© Тронина Т., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Дом был старый, еще дореволюционной постройки, с парадным и так называемым черным ходом (в прошлом, как понимаю, он предназначался для прислуги).

Инструкция предписывала воспользоваться черным ходом, что я и сделала послушно, поднявшись на последний, пятый этаж.

Узкая лестница с крашенными в темно-зеленый цвет стенами и белым потолком… Здесь было довольно чисто, хотя пахло всеми оттенками еды – от жареной рыбы до вареной капусты. Оно и неудивительно: все эти двери вели сразу на кухни.

Запахи чужой еды бывают неприятны: они про незнакомых людей, про их непонятную жизнь. Но я не стала брезгливо морщиться, поднимаясь по лестнице. Я не буду осуждать чужой «хлеб» («фу-фу-фу, какую дрянь они там готовят?!»), потому что не хочу, чтобы другие люди взялись осуждать уже мои вкусовые привычки.

Это что, я перешла на какой-то иной уровень понимания жизни? Мое отношение к людям изменилось до такой степени, что я стала терпима даже к запаху вареной капусты? Хотя саму по себе капусту, особенно в пирожках, я любила…

Звонков у дверей не было, впрочем, как и номеров квартир. Но рядом с нужной мелом была нарисована забавная улыбающаяся рожица, такие через несколько десятков лет станут называться в интернет-культуре «смайликами».

Рожица являлась опознавательным знаком, указывала инструкция. Продолжая следовать ей, я постучала в дверь три раза, через пять секунд – два раза.

Загрохотала задвижка, дверь приоткрылась на длину внутренней цепочки.

– Кто там? – спросил напряженный мужской голос.

– Я от Лионеллы Петровны, – произнесла я условленную фразу.

Дверь закрылась, загремела цепочка, потом дверь широко распахнулась.

– Проходите, – сказал хозяин, полный молодой мужчина в длинном велюровом халате, пропуская меня на кухню; пошел впереди, сверкая ранней лысиной. Оглянулся на ходу, представился: – Я Аркадий, если что. Но вы можете не сообщать мне свое имя, ни к чему вся эта «галантерея»…

Кухня выглядела вполне обычной коммунальной кухней, с протертым пестрым линолеумом на полу, четырьмя столами в углах, раковиной и белой плитой на высоких ножках (точно такая же стояла и на нашей кухне, да и в большинстве кухонь Москвы этого периода, наверное).

Длинный коридор был освещен единственной «голой» лампочкой, свисающей на проводе с потолка; сюда, в коридор, выходило несколько дверей. На стенах на крючках висела одежда, детские санки и детская же ванночка. В общем, тоже стандартный коммунальный коридор…

А вот комната, которую занимал Аркадий, выглядела ярко. На полу и стенах ковры, посреди комнаты – низкая тахта, рядом кресло с пестрой накидкой, изображающей тигриную шкуру, проигрыватель на журнальном столике. Мебельный гарнитур под названием «стенка» располагался вдоль одной из стен, на полке снизу – длинный ряд пластинок, на полке сверху – много-много икон.

За стеклом на хрустальном блюде перекрещивались две длинные, треугольной формы импортные шоколадки со знакомым названием и в знакомом оформлении – на желтом фоне красные буквы. Я удивилась этим шоколадкам как старым знакомым. В будущем (которое теперь стало для меня прошлым) они продавались во всех магазинах. Но недешевые, да…

На противоположной стене, поверх ковра, висел плакат с группой «Битлз».

– Что интересует? – садясь в кресло, устало спросил Аркадий. – Есть сигареты… – Он перечислил импортные названия. – Есть диски с Джимми Хендриксом и Дженнис Джоплин, но диски «не запиленные», новые, поэтому дешевле ста не продам. Жевачка есть с разными вкусами…

– Меня одежда интересует, – сказала я. – Джинсы и рубашка.

– Батник, что ли, нужен? Это у меня в наличии… Джинсы тоже имеются. – Он перечислил названия фирм.

– Надо посмотреть, – сказала я.

– Меряйте. – Он потянулся к шкафу, достал из выдвижного ящика пакеты с вещами, кинул пакеты мне. – Ваши размеры. Дверцу у шифоньера откройте, за ней можно переодеться. Там же и зеркало.

Я переоделась за дверцей. Взглянула на свое отражение.

Джинсы небесного цвета, расклешенные от колена, батник белый в голубой цветочек – приталенный, с острыми длинными концами воротника. Мне все эти оттенки очень шли, как раз под мои светло-голубые глаза и длинные светлые волосы.

Я вышла из-за дверцы – показаться Аркадию. И тут он, кажется, впервые посмотрел на меня осознанно, что ли, не как на покупательницу.

– Шика-арно. – У него дернулся уголок губ. Оценил! – Повернитесь-ка. Блуевые трузера с двумя покетами на бэксайде…

– А по-русски? – удивилась я.

– Эх, стыдно вам, такой, не знать, – снисходительно усмехнулся Аркадий. – Голубые штаны с двумя карманами сзади, вот что это значит.

– Торговаться можно? – деловито спросила я.

– Можно. Ладно, чего там… Джинсы отдаю за сто двадцать, батник – сорок пять, тоже фирмА. – Он назвал имя известного французского модельера.

– Сорок, – поправила я.

– Окей, пусть сорок. Что я, жмот какой… Для такой девушки не жалко, – строго произнес Аркадий. – Хотя по пятьдесят обычно продаю. Ну да что там мелочиться…

– Беру. – Я опять скрылась за дверцей шифоньера, переоделась в свое – летний сарафан в клетку, отечественного производства; был куплен недавно мной в магазине «Людмила» за одиннадцать рублей пятьдесят семь копеек.

– Шузы нужны?

– Нет, не сейчас. – Я сложила новые вещи обратно в пакеты, а пакеты – в холщовую сумку. Отсчитала сто шестьдесят рублей Аркадию. Недешевая покупка, учитывая, что средняя зарплата сейчас, в 1979 году, в Москве – сто двадцать рублей.

Аркадий хотел пересчитать деньги, но потом почему-то передумал. Сложил деньги в карман халата и спросил осторожно:

– Телефончик не дадите?

– Нет, меня уже сосватали, – невольно улыбнулась я.

– Эх, опоздал… Но вы еще заходите. Я честный человек, своим никогда «самострок» не продам. У меня и техника хорошая бывает, фирменный алкоголь, пластинки зарубежных исполнителей и даже импортная косметика…

– А соседи что? – вырвалось у меня.

Но Аркадий моментально понял, на что я намекаю, и спокойно ответил:

– Они в мои дела не лезут, ну и я в их. Иногда им чего-нибудь подбрасываю, само собой. У меня старший брат по загранкам ездит, он моряк…

– Понятно. Ладно, пойду, всего доброго.

Аркадий пошел меня провожать, забубнил мне в спину:

– Нет, не туда, давайте я вас с парадного выпущу… Негоже таким герлам… таким девушкам – с черного хода… Буду еще вас ждать, и вообще!

– Всего доброго. – Покинув квартиру, я оказалась в этой самой парадной – просторной, гулкой, с отдельно пристроенной полупрозрачной шахтой лифта и вычурной лестницей; спустилась, вышла на освещенную солнцем улицу и направилась к метро.

По дороге вспомнила фильм «Самая обаятельная и привлекательная». Он выйдет еще не скоро, в 1985 году, почти шесть лет его еще ждать. И в том фильме фарцовщик, подобный моему Аркадию, тоже будет удивляться главной героине в исполнении Ирины Муравьевой, приговаривая: «Она что, с Урала?»

Не знаю, легенда это или нет: за шутку «Она что, с Урала?» режиссеру фильма и Госкино пришлось писать извинительную Борису Ельцину, который тогда руководил Свердловским обкомом.

Хотя, по мне, извиняться надо было перед всем Уралом. Впрочем, о чем это я, тот фарцовщик в фильме был представлен не в самом лучшем свете, а с киношного дурачка-зазнайки какой спрос…

Откуда я все это знаю? Да, забыла сказать главное!

Я же из будущего. И на самом деле мне шестьдесят три года. Меня переместил сюда в специальной капсуле (машине времени) бывший одноклассник Николай, с тем чтобы спасти своего старшего брата Артура от нечаянной гибели. Николай изобрел эту капсулу уже будучи пожилым человеком. Он собирался попасть в прошлое сам, но в последний момент передумал. Ему не захотелось расставаться со своей семьей – женой и тремя уже взрослыми сыновьями (близкие не подозревали о его научных разработках).

Я же когда-то в юности была безответно влюблена в Артура, Николай узнал об этом и предложил отправиться в прошлое мне. А мне как раз терять было нечего. И некого.

Старшего брата Николая, Артура Дельмаса (Дельмас – фамилия французская, ударение на последнем слоге), в конце августа 1979 года зарезал некий Борис. Борис – любовник девушки Артура, Валерии.

Да они все были хороши: и Валерия, и Борис, да и Артур тоже, не сумевший обуздать свою ревность. Поддался на провокацию! Вот и получил нож в сердце и погиб в возрасте двадцати двух лет!

А Бориса оправдали, у его семьи были покровители во власти. Следствие представило дело так, будто Артур сам напоролся на свой нож. Мне же предстояло предотвратить эту безобразную и трагичную сцену, которая должна произойти в конце этого лета, и тем самым «отменить» гибель Артура.

Так странно – вернуться в свое прошлое, где асфальт пахнет свежей гудроновой смолой, а из проезжающих мимо «жигулей» доносится хриплый голос Высоцкого (который через несколько десятков лет станет цифровым файлом – в наушниках внуков этих людей, что едут сейчас мимо). Я вернулась в ту жизнь, которую я уже когда-то прожила, с тем чтобы все начать заново и изменить судьбы окружающих людей… Изменить будущее, по сути.

Вы хотели бы исправить свое прошлое? Думаю, много кто мечтает об этом в конце жизни, оглядываясь назад, но тут важно помнить, что иногда лучшее – враг хорошего. И вроде бы положительные перемены частенько приводят к совершенно непредсказуемым результатам и только ухудшают ситуацию.

…В первый момент, когда я только попала в прошлое, мне оно показалось ужасным. В нем отсутствовали те удобства и блага цивилизации, к которым я привыкла, и достижения цифровой цивилизации, которые даже отчасти освоила, несмотря на свой пенсионный возраст.

Ни интернета здесь, в 1979 году, ни соцсетей, ни помощи «Госуслуг», ни привычной мощной сети московского транспорта.

Сотовой связи – нет. Компьютеров в том виде, к которому привыкли в двадцать первом веке, – нет.

Здесь использовались только наличные деньги, никаких вам банковских карт, а в магазинах обычно стояли очереди. И практически каждый день надо ходить в эти магазины, никакой доставки на дом! Вернее, доставка существовала, фирма «Заря» предоставляла много бытовых услуг, но не все они положительно воспринимались окружающими. Лишь некоторые, да и то как некая временная помощь, на случай крайних обстоятельств.

Потому что все люди, что называется, тут были на виду. Я уже отвыкла от такого, это ведь неприятно, что все обо всех всё знают, но мало того – еще и частенько лезут в чужую жизнь.

Меня поначалу даже не радовала моя вновь обретенная юность и новый облик, оказавшийся весьма симпатичным. Все это заслуга Николая Дельмаса, в его капсуле можно было управлять внешними характеристиками переносимого во времени человека. Николай «сделал» меня красивее, умнее и физически крепче.

Еще Николай дал мне с собой в прошлое всю нужную информацию, которая мне могла понадобиться: где, что и как можно достать в 1979 году, в каких местах расположены тайники с деньгами (люди часто делали клады, о которых становилось известно позже). А также Николай составил инструкцию, к кому можно обратиться в случае разных проблем в этом времени. Собственно, именно так я и попала сегодня к Аркадию, когда мне понадобилась модная одежда.

Ну и конечно, Николай снабдил меня всеми необходимыми документами для спокойной жизни в прошлом. Не могла же я появиться в Москве образца 1979 года из ниоткуда? Тем более что тогда столица являлась режимным, закрытым городом. Просто так, без прописки, поселиться тут было невозможно. А получить ее на законных условиях – тот еще квест. Но с этим я тоже справилась. Не совсем сама, мне в этом вопросе помог один хороший человек…

Теперь я Алена Морозова, живу у якобы своей родной бабушки (я ее называю Бабаней), в том же доме, что и сама жила когда-то. В соседнем подъезде живет моя мама и… я. Лена-прошлая, так я ее мысленно окрестила. Мы с ней немного похожи, но только немного. И ей семнадцать, она только что окончила школу.

Правда, возник нюанс с моим возрастом. Мы с Николаем решили, что мой возраст не должен совпадать с возрастом моего двойника.

Лене-прошлой (Лене Кирюшиной) в 1979 году было семнадцать лет.

А мне, Алене Морозовой, якобы приехавшей в столицу из маленького городка Кострова, здесь, по легенде, девятнадцать. Получается, я старше своего двойника на два года. А все из-за правил приема в Литературный институт, куда я собиралась поступить! Туда брали только после двух лет «отработки».

Я успешно прошла творческий конкурс с повестью, написанной программой (нейросетью) по мотивам популярных в конце семидесятых – начале восьмидесятых историй в кино и литературе: «Вам и не снилось», «В моей смерти прошу винить Клаву К.» и других.

Нейросеть была установлена в планшет, который Николай дал мне с собой в прошлое. В дальнейшем она должна была сочинять за меня тексты – ей не нужны были ни интернет, ни серверы, ни связь, она являлась полностью автономной.

Вот так получилось, что моя вторая жизнь в 1979 году – это сплошная выдумка. Я здесь обманывала государство, Бабаню, маму, соседей по дому, приемную комиссию Литинститута, я обманывала саму себя и своего двойника – Лену-прошлую.

Я обманывала Станислава Федоровича Никитина, капитана милиции, участкового инспектора. Собственно, это именно он помог мне с пропиской и с тем, как обойти закон о тунеядстве. Он любил меня, сделал мне предложение, которое я приняла, а я, получается, морочила Никитину голову – потому что затеяла тайный роман с Артуром Дельмасом. Мы стали близки с Артуром – ну вот как-то так вдруг получилось, ведь в юности я была безответно влюблена в Артура, издалека и безнадежно, а тут он вдруг на мои чувства ответил взаимностью. Могла ли я противостоять напору Артура Дельмаса? Вопрос риторический. Конечно, не могла, эта любовь – и моя радость, и моя боль.

Думаю, мне удалось спасти Артура от грядущей его гибели. Теперь Артур только мой, измена Валерии его больше не должна волновать. Когда она вернется в Москву в конце лета с Черного моря, из пионерского лагеря (там она работает пионервожатой), с намерением признаться, что расстается с Артуром, поскольку встретила Бориса (он тоже в том пионерлагере вожатый), то Артура это уже не должно сильно задеть.

Зачем ему переживать из-за измены Валерии, если теперь у него есть я? Его новая любовь.

Ну и потом, Артур – единственный человек, который был в курсе того, что я из будущего. Он теперь знал, отчего может погибнуть, и всеми силами сам стремился избежать этой глупой ситуации с любовными разборками. Нет, он теперь точно-точно не должен погибнуть, я уверена.

Мало того, Артур сделал мне предложение на днях, и я тоже приняла его. Не знаю, как мне теперь объясняться с Никитиным, но скоро придется это сделать, поскольку быть невестой сразу двух мужчин невозможно.

Я собиралась поговорить с Никитиным после вечеринки у Дельмасов, она намечалась на завтра, в честь серебряной свадьбы родителей Артура и Николая. Николай, кстати, еще ни о чем не догадывался сейчас: ни о возможной гибели старшего брата, ни о том, что ему придется продолжить дело Артура и отправить меня в прошлое… Николай, мой хороший друг (и не более) в далеком двадцать первом веке, сейчас, в 1979 году, – обычный юноша, не знающий будущего, одноклассник Лены-прошлой (моего двойника), вернее, они оба уже окончили школу и теперь поступали в вузы, каждый в свой.

…От станции метро «Ленинский проспект» я доехала до «Площади Ногина» (в 1990 году ее переименуют в «Китай-город»), а там пересела на троллейбус, он шел по прямой до моего дома, через улицу Богдана Хмельницкого (в будущем к ней вернется более старое название – Маросейка) и через улицу Чернышевского (станет потом Покровкой).

Но почему я продолжаю помнить все эти переименования? Надо уже запомнить намертво старые названия, которые в ходу сейчас, в 1979‐м. Все, это моя реальная жизнь, другой не будет, обратно в двадцать первый век я не попаду. Так утверждал Николай, отправляя меня в прошлое: перемещения во времени связаны с энергией Солнца, глубинными вспышками темной материи. А они случаются крайне редко, один-два раза в столетие.

Я вышла на остановке у новенького кинотеатра «Новороссийск» (его построили совсем недавно, в 1977 году), чтобы специально посмотреть на знаменитый корабельный якорь на площади перед ним. Якорь – восьмитонный, подлинная реликвия Великой Отечественной войны, привезенный новороссийцами из Цемесской бухты.

Почему-то этот якорь напоминал мне о будущем, о том времени, что я покинула. Какая-то ностальгия наоборот! Этот якорь словно связывал два времени, две эпохи, прошлое и будущее.

Я долго смотрела на якорь, пока вдруг краем глаза не заметила фигуру рядом. Это была Нина. Подруга и одноклассница Лены-прошлой, то есть моего двойника. Юная Нина, еще семнадцатилетняя; невинное эгоистичное дитя, по сути (потом-то Нина сумеет изрядно испортить мне жизнь)…

Нина выглядела сейчас несуразно – с этими детскими хвостиками-косичками из темных волос и в откровенно дамском платье из синего атласа в белый горошек, слишком тесно перехваченном в талии широким кушаком. Подозреваю, платье Нина «отняла» – на время или навсегда – у своей мамы. У меня бывшая подруга тоже частенько требовала одежду и украшения – «на поносить». Но не возвращала потом, а мне было неудобно просить ее вернуть их.

Так вот, о двойственности, несуразности Нины. Эта противоречивость, как внешняя, так и внутренняя, тянулась за ней всю жизнь, Нина была словно сшита из двух разных половинок, из добра и зла, красоты и безобразия…

И почему я раньше не замечала этот разлад в своей подруге детства? Почему дружила с ней, хотя эта дружба не несла нам обеим ничего хорошего?

Вы, наверное, часто слышали этот вопрос: что бы вы сказали себе прошлой, семнадцатилетней? От чего предостерегли, какой бы дали самой себе совет в юности?

Ну вот я и дала совет себе самой, буквально. Я так и сказала недавно Лене-прошлой, своему двойнику: «Лена, не общайся больше с Ниной. Вы несовместимы, вы слишком с ней разные, эта дружба вредна для вас обеих…» И что, послушала ли меня Лена-прошлая, то есть я сама, семнадцатилетняя? Все мои предостережения Лена-прошлая проигнорировала, ведь «дружба – это святое». Мне пришлось прибегнуть к интригам.

С большим трудом, с помощью шантажа и угроз (я угрожала Нине, да) я все же смогла прервать эту детскую дружбу.

Признаюсь, я немного перегнула палку, отваживая Нину от Лены-прошлой (от себя!), но у меня просто не было другого выхода. Потому что советы себе семнадцатилетней не работали вообще. Меня даже немного мучила совесть, когда я думала о том, как поступила с Ниной на днях, ведь она была сейчас еще девчонкой, пусть и глуповатой, эгоистичной. Да, немного склонной к сплетням и манипуляциям…

Но я помнила, какой Нина станет с годами, когда ее недостатки превратятся уже в пороки. Из смешной, обидчивой, немного завистливой девочки вырастет хамоватая тетка-манипуляторша, пиявкой присосавшаяся к моей жизни. Это мои мягкость и уступчивость во многих вопросах сделают ее такой.

– Приветики, – заметив, что я наконец увидела ее, кисло произнесла Нина.

Я подумала и кивнула ей в ответ. Нина с упреком в голосе продолжила:

– Алена! Вот ты наговорила мне в прошлый раз этих страшных гадостей, а у меня сердце потом щемило полночи, мама даже скорую мне хотела вызвать.

Я вдруг увидела в ней, совсем юной, взрослую женщину, Нину из будущего: погрузневшую, злую, несчастную, перед которой были виноваты все окружающие. Манипулирующую ими – с помощью своих болезней, мнимых или настоящих. Именно такой Нина станет лет через пятнадцать, как раз тогда у меня хватит наконец здравого смысла прервать нашу дружбу.

Таких, как Нина, называют хронофагами. Андре Моруа в «Письмах незнакомке» пишет, что хронофаг – это такой человек, у которого нет собственного настоящего дела и который, чтобы убить свое время, развлекает себя, пожирая время ваше. Ничего эти хронофаги не понимают про других людей, они эгоисты, намеков не слышат, отказы их не останавливают. Они манипулируют окружающими, вызывая у них жалость, сочувствие, непрерывно транслируя близким и друзьям: «Ах, пропаду я без вас, помогите мне!» И часто шантажируя – своими проблемами и болезнями. И даже просто своей навязчивой пустой болтовней, отнимающей у близких часы, дни, годы жизни.

В ответ на реплику Нины я только плечами пожала:

– Сердце у тебя щемило? Надо было все-таки скорую вызвать! Хотя уверена, что никаких отклонений врачи бы у тебя не нашли. Но вообще, а что мне в тот момент оставалось делать, как еще мне приструнить тебя? Ты же известная сплетница. Увидела, что Артур Дельмас меня поцеловал, и обрадовалась: «О, вот о чем можно растрезвонить на всю округу!» Причем в каких-нибудь мерзких выражениях обо всем этом рассказала бы… А то я тебя не знаю. Поэтому я тебя тогда честно предупредила: начнешь обо мне болтать, я о тебе тоже сплетни распущу.

– Я не собиралась никому ничего рассказывать, – насупилась Нина. – Я очень сдержанный человек, все держу в себе.

– Ты?! – возмутилась я. – А то я не в курсе, какие небылицы ты о своей лучшей подруге, Лене, людям вокруг рассказываешь.

И я принялась перечислять, сколько раз Нина болтала обо мне лишнего. Вернее, о Лене-прошлой. Часть этих историй происходила уже на моих глазах, тут, часть я помнила из своего прошлого. Причем многие эти вещи открылись гораздо позже, со слов других людей. И это удивительно – то, что я помнила свои детские обиды на подругу спустя столько лет. Десятков лет! Хотя нет, не это было удивительным, это просто хорошая память, другое меня поразило – я злилась на Нину всерьез. Детские глупые обиды, оказывается, способны преследовать всю жизнь, до старости. И я была ничуть не лучше Нины: она сплетница, а я, получается, – злопамятная?

Я перечисляла прегрешения Нины, а она слушала меня с изумленным и рассерженным видом.

– Откуда ты все это знаешь? – вдруг перебила меня Нина.

– Оттуда… От людей, которым ты голову своими нелепицами морочишь. Тебе уже давно никто не верит, – мстительно произнесла я. – Ты сплетница. А еще комсомолка! Вот теперь сама на своей шкуре почувствуй, каково это… Если ты начнешь обо мне лишнее трезвонить, то я тоже в долгу не останусь, расскажу, что ты за деньги с мужчинами встречаешься. Да, это выдумка, неправда, но что поделать, тебя же надо как-то остановить. А если ты про меня молчишь, ну и я молчу, соответственно, ничего не придумываю про тебя.

– Так ты меня тогда точно шантажировала, значит! – побледнела Нина. – А у меня, между прочим, слабое сердце и голова часто болит, меня от выпускных экзаменов в школе освободили, ты в курсе?

– Бедные врачи от тебя уже на стену лезут, ты всех вокруг замучила своими несуществующими болезнями! – Я уже не могла остановиться. – Ты из тех людей, которые всю жизнь ноют, какие они бедные и несчастные, больные и немощные, а сами способны всех вокруг пережить!

– Откуда ты знаешь, что я всех переживу? Может, я умру не сегодня завтра?! – Нина смотрела на меня с возмущением, обидой, болью. Нет, она сама верила в то, что говорила. Она не замечала и того, что являлась сплетницей, она всерьез считала себя очень больным человеком. Эта мысль охладила меня.

С Ниной бесполезно спорить, я ничего ей не докажу, только себя выдам, показывая свою невероятную осведомленность во всех делах. Осознав это внезапно, я замолчала.

– Ты чудовище, Алена Морозова, и именно ты недостойна быть комсомолкой! – после паузы, с гневом, гордо, произнесла Нина. – Я и не собиралась никому рассказывать, что видела, как ты целовалась с Артуром Дельмасом. Но зато все в нашем доме уже обратили внимание, что ты живешь не по средствам. Сирота сиротой, а откуда у тебя деньги на наряды? Может, это как раз не я, а ты за деньги с мужчинами встречаешься? Твоим рассказам про меня все равно никто бы не поверил, не беспокойся. А вот тебе люди давно удивляются: «Ну надо же, какая невиданная модница вдруг появилась у нас!»

Сказав это, Нина развернулась и пошла прочь, высоко держа голову.

А мое настроение моментально испортилось.

Да, я хотела исправить прошлое, но забыла, что иногда лучшее – враг хорошего. Ну вот почему мне вдруг сейчас понадобились эти глупые разборки с бывшей подругой? С Леной-прошлой, то есть с самой собой, я Нину рассорила, своего добилась, зачем же мне еще специально настраивать Нину против себя (против Алены Морозовой?).

Но главное, Нина права: я слишком хорошо, слишком заметно стала одеваться, выделяясь на общем фоне других людей. Причем импортную одежду из соцстран, купленную в ГУМе или «Лейпциге», еще можно как-то объяснить, в ней нет ничего недоступного и странного, а вот откровенно американские джинсы и батник, приобретенные мной сегодня у фарцовщика, действительно, это слишком заметные вещи. Слишком. Как я объясню их наличие у себя окружающим? А окружающие обязательно о том спросят. А уж мимо старушек, сидящих на лавочке возле дома, я теперь просто так не пройду в обновках.

Я зря купила эти вещи, джинсы с батником?

С другой стороны, я ведь купила их не просто так, не из желания пофорсить. У меня имелась вполне определенная цель! Мне хотелось понравиться родителям Артура завтра, я надеялась показать им, что я ровня их сыну, что я не бедная приживалка из провинции, это раз.

И другой момент: мне было необходимо влиться в компанию друзей Артура на завтрашней вечеринке – это два.

Для чего же мне надо было оказаться в той компании?

Насколько я знала со слов Артура, один из его приятелей, по имени (или прозвищу, я не уточняла) Ося, – сын какого-то большого начальника в «Интуристе». Я всерьез планировала подружиться с тем Осей, чтобы потом помочь Лене-прошлой устроиться на работу в «Интурист». Я хотела, чтобы мои близкие – мама и Лена-прошлая (а ее я уже воспринимала не как своего двойника, а как свою младшую сестру) – смогли хоть как-то устроиться в будущем и пережить эти мрачные девяностые.

Я, конечно, знала, что они их переживут, но… какой ценой. Они окажутся на грани бедности, почти нищеты. В поисках подработки Лена-прошлая пойдет торговать в палатке по вечерам (днем она будет работать в библиотеке). Жарким летним вечером в палатку ворвется вор, изобьет Лену-прошлую (моего двойника то есть), денег отнять не сможет, поскольку Лена будет отчаянно сопротивляться (их же придется возвращать потом хозяину палатки!), и в результате она под его кулаками потеряет ребенка.

Ребенок не от мужа, не от Гены, с Геной она к тому времени разведется, ребенок… ну, плод последней любви, мимолетной связи, или как это еще назвать?

…Я тогда прекрасно понимала, что стану матерью-одиночкой, но меня это не смущало. Это была первая и единственная моя беременность, случившаяся, когда я уже ни на что не надеялась.

Больше всего на свете я потом жалела только об одном – что столь яростно защищала чужие деньги. Надо было защищать свое нерожденное еще дитя. И не пытаться найти подработку… Пусть даже с целью накопить денег хоть на какое-то приданое будущему ребенку.

Я ненавидела девяностые всеми силами, всегда. Они отняли у меня последнюю надежду стать матерью. И только поэтому я не сразу согласилась возвращаться в прошлое: я знала, что нас всех будет ждать впереди – это сумрачное, склизкое, больное время. Время, которое большинство людей ненавидели и лишь немногие считали его «святым». Ну конечно, оно же позволило им разбогатеть… правда, за счет первых. А уж как криминал тогда буйствовал, в эти «святые девяностые», – и говорить не хочу…

Но все-таки я решилась вернуться в прошлое – чтобы спасти от смерти Артура и помочь маме и своему двойнику. Себе самой, прошлой!

С Артуром, кажется, все получилось.

Маме я сумела тайно передать деньги, довольно существенные суммы, якобы от одной бывшей ее знакомой. Уже передала и еще передам, если понадобится.

Лене-прошлой я подсказала с выбором профессии и направления по жизни в целом, чтобы все у нее получилось с наименьшими затратами. Никакой библиотеки, никаких подработок! Лена должна поступить в пединститут на отделение иностранных языков, а потом стать переводчицей. Не самая денежная профессия, но она даст ей продержаться на плаву в смутное время.

Если я по блату смогу устроить Лену-прошлую в «Интурист» – вообще будет замечательно!

Да, и что еще я сделала для улучшения жизни своих близких. Я свела Лену-прошлую с Николаем Дельмасом.

Мне было все равно, что в будущем Николай женится на очень хорошей девушке Наташе и станет отцом трех замечательных сыновей. Наташа перебьется, еще кого-нибудь найдет. Тем более перед путешествием в прошлое Николай признался, что был в юности влюблен в меня. Жаль, что я в свое время этого не заметила, ну а потом Николай встретил Наташу, у них родилось трое детей… Бывшему однокласснику было уже не до меня.

А ведь лучшего мужа, чем Николай, я и пожелать самой себе не могла! Мой двойник Лена-прошлая рядом с ним избежит знакомства и брака с никчемным Геной. И еще судьба спасет ее от потери нерожденного ребенка в девяностые.

Да вообще я своими действиями сейчас уберегу саму себя от жизни, в которой не останется под конец никого и ничего. Я сделаю себя счастливой, я тем самым и маме своей облегчу жизнь…

Люди часто ходят по привычному кругу жизни – как те лошадки, которых запрягли качать воду из колодца. Многие хотят вырваться из круга рутины, но не у всех это получается.

А вот у меня, кажется, получилось изменить себе будущее, то есть своему двойнику, Лене-прошлой. Нет, все-таки я не зря сегодня купила джинсы и батник, они еще мне послужат. С их помощью я еще больше смогу улучшить судьбу близких.

Артур просил прийти к ним к семи вечера. То есть мне предстояло выйти из дома в то время, когда большинство жильцов возвращаются с работы домой или после посещения магазинов.

Мне надо было попасть в квартиру Дельмасов незамеченной сегодня. Ну чтобы никто не увидел, что у меня откуда-то появились импортные шмотки (отличать польские джинсы от американских люди прекрасно научились). Не переодеваться же там в подъезде, за лифтом?

И я придумала вот что. Днями ранее наши с Бабаней соседи, пожилая чета Севастьяновых, утверждали, что в подъезд пробралась кошка и мяукала на лестнице. Но, может, им это и показалось, они сами не были уверены в том.

Поэтому весь этот вечер и утро следующего дня я бегала в прихожую, утверждая, что слышу мяуканье. Потом выставила на лестнице блюдечко с молоком. Потом удивлялась вслух: «А где кошка прячется, я же обошла весь подъезд?»

Под конец изрядно утомленные моей деятельностью Севастьяновы, да и Бабаня тоже, были уверены в том, что где-то по подъезду точно бегает кошка. Моему беспокойству они не удивлялись, поскольку за мной здесь закрепилась репутация человека, любящего живую природу. Недаром на кухне стоял горшок с ростком настоящего дуба, который я принесла не так давно домой (выкопала растение, когда искала очередной клад).

Около семи вечера я переоделась в вещи, купленные у фарцовщика.

В последний момент, в приступе какой-то паранойи, я еще накинула на себя длинную кофту, несмотря на теплое начало июля. Прикрыла батник!

Затем я вышла из квартиры и, взяв блюдце, стала с ним тихонечко подниматься по лестнице. Если случайно кто-то из жильцов меня увидит, то у меня будет убедительное объяснение: ищу кошечку, которая тут недавно мяукала. А потом и Бабаня с Севастьяновыми подтвердят эту версию.

Я дошла до последнего этажа, там располагалась железная лестница с перилами, ведущая на чердак. Пару секунд я раздумывала, затем забралась и по ней.

На чердаке было полутемно, скучно пахло пылью. Я выплеснула молоко в сторону, не хотелось им облиться. Если кто меня здесь застигнет – мне достаточно просто держать блюдце в руках.

Где-то рядом, судя по всему на карнизе, шумно топтались и ворковали угрожающими голосами голуби.

Весь пол был засыпан чем-то вроде щебенки, какими-то мелкими камнями, поверх тянулись деревянные мостки – к другому выходу, который вел в следующий подъезд, под номером два. Мне надо было преодолеть этот участок чердака, затем перейти на следующий – который вел в третий подъезд, именно там жили Дельмасы.

…Я стояла посреди чердака, пораженная пустотой и заброшенностью этого места. Сквозь тусклые окна пробивались лучи вечернего солнца, и в них медленно, по спирали, вилась золотая пыль.

И вдруг я увидела полузакопанную в щебенке куколку. Вернее, маленького пластмассового пупса величиной с ладонь. Помнится, у меня был такой же в детстве, я шила ему одежду, делала домик из конфетной коробки… Потом потеряла своего пупса, бегая где-то с подругами. Кажется, мы забрались тогда с Ниной на чердак, вот там я его и выронила.

Нас застукали жильцы верхних этажей, наорали, выгнали, нажаловались нашим родителям – что шляемся где не положено. Нина, помнится, ныла тогда, рассказывая взрослым, что это я ее подбила залезть на чердак. Может, и я подбила, кстати, но Нина, надо опять признать, была так себе подруга.

Возможно, этот пупс, что валялся сейчас в щебенке, – мой. Тот самый! Привет мне из прошлого…

И тут на меня снизошло что-то вроде инсайта, озарения: я же в этой моей новой, «молодой» жизни могу родить. И в моей «второй» жизни сбудется то, чего я была лишена в первой! Я задумывалась об этом и раньше, попав в прошлое вновь молодой (когда обнаружила, что женский цикл вернулся ко мне), но я тогда скорее предполагала о такой возможности, сейчас же у меня возникло желание действовать.

Я даже быстренько прикинула, когда я смогу забеременеть. Если ориентироваться на мой привычный когда-то в молодости цикл, то… тогда в последних днях июля у меня будет овуляция и можно попробовать зачать ребенка, и плевать на все… Ребенок важнее. Я уже профукала одну жизнь, и мне нельзя профукать и вторую.

Не сразу я пришла в себя после этого инсайта. Лишь усилием воли заставила себя встряхнуться, на время заблокировала все мысли о материнстве.

По деревянным доскам я пробежала по чердаку между первым и вторым подъездом, затем между вторым и третьим, продолжая держать перед собой пустое блюдце. У меня должно быть оправдание, если кто-то застукает меня на чердаке или бегающей по чужим подъездам.

В третьем подъезде я спустилась по лестнице до квартиры, в которой жили Дельмасы. Поставила блюдце на пожарный ящик, выдохнула и нажала на кнопку звонка.

– Открыто! – закричали изнутри.

Я потянула на себя дверь – она и вправду была не заперта. Зашла в прихожую: крепкая мебель из темного дерева, мерцают причудливые бра на стенах по углам, а идеально гладкий, полированный паркет под ногами отражает сполохи света. Я оказалась в квартире Дельмасов в первый раз.

– Проходи, проходи… – пробегая мимо со стопкой тарелок в руках, крикнула мне немолодая женщина в рабочем синем халате, седые волосы у нее, как и у моей Бабани, были собраны назад гребнем. – Народищу сегодня… Дым коромыслом.

Ее звали Раисой. Я ее видела несколько раз на улице, кажется, это была родственница Дельмасов, она вроде жила с ними?

Из глубин квартиры раздавалась музыка, шумели голоса. Пахло кофе и сигаретным дымом, а еще вином и цветами. Вот странно: здесь, в прошлом, запахи были ярче и сильнее, чем в будущем, или у меня изменилось обоняние после временного перехода?

Я сняла кофту – все-таки жарковато!

– Рая, кто там? – услышала я голос Артура из глубины квартиры.

– Девушка пришла! Иди сам разбирайся… – отозвалась Раиса и скрылась на кухне (судя по хлынувшей наружу волне аппетитных запахов оттуда).

В коридор выскочил Артур:

– Алена… Ну наконец-то! Я уже звонить тебе хотел.

Он повесил мою кофту на вешалку и нетерпеливо обнял меня. Коснулся губами моей щеки, затем отступил назад, оглядел:

– Ну-ка, покажись. Не узнаю тебя… Что за клевая герла?

Опять это дурацкое выражение… Но Артур шутил, конечно. Взял меня за руку, заставил повернуться словно в танце, опять быстро поцеловал. Кстати, на Артуре тоже были джинсы и пестрый батник, приталенный по моде этого времени. Ну хорошо, что хоть не той же расцветки, что и у меня.

Сейчас, в семидесятые, «модные» юноши и девушки выглядели практически одинаково: все в похожих джинсах и ярких батниках одного и того же силуэта, да еще с длинными волосами. Со спины их можно было легко спутать, ходило много анекдотов на эту тему, были карикатуры в журнале «Крокодил».

У Артура черные, чуть вьющиеся волосы почти до плеч, горящие азартом темные глаза… Он был очень красив – не могла я не отметить мысленно в очередной раз. И он был не просто красив, он него словно исходила энергия. Энергия Солнца (ну да, именно так, с большой буквы).

Молодой гений, гордость Бауманки. Собственно, почему Николай так сожалел о столь раннем уходе из жизни своего старшего брата: Артуру прочили блестящее будущее. Считали, что он удивит мир открытиями, особенно в разделе освоения солнечной энергии. Когда Артура убили, то Николай пытался доработать начинания брата, потратил на это годы, десятилетия. И к старости все-таки сумел сконструировать капсулу, перемещающуюся во времени с помощью энергии Солнца. Николай довел до ума одну из тех идей, которые Артур только задумывал.

– Какая же ты принцесса, – прошептал Артур. – Давай прямо сейчас скажем родителям, что хотим пожениться? Чего ждать-то!

Я любила его с детства. Издалека смотрела на него глазами влюбленной девчонки, боялась подойти. Завидовала его девушке – рыжеволосой нахальной Валерии. Не могла смириться с гибелью Артура. Помнила его потом долгие годы, ведь любовь к соседскому юноше являлась самым ярким впечатлением всей моей жизни.

Я не забывала о своей безответной первой любви даже в старости: именно поэтому я все-таки согласилась на безумное предложение Николая – отправиться в прошлое, чтобы спасти Артура.

– Погоди, ну не так сразу… – тоже прошептала я. – Сядем за стол, поговорим…

Артур хотел мне ответить, но в этот момент в прихожую из-за другой двери выглянул Николай:

– Кто пришел? Звонили? А, Аленка, привет! Нам некогда, мы ко вступительным экзаменам готовимся… – Из-за его спины вышла Лена-прошлая, она прижимала к груди книгу. – Ленусик, не отвлекайся. – Николай немедленно утянул ее назад за локоть, захлопнул дверь.

– Знаем мы, как они готовятся, – добродушно усмехнулась я.

