорю я. — Но теперь пришло время заслужить порку.

Потянувшись вперёд, я обхватываю пальцами раму зеркала и роняю его на пол, где хрупкое старое стекло разбивается на дюжину острых осколков.

Шесть месяцев спустя.

Понравилась ли вам идея сюжета книги Роксаны?

Хотите познакомиться с её профессором-тираном и увидеть, насколько по-настоящему мрачной может стать эта тёмная сторона амбиций?

Не волнуйтесь, дорогие. Я позаботилась о вас.

Эта книга выйдет в 2027 году.

ОТ АВТОРА

ТРИГГЕРЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 4

Глава 6

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 16 †

Глава 18

КОНЕЦ

Notes

[

←1

]

ARC — предварительная рассылка файла определённому кругу читателей до официального релиза.

[

←2

]

Брекзит (Brexit) — выход Великобритании из Европейского союза. Формально страна покинула ЕС 31 января 2020 года, а переходный период (когда многое ещё работало «по-старому») завершился 31 декабря 2020 года.

[

←3

]

Прим. пер.: чтобы обыграть просто на рус, без указания англ, пришлось убрать языковые пояснения. Но, на всякий случай, вот они: «По-английски «pupil» — это тёмная точка в середине, а «iris» — цветное кольцо вокруг неё.» — как уже понятно по тексту, героиня не истинная англичанка и англ не её родной язык.

[

←4

]

Небольшие шарики (часто 1–2) в гладкой оболочке, которые вводят во влагалище. Их ещё называют «вагинальные шарики», «шарики Кегеля», «Ben Wa balls».

[

←5

]

Удерживание на грани оргазма.

[

←6

]

Туннельный синдром (имеется в виду синдром запястного канала, carpal tunnel syndrome) — сдавление срединного нерва в узком «канале» запястья, из-за чего появляются онемение, покалывание, боль и слабость в кисти/пальцах, иногда требуется операция для снятия давления.

[

←7

]

Бралетт (англ. bralette) — мягкий бюстгальтер без косточек (или почти без), чаще из кружева/трикотажа, обычно без плотных чашек, иногда похож на короткий топ.

[

←8

]

Coup de grâce (фр.) — «удар милосердия»; решающий, добивающий удар. В переносном смысле — финальный ход, который окончательно ставит точку и лишает противника шансов.