– Нет, ты что, они серьезно готовятся! – засмеялся Артур. – Сидят рядышком и зубрят каждый свое.

Я мысленно отметила, что сумела изменить свою биографию, когда тоже хитростью и интригами свела Николая и Лену-прошлую. Она, мой двойник, получается, сумела оказаться раньше меня в квартире Дельмасов. Что касается меня, то я в своем прошлом не особо плотно общалась с Николаем.

– Это ваша родственница? – Я указала на дверь, ведущую в кухню.

– Рая? Нет, это же Рая, она наша домработница, разве ты не в курсе? – удивился Артур.

– Домработница? Да вы… – Я хотела произнести «да вы буржуи, оказывается», но не успела. Очередная дверь (да сколько же в этой квартире комнат?) распахнулась, из нее в прихожую буквально выплеснулась толпа – мужчины, женщины, и все нарядные. Еще сильнее запахло вином, духами.

И какой дивный аромат у духов… Быть может, потому, что парфюмеры пока еще и не думали отказываться от использования в составе ароматов амбры, сандала и прочего… того, что добывали из растений и животных? Духи же в двадцать первом веке в основном из синтетических заменителей натуральных веществ.

– Артур, мы решили идти в ресторан… – крикнула моложавая женщина с высокой прической, в довольно коротком голубом платье. Это была мама Артура и Николая – Мария Олеговна. А вон и отец, Петр Дмитриевич, известный архитектор: высокий темноглазый мужчина, но уже с седыми бакенбардами, в ярко-синем глянцево-блестящем костюме.

– Ведите тут себя прилично! – весело крикнул он Артуру.

Я подозреваю, меня даже не заметили в этом людском водовороте.

Старшие Дельмасы выглядели счастливыми, а гости смеялись, шутили…

Я так поняла, празднование уже давно началось, но собравшимся стало скучно («Простору нет!» – кричала какая-то дама), и все решили ехать на дачу. Потом догадались, что на даче ничего не приготовлено для праздника, и Петр Дмитриевич предложил отправиться в ресторан.

– А в какой ресторан? – спросил кто-то.

– В «Москву»! – ответил глава семейства Дельмасов.

– В «Москву», в «Москву», в «Москву!» – закричали уже все хором.

– Дети, вы остаетесь тут, а мы едем кутить! – приказал Петр Дмитриевич, обращаясь к Артуру.

– Раечка, а вы проследите, чтобы дети вели себя тут прилично! – распорядилась и Мария Олеговна.

Из обсуждения я поняла, старшее поколение рвалось в ресторан при гостинице «Москва», вернее на его знаменитую летнюю веранду, что находилась на крыше гостиницы.

Гостиница «Москва», одна из крупнейших гостиниц Москвы, была построена в тридцатых годах двадцатого века. В начале двадцать первого века ее снесли – и снова построили, воссоздав в первоначальном виде.

В фильме режиссера Григория Александрова «Цирк», 1936 года, можно увидеть Театральную площадь – это как раз вид с той знаменитой летней веранды «Москвы».

Мария Олеговна воскликнула весело, что там, в ресторане при гостинице, они с Петром Дмитриевичем справляли свадьбу, а теперь неплохо бы сделать это традицией и там же отметить и серебряный юбилей. Тем более что у кого-то из присутствующих был «свой» метрдотель в ресторане и их всех легко пустили бы сейчас туда.

– А через пятнадцать лет отметим вашу рубиновую свадьбу там! – выкрикнул один из гостей. – Это будет девяносто четвертый год, представляете? Удивительное будущее…

– В девяностые над городом полетят аэромобили!

– А человечество поселится на Марсе!

– Кирилл, а еще про свадьбы что знаете? – кто-то из гостей спросил знатока свадебных дат.

Тот охотно ответил:

– Сорок два года вместе – это перламутровая свадьба! А еще есть топазовая, сапфировая… Лавандовая! Петя, Петя, запомни: в 2024 году у вас с Машенькой будет благодатная свадьба! Надеюсь, доживете!

Я вздрогнула. Они говорили приблизительно о том времени, из которого я прибыла сюда. И еще я знала, что старшие Дельмасы не доживут даже до девяносто четвертого года. Да что там, до середины восьмидесятых не дотянут! Они уйдут из жизни очень рано, оба, один за другим, сраженные смертью своего старшего сына Артура, ну и конечно – несправедливым расследованием его гибели. Ведь Бориса, его убийцу, оправдают и скажут, что Артур сам случайно зарезал себя, выясняя отношения с соперником. А Валерия подтвердит слова Бориса, поскольку она тогда была единственным свидетелем той роковой сцены. Валерия с Борисом поженятся, и в девяностые Валерия станет известной фигурой криминального мира.

Маму и папу Артура похоронят в семейном склепе на Введенском кладбище. И именно тот склеп и станет местом переброски во времени, в нем Николай построит особую капсулу, в которой я совершу переход из двадцать первого века в 1979 год.

Жуткое, печальное, но, надо признать, удобное место – поскольку оно скрыто от людских глаз и неизменно во времени (склеп не перестраивали, не переносили, он как стоял лет сто пятьдесят на кладбище, так и будет стоять практически вечность, ибо уже практически стал памятником архитектуры).

…Гости и хозяева ушли. А я все продолжала прижиматься к стене в прихожей и не двигалась: моих щек словно коснулся могильный холодок… Это непросто – жить, зная будущее тех людей, что тебя окружают; помня, когда они покинут этот мир и по каким причинам.

Я не сразу обратила внимание на «детей», которым было приказано остаться дома и вести себя прилично.

Это были три парня и одна девушка. Они стояли напротив в прихожей, с интересом разглядывали меня.

– Ребята, познакомьтесь: это Алена – любовь всей моей жизни, – представил меня им Артур. – Алена, а это друзья моего детства. Тинка – она будущий архитектор и певица. Разностороння личность!

– Архитектурный – это так, прикрытие… на самом деле я готовлюсь стать звездой советской эстрады! – хихикнула со странным выражением эта самая Тинка – в мини-платьице, с длинными светлыми волосами, собранными в хвосты за ушами. Густая челка закрывала ей лоб. Тинка то и дело задорно встряхивала хвостами, точно лошадка, и отчаянно задирала довольно крупный нос. Она была похожа на Принцессу из мультфильма «Бременские музыканты». – Я по выходным пою в доме культуры, у нас при институте есть, приходи, Алена! Да вы все приходите меня слушать!

– А это Роберт, можно просто – Боб, он актер, учится во ВГИКе. – Артур кивнул на голубоглазого длинноволосого блондина в клетчатом костюме, с настолько правильными чертами лица, что оно даже казалось немного ненастоящим, напоминающим маску.

Роберт старомодно склонился передо мной и поцеловал мою руку.

– Бобик, в последний раз прощаю! – засмеялся Артур. – Больше не смей так делать, своих девушек целуй. Алена, а это Оська, наш финансовый гений, учится в «Плешке».

Оська – наверное, это тот самый Ося, чей папа – один из начальников «Интуриста»? Я постаралась максимально любезно улыбнуться пухлому брюнету в джинсах и джинсовой легкой куртке. Темно-карие глаза Оси лихорадочно блестели, словно он мерз, несмотря на летнюю жару.

– А это Георгий, – немного сбившись, представил мне Артур четвертого друга детства. Или это был не друг детства? Поскольку тот сквозь зубы, как-то неразборчиво, произнес:

– Гога. Я – Гога.

– А, ну да, прошу прощения – Гога! – улыбнулся Артур. Больше он ничего об этом Гоге не сказал. Кстати, Гога выглядел старше всех в этой компании, ему на вид было около двадцати семи. Тоже весь упакованный в джинсу, но какой-то не особо приятный тип: с перхотью в длинных слипшихся волосах… и он странно пах. Неприятно. Артур спросил у всех: – Колю с Ленкой звать?

– Да не, ну их, – махнул рукой Гога. – Малышне с нами нечего делать!

Мы всей компанией отправились в комнату Артура – большую, светлую, с книжными полками по всем стенам, модной тахтой и огромным письменным столом, заваленным тетрадями, чертежами, книгами.

На журнальном столике возле тахты высились строем бутылки с алкогольными напитками (мне сразу бросилась в глаза этикетка на одной – кубинский ром, из Гаваны), стаканы, пепельница.

Гога сразу принялся наливать ром в стаканы.

– Я не пью, – предупредила я, видя, что Гога собирается наливать в очередной стакан.

– Да? – невнятно переспросил он. – Ну ничего, нам больше достанется. Настоящий ром, это вам не «букет моей бабушки»…

Я вдруг вспомнила, что так называли в эти времена плодово-ягодное вино.

Тинка по-свойски плюхнулась на тахту, перевернулась на живот, принялась болтать в воздухе ногами. Дружелюбно обратилась ко мне:

– Ты клевая, Алена. Джинсы у тебя, сразу видно, настоящая фирма́. У меня тоже есть, «левисы». Артур, врубай музон.

– Тот, кто носит джинсы «Левис», будет спать с Анжелой Дэвис! – засмеялся Ося.

– Но-но. Я за них двести рупий отдала! – захохотала Тинка. «Рупии» – это рубли на сленге этого времени, опять вспомнила я.

Артур включил проигрыватель, зазвучала знакомая мелодия.

– «Пинк Флойд», – вырвалось у меня. – Из альбома «Темная сторона луны».

– У-у, да ты наша совсем! – одобрительно произнесла Тинка. – Артурчик, она наша! Не то что та, бывшая твоя, как ее… Валерия. Ален, без обид, она тебе и в подметки не годится. Валерия была не нашего круга. Простолюдинка…

– Балаболка ты, Алевтина, – помрачнев, буркнул Артур.

– Какой интересный проигрыватель, – заметила я.

– Это «Корвет», – мгновенно преобразившись, с гордостью произнес Артур. – Проигрыватель высшего класса, в прошлом году выпустили эту модель. Отец достал по случаю. Космическая конструкция! Как будто инопланетяне делали! Теперь иностранцы за ним гоняются.

– А этот шар зачем у проигрывателя? – спросила я, указав на круглую, очень заметную деталь проигрывателя.

– Дело в том, что пластинка в процессе использования становится немного волнистой, а вот этот шар, как ты его назвала, нивелирует искажения… – принялся охотно объяснять Артур. – Он как демпфер, понимаешь? Кстати, тут и диск в виде трилистника, и алмазная игла…

– Артур, Артур, не говори с девушкой о технике! – захохотала Тинка, вскочив на ноги. – Ну, за знакомство…

Все, кроме меня, чокнулись.

Гога со стаканом сел в кресло у окна. Тянул потихоньку ром, смотрел куда-то вдаль. Он выглядел каким-то больным, что ли. Кожа желтоватого оттенка. Пальцы, державшие стакан, дрожали.

– Я недавно смотрел фильм… – медленно, словно нехотя, заговорил Ося, махом вливший в себя полстакана рома. – Вы его не увидите, я вам точно говорю, хотя и слышали про него… Был закрытый показ, только для своих. Это потрясающе. Как тонко, как красиво… и сплошная провокация. Фильму почти двадцать лет, а он ни капельки не устарел. Там Марчелло Мастроянни играет и еще Анук Эме…

– «Сладкая жизнь»? – опять машинально спросила я.

– Да! – обрадовался Ося. – Ты знаешь… Ты точно наша. Своя. Смотрела этот фильм?

Я кивнула и ответила лаконично:

– Это история о мужчине, который переживает творческий кризис.

– Как я люблю Феллини! – вдруг закричал Роберт. Он раскраснелся, скинул с себя пиджак. – Это гений! Я мечтаю сняться у него.

– Мечтать не вредно, – пожал плечами Гога.

– А у кого здесь я могу сняться тут? Сыграть – кого? – с надрывом спросил Роберт. – У Шукшина? Изображать работягу, перевыполняющего план в забое?

– Шукшин умер в семьдесят четвертом, – опять вспомнила я.

– Э, ладно, я обобщаю, я вообще… – передернул мужественно-широкими плечами Роберт. – Рисую портрет, так сказать, среднестатистичекс… среднестатистического советского режиссера и того, что он снимает!

– Тише, тише, – поднял руку Гога. – Без провокаций.

– Нет, ну правда… У Феллини есть будущее, это бессмертный режиссер, а у нас – кто? Кого вы мне можете назвать из наших мэтров экрана, а?! Я про серьезных режиссеров, не про комедии…

– Тарковский? – подсказала я. Сказала, а потом принялась лихорадочно вспоминать: когда этот режиссер покинет страну? Кажется, где-то ближе к середине восьмидесятых?

– Тарковский… – хмыкнул Роберт. – Ну да, он старается… Но недотягивает. Скучно. Я смотрел его «Зеркало». А ты умная девочка, Алена. Разбираешься в искусстве.

– Да, Алена сечет! – горячо согласилась Тинка, с уважением кивнула мне. – Ты кто по жизни, Алена?

– Собираюсь поступать в Литературный институт, – ответила я спокойно и деловито. – Творческий конкурс уже прошла, через пару недель – вступительные.

– Стихи, проза? – быстро спросил Ося, пристально разглядывая меня. – Или перевод? Критика?

– Проза, – ответила я.

– Ты писательница! – поразился Ося. – Ребят, да клевая же девчонка! Артур, тебе повезло: отхватил себе и умницу, и красавицу!

– Это наш уровень, – серьезно согласилась Тинка. – Давайте выпьем за Аленку! За нашу Марию Кюри!

Я хотела поправить ее, напомнив, что Кюри была физиком (и химиком!), но потом поймала взгляд Артура. Он словно приказывал мне: «Молчи». В самом деле, я могла выдать себя – своим чрезмерным «знанием материала», если можно так выразиться.

Друзья Артура пили, курили, обсуждали все подряд: кино, книги, моду, сплетничали о каких-то общих знакомых… Тинка опять валялась на тахте, дрыгая ногами. Я только изображала заинтересованность: то кивну, то воскликну «ничего себе!» – а в общем больше молчала.

Я вдруг поняла окончательно, что друзья Артура – это так называемая золотая молодежь этого времени. Дети влиятельных родителей, уставшие раньше времени бездельники, снобы с фигой в кармане. Я слышала о них, о таких, читала, о них кино потом снимали… Но впервые столкнулась с подобными людьми лично. Это что, и Артур такой же? Потому что «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты…».

Домработница Раиса вошла без стука, принесла нам большое блюдо с пирожками. Поставила его прямо на тахту. Ворча – «прокурили тут все!» – открыла форточку и удалилась.

– А давайте танцевать! – закричала Тинка, вскочила с тахты, едва не свалив блюдо с пирожками, и принялась кружиться по комнате, держа пустую бутылку в руках.

Я потанцевала немного с Артуром, потом отошла к окну. Уже темнело. Он приблизился ко мне, спросил шепотом:

– Ты что, малыш? Загрустила?

– Ты же знаешь, какой я на самом деле малыш, – усмехнулась я.

– Намекаешь на свой истинный возраст? Нет, я тебе сто раз уже говорил: ты стала другим человеком, преодолев время. Новым! С новыми характеристиками… ты даже на саму себя не похожа. Посмотри на Лену, если хочешь, давай специально зайдем в комнату к брату, ты убедишься: она темненькая, а ты светленькая. И ростом вы отличаетесь. И еще…

– Не надо! – перебила я Артура. – Они там к экзаменам готовятся, ты сам сказал…

– Ты не понимаешь, ты – мое создание, – едва слышно, возбужденно бормотал он, пропустив мои слова мимо ушей. – Ты Галатея, а я твой Пигмалион. Я придумал капсулу времени. Да, ее сделал потом Николай, довел до ума мое изобретение, но придумал-то капсулу – я! И я знаю, что ты – это уже не та ты, что жила в двадцать первом веке, не та старушка…

– Перестань, ты пьян! – Я приложила палец к его губам. – Тс-с! Нас могут услышать.

– У тебя жуткий характер, ты постоянно на меня шипишь, – засмеялся Артур. – А я еще собрался тебя с родителями сегодня познакомить: «Папа, мама, вот моя невеста Аленушка…»

– Еще не поздно все переиграть, – хладнокровно возразила я. – Родители свалили из дома, меня представить им ты не успел. В чем проблема?

– Ты вредная, – сурово насупился Артур. – Но я тебя все равно люблю, и я женюсь на тебе. Завтра предприму еще одну попытку познакомить тебя с родителями. Вторую!

Он отошел – его отвлек Ося каким-то вопросом. Зато ко мне присоединилась Тинка, уселась рядом на подоконник. И вдруг выдала шепотом:

– Ненавижу.

– Кого? За что? – с интересом спросила я, листая учебник по физике, взятый со стола Артура.

– Ненавижу эту страну. СССР! – Кажется, Тинка была уже изрядно пьяна.

– А какую страну любишь? – осторожно спросила я.

– Америку. Там свобода. Там все есть! Если бы я жила в ней, то собирала бы там полные залы слушателей, понимаешь? А тут что… тут мне карьеру не построить! Я гениально пою, мне сказали… а знаешь, кто сказал? – Не дожидаясь моего ответа, она назвала фамилию известного певца.

– Это авторитет, да, – послушно согласилась я.

– Вот! Ты согласна! Отец с ним договорился, специально привел к нему на прослушивание… Певец меня послушал и сказал, что я почти звезда: живи я на Западе, у меня была бы слава Маришки Вереш… слышала эту песню, «Шизгара», про вены, ну как ее…

– «Венус». Венера, – подсказала я.

– Да-да-да-да! Вот у меня стиль Маришки, оказывается!

Пока Тинка болтала о том, что еще у нее «как у Маришки», я попыталась представить, как отец Тинки добивается всеми правдами и неправдами встречи с известным певцом, чтобы показать тому, на что способна его дочь. А певец (про которого ходили самые разные слухи в двадцать первом веке) снисходительно и деликатно вещал потом: «Ваша девочка талантлива, но у нее особый талант, у нас ее не поймут, а так она чисто Маришка Вереш…» – то ли похвала, то ли туманный намек на то, что певицы из Тинки не выйдет.

Я хотела сказать Тинке, что, скорее всего, в Америке ей пришлось бы петь в ресторанах русскоязычного квартала (и это в лучшем случае), но я буквально подавила в себе этот злорадный порыв.

– А английский ты учишь? – спохватилась я.

– Зачем? – Тинка сделала круглые глаза. – Ну так-то я его знаю: «хау дую ду» и всякое такое!

– Тебе там на английском придется общаться с людьми, – опять подсказала я.

– Точно! Но я выучу. Как окажусь там, в этой… в языковой среде, как заговорю со всеми – так и выучу.

– Так ты всерьез собралась в Америку? – с любопытством спросила я. – А как ты туда попадешь?

– Ну как, как… – внезапно смутилась Тинка. – Ой, Алена, а ты бы не хотела попасть в Америку?

– Съездила бы туда на экскурсию. Интересно же своими глазами посмотреть, как люди в мире живут, особенно после передачи «Клуб кинопутешествий» с Юрием Сенкевичем, – все так же осторожно ответила я. Вдруг заметила, что Гога проснулся и теперь стоит неподалеку, со странным, каким-то недобрым выражением лица прислушивается к нашему с Тинкой разговору.

Быть может, я напутала с названием передачи? Ее вроде переименовывали несколько раз…

Я улыбнулась Гоге и подошла к Артуру – они с Робертом бурно обсуждали наручные часы.

Если точнее, обсуждали отечественную «Электронику‐5», с электронным календарем – числом, месяцем и днем недели. Из разговора я услышала, что календарь заканчивается на 2025 году. Мистика какая-то, они все что, как будто чувствовали, что я прибыла из конца первой четверти двадцать первого века? Артур подмигнул мне, когда в беседе прозвучала эта дата из будущего.

– Не представляю себе этой даты, – заметил и Роберт, заметно пошатываясь. – Она мне кажется такой далекой… дальше, чем какая-нибудь Проксима Центавра. Вот представьте, ребята: живем мы, живем, наступает 2025 год, и часы эти можно выбрасывать в помойку – потому что все, календарь закончился!

Подошел Гога, тоже включился в разговор о часах, но он почему-то называл их «котлами».

Роберт, совсем пьяный, принялся нам исповедоваться о том, что он недавно приобрел в «Березке», и еще про какие-то махинации с чеками.

Гога схватил его за плечо, оттащил в угол и принялся что-то объяснять, помахивая пальцем перед носом Роберта. Почему этот Гога всеми командовал?

– Да я все вам достану, чего вы все так переживаете! И часы, и джинсы – настоящие, не польские! И чеки у меня есть! – орал Ося, развалившись на тахте.

– Заткнись, – огрызнулся и на него Гога.

– Я пойду, – сказала я. – Голова от вашего дыма болит.

– Я провожу тебя, – серьезно произнес Артур.

– Нет, зачем! – удивилась я. – Мне же в соседний подъезд, а не на другой конец города… Всем чао, мне пора! – громко произнесла я. – Была рада знакомству!

– Чао, детка! – Роберт попытался меня обнять, но я в последний момент успела выскользнуть в коридор.

Артур вышел за мной.

– Ты обиделась, – утвердительно произнес он.

– Нет.

– Тогда что?

– Ничего. Все, правда, пока! – Я быстро поцеловала Артура в щеку, покидая квартиру.

Хотела спуститься по лестнице, но вспомнила о том, как я добиралась сюда. Встала на цыпочки, сняла блюдце с пожарного ящика и, держа блюдце перед собой, стала подниматься по ступеням.

– Что ты делаешь? – с глубоким интересом спросил Артур, стоя в дверях и наблюдая за мной.

– Тс-с… у меня паранойя… а может, и нет. – Я остановилась, оглянувшись, и шепотом быстро описала ему ситуацию с моим нарядом и общественным мнением. Опять стала подниматься, оглянулась, спросила через плечо: – Артур, а куда ты идешь?

– Я иду за тобой, – топая вслед за мной, ответил он.

– А если нас застукают на чердаке вдвоем?

– Скажем, кошку искали. Ты же все гениально продумала! Тебе бы в шпионы! Цены бы не было…

Когда мы оказались на чердаке, Артур немедленно принялся меня обнимать и целовать. Он был разгоряченный, от него пахло алкоголем и табаком.

– Не надо, – морщась, отстранила я его.

– Брезгуешь?!

– А ты не пей и не кури.

– Да я всего одну сигарету у Оськи стрельнул…

– Даже одну, – насмешливо произнесла я.

– Надо поговорить, – вдруг решительно заявил Артур и потащил меня за собой. И куда? Да прямо на крышу, по винтовой лестнице.

Через минуту мы уже оказались там, под ночным небом.

Москва расстилалась до горизонта, мягко подмигивала нам огнями окон и фонарей…

– Тут нас точно никто не увидит, – серьезно заявил Артур.

– Ты знаешь, в будущем ночью светлее, весь город станут подсвечивать, – призналась я, оглядывая окрестности. Спохватилась: – А о чем ты хотел поговорить?

– Во-первых, я хотел извиниться. За то, что у меня так и не получилось представить тебя родителям – как свою невесту. Во-вторых… забыл! – Он смущенно засмеялся, его зубы блеснули белой полоской в полутьме, Артур потер себе лоб. – Ну почему ты такая злая?.. Милая, ведь я люблю тебя…

– Мне не понравились твои друзья, – сказала я. – Это так называемая золотая молодежь… ну ладно, подобные люди во все времена встречаются. Просто я забыла многое о прошлом, об этом времени, в котором уже жила когда-то… А сейчас постепенно вспоминаю, и как-то мне не по себе. Оказывается, было столько хорошего. Вот взять хотя бы эти часы или твой проигрыватель – это же настоящие легенды отечественного производства! А я забыла все, помню только, как в восьмидесятые купила себе импортные часы «Монтана» и ужасно радовалась. А ведь у нас тоже выпускали хорошие вещи… Но увы, после девяностого года все пошло под откос, – вдруг сбилась я, буркнула уже печально: – Заводы закрылись, бренды сменили хозяев… Обидно, конечно.

– За десять дней всего одна секунда отклонения. Это я про «Электронику», – задумчиво добавил Артур.

– Вот! А у моей мамы были часы «Луч» в золотом корпусе. Мужские, она их не носила. Это ей мой названый отчим зачем-то подарил. Почему не женские? Не знаю. Что было на тот момент ценного, то и преподнес… Однажды, когда я в девяностых чуть не погибла… в общем, был момент, когда маме пришлось продать эти часы – чтобы спасти меня. Врач ей сказал: «Гоните тысячу долларов, или ваша дочь умрет». Сейчас такое невозможно представить, и потом тоже такое будет невозможным, а вот в девяностые – было, было. И эти девяностые сделали именно те хмыри, которые сейчас лепечут всякий бред в твоей комнате.

– Ты обиделась на Тинку? Она выпила лишнего, понимаю… Но погоди! – вздрогнул Артур. – Ты это серьезно – про доллары?! В девяностых у нас в стране будут рассчитываться долларами? И никого не посадят за операции с валютой? И врачи станут внаглую просить денег у пациентов?! Ты не шутишь?

Я прошептала с ненавистью:

– Ну не все врачи, а лишь некоторые, допустим. Но в остальном я ни капли не шучу. Эти твои друзья мечтают о капитализме, думают, им там будут рады. Ну, может, они и выживут, за счет родителей… Тинка, судя по всему, уверена, что стоит ей эмигрировать, как бабло потечет к ней рекой. Ждут ее там, за бугром, как же! Ося этот – меняла, валютчик, под крылом папеньки своего. А Роберт? Ну это же дуб дубом!

– Алена, Алена, успокойся! – попытался обнять меня Артур. И все-таки он мне нравился. Он был добрый, вежливый, благородный и чуткий, несмотря на то что хмель сейчас немного дурманил ему голову. Даже в таком состоянии он беспокоился обо мне и извинялся – за то, в чем, в сущности, не было лично его вины. В нем не было ни агрессии, ни склонности к слащавой, чрезмерной, тягостной откровенности – обычно именно в эти два состояния впадают перебравшие люди.

Да он даже и не перебрал сильно, в отличие от своих приятелей, оставшихся в квартире.

Народная женская мудрость устами блогеров будущего говорила, что если пара с достоинством переживет такие непростые вещи, как декрет, ремонт, болезнь кого-то из пары и совместный отпуск, то подобные отношения можно назвать крепкими, а любовь – настоящей.

Ну а я бы от себя добавила, что не менее важно увидеть свою вторую половинку и во хмелю, оценить человека, что он собой представляет, когда теряет контроль над мыслями и чувствами и из него «лезет» скрытое до этой поры подсознание (буквально как в пословице: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»).

Нет, я против употребления алкоголя вообще, против того, чтобы как-то специально применять этот способ, сознательно проверяя тем самым другого человека… Но такие моменты, если вдруг они случаются, уже нельзя пропускать мимо сознания.

Бывший мой муж, Гена, мало того что был отвратителен пьяным, так он еще и начинал на меня злиться. Я в такие моменты была у него виновата во всех бедах, что с ним происходили. Поначалу он злился на меня только пьяным, потом стал делать это и трезвым: его недоброе отношение ко мне словно выползло наружу, стало явным, заполнило все уголки нашей с ним семейной жизни.

А вот Артур, судя по всему, умел держать себя в руках во время празднеств и не испытывал ко мне даже скрытого раздражения… Вроде бы я не должна на него злиться сейчас? Да, надо отнестись к нему снисходительно, возможно даже с умилением, или вовсе – позволить ему целовать меня сейчас, благо время и место способствовали этому. Да, меня все же тянуло к нему, несмотря ни на что…

Но нет. Стоило мне вспомнить девяностые, как романтичное настроение мигом меня покинуло.

– И ты такой же, как они, твои дружки! – все с той же ненавистью произнесла я, отталкивая его. – Ты чужой. И дело не в том, что мы с тобой из разных эпох, из разного времени. Время, племя, семя… пламя. Нет, дело не во времени. Дело в другом: ты из другого племени, ты – элита, а я простой человек. Я ненавижу элиту. Это все из-за нее… девяностые устроили именно вы! Захотели, чтобы тут все было как на Западе… Только вы спутали туризм с эмиграцией!

– Алена…

– Не трогай меня! – окончательно выйдя из себя, прошипела я. – Ты мне не нужен. Я люблю другого человека, он мне ближе и понятнее, он для меня – свой.

– Ты серьезно? – отстраняясь, вдруг холодно произнес Артур. – Ты уже в который раз говоришь об этом загадочном «другом человеке». Кто он?

– Не скажу! И да, я серьезно!

– Понял, – жестко, уже совершенно трезвым голосом произнес он. – Больше не стану тебе досаждать. Ты права: хорошо, что я не успел сегодня представить тебя своим родителям.

Он развернулся и ушел. А я еще некоторое время стояла на крыше, жадно вдыхая теплый летний воздух. Он пах липами, я это отчетливо чувствовала.

Смысл мне связываться с Артуром? Я своей цели добилась – уберегла его от гибели, рассказав о будущем. Но мужа я себе выберу другого. Из своих, а не из элиты.

Когда я вернулась, то обнаружила, что Бабаня еще не ложилась. Наверное, ждала меня, да так и задремала на стуле перед крошечным черно-белым телевизором «Старт» (у нас дома, вернее у Лены-прошлой и мамы, был такой же).

Вещание уже закончилось, на экране телевизора мерцала загадочная настроечная таблица.

Бабаня сидела склонив голову на плечо, сложив руки на груди и минорно посвистывала носом.

– Я пришла, – осторожно коснулась я ее плеча.

– А? – вскинулась она, улыбнулась, придержала ладонью искусственную челюсть, которая едва не выскочила у нее изо рта. – Пришла, значит, деточка! Ну как, весело было в гостях?

– Прокурили всю, – пожаловалась я, нюхая рукава своего батника. – Стирать одежду придется.

Модные джинсы и батник на мне Бабаню совершенно не удивили, она смотрела на меня всегда с обожанием, полностью принимая все мои поступки, покупки и речи. Я была ее счастьем, мое появление виделось ей чудом, ведь я теперь для нее – единственная родная душа, внучка, оставшаяся после смерти ее единственного сына Володи. Для Бабани вся радость мира заключалась теперь во мне.

– Ну ничего, постираем… – мирно произнесла она. – Чем кормили-то у Дельмасов?

– Пирожками. Но твои вкуснее!

Бабаня счастливо улыбнулась, потянулась. Потом охнула, схватившись за плечо, затрясла рукой. Кивнула на телевизор и спросила с загадочным видом:

– Как ты думаешь, «они» на нас смотрят?

– «Они»? – переспросила я.

– Ну да, «они»…

– А кто тебе сказал – про «них»? – с интересом спросила я.

– Сегодня с бабками сидела во дворе. Подружайки мои говорят, «они» за нами через телевизор наблюдают. И как-то, знаешь, теперь неудобно переодеваться, вдруг смотрят на меня, а я тут телешусь… халат когда переодеваю.

– Да кому мы нужны! – засмеялась я. – Ложись, а то завтра рано вставать.

Я умылась, легла спать в своей отдельной крошечной комнатке. Мне было немного не по себе: надо же, рассорилась с Артуром, любовью всей моей жизни! Но мы с ним уже не первый раз ссорились… Раньше он был моей мечтой, теперь же превратился в реальность. И эта реальность мне не очень нравилась.

Да, и как забавно Бабаня спросила сейчас про этих загадочных «них». Я и забыла, что люди даже в далеком прошлом беспокоились о том, что кто-то все время наблюдает за ними. И это не о высших силах, нет, в данном случае это о спецслужбах. Хотя в каком году написали про Большого Брата? Или, говорят, Оруэлл подглядел этот сюжет у Замятина, из романа «Мы»?

Я иногда вот о чем задумывалась: а вдруг меня разоблачат? И власти (те самые «они»!) узнают, что я обманом проникла в этот город, в эту жизнь. Наверное, в первую очередь во мне начнут подозревать шпионку. А если найдут те устройства, что я взяла с собой из будущего, – планшет и смартфон (который с помощью специальной антенны мог подключаться к телефонным линиям), – то в чем еще станут меня подозревать? А уж если обнаружат книгу, которую тоже подготовил для меня Николай, на тот случай, если девайсы не заработают… В книге были сведения о всех моих соседях, их биографиях, их будущем, ну и другая полезная информация.

Тогда мне точно придется рассказать, что я прибыла сюда из «прекрасного далека».

Поверят ли мне?

Вот неспроста у меня эта паранойя, когда я стараюсь каждое свое действие, даже самое пустяковое, как-то оправдать, что ли. Обыграть, объяснить – чтобы никто не мог придраться ко мне и заподозрить в чем-либо.

И все-таки зря я открылась Артуру, ведь он теперь в курсе всех моих дел!

Я спала очень беспокойно в эту ночь, но проснулась, когда Бабаня уже ушла. Я прислушалась – кажется, и соседей, пожилой супружеской четы Севастьяновых, тоже не было в квартире.

…Я залезла на стул, сняла с верхней полки книгу «Археологические раскопки в Кыштыме», в ней прятался планшет, и принялась искать в нем важную информацию: меня в данный момент больше всего интересовал Ося, я хотела бы и дальше поддерживать с ним связь.

Ничего личного, просто, повторюсь, я планирую в недалеком будущем пристроить Лену-прошлую в теплое местечко. Или мне не стоило столь рьяно устраивать судьбу своего двойника? Быть может, Николай (сам или обратившись к родителям, у них же связи) помог бы Лене-прошлой найти хорошую работу?

Но надеяться только на мужчину, на его помощь не совсем правильно. А что, если Лена-прошлая и Николай разбегутся? Нет, мне нельзя терять контроль над ситуацией!

Я презирала блат, всю эту систему «ты – мне, я – тебе», я ненавидела вчерашних знакомых Артура, но… эти люди были мне нужны. Систему я не переделаю, людей не изменю, зато смогу помочь своим родным.

Итак, есть ли в той информации, что собрал для меня Николай в планшете, хоть какое-то упоминание об Осе?

Какое полное имя Оси? Осип Чепурин, кажется… Я вбила в поисковую строку это имя, особо ни на что и не надеясь. Я ведь не в интернете сейчас ищу информацию, а в том массиве сведений, что подготовил Николай. А он собрал не все сведения о прошлом, поскольку память у планшета была пусть и большой, но вовсе не безграничной.

Внезапно на экране планшета я увидела знакомое лицо. Да, это был Ося! Я начала читать статью о нем, и мне стало нехорошо. Особенно когда я чуть ниже увидела фотографии Роберта, Гоги и Тинки.

И еще фотографию юной девушки в форме стюардессы. Коротко стриженные вьющиеся светлые волосы, улыбка, острый вздернутый носик. Такая лисичка… милая девушка.

Надя Купцова.

Девушка, которая пыталась остановить угонщиков, захвативших самолет в ноябре 1979 года. Она погибла, пытаясь защитить людей. Ей потом поставят памятник в ее родном городе. Пострадавших оказалось немало, были и погибшие – среди пассажиров и членов экипажа, – но если бы не Надя, жертв могло быть гораздо больше.

А угонщиками оказались мои вчерашние знакомые.

Я читала статью, и у меня буквально замирало сердце, холодели руки и ноги. Зачем моим вчерашним знакомым понадобилось бежать за границу, используя столь жестокий и опасный способ?

Легально выехать из СССР в эти годы было очень сложно, но все-таки возможно, в основном по каналам воссоединения семьи (особенно для национальных меньшинств). Тут главным условием было наличие «нужной» национальности.

Стоит вспомнить телефонный разговор главного героя из фильма «Мимино» (1977 года), который звонил в Телави, но его ошибочно соединили с Исааком из Тель-Авива. Герой поет с Исааком грузинскую песню, тот плачет.

Или выехать из СССР через брак с иностранцем (тоже долго, хлопотно, но возможно).

Желавшие эмигрировать должны были заплатить при выезде крупную сумму, равную примерно цене автомобиля. Так называемый «налог на диплом» – неофициальное название компенсации государству стоимости высшего образования, но через некоторое время под международным давлением это требование отменили. В первой моей жизни, в том прошлом, это требование возмущало многих. Платить за диплом?!

Прожив же целую жизнь, я вернулась из конца первой четверти двадцать первого века с ощущением, что хорошее высшее образование стоит гораздо дороже автомобиля. И в требовании заплатить за полученное образование уже не видела ничего возмутительного.

Выпускникам вузов могли запретить выезд на несколько лет после окончания учебы, так как считалось, что государство вложило в них деньги. Но все-таки были, были способы покинуть страну.

Еще друзья Артура могли выхлопотать себе туристическую поездку за границу (они же дети известных людей), а там – исхитриться и сбежать от основной группы, от бдительных сопровождающих и потребовать политического убежища. Остаться уже навсегда на чужбине – «невозвращенцами». Такое тоже случалось, это уже другой способ эмигрировать, пусть и незаконный.

И вообще, лет через десять границы откроют, и можно будет свободно выехать из страны. Свобода! Весь мир в кармане!

Правда, неожиданно окажется, что за границей всё так же рады только: а) богатым; б) особо умным и талантливым; в) тем, вокруг кого можно раздуть международный скандал. Даже нужная для эмиграции национальность уже не будет столь высоко котироваться: чужаков, отнимающих ресурсы у старожилов, никто не любит.

Мир словно перевернется тогда, и маятник качнется в другую сторону. Если в двадцатом веке мало кого выпускали из страны, в двадцать первом веке мало кого захотят впустить к себе со стороны.

И если в конце двадцатого века юмористы с эстрады смеялись над теми правилами, «экзаменами» и прочими испытаниями, через которые были обязаны пройти все командировочные и туристы из СССР, желающие пересечь границу, то в двадцать первом веке на форумах в Сети будут обсуждать уже сами, каких правил стоит придерживаться за рубежом, чего опасаться и какие тонкости чужой жизни надо знать и учитывать во время поездки.

…Итак, почему же угонщики, друзья Артура, не захотели воспользоваться вполне легальными способами покинуть страну? Да, карьера высокопоставленных родителей эмигрировавших «детей» пострадала бы при этом, но зато никто не погиб бы.

Зачем же им понадобилось угонять самолет? К чему вообще такой риск?

В конце статьи я увидела ответ на свой вопрос – почему мои вчерашние знакомые решились именно на угон. И этот ответ меня ошеломил.

Я некоторое время лежала на кровати без сил. Затем вскочила, убрала планшет на полку. Меня немного трясло. Наверное, я смогу остановить преступников?

Нет, не так. Я должна это сделать. Спасти пассажиров, и летчиков, и, конечно, Надю.

«А ведь это друзья Артура, – опять подумала я о вчерашних знакомых. – Причем друзья детства! То есть и дурочка Тинка, и Роберт, и Ося, и мерзкий Гога – они Артуру как родные, считай. А Гога-то, Гога! Он, оказывается, главарь в этой шайке-лейке!»

Я теперь видела вчерашнюю вечеринку в новом свете, многое мне стало понятным. Эти люди уже договорились между собой о побеге из страны, о захвате самолета, а в конце лета они от разговоров перейдут к делу, станут всерьез готовиться к угону: достанут оружие, наладят нужные связи…

До их побега четыре с лишним месяца.

Да, а Гога – человек с зависимостями, оказывается. Теперь понятно, почему он показался мне вчера таким… таким больным, что ли.

Когда угоняли самолет, то они все: и Гога, и Тинка, и Ося, и Роберт – вели себя при захвате неадекватно, с неоправданной жестокостью.

Наверное, все-таки придется еще раз встретиться с Артуром и поговорить с ним? Предупредить его, чтобы он не водил дружбу с будущими преступниками.

Звонок в дверь прервал мои размышления. И Севастьяновы, и Бабаня, ну и я тоже всегда носили ключи: звонить в дверь лишний раз, то есть дергать и тревожить соседей, считалось неприличным.

– Кто там? – спросила я, стоя у двери.

– Алена, это я. Откроешь? – услышала я знакомый голос.

Он принадлежал Станиславу Федоровичу Никитину, участковому, капитану милиции. Человеку доброму, порядочному и очень ответственному. Это он мне тут помогал, поддерживал меня во всем…

Он любил меня, и мы с ним уже договорились пожениться этой зимой, поскольку Никитину предстояло разобраться с кое-какими делами.

Он нравился мне внешне, и меня к нему тянуло как женщину, да. Не будь Никитин таким принципиальным, он стал бы в этой моей новой жизни первым мужчиной. Но не получилось, первенство «завоевал» Артур.

Я открыла дверь.

– Привет, Алена, – улыбнулся Никитин, показав железные зубы с одной стороны рта. Он был в форме, в руках держал фуражку и какой-то пакет, а локтем прижимал к себе папку, с которой практически никогда не расставался.

Когда участковый не улыбался, он казался моложе: не было видно этих железных зубов и морщин возле глаз. У Никитина были светлые, почти белые волосы (но не седые) и скульптурная форма затылка. И ясные голубые глаза.

Старушки на лавочке сравнивали Никитина с одним прибалтийским актером.

Проблема была только в одном. Никитину тридцать восемь, а мне девятнадцать. А, нет, еще проблема: он женат, у него имелась почти взрослая дочь. Хотя отношения в его семье давно развалились, они с женой не жили вместе. Развод Никитин собирался оформить в ближайшее время, все к тому шло.

– Можно пройти? – вежливо спросил он.

– Да, конечно! – спохватилась я, впуская его.

– Ты одна? – прошептал он мне на ухо.

– Да, Бабаня ушла, и Севастьяновых нет.

– Повезло, – усмехнулся он. – Я ведь что пришел… Глупо, но… – Он положил папку с фуражкой на стол, достал из пакета стаканчик мороженого, протянул его мне. – Шел, шел… Смотрю, жара. Вот, решил купить тебе мороженое и принести прямо на дом.

– Ух ты! – обрадовалась я, взяв из его рук вафельный стаканчик. – Еще даже не подтаяло. Спасибо, Стас.

У Никитина что-то дрогнуло в лице. Он сел за стол напротив, подпер голову рукой и принялся смотреть, как я облизываю верхушку мороженого с кремовым цветком сверху.

И да, Никитин смотрел на меня с восхищением и вожделением при этом. Что он при этом представлял? Да уж не то, что могли подумать «просвещенные» люди будущего, испорченные мемасиками. В двадцать первом веке картинки, связанные с интимом и иллюстрированные изображением бананов, леденцов на палочке и мороженого в стаканчике, уже потеряли свое прямое значение, они стали являться прямой отсылкой к определенному действу. Вот такой он, эзопов язык будущего, грубый и бесстыдный.

Что сейчас происходило, в семидесятые годы двадцатого века? Как я понимаю, интимные ласки все еще имели некую градацию: «для блудниц» и «для мадонн». Первое еще не являлось «обязательным элементом программы», в отличие от будущего, когда мужчины стали требовать от женщин «полный комплект» услуг.

С одной стороны, ханжество – это плохо, это повод для неверности и разрыва отношений, когда кто-то в паре не получает того, чего хочет. С другой стороны, требование «обязательной программы» – это повод манипулировать своей «второй половинкой».

Нельзя не вспомнить, как в 1986 году, на одном из первых советско-американских телемостов, в анналы вечности вошла фраза одной из советских участниц диалога: «В СССР секса нет». Хотя, пишут, на самом деле было сказано: «В СССР секса нет, а есть любовь».

Ну да, в то время у нас же действительно слово «секс» было неприличным, его не произносили вслух на публике. Но вообще-то слова-табу существовали всегда. За некоторые «опасные» слова на людей обрушивался гнев государства, и в этом тоже не было ничего необычного. И в будущем наказание за их использование будет строже, кстати. Поскольку «следили за словами» во все эпохи, начиная от сотворения человечества.

Ах да, и непосредственно про секс, про сам процесс. Когда табу с этого слова было снято, то его самого, реального действа, в жизни стало меньше, это признавали ученые. Да-да, медики и социологи провели исследования…

А так всегда – либо говорят, либо делают.

Помню, как на встрече выпускников (сорок шесть лет после окончания школы) мы собрались на даче у Николая и кто-то тогда произнес за столом, почему-то мне эта фраза запомнилась: «А мне очень нравится смотреть фильмы прошлого, иногда черно-белые. И наши, и зарубежные. Любуюсь женщинами – и не только как изящно они одеты, но и их прекрасными лицами, приятным выражением лица. И сейчас есть настоящие женщины, но почему-то в кино показывают часто дешевку, фальшивку. Многое стало ненастоящим: кино, вещи, продукты и, к сожалению, красивые женщины тоже».

…Словом, Никитин сейчас смотрел на меня, облизывающую мороженое, с вожделением не потому, что представлял что-то конкретное, он, думаю, вожделел меня «вообще». Во всяком случае, так мне в этот момент казалось.

– Какое ж ты еще дитя! – Он прерывисто вздохнул, когда я доела мороженое. – А я, старый дурак, влюбился до беспамятства. Как у тебя дела, милая моя?

– Вчера была в гостях, у Дельмасов. С Леной. Пригласили… – коротко отрапортовала я. – Скучно. Пьют-курят все. Молодежь противная. Таких в кино только показывают. Маменькины-папенькины сынки и дочки.

Никитин засмеялся. Потом произнес с удивлением:

– Да вроде Дельмасы неплохие люди.

– Это так, но дети друзей их семьи… – Я изобразила лицом презрение и отвращение.

– Ты немножечко ханжа, милая. – Взгляд у Никитина вдруг поплыл еще сильнее. – Зачем я только зашел! Увидел тебя – и пропал.

– Никого нет. – Я вытерла руки кухонным полотенцем, подошла к участковому.

– Все, я погиб, – усмехнулся Никитин. Встал, обнял меня. – Но что теперь… Поздно. Принес мороженку девушке, называется…

Он иногда говорил о себе в третьем лице.

Форма Никитина была жесткой на ощупь, само сукно пахло скучно, казенным домом, что ли, – не знаю, как описать этот запах. А еще я чувствовала почему-то запах ладана, свечей – от шеи Никитина, его кожи.

И в этот момент в дверь позвонили.

Этот звонок прозвенел как гром небесный для меня – я так не хотела, чтобы нас с Никитиным кто-то прервал.

– Кто ж это приперся… – с досадой застонала я. – Только сядь, пожалуйста, и сиди пока. Ну, пока это… это… – Я замахала руками и едва не расплакалась, честно.

Открыла дверь, даже не спросив.

А на пороге стоял Артур с моей кофтой в руках. Поскольку дверь в комнату я не стала закрывать, то Артур, шагнув в прихожую, сразу увидел и Никитина, сидящего за столом.

– Привет, Алена, – сдержанно произнес Артур. И громко: – Здрасте, Станислав Федорович!

– Ой, забыла у вас вчера, точно. – Я сделала вид, что страшно обрадовалась своей кофте, взяла ее из рук Артура, прижала к груди. – Спасибо, что принес!

– Вчера у папы с мамой была серебряная свадьба, юбилей, – тоже неестественным голосом, громко пояснил Артур. – Столько гостей пришло, такая суматоха… Немудрено, Алена, что ты забыла свою кофту. Ладно, я пошел. Пока, Алена. Всего доброго, Станислав Федорович! – крикнул напоследок Артур и тут же ушел. Я закрыла за ним дверь, вернулась в комнату.

Протянула к Никитину руки.

– Нет, – вскочил он, схватил со стола папку и фуражку. – Я пойду. Видно, судьба такая. Не могу рисковать твоей репутацией, милая. Дотерпим до свадьбы.

Он торопливо и сдержанно поцеловал меня и тоже ушел. Мне только и оставалось, что обнимать воздух.

Некоторое время я провела в горестном оцепенении, а затем решила, что нехорошо сидеть дома и маяться. Дело надо делать! Надо разрушить планы угонщиков. Но как именно? Написать на них анонимку в соответствующие органы? А вдруг ей не придадут значения, сочтут поклепом на семьи известных людей? Да и как-то это неправильно, слишком жестоко – по отношению к Тинке, например. Она же просто юная дурочка, не знающая жизни, ей Гога заморочил голову.

И вообще, меня могут после этой анонимки как-то вычислить, найти… Спросить – откуда у меня такие сведения… Ну и выяснят, что я из будущего, а вовсе не «не от мира сего»! Лишний риск.

Намекнуть Никитину на заговорщиков? Будто я случайно услышала, как на вчерашней вечеринке Роберт, Тинка, Ося и Гога обсуждают угон самолета?

Но что он один, простой участковый, – против влиятельных людей этого времени, кто поверит его пока еще голословным утверждениям? И Артур при этом может пострадать, вдруг его примут за соучастника…

Да, и важный момент: пока заговорщики на стадии обсуждения, наверное, еще нет веских улик, за которые дружков можно призвать к ответу?

А что, если потихоньку, по отдельности, отговорить каждого участника этой тайной группировки от побега на Запад? От этого безумства, во время которого погибнут и сами угонщики, и пассажиры с летчиками. И юная стюардесса Надя, отчаянно защищавшая тех, кто оказался тогда на борту того злосчастного рейса… Тут я вспомнила, что Тинка приглашала меня заехать в дом культуры, где она занимается вокалом по выходным. Это мысль!

Ну я и отправилась туда немедленно, благо этот дом культуры находился не так далеко от центра. Пока добиралась до места назначения на метро, вспоминала фильм «Карнавальная ночь» – ведь там действие разворачивалось как раз в доме культуры. Честно говоря, я и забыла об этой системе досуга и развлечений прошлого. Вернее, моего нынешнего.

Клубы, дома и дворцы культуры… Все было бесплатно и очень серьезно, вся жизнь на разных уровнях была в прошлом охвачена сетью этих учреждений. Их руководителям и персоналу платили зарплату, требовали отчета и результатов. Плохих работников критиковали – ну вот как в той же «Карнавальной ночи» досталось товарищу Огурцову, руководителю дома культуры.

Потом, в конце восьмидесятых – начале девяностых, вся эта система развалилась. Для столиц и крупных городов развал досуговой сети оказался не столь катастрофичен, а вот для провинции это был настоящий удар.

Клубы и дворцы в переломную эпоху перепрофилируют, некоторые здания и вовсе снесут. Во многих бывших клубах и дворцах культуры разместятся рынки, барахолки, где станут торговать всем подряд… (Нечто подобное произойдет и с ВДНХ в девяностые годы.)

Кстати, на месте того дома культуры, куда я ехала сейчас, откроют казино.

Время странная вещь. Время – противоположность вечности, время непостоянно и переменчиво. И то казино потом закроют, кстати. В 2009 году. И ВДНХ полностью преобразится, вернется к прежним «настройкам».

…Студию вокала я нашла не сразу, только после подсказок пробегавших мимо посетителей клуба.

Но когда попала в нужный коридор, услышала знакомый голос.

Это пела Тинка. И песня была знакомой, популярной в эти годы – про лесного оленя, которого призывала лирическая героиня с просьбой умчать ее в свою оленью страну.

Я не особо разбиралась в технике пения. Но исполнение Тинки показалось мне каким-то странным. Как это описать? Тинка словно кричала, причем кричала напряженно, на одной ноте – так что мне, слушавшей ее пение, все время хотелось отдышаться, вдохнуть воздуха. Обычно с таким ощущением смотришь на экране за ныряющими без акваланга людьми, которым приходится задерживать воздух.

Я стояла в коридоре у широких окон, смотрела на вощеный паркет и слушала, как поет будущая угонщица самолета. Потом Тинка замолчала, и я услышала голос ее руководительницы, что ли, – та давала советы Тинке, как петь, чего делать, а чего нет:

– Алевтина, ты пытаешься извлечь звук, напрягая связки, а так делать не надо! Пой, используя диафрагму. Тогда звук будет выходить легко и свободно, поняла?

Минут через тридцать Тинка вышла в коридор, сразу наткнулась взглядом на меня, заулыбалась:

– Ой, Аленка, ты пришла! А у нас сегодня репетиция. Концерт будет только завтра!

– Ничего. Зато послушала, как ты поешь. – Я постаралась приветливо улыбнуться.

– Понравилось? Ух, как я рада… – Она подхватила меня за руку, потащила меня за собой. – Идем, я знаю тут летнее кафе неподалеку, угощаю.

Сегодня у Тинки волосы были распущены, сама она – в джинсах и пестрой приталенной блузке. На ногах сабо на высоченной платформе.

– Ты такая модная… – заметила я.

– Папка шузы из Франции привез, – похвасталась она обувью. – А батничек? Пощупай, какой коттон…

– Вещь, – оценила я, прикоснувшись к ткани.

– Ох, Алена, сколько же у меня дел, сколько забот! Но это моя жизнь, я наслаждаюсь ей, я хочу получить все сполна и даже больше! – Тинку словно лихорадило, она опять почти кричала.

– Тс, тише, на нас смотрят.

– Да плевать! Это обыватели… Мещане!

В одном из переулков и вправду пряталось уютное кафе – площадка под полотняным тентом, огороженная невысоким штакетником.

Мы расположились за одним из столиков.

– Маша, мне как всегда! – закричала Тинка молодой официантке. – И моей подруге то же самое! – Тинка повернулась ко мне, пояснила: – Это моя знакомая, всегда на чай ей даю. Хорошая девчонка. Я всем даю на чай – и халдеям, и гардеробщикам. Меня поэтому везде любят и местечко мне всегда находят! Не подмажешь – не поедешь… Это мой принцип!

Официантка принесла нам мороженое, лимонад в высоких стаканах и пирожные.

– Так вот, Алена… В наше время нельзя жить просто так. Надо иметь какую-нибудь цель. У тебя есть цель? – не переставая болтала Тинка. – У меня есть цель. Я хочу стать знаменитой на весь мир певицей. Чтобы ездить по странам и собирать полные залы.

– А почему ты думаешь, что сможешь собирать полные залы? – не выдержав, спросила я.

– Ну как?! – Она широко открыла глаза. – А почему нет? Обсуждали же это с тобой! Быть может, когда-нибудь я окажусь в Америке. – Тинка понизила голос и подмигнула мне.

– В Америке много приезжих со всего мира, – скучным голосом сказала я. – Там очень трудно куда-то пробиться без денег и связей, особенно на сцену. – Я подумала и добавила: – У меня одной знакомой удалось туда выехать, через родственников приглашение ждала и дождалась. Короче, через других знакомых потом передавала: там сложно устроиться.

– У моих родителей есть деньги и связи! – засмеялась Тинка. – Ты что, забыла?

– Здесь есть связи, но не там. И денег для жизни там много понадобится. Шмотки за границей дешевые, это факт, а еда дорогая. Квартиры тоже дорогие, за жилье очень много приходится платить.

– Ну, на диете посидим, – отмахнулась она. – Или что-то недорогое можно купить!

– Полезная диетическая еда там особенно дорогая… – заметила я.

– Да ну, перестань! Я заработаю на хорошую еду, – опять махнула она рукой.

Я настаивала:

– Придется непрерывно трудиться над своей раскруткой. Рекламировать себя! Конкуренция в шоу-бизнесе огромна. Недостаточно просто играть, даже играть хорошо, и мало просто петь. Нужно постоянно пробиваться, изобретать что-то новое, потому что просто петь и играть могут многие.

– У меня будет продюсер, – не сдавалась Тинка.

– А ему тоже придется деньги платить, – рассудительно возразила я.

– Ну придется, и что? – Тинка смотрела на меня круглыми глазами, непонимающе.

Я вдруг осознала, что она классическая дурочка, такие существовали во все времена. «Дурочка» в данном случае – это не оскорбление и не диагноз, это про некую врожденную инфантильность, нежелание вникнуть в жизнь, проанализировать происходящее… Детский эгоизм, который не зависел ни от возраста, ни от пола, ни от социального положения.

Королева Франции когда-то сказала о недовольных бедняках: «У них нет хлеба? Тогда пусть они едят пирожные!» Возможно, это легенда, королева подобных слов и не произносила, но эта фраза показывает полное пренебрежение человека к тому, что происходит вокруг. А так называемые «снежинки» из двадцать первого века? Юные создания, которые жили лишь своими переживаниями…

Вот такой была и Тинка, девушка из 1979 года! Я продолжила очень доверительно и печальным голосом:

– Ты на Западе как, покупать квартиру или снимать собираешься? В американских городах очень многое от района зависит. Одно дело ты где-то в приличном месте живешь, среди белых, другое – в каких-нибудь «черных» гетто… где сплошной бандитизм.

– Аленка, ну ты что! – возмутилась Тинка. – Меня там на руках будут носить. Мне ни о чем не придется думать. За меня заплатят.

– Просто так заплатят? – засомневалась я. – Это ж капиталисты, они отработать заставят.

Понизив голос, я с видом знатока принялась объяснять Тинке сложности жизни на Западе. Все эти нюансы – про высокие цены, жадность продюсеров; поведала, на какие жертвы, возможно, придется пойти девушке ради карьеры там.

Я не отговаривала Тинку от ее мечты, нет, я не критиковала напрямую Запад, но с видом опытной всезнайки довольно нудно описывала сложности жизни за рубежом. Я описывала ей ситуацию как своя, как доброжелательная подруга.

– …Ты понимаешь, они там тоже деньги считать умеют, просто так не станут благотворительностью заниматься, – тихо, с сочувственной интонацией вещала я. – Одно дело, когда к ним знаменитый танцор балета или, там, знаменитый оперный певец явится – да, они тогда готовы на него потратиться. Уже знаменитый, звезда, понимаешь? Или гениального ученого они к себе переманят, у которого куча открытий… Они в этом случае расстараются, все блага´ ему поднесут на блюдечке. А ради простого человека они даже не почешутся, содержать его не станут!

– А я в курсе, как так сделать, чтобы мне везде «зеленый свет» сделали, – перебив меня, тоже негромко произнесла Тинка и улыбнулась, опустив полные слез глаза. И вдруг я осознала, что как-то неправильно представляю себе Тинку. Она не такая простая, какой показалась мне сначала. И она не совсем уж дурочка. – Но ты, Алена, так странно говоришь сейчас. Как будто… как будто ты что-то такое знаешь, особое… о чем другие даже не догадываются.

– Конечно, знаю, я же будущая писательница, я со многими людьми успела поговорить. Я обязана изучить жизнь…

– Нет, я не о том! – Лицо Тинки исказила некрасивая гримаса. – Ты как будто… как моя бабка совсем… – Она не договорила, дрожащими руками достала из сумочки пятирублевку, бросила ее на стол и убежала.

Мне стало как-то не по себе. Неужели я сболтнула лишнее и Тинка догадалась, что я в курсе планов угонщиков? Или я ее расстроила своими откровениями? И она теперь передумает участвовать в угоне?

Мне надо было основательно обдумать ситуацию с угонщиками.

На следующий день я рано покинула дом и принялась просто бродить по городу, размышляя о том, как их остановить.

Ходила-ходила по тихим, почти пустым в этот дневной час улочкам. Днем в будни в Москве, да и вообще в городах СССР, было пусто. Все на работе работали. Мимо меня пробежал мужичок с портфельчиком, с большой долей вероятности это был командировочный. Дети на дачах – своих, бабушкиных, родительских или от детского сада. Дети постарше – в пионерских лагерях. Пожилым тяжело в такую погоду, дома, поди, сидят: асфальт буквально дышал жаром…

Я невольно сравнивала прошлое (теперь это мое настоящее) с будущим, которое наступит через сорок шесть лет. С тем будущим, из которого я вернулась сюда.

Тут нет или почти нет автомобильных пробок. Ну только в центре, да и то не всегда.

Бомжей и попрошаек на улицах я не встречала вообще, хотя возле церкви иногда наблюдала странных личностей, просивших милостыню.

Типовые дома, здания здесь проще и скучнее тех, что выросли в городе будущего. Нет этих мраморных, хрустально-позолоченных дворцов-новоделов, что появятся позже, зато в Москве образца 1979 года еще частенько встречаются деревянные домишки на старых улочках.

На фасадах домов отсутствуют кондиционеры, а оконные рамы везде двойные, деревянные. Еще стоят старинные особняки, часть из которых позже снесут.

Много деревьев, очень даже много – вдоль улиц и во дворах. Зато совсем немного уличных вывесок, почти нет внешней рекламы… Названия магазинов, учреждений – только на русском языке, никаких иностранных слов. Иногда встречаются плакаты с изображением основателей коммунизма, цитатами этих основателей, плакаты с призывами воплотить решения очередного съезда в жизнь.

Но в общем этой визуальной информации на улицах было немного, она не заслоняла город. Помню, в девяностых, начале двухтысячных, даже в десятых годах двадцать первого века фасады домов, все улицы в Москве были буквально перечеркнуты рекламными вывесками, растяжками, баннерами, билбордами… Даже в метро вдоль эскалаторов висели стенды с рекламой! Потом реклама на улицах и в транспорте почти исчезла, вернее, стала очень дозированной, и это хорошо.

Да, что еще было иным в Москве 1979 года, уже непривычным мне, от чего я отвыкла.

Туристов из разных уголков земного шара много, но здесь нет тех, кого в XXI веке назовут зарубежными мигрантами. Все свои, и знакомая речь отовсюду. Среди местных – никаких закутанных с ног до головы женщин, прячущих лицо от прохожих (как в фильме «Белое солнце пустыни»).

Пешеходы не соблюдали правил дорожного движения, сколько раз я здесь видела, как люди пересекают дорогу в неположенном месте, это же просто ужас! Или бегут через переход, не дожидаясь зеленого сигнала светофора…

А водители здесь? Они в этом времени и не думали останавливаться у нерегулируемых переходов перед пешеходами. Нет, бывало, останавливались, пропускали – но такое нечасто случалось.

И вот как мне предотвратить угон самолета?

Мне ничего не приходило в голову, хотя я уже довольно долго бродила по городу. Я остановилась у афиши с расписанием кино.

На ней – много-много кинотеатров по алфавиту: «Авангард», «Алмаз», «Алтай»… «Восток», «Восход», «Встреча»… «Нева», «Новатор», «Новороссийск»… «Эстафета», «Юность», «Янтарь».

Где что идет, сеансы. Сверху слева подробно анонсировался главный фильм этого сезона. А главным этим летом был фильм «Ярославна, королева Франции». Производство СССР и Польши, в съемках задействованы как наши, так и польские актеры… В главной роли Елена Коренева; история времен Древней Руси, в основе картины подлинный факт: путешествие княжеской дочери Анны Ярославны к жениху – королю Франции Генриху.

Все сейчас обсуждали этот фильм, он вышел совсем недавно. Я его смотрела в юности, потом, много позже, пересмотрела еще раз, но кто мне мешает и в третий раз ознакомиться с этой картиной? Тем более что в кинотеатрах этого времени очень приятно пахло, уж не знаю чем. Бархатным ли занавесом, который раздвигался перед экраном в начале просмотра, деревянными ли креслами, обитыми плюшем, или еще каким-то оборудованием в зале…

В моем будущем уютный аромат кинотеатров был полностью «забит» резким амбре попкорна.

…Еще я любила запах библиотек: страницы старых книг немного отдавали ванилью и миндалем, а новые – химикатами, которые использовались при их изготовлении, но мне и этот запах нравился, он был ненавязчивым и очень уютным.

Как хорошо, что в будущем библиотеки не исчезнут! Как и сама идея обмена книгами – в двадцать первом веке зумеры откроют для себя коридинг и буккроссинг, не подозревая, что все новое – хорошо забытое старое. А, и еще «изобретут» коливинг (совместное проживание), который, по сути, то же самое, что жизнь в коммуналке с соседями.

Я принялась искать на афише кинотеатр поблизости, чтобы посмотреть там фильм про Ярославну, но вдруг поймала себя на том, что морщусь. Вдруг запахло чем-то кислым, несвежим. Неприятным! Я обернулась и обнаружила, что прямо за моей спиной стоит Гога. Тот самый. Дружок Артура и, как выяснилось, главарь этой группировки.

В первый момент я очень испугалась, увидев его, лишь усилием воли заставила себя улыбнуться.

– Бонджорно, бамбина, – невнятно произнес Гога.

– Бонджорно, – машинально отозвалась я.

– Прогуляться не хочешь? – предложил он.

– Да я вроде как… нет, не получится, жду подругу. Мы с ней сейчас в кино пойдем! – соврала я.

– Ничего, обойдется твоя подруга. Поговорить надо. – Гога вцепился клещами в мою руку и потащил за собой.

От него реально пахло немытым телом.

В будущем считали, что в прежние времена люди ходили грязными, – ведь не было столь мощной батареи химических средств и парфюмерии, как в двадцать первом веке.

Нет, это не совсем верно: люди прошлого одержимо все мыли и чистили; отбеливали, кипятили в чанах белье, ворочая его специальными щипцами. Подсинивали, крахмалили одежду… Существовали прачечные самообслуживания. У многих дома имелись стиральные машинки, с которыми тоже хватало возни. Словом, в эти времена женщины посвящали целые выходные стирке и уборке. Отодвигали диваны, поднимали паласы, выскребали все труднодоступные уголки дома. Ковры выбивали зимой…

Плохих хозяек осуждали. Все было на виду, в коммуналках висели графики дежурств – кому когда мыть общие помещения. В журналах и газетах постоянно напоминали о правилах гигиены. В детских сказках и мультиках обсуждали вопросы важности чистоты.

Я ненавидела уборку, а особенно стирку постельного белья. Когда попала сюда, в прошлое, я договорилась с фирмой «Заря» – чтобы приезжали и забирали грязное белье, потом возвращали. Это стоило недорого, требовало определенных хлопот: надо было нашивать на простыни бирки с номерами, но зато не приходилось возиться с кипячением и прочим. Да и подобный «аутсорс» на постоянной основе не считался зазорным, такой услугой пользовались многие в это время.

Бабаня поначалу пыталась сопротивляться моей инициативе: да что она, не хозяйка, что ли, сама белье постирает-прокипятит, но потом полностью покорилась моей воле. Тем более что и соседи, Севастьяновы, тоже сдавали белье в стирку.

Про чистоту тела: на предприятиях и заводах в обязательном порядке существовали помывочные. Можно вспомнить фильмы «Я шагаю по Москве» (1963 года) и «Операцию „Ы” и другие приключения Шурика» (1965), в которых были показаны душевые той или иной степени комфорта на объектах стройки.

Считалось обязательным сполоснуться под душем после тяжелой смены, с грязнулями не церемонились, замечания делались без стеснения, в отличие от будущего, когда окружающие терпели и молчали, боясь нанести «пахучему» человеку психологическую травму.

Сосед Севастьянов, например, рассказывал о своей работе на заводе в юности: в их бригаде работали в основном мужчины, и они после тяжелого рабочего дня воздух «не озонировали». Между ними существовала договоренность – обязательно мыться. Ведь никому не нравится, если всю смену рядом с тобой находится «вонючка», особенно когда тот в общей раздевалке снимает свои ботинки. Было дело, признавался сосед: один новенький отказался соблюдать правила гигиены в бригаде. И что? Мужики, понимая, что уговоры на новенького не действуют, «помыли» его прямо в одежде. И поставили ему условие: «Мойся перед работой и после смены, ухаживай за ногами. Не будешь – вообще выкинем из бригады».

Если где и пахло откровенно немытым человеческим телом в прошлом – так это в поездах дальнего следования, особенно плацкартных.

…Многие посещали баню раз в неделю. Мылись, по сути, раз в неделю, если не считать постоянных ополаскиваний различных частей тела утром и вечером.

В будущем – да, не мывшийся неделю человек превращался в бомжа. А в прошлом – с учетом постоянного ополаскивания, бани, смены белья и прочего – такого впечатления не возникало. Но, конечно, существовали и «вонючки». С другой стороны, в эти времена еще не существовало столь агрессивной химии, которой поливали себя люди в будущем, смывая напрочь тем самым защитный слой у кожи, как его называют… а, эпидермальный барьер, защищающий от вредоносных бактерий.

Мыло тогда (сейчас!) было, что ли, лучше и безвреднее? Не знаю, какая-то загадка. Или действительно дело в том, что люди не стеснялись делать замечания друг другу?

Что еще? Женщины в семидесятые ходили в комбинациях – берегли одежду, чтобы она не изнашивалась от частых стирок.

С конца восьмидесятых ситуация с гигиеной стала меняться в худшую сторону. А в девяностые люди реально запахли. Государство уже не занималось пропагандой гигиены, а бытовой химии и средств гигиены стало не хватать.

В соцсетях будущего комментаторы вспоминали советское прошлое и утверждали, что люди тогда не следили за чистотой тела. Нет, следили, и еще как. Просто комментаторы уже не помнили саму эпоху и опирались на свои детские впечатления, которые относились уже совсем к другим, поздним временам. Временам общего распада…

Конечно, и сейчас, в 1979 году, повторю, вонючек тоже хватало, но… Но все же таких откровенно «ароматных», как Гога, встречалось мало.

– Куда ты меня тащишь? – возмутилась я, пытаясь отцепить его руку.

– Че ты… поговорить же надо! – буркнул он.

– О чем?

– Зачем ты к Тинке в клуб ходила?

– Она меня сама позвала!

– Тинка тебе чего наболтала вчера? – не отставал Гога.

– Ничего она мне не болтала, – возмутилась я, стараясь не показывать виду, что испугалась.

– Я слышал: болтала она с тобой, и у Дельмасов тоже трепалась много, – настаивал Гога.

– Да я и не помню ничего! Что-то про то, что хочет стать певицей… И еще про то, что она на Маришку Вереш похожа, – огрызнулась я. – А, ну да, это она и тогда, у Дельмасов, говорила.

Гога отпустил мою руку, засопел. Кажется, он поверил мне?

И тут мне пришло в голову, что это очень удачная мысль – отговорить будущих угонщиков от их планов! Гога у них главный – значит, надо в первую очередь начать «обрабатывать» именно его. Быть может, он образумится и оставит этот страшный план с захватом самолета? И милая стюардесса Надя останется жива, и другие люди тоже…

– Ты часто гуляешь по городу? – неожиданно спросила я.

– Зачем? – изумился Гога.

– А кем ты работаешь? – решила я не отставать.

– Есть дела, – сделал он неопределенный жест рукой.

– А ты когда-нибудь думал попробовать себя в творчестве? – несло меня. – Гулял бы и сочинял стихи.

– Я что, больной?! – поразился он.

Но я была непреклонна:

– Между прочим, творчество помогает выразить эмоции и найти гармонию внутри себя. И кстати, многие поэты становятся очень успешными.

– Да ладно тебе, ты издеваешься? – грубо буркнул Гога.

– Неважно, как ты жил раньше, – это всего лишь опыт… – тем временем вдохновенно вещала я. – Главное – как ты решишь жить дальше. Есть много людей, которые начинали с нуля и добивались успеха. Были бы желание и упорство. Может, забросишь все свои прежние планы и попробуешь писать стихи о природе?

– Ты точно ненормальная, – сквозь зубы произнес Гога. Он пристально смотрел на меня.

«Словно сканирует!» – мелькнуло у меня в голове. Но я тут же спохватилась: ох, нет, надо забыть все эти словечки из будущего и научиться даже думать соответственно эпохе. Наверное, правильнее звучит так: «Просвечивает словно рентгеном?»

А Гога продолжил с утвердительной интонацией:

– Или Тинка все-таки сболтнула лишнего… Только смотри, красава, начнешь трепаться о наших делах – я с тебя скальп сниму. Честно-честно. Я тебя найду, если что. Из-под земли тебя достану, поняла?

Гога развернул меня к себе, спрятал руку за полу своей джинсовой куртки и на миг показал мне лезвие ножа. Оно ослепительно блеснуло, отражая солнце.

Я зажмурилась, а когда открыла глаза, то Гоги рядом уже не было.

Признаюсь честно, этот разговор с Гогой меня сильно напугал. Вышиб из колеи, что ли. Я вдруг отчетливо осознала, что мои знания о прошлом не особо-то и защищают меня. Да, я могу что-то предотвратить, придумать какую-то ловкую интригу… Но с людьми эти фокусы не всегда срабатывают.

Гога был опасен. И еще он подозревал, что я что-то знаю об их планах. Ему не понравилось, что пьяная Тинка разоткровенничалась со мной на вечере у Дельмасов, а потом, вчера, уже я сама взялась откровенничать с Тинкой о жизни на Западе.

Она передала ему наш разговор.

Что еще. Гога, судя по всему, из тех людей, у которых есть звериное чутье. Да, такие люди существуют, они не экстрасенсы, просто они прекрасно чувствуют окружающих. По каким-то мелким деталям, нюансам в поведении, по интонациям и прочим маркерам они догадываются, что человек перед ними что-то скрывает, имеет «второе дно»… Гога почувствовал, что со мной что-то не так.

А Гоге есть что терять. Он понимает, что их заговор будет под угрозой – если о нем узнает кто-то посторонний. Я в данном случае. Странная, очень умная, подозрительно много знающая о жизни на Западе особа. Непьющая, некурящая и очень «правильная».

Как я поняла из статьи в планшете, в начале осени угонщики начнут уже всерьез готовиться к своему бегству из страны и от разговоров перейдут к делу.

Я могу помешать их планам – так теперь кажется Гоге.

И зачем я сегодня болтала с ним о какой-то ерунде, про стихи и прогулки? Этими речами я нисколько не притупила его подозрения, наоборот, Гога стал меня подозревать еще сильнее!

Или он блефовал? Запугивал меня на всякий случай?

И что теперь делать? Рассказать Артуру? А чем он меня может защитить? Нет, это тоже не выход…

Мне нужно действовать самостоятельно. Я должна уметь защищать себя сама.

…Я проснулась рано утром, когда весь город еще спал. За окном сумрачно, накрапывал скучный летний дождик, похоже затяжной. В квартире стояла тишина: соседи, пожилая чета Севастьяновых, уехали к своей родне на дачу вчера вечером. Я переоделась в спортивную форму, сверху накинула легкую куртку с капюшоном.

– Кудай-то ты, детка? – заворочалась в кровати Бабаня.

– Бегать.

– По такой погоде-то зачем…

– Надо, – коротко ответила я. – Вернусь нескоро, еще в одно место сбегать надо. Не знаю, успею ли вернуться к обеду.

– Ну беги, беги… Вот молодежь нынче – такая деловая, ни минуты покоя… – Бабаня повернулась на другой бок, тут же засвистела носом. Она привыкла, что я почти каждый день занимаюсь спортом.

…Я оказалась у метро перед его открытием. Пассажиров у дверей скопилось много, большинство людей, как понимаю, ехали в этот час на работу.

Двери распахнулись, толпа повалила внутрь подземки, растеклась потоком по эскалатору.

Я вышла на открытой станции – «Измайловской» – и сразу же оказалась в парке, который на этом участке не особо отличался от леса. Ну да, это скорее лесопарк, а просто парк – он у метро «Измайловский парк», на предыдущей станции; позже, в 2005 году, ее переименуют в «Партизанскую». Потом появится и станция МЦК «Измайлово». Запутаться можно! А «Измайловская» так и останется «Измайловской».

Зимой здесь обычно снуют толпы лыжников, еще сюда гоняют школьников – сдавать нормативы в так называемый лыжный день. Да и летом здесь всегда хватает гуляющих. Чуть в стороне располагается знаменитая танцплощадка, куда приходят в основном пожилые и какой-нибудь дед-гармонист играет бойкие народные песни. (Вот удивительно, и в будущем, в двадцать первом веке, пожилые станут там собираться и плясать под музыку. Загадочное место…)

Но сейчас парк был пуст, я никого здесь не встретила на аллеях. Лишь у пруда сидел с удочкой какой-то одинокий рыболов, напоминающий изваяние.

Моросило все сильнее, деревья прятались в тумане. Мне же такая погода была как раз на руку. Но все равно я нервничала – поначалу оглядывалась по сторонам, мне все мерещился кто-то за деревьями. Густой туман гасил звуки, делал окружающую картинку немного нереальной.

Аллеи были мокрыми, по ним скакали совсем крошечные лягушки… Наверное, этой ночью они вылупились из головастиков и куда-то заспешили. Я так боялась на них наступить, что скоро перестала оглядываться.

За одной асфальтовой дорожкой последовала другая, а затем тропинка повела меня через лес. Земля мягко проседала под кедами, в куртке было душно, жарко, но ее не снять, поскольку продолжал лить теплый дождик.

Я изучила дорогу заранее, по схеме, которая была нарисована в планшете, взятом из будущего.

Наконец деревья расступились, из тумана показалось полуразрушенное одноэтажное здание. Так называемая «руина». Когда-то, в пятидесятые или шестидесятые годы, в этом здании располагалось летнее кафе, но потом оно закрылось – уж больно неудобное место, далеко от станции и главных аллей.

Через пролом, оставшийся на месте дверей, я зашла внутрь «руины». Огляделась: вокруг битые кирпичи, валяются старые доски – мокрые и пахнущие псиной. Крыша у здания почти не сохранилась. Поворот, еще одно помещение, вероятно бывшее когда-то кухней. Кажется, это именно то место, что я и искала.

В планшете Николая хранились такие сведения: в начале 1980 года, как раз перед Олимпиадой, «руину» наконец снесут и над одним из окон обнаружат тайник. В нем будет лежать пистолет и патроны к нему.

Вот именно за ними я и отправилась сегодня в Измайловский парк, а перед тем изучила схему «руины», ее местоположение в парке и где именно скрыт тайник.

Заодно прочитала статью о том, как заряжать пистолет и пользоваться им, и в который раз поразилась мудрости Николая, отправившего меня в прошлое: он сумел предусмотреть все возможные проблемы и вопросы, которые могут у меня возникнуть в этом времени.

Не так давно, после одного неприятного происшествия, я уже предлагала Артуру отправиться за этим оружием. Но Артур засомневался: это слишком опасно, неприятностей от хранения оружия можно огрести больше, чем пользы от него. А вероятность, что мы еще раз попадем в такую же передрягу, намного меньше.

Но теперь, после столкновения с Гогой, я всерьез решилась найти оружие и спрятать его у себя в доме, на чердаке. Все-таки как-то спокойнее, когда оно где-то поблизости и в любой момент его можно достать. Нет, я не стала бы из него стрелять, ни за что, скорее оно нужно было мне для уверенности.

Да в любом случае этот пистолет, что находится здесь в тайнике, надо перепрятать!

Я выдохнула, сосредоточилась и принялась лезть вверх по стене, цепляясь за торчащие кирпичи и арматуру. Раньше я бы ни за что не решилась на такие трюки – в своей прежней жизни я была очень неловкой, неспортивной. И совсем не азартной. То есть мои прежние физическая подготовка и гормональный фон даже в юности сильно отличались от моего нынешнего состояния. Все-таки путешествие в капсуле времени (назову ее так, по аналогии с теми капсулами, в которых оставляли послания для потомков) сильно изменило меня, не только внешне, но и внутренне. Быть может, я и вправду теперь являлась каким-то другим, новым человеком? Более совершенным?

Я оказалась на верху стены, буквально «оседлала» ее. До земли было метра три с половиной, четыре. Я надела перчатки, которые специально взяла с собой, чтобы не поцарапаться, потянулась вперед – там над пустым оконным проемом громоздился железный вентиляционный короб, осторожно сунула руку внутрь отверстия, что находилось прямо в боку короба. Поначалу я ничего не обнаружила, лишь коснулась чего-то мягкого, как пыль или прошлогодние листья. А потом пальцами уже наткнулась на какое-то твердое, но не зафиксированное препятствие, его можно было двигать.

Я ощупала свою находку и не без труда медленно вытащила из вентиляционного отверстия довольно большую жестяную коробку. Тяжелую.

Положила ее перед собой, долго возилась, пытаясь открыть… Наконец все-таки сумела отодрать крышку и обнаружила в коробке сверток из ткани. Размотала ее и увидела пистолет, вместе с ним лежала еще картонная коробочка с патронами. Эти вещи очень хорошо сохранились – не заржавели, не отсырели, лишь картон был какой-то мятый, мягкий, рыхлый.

«Нашла! Получилось!» – возликовала я.

Почему я так обрадовалась? Дело в том, что сведения, которые закачал в планшет Николай, не всегда отличались точностью. Могло повезти, а могло и нет. Николай же брал все эти сведения из «позднего» интернета! Они могли оказаться недостоверными. Но тут, в случае с оружием, совпали все детали.

Найденный пистолет вызывал во мне неоднозначные чувства: и хищную радость победителя, и страх. Если у меня этот пистолет вдруг обнаружат, то мне не поздоровится! Все-таки Артур прав: за хранение оружия наказание было сейчас очень суровым.

А еще, наверное, надо как-то научиться пользоваться пистолетом? Кстати! Если уж и делать это, то здесь и прямо сейчас, когда меня никто не видит. Наклонившись вперед и прикрывая собой свою находку от дождя, не снимая перчаток, я принялась вертеть пистолет в руках, вспоминая инструкцию, которую опять же предусмотрительно оставил для меня Николай.

Я сумела загнать патроны в обойму (или эта штука называется «магазином»?), сняла пистолет с предохранителя… И даже позволила себе слегка прикоснуться к спусковому крючку, но, конечно, не стала нажимать на него. И вдруг краем глаза внизу заметила какое-то движение. Повернула голову и обомлела: внизу стоял человек в длинном черном болоньевом плаще с накинутым на голову капюшоном. Подняв лицо, человек смотрел прямо на меня.

Это был Гога. Все-таки он меня выследил!

– Бонджорно, бамбина, – негромко произнес он и улыбнулся, показав серые зубы.

Совершенно некстати я вспомнила, что серые зубы – это не только результат генетики, но еще и особенности этого времени, когда детские простуды нередко лечили тетрациклином. И только потом выяснилось, что тетрациклин меняет цвет костной ткани – и меняет безвозвратно – на серо-зеленый. Это вещество теперь противопоказано детям, а на взрослых людей, на цвет их зубов оно уже не влияет.

Я ничего не ответила Гоге. В этом плаще, в большом капюшоне Гога напомнил мне персонажа фильма про звездные войны. Сенатора Палпатина? Точно, да… Кстати, когда выйдет первая серия этой франшизы про звездные войны? Наверное, еще нескоро? Хотя почему нескоро, первый эпизод вышел в 1977 году… Два года назад он вышел, получается. В России, вернее в СССР, его покажут лишь через десять лет, в 1988 году.

Вот странно, почему я помнила все эти мелочи, все эти даты – а о чем-то главном словно забыла, сознание скользило где-то в стороне, показывая лишь мелкие детали, но не всю картину в целом?

– Чего молчишь? – вернул меня к реальности Гога. – Давай слезай, покалякать надо.

– О чем? – наконец спросила я. Здесь, далеко от земли, я чувствовала себя более-менее в безопасности.

– Ты кто такая? – спросил он все с той же пугающей усмешкой.

– А ты кто? – с вызовом ответила я вопросом на вопрос.

– Что ты там нашла? У тебя там схрон какой-то, а? – опять спросил он. Наверное, снизу он так и не заметил пистолет, я его держала все время в коробке и вверх не поднимала.

– Это не твое дело, – уклончиво ответила я и на всякий случай даже закрыла коробку крышкой.

– Ты шпионка, да? – спросил он. – Я сразу почувствовал, что ты какая-то не наша. Русский язык знаешь, говоришь складно, в писатели целишься… А что-то не то в тебе! Словно за бугром росла, в русской семье. И вроде не придерешься, но… – Он не договорил, опять улыбнулся, показав серые зубы.

А что, если мне и вправду прикинуться сейчас шпионкой? Быть может, я именно так смогу отговорить его от угона самолета?

– Да, я шпионка, – легко согласилась я. – Ты меня разоблачил.

Гога смотрел на меня черными, страшными глазами. Почти не мигая.

– Нет, – вдруг произнес он мрачно. – Ты врешь.

– Пф-ф… – фыркнула я. – А ты хоть одного шпиона видел, чтобы с ходу потом уметь их определять?

– Ни одного не видел, – признался Гога. – Но ты все врешь. Я чувствую, когда люди врут, меня не проведешь. Кто ты такая, а? И что ты там прячешь?

Но кто мне мешает «переобуться» на ходу? У меня в голове родилась новая версия.

– Я из КГБ, Гога, – строго произнесла я. – И мы за тобой следим. Ты ведь что-то нехорошее задумал, да? Мы пока не знаем, что именно ты задумал, но скоро докопаемся до правды. И тогда тебе не поздоровится…

– Не ври, – яростным шепотом произнес Гога. – Люди из КГБ такую ахинею про стихи не несут, как ты мне в прошлый раз… Зачем им придуриваться, несолидно же. Опять дурочку сейчас валяешь – зачем? Слезай давай, поговорим, мать твою… – Он выругался, и как-то очень вычурно, грязно – я таких изощренных конструкций еще не слышала. В будущем обычно ругались проще, скучнее, если можно так выразиться, возможно потому, что ругань станет уже частью речи, потеряет свои краски.

– Не стану я слезать! – возмутилась я. – Так давай побеседуем.

– Слезай! – зарычал он и вдруг сделал вот что: поднял небольшой обломок кирпича и швырнул в меня.

Я едва успела пригнуться – обломок просвистел у меня над головой. Дело принимало серьезный оборот. Дрожащими руками я принялась открывать коробку обратно, но крышка опять не захотела поддаваться.

– …! – опять выругался Гога и подхватил с земли очередной камень.

Крышка сидела плотно, ее словно приварили к коробке. И зачем только я ее закрыла… Стрелять в Гогу я не собиралась, но, наверное, чтобы остановить этого типа, хватило бы просто показать ему пистолет?

Гога замахнулся, с силой бросил камень – в этот раз я успела только поднять руку, чтобы заслонить от него голову.

Камень попал мне в плечо. Удар был такой силы, что я едва не свалилась вниз, по другую сторону стены. И больно как… От боли у меня даже сердце как будто перестало биться на какое-то время! Слезы невольно брызнули из глаз, потекли по щекам, смешиваясь с каплями дождя.

– Не надо… – едва смогла выдохнуть я, продолжая лихорадочно терзать крышку у коробки, которая, как назло, теперь решительно не желала открываться.

– Слезай, – взбешенно приказал Гога. Огляделся и поднял очередной камень, еще больше предыдущего. Замахнулся, примериваясь.

– Я знаю, что вы собираетесь угнать самолет, – быстро произнесла я. Но мне надо было его как-то остановить! И кажется, у меня это получилось в этот раз.

– Чуйка-то меня не обманула, – опустив руку с камнем, мрачно произнес Гога. – Точно, Тинка тебе все разболтала. Вот пьянь подзаборная, певичку из себя строит… – Он вдруг спохватился: – Но ты еще не успела об этом растрепать другим, да? Иначе меня бы давно мусора замели.

Я молчала, чувствуя пульсирующую боль в плече.

Гога вновь хотел размахнуться. Но я опять упреждающе быстро произнесла:

– Я из будущего. Попала сюда на машине времени. Я знаю, чем закончится ваш угон самолета.

– Угон… наш… Но чего ты-то сама сейчас гонишь? – изумился Гога. – Какая еще машина времени?

– Такая. Какая уже описана в журналах «Техника – молодежи», «Наука и жизнь», «Знание – сила», «Квант»… Люди в космос уже летают, ты что, думаешь, машину времени не сумеют изобрести в скором времени?

– Ну и чем наш угон закончится, скажи мне… ну, ты, путешественница из будущего, скажи! – сплюнув, спросил Гога. Он уже смотрел на меня как-то иначе, словно… поверил мне? Нет, не поверил до конца, скорее просто не исключал вероятности того, что я сейчас говорю правду.

– Почему вы на это решились? А я скажу. Ося и Тинка уже побывали за границей, в других странах, и их очаровала западная жизнь. Дурачки, спутали туризм с эмиграцией! Роберт, он актер, хочет попасть в Голливуд. А ты – ты думаешь найти на Западе свободу. Ты лидер этой компании, я знаю! – выпалила я.

– Так, что дальше… – с непроницаемым лицом спросил Гога. – Что ты еще знаешь?

– Все! Вы уже познакомились с сотрудницей аэропорта, заваливаете ее сейчас подарками и снабжаете билетами в театр, на модные постановки… пытаетесь ей задурить голову, чтобы она согласилась потом провести вашу компанию на борт самолета без досмотра багажа… Вы этой тетке перед отлетом скажете, что там у вас алкоголь, а на самом деле у вас в сумках будет оружие. В ноябре 1979 года вы все сядете на самолет Ту‐134. Пронесете на борт оружие… перед полетом накачаетесь алкоголем и прочей отравой – для храбрости…

Гога молчал, его лицо было неподвижно и напоминало маску.

– Дальше, – произнес он одними губами.

– А потом, когда самолет начнет снижаться, чтобы сесть в пункте назначения, близко к границе, вы достанете оружие и потребуете лететь дальше. Вы будете в совершенно невменяемом состоянии и сразу застрелите человека в салоне, который показался вам сотрудником спецслужб. А он не был им! Он – обычный пассажир! Только вот вы не учтете того, что стюардесса Надя крикнет пилотам, чтобы они не открывали дверь в кабину, и те успеют связаться с землей… В воздух тут же поднимут два истребителя, которые станут сопровождать ваш Ту‐134. А когда вы, террористы, догадаетесь, что за границу вам не попасть, вы начнете палить по двери кабины пилотов – попытаетесь сбить замок. А когда окончательно поймете всю бессмысленность затеи, устроите в салоне настоящий ад. Будут ранены и убиты пассажиры, ранены члены экипажа… И вы начнете мстить стюардессе. Надя! Стюардесса Надя! – с яростным отчаянием воскликнула я. – Она не поддастся вашим угрозам, будет до последнего помогать пассажирам, защищать их. Когда у одной из женщин на борту расплачется полуторагодовалый ребенок, ты прикажешь матери его заткнуть и заявишь: если он не замолчит, то ты отрежешь малышу уши и заставишь его мать их съесть. Вы, бандиты, вырвете у Нади все волосы. От страшной боли она будет падать в обмороки, но, приходя в себя, продолжит защищать людей на борту. А потом, когда ты, потерявший разум отморозок, все-таки захочешь застрелить плачущего ребенка, то в последний момент Надя заслонит его своим телом, и ты ее застрелишь.

– Дальше, – приказал Гога.

Я продолжила скороговоркой:

– Когда самолет сядет на аэродром, вы достанете гранаты. Но вас продавцы обманули: они подсунули вам не боевые, а учебные гранаты. Вы попытаетесь взорвать самолет вместе с собой, но ничего не выйдет. А потом в самолет ворвется группа специального назначения. И вас всех повяжут. И будет суд над вами.

– Что будет с нами? – деловито спросил Гога. – Какой приговор?

– Тинку посадят на семнадцать лет. Она потом выйдет из тюрьмы и уедет из страны. Куда? Точно не помню, в Италию, кажется. Роберт повесится в тюрьме еще до суда. Осю и тебя – расстреляют. – Я помолчала, потом добавила: – Толпа после неудавшегося угона захочет вас растерзать, суд будет проходить под усиленной охраной. Вас проклянут родственники жертв, ваши могилы останутся неизвестными. А Наде поставят памятник на ее родине.

Я замолчала, вспоминая, что еще надо сказать о том угоне. Что-то важное… Дождь продолжал лить. Деревья вокруг прятались в густом тумане. И жарко. «Точно в тропиках, – машинально подумала я. – Дождь. Почти ливень…»

– Я тебе верю, – вдруг сказал Гога. – Ты и правда из будущего. И это многое объясняет. Ты какая-то не такая, я сразу это понял.

– Вы должны отказаться от своего замысла, – твердо произнесла я. – У вас ничего не получится.

– С чего бы? – усмехнулся Гога. – Я теперь в курсе, что нам учебные гранаты подсунут, и вообще… после твоих слов наша операция пройдет успешнее. А тебя я сейчас заставлю замолчать навсегда, поняла, незваная гостья? – Он опять показал мне нож. – Надо только сначала снять тебя со стены.

«Ах да, в Турции, в ближайшем аэропорту, откажутся принимать самолет с террористами, там будет непогода… Ливень, да! А до других аэропортов самолету не хватит топлива!» – вспомнила я.

– Не надо затевать угон, вы же можете просто уехать сейчас, без человеческих жертв! – взмолилась я. – По турпутевке… А там попросите политического убежища.

– Мы можем так сделать, да. Но не станем, – веско произнес он. – Ибо это несолидно.

– Опять двадцать пять! Далась тебе эта солидность! – возмутилась я.

– Э нет, не скажи, о себе надо с порога заявлять, и чем громче, тем быстрее тебя заметят и зауважают. Представляться – тоже надо уметь! Эмигрантами заграницу не удивить. Как себя покажешь – так потом и жить будешь. Да нас там на руках носить будут после такого, поняла? Мы героями за границей сразу станем, ведь мы подвиг совершим – угоним самолет! Эх, если бы самолет еще был не обычным, а каким-то особенным, новой модели или даже секретной разработкой, – так мы вообще до конца жизни там как сыр в масле катались бы. Ну и так неплохо: за границей все о нас узнают, мы там будем интервью давать, на телевидение ходить… Можно не работать, нам все бесплатно дадут – за наш поступок. Мы, считай, Советский Союз вокруг пальца обвели, фигу коммунякам показали! – с яростью закончил свою речь Гога.

– Ну да, на Западе перебежчиков часто на телевидение приглашают, на всякие шоу… – усмехнулась я. – За выступление деньги платят, я в курсе. Чем больше грязи на Родину выльешь – тем больше предателям гонорар, это само собой. Только ты не думай, что там свобода, честная конкуренция, возможность самореализации… Да щас! Это все западная пропаганда только обещает. А по факту у многих эмигрантов незавидная судьба на самом деле. Им, по сути, приходится постоянно подтверждать свою лояльность приютившему их государству. Но ты не знаешь, что даже в случае удачных переговоров из-за дождя вы все равно не смо…

– Какая еще лояльность, надоела! Набралась умных словечек! – зарычал он, не дав мне договорить. – Заткнись, все у нас получится! – И Гога все-таки швырнул в меня камень, целясь мне прямо в голову. Я попыталась увернуться от удара, но поверхность стены была слишком мокрой и скользкой. Гога промахнулся, и я почувствовала, что падаю вниз вместе со своей коробкой, в которой лежал пистолет. В последний момент я успела сгруппироваться, приземлилась на согнутые ноги, потом постаралась быстро откатиться в сторону. Мне повезло – я упала на островок мягкой влажной земли, она спружинила подо мной.

А вот коробка упала на кирпич и от удара раскрылась, крышка отлетела в сторону.

Я соображала и действовала очень быстро в этот момент, я была какой-то другой в минуту опасности… Прежняя я не отличалась такой легкостью и сообразительностью. Я же, новая я, – потянулась к свертку, одним движением отбросила тряпку, в которую был завернут уже заряженный пистолет, и наставила его на Гогу, который уже стоял напротив меня с ножом в руке.

– Оружие… – глядя на мой пистолет, пробормотал он удивленно и даже как будто одобрительно. – Настоящее? Это хорошо, пригодится нам. Мне сегодня удивительно везет. Я получу оружие – это раз, и еще я узнал, какие прорехи есть в нашем плане, это два. От тебя много пользы, Алена.

– Стой, не подходи ко мне, – скомандовала я. – Я выстрелю.

– А ты умеешь? Осечки не будет? – фыркнул он.

– Не подходи!

– Нет, ты не выстрелишь, я знаю. Ты слишком добрая, – сказал Гога, улыбнулся своими серыми зубами и шагнул ко мне, направляя на меня нож. И тогда я нажала на спусковой крючок. Я не могла промахнуться, я стреляла почти в упор. Зря он сказал, что я слишком добрая! В этот раз чуйка его подвела.

Выстрел прозвучал оглушительно, и в то же время он как будто не разнесся вокруг, находясь внутри некоего «колокола», что ли? Не вызвал гулкого эха, стена из тумана и дождя поглотила его.

Гога упал на колени, а затем повалился на бок. Он так и не закрыл глаза – смотрел в небо, и дождь лил прямо в них. Из уголков его глаз стекали капли на виски, словно Гога плакал. Несколько секунд мокрые ресницы Гоги трепетали, а потом замерли.

Я подошла ближе, откинула полы его плаща в стороны. На груди у Гоги, слева, сквозь дыру в пестрой рубашке была видна рана. Крови из нее вытекло совсем немного.

Я убила человека? Живого человека? Пусть и преступника, но… Он же еще пока не совершил тех жестоких преступлений, из-за которых погибли люди, в том числе и бедная Надя. Отважная Надя…

Я – убийца?

На меня словно бетонная плита навалилась – так вдруг тяжело стало, непоправимо тяжело. Да и вообще теперь все пропало, все погублено, у меня больше нет будущего… Я не смогла отговорить Гогу от его замысла. Писательница, будущий мастер слова, называется…

Я бросила пистолет в сторону, стянула с себя перчатки, засунула их в карман и побежала куда глаза глядят. Лил дождь, но я забыла накинуть на голову капюшон. Лес кончился, и я обнаружила, что оказалась у пустого шоссе, за ним располагалась другая часть парка. Только тогда я остановилась.

И тут я заметила справа от себя красную телефонную будку, стоявшую прямо у дороги. Решение пришло мгновенно. Я направилась к ней, по пути нашарила в кармане монеты. Две копейки, есть!

Я зашла в будку, сняла с рычага тяжелую трубку. Прижала ее к уху, затем набрала номер. Затем скормила монету монетоприемнику.

В трубке раздались долгие гудки. Только бы Никитин сейчас был дома!

– Алло, – наконец отозвался знакомый голос.

– Стас, – сказала я. – Мне срочно нужна помощь.

– Ты где? – быстро спросил Никитин.

– В Измайловском парке. У шоссе. Оно между частями парка как бы… тут телефонная будка у дороги и… больше ничего.

– Стой там. Сейчас приеду, жди.

Короткие гудки.

Я повесила трубку на рычаг, сползла спиной вниз. Так и замерла, сидя на полу, согнув ноги в коленях. Я ничего не чувствовала, только плечо у меня пульсировало от боли.

Сколько прошло времени? Я не знаю, может быть, полчаса или минут сорок. Лишь изредка по шоссе мимо проезжали машины. Наконец подъехал белый «запорожец».

Никитин заметил меня, ловко вырулил между деревьев рядом, поставил машину чуть в глубине леса.

Я едва поднялась на ноги, с трудом вышла из будки и упала прямо на руки Никитину.

Ничего не говоря, он довел меня до машины, помог сесть, не обращая внимания, что я вся мокрая и в грязи.

– Что? – спросил он. – Что случилось?

– Я убила человека, – коротко произнесла я.

– Что?! Рассказывай. Ты сама в порядке? Ты не пострадала?

Я стянула с правой руки куртку, задрала рукав футболки. На плече, над локтем, у меня был сине-багровый синяк.

– Рукой можешь двигать? Погоди… дай осмотрю. – Никитин осторожно прикоснулся к руке, ощупал ее.

– Ой, больно! – вскрикнула я.

– Перелома вроде нет. Кто это сделал? – В голосе Никитина проскользнула странная, словно бесцветная интонация.

– Тот, кого я убила.

– Чего он хотел?

Проще было соврать, что Гога меня домогался, но нет, такой вариант слишком примитивен, он бы не объяснил всех странностей этого дела.

Я сделала в воздухе неопределенный жест левой рукой:

– Не знаю. Возможно, этот человек – псих.

– Значит, правильно ты его убила. Собаке собачья смерть, – все тем же бесцветным голосом произнес Никитин.

– Я даже не поняла, чего он от меня хотел. Я вообще не поняла, что он говорил, какой-то бред. Что-то про дело всей его жизни, его задачу… И как будто я что-то знаю и могу его погубить. А я про него ничего не знаю! Но у него был пистолет. Он его выронил, пока гнался за мной, а я успела схватить пистолет и выстрелила. Прямо ему в сердце.

– Далеко отсюда? – деловито спросил Никитин.

– Не очень.

– Идем, покажешь, – скомандовал он.

– Стас, но зачем?!

– Идем, – твердо произнес Никитин. Помог мне выйти из машины, и мы побрели сквозь мокрый лес по скользкой дороге. – Ты его знаешь? Этого психа?

– Да, – не раздумывая ответила я. – Он был на вечеринке у Дельмасов. Пытался со мной общаться там, но… Он противный. И странный. Потом один раз поймал меня в городе, нес какую-то ерунду. Сегодня я поехала в парк, на пробежку… и тут опять он! Снова за мной следил.

– А я ведь тебя просил не ходить в парк одной. И почему ты не сказала мне, что тебя преследует сумасшедший? – сдержанно произнес Никитин.

– Ну вроде как он друг Дельмасов… Я думала – просто странный тип. И из дома мне теперь не выходить? Он за мной следил, понимаешь?

– Все, все, успокойся! Как его зовут?

– Гога. Георгий Урусов.

Мы оказались у «руины». Я махнула рукой, показывая направление.

За поворотом перед нами открылось пространство, прежде бывшее кухней. На земле лежал Гога. Его неподвижные глаза были все так же устремлены в небо и полны слез. Вернее, воды… дождя!

– Нож? Тоже его? – огляделся Никитин. – И пистолет… Алена, стой. Не ходи тут… Не надо лишних следов. Итак… Интересно, откуда у него пистолет? И зачем еще нож? Ладно, пока неважно. Но очень странно. Похоже, этот человек действительно сумасшедший. И очень опасный. Таким не место среди людей. Возможно, он совершил уже немало преступлений… и на этой почве свихнулся, вдруг решил, что ты о чем-то догадываешься. Примерещилось ему. Мания преследования? Я такие истории знаю.

Никитин достал из кармана носовой платок, взял им валяющийся в грязи пистолет, тщательно вытер его. Затем вложил в ладонь Гоге. Нож (тоже придерживая его платком) аккуратно убрал во внутренний карман куртки Гоги.

Затем Никитин отошел, посмотрел, еще что-то поправил в этой страшной композиции.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Пусть выглядит так, будто он сам свел счеты с жизнью. Пошли, все. Тебя не найдут. Нам повезло, сегодня дождь – в парке никого нет, дождь смоет все следы. Когда этого типа еще найдут…

Никитин повел меня обратно.

– Я убийца! – с отчаянием произнесла я.

– Ты не убийца, ты молодец. Ничего не бойся, – сказал он. – Ты сильная и смелая. Ты герой. Ты убила, судя по всему, очень опасного типа, вооруженного до зубов.

– Ты… ты никому не расскажешь обо мне?

– Нет конечно! – ответил он. – Я не защищаю преступников. Я защищаю хороших людей. Тебя не должна касаться эта грязь, твое имя не должно быть замешано в преступлениях.

– И что мне делать дальше? – с тоской спросила я.

– Ничего. Живи и не вспоминай этот случай. Я вот что иногда думаю… – он тихо засмеялся, – что ты – ангел. Ты пришла спасать этот мир – своими руками. Я в Бога не верю, но… вот откуда у этого типа пистолет? Наверняка он кого-то из наших грохнул, а оружие – взял себе.

– Наших?

– Да, ну у кого еще пистолет можно позаимствовать… Только у милиции или военных. Думаю, когда этого Гогу найдут и проверят оружие, то выяснится немало интересного. Он замешан в чем-то нехорошем, я уверен. – Никитин сделал паузу, затем продолжил: – Да, и когда эти факты станут известны, то уже никто не станет сомневаться, что Гога решил уйти из жизни добровольно, из страха перед неотвратимостью наказания.

Мы вышли из парка, так никого и не встретив. Дождь лил уже стеной. Никитин опять помог мне сесть в машину.

– Давай так сделаем, милая. Сейчас поедем ко мне, и ты умоешься; полечим твою руку, а твою одежду почистим и высушим. А потом я отвезу тебя домой. Как?

Я оглядела себя. Ответила:

– Да, лучше к тебе сначала. Но как ты потом отмоешь машину?

– Ничего, отмою. – Стас улыбнулся, показав железные зубы с одной стороны рта.

Ехали недолго, свернули во двор кирпичной серой пятиэтажки.

Лифта тут не было, мы поднялись на второй этаж пешком.

– Прошу. – Никитин открыл передо мной дверь в квартиру. – Дома никого, мать на даче.

Он зашел следом, щелкнул выключателем.

Крашенный в зеленое коридор, открытая дверь в ванную комнату, еще одна дверь открыта – видно стол со скатертью, шифоньер. Скромно, очень чисто. И пахло ладаном, свечами…

– Пахнет как в церкви, – вырвалось у меня.

– Там комната матери, – указал Никитин еще на одну дверь. – Она очень верующая, что поделать. Свечи, лампады… устал бороться. Даже пожара не боится!

– Понятно, – сказала я. – То есть понятно, почему от тебя все время так пахнет.

– От меня пахнет? – расстроился он. – Как от старухи, получается, да?

– Я не сказала, что неприятно! Прости, прости!

– Ох, милая, ты как дитя… Вот полотенце, вот рубашка моя… А я пока в аптеку сбегаю за бадягой.

– За чем?

– Ну надо же твои раны лечить!

Никитин ушел, я бросила испачканную одежду прямо на пол в ванной комнате. Приняла душ, вымыла волосы. Сполоснула от грязи кеды, постирала в тазу куртку с футболкой и штанами, намотала их на горячий полотенцесушитель в ванной.

Затем отправилась в комнату, где жил Никитин.

Это было жилище холостяка: односпальная кровать, полированный стол, узкий шкаф, все стены в книжных полках. Много книг – в основном фантастика и еще классика: Толстой, Куприн, Чехов…

Хлопнула входная дверь.

– Я вернулся, – заглянул в комнату Никитин. – Сейчас тебя лечить будем.

Он развел на кухне порошок бадяги, довольно противный на вид, да и запах тоже не лучше. Затем я выпростала руку из рубашки, и Никитин осторожно ложкой нанес мне поверх синяка кашицу из этого странного вещества.

Я сидела на кухне с оголенной рукой и плечом, голыми ногами, а Никитин – напротив.

– А если меня все-таки найдут? – сказала я. – И докажут, что это я застрелила Гогу? Вдруг меня все-таки кто-то увидел в парке?

– Мы докажем, что ты не виновата и сделала это вынужденно, – серьезно ответил Никитин. – Это была необходимая самооборона. Но если уж тебя видели, то, значит, и меня тоже должны были увидеть потом. И тогда я скажу, что это я его застрелил, защищая тебя. Из его оружия, поскольку во внеслужебное время такое случилось… И это я заставил тебя молчать после. Так что в любом случае, даже при самом неблагоприятном исходе дела, ты никак не должна пострадать.

– Ты так любишь меня? – серьезно спросила я.

– Да. Очень, – спокойно ответил Никитин. – Как в последний раз в жизни люблю. Больно? – Он кивнул на мое плечо.

– Немного щиплет, кажется… Но нет, уже не больно.

Никитин осторожно взял мою больную руку, приложил тыльной стороной ладони к своей щеке.

Я несколько мгновений медлила, потом все-таки положила здоровую руку ему на голову. Погладила его волосы. Он поймал мою руку, поцеловал. Потом медленно опустился на колени на пол и лег щекой мне на колени.

– Когда она так близко, то он с трудом сдерживает себя, – тихо произнес он.

Никитин иногда говорил о себе в третьем лице, это меня каждый раз умиляло.

– Пусть он себя не сдерживает, – продолжая гладить его волосы и немного задыхаясь от волнения, ответила я.

Никитин приподнялся, расстегнул одну пуговицу у меня на рубашке, потом вторую. Я почувствовала, как моей кожи коснулся прохладный ветерок, дующий из форточки.

Никитин не торопился, его движения были медленными, очень осторожными, как будто он разворачивал дорогой подарок. Он расстегнул еще пуговицу на рубашке, и она мягко сползла у меня с одного плеча. Он замер, его взгляд скользнул по мне – не с вожделением, а с каким-то потрясением, благоговением, священным страхом.

Я не отводила его рук от себя, не пыталась запахнуть рубашку обратно, я ждала продолжения.

– Мы не будем ждать свадьбы, – утвердительно произнес Никитин, не отрывая взгляда от моей груди.

– Не будем, – быстро согласилась я.

– Сейчас, – произнес он дрогнувшим голосом.

– Да, сейчас! Пусть все произойдет сейчас. – Я была полна нетерпения.

– Ты ложись, я скоро. – Он быстро встал, закрылся в ванной, там зашумела вода.

Я стерла полотенцем остатки кашицы с руки, прошла в комнату Никитина, разобрала постель, легла под легкое стеганое одеяло, закрыла глаза.

Шум воды в ванной затих, через пару минут скрипнула дверь, потом я услышала шаги босых ног в комнате.

Одеяло осторожно приподняли, матрас мягко прогнулся под тяжестью еще одного тела. Влажное тепло его тела рядом… Пространство между нами было словно наполнено электричеством. Я слышала дыхание Никитина – громкое, едва сдерживаемое.

– Я буду осторожен. – Его шепот был низким, чуть хрипловатым от напряжения. – Постараюсь не задеть твою руку.

Его пальцы коснулись моей здоровой руки у локтя – легкое, вопрошающее прикосновение. Не требующее, а просящее подтверждения.

Я кивнула. Увидела его взгляд на себе – напряженный, почти безумный, полный немого обожания. Я закрыла глаза, мне почему-то было невыносимо наблюдать все это.

Его сухие, твердые губы коснулись моего виска. Потом щеки. Каждое прикосновение Никитина было очень осторожным. Он будто не верил, что это происходит на самом деле. Его дыхание стало чуть глубже, чуть быстрее. Пальцы скользнули по моей здоровой руке, прикоснулись к плечу, шее, ключице, замерли у меня на груди. Я ощущала, как вибрирует его ладонь на моей коже.

Потом его губы наконец коснулись моих. Первый поцелуй был нежным, тоже как будто вопросительным. Сдержанным. Никитин словно ожидал разрешения идти дальше. Я застонала нетерпеливо, ища его губы. Второй поцелуй длился дольше, был увереннее, но все таким же осторожным. Никитин все еще сдерживал себя, он был не в силах поверить в происходящее.

Его рука легла на мое бедро, ладонь была горячая.

Затем Никитин оказался сверху, опираясь на локоть со стороны здоровой руки, стараясь не давить на меня. Его тело сейчас было напряжено как струна, он пытался контролировать каждое свое движение.

Я не сопротивлялась, не выказала недовольства, и поэтому Никитин был вынужден мягко, но неотвратимо раздвинуть бедром мои ноги. Прелюдии в привычном понимании не было – его благоговение выражалось в этой мучительной осторожности, в паузах, когда он замирал, проверяя мое состояние; в каждом сдержанном движении, которое говорило громче любых слов о том, как он меня ценит и боится причинить боль или напугать. Он был готов в любой момент остановиться.

– Ты уверена? – прошептал он уже на пороге неизбежного, его голос был глухим от сдерживаемого напряжения. Дрожь пробежала по его спине под моей ладонью. «О чем он спрашивает?» – растерянно подумала я.

– Можно? – выдохнул он уже с отчаянием, с изумлением, словно все еще не веря происходящему.

Я не ответила словами. Мои руки сомкнулись у него на шее, пальцы вцепились в волосы у затылка. Я потянула его к себе, прижалась губами к его губам, телом к телу – жест этот был яснее любых слов.

Он вошел. Глухой сдавленный стон вырвался у него, когда он замер на мгновение, весь превратившись в слух и осязание, проверяя мою реакцию. Потом начал движение – не резкое, но сильное, глубокое. Меня словно качало на волнах, и я не могла противостоять этим мерным, сильным колебаниям, проходящим по всему моему телу. Никитин уже никак себя не контролировал, его чувства словно вырвались наружу.

– Ах, – сказала я, выгибаясь.

– А-а… – глухо застонал Никитин.

Все происходило очень быстро, и процесс совершенно не поддавался контролю – ни с его, ни с моей стороны. Возможно, Никитин и собирался отскочить в последний момент, но я буквально вцепилась в него, не отпуская, заставляя оставаться во мне, проникать еще глубже – чтобы не потерять даже капельку того наслаждения, что я сейчас чувствовала. Я так жаждала достичь пика ощущений, что совершенно не соображала. Хочу, и все тут, и не успокоюсь, пока не получу своего.

Опомнилась я потом тоже не сразу, ощущая короткие толчки внутри себя. Потом Никитин сдавленно выдохнул, поцеловал меня. И осторожно перекатился на бок, лег рядом.

А я подумала: все-таки это случилось. Я и Никитин. Интересно, он спросит меня сейчас о том, почему я не девушка? Хотя мы когда-то уже пытались обсудить этот вопрос, и Никитин, даже не пожелав выслушать меня, заявил, что его не волнует этот мой «статус».

Моим первым мужчиной в этом мире стал Артур. Вот Артуру я и подарила свою невинность. Кстати, то, что в прошлом я вдруг вновь обрела девственность, страшно удивило меня. Артур же сделал предположение, что, совершив переход из будущего в прошлое, я просто стала другим человеком.

Я – не я. Может, я и не совсем человек после того, как побывала в капсуле времени? И именно эти эманации, не совсем человеческие, и «ловил» Гога, присматриваясь ко мне издалека?

– Еще никогда не чувствовал себя таким счастливым, – шепотом произнес Никитин. – Спасибо, Алена.

– За что? – тоже прошептала я.

– За то, что ты есть! – с нежностью произнес Никитин и, приподнявшись на локте, принялся топливо и жадно покрывать меня поцелуями – лицо, плечи, грудь. – Ты такая красивая… Я сейчас с ума сойду от счастья.

Я наконец осмелилась посмотреть на него прямо, увидела его лицо перед собой – со всеми его морщинками, жесткими складками возле крыльев носа и губ. Так странно, что это не Артур сейчас со мной. А вообще, Никитин мог купить в аптеке не только эту бадягу, а кое-что еще. Но поздно. Поздно. Возможно, я зря теперь беспокоюсь и никаких последствий этой встречи не будет. А если и будет, то – чем плохо? Но… это же не Артур?!

– Ты возьмешь мою фамилию? – спросил Никитин. – Когда мы поженимся?

– Да, конечно, – легко согласилась я.

– Ты любишь меня? – спросил он.

– Я люблю тебя.

…Я оказалась дома вечером, около восьми. Бабаня ни о чем не спрашивала, она была полностью погружена в просмотр фильма, который шел по телевизору, – «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?», с Джейн Фондой в главной роли. Бабаня смотрела на экран и время от времени вытирала слезы платочком.

– Нет, ну как над людьми-то там издеваются, а? – На миг она обернулась ко мне. – Чисто фашисты какие!

– Тяжелое кино?

– Ой, не говори! – всхлипнула Бабаня. – И как хорошо, что мы не там живем!

…Никитин позвонил через пару дней, предложил встретиться в дальнем палисаднике. Намекнул, что у него есть сведения «кое о ком». Мне вдруг стало страшно.

Середина июля, жара.

Я оказалась там, когда Никитин был уже на месте, сидел на скамейке; в форме, фуражку держал в руках. Выглядел взволнованным и… все таким же счастливым.

– Он ее ждет, ждет… а она опаздывает! – улыбнулся он. – Как твоя рука?

– Ты знаешь, лучше! Синяк спадает, – ответила я.

– Я рад. Но не печалься, я же вижу, что ты тревожишься. Все хорошо, девочка моя. Все очень хорошо для нас, сразу хочу сказать, чтобы ты не беспокоилась. Присаживайся.

– Его нашли? – спросила я, садясь рядом с Никитиным. Я имела в виду Гогу. Тело Гоги.

Никитин меня понял без лишних объяснений:

– Да. Вчера утром. С собакой люди гуляли, увидели труп. Сразу позвонили в милицию. Опознали сразу. У него дядя известный человек. Много чего интересного выяснилось. И все понятно теперь. Этот Гога, он… оказывается, он сидел уже, за драку. Потом судимость с него каким-то образом сумели снять. Работал администратором в магазине «Драпировка». Темная личность. Если бы не его покровители… И это самоубийство, никто не сомневается. Его дядя сразу согласился с этой версией, подтвердил ее. Сказал, что племянник был сам не в себе последнее время, вел себя странно. Выяснили, что пистолет был потерян одним из сотрудников осенью. Сотрудника тогда же уволили из органов. Вероятно, Гога случайно нашел его пистолет… В каких преступлениях использовали это оружие и использовали ли вообще – сейчас выясняют. Но в любом случае тебе уже не надо ни о чем беспокоиться.

Я молчала, не зная, как реагировать на эти новости.

– Свидетелей не нашли и не найдут, дождь смыл все следы, – продолжил Никитин. – Нам нечего бояться, милая. Кроме того, дядя у Гоги известный человек, со связями, поэтому следствие не заинтересовано копать слишком глубоко, сразу спустили все на тормозах, ну и вообще все как-то очевидно – разгильдяйство, случайное совпадение: один потерял, другой нашел, психическая нестабильность главного фигуранта… У Гоги ведь и нож, и пистолет были при себе… – Никитин помолчал, потом добавил: – И он оказался человеком с зависимостями.

– Да?!

– Да. Теперь мне понятно, почему он на тебя напал, почему вел такие странные разговоры, преследовал тебя… Все сходится. Человек не в себе был… И это чудо, что ты спаслась.

– Как все запутанно, странно… – пробормотала я.

– Обычно урки этим делом балуются. Ты не знаешь, а я вот знаю, поскольку часто бываю… в низах общества, образно выражаясь. И ведь что интересно: ну урки-то ладно, у нас эта дрянь еще и среди золотой молодежи распространена… Не среди простых людей, заметь, а среди детей известных людей. Так называемой богемы. Прямо беда. А родители этих несчастных о том не догадываются, не верят, что их дети на эту дрянь подсели. Просто не верят, и все тут! – с досадой воскликнул Никитин. – Поэтому обычные люди, которых большинство, которые с преступниками и с богемой не связаны, – они даже не подозревают об этой проблеме! Но уголовники-то ладно, а зачем эта зараза богеме?

Я вспомнила те многочисленные статьи и передачи, что шли в будущем, где рассказывалось о подобных случаях в прошлом. О том, как дети известных актеров и режиссеров в семидесятые – восьмидесятые годы двадцатого века пристрастились к пагубной привычке. И да, уважаемые родители не верили, что подобное происходит с их детьми.

А сами известные люди? Высоцкий, например?

Я вдруг вспомнила, что в июле 1979 года Владимир Высоцкий приехал в Бухару, чтобы дать там концерт. И перенес там клиническую смерть. Получается, где-то там, не так уж и далеко (хотя и далеко), буквально сейчас происходит та самая история, по мотивам которой сняли известный фильм 2011 года?

Могу ли я что-то изменить в судьбе поэта и певца? В данном случае – нет. Возможно, положительная роль фильма заключалась именно в том, что я теперь понимала: это очень серьезная зависимость, и тут уже ничего не сделать. А я не Бог.

Да вообще двадцать первый век пошатнул любовь к прежним кумирам (нет, я не о Высоцком и не о ком-то конкретном, я уже о ситуации с артистами прежних времен вообще).

Журналисты, писатели, режиссеры в поисках горячих тем вытащили на свет все грязное белье известных людей прошлого. Афишировали их алкоголизм, насилие в семьях, измены, романы с несовершеннолетними… Да и сами престарелые лицедеи (не все, конечно) тоже были «хороши» – вспоминая молодость, заодно поливали на ток-шоу грязью своих коллег. Да и поступки некоторых «старых звезд» в будущем тоже не добавляли плюсов к их имиджу.

Те артисты, что живут сейчас, в 1979 году, пока не подозревают, что через несколько десятков лет публика на телевидении будет обсуждать результаты ДНК-экспертиз, споря, кто от какого из популярных артистов родился. Все тайное станет явным.

Вся та любовь к некоторым известным лицам, что царит сейчас, в 1979 году, превратится потом, в двадцать первом веке, в прах и пепел, желчь и яд. Лишь немногим кумирам удастся сохранить народную любовь.

И тут что я хочу заметить: алкоголики и зависимые люди существовали во все времена и везде, но никто с ними так целенаправленно не боролся, как советская власть.

– Какая гадость, – произнесла я с отчаянием, отвращением. – Ненавижу, не понимаю… И чего людям сейчас не живется? Особенно богеме этой!

– Ты ведь тоже теперь богема, – улыбнулся Никитин.

– Я не богема! – возмутилась я. – Я… я другая. Этот мир как будто начинает ломаться, но я хочу его починить! Пока не поздно!

– Знаю. Люблю тебя. Хожу – а в голове только о тебе мысли. Спать ложусь – о тебе думаю. Просыпаюсь – сразу ты перед глазами.

Я прикоснулась щекой к его плечу. Я тоже любила Никитина, но почему-то мне было все равно грустно и страшно, даже не знаю отчего: то ли встреча с Гогой в лесу, так ужасно закончившаяся, то ли угроза разоблачения меня все еще пугала…

Никитин был хорошим участковым. Вдруг я вспомнила, как перед моим уходом из будущего ругались жильцы в домовом чате, собираясь приструнить странных личностей, перекопавших клумбы у нас во дворе, а участковый на обращения граждан упорно не отвечал.

– Ты самый необыкновенный человек, которого я встречал, – продолжил Никитин тихо, опустив голову. – Ты даже не представляешь, на что я готов ради тебя. Но я знаю: меня распнут, когда узнают, что я решил жениться на тебе.

– Кто тебя распнет? – удивилась я.

– Люди, кто, – ответил он.

– Люди – добрые, – засмеялась я.

– Ты не знаешь людей… – покачал он головой. – Но ты мне вернула в них в веру. И вообще… я вот в Бога тоже не верю, но в последнее время хожу и постоянно благодарю его мысленно. Потому что он – ну или не знаю, кто там есть на небе, – послал мне тебя.

«Меня отправил в прошлое Николай Дельмас – чтобы спасти от преждевременной гибели своего старшего брата Артура», – подумала я, но, конечно, вслух этого не произнесла.

И ведь получилось у Николая! Артур спасен. Да, еще не конец лета (тогда, на исходе августа, состоится та роковая встреча участников любовного треугольника – Артура, Валерии и ее нового ухажера Бориса), но уже сейчас ясно: трагедии в этом варианте прошлого с моим участием не должно произойти.

– Давай уедем отсюда. Помнишь, мы уже говорили об этом? – сказала я. – Ничего и никому не скажем и уедем туда, где нас никто не знает. Бабаню возьмем с собой, разумеется. И маму твою. Если она захочет.

– Помню, конечно. И я уже работаю над этим, – серьезно ответил Никитин.

…Я вышла из вагона на «Бауманской». В этот час людей было еще мало. Я ходила и разглядывала скульптуры в центре зала – точно в первый раз. Добрела до торца с мозаикой, встала близко-близко. На мозаике был изображен Ленин. Если приглядеться, то вокруг его профиля мозаика была выложена как-то странно.

Когда-то давно, раньше, тут было два профиля: Ленина и Сталина. Потом профиль Сталина убрали – заменили кусочки мозаики.

– Алена! – раздался голос за мой спиной.

– А?! – Я оглянулась испуганно и увидела перед собой Артура.

– Привет! Смотрю – ходит тут как в музее, все разглядывает, – дружелюбно и даже весело произнес Артур. – Прости, напугал тебя.

– Ничего страшного, – пожала я плечами.

Мы просто стояли и смотрели друг на друга. Я не знаю, что я к нему чувствовала. Я все еще любила его как будто? Любила и ненавидела его одновременно. Я понимала, что Артур – хороший человек, но вместе с тем он ведь неимоверно бесил меня, а с таким настроем нельзя продолжать отношения.

Мы с ним слишком разные. Надо с этим смириться и учиться жить… как? Отдельно, наверное.

– Тебе не кажется, что нам надо поговорить? – спросил Артур.

– О чем? – растерялась я.

– О том, как жить дальше. Только не думай, что я собираюсь выяснять отношения или чего-то там такое… нет! – улыбнулся он. – Просто по-человечески надо решить все вопросы. Потому что мы с тобой связаны теперь навсегда – знанием о будущем. И я бы хотел хоть иногда брать у тебя планшет, не стану этого скрывать. Нейросети, что в нем, не сделают за меня открытия, но ты знаешь: они во много раз ускоряют все расчеты.

– Да, надо бы поговорить, – неуверенно согласилась я.

– Предлагаю пойти в «стекляшку». В ту, что в парке.

– А, знаю…

Мы молча поднялись на эскалаторе, вышли в город и дворами направились к парку Лефортово, где и располагалась та самая «стекляшка». Это была шашлычная на берегу пруда – любимое местечко в эту пору у слушателей Академии бронетанковых войск и студентов МВТУ. «Стекляшку» снесли в годы перестройки, кажется, в конце восьмидесятых.

Единственное воспоминание о кафе: как на излете перестройки мы зашли туда с Ниной и взяли на раздаче по тарелке макарон с сосисками плюс зеленый горошек. Еще купили томатный сок, и был отдельно черный хлеб на тарелочке.

Нина тогда оставила двоих мелких детей на маму и, захлебываясь, жаловалась мне на своего бывшего. И на маму еще. И на свое пошатнувшееся здоровье. А что там с моей личной жизнью тогда происходило, Нина никогда меня не спрашивала.

– Алена, я догадался, кто тебя сосватал, – когда мы уже оказались на территории парка, вдруг произнес Артур. Шагая рядом, посмотрел на меня искоса, затем покачал головой, улыбнулся одними губами и опять отвернулся.

– Кто? – спросила я.

– Это же очевидно – наш участковый, Станислав Федорович. Я сразу догадался, когда заносил тебе кофту. У вас на лицах все было написано.

– Все так видно? – испуганно спросила я.

– Да. Но ты не бойся – я не стану творить глупости, как в том прошлом, о котором ты знаешь. Я не собираюсь сходить с ума из-за девушек. Я другой человек теперь. И я очень благодарен тебе, Алена, что ты настолько круто изменила мою жизнь, меня вообще в целом!

– А как же Валерия? – вырвалось у меня.

– Какая еще Валерия? – глядя вперед, презрительно произнес он. – Я и забыл о ней. Она, кстати, звонила несколько раз, Рая к телефону подходила, но я дал наказ: меня дома нет, и все тут. Думаю, Валерия только рада, что я не рвусь с ней общаться. У нее там, как понимаю, сейчас в самом разгаре страсти-мордасти с этим ее новым, Борисом…

– Ты ее совсем-совсем не ревнуешь?

– Нет, – с вызовом ответил Артур. – Я даже тебя к Никитину не ревную. Я теперь выдержан и благоразумен до невозможности! А все почему? Я узнал будущее, я сумел посмотреть на свою собственную жизнь словно со стороны и понял: ну какая любовь, какая семья, какие девушки?! Это все суета. Не-е-ет, милая, я умею делать выводы из полученной информации! Я собираюсь посвятить себя науке, полностью.

– Это правильный вывод, – осторожно произнесла я. – Но куда ты денешь, э-э-э… свою мужскую сущность?

– Прежний мир скоро разрушится, а я что – в страстях, в ревности буду и дальше колотиться? Идти на поводу у своего либидо? Это так жалко, так ничтожно… Череда соитий, еще какое-то муравьиное копошение, когда чего-то там достаешь, «стенку» в квартиру ставишь, хрусталь на полочке раскладываешь, а потом – бац! – только табличка с твоим именем и датами на кладбище, и все: мир тебя забыл.

– Кстати, и мебельные «стенки», и хрусталь лет через двадцать выйдут из моды, – рассеянно заметила я.

– Вот и правильно, нормальные люди и сейчас считают это мещанством! – энергично воскликнул Артур.

– И что ты собираешься делать дальше? – спросила я.

– Я придумал способ, как улавливать и использовать энергию Солнца для задач, требующих адских температур: выплавки стали, работы мощнейших конвейеров! – Глаза Артура горели. – Это не просто еще одна солнечная батарея для лампочки. Это ключ к промышленной мощи! Но была огромная проблема: как сконцентрировать этот свет и удержать там жар выше тысячи градусов, да еще с минимальными потерями? Обычные зеркала и материалы с этим бы не справились. Я бился над этим, перебирал материалы, моделировал… И тут появилась ты, с планшетом, в который мой брат закачал эти нейросети… И с ними дело пошло ну просто стремительно! Они помогли найти решение там, где я уперся в стену.

– Я так рада… – пробормотала я.

– Представляешь, я наконец понял, как создать «ловушку» для Солнца! – Артур торжествующе улыбнулся. – Нашел материал, который сможет почти без потерь поглотить сконцентрированную солнечную энергию и удержать этот чудовищный жар. Я теперь знаю, как построить установку, которая позволит нам использовать практически неограниченное количество чистейшей энергии! – Он выдохнул и отчеканил: – Короче, мы получим доступ к истинной мощи термоядерного реактора над нашими головами – Солнцу!

– Понятно, – сказала я, хотя на самом деле мало что поняла. – А что, машина времени тебя не интересует больше?

– Ну что машина времени? Это игрушка, – засмеялся Артур презрительно. – Я уже понял из твоих рассказов, что будущее не такое интересное на самом деле. Люди там, в двадцать первом веке, сидят уткнувшись в свои смартфоны, работать разучились, и все им не в радость… Смысл рваться туда? Я уж лучше исправлю этот мир, тот, что есть сейчас. Я хочу тем самым исправить будущее, понимаешь?

– Полностью одобряю, – вздохнула я.

Мы зашли в «стекляшку», что находилась на берегу пруда. Народу в этот час здесь было очень мало, совсем небольшая очередь на раздаче.

– По шашлыку? – спросил Артур. – Пиво? А, нет, ты же не пьешь…

– Возьми мне макароны с сосиской и томатный сок, – попросила я. – Пойду вон там местечко пока займу…

Я села у стеклянной стены, за которой открывался прекрасный вид на пруд, на главный корпус Бауманки. Минут через десять подошел Артур с подносом. Он и себе взял те же блюда, что захотела я.

– Спасибо, – сказала я, когда он расставил тарелки на столе.

– А почему от шашлыка отказалась? – Он сел напротив.

– Так, ностальгия, воспоминания молодости… – Я принялась за еду. Сосиски мне показались сочными, у макарон был какой-то особый сливочный вкус. – М-м, гастрономическое ретро…

– Какое ретро, обычная студенческая еда, – не согласился Артур.

– А ты знаешь, в будущем все как заведенные будут повторять то, что настоящие макароны должны быть исключительно из твердых сортов пшеницы, – сообщила я.

– Это как? – удивился Артур.

– Да фиг его знает… Думаю, в основе – правда, они действительно лучше: не развариваются, не слипаются и более полезны. Но это превратили в такой навязчивый маркетинговый заговор, будто других макарон и не существует! Хотя в продаже часто встречаются те самые – из мягкой муки, которая дешевле в производстве. Это как реклама про подсолнечное масло без холестерина. Но его там нет, потому что и не может быть там! Вот и с макаронами – кричат о твердых сортах, хотя рядом лежат тонны «не таких». Просто в конце восьмидесятых, в девяностые, в период развала страны, – было дело, вот тогда вообще продавали сплошную гадость: помню вермишель, которая при варке за минуту превращалась в один слипшийся комок. А тут… – Я подцепила вилкой макаронину из тарелки. – Эластичная, держит форму… Пусть и не из их «дурума», а нормальная!

– Еще сварить надо уметь, – заметил Артур.

– И это тоже… Ой, а у тебя нет ощущения, будто мы сейчас в аквариуме? – вдруг заметила я. Сквозь прозрачные стены шашлычной виднелись кусты уже давно отцветшей сирени, а сквозь ее ветви блестел, отражая солнце, пруд. Утки степенно плавали на его поверхности.

– Ты как будто в первый раз все это видишь, – усмехнулся Артур, доедая свою порцию.

– Не в первый раз, но словно заново. Другими глазами! Иногда вспоминаю, сколько еще лет осталось до катастрофы в Чернобыле или когда развалится Союз.

– Быть может, этого и не случится, – возразил Артур. – Мы сумеем предотвратить…

– Ты не Бог, ты не изменишь этот мир! – перебила я Артура и осеклась, потому что вдруг краем глаза заметила движение за стеклом. Какой знакомый силуэт… Точно, это была Нина, в синем платье в горох. Она брела мимо кафе, таща за собой Мирона, больше напоминавшего маленького черного барашка, чем собаку. Мирон привычно упирался всеми лапами и пытался тянуть Нину в обратную сторону.

Нина находилась от нас буквально в паре метров, и я очень не хотела, чтобы она нас заметила. Но нет, не получилось: она повернулась в нашу сторону и уставилась сквозь стекло прямо на нас с Артуром. На пару мгновений Нина от неожиданности даже застыла. Она почему-то напоминала куклу-пупса – пухлыми крепкими щеками и этими своими косами-хвостами, заколотыми высоко над висками.

Затем Нина спохватилась, изобразила на лице крайнюю степень озабоченности и, словно внезапно вспомнив о чем-то важном, изо всех сил дернула Мирона и почти побежала вперед.

– Заметила, – с досадой воскликнула я.

– Ну и что? – пожал плечами Артур.

– Ты не понимаешь…

– А ты слишком напрягаешься из-за всякой ерунды, – огрызнулся он. – Лучше расскажи, как у тебя дела.

– У меня завтра первый экзамен в Литинституте.

– Удачи, – серьезно сказал Артур.

– Отучусь на дневном, стану официально писателем, никто не упрекнет меня в тунеядстве… Хотя возможен и другой вариант. Мы уедем с Никитиным из Москвы. Куда-нибудь в Сочи! Будем жить там, я переведусь на заочное… Короче, я не знаю, что дальше будет! – нервно воскликнула я.

– И это человек, который прибыл из будущего! – ехидно произнес Артур.

– Ладно, не будем ссориться, – раздраженно произнесла я. – Мы больше не вместе, это надо признать. Дальше каждый из нас идет своей дорогой. Но мы все еще связаны, э-э-э… нейросетями.

– Как ты поэтично выразилась, – улыбнулся он. – Ладно, ладно, прости. Будем иногда встречаться, передавая друг другу планшет.

Я поступала в Литературный институт летом 1979 года. Экзаменационные темы я знала наизусть, тексты сочинения и изложения, которые мне предстояло написать при поступлении, я помнила до последней запятой.

Я всегда была страстной читательницей, меня интересовали новые жанры в литературе. В последние годы своей жизни (там, в будущем) я даже осилила несколько модных книг современных авторов о так называемых попаданцах. И чего только эти авторы там не придумывали, чтобы попаданец в прошлое с легкостью прошел все испытания, в том числе и экзамены… Какие только технические устройства эти попаданцы не использовали!

У меня же не имелось под рукой ни волшебных наушников, передающих мне в уши все ответы на вопросы, ни волшебных самопишущих ручек, ни каких-то других фантастических приспособлений.

Экзамены – это ведь не только про точные и развернутые ответы на те вопросы, что есть в билетах, но еще и способность ответить быстро и убедительно (и красиво!) на какие-то дополнительные вопросы, что может задать преподаватель в ходе испытания.

Собственно, подобный момент с гаджетом, который вроде бы есть, но от него мало толку, показан еще в фильме «Операция „Ы” и другие приключения Шурика», где нерадивый студент отвечает на вопросы экзаменатора, пользуясь наушниками.

Опытный преподаватель всегда видит, знает студент тему или нет. Так вот, я знала ответы на все возможные вопросы, ну и плюс умела неплохо раскрывать тему. Я получила этот навык оратора, работая в библиотеке: мне приходилось довольно часто читать доклады на самые разные темы и вести библиотечные конференции.

Я боялась только одного – что у меня во время экзамена может в голове перемкнуть и я потеряю способность внятно излагать свои мысли. Ну или на меня какой-то ступор нападет…

Но нет, все у меня получилось. Я очень хорошо написала и вступительное сочинение, и изложение без единой ошибки, подробно и точно ответила на экзаменах по русскому языку, литературе, истории… Я все это не только знала наизусть, но и даже больше того: оказывается, я все это помнила со своего детства и юности. Недаром Николай, отправивший меня в прошлое, обещал, что мои мозговые функции будут улучшены.

Так оно и вышло – я успешно прошла все испытания.

Принимавшие экзамен преподаватели отнеслись ко мне очень доброжелательно, как и почти ко всем поступающим. В аудиториях царила какая-то особая атмосфера… Даже не знаю, как ее назвать, на ум приходит лишь безликий термин – «позитивная», даже несмотря на то, что многие абитуриенты не прошли проверки знаний. На экзамене по русскому языку срезалось довольно много поступающих.

У этого института имелся какой-то… «вайб», не побоюсь модного словечка из далекого будущего. И у семидесятых годов тоже был особый «вайб» – безмятежности и в то же время азарта, одно ощущение накладывалось на другое, а тут еще и лето в самом разгаре – все это рождало мощный поток эйфории, по крайней мере, в той среде, где я сейчас находилась. Культ молодости и таланта витал в институте, под лозунгом «Мы такие замечательные, что можем свернуть горы!».

Отзвуков диссидентства, разговоров о самиздате где-то там «в кулуарах», между студентами или преподавателями, я не слышала. И каких-то пафосных речей о задачах соцреализма и ведущей роли партии, кстати, тоже. Ну да, были какие-то дежурные вставки о марксизме-ленинизме – в билетах, в речах преподавателей, но совсем немного. Творческие вузы всегда отличались большой внутренней свободой.

Здесь говорили о современных авторах и переводных, бурно обсуждали статьи в «Литературной газете». О, «Литературка» была бешено популярна, ее читали очень многие и даже те, кто был далек от писательства. Острые критические материалы, юмор (про вымышленного персонажа Евгения Сазонова, «людоведа» и «душелюба») – и все это было написано понятным, простым языком… Недаром тираж «Литературки» в эти годы был просто огромен.

Во время вступительных экзаменов я лихорадочно пыталась искать среди абитуриентов будущих известных писателей и поэтов – но нет, никого не признала. Похоже, что в 1979 году в институт поступали не самые известные литераторы.

Единственное, что я помнила из будущего про известных писателей, – это то, что Виктор Пелевин поступил в Литинститут в конце восьмидесятых годов. Что ж, встретить легенду будущего здесь мне не суждено…

Девушки, что поступали в этом году, щеголяли в плиссированных юбках, парни – в рубашках в мелкий цветочек и широких штанах. А вот в джинсах никто из поступающих не отважился прийти на вступительные, был какой-то негласный дресс-код, подозреваю. Зато не возбранялось таскать с собой транзистор: иногда в пересменках ребята слушали музыку и репортажи о подготовке к Олимпиаде‐80.

Царила атмосфера дружелюбия: ребята угощали друг друга бутербродами с сыром и докторской колбасой. Если хотелось пить – бегали на бульвар к автоматам с газировкой (тут стоит вспомнить знаменитую сцену из «Операции „Ы” и других приключений Шурика»). И почему-то все всё время смеялись.

Каким были запахи этого лета? В аудиториях пахло мелом и старыми книгами. А в институтском дворике нещадно курили, там плыли волны дыма с запахом «Явы», «Космоса» и «Казбека». Я не курила, но почему-то научилась различать оттенки табака.

Абитуриенты – все старше девятнадцати лет, уже успевшие где-то поработать.

Запомнила нескольких:

Зина Мирошина, 22 года, библиотекарь из Ленинграда. Писала детективы, вдохновившись популярным сериалом «Следствие ведут ЗнаТоКи», правда, у нее, в ее рассказах, следователем была женщина.

Антон Кирсанов, 23 года, работал лаборантом в НИИ и публиковался в тамошней многотиражке. Мечтал создать роман-мозаику о жителях одного многоэтажного дома, объединенных одной идеей: «Чтобы каждый герой находил потерянный кусок жизни – у соседа».

Белла Портман, 20 лет, гардеробщица из известного московского театра, она мечтала о славе драматурга. Я уже была в курсе того, что ее абсурдистская пьеса начиналась с диалога: «Ты зачем пришел? – Чтобы уйти. – Тогда начнем!»

Миша Важин, 21 год, почтальон и поэт. Писал о близком ему: «Москва – это конверт, а мы все – письма без обратного адреса». Постоянно записывал в тетрадь стихи о Москве: «городе, где даже дождь старается перевыполнить план».

О чем мы говорили в перерывах между экзаменами, собравшись во внутреннем дворике института? О легендах и героях этого места в первую очередь. Еще обсуждали, кому из нас и где посчастливилось уже опубликоваться. Тут мне нечем было похвастаться, я чувствовала себя довольно неуверенно.

Еще мы болтали о современной музыке (ох, знали бы эти юноши и девушки дальнейшие судьбы многих артистов!). Обсуждали современных популярных авторов, и особенно часто – творчество Стругацких.

Несколько раз мимо нашей группы поступающих проходил ректор Пименов, сутуловатый, в сером костюме, и обязательно высказывался:

– Помните: зеркало в литературе должно отражать не искажения, а идеал. Иначе зритель… то есть читатель запутается.

Или:

– Ребята, имейте в виду, мы тут не штампуем классиков. Мы ищем тех, кто не боится споткнуться о собственные мысли.

Или:

– Не расслабляйтесь, буду критиковать тексты за «излишний метафоризм» или «абстрактный гуманизм»!

Его голос отличался ровными, четкими интонациями, напоминал дикторский – словно из программы «Время».

Когда закончился последний экзамен, мы собрались в институтском дворике и Пименов, откашлявшись, произнес небольшую речь:

– Юные писатели! Вы пришли сейчас не в кружок самодеятельности, а в кузницу кадров советской литературы. Помните: ваше творчество – это не личный дневник. Это оружие, заточенное под решение задач партии и народа. Герои ваших книг должны вести за собой, как знаменосцы! А сомнения… сомнения оставьте за порогом. Скоро вывесят списки с поступившими, но уже многим ясны их перспективы.

Толпа распалась, ребята заговорили уже между собой.

И тут появилась Зинаида Михайловна (она принимала мою рукопись весной), потянула меня в сторону и произнесла громким, торжественным тоном:

– Алена Морозова, у меня есть интересная новость.

Мне стало немного не по себе (поскольку в подсознании всегда свербила одна мысль, то затихая, то усиливаясь: «А ну как разоблачат!»). Но испугаться я не успела. Зинаида Михайловна достала из папки, что держала перед тем в руках, журнал «Юность». Этот знакомый шрифт, оформление… Девятый номер – за август 1979 года.

– Алена… я, конечно, поступила несколько опрометчиво, не согласовав с тобой, но думаю, ты мои действия не станешь осуждать, – улыбаясь, добродушно произнесла она. – Короче, я в начале мая отдала твою рукопись в журнал. И ее сразу же приняли. Вот, любуйся!

Она раскрыла «Юность» на одной из страниц. И мне сразу же бросилось в глаза мое имя. И название повести: «Вместе справимся». Мое фото – скопировано с тех, что я сдала в приемную комиссию при поступлении.

– Номер только на днях получила, – пояснила Зинаида Михайловна.

Я не сразу заметила, что ребята уже столпились вокруг нас с Зинаидой Михайловной, смотрели то на меня, то на журнал.

– Алена, поздравляю! – вдруг выкрикнул Антон Кирсанов.

– Алена, ты молодец!

– Поздравляю! – шумели вокруг меня голоса. Меня обнимали, тянулись пожать руку, одобрительно гладили по плечу.

В один миг я вдруг обошла всех своих «конкурентов», публиковавшихся в основном в многотиражках. В 1979 году тираж журнала «Юность» составлял около трех миллионов экземпляров в месяц. Это был период расцвета издания, когда он входил в число самых популярных литературно-художественных журналов СССР.

– Поздравляю, – приобняла меня Зинаида Михайловна, вложила мне журнал в руки. – И с успешно сданными экзаменами, и с публикацией. Потому что написала повесть не «как надо», а «как чувствуется». – Она повернулась к толпе, повысив голос: – Запомните: редакторы любят смелость, а не шаблоны.

Кто-то вдруг захлопал. Потом еще один. Аплодисменты покатились волной.

– Подпиши? – Какой-то парень в очках сунул мне свой номер журнала. Его руки дрожали.

Я кивнула, но вместо подписи вывела: «Спасибо». Не знаю, кому предназначалось это «спасибо». Может, Зинаиде Михайловне?

Я подняла голову от журнала и увидела, что ректор Пименов стоит напротив.

– Зинаида Михайловна, – благодушно произнес он. – Вы опять нарушаете субординацию. Морозова – талант, который вы, как всегда, обнаружили раньше всех.

Он протянул мне руку, и я машинально пожала ее.

– Молодец, Морозова, – сказал ректор. – Читал твою повесть. Душевно, но без пафоса. Без попытки эпатировать. Редкость для вашего возраста.

Он ушел. Зинаида Михайловна усмехнулась:

– Он первым прочел. Два дня ворчал, что метафоры сыроваты, но вчера… – Она наклонилась ко мне. – Вчера велел выписать еще десять экземпляров журнала в институтскую библиотеку. Да, Алена, тебе еще надо съездить в редакцию «Юности», но это во второй половине августа, ближе к концу месяца. Тебе позвонят.

– Зачем мне туда ехать? – растерянно спросила я.

– Как зачем? – рассмеялась она. – Получить гонорар! Четыреста рублей, между прочим!

Четыреста рублей?! Я на какое-то время даже онемела.

Когда я покинула институт, то наступили уже прозрачные, прохладные августовские сумерки.

Во дворе меня перехватили старушки на лавочке:

– Аленка, мы тут с утра обсуждаем тебя… Это ведь твою повесть в журнале опубликовали? Да ты ж наша умница!

– Писательница! Настоящая!

Ничего удивительного, если подумать, в моем внезапном успехе не было. Люди практически одновременно получили журнал (а выписывали его очень многие), взялись его просматривать, увидели мое имя, мое фото – ну и случилась цепная реакция… Соседи в это время общались активно, делились друг с другом новостями.

Мимо пробегала Полина Баранова – она тоже была в курсе моего успеха, оказывается. Сунула мне в руки кулек с пирожками – «для вдохновения».

Старик Устинов, стуча тросточкой по асфальту, приковылял к нам:

– Ты теперь наша знаменитость!

Подошел еще кто-то из жильцов:

– Милочка, а ты в своей повести смерть описывала? Нет? Писатель без опыта потери – все равно что певец без голоса. Вырастешь – поймешь.

– Да ладно вам, девушку смертью пугать!

Когда я уходила к своему подъезду, то слышала за спиной обрывки разговора:

– Талант!

– Дачу в Переделкине получит!

– Вот нашей Яковлевне счастье: какая у нее внучка замечательная оказалась…

Дома все уже знали о моем успехе. Севастьяновы устроили небольшой фуршет, пригласили меня с Бабаней, поздравляли меня. Звонила Лена-прошлая (мой двойник в этом времени) и ее мама… вернее, моя мама.

А совсем поздно вечером позвонил Никитин и взволнованным голосом попросил меня прийти к нему завтра домой:

– Надо поговорить… Срочно!

Утром без тени сомнения я облачилась в джинсы и батник, купленные у фарцовщика Аркадия. Почему я решилась открыто выйти из дома в таком виде?

А потому что теперь уже было можно. Я на особом положении, я – творческая личность, время испытаний с честью пройдено. Хотя какое «с честью»… Я уже стольких людей обманула! Но мной владел какой-то странный азарт, я словно прощупывала грани дозволенного, не узнавая саму себя.

Из провинциальной сироты, пай-девочки, милой кокетки-модницы, покупающей наряды в обычных магазинах на деньги от детской страховки, которую мне якобы выдало государство в восемнадцать лет (тысяча рублей – это хоть и существенная, но не гигантская сумма), я мгновенно превратилась в стилягу (если пользоваться языком шестидесятых). Стилягу, щеголяющую в импортных шмотках, которые можно было достать только у фарцовщиков очень задорого и тех счастливчиков, что имели возможность наведаться в «Березку» – магазин, недоступный обычным людям, где работавшие за границей граждане расплачивались чеками Внешпосылторга, ну еще и иностранцы могли платить там иностранной валютой.

Идя по улице, я опять наблюдала, как выглядели люди вокруг.

О, вот что меня всегда шокировало, особенно в первые дни моего пребывания здесь, главное впечатление: люди в массе своей сейчас, летом, выглядели ярко. Я-то смутно помнила, что вроде бы в прошлом у нас в столице одевались скучно, в серое да черное, но нет, дела обстояли иначе… Память иногда обманывает, искажает события прошлого.

Серыми, черными были на самом деле девяностые годы, когда эйфория конца восьмидесятых сменилась ощущением безнадежности. Одежда – особенно верхняя – в девяностых потеряла цвета, за темной одеждой прятались, да и лица у людей на улицах тогда были тоже серыми, изможденными, хмурыми. Невеселыми и тревожными… На общем блеклом фоне выделялись тогда красными пиджаками лишь новые русские, а еще разукрашенные, в блестках путаны. И часть молодежи, конечно, тогда щеголяла в кричащих нарядах, и, само собой, эстрада, шоу-бизнес. Но эта театральная пестрота тоже сливалась в какую-то бурую массу – как если бы кто смешал на палитре все цвета вместе.

Но про текущее. Про 1979 год. Люди в возрасте, разумеется, были сейчас одеты консервативно и сдержанно, много встречалось и тех, кто облачался в спецодежду (синие халаты) или спортивные костюмы, но в остальном москвичи на улицах летом носили пеструю одежду. Мужчины щеголяли в приталенных рубашках расцветки «бешеный огурец» или в сочную полоску. Пиджаки в клетку тоже отличались довольно выразительными цветами… У женщин платья из кримплена или хлопка были контрастной расцветки.

Что с прическами здесь творилось – тоже отдельный разговор.

У многих мужчин, особенно в возрасте, имелись бакенбарды – очень непривычно для меня.

У молодых парней часто – длинные волосы, смешные кепки. Может быть, потому что в мае 1979-го Элтон Джон впервые выступил с концертом в Москве, певец тогда щеголял в кепке, вот и пошло после него? Или на московскую моду повлиял приезд экстравагантной группы «Бони М» в 1978 году? Хотя не знаю.

Расцветка, узоры – чем ярче, тем лучше, особенно востребованы были «психоделические» мотивы: сказывалось влияние движения хиппи.

Модники семидесятых, пришедшие на смену стилягам из шестидесятых, гонялись за импортными вещами, покупали их втридорога, нередко были обмануты, вот как в фильме «Влюблен по собственному желанию» – героиня натыкается на спекулянтку, перепродающую импортную кофточку. Выложив весь аванс, девушка уже дома обнаруживает, что ее обманули: вместо красивой кофточки в пакете оказалась какая-то тряпка.

Сейчас, в 1979 году, в Москве с одеждой напряженки пока еще не было, отечественные швейные фабрики без дела не стояли. А вот с конца восьмидесятых одежду и обувь станет все труднее доставать по привычным советским ценам.

Во второй половине восьмидесятых появятся кооператоры, они начнут производить так называемые «самопальные» вещи. Да, часто откровенно низкого качества (это прямо бросалось в глаза), но зато с претензией на модность. Одежда, сшитая кооператорами, будет стоить дороже того, что производится государством.

В те же годы станет больше импорта, прежде всего из соцстран и Финляндии (потом их сменит Турция, года с девяносто второго). И в коммерческих отделах магазинов и ларьках на рынках появятся достаточно качественные и в то же время модные товары. Но стоить они будут опять же дорого. А учитывая то, что зарплаты растут медленно, то и купить эти товары смогут не все.

Активизируются спекулянты, они начнут скупать вещи в магазинах по государственным ценам и перепродавать их уже задорого.

С начала девяностых промышленность страны окажется в жестком кризисе. Многие фабрики либо исчезнут, либо станут совместным производством. Предприятия, прежде принадлежавшие государству, продадут, еще раз перепродадут и перепрофилируют.

Владельцы этих предприятий в одном случае разорятся, в другом собственники с деньгами, полученными от продажи фабрики, решат свалить за границу… Легкой промышленности скоро почти не станет (впрочем, с тяжелой произойдет то же самое).

В девяностые одежду начнут привозить из-за границы челночники, продавать ее на рынках, под которые переоборудуют стадионы. Затем, через несколько лет, челночники исчезнут, их место займут байеры, и начнется эпоха глянца… Потом и она закончится, наступит эпоха одинаковой спортивно-домашней кэжуал-одежды, почти исчезнут классические мужские костюмы и галстуки – даже из офисного обихода, в костюмах каждый день будут ходить в основном только охранники и адвокаты, а женщины перейдут со шпилек на кроссовки и кеды. Почти как на те, в которых я сейчас бегала по утрам на стадионе.

В двадцатых годах двадцать первого века, которые я покинула, одежда обретет прежде утерянную простоту, вычурные вещи станут попадаться все реже. Популярность приобретут вязаные береты, свитера с орнаментами и с оленями, словно связанные бабушкой, очки в громоздкой оправе, смешные сарафаны в клетку…

Получается, мода в будущем, сделав круг, вернется к прошлым идеалам? Причем вернется не к импорту семидесятых даже (тут можно вспомнить высказывание о сапогах секретарши Верочки из фильма «Служебный роман», вышедшего в 1977 году), а к тем образцам, что выпускали швейные и обувные фабрики Советского Союза.

Модными в конце первой четверти двадцать первого века станут вещи, которые напоминают те, прежние, созданные советской легкой промышленностью. Эти майки, кофты, кургузые широкие брюки, плащи-тренчкоты из нейлона… А обувь? Эта дорогая ортопедическая обувь будет выглядеть один к одному как советская обувь фабрики «Скороход». Такая же страшная, неубиваемая и тоже из натуральной кожи.

А вот джинсы в будущем уже потеряют свою сакральность, станут повседневным предметом гардероба, хотя любовь к ним и сохранится. Они превратятся в универсальную одежду для всех и даже станут в какой-то мере выполнять функции рабочей спецодежды.

И что я хочу сказать. Ну вот стоило людям из семидесятых так страдать и биться за фирменные джинсы, примерно такие, что я купила у фарцовщика Аркадия? Кто знал, что в будущем людям будет плевать на модную одежду и обувь? И актуальным станет то, что называется «бабушка-стайл», то есть популярным будет тот самый стиль, от которого сейчас бежит молодежь семидесятых.

Дорогая, вычурная, причудливая мода с течением времени возьмет да и исчезнет, предметы гардероба потеряют сложные формы и кричащие детали. Вместо размерной сетки появится такое понятие, как оверсайз.

Люди устанут от моды, от желания выделиться, им надоест самовыражение. В конце первой четверти двадцать первого века станет модно быть немодным.

Джинсы сейчас, в конце семидесятых, кажутся многим символом бунта и свободы, но через сорок шесть лет они наконец превратятся в повседневную одежду, как и было задумано изначально.

А в будущем людям захочется покоя и размеренности, того самого «застоя»… Ведь тяга к бунту и свободе самовыражения – это ведь что-то такое, подростковое? Временное явление, вызванное «болезнями роста».

…Никитин открыл мне дверь и растерялся:

– Ого… Аленка, ты такая модная!

– Нельзя? – серьезно спросила я.

– Тебе можно все, – сказал он. – А ему – ничего.

Он опять говорил о себе в третьем лице. Потом все-таки обнял меня и долго не отпускал. От него привычно пахло ладаном.

– Что-то случилось, Стас? – спросила я.

– Пойдем. – Он прошел в свою комнату, попросил меня сесть на стул. А затем положил на мои колени августовский номер «Юности».

– Ты знаешь, – кивнула я.

– Все знают. – Он сел на узкую кровать, застеленную серым шерстяным покрывалом, положил руки себе на колени. – Я тебя поздравляю. Почему ты мне ничего не сказала раньше?

– Что меня опубликуют? Я сама не знала, это Зинаида Михайловна из приемной комиссии отнесла мою повесть в журнал.

– Твою повесть уже везде обсуждают. Даже у нас в отделении! – Он помолчал немного. – Ты сегодня в «Юности», а завтра тебя напечатают в «Новом мире». Послезавтра – у тебя уже выйдет книга. И не одна. Потом тебя примут в Союз писателей, тебя начнут узнавать на улице и просить автограф. – Никитин опять помолчал. И добавил без всякого перехода: – Мне одобрили перевод.

– Куда? – растерялась я.

– В Сочи. Начальство сказало, что с сентября уже могу начать оформляться. Мне дадут там комнату в общежитии, еще через полгода – обещают отдельную квартиру, если женюсь, и все такое…

– Ты боишься, что я стану известной? – спросила я, но тут же пожалела.

Он улыбнулся, блеснули его железные зубы с одной стороны рта.

– Я боюсь, что испорчу тебе жизнь. – Он взял журнал, поднял его вверх, будто отпуская в полет птицу. – А я не смогу этого вынести.

– Я поеду с тобой в Сочи. Мы поженимся. Мы будем жить у моря…

– Нет. Алена. Алена! Я на двадцать лет тебя старше. Я нищий и скучный. Я зануда, который каждый день возится с алкоголиками и хулиганами. Я рефери в коммунальных разборках, надсмотрщик над тунеядцами.

– У тебя талант, ты умеешь прекрасно подбирать метафоры, – сказала я. Странно, но я чувствовала… облегчение? Никитин был настолько прям и честен со мной, что я не могла не уважать его. Я даже не чувствовала обиды – ведь, по сути, он отвергал меня, хотя и под красивым девизом «я тебя недостоин». Он меня предупреждал о тех проблемах, что могут возникнуть в наших отношениях в будущем.

– Ты знаешь, ум не всегда помогает. Всего не рассчитаешь, – спокойно, вдумчиво подбирая каждое слово, произнес он. – Еще вчера ты была девочкой из провинции, пытающейся найти в столице свое место. Я помогал тебе изо всех сил, я был нужен тебе, я это знал, и я чувствовал… я чувствовал огромную гордость и радость. Оттого, что я могу сделать твою жизнь лучше. Это совершенно непередаваемое ощущение… Я люблю тебя до безумия, девочка моя. Но сейчас я понимаю, насколько я могу испортить тебе жизнь. Я тебе уже не помощник, а гиря на ногах. И вот вчера я узнал о тебе новости… что ты все-таки поступила в самый лучший вуз Москвы. Твою повесть напечатали в самом лучшем журнале для молодежи. О тебе и твоем творчестве говорят. Ты красива и мила до такой степени… что даже не знаю, с чем это сравнить.

– Я обычная…

– Нет! – с нажимом произнес Никитин. – Ты… помнишь, у Куприна в «Суламифи»? «Красота твоя грознее, чем полки с распущенными знаменами!» Я просто поражаюсь, как ты сумела преобразиться за очень короткое время… И ты станешь еще лучше. Вот сегодня ты пришла ко мне в этом наряде – современном, молодежном, очень модном… И я еще острее ощутил пропасть между нами. Да, я получил возможность перевестись в Сочи, как ты и мечтала! Но Алена, какой Сочи, какая свадьба – когда перед тобой грандиозное будущее?! Твое имя, быть может, должно прогреметь на весь мир. Прославить русскую литературу, встать наравне с Толстым и Достоевским, а тут я, старый милиционер, гоняющий самогонщиков! О чем я думал, старый болван?! – Никитин схватился за голову. – Какая свадьба, какой Сочи?! Ты должна остаться в Москве, учиться, ты должна писать… Я откажусь от перевода. Свадьбы не будет. Ты свободна!

С одной стороны, Никитин был прав. Мы с ним не пара формально. С другой стороны, я-то была не я. Во мне все еще пряталась немолодая одинокая неудачница, так и не сумевшая устроить собственную жизнь. И Никитин в этой парадигме являлся принцем на белом коне. Совсем не старым. Да и таланта у меня никакого не было, повесть «Вместе справимся» за меня написала нейросеть. Может, на том и закончить, пока меня не разоблачили?

Но что я не учла. То, что моя повесть получит такой отклик у окружающих, настолько взбаламутит всех, привлечет ко мне столько внимания.

А слава-то приятна. Кто хоть раз испытал ее прикосновение – уже другой человек. Это совершенно незнакомые ощущения, их невозможно просчитать. Я после вчерашнего триумфа в институте уже захотела там учиться. А что, это несложно: со всеми предметами я справлюсь, тексты за меня напишет нейросеть, закачанная в планшет, который передал мне Николай, отправляя в прошлое. Мое дело – только переписать их. А потом самой напечатать либо передать рукописи машинистке. Николай и этот момент предусмотрел, дал мне координаты проверенных машинисток, к услугам которых я могу обратиться за небольшие деньги.

Служба «Заря» предоставляла и такие возможности.

Может, оно и к лучшему, что никакой свадьбы с Никитиным не будет?

– Сколько тебе за твою повесть заплатили? – вдруг серьезно спросил Никитин. – Гонорар какой?

– Четыреста рублей, – быстро ответила я.

– Сколько?! – побледнел он. – Четыреста рублей?! Хор-рошие деньги. Ну а что, творческий труд и должен оплачиваться достойно. Только вот… я получаю сто пятьдесят рублей, это моя зарплата. Я и то понимаю, что гонорары тоже не каждый месяц писатели получают, то густо, то пусто бывает… И вроде бы это хорошо, когда муж с женой оба зарабатывают… Но. Это тебе заплатили за повесть. И ты вроде как только начинающий автор, ставка не такая высокая. А что дальше-то будет? Когда ты прославишься? Когда напишешь книгу? – Он словно не сомневался в моих возможностях, в том, что рано или поздно я напишу целую книгу. – Твои гонорары вообще улетят в космос. И я буду искренне рад за тебя, но… кто я как муж после этого? Я приживала при тебе, получается. Нахлебник, да еще на двадцать лет старше.

– Хорошо, я тебя поняла, – сказала я. Зачем-то покрутила колесики у транзистора, стоявшего на столе рядом.

Радио захрипело, но сквозь помехи прорвался голос Светланы Виноградовой – музыковеда, популяризатора классической музыки. Она вдохновенно рассказывала о создании оперы «Князь Игорь». Я почему-то вспомнила еще и телепередачу «Музыкальный киоск», ее вела Элеонора Беляева (эту передачу закроют в 1993 году)…

Все это (популяризация классической музыки) было еще живо и популярно даже среди самых простых людей, и у меня есть шанс какое-то время пожить в этом безмятежном культурном пространстве – на правах популярной писательницы.

Я покрутила ручку назад, выключая радио.

– Ладно, пойду, – сдержанно произнесла я, поднимаясь. – Я тебя поняла, свадьба отменяется.

– Алена… – Никитин тоже встал. Протянул ко мне руки. Я вдруг заметила шрам у него на большом пальце – старый, неровный. Мне захотелось прикоснуться к нему.

И я прикоснулась. Шрам был теплым, немного шершавым.

Что было дальше? Я не знаю, я опомнилась только тогда, когда осознала, что мы с Никитиным уже вовсю целуемся и обнимаемся. От Никитина пахло ладаном и казенным домом, но меня эти запахи не отталкивали.

– Он не может от нее отказаться. Он вообще совсем не владеет собой, – едва слышно прошептал Никитин.

Он принялся расстегивать пуговицы на моем батнике. Затем расстегнул мне джинсы. Делал все это медленно, будто преодолевая гравитацию, глубоко дыша. Потом быстро разделся сам.

– Я хочу так… – Я движением развернула его, показала, чтобы он лег на кровать спиной.

– Нет. Так я не смогу… опасно, не успею вовремя. Ты – ложись.

Какое колючее одеяло, оказывается, – даже спина зачесалась. Впрочем, это уже не имеет значения. Тяжесть его тела – он оказался сверху. Движение. Я вцепилась в спину Никитина.

– А-ах… только не торопись. Только – не – торопись! – взмолилась я.

– Не держи… убери руки… иначе не успею…

Он старался, изо всех сил сдерживая себя. Белые губы и малиновые пятна на скулах. Прядь белых волос упала на лоб, ритмично подрагивала. Никитин не думал о себе, он старался только для меня.

Когда я застонала, он закусил себе губу до крови. И лишь только когда я затихла и расслабилась, он вспомнил о себе. Еще несколько секунд ритмичного движения, потом Никитин резко отпрыгнул назад, и я услышала, как он издал короткий звук – «А!». Все.

– Кажется, успел, – пробормотал он. – В прошлый раз нехорошо вышло, я себя не сдержал. Прости.

Радио на столе вдруг ожило, сквозь треск прорвалась мелодия – танец полонянок. Никитин вздрогнул, будто его ударило током.

– Я ужасно хочу есть, – сказала я. – Ну просто невероятно, как будто неделю не ела.

– Есть котлеты из кулинарии, на гарнир перловка. Будешь?

– Буду, – ответила я, хотела добавить «подогрей мне в микроволновке», но вовремя сдержалась, вспомнив, что в этом времени таких девайсов нет.

Никитин по-военному быстро оделся, затем подогрел еду на сковородке, после с умилением наблюдал, как я все это уминаю. Он был счастлив накормить меня.

– Как же я люблю тебя… – вдруг не выдержал, обнял он меня.

Что чувствовала я в этот момент? Мне было приятно, но еще я вдруг захотела мороженого. Еще успею купить?

– Не провожай, я сама! – сказала я, покидая его квартиру.

– Алена, прощай… Прощай навсегда, радость моя! – услышала я за спиной.

…Мороженое я успела купить и съесть по дороге, а дома я напала на картошку с печенкой, оставленные для меня Бабаней.

Утром я заставила себя встать на пробежку. Если я буду столько есть, то я неизбежно растолстею.

В начале седьмого я уже была на стадионе. И еще издалека заметила Артура. Он возобновил свои пробежки? Ну и ладно.

Артур сделал круг, нагнал меня, побежал рядом:

– Физкульт-привет!

– Привет, – сдержанно отозвалась я.

– Есть новости. Валерии кто-то позвонил в лагерь, сказал ей про нас. Ну, что мы с тобой встречаемся, – коротко сообщил Артур.

– Но это же не так, мы с тобой расстались… Погоди, а я ведь знаю, кто звонил Валерии, – вдруг озарило меня. – Это Нина.

– Зачем это Нине? – с недоумением спросил Артур.

– Да потому что это Нина! – засмеялась я. – Ну да, это точно она, кто ж еще… Впрочем, оно и к лучшему, наверное?

– Давай поговорим нормально. – Артур сбавил шаг, потянул меня за руку к трибунам. Мы забрались на самый верх, сели на последней скамейке.

– Расскажи подробнее, что случилось, – попросила я.

– Короче, Валерия все-таки дозвонилась мне, я с ней говорил.

– Что ей надо? У нее же там вовсю роман с Борисом, зачем ей ты? – удивилась я.

– Не знаю, зачем ей я, – усмехнулся Артур. – Могу только предполагать. В моей прошлой жизни… ну, той, что была до тебя, до изобретения машины времени… думаю, наши с ней отношения развивались так: она уехала в конце мая в пионерлагерь вожатой на море, познакомилась там с этим типом, Борисом, у них любовь-морковь на фоне черноморских закатов и рассветов, про меня она забыла. В той реальности, думаю, это я тогда пытался связаться с ней – звонил по межгороду в ее лагерь, писал пачками письма, а она меня игнорировала. Она убегала, я догонял. В этой же, новой, реальности все перевернулось с ног на голову… все стало наоборот! Теперь я убегаю, а она догоняет.

– Но почему? Зачем ей тебя догонять? У нее же там Борис! – воскликнула я.

– Да потому что условия задачи поменялись, вот почему. Ты думаешь, это про любовь? Да фигушки! Это все про власть. Я ускользнул от власти Валерии, а она взяла да и возмутилась.

– Слушай, ты говоришь как заправский психолог из двадцать первого века, – удивилась я. – В моем будущем люди стали рассуждать об отношениях именно в таком ключе.

– В вашем будущем в очередной раз люди велосипед стали изобретать. Нет, мы тут не такие дурачки, как нашим потомкам из прекрасного далека кажется, – язвительно произнес Артур. – Но это все лирика, перехожу к сути. Валерия все лето пыталась со мной связаться. А я никак не отзывался, и похоже, ее это бесило. Она взялась думать обо мне! А тут ей позвонили из Москвы и донесли, что я встречаюсь с тобой. Но мало того, неведомый доброжелатель дополнительно подлил маслица в огонь: сообщил ей, что у меня не просто роман, а с такой особенной девушкой! Ты и в Литературный институт поступила с блеском, и в журнале тебя напечатали, и ты вся такая гениальная писательница, что только о тебе вся Москва говорит. Короче, Валерия о тебе уже все-все знает. Да, кстати, поздравляю тебя: и с публикацией, и с поступлением, – добавил он серьезно. – Роман твой не читал пока, но обещаю прочитать.

– Спасибо… Но это не роман, а повесть, – поправила я. – И ты же в курсе, что его сочиняла нейросеть. Я аферистка от творчества. Ну и с моим поступлением тоже не все так чисто…

– Да какая разница, оперируем фактами! Дюма тоже не все свои романы сам писал, – огрызнулся Артур. – Ты поступила? Поступила. Тебя опубликовали? Опубликовали. Слава к тебе пришла? Слава пришла. По крайней мере, о тебе весь дом теперь знает, бабульки на лавочке только о тебе и говорят, какая ты умница-разумница-раскрасавица. И именно то, что ты оказалась такой потрясающей, и ошеломило Валерию. Она меня теперь к тебе ревнует, представляешь? – Он заглянул мне прямо в лицо, улыбаясь.

Господи, какой же он красивый и молодой. И при этом Артур не выглядел легкомысленным юнцом, как выглядели в будущем молодые мужчины его возраста.

Наверное, многое зависит от того, что общество ждет от человека. В 1979‐м люди в двадцать два года (столько сейчас Артуру) чувствовали себя взрослыми, а в 2025‐м в том же возрасте – чуть ли не детьми. Как тебя воспринимают, так ты и живешь, наверное.

Сказали людям, что до сорока пяти – молодежь, вот они себя как молодежь и ведут.

– А как же Борис? – растерянно спросила я.

– Не знаю, – пожал плечами Артур. – Вот честно: я теперь воспринимаю все то, что было до тебя, как кино, что ли. Я ничего не чувствую к Валерии, я не понимаю, за что я любил ее, сейчас я ее не ревную вообще. Она чужая, и точка. Рассудком я даже ей счастья желаю – с этим ее Борисом. Я и тебя не ревную, я тебе уже говорил об этом. У меня совсем другая цель появилась, мне наука важнее всех этих брачных игр. Я изменился, я стал другим!

– Это хорошо, – задумчиво произнесла я. Хотя меня и покоробила фраза Артура обо мне. Все-таки немного обидно, что я для него перестала быть значимой фигурой. – Но мне не нравится, что Валерия взялась тебя ревновать…

– Ты изменила будущее, надо признать, – веско произнес Артур. – И всегда контролировать эти перемены у тебя – у нас! – не получается, это тоже надо учитывать.

– Контролировать у меня вообще не получается… – Я не сдержалась, охнула, закрыла лицо руками. Опять вспомнила тот дождливый день в Измайловском парке. Туман, выстрел. Открытые глаза неподвижны и мертвы, смотрят в небо. Я после того выстрела – другая, я убийца, и этого уже не изменить никогда.

– Эй, ты чего? – подтолкнул меня плечом Артур. – Ну, выше нос! У тебя же все получилось! Ты устроилась в этой жизни со всех сторон: и в личном плане, и в профессиональном, и меня еще спасла, направив на путь истинный!

Но его слова меня мало утешили – я не выдержала и разрыдалась.

– Эй, эй, детка… – Он обнял меня, дружески чмокнул в лоб. – Ну все, все, перестань… Чего ты? Что случилось? О чем еще я не знаю?

– Я убила человека, – сдавленно, всхлипывая то и дело, призналась я.

– Кого?! – ошеломленно произнес Артур.

– Гогу.

– Погоди… Так это ты его убила?! Он же застрелился сам, я слышал? Мне звонил Роберт, сообщил, что Гогу нашли застрелившимся. Где-то в лесу, кажется.

– Нет. Нет… Это я убила его, – призналась я. И рассказала Артуру все.

Буквально все: и о том, что я прочитала в планшете (как друзья Артура готовят угон самолета), о попытке вразумить Тинку, и о том злосчастном дне в дождливом парке тоже рассказала.

Некоторое время Артур сидел в задумчивости, переваривая все сказанное мной. Потом заговорил – медленно, подбирая каждое слово:

– Я бы тоже постарался предотвратить угон и гибель людей. И Надю мне жалко, эту стюардессу, ты так хорошо сейчас рассказала про нее. Отчаянная девчонка, зачем с ней так! У меня уже целый план на будущее, что я должен предотвратить и кого спасти. Отменить Чернобыльскую катастрофу и… да много чего, и сделать так, чтобы Виктор Цой не погиб, вот!

– Плохо, что у тебя такие друзья, – не сдержалась, уколола я Артура. – Ты в курсе, что Гога – алкоголик и неадекват? И он остальных в компании сделал такими же зависимыми?

– Не-ет… А что, правда?!

– Ты же совсем не знаешь своих друзей, как так можно! – наконец справившись со слезами и немного успокоившись, возмутилась я. – Они вам всю биографию испортят: и тебе, и Коле, и вашим родителям, раз те дружат с родителями угонщиков.

– Погоди, погоди, – поднял руку Артур. – Дай объясню. Да, я знаю Роберта, Тинку и Оську очень давно. Их можно назвать моими друзьями детства, да… Но с другой стороны, я их вижу ну раз, ну два раза в год от силы – когда дома всякие большие сабантуи, родители приглашают домой своих друзей с их детьми… мы все общаемся во время этих встреч, младшее поколение то есть… В детстве играли у меня в комнате, чтобы взрослым не мешать, в последний год – ну вот как недавно, тоже сидели у меня, болтали… а потом, в другое время, мы и не встречались вообще.

Я возразила:

– Тогда они не твои друзья, а… не знаю, как их назвать, но точно не друзьями! Даже не друзьями детства… Они просто приятели, знакомые?

– Допустим, – согласился Артур. – Признаю: произошла неразбериха с терминами. Кстати, Гогу я вообще не знал, в первый раз увидел тогда же, когда и ты к нам пришла. Оська его привел или Роберт? Уже не помню. Привел и привел, что такого… противный тип, он мне сразу не понравился. Однако не выгонишь же. Главный угонщик, так ты говоришь? Ну и правильно ты его порешила.

Я засмеялась невесело. И мне как-то легче вдруг стало, что я рассказала обо всем Артуру. Но главное – я смогла посмотреть теперь на его дружбу с этими отморозками уже иначе. Да не было никакой там у них дружбы, оказывается! И пословица «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты» уже не действует в отношении Артура. Он этим угонщикам вовсе и не друг!

– А почему они вдруг решились на угон самолета? – развел руками Артур. – Не понимаю. Хорошо же живут сейчас, чего им надо… Ну или бы своим ходом как-то убрались бы из страны, уехали бы на работу за границей, у Оськи отец это вполне может устроить…

Я в ответ рассказала Артуру, почему его «друзья» решились именно на захват самолета – да потому что это будет с их стороны попытка привлечь к себе внимание, и тем самым они обеспечат себе некие «плюшки» за границей.

– Ты серьезно? – выслушав меня, изумился Артур. – Они всерьез уверены, что на Западе их полюбят за угон?

– Да, твоим приятелям надо эффектно и громко подтвердить свою лояльность к Западу. Им хочется славы и адреналина! Зато теперь, когда лидер убит, их план не сбудется, я надеюсь.

И тут Артур неожиданно возразил:

– Нет, моя дорогая, гибель Гоги – еще не конец, эту шайку надо… додавить! Роберт, Оська и Тинка вполне могут провернуть свой замысел и втроем.

– Ты серьезно?! – опешила я. Мне такая мысль даже не приходила в голову.

– Ага. Надо придумать, как сделать так, чтобы точно-точно предотвратить грядущее безобразие… Сейчас никаких мыслей на эту тему у меня нет, потом еще поговорим, ладно? Дела в институте… – Артур улыбнулся, потом пожал мою руку. – Ты не печалься, Аленушка, я всегда готов тебя поддержать. И я правда желаю тебе счастья. Ну все, чао, я тебе еще позвоню!

Он быстро поцеловал меня в щеку и убежал. А я еще некоторое время сидела на трибуне.

Я думала о Нине.

В том, что это именно Нина позвонила Валерии и сообщила той о романе Артура со мной и о моих успехах заодно, я даже не сомневалась. Зачем Нине понадобилось докладывать о моих успехах? Да чтобы побольнее ранить Валерию, задеть ее самолюбие. А значит, разжечь скандал поярче. Ведь чужие успехи задевают сильнее, и чем значимее фигура «обидчика», тем нестерпимей и обида… И тем громче скандал потом. Обидчицей в данном случае выступала я. Соперница, отбившая Артура у Валерии.

Нина всех этих тонкостей, возможно, и не понимала, но она их чувствовала, инстинктивно действуя в «правильном» направлении. Нина вообще остро реагировала на то, что казалось ей несправедливостью: я поступала нехорошо, отбивая Артура у Валерии. Наверное, я представлялась Нине красивой и смелой хищницей, перешедшей дорогу милой и скромной девушке – невесте Валерии, совсем как в популярной песне про цветущие раз в год сады, которую исполняла Анна Герман. Меня следовало разоблачить и проучить!

Нина всегда была сконцентрирована на вопросах справедливости и правды (с ее точки зрения, разумеется). Я разлучила Нину с лучшей подругой – с Леной-прошлой, своим двойником, а значит, поступила плохо. Я шантажировала Нину – вдвойне плохо.

Нина была просто зациклена на некоей справедливости, причем всегда в свою сторону. Она помнила всех тех, кто обидел ее, вольно или невольно. С годами вырос внушительный список ее обидчиков: воспитатели в детском саду, учителя в школе, соседи, друзья, мужчины… Родная мать. Собственные дети! Страна. Советское прошлое.

Нина умела довольно легко сходиться с людьми, быстро заводила друзей, находила их среди одноклассников, коллег, соседей и даже случайных попутчиков. Первое время после знакомства была исключительно приветлива и мила с ними… Но ровно до тех пор, пока в ее голове не включался счетчик обид.

Я после общения с Ниной опасалась сближаться с теми, кто при первых встречах вел себя особо душевно, по-доброму, рассыпаясь в комплиментах и предлагая помощь – короче, располагая к себе всеми силами. Потому что это у них маскировка такая… Ну надо энергетическому вампиру, хронофагу, время от времени заманивать кого-то в свои сети – вот он и привлекает к себе жертв, демонстрируя свои лучшие качества. Нина пила энергию у окружающих, а потом, если жертва ускользала от нее, Нина упивалась уже своей обидой. Сладко и больно, больно и сладко лелеять свои обиды, это особый вид наслаждения. Из серии – как отрывать подсохшую корочку с раны или выдавливать прыщи.

Поначалу, в прежней своей жизни, когда я крепко дружила с Ниной, я ей очень сочувствовала. Особенно в истории с красным яблоком.

Итак, история с красным яблоком Нины.

Нине исполнилось лет десять, когда она оказалась в гостях у своей двоюродной сестры Марины. Марине – уже лет двадцать, она была замужем и ждала ребенка. Как и всем беременным, Марине остро хотелось съесть чего-то вкусненького. В данном случае она мечтала о свежем сочном яблоке, но увы, в ту осень с яблоками в стране возникла напряженка. Они просто не уродились в том году, не удалось собрать большой урожай даже в южных республиках. Да и зима уже наступила, а яблоки – продукт сезонный, не все вкусные сорта хранятся до зимы.

Но Марининому молодому мужу (имени не помню, назову его Васей) удалось отыскать где-то большое красное яблоко. Друг, что ли, привез рейсом откуда-то из южной республики… Вася, ликуя, прибежал к Марине и сразу же вручил яблоко ей, не считаясь с тем, что в доме гости.

Да гости особо и не претендовали на его яблоко, все понимали нюансы этой ситуации и радовались за Марину, ну и за Васю заодно. Трогательно, романтично; только и оставалось, что заливаться слезами умиления, наблюдая, как будущий отец заботится о своей беременной жене.

Но девочка Нина нюансов не понимала. Она тоже хотела попробовать яблоко. Она так и сказала, обращаясь к Марине: «А дай откусить кусочек от твоего яблока!»

Все растерялись. Потом взрослые наперебой заговорили о том, что это подарок Марине, у Марины в животике ребенок, не надо отнимать у нее яблоко, Вася старался… ну и прочее.

Нина упорствовала: «Да мне только кусочек попробовать!»

Но никто не дал Нине и кусочка. Взрослые, продолжая увещевать Нину, увели ее куда-то, Марина осталась с Васей и с яблоком…

В общем, Нина запомнила эту ситуацию на всю жизнь, как ей, тоже ребенку, не дали яблочка попробовать. Нина считала своим соперником даже то дитя, что было в животе у Марины. Ужасные родственники – Марина, Вася, наглый младенец в животе Марины, тетя Галя (мать Марины), собственная Нинина мама («А почему мама не настояла, чтобы мне дали попробовать яблоко, хотя бы маленький кусочек, я же так хотела!»).

Нина вспоминала эту историю с яблоком всю жизнь. Рассказывала ее, всякий раз подчеркивая бессердечие родных.

Эту историю она повторяла при мне часто, на протяжении многих лет, в подробностях, и каждый раз я очень жалела Нину. Потом, спустя десятилетия, когда я уже давно не общалась со своей подругой, я нашла случайно страницу Нины в соцсети. И там она опять жаловалась френдам в Сети на то, как в детстве ей не дали откусить от яблока ма-аленький кусочек… Нина, как всегда, обвиняла своих родных, к этому у нее добавилось обличение экономики Советского Союза: «Даже яблок тогда было не найти!» Сезонность продуктов Нина не учитывала. И то, что яблоки могли в тот год реально не уродиться, – тоже. Ну и вообще Нина пропускала мимо сознания то, что как-то нехорошо было влезать в отношения Марины и Васи и отнимать что-то у беременной…

Сделаю небольшое отступление. Рано или поздно каждый ребенок сталкивается с определенными неприятными открытиями. Например, некоторых детей шокирует информация, что они рано или поздно умрут. И вообще – люди, оказывается, умирают.

Еще одно неизбежное открытие в детстве – что ты, оказывается, не пуп земли и не центр вселенной. Что взрослые (да и ровесники) могут, принимая какие-либо решения, не учитывать тебя и твои желания.

Мне кажется, Нина так и не прошла этот этап взросления, так и не поняла, что она не главная в этом мире. Что люди, даже самые близкие, не всегда собираются идти навстречу всем ее желаниям. Что принципы «вынь да положь мне» или «ведь я этого достойна!» иногда буксуют.

Поэтому Нина всю жизнь пыталась восстановить «справедливость».

Она в своих ощущениях игнорировала и особенности экономики того времени, в котором жила когда-то, и мораль, царившую в ту эпоху, и даже развитие технологий! Как и то, что разные страны развивались по-разному, то опережая друг друга, то отставая. Ведь даже дети развиваются по-разному, но приходят к общим навыкам.

В понимании же Нины в ее детстве и юности (приходившихся на шестидесятые – семидесятые годы двадцатого века) все блага цивилизации уже должны были быть доступны любому человеку. То есть ей, Нине. Поведение людей в семидесятые, по ее мнению, должно было соответствовать нормам двадцать первого века. Логистика и торговля между республиками, странами и континентами должна быть безукоризненно развита, тоже словно в двадцать первом веке: чтобы фрукты и овощи были доступны в любое время года. И так далее, и тому подобное…

Нина как-то не осознавала нюансов времени. Она требовала всего и сразу, она возмущалась даже тому, что в семидесятые годы в СССР отсутствовали в продаже гигиенические прокладки и сотовые телефоны! Что врачи были нередко грубы с пациентами и не спешили с ними «нянчиться», как произошло в двадцать первом веке.

И что среди зимы было невозможно достать яблок.

Ну что, она дожила до тех времен, когда яблоки стали доступны круглый год. И в любое время суток, ко всему прочему. Сделало ли Нину это счастливой?

Кстати, в будущем с яблоками возникли новые проблемы. Они стали невкусными, потеряли свой аромат, их покрывали воском, подкармливали на этапе роста всякой химией и генно модифицировали.

Либо наслаждаться вкусом, либо иметь большой урожай и возможность долго хранить фрукты…

Нет, вкусные ароматные яблоки тоже существовали в будущем – опять же в сезон, а не в сезон они продавались в продуктовых магазинах для богатых, привезенные самолетом из дальних стран. Только и стоили они соответственно…

Но Нина этого не учитывала, она жила по принципу: «Мне все должны, и точка». А того, кто ей не давал нужного, она стремилась обвинить и пригвоздить к позорному столбу – человека ли, государство ли.

С большой вероятностью – да, это именно она наябедничала на меня Валерии, рассказала той по телефону, что я встречаюсь с Артуром. То есть Нина придерживалась своей незыблемой логики: я, Алена Морозова, делаю плохое, и значит, такие вещи нельзя скрывать от общественности… От Валерии в первую очередь.

Кстати, а почему мама Нины, видя то, как ее дочь расстроилась из-за яблока, не пошла на рынок и не купила дочери желанный фрукт? На рынках в те дефицитные времена можно было купить все, даже если случался общий неурожай, только дороже, конечно. Ну ладно, если на нашем районном рынке яблок не продавали бы, то на каком-то из центральных их уж точно можно было достать.

Хотя о чем я? Ни Нина, ни ее мама никуда не ездили специально, они не выбирались за пределы своего района вообще, это я любительница «охоты» в ГУМе и ЦУМе…

Нина труслива, чувствительна, обидчива. Она привыкла жаловаться на «неправильную», такую «грязную» жизнь. У нее даже солнце виновато в том, что ушло за горизонт.

А что в жизни абсолютно правильно, стерильно? Разве что операционная, правда, никто туда без повода и не рвется.

Нина из тех людей, кто постоянно рассказывает про свое ужасное прошлое. И вот это странно – когда дама пенсионного возраста все еще живо мается своими детскими обидами, пережевывает свои детские травмы. Таким, как Нина, всегда все плохо и лучше не будет.

Нина пришла в этот мир не для удовольствий. Она пришла сюда страдать. И подруги ей всегда были нужны только для того, чтобы изливать на них свое нытье.

…Я лежала ночью без сна, думала о Нине и бесилась неимоверно… И это вместо того, чтобы радоваться своему поступлению в институт и публикации в журнале!

Я попыталась отвлечься, задремала, но вместо Нины ко мне внезапно явился Гога. Он смотрел на меня в ночи немигающими глазами, и по лицу его текли потоки воды. Он держал в руках нож. А что, если Гога теперь будет приходить во снах ко мне вечно?

Я смогла нормально уснуть только под утро; проснулась часа через два совершенно разбитой.

Бабаня ушла, оставив мне на столе горку сырников и кастрюлю молока.

Молоко (не магазинное, а из совхоза или колхоза) ранним-ранним утром привозили молоковозы в разные районы города. Покупатели шли с бидончиками за свежим молочком на «точку». Были и очереди, человек на пятнадцать в среднем. Но очередь двигалась быстро, пока молоко наливалось в бидон, продавец успевал у двух-трех человек принять заранее деньги. Молоко раскупали тоже очень быстро: кто замешкался, проспал – оставался без молока. В этой системе были и плюсы, и минусы: с одной стороны, можно было попробовать настоящее, свежее молоко (и проверенное, кстати). Никакой химии и порошка! С другой стороны – покупка этого продукта требовала определенной сноровки и скорости: попробуй вскочи из постели затемно! Ну и без кипячения тут никак, такое молоко долго не хранилось, скисало.

Это была прежняя логистика, логистика старого мира. Когда в деревне рано утром доили корову, а потом везли свежее молоко в город. Это молоко тут же раскупали, и другого такого уже не было, ну если только в магазине купить (да и магазинное молоко тоже приходилось кипятить, ибо оно тоже быстро скисало). То же касалось и свежеиспеченного хлеба, и других продуктов… От этого и очереди.

В мире же будущего, в двадцать первом веке, очередей за молоком и хлебом уже не существовало. На полках магазинов всегда стояло молоко, которое можно было не кипятить и хранить потом полгода, и даже не в холодильнике. Говорят, оно было сделано из порошка, купленного в другой стране… Ну что, у цивилизации двадцать первого века с ее технологиями, развитой химией – стабилизаторами, консервантами и усилителями вкуса – производство и логистика были более совершенны.

И да, натуральное деревенское молоко из-под коровы в будущем надо было тоже как-то специально доставать, искать его… И стоило оно очень дорого.

Говорят, колхозы в советское время нуждались в постоянных дотациях от государства. Так и в двадцать первом веке фермеры требовали дотаций и финансовой помощи от государства. Вот и получается, что в любую эпоху натуральный и свежий продукт – «сложнодобываемое» удовольствие…

На смену колхозам и совхозам пришли агропромышленные холдинги, вытеснив фермеров. Кто знает, что будет в двадцать втором веке? Возможно, сельское хозяйство почти исчезнет и еду станут «выращивать» в пробирке.

…Итак, Бабаня сегодня встала ни свет ни заря, успела купить молоко и даже вскипятить его.

Я съела все сырники, запив целым литром кипяченого, еще теплого молока с шапкой густых и нежных сливок сверху. Такого голода я еще не ощущала никогда! Я отвыкла от сливок на молоке, в будущем его гомогенизировали: оно не расслаивалось на молоко и плавающие сверху жирные сливки. А спустя несколько минут содержимое моего желудка вдруг стремительно изверглось обратно. И эти странные ощущения в груди… я помнила их. Было такое со мной, один раз. Когда я ждала свое первое и единственное дитя…

Слишком жирное молоко или я беременна?.. Беременна!

Я стояла на коленях перед унитазом, и меня буквально выворачивало наизнанку. Хорошо, что никого дома не было, соседи Севастьяновы опять гостили у своих родственников на даче.

И, судя по всему, это был ребенок от Никитина. Но это ведь лишь вероятность?.. С другой стороны, с Артуром мы всегда предохранялись, а вот с Никитиным… 99,99 % – это его ребенок. И все же… Опять эти цифры, одни и те же цифры! Я вроде как все знаю, о многом догадываюсь, но уверенности и покоя мне эти догадки не приносят.

Ребенок решил прийти ко мне в самый сложный момент моей жизни. Ребенок своим появлением ломал мне все, хотя я и мечтала о его появлении… Даже время овуляции пыталась рассчитать. Но столкновение с реальностью, как всегда, оказалось неожиданным.

Поэтому я смеялась и рыдала, облокотившись о края унитаза.

И вот как мне узнать сейчас точно: беременна я или нет и какой срок у беременности? Бедные женщины прошлого, они были вынуждены ориентироваться на свои ощущения, например: тошноту, изменение аппетита; нагрубание (фу, какой противный термин) молочных желез; учащенное мочеиспускание…

Домашних тестов на беременность в эти времена еще не существовало. УЗИ? УЗИ вроде появилось позже, где-то с середины восьмидесятых, если мне не изменяет память, и то это было еще не совсем совершенное УЗИ…

А что было сейчас? Нет, какие-то биологические тесты и анализы в это время существовали, ну и главное – многое определял гинекологический осмотр: врач оценивал изменение цвета и формы шейки матки, ее увеличение. Точность такого осмотра – с 6–8 недель беременности. То есть в данном случае все решала опытность врача.

Словом, раннее определение беременности в эти годы в СССР требовало времени и отличалось расплывчатостью.

Зачем мне требовалась точность? Странный вопрос… Я хотела знать, кто отец моего ребенка. «Впрочем, какая разница, – тут же возражала я самой себе. – Ну что: ты, милочка, просила у высших сил стать матерью, и тебе, кажется, ответили на просьбу положительно! Не проси еще больше, радуйся тому, что имеешь!»

Возможно, моя беременность – это большой плюс, еще и в том смысле, что меня никто не разоблачит как человека, не обладающего писательскими способностями… От беременной женщины не станут требовать гениальных текстов!

На всякий случай я полезла в книгу, в которой Николай собрал для меня варианты помощи на все случаи жизни. Пролистав ее, я обнаружила вот что:

В СССР к этому времени уже существовали ультразвуковые аппараты. Но пока они были только в крупных медицинских центрах крупных же городов.

И Николай дал описание способа, как добиться ультразвукового исследования в Москве. Не совсем законным способом, разумеется.

Но выбора у меня не было: при отсутствии патологий я бы не добилась направления в известный медицинский институт в Москве.

С середины августа погода стала портиться – летнее тепло куда-то ушло, зарядили противные дожди.

Я встала рано утром, сказала Бабане, что еду на собрание в свой институт, а сама отправилась в другой – акушерства и гинекологии.

На улице ногам было холодно, спине в плаще – жарко, ветер рвал у меня зонт из рук. Мне хотелось есть, и одновременно я боролась с накатывающими время от времени приступами тошноты. Еще мне хотелось пить и в туалет. А вдруг я вовсе не беременна, а больна чем-то страшным и смертельным? И во всем виноват переход во времени – это он сгубил мой организм, недолго мне пришлось радоваться молодости и здоровью…

Вагон метро трясся, и меня укачивало, словно я плыла сейчас на корабле в непогоду. Словом, я с трудом вынесла поездку в подземке.

Чтобы отвлечься, старательно прислушивалась к разговорам вокруг.

Опять заметила, что на улицах, да вообще везде в общественном месте, не было слышно мата. Это первое время меня поражало, но теперь-то я привыкла. Нет, бывало, кто-то мог выругаться, но тут же получал в ответ хлесткое замечание со стороны. Люди не боялись ответной реакции, высказывались открыто против матерщинников. Выражаться на публике было неприлично.

Чтобы в пределах общей слышимости ругались дети – да такое здесь представить невозможно. Хотя не исключаю, что между собой, вдали от взрослых, дети, подростки особенно, могли позволить себе крепкие выражения… Но на людях, громко, этих слов они не произносили. Иначе их родителям не поздоровилось бы.

И взрослых за мат при детях жестко наказывали.

Участковый Никитин рассказывал: услышал, как водитель мусоровоза обматерил мелких пацанов, когда те смотрели, как он грузит мусорные баки. Никитин записал номер машины, с дверцы списал номер автобазы, затем потребовал у водителя документы, записал и Ф. И. О. матерщинника. Водителя наказали по месту работы – и рублем, и морально, написали о его проступке на доске позора автобазы. Больше он не позволял себе выражаться при детях.

Да и большинство мужчин при детях и женщинах старались не использовать мата. Даже в деревнях (если вы смотрели старый фильм с Михаилом Ульяновым «Председатель», то, наверное, помните момент, где он приказал на деревенском собрании женщинам закрыть уши и лишь после того крепко высказался).

Почему-то позднее считалось, что в деревне матом не ругаются, а разговаривают. Не совсем так: там матерились, да, но опять же между собой и не в публичном пространстве. И не все.

Открыто и без стеснения на языке мата заговорили в двадцать первом веке, заговорили уже все и везде: и дети, и взрослые, и в городе, за городом… Мат появился в книгах и фильмах.

Но откуда же пошло это убеждение, что в деревнях прошлого разговаривали матом? Возможно, это убеждение возникло после одного из текстов Сергея Довлатова, «Наши». Довлатов – популярнейший в девяностые годы автор. В одном из эпизодов «Наших» писатель с иронией рассказывает о матерящихся крестьянских детях (к тому же грубиянах и обманщиках), о тех крестьянских детях, которых воспел еще Некрасов, и призывает их теперь называть «колхозными детьми». Кстати, помимо Довлатова существовало и много других авторов, стремившихся обличить прошлое. Это был тренд в то время. А что, так называемые тренды, то есть модные темы в искусстве – в частности в литературе, – существовали всегда, начиная, наверное, с «лишних людей», которые появились в литературе девятнадцатого века. Подозреваю, именно с девяностых годов двадцатого века, когда хорошим тоном у писателей было «развенчивать» прошлое, и укоренилось в общественном сознании убеждение, что все деревенские матерятся…

Но… все так, да не совсем так, есть нюансы, как говорится.

Словом, мата на улицах столицы, здесь, в 1979 году, я почти не слышала, зато курили – ой, очень много. Причем курили везде: на улице, дома, на рабочих местах, курили в кафе и ресторанах… Правда, по улицам женщины не ходили с сигаретой, если они и курили, то обычно прятались где-то за углом. Курящим девушкам и женщинам легко могло прилететь замечание от окружающих.

Дымящих прохожих я старалась обходить как можно дальше – от запаха табака меня начинало тошнить.

…Вот наконец и здание института: передо мной стояли корпуса из темного красного кирпича, старинные. На территорию можно было попасть свободно. А вот внутри зданий сидели вахтеры, они бдели, не пуская посторонних, – это я все знала из сведений, оставленных мне Николаем.

Дождь закончился, но с мокрых деревьев еще продолжало капать. Я вдруг заметила, что листья уже начали желтеть. Совсем скоро осень.

Вот нужное отделение, а вот, судя по всему, главный вход, поскольку на двери табличка. Но мне не туда, мне дальше.

Я свернула за угол, увидела железную дверь, крашенную зеленой краской, без каких-либо обозначений, встала неподалеку. Ждала недолго, минут десять. Дверь приоткрылась, из нее выглянула невысокая полная девушка в белом халате, из-под белого колпака у нее выбивалась на лоб прядь русых волос.

– Алена? – негромко спросила она меня. – Это ты мне вчера звонила?

– Да, это я. Зина?

– Зина, Зина я, давай заходи, пока нас тут не увидели! – прошептала-прошипела она.

Я быстро зашла внутрь.

– Направления нет? – нетерпеливо спросила Зина.

– Я же говорила – нет, – ответила я.

– Ой, беда-а… Ну ладно, может, и примет тебя Маргарита Семеновна. Давай сюда, в подсобку. Вот халат, надевай, чтобы в глаза не бросаться. Плащ с зонтом оставь тут. И сумку.

– У меня тут тебе кое-что и доктору, – призналась я.

– Что там? – Она по-хозяйски заглянула мне в сумку. – Это мне? Ой-ой, ничего себе…

– Да, это тебе. – Я сунула Зине в руку импортный шоколадный батончик с яркими синими буквами на белом фоне – редкое и неизвестное лакомство сейчас. Он станет невероятно популярным в начале девяностых. Вот кто знает, что через сорок шесть лет батончик из недоступного лакомства превратится в заурядный товар и будет валяться на полках в обычных дешевых супермаркетах? И в народе будут ходить слухи о его «натуральности». – А это доктору. – Я кивнула на блок импортных сигарет. Такие тоже будут продаваться в будущем на каждом углу – в отдельных табачных лавках или припрятанные в закрытые боксы у касс в супермаркетах. Подобные «знаки внимания» докторам в будущем выйдут из моды. Как и сигареты вообще. Курить станет немодно, даже стыдно. Да и сами сигареты к тому времени будут набивать чем-то химически-ядовитым, а не табаком. Алкоголь тоже потеряет былую власть.

Мир перевернется, ценности поменяются. Об этом всегда стоит помнить: возможно, то, за что человек неистово борется сегодня, завтра будет уже никому не нужно.

– Понятно. В газету твои подарки заверну, – довольно сопя, сказала Зина. – Пошли за мной. Только я не гарантирую, что доктор согласится тебя принять, так что… – Она развела руками.

– Я понимаю, – кротко ответила я.

– Сейчас пойдем по коридору, никому в лицо не смотри, а то спрашивать начнут. И быстро, быстро…

Мы свернули в длинный коридор, все стены которого были завешаны плакатами с довольно страшными рисунками. Здесь пахло чем-то… не знаю, карболкой, что ли? Такой резкий, медицинский запах.

– Маргарите скажешь, что ты моя родственница из Ижевска, – командовала Зина. – Как ты мой телефон-то нашла?

– Света Полозова дала. Сказала, что ты ее должница.

– Ой, да, я ей по гроб жизни обязана, куда деваться… – вздохнула Зина. – Если бы не Светка, я бы ни за что тебе помогать не стала, у нас с этим строго. Маргарите скажешь, что у тебя было направление, только ты его потеряла.

Зина остановилась перед очередной дверью, выдохнула:

– Стой здесь, я первая.

Она зашла в кабинет. Я услышала, как она говорит с доктором. Голос доктора, этой Маргариты, – суровый, Зина частила умильно и заискивающе. «Не примет», – мрачно подумала я.

Через пару минут дверь открылась, Зина втащила меня внутрь, представила:

– Вот она, Маргарита Семеновна.

– Хороша-а… – глядя на меня с неприязнью, сказала еще молодая, в очках, с ядовито-красной помадой на губах доктор. – Залетела и убедиться побыстрее хочешь?

– Да, – произнесла я устало, с максимально честным видом. – Иначе замуж не берут, справку требуют.

– А чего в свою женскую консультацию не пошла, там бы тебе эту справку дали!

– Дали бы, без проблем, но жених требует веских доказательств, – устало произнесла я.

– Вот гад, – с чувством воскликнула Маргарита Семеновна. – Зачем тебе тогда такой? Сейчас не в царской России живем, нечего перед ним плясать, мать-одиночку никто не осудит.

– Знаю. Разведусь после свадьбы, – бесстрастно произнесла я.

– Ну ладно… – вдруг неожиданно помрачнела и одновременно смягчилась суровая доктор. – Ложись сюда, живот оголи. Посмотрим.

Она включила громоздкий аппарат, мало напоминающий те, что были в будущем. Выдавила мне на живот холодного геля, принялась водить по нему специальным датчиком. Крошечный экран ожил, заполняясь черными и белыми штрихами.

Маргарита Семеновна внимательно изучала изображение на экране, напоминающее следы на снегу.

– Есть беременность. – Она указала пальцем в одно из пятен на мониторе. – Недель пять-шесть. Пришла бы ты в начале августа – я бы ничего не увидела, а так – все точно.

– Точно? – переспросила я с ужасом.

– Это тебе не женская консультация, тут оборудование на уровне. – Доктор на стуле отодвинулась от аппарата. – Напишу тебе справку, что поделать.

Зина, стоя у двери, подмигнула мне.

…Выбралась я из корпуса тоже через заднюю дверь. Зина щебетала весело, радуясь тому, что все получилось. Интересно, в каком деле помогла ей загадочная Света Полозова? Впрочем, спрашивать нельзя. Иначе Зина поймет, что я ее обманула.

Николай дал мне лишь алгоритм, как получить эту услугу, подробностей при этом не сообщил: вот номер телефона медсестры, сказать, что от Светы, дарить то-то и то-то, все.

– Ну все, пока, подруга. И счастья тебе в личной жизни, – попрощалась со мной Зина.

С деревьев уже не капало, на тучах появился просвет, в него выглянуло солнце.

Мне было и страшно, и радостно. Я жду ребенка… Высшие силы дали мне шанс стать матерью в моей новой жизни! Я этого хотела, я это и получила – очень быстро. И определенность появилась – я теперь точно знаю, что ребенок от Никитина. Собственно, я о том подозревала с самого начала, но какая-то часть меня словно сопротивлялась этому знанию… Почему, интересно? Я мечтала о ребенке от Артура? Нет, нет, об Артуре лучше забыть навсегда.

Мне вдруг захотелось уединения, чтобы хоть немного прийти в себя.

Я зашла в свой подъезд, а затем пешком поднялась на последний этаж. Если кто-то увидит меня здесь, всегда можно сказать, что ищу кошку, якобы вот только что услышала мяуканье. Легенда о том, что где-то по чердаку бродит кошка, уже прочно укоренилась среди жильцов нашего дома.

Пока поднималась, думала о том, что позже чердаки закроют решетками, двери квартир станут железными, в подъездах появятся домофоны и консьержки – как ответ на взрыв криминала в девяностых. А в двухтысячных опасность перенесется в виртуальную сферу. Грабители станут отнимать деньги у людей через интернет, «разводить» старых и молодых – по телефону, через соцсети…

Нет смысла сравнивать прошлое и настоящее, просто потому, что цивилизация не стоит на месте.

Я оказалась на чердаке, а оттуда по железной лестнице забралась на крышу.

Не знаю почему, но именно здесь я всегда чувствовала себя спокойно. Вроде и одна, и со всеми. Со всем городом. И с этим небом…

Дождь к этому времени совсем затих, светило тихое августовское солнце.

Я села на деревянный ящик, стоявший у широкой трубы (дымохода? шахты вентиляции? я в этом не разбиралась), откинулась назад, прислонившись спиной и затылком к каменной стене.

Ребенок.

У меня будет ребенок…

Не знаю, сколько я так сидела, полностью растворившись в своих ощущениях, как вдруг услышала шаги. Я испугалась, хотела вскочить, но тут увидела, что ко мне по железному настилу шагает Артур. В широком свитере, широких брюках, руки засунуты в карманы брюк. Длинные черные волосы Артура ерошил ветер. «Красивый», – опять с досадой подумала я.

– Привет, – сказала я, когда Артур оказался рядом.

– Привет, – отозвался он и сел неподалеку, на другой ящик.

– Как ты меня нашел? – спросила я.

– Видел из окна, как ты идешь через двор к своему подъезду. Позвонил, а никто трубку не берет, – пояснил он. – Не так уж и сложно догадаться, где тебя искать.

– А зачем ты меня ищешь? Тебе понадобился планшет?

– Нет. Не сейчас. – Он сделал паузу. – Знаешь… Я все думаю о покойном Гоге и этих дурачках, его команде… Надо их остановить.

– Мне кажется, что без Гоги они не решатся на преступление… – неуверенно произнесла я.

– Надо, чтобы они точно не посмели угнать самолет, – перебил меня Артур. Внимательно вгляделся мне в лицо. – Ты как-то странно выглядишь, очень бледная. Устала после экзаменов? С тобой все в порядке?

«Сказать ему? Почему нет. Я никогда от него ничего не скрывала… Но не сейчас, потом скажу!» – решила я.

– Ничего, все в норме, – отмахнулась я. – Но вот что меня удивляет… инфантильность людей! Я вдруг поняла, что ничего не меняется. Эти дурачки (твои друзья) думают: «О, мы прилетим в страну свободы и демократии, скажем там, что сбежали от тоталитаризма и бесправия, и нас на Западе встретят с распростертыми объятиями, нас там обогреют и дадут крышу над головой!» Ну и чего? – усмехнулась я. – Даже спустя почти пятьдесят лет люди руководствуются подобными детскими рассуждениями, вот что я тебе скажу как человек из будущего. Так что ты прав, мы должны убедиться в том, что Тинка, Роберт и Ося ничего больше не натворят. Или того хуже! – внезапно озарило меня. – Они ведь могут еще кого-то завербовать в свою компанию?! И тогда не исключено, что жертв при угоне станет больше!

– Да не друзья они мне, я тебе уже говорил сто раз… Но вообще грустно все это, – хмыкнул Артур. – То, что люди, оказывается, не особо эволюционируют. И в чем тогда заключается прогресс?

– Только в наличии всяких новых изобретений… Предметов, устройств, приспособлений, – усмехнулась я. – А сами люди – да, не сильно меняются.

– Печально.

– Да. Я вот недавно злилась на очереди в магазинах тут, в этом времени, а потом подумала, что с очередями в Советском Союзе не все так однозначно. Есть очереди, и есть – очереди. Они разные! Сейчас, в семидесятые, все стоят спокойно за колбасой, за книгами, за билетами в театр. За молоком, что привез молоковоз в переулок! Торговля происходит относительно размеренно, неспешно, хотя и не без суеты. Но эти очереди возникли не потому, что Советский Союз их породил. Это просто еще неразвиты технологии: нет банковских карт, все расчеты – наличкой, а это долго. Кассиры в магазине вручную пересчитывают купюры, продавцы взвешивают товар и записывают на бумажку, сколько в кассе пробить… Сначала взвешиваешь, потом тащишься в кассу, потом опять к прилавку. Полчаса – в гастрономе, двадцать минут – в булочной-кондитерской! В мое время… ну, в будущем – очередей нет только там, где дорого. Хотя вру: за модными вещами и на модные выставки тоже народ давится в будущем… Правда, и сейчас, и в будущем люди в таких очередях болтают, читают книги – если за билетами в театр охотятся, иногда целую ночь ждут. Есть сейчас очереди за билетами на поезда, где надо отмечаться… В будущем дешевые билеты раскупают моментально. Тоже ажиотаж, потом захочешь куда-то поехать – покупай уже дорогие места! Но! Но. Сейчас есть возможность купить товар по госцене, то есть сейчас часть стоимости покрывает государство. У кого сейчас денег много (у рабочих высокой квалификации, актеров-режиссеров всяких) – тот вообще может не стоять в очереди в магазине, а пойти на рынок – там почти всегда и вкусное деревенское молочко, и отборное мясо… Только уже не по госцене.

– Это понятно, – кивнул Артур. – А какие еще очереди бывают?

– А вот в середине восьмидесятых, ближе к концу восьмидесятых, очереди станут другими – нервными, лихорадочными. Товаров катастрофически станет не хватать, и люди будут вести себя в очереди как одержимые, лишь бы урвать нужное. Это будут не просто очереди, а битвы за выживание. Чувствуешь разницу? Но, опять же, биться будут за те товары, что по госцене, по низкой стоимости. Где-нибудь в переулке у перекупщика можно будет найти нужное, но уже задорого. Без очереди! Почему вдруг так станет? Я не знаю, честно. Слышала, что в конце восьмидесятых дефицит уже создавали искусственно – те, кто хотел развалить СССР. Чтобы народ озлобился и захотел перемен. Не знаю, правда это или конспирологическая теория… Или кто-то шустрый скупал все товары по госцене, а потом продавал по спекулятивным расценкам, оттого и возникал дефицит? Но в будущем люди, особенно молодежь, не поймут всех этих нюансов советского времени. Я в начале девяностых помню пустые прилавки продуктовых магазинов, с рядами консервов морской капусты… И как начиналась битва покупателей, когда на прилавок выбрасывали какие-нибудь говяжьи кости… А потом Союз развалился, товары появились – но уже дорого. Люди вообще часто за Советский Союз принимают тот бардак, что возник в конце восьмидесятых и длился все девяностые. Хотя какой уж там Союз, положа руку на сердце… Это ведь уже другая история, она не про советское время, а про другую эпоху, про развал всего советского. А молодежь в будущем думает, начитавшись про конец восьмидесятых и начало девяностых, наслушавшись тех, чьи сознательные годы пришлись на позднее время: о, какой сплошной стресс был в Советском Союзе – очереди везде, с давкой и драками, какой кошмар! А ведь все не совсем так. С другой стороны, знаю, что сейчас известные люди заходят в магазин с черного хода и покупают отборный товар по госцене: его придержали продавцы – что называется, «для своих». В будущем же магазины и сети начнут накручивать цены… Как это называется? А, картельный сговор! Короче, где лучше, где хуже живется, в прошлом или будущем, – не знаю, я уже запуталась. Наверное, идеала нет? Но… Но сейчас еще можно что-то исправить, а через пятьдесят лет будет уже другой мир, другая история.

Артур слушал меня внимательно, потом еще спросил:

– Уточни, в будущем как все происходит в магазинах? Очереди совсем-совсем исчезнут?

– Время у кассы больше не тратится – платеж проходит в одно касание карточки к платежному автомату, но очередь просто сменит форму. Или еще, про магазины… – Я уже начала сбиваться, мысли у меня отчего-то спутались. – Ты заказываешь товар в интернет-магазине и ждешь доставку. Тебе могут привезти нужное очень быстро или приходится ждать несколько дней… То есть момент ожидания покупки – он в принципе остается, просто ты не стоишь в очереди буквально, а ждешь доставку.

– Понятно. Новые технологии в действии… – пробормотал Артур.

– В будущем есть такое явление, как кешбэк, – то есть тебе возвращают часть денег, что ты заплатил за товар или услугу. Но кешбэк есть и сейчас, у нас в СССР, – это сдача стеклотары и макулатуры. Экологично, экономно… Собственно, потом, спустя сорок с лишним лет, тоже начнут все эти дела с утилизацией…

– Все возвратится на круги своя, – усмехнулся Артур.

– О, вспомнила, что еще общего у этих эпох, в которых я успела пожить! – продолжила я. – В будущем останутся очереди на остановку на автобус или маршрутку в некоторых районах… Но общественный транспорт очень сильно разовьется. Да, и будут еще очереди в лифт – в высотках в будущем. Очередь в детский сад… или уже нет? – Я устала перечислять и замолчала.

– Что еще изменится? – с интересом спросил Артур. – Я не только про очереди, а о ситуации вообще спрашиваю.

– Сейчас врачи могут грубить пациентам, а учителя – школьникам и их родителям. Но при этом существуют абсолютно самоотверженные врачи и замечательные преподаватели, – продолжила я с усилием. – А в будущем ситуация перевернется: начнут агрессивно вести себя пациенты и родители школьников и сами школьники берега потеряют. Хорошие преподаватели сбегут в репетиторы. Ну как-то так, плюсы и минусы вдруг поменяются местами. Что еще? Сейчас частенько ездят за дешевыми товарами в другие города, в будущем – начнут заказывать их с доставкой на дом. Сейчас борются с буржуазным влиянием, потом начнут бороться с инфоцыганами. Сейчас слушают вражеские голоса: радио «Свобода» и «Голос Америки», ну и передачу Севы Новгородцева из Лондона, в будущем же начнут напряженно вслушиваться в то, что вещает загадочная радиостанция «Судного дня», ее еще «жужжалкой» называют… Сейчас некоторые мечтают о жизни за границей, потом, через сорок-пятьдесят лет, начнут мечтать о ранней пенсии. Кстати, у зумеров перед моим путешествием в прошлое возник новый тренд: они стали грезить о том, как выйти на пенсию в сорок лет. Ради этого они максимально экономят, а деньги вкладывают в акции.

– Кто такие зумеры?

Я хотела объяснить, что это поколение, родившееся в конце девяностых – нулевых, но новый приступ тошноты перебил объяснение. Я поднялась, отошла к краю крыши, пытаясь отдышаться. Было не страшно: на краю крыши стоял довольно высокий бортик, где-то до пояса мне, свалиться было невозможно.

– Алена… Ну куда ты, бедовая! – Артур все-таки подошел, взял меня за плечи, потянул назад.

– Я беременна, – не выдержала и призналась я. Я всегда была откровенна с Артуром и даже сейчас не смогла сдержаться.

– Ого… – ошеломленно произнес он. – Ты уверена?

– Да. Ходила сегодня к доктору.

– Ну… это здорово, – удивленно произнес он. – Давай тогда поженимся, как и собирались.

– Да это не твой ребенок! – с досадой произнесла я.

– А чей? Никитина? Ты и с ним, что ли?! – Артур не договорил, зрачки его сузились, лицо странно исказилось, он буквально сдавил мои плечи ладонями.

Был миг, когда я ощутила, что он всерьез собирается скинуть меня с крыши – столько ярости читалось в его лице. Перекинуть меня через бортик у него получилось бы запросто.

– Больно, – едва слышно выдавила я из себя.

Он отпустил меня, отступил.

– Ты… ты знаешь, как таких женщин, как ты, называют, – с презрением произнес Артур, потом развернулся и побежал прочь, в сторону того выхода на крыше, что вел к его подъезду.

Что ж, этого следовало ожидать.

Да, и как-то неприятно будет объяснять потом Никитину, что я жду ребенка от него, – особенно после нашей с ним последней встречи…

Отчего мне, действительно, не стать матерью-одиночкой? Мы с Бабаней справимся. Вместе – справимся.

И похоже, людей действительно нельзя изменить. Артур остался все тем же безумным ревнивцем – я сейчас явственно ощутила его желание убить меня, уж не знаю, что его сдержало в последний момент, наверное, только мысль о ребенке, которого я жду.

О чем он вообще думал, Артур? Что его сейчас так возмутило? Я же ему сказала давно, что люблю другого человека, Никитина, что мы с Никитиным собираемся пожениться и все такое прочее… И Артур вроде бы принял все эти новости, уверял меня, что сосредоточился целиком на науке… А тут эта вспышка ярости! И ведь он реально хотел меня сейчас сбросить с крыши. Я почувствовала его порыв, это его движение… Уж не знаю, каким усилием воли он заставил себя образумиться.

В двадцать первом веке я любила просматривать книжные блоги в соцсетях, отзывы читателей о книгах и сама таких отзывов написала немало, если вспомнить.

Читателей нередко бесила неразумность, а то и вовсе глупость книжных героев. Почему персонажи книг иногда действовали нелогично, вопреки рассудку и логике? Почему в моменты, когда они могли устроить себе счастливую, сытую, спокойную жизнь, автор делал так, что они ломали и крушили вокруг себя все?

Тут ответ только один: для человека важнее не рассудок, а чувства. Когда хочется, а не когда надо. Писатели, придумывая героев, думаю, наделяли их теми же мотивами, что руководили людьми в реальности. Хочется же!

Наверное, человеку хочется в первую очередь счастья, а вовсе не сытости (вопреки пирамиде Маслоу). Хочется правды, а не покоя.

Хотя, конечно, не все писатели улавливали эту тонкую грань, создавая свои истории, и скатывались в так называемую «мэрисьюшность» (то есть когда правильные герои поступали правильно, красиво и удивительно логично; термин произошел от имени Мэри Сью, удачливой и везучей героини какого-то книжного сериала).

Никитин поддался рассудку. Он, как благородный человек, отказался от меня (но он же не знал, что я беременна!) – из высших побуждений, из желания принести мне благо. И что? Я вот стопроцентно была уверена, что, скажи я ему сейчас о своем положении, он мигом заговорит о необходимости свадьбы с ним, потому что меня надо спасать, негоже, если молодая женщина родит вне брака. И он же наверняка еще долго будет себя поедом есть, что решился отказаться от меня ради моего же блага, а оно вон как повернулось…

Никитин сделал для меня очень много, тут же напомнила я себе. Из этих самых благих побуждений он творил для меня добро, в сердечном порыве. А я? Вот зачем я с ним так?! И вообще из него выйдет прекрасный отец и муж…

Чего же хочу я?

Я хочу ребенка.

Давным-давно, в моей первой жизни, когда я тоже была беременна, мне приснился сон. Как будто я держу на руках младенчика – своего ребенка. Я уже родила его. Он – человек. Маленький человек. Тогда, во сне, держа на руках свое дитя, я ощутила всплеск невероятно сильной любви, такое невероятное счастье… Ведь прижимать к сердцу свое дитя – это счастье! Никакими словами этого не передать. Тот сон был словно рассказ о моем рае.

Но я потеряла того ребенка. Тот рай.

А теперь неведомые силы мне его вернули.

И какая разница, что теперь скажут люди, как отнесутся к моему положению, что там скажет Никитин, что ощущает обманутый в своих ожиданиях Артур… Важно только то, что почувствую я, когда возьму своего ребенка на руки, прижму к своей груди.

Я посидела еще немного, глядя в небо, а затем отправилась домой. Там меня уже ждала Бабаня с новостями: оказывается, мне этим утром звонили и просили приехать завтра по указанному адресу. Адрес Бабаня записала карандашом на краешке газеты. Звонивший просил меня явиться с паспортом.

Я сначала испугалась, а потом внимательно прочитала адрес, записанный корявым Бабаниным почерком, и меня немного отпустило. Я ждала этого звонка.

Я вошла в известное здание из стекла и бетона на улице Правды, едва дыша от волнения. Перед тем мне пришлось довольно долго искать бюро пропусков, а прямо перед этим я наблюдала на улице, как заезжает в ворота типографии грузовик с двумя гигантскими рулонами бумаги.

Это было время расцвета периодики – семидесятые. Время, когда в каждой семье выписывали газеты и журналы.

Через несколько десятков лет эта бумажная империя рухнет, все газеты и журналы перейдут в интернет-пространство, а улица Правды, да и вообще весь этот квартал, сильно изменится. Знаменитое здание (памятник эпохи конструктивизма, между прочим) долго будет стоять заброшенным, а в 2006 году и вовсе переживет сильный пожар… Но буквально накануне моего попадания сюда произошло невероятное: в новостях я услышала, что здание решили восстановить и вернуть к жизни. Так странно и удивительно – оказывается, не все обречено на исчезновение. Словно волшебный феникс, прошлое начнет восставать из пепла.

…В большом холле, где располагалась редакция, пахло деревом, краской и… библиотекой. Вернее, книгами. Из открытых дверей доносился стук пишущих машинок, мимо прошли трое мужчин с бородками, в очках; удивительно одинаковые, они спорили о «положительном герое нового времени». Работники редакций? На стенах висели портреты известных лиц – писателей, журналистов.

– По лестнице пройдете, там указатель, – посмотрев мой пропуск, сказал мне строгий вахтер. Перед тем он позвонил кому-то по телефону.

На нужном этаже меня уже ждала дама средних лет в черной юбке и белоснежной шелковой блузе.

– Алена Морозова? Идем, – деловито произнесла она.

Коридор, обшитый темным деревом; мягкий ковер, в котором утопали ноги.

Вот дверь кабинета с табличкой «Главный редактор». Дама постучала в дверь, заглянула в кабинет:

– Борис Николаевич, Морозова пришла. – Потом обернулась ко мне: – Проходи, Морозова.

За столом из красного дерева, под портретами Ленина и Горького, сидел уже немолодой человек: глубокие морщины, седые вихры, пронзительный взгляд. Борис Николаевич Полевой, автор «Повести о настоящем человеке», Герой Социалистического Труда. На столе перед ним лежали стопки папок (наверное, с рукописями?). Он вышел из-за стола, энергично пожал мне руку.

– Ну здравствуй, Алена Морозова, наше юное дарование, присаживайся, поговорим. – Голос у него был низкий, с хрипотцой. Полевой кивнул на стул напротив. – Прошу. Отрывки из вашей повести «Вместе справимся» читал вслух жене. Плакала. Значит, попали в нерв.

Он указал на фотографию женщины, что стояла в рамке на столе, – жена.

– Я рада, что моя повесть понравилась вашей супруге, – искренне произнесла я.

– Финал повести, конечно, можно было сделать пожестче… Но я настоял на вашем варианте. Но это не все. – Редактор хитро прищурился. – У вас будет много дел. Вера Степановна, моя секретарь, вам потом даст расписание. В ближайшее время – запись на радио. У вас возьмут интервью, прочитаете избранные места из повести, какие хотите, расскажете о себе и планах на будущее. Народ должен знать своих героев.

Я кивнула.

– И вот еще что… – Редактор сделал паузу. – Вчера звонили из Мосфильма, там вас тоже будут ждать. Мой товарищ, режиссер, прочел вашу повесть. Сказал: «Эта история – про меня в юности. Хочу снимать».

– Снимут кино по моей повести? – дрогнувшим голосом спросила я.

– Загадывать рано, но есть вероятность, что экранизации – быть. Вера Степановна вам тоже подсказки даст – куда и когда ехать. Если на киностудии вам предложат написать сценарий по повести – соглашайтесь, – строго произнес он. – Это большая удача!

– Спасибо.

– Вы молодец, Алена Морозова. Слышал о вас много хорошего.

Борис Николаевич еще о чем-то спросил, я ответила на автомате.

Потом меня забрала его помощница, та самая Вера Степановна, увела за собой в другой кабинет. Дала там мне инструкции: когда, куда, во сколько ехать, что взять с собой, а потом через лабиринты коридоров повела к кассе, где мне выдали четыреста рублей.

– Не потеряй, – деловито сказала мне Вера Степановна. – Положи в карман юбки, вот булавка, застегни его. Сверху кофтой прикрой. В метро не зевай и сразу домой иди, поняла?

– Надо же, меня на радио позвали… – пробормотала я.

– Так принято, после публикации в «Юности» обычно приглашают на радио, – деловито пояснила Вера Степановна. – Кстати, там с тобой могут заключить контракт о чтении повести.

– Я и читать ее должна?!

– Нет, не ты, с актерами договорятся. Это тоже рублей четыреста.

– Сколько?! Мне еще денег дадут?

– Да. Но держи себя в руках, Морозова. Не теряй голову! Что еще, к чему тебе надо быть готовой?.. Ах да, вот что. За нашими публикациями следят в регионах, могут сделать перепечатку в республиканской прессе. Тоже получишь гонорар. Если получится с экранизацией – дадут еще денег. Тысячи две, думаю, за экранизацию тебе заплатят.

– Две… тысячи?! – Я не могла поверить.

Вера Степановна хладнокровно пояснила:

– Если режиссер позволит стать соавтором сценария – то еще и сверху получишь. Но это если позволит… ты ж совсем неопытная, не представляешь, что это такое – сценарии! Так что это вряд ли, но на всякий случай хочу тебя предупредить. Да, и помни, деньги – это большое испытание, постарайся его пройти достойно!

Я была настолько ошеломлена и напугана всеми этими суммами, что почти не соображала. Добрела пешком до метро «Белорусская», на «кольце» чуть не пропустила свою станцию…

От метро сразу направилась к сберкассе, положила весь свой гонорар на сберегательную книжку, мне так было спокойнее.

Четыреста рублей – это примерно три-четыре средних зарплаты в это время. Если повезет с радиоспектаклем и экранизацией, мои доходы еще увеличатся. И вот было смысл вообще переживать из-за денег, думать о каких-то там кладах, из-за которых приходится рисковать жизнью… Да мы с моим ребенком и Бабаней прекрасно проживем на мои гонорары!

Я пообедала в пельменной на углу Спартаковской и Новорязанской. Мне вдруг захотелось именно тех пельменей… Хотя эта забегаловка была последним приютом голодных людей, считалось «не комильфо» там обедать. Это было место, где питались холостяки, граждане с неналаженным бытом, случайные прохожие.

…Суровая полная женщина варила в большом чане пельмени, вылавливала их шумовкой и раздавала посетителям, шлепая желающим в тарелку еще и сметаны. Есть приходилось стоя, за высокими столиками (на них были горчица, соль и перец баночках). Посетители – одни мужчины.

Но меня обстановка совсем не смутила. Я съела полторы порции пельменей и вышла на улицу немного ослабевшей от сытости, очень довольной (меня даже не тошнило!). И вдруг заметила на противоположной стороне улицы Артура.

Он тоже меня увидел, побежал, не дожидаясь зеленого сигнала светофора, ловко увернулся от проезжавших мимо «жигулей». Водитель остановился и долго кричал Артуру вслед что-то очень недоброе.

– Привет. – Артур подскочил ко мне, подхватил под руку. Потащил в сторону стадиона: – Надо поговорить.

Мы с ним оказались на стадионе, забрались на самую верхнюю скамью. По полю бегали футболисты, тренировались. На нас никто не обратил внимания.

– О чем ты хотел поговорить? – лениво спросила я, чувствуя, как меня неудержимо клонит в сон. – Еще раз собираешься обсудить мой моральный облик?

– Нет. Меня волнуют более глобальные проблемы, – язвительно ответил Артур. – Из головы не выходит эта история об угоне самолета. Надо как-то остановить это безумие. Я собираюсь поговорить с Робертом и Оськой. Что с Тинкой делать… тут я не знаю. Как я понял, с ней беседовать нет смысла?

– Да, у нее все мимо ушей… – рассеянно согласилась я. – И вообще… с ними бесполезно что-то обсуждать. Но Надю жалко. И людей.

– Какую Надю? А, ту девушку, стюардессу. Да, конечно. Я должен кому-то рассказать о заговорщиках, иначе просто не знаю… Не уверен, что мое окружение поймет меня. И поверят ли – ведь, в сущности, я собираюсь сообщить о преступлении, которое еще не совершено. Может, есть смысл посоветоваться с отцом? Но его друзья – родители этих троих…

– Не надо никого вмешивать, – неуверенно произнесла я. – Потом, спустя годы, тебя назовут доносчиком. Скажут, что ты подлец и негодяй, продался КГБ. Ну и про твоего отца то же самое скажут, что он коллег своих пытался уничтожить, стукач, навел напраслину на их детей… Послушай, тебе вообще нельзя во все это влезать, ты будущий ученый… Стоп! – вдруг осадила я саму себя. – Давай сделаем все проще.

– Но что?! – Артур схватился за голову.

– Давай напугаем их: Тинку, Роберта и Осю. И это сделаю я.

– Ты?! – изумился Артур.

– Ага. Ты никак не должен быть в этом замешан.

– А ты? Между прочим, ты еще и в положении, тебе нельзя рисковать, – возразил он.

– Но я же не драться буду с угонщиками. Я их так напугаю, что им мало не покажется, – мстительно произнесла я.

– Ну да, не убивать же их, – усмехнулся Артур.

– На Гогу намекаешь? – с тоской произнесла я. – Да, он мне чуть не каждую ночь снится, приходит мертвый…

– Господи, Алена, я не хотел тебя огорчать! – вскричал Артур.

Я зарыдала.

– Перестань. – Он вдруг обнял меня. – И прости меня. Ты говорила Никитину про ребенка?

– Нет… я собираюсь стать… матерью-одиночкой… мы с Бабаней… мы малыша сами воспитаем. И никто нам не нужен… – всхлипывая, призналась я.

– Алена… Алена, успокойся, – бодро произнес Артур. – Успокойся, слышишь? Это хорошо, что ты ничего не сказала Никитину. И не говори ему ничего! Потому что это будет мой ребенок. Мы поженимся.

– С кем? – с изумлением спросила я.

– С тобой, дурочка! – засмеялся Артур. – И твой ребенок станет моим сыном. Или моей дочерью. И мы с тобой будем жить долго и счастливо. И умрем в один день, лет через сто.

– Ты готов принять чужого ребенка? Ты, мужчина? – недоверчиво произнесла я.

– Вот именно, я – мужчина! Но почему – чужого? – обиделся Артур. – Твоего ребенка! Который будет нашим. Что такого-то…

– Как-то это странно, – неуверенно произнесла я. – Но, наверное, надо все-таки сказать Никитину про ребенка… Это очень нехорошо – скрывать ребенка от родного отца. Я обязана это сделать.

– Господи, какие вы там действительно все странные, в этом своем будущем! – возмутился Артур. – Формально ты права, конечно, а по факту ты этой своей правдой только всех взбаламутишь. Такую новость не сохранить в тайне. Народ обсуждать нас всех начнет, осуждать, ахать-охать, к ребенку потом приставать начнут с расспросами и разговорами: «А где твой настоящий папа, а не обижает ли тебя приемный папа, а как ты, бедолага, своих пап вообще различаешь…» И потом – не надо нас с Никитиным лбами сталкивать, – жестко произнес Артур. – Он за тебя начнет бороться, а я тебя ему отдавать не собираюсь, между прочим.

– Никитин от меня отказался, – мрачно заметила я. – Он сказал, что не пара мне, не готов мою молодую и талантливую жизнь заедать.

– Но он ведь тогда еще не знал о том, что ты ждешь ребенка? Не знал. А вот теперь представь, что произойдет, когда ты ему откроешься: «Станислав Федорович, я жду ребеночка от вас, но замуж пойду за Артура Дельмаса, в свидетельстве о рождении ребенка его отцом запишут, а не вас». Так?!

Я молчала.

– Точно вы там все в будущем замороченные! – с яростью произнес Артур. – Под кожу друг другу готовы залезть, все раны расковырять – и сами себе, и друг другу… Проще надо быть, проще! У вас там у всех горе от ума случилось, люди до того дошли в искусстве самокопания и вытаскивания наружу своих сомнений, что вообще детей перестали рожать, не ты ли это мне сама рассказывала?

– Ты меня не любишь, – подумав, печально заметила я. – Ты сейчас просто хочешь стать победителем в этой игре. Хочешь завоевать меня, но… это же не про любовь. Просто в тебе самолюбие кипит, ты рвешься победить соперника, то есть Никитина, вот! А потом я тебе надоем. Особенно если растолстею из-за родов, у меня появится целлюлит…

– Что-что у тебя должно появиться? – с ужасом перебил меня Артур. – Я чего-то еще не знаю про будущее? Что с женщинами такое там стало происходить?

– Целлюлит – это когда кожа становится неровной и бугристой…

– Алена! – с яростью произнес Артур. – Я таких слов и явлений не знаю. Честно. Но вы там все окончательно чокнулись, в своем двадцать первом веке. Перестань морочить голову себе и мне. У любимых женщин целлюлита не бывает. Я тебя люблю, и точка.

– Я сейчас почти две тарелки пельменей съела, – пробормотала я растерянно.

Артур вдруг засмеялся и обнял меня.

– Ты такая лапочка, – с нежностью произнес он. Да он сейчас буквально сюсюкал со мной! – Я буду любить тебя всегда и любой. Потому что ты… ты как Солнце, понимаешь? А Солнце не может быть толстым и старым или, там, с неровной кожей…

– И ты готов воспитывать не своего ребенка? – прищурилась я.

– Да, – легко, даже не задумываясь, ответил Артур. – Потому что я понял: без тебя мне скучно и безрадостно жить. А все остальное мы можем легко преодолеть.

Я усмехнулась недоверчиво. Потом принялась рукой щупать у него на спине между лопаток.

– А что ты делаешь? – с интересом спросил он.

– Ищу, не прорезываются ли у тебя крылья…

Артур засмеялся и принялся меня целовать. Это был нечестный прием: я не могла устоять против его поцелуев.

Наверное, он просто легкомысленный юноша – еще сам не понимает, что творит, ведь ему всего лишь двадцать два года. Да, в эту эпоху люди взрослели быстрее, и все же… Или таков был характер Артура изначально, а характер и темперамент у людей, говорят, не меняются даже с годами. Это как вшитая природой программа. Она может измениться только в крайнем случае, совсем уж при невероятных обстоятельствах, если человек пройдет через горнило каких-то тяжелых испытаний. Да и то не факт, что характер изменится, насколько я знаю психологию.

Артур был легким на подъем, веселым и еще (не люблю это слово, но другого нет) позитивным человеком. Оптимистичным, жизнерадостным. А я и в прошлом, да и сейчас вечно ждала подвоха, отличалась тревожностью, не могла не рефлексировать. Пусть и тяжело, но надо признать за собой эту особенность. А вот Артур был изначально добр и незлопамятен. Но при этом – вспыльчив и ревнив.

Мы с Никитиным были во многом похожи. Но дышалось мне легче только рядом с Артуром. Никитин мне чем-то напоминал Левина из «Анны Карениной» Льва Толстого. Никитин постоянно рефлексировал, у него была какая-то предрасположенность к страданиям… рядом с ним мне было как-то… мучительно?

– Я ревнивая, – произнесла я между поцелуями.

– Я в курсе, – засмеялся он.

– Если я замечу, что ты смотришь на других девушек…

– Я знаю: ты тогда от меня уйдешь, – сказал он. – Но ты тоже должна знать. Все, что было у тебя с Никитиным, – это пусть останется в прошлом, забыли. Но в будущем, пожалуйста, не делай больше так.

– Ты тоже ревнивый, – не могла не заметить я. – В прошлой жизни, если помнишь, ты… – Я не договорила, вспомнив склеп Дельмасов и табличку на стене – с фотографией Артура, датами жизни и смерти под ней. Артур ведь тогда погиб, приревновав Валерию к Борису.

– Молчи. Я это учел, – серьезно произнес Артур, поняв мой намек. – Я тоже ревнивый, да, и я таким буду всегда, я не изменюсь, но теперь я приспособился обуздывать свою ревность.

Точно, он как будто читал мои мысли. Или мы с ним одинаково думали?

– И что дальше? – спросила я.

– Что дальше… – Он задумался ненадолго, потом сдержанно и деловито произнес: – Сделаем так: покажем всем, что мы с тобой жених и невеста. Больше скрываться не станем. Вечером, поздно, правда, но что теперь… так вот, ближе к ночи домой придут родители – и я представлю тебя им, как и собирался… представлю им наконец как свою любимую. Потом распишемся. Покажешь справку, что ты беременна, затягивать с регистрацией в ЗАГСе не станут. Будешь жить у нас. У меня.

– У тебя? – растерялась я. – С твоими родителями?

– Да, а что такого? – удивился Артур.

– А они… вдруг они против? И их можно понять: придет какая-то чужая девица, займет жилплощадь… Ты что, просто поставишь их перед фактом?

– Да, просто поставлю, – спокойно произнес он. – Конечно, хотелось бы сделать все постепенно, без спешки, подготовить всех… Но у нас особые обстоятельства – ты ждешь ребенка, тут не до церемоний и рассусоливания.

– А если твои родители будут против нашего брака? Мало ли, я им не понравлюсь…

– Мои родители – нормальные люди, и ты нормальная девушка… Умная, талантливая, порядочная. Не пьешь и не куришь.

– Ты знаешь, кто я на самом деле! И какая я! – нервно засмеялась я.

– Но зато они всего этого не знают, – хладнокровно парировал Артур. – Как и не узнают никогда того, что ребенок, которого ты ждешь, не от меня. А раз эти условия не прописаны в условиях задачи, то их можно и не учитывать. Но почему тебя беспокоит именно эта сторона вопроса, разве в будущем все как-то иначе происходит со сватовством?

– Да, – ответила я. – Жених с невестой сначала должны встать на ноги, обзавестись своим жильем, не садиться на шею родителям, заранее планировать детей…

– Вроде бы все верно, как будто хорошая схема, – одобрительно произнес Артур и обнял меня, словно утешая. – Только, как я понял, она почему-то дает сбои, да? Ведь у вас там, в двадцать первом веке, проблемы с демографией? Ну вот, получается, «старая» схема, когда старшее поколение с радостью и любовью ждало от детей появления внуков, более эффективна.

– Хорошо, пусть все будет по-твоему, – с отчаянием произнесла я. – Не стану заморачиваться… Я и без того всего боюсь. Вечно ожидаю какого-то подвоха.

– Отлично. Просто доверься мне. – Он поцеловал меня в лоб. – Идем.

Мы вышли со стадиона, и Артур повел меня к цветочному магазину, что находился на соседней улице в стеклянном павильоне, поделенном пополам с парикмахерской.

Ассортимент в цветочном был небольшой: гладиолусы, астры и гвоздики. Скоро все эти букеты сметут перед первым сентября. На полках возле стен стояли горшки с комнатными растениями…

– Какие цветы тебе больше по душе? – спросил меня Артур.

– Астры, – сказала я.

– Пусть по-твоему, астры так астры, – мирно, в тон моим речам, согласился он. Девушка-продавщица собрала нам букет из разноцветных астр, Артур расплатился и повел меня под руку к дому.

– Еще одна попытка представиться женихом и невестой, – опять засомневалась я. – Ты уверен, что сейчас у нас с тобой все получится?

– А что нам может помешать в этот раз? – удивился он. – Перестань тревожиться, все хорошо.

Мы обошли наш дом и свернули во двор – так, напрямую, можно было быстрее пройти к подъезду, в котором жили Дельмасы.

Вечернее солнце запуталось в листве, напоминающей о близкой осени. Зеленых оттенков в ней было все меньше, а медовых, желтых, рыжих – мелькало все больше.

– Сейчас, в цветочном, увидела эти комнатные растения… И вспомнила. У меня же дома растет дуб, тоже в горшке, – вдруг спохватилась я. – Надо его пересадить. Но где? Здесь, во дворе, или в палисаднике поблизости?

– Ты очень оригинальная девушка! – засмеялся Артур. – Мало кто выращивает дома настоящие деревья, а не цветы.

– У этого дуба есть своя история, рассказывала ли я тебе? И этот дуб уж не знаю как, но в моих мыслях почему-то связан с тобой. Со стихотворением Франтишека Грубина в переводе Владимира Яворовского. Я тогда учила тебя пользоваться поисковиком в планшете.

– Да, помню, – кивнул Артур. – Я еще удивился, что в будущем всю нужную информацию можно отыскать не сходя с места. Тоже все время кручу в голове эти строчки из стихотворения Грубина, они как будто стали моим девизом:

Я не ответила Артуру, прислушиваясь. Как знакомо поскрипывают качели во дворе… На них кто-то раскачивается. И эти сполохи рыжего, что мелькают между ветвями и желтыми листьями…

Голова у меня закружилась, я сжала в руках букет, словно пытаясь удержаться за него как за поручень.

– Не может быть… – пробормотала я, не веря своим глазам.

– Да кого ты там узрела? – Артур вгляделся вперед, сквозь еще густую растительность, и вдруг помрачнел.

Это была Валерия – там, за кустами. Это она раскачивалась сейчас на качелях, то наклоняясь вперед, то высоко задирая ноги в кедах, словно пыталась взлететь. Это ее рыжие волосы – они как языки пламени сверкали в лучах вечернего солнца. На Валерии была пионерская форма, в такой же ходили и пионервожатые: синяя юбка, белая рубашка. Ремень с железной пряжкой. «Взвейтесь кострами, синие ночи…» – даже мелькнуло у меня в голове.

И тут Валерия заметила нас.

– Артик! – крикнула она, бесстрашно спрыгнув в полете. Пустые качели за ее спиной с лязгом продолжили движение вперед-назад. – Это ты там прячешься? Ну выходи! А я ждала тебя. Целый день ждала.

Мы с Артуром вышли из-за кустов. Артур не отрывал глаз от Валерии. Да и я растерялась. Ведь мы с ним уже давно забыли об этой девушке!

Валерия приблизилась, и я разглядела следы загара на ее щеках – неровные, красноватые. Рыжие плохо загорают. Но, кажется, она должна была прибыть в Москву немного позже? Вожатая сбежала из пионерского лагеря или ее оттуда изгнали?

– Ты же должна была вернуться совсем перед сентябрем, разве нет?.. – пробормотал Артур. Оказывается, и он подумал о том же.

– Соскучилась, вот и вернулась пораньше. – Валерия улыбнулась, но ее зеленоватые глаза горели холодным огнем. – А ты, вижу, не очень меня ждал. Занят был? – Тут она повернулась ко мне, оглядела с ног до головы: – О, писательница! Твой роман уже напечатали, я слышала.

«Не роман, а повесть…» – машинально подумала я. Но Валерия все обо мне знала, получается.

– Валерия, быть может, побеседуем в палисаднике… – начала я.

Но она перебила меня:

– А вы гуляли? Мило. Артур обожает гулять. Артик, помнишь, как мы зимой по улице Горького бродили, а ты мне стихи читал? А теперь ты, видимо, решил переключиться на прозу?

Артур прокашлялся:

– Ты знаешь, мне надо было тебя предупредить…

– О чем предупредить?! Что ты себе другую нашел? – Голос Валерии звучал пронзительно, на весь двор. – Мне добрые люди все про вас рассказали. Ты ведь все лето с этой лимитчицей провел, да?

– Алена не лимитчица…

– Молчи! – Она резким движением выхватила у меня из руки букет и принялась ломать цветы, бросая их себе под ноги. – Кто ты такая?

Она уже топтала ногами астры.

– Прекрати! – Артур встал между нами, закрывая меня. – Зачем эти публичные истерики?

– А как еще я должна реагировать! – Валерия оттолкнула его. – Ты меня променял на какую-то… неведому зверушку из ниоткуда!

Я вдруг вспомнила чье-то высказывание: «Если началась гроза – не пытайся ее остановить, просто пережди». Но очень скоро поняла, что гроза может разрастись до размеров бури.

– Валерия, давай действительно поговорим в другом месте. Не здесь, – спокойно произнес Артур.

– О чем поговорить? О том, как ты, Алена, украла моего парня? Или о том, как врешь всем? – Она кричала, хохотала, обращаясь ко мне, и хохот ее в колодце двора звенел, как разбивающаяся о каменный пол посуда – резко, звонко, гулко. – Людей ты боишься, да… Пусть все о тебе узнают, падшая ты женщина!

– Хватит! – Артур схватил Валерию за плечи. – Ты не знаешь, о чем говоришь!

Она вырвалась, на глазах ее блестели слезы ярости.

– Знаю! Ты выбрал ее. Но запомни: я не та, кто будет все молча терпеть! – выкрикнула она Артуру в лицо и повернулась ко мне. – А тебя… Я тебя проклинаю. Не видать тебе счастья, разлучница.

Артур посмотрел на валявшиеся в пыли растоптанные астры.

– Я ведь как чувствовала, – потерянно прошептала я. – Ничем хорошим это не закончится…

– Я уехала в детский лагерь работать. Работать! – звонко чеканила Валерия хорошо поставленным командным голосом. – Представляете, что такое детский лагерь? Через три часа после того, как я там оказалась, я забыла собственное имя – вот сколько там суеты и разных дел!

Где-то высоко из распахнутого окна зазвучала знакомая песня. Анна Герман пела о том, что сады цветут всего лишь один раз в год и как «красивая и смелая дорогу перешла» милой и скромной девушке-невесте [1]. Да это наваждение какое-то!

Я подняла голову: открытые окна, кто-то свесился с балкона, разглядывая нас сверху. Случись подобная сцена в публичном пространстве в будущем – о нас забыли бы к следующему утру, ну, может быть, посетовали в домовом чате на вопли во дворе, да и только. Или сняли бы видео… Но сейчас была иная ситуация. Иное время. Я сжала пальцами виски и, словно выпав на миг из реальности, машинально подумала: «А почему сады цветут один раз в год? Ну да, раз в год, но – каждый же год!»

То, что происходило сейчас, рушило мою репутацию. Как и репутацию Артура. Наше с ним будущее Валерия топтала в песке, как те цветы. Шепоток за спиной будет преследовать нас годами теперь. И ладно бы я, ладно Артур… Но мой ребенок теперь войдет в этот мир под недобрые сплетни!

Я должна все это исправить… Что-то надо сделать, и очень быстро, да только вот что?!

– Чего ты тут скандал учинила? – вдруг грозно и громко произнес Артур. Он явно намеревался играть по правилам Валерии, он тоже включился в эту странную игру – на публику. – Что ты нам про работу свою рассказываешь… Ты про своего любовника Бориса нам лучше поведай!

Миг – и Валерию уже было не узнать. Она осеклась, побледнела – веснушки еще явственнее проступили у нее на лице.

– Да, не ты ли в том лагере с самого начала лета взялась хвостом крутить перед Борисом? А?! – звонко воскликнула я, подхватив мысль Артура. – С другим вожатым! Целое лето у вас с ним там роман был, ни на письма Артуру не отвечала, ни к телефону не подходила… Артуру из лагеря звонили, про тебя рассказывали… Тебя ведь из-за романа с Борисом из лагеря выгнали раньше времени, да?

Валерия внезапно разрыдалась и побежала прочь со двора.

Я посмотрела ей вслед, увидела, что дальше, у выхода, маячит Нина с Мироном на поводке. Валерия пробежала мимо Нины. А потом Нина поспешила вслед за Валерией, таща за собой упирающегося Мирона, которого, как всегда, тянуло в противоположную сторону.

– Ужасно, – с яростью прошептал Артур. – Этой дурочке захотелось нас публично казнить…

– Я знаю. Но мне ее теперь жалко… – едва слышно ответила я.

– Ха. Она хотела публичного скандала и совсем не ждала, что ей ответят тем же. Она очень самоуверенна и… глупа. Не представляю, как я мог любить ее. Неужели я в прошлой жизни погиб из-за этой скандалистки и интриганки?! – Он помолчал, потом добавил: – Тебе ее жалко? Зря. Валерия никак не пострадает из-за своей сегодняшней выходки. Живет она далеко отсюда, в скором времени их дом снесут. Она опять куда-то переедет, на окраину… Сплетни о ее романе с Борисом до ее окружения не дойдут, останутся в нашем дворе. А нам здесь еще жить, между прочим, среди всех этих сплетен. Нашему браку, нашему ребенку все это не на пользу.

Он думал о том же, что и я.

Я вдруг вспомнила «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл – как Ретт Батлер беспокоился о репутации семьи – ради будущего своей дочери, Бонни. Сейчас Артур защищал меня и будущее моего ребенка. И вообще, почему я жалею Валерию? Я же знаю, что со временем она превратится в настоящее чудовище, она будет замешана в преступлениях в девяностые годы, станет этакой «атаманшей» преступного мира…

– Ты прав, – с трудом произнесла я. – Из-за этой девицы тебя убьют в прошлой жизни… нечего ей сочувствовать. Но все хорошо – мы сумели избежать ошибок прошлого, теперь твоей жизни ничего не угрожает!

– Ты думаешь, Валерия не вернется? – пожал плечами Артур. – Хотя… с чего ей возвращаться?

– Если помнишь, в прошлой жизни тебя убил Борис. Все из-за нее! Ты ревновал Валерию к нему, она тебя провоцировала, как всегда… ну и Бориса она тоже провоцировала, затеяв эту встречу втроем. Она столкнула вас – тебя и Бориса, любительница эффектных сцен… И Борис тебе воткнул свой нож прямо в сердце, ты умер практически сразу. Нет, нет, мне ее уже не жалко!

– Помню ли я свою смерть… – усмехнулся Артур. – Эту информацию уже никогда не забудешь. Ладно, идем ко мне. Скоро родители придут, познакомлю вас наконец.

– Не сегодня. Не сейчас! – встрепенулась я.

– Ну вот, ты сама опять все откладываешь! – возмутился он.

– Потом, позже, – нетерпеливо произнесла я. – Пусть все эти слухи улягутся хотя бы…

– Ладно, тебе виднее, – сказал он и на виду у всех любопытных граждан, выглядывающих из окон, обнял и поцеловал меня – медленно, демонстративно. – Тогда до завтра?

– До завтра. – Я провела рукой по его волосам.

Дома все было тихо и спокойно: и Бабаня, и Севастьяновы у себя были прикованы к телевизорам, шла интересная передача о здоровье. Если они и узнают о сегодняшней сцене во дворе, то не раньше завтрашнего дня. Как и о том, что у меня роман с Артуром Дельмасом. Как и о том, что я беременна…

Но что-то продолжало меня беспокоить. Да, вроде бы людям вокруг более-менее все ясно с ситуацией вокруг Валерии и нас с Артуром… и все-таки надо что-то… «докрутить»?

Уже почти стемнело, когда я выглянула во двор и в свете фонаря заметила, как выходят из подъезда старушки. Популярная передача закончилась, и теперь, верно, они хотят обсудить ее, как и сегодняшний скандал с Валерией?

Я быстро оделась (к вечеру похолодало), схватила полупустое мусорное ведро (ну должен же быть повод выйти сейчас!) и уже через несколько минут оказалась у помойки. Вытряхнула ведро в мусорный бак и вежливо крикнула старушкам на лавочке:

– Добрый вечер!

Они дружно обернулись в мою сторону. Одна из них махнула мне рукой – подойди, мол. Я послушно приблизилась к ним.

– Алена, а ты чего так поздно? – елейным голосом спросила меня Мария Сергеевна.

– Да вот, забыла сегодня мусор вынести, – пояснила я.

Старушки переглянулись, а затем с каким-то тревожным любопытством опять уставились на меня. Вопрос о сегодняшней сцене во дворе, в которой участвовали я, Артур и Валерия, буквально висел в вечернем прохладном воздухе.

– Все тайное рано или поздно становится явным, – произнесла я задумчиво, для разминки.

– Так это правда, что ты теперь с Артуром Дельмасом встречаешься? – осторожно спросила Надежда Петровна.

– Да, – произнесла я сдержанно.

– Но как, у него ж Валерия эта была… И замуж они собирались вроде! – возмущенно напомнила Клара Рафаиловна.

– Собирались, – согласилась я.

– Ну так же нельзя! – еще больше возмутилась Клара Рафаиловна. – Разбивать пару… А вдруг Валерия никого больше не найдет, останется одна всю жизнь… Сколько я таких историй знаю, где у девушки судьба разбита из-за соперницы… – Она не договорила, всхлипнула. Что-то личное, полагаю? Да и вообще разлучниц не любили во все времена.

Я терпеливо пояснила:

– Все так… Но у нас другая история получилась. Артуру еще в начале лета донесли, что Валерия стала встречаться в лагере с другим вожатым, с Борисом. А Борис – сынок известных людей, с положением, выгодный жених… Короче, там, в лагере, Валерия теряться не стала. И вот что Артуру делать, когда он об этом узнал? Он со мной решил посоветоваться – как ему в этой ситуации поступить. Я же, можно сказать, будущий инженер человеческих душ… Писатель! Про женскую психологию знаю, и вообще… Он очень ревновал Валерию, уже хотел туда, к ней, ехать.

– И поехал бы! За любовь надо бороться! – решительно произнесла Клара Рафаиловна. – Мало ли, затмение нашло на девушку, увлеклась другим парнем… вскружил ей голову этот Борис, помутился у нее рассудок на этой почве!

– За любовь – надо бороться, да, – согласилась я. – Но это Артур Валерию любил, а она искала себе выгодную партию. Борис оказался более солидным женихом.

– И ты, конечно, Артуру мозги на место поставила! – ехидно воскликнула Мария Сергеевна.

– Нет. Наоборот, я советовала Артуру больше наукой заниматься, – вздохнула я. – Не ломать дров, не устраивать сцен ревности… Ну хочет Валерия выгодного жениха – так пусть найдет свое счастье с Борисом. В общем, Артур решил предоставить Валерии свободу. – Я помолчала. – А раз она свободна, то и он тоже. Я ему нравлюсь, да и он мне тоже.

Клара Рафаиловна сидела выпрямив спину, будто судья на трибуне, а Надежда Петровна теребила кончик платка, избегая смотреть мне в глаза.

– Эх, молодежь… – вздохнула Мария Сергеевна с досадой. – Слышали мы, шуму-то было сегодня… Валерия-то верещала как резаная.

Клара Рафаиловна резко воскликнула:

– Весь дом теперь знает, как твой Артур невесту бросил! И ты тут замешана. Нехорошо, Аленушка. Не по-людски.

– Да вы не понимаете… – Голос у меня дрогнул.

– А ты объясни! – Надежда Петровна вдруг оживилась, наклонившись вперед. – Может, и правда не все так просто?

Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Свет от фонаря слепил глаза, а где-то за спиной, в кустах, лениво щебетали воробьи, укладываясь спать. Потом я заговорила:

– Только между нами, ладно? Артур… Он еще в начале июня получил письмо. От друга из того лагеря, где Валерия работала. Я это уже упоминала. Но теперь о подробностях. Короче, там написали, что она… – Я замялась, делая вид, что подбираю слова. – Что она с Борисом, тем вожатым, близость имела, я извиняюсь. Не раз и не два.

– Ой, беда-то какая! – ахнула Надежда Петровна, хватаясь за сердце. – Развратница… Как ее с детьми-то работать пустили!

– А он как, Артур? – впилась в меня взглядом Мария Сергеевна. – Не поверил, наверное? Ревнивый же парень!

– Поверил, – твердо ответила я. – Я же говорю: он уже хотел все бросить, в лагерь ехать. Я его отговорила. А вдруг он бы того Бориса убил бы? И что бы с его родителями стало, с братом Колей? Посадили бы Артура в тюрьму лет на двадцать, прощай наука… Вот тогда он… – я опустила глаза, чтобы скрыть фальшь, – тогда он и решил, что не станет Валерию удерживать.

– А может, наговорили на нее? – напряглась Клара Рафаиловна. – И не было ничего! Детский же лагерь, какие там шуры-муры среди вожатых!

– Наговорили? А то вы эту Валерию сами не видели, – пожала я плечами.

Старушки замолчали, задумались. Вспомнили, насколько вызывающе вела себя Валерия! Потом Надежда Петровна спросила:

– А чего ж она сюда прибежала, скандал сегодня устроила? Чем она недовольна? Нашла себе жениха посолиднее, почему об Артуре вдруг вспомнила?

Я ответила не сразу, словно пытаясь разгадать загадку:

– Думаю, Борис не спешил ее своей невестой сделать. И Валерия к концу третьей смены это поняла. И решила все переиграть, вернуть Артура обратно. Она девушка голосистая… Какая пословица есть на эту тему? А, «лучшая защита – это нападение»! Да вы сами сегодня все слышали.

– Понятно дело! Валерия виновата! Просчиталась она, перемудрила! – воскликнула Клара Рафаиловна, хлопнув ладонью себе по колену.

– Но почему же Артур раньше молчал-то? – не унималась Мария Сергеевна. – И ты про него скрывала… А у вас отношения, оказывается.

– А сначала непонятно людям, что у них отношения. Беседуют как друзья, советуются… И лишь потом приходит осознание, что все серьезно между ними. Зачем кричать раньше времени о своих чувствах? – вздохнула я. – Да и больно было Артуру попервоначалу, он из-за измены Валерии переживал. А я… – я прикусила губу, словно борясь со слезами, – я сначала старалась просто поддержать его, о любви не думала. Не бросать же человека в такой момент?

Надежда Петровна вытащила платок и шмыгнула носом.

– Ах, детки… Все у вас как в кино.

– Так и есть, – кивнула Клара Рафаиловна. – Переживаешь из-за какого-нибудь негодяя, а потом понимаешь, что все это время рядом с тобой была она, твоя настоящая половинка…

– Точно! – подхватила Мария Сергеевна. – А Валерия эта совсем бесстыдница. Лера-холера!

Я скорбно улыбнулась. «Правильная» картинка, похоже, уже сложилась в головах моих собеседниц.

– Получается, Артур – пострадавший в этой истории, – подвела итог Клара Рафаиловна, разводя руками. – Но ты, Аленушка, добрая душа, не бросила его в беде.

– Просто сердце не камень у меня, – прошептала я, опуская голову. – Он же хороший парень.

Старушки зашумели, перебивая друг друга:

– Теперь все прояснилось… Не позволим про тебя сплетни распускать!

Мария Сергеевна вдруг потянулась ко мне, сжала мою руку в своей шершавой ладони:

– Ты прости нас, глупых старух. Сгоряча осудили.

– Ничего, – улыбнулась я. – Сама виновата: надо было сразу вам все объяснить.

– Да ты ж из скромности молчала! – воскликнула Надежда Петровна. – Золото, а не девушка!

Когда я пошла к подъезду, за спиной донеслось:

– Говорю же, Аленка – вылитый Володя покойный! Вся в отца. Такая же благородная…

– И Артуру повезло. Теперь хоть с умной и доброй девушкой жизнь проживет, не то что с той вертихвосткой до скончания века маяться!

Дверь подъезда захлопнулась за мной, заглушая эти речи. Я прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. Получилось. Теперь сплетни заработают на нас.

Моя репутация и репутация Артура не сильно пострадают теперь. Виновной назначена Валерия. Мы с Артуром поженимся, родится мой ребенок… А мойры, плетущие судьбы (такими мне казались старушки, собиравшиеся на лавочке возле дома), создадут правильный узор на полотне жизни. Тот, что нужен мне.

Да и вообще от неравнодушных граждан было много пользы. Дети в эти вроде бы «бесконтрольные» времена бегали везде свободно и лазили куда ни попадя, прыгали с гаражей, рискуя жизнью, и целый день проводили без присмотра, словно не существовало маньяков. Все так, кроме одного нюанса: за общественным порядком следили окружающие, прохожие. Дворники, неравнодушные жильцы, сторожа, соседи не позволяли детворе забираться в опасные места, вернее, гоняли всех оттуда только так, жаловались в школу и родителям. Конечно, не всегда всё и всех удавалось контролировать, но жизнь детей прошлого не являлась такой уж беспечной и полной риска, как принято было представлять впоследствии.

Наверное, кто-то помнит миниатюру в исполнении Аркадия Райкина из фильма «Люди и манекены» и цитату оттуда – о ребенке, за которым приглядывает общественность, пока его мать на работе? Цитата звучит так: «Кто свистнет, кто стукнет, кто звякнет, кто шмякнет – вместе получается воспитание».

Юморист критиковал советское воспитание, порученное посторонним людям, и не догадывался, что через несколько десятков лет прохожие не решатся даже подойти к чужому ребенку, потерявшемуся на улице: ну как их в чем-то нехорошем обвинят! Сделать замечание матерящемуся подростку? Себе дороже.

Телефонный звонок с утра. Я успела подбежать к телефону первой, опередив Бабаню и Севастьяновых:

– Алло!

– Привет. Это я, – услышала я возбужденный голос Артура. – Есть новости: сегодня у Тинки день рождения. Они с Робертом и Оськой отмечают это дело в кафе. Родители сказали.

– Надо с этой троицей поговорить, – взволновалась я. – Такой удобный случай.

– Меня в этот раз не пригласили, но… все равно поеду к ним. Попытаюсь их вразумить.

– Не ты, не ты! – яростно прошептала я. – Ты не должен в этом вообще участвовать. Это я с ними должна побеседовать.

– Опять ты за свое… да почему именно ты, а не я?!

– Потому что они тебе не поверят. Они знают тебя с детства. А я для них – лицо практически неизвестное, могу напридумывать что хочу. А придумываю я хорошо, у меня опыт. Я столько книг прочитала, столько фильмов пересмотрела про шпионов! А ты, если так переживаешь за меня, можешь наблюдать за нами издалека.

– А почему не вместе хотя бы, ты да я, к ним подойдем?! – не согласился Артур.

– Потому что я мастер интриг! – опять прошептала я, вспоминая свою вчерашнюю беседу со старушками во дворе.

– Милая, ты слишком самоуверенная, – засмеялся Артур. – Но хорошо, буду рядом, начеку.

И все-таки какой же он легкий, не душный… Не спорил со мной по каждому поводу, не продавливал свое мнение – как единственно верное. Словом, не было в нем того, что в будущем станут называть «альфачеством». И вместе с тем он старался поддержать меня.

Как и Никитин, впрочем. Никитин столько сделал для меня! От мыслей о нем, об отце моего ребенка, мне стало не по себе. Как же я виновата перед Никитиным… И не исключено, что будущий ребенок тоже обвинит меня когда-нибудь в обмане – что скрыла от него настоящего, родного отца.

– Встретимся через час у метро, – прошептала я в трубку. – Нам надо еще кое-что обсудить.

…Это было то самое летнее кафе, в котором мы когда-то сидели с Тинкой. Пахло шашлыком на всю улицу. Сквозь желтеющую листву пробивались лучики солнца, но было довольно холодно. Я бодро соврала официантке, попытавшейся преградить мне дорогу, что я приглашенная.

Троица занимала столик на самом краю пустой площадки. Тинка, откинувшись на стуле, куталась в плед. Роберт щурился, разглядывая небо сквозь темные очки, а Ося нервно листал какой-то толстый журнал. Выглядели все трое неважно – мрачные, унылые и… злые. У меня возникло ощущение, что они словно на перепутье. Им надо было уже на что-то решаться, наверное? Или я уже все это придумывала за них?

Я подошла к их столику, держа в руках пухлую кожаную папку с гербом СССР. Внутри – пачка газет, но угонщики этого не знали. Папка выглядела снаружи очень солидной, я взяла ее напрокат у соседа Севастьянова (сказала, что мне надо произвести впечатление на кое-кого).

– Алена? – изумилась Тинка, заметив меня.

– Надо поговорить. – Не дожидаясь приглашения, я нахально села на свободный стул, положив папку себе на колени. – Вы уже в курсе, что Гогу расстреляли?

– Расстреляли?! – Тинка дернулась, едва не упав со стула.

– Ты… ты о чем? – севшим голосом, хрипло спросил Ося. – Да ты кто такая вообще, чтобы эти выводы делать?!

– Гога же застрелился. Сам! – прошипела Тинка. – Что ты несешь, писательница… Некуда свою фантазию девать?! Лучше пиши романы!

– Вы не в курсе, но я вам скажу. Есть специальный отдел в государственных структурах, который предупреждает возможные преступления. Уж лучше один человек пострадает, чем сто потом, – жестко произнесла я.

– В каких структурах? Ты… ты про КГБ, что ли, намекаешь? – с ужасом прошептал Роберт. – И какие преступления, мы не нарушали закон…

– Вы собираетесь угнать самолет, чтобы попасть на Запад, – перебила его я. – И вы прекрасно понимаете, что при этом могут пострадать другие люди. Вы ведь уже оружие для угона ищете, так? Связи налаживаете с нужными людьми… Процесс пошел, да?

Они молчали, уставившись на меня перепуганными, растерянными глазами.

– Гога у вас был старшим, поэтому мы его сразу вывели из игры, – спокойно продолжила я. – Мы надеялись, что без главаря вы одумаетесь. Но нет, данные говорят о том, что вы решили продолжить свое дело.

Они молчали. Значит, действительно и после гибели Гоги не отказались от своего плана.

– У меня информация на всех вас, голубчики. – Я похлопала по папке. – Но вам повезло. Ваши родители еще полезны стране. Поэтому вместо расстрела вам предлагают искупить вину.

Роберт снял очки, медленно протер стекла салфеткой и спросил, заикаясь:

– К-кто нам п-предлагает?

– КГБ, ты что, не понял? Особый отдел! – прошипела Тинка. – Господи, какой же ты дурак, просто феноменальный… – Она вдруг неслышно заплакала.

– Но она же писательница… и вообще девчонка еще… – пролепетал Роберт, кивнув на меня.

– Надо же как-то внедряться в соответствующую среду, – строго сказала я. – Я еще и замуж собираюсь, и детей хочу родить… Я обычный человек, как все! И я специальный агент при этом, да. Я не боюсь жить: знаю, что, случись что со мной, вам грозит возмездие. Поймаете свою пулю где-нибудь в тихом месте, в каком-нибудь парке. Или нет, не пулю, вас ждет другая смерть. Отравитесь несвежим шашлыком, например.

Тинка дрожащими руками отодвинула от себя тарелку с давно остывшим мясом.

– Не сейчас, нет, – покачала я головой. – Ешьте спокойно свой шашлык.

– Да как-то уже не хочется, – промямлил Роберт, тоже отодвинув от себя тарелку. – Аппетит пропал.

Я постучала пальцами по папке и произнесла, будто зачитывая текст:

– Алевтина, ты вела антисоветские речи в своем институте?

– Что такого! – Тинка вжалась в спинку стула. – Нет!

– Ну а ты, Роберт, – перевела я взгляд на будущего киноактера. – Сколько раз пародировал Брежнева в компаниях?

Роберт побледнел.

– Ося… – Я повернулась к Осе. – Валютой приторговываешь потихоньку?

Я перечислила еще несколько фактов противоправного поведения троицы, узнала их от Артура по дороге, ну и плюс помнила сведения из статьи в планшете о событиях, предшествовавших угону самолета. И о них я тоже упомянула, перечисляя грехи этих троих.

Роберт, Тинка, Ося слушали меня с широко раскрытыми глазами.

– У меня все-все сведения о вас собраны. – Я опять постучала по папке. – Чуть не с самого детства. Зачитать?

– Н-не н-надо! – замахал руками Роберт.

– Искупать свою вину собираетесь? – строго спросила я.

– Собираемся! – облизнув губы, быстро произнес Ося. – Что надо сделать? Лично я на все готов…

– Искуплю, все искуплю! – Роберт зачем-то стал креститься.

– Я хочу жить… – опустив голову, прошептала Тинка. – Я очень хочу жить…

– Завтра вы все пойдете каждый в свой районный комитет комсомола и возьмете там путевку на БАМ. Да, существует конкурс, желающих туда отправиться много, но если вы проявите настойчивость – у вас все получится. Или задействуйте свои связи в получении путевки! В разные места причем. Это наше условие: вы не должны больше между собой контактировать, понятно? За вами будут постоянно наблюдать, все ваши разговоры – и личные беседы, и по телефону – прослушиваются. Вы молоды, здоровы, образование у вас есть, вы сможете пройти собеседование и медицинское обследование.

– Я не хочу на БАМ! – сказала Тинка. – Я же певица… и будущий архитектор вообще-то!

– А я будущий актер, – заморгал Роберт.

– Ты бездарность, Бобби, – вдруг произнес с отвращением Ося. – Ты только одну роль можешь хорошо сыграть, роль бревна. Над твоей тупостью уже все смеются. А ты, Тинка… даже для деревни твое пение не годится, ты там всех коров перепугаешь. Я первым завербуюсь на БАМ.

– Да я и не спорю! Я тоже поеду в Сибирь, да я куда угодно готова ехать! – спохватилась Тинка.

– Ну и я тоже, а что делать, – потерянно произнес Роберт. – Только как я родителям объясню свое решение?

– Ты же актер! – язвительно воскликнул Ося. – Уж постарайся хоть одну роль хорошо сыграть…

– Советую вам не пересекаться даже в будущем и не возвращаться в Москву, – сказала я. – И не говорите лишнего: вас всегда слушают, помните об этом. Вы даже не представляете возможности современной системы слежения! И помните: вы сейчас делаете выбор между жизнью и смертью.

– Я это понимаю, – печально произнес Ося.

– Десять лет вы будете работать на строительстве Байкало-Амурской магистрали, а потом вы можете делать что угодно. И ехать куда угодно, только законным путем, разумеется. Все, я свою задачу выполнила, – поднялась я из-за стола, прижимая к груди папку. – Не пытайтесь звонить мне, встретиться со мной вновь не пытайтесь… Я под очень хорошей охраной, и мои коллеги не позволят вам мстить мне или подкупить меня…

– Я же говорил, за нами следят через телевизор! – вдруг воскликнул Роберт. – И через электрические лампочки, да?!

– А вы лишнего не болтайте, – строго сказала я. – Ладно, все, прощайте. Ведите себя разумно в своей новой жизни.

– Десять лет, десять лет… – печально пробормотал Ося.

– Всего десять лет – вместо расстрела, это раз, и десять лет на свободе – это два, – уточнила я.

– Но следить за нами будут все время! – тоже сокрушенно пробормотал Роберт.

В общем, я не была первой, кто породил эту легенду о том, что за нами следят через телевизор (компьютер, смартфон и т. д. и т. п.).

Подобные страхи существовали задолго до моего высказывания в августе 1979 года, стоит вспомнить все эти антиутопии про Большого Брата.

Но то, что я, возможно, вызвала паранойю у троицы угонщиков – есть вероятность. С другой стороны, а как еще я могла их проконтролировать? А никак. Возможно, мои слова и не особо сильно подействовали на них (кроме Оси, вот тот все прекрасно понял).

Я перед этой встречей ночью долго думала: а куда бы мне «послать» угонщиков? Первая версия у меня была такая: Тинку надо отправить работать санитаркой в простую, не ведомственную больницу. Пусть посмотрит на жизнь с этой стороны, со стороны боли и страдания. Но… сколько страданий принесет больным людям эта злая медработница! Нет, замысел с больницей не подойдет.

Роберта я хотела вынудить отправиться в армию, ведь он так и не служил. Быть может, армейская жизнь собьет с него спесь? А в декабре 1979-го начнется спецоперация в Афганистане, возможно, это окажется серьезным испытанием для Роберта? Тоже нет, у родных Роберта связи, они не допустят его отправки в горячую точку. Да он вообще будет служить, что называется, «по знакомству», в комфортных условиях, поплевывая свысока на сослуживцев. Вариант с армией не изменит Роберта.

Да, и какое испытание придумать для Оси, зацикленного на деньгах?..

Вариант с отправкой всей троицы на БАМ показался мне самым подходящим. Хотя я помню, как в девяностых раздавались голоса о БАМе: «Вот, строили дорогу в никуда, потратили столько денег и ресурсов…»

Ну здрасте, в никуда… БАМ – это же «артерия жизни» для огромных территорий от Байкала до Амура, через суровые таежные просторы Иркутской области, Бурятии, Якутии, Хабаровского края и аж до Тихого океана. Да для всей страны! Без дороги эти края остались бы неосвоенными, оторванными от России. А ведь на этих участках находятся месторождения полезных ископаемых! Значит, там надо строить города, создавать рабочие места, социальную инфраструктуру…

В 1974 году тысячи молодых комсомольцев со всего СССР отправились покорять сибирскую тайгу. Это была эпоха романтиков: стройка объединила людей разных национальностей, профессий и возрастов. Белоруссия, Прибалтика, Кавказ, Средняя Азия – каждая республика вносила свой вклад, прокладывая железнодорожные пути, возводя станции и тоннели. Тынду, столицу БАМа, строила Москва. Сложнейшие участки преодолевали благодаря взаимовыручке и социалистическому соревнованию.

Работа в условиях вечной мерзлоты, тайги и экстремальных температур требовала не только героизма, но и освоения новых специальностей.

Студенты готовились стать инженерами, а молодые рабочие ехали сюда по комсомольским путевкам. Их всех вдохновляли не только высокая зарплата, но и романтика великой стройки, чувство причастности к общему будущему.

На БАМе были очень сложные условия работы, даже большая зарплата не искупала всех трудностей там. Но и зарплата, и снабжение были соответствующими. Проходчики, которых забрасывали на вертолетах за двести километров до ближайшего маленького поселка, были, конечно, людьми особой закалки (как сказали бы в будущем – экстремалами).

Основа магистрали была построена к 1984 году, но в постоянную эксплуатацию ее сдали только в 1989-м. Потом все затихло. Северомуйский тоннель, без которого поезда шли долгим обходом, пробивали аж до 2003 года, двадцать шесть лет! Но и после этого возможности БАМа были не реализованы.

Лишь незадолго до моего отбытия в прошлое интерес к БАМу вновь стал возрождаться. Я покидала свое время, когда БАМу исполнилось пятьдесят лет и разворот торговли в Азию сделал его ключевым звеном в цепочке экспорта. БАМ получил новую жизнь! Предстояло разработать гигантские неосвоенные месторождения. Я с удивлением и надеждой слышала, что надо еще проложить вторые пути на всем протяжении магистрали, построить дублеры тоннелей, мосты через реки и еще сотни других объектов.

Будущее продолжало историю, начавшуюся в семидесятых годах двадцатого века, когда БАМ по праву называли стройкой века и дорогой мужества…

Кто знает, а вдруг они все, Роберт, Оська и Тинка, доживут до того будущего, когда БАМ вновь назовут «артерией жизни»?

…Конечно, строить БАМ – это очень тяжелый труд. Это испытание. Изменит ли БАМ троицу угонщиков, сделает ли из них хоть что-то путное?

Я вдруг представила, как они поедут к месту своего назначения на жестких полках плацкарта – долго, через всю страну. Наверное, когда окажутся в Сибири, решат, что попали в ловушку?

Роберт, с его холеными руками, привыкший к импортной музыке и коктейлям в столичных кафе. Ося – циник, признающий только деньги и шмотки. И Тинка – бунтарка в фирменных джинсах, мечтавшая сбежать в Америку.

Этих неженок встретит Сибирь, где зимой в морозной дымке гудят экскаваторы и стучат молотки, а летом досаждают жара и тучи назойливой мошкары.

Наверное, первая неделя работы ужаснет троих бывших сообщников. Трудно представить Роберта, воюющего с мерзлотой. Осю – выгадывающего удобное местечко в общежитии для рабочих. Неженку Тинку – в походных условиях…

Но, наверное, рано или поздно в них все-таки проснутся азарт, ярость… жажда стать частью чего-то большего? И они перестанут считать себя золотой молодежью.

Им предстоит преодолеть нашествие летнего гнуса. Пургу и морозы, достигающие минус пятидесяти зимой. Рельсы, которые они будут укладывать, запорошит снег…

Может, Роберт, обморозив щеки, вдруг очнется, встанет в полный рост и заорет свирепо: «Комсомольцы не сдаются!»

А Ося забудет о валюте, станет считать километры проложенной дороги.

А Тинка начнет наконец петь от души, не мечтая о славе Маришки Вереш, думая: «А я здесь нужна. В Америке таких, как я, – тысячи. А тут без меня бригада встанет».

И в их глазах впервые в жизни будет гореть не презрение к окружающему их миру, а гордость.

Возможно, через какое-то время Роберт напишет своему бывшему однокурснику в Москву: «Пришли мне ноты для гитары. Хочу, чтобы наша бригада победила в конкурсе самодеятельности, сыграю на концерте».

А вдруг они все, Роберт, Оська и Тинка, останутся жить там, в Сибири, навсегда.

…Я покинула кафе. В конце улицы оглянулась: Тинка, Роберт и Ося лихорадочно рассчитывались с официанткой.

Тогда я быстро свернула в ближайший двор, зашла в один из подъездов многоквартирного дома, поднялась на пятый этаж.

Там на лестнице, на подоконнике, сидел Артур. Пил молоко из треугольного пакета, закусывал калачом.

– Такси ловят… – сказал он, указывая в сторону кафе. – Суетятся.

– Кажется, я сумела их напугать, – сказала я. – И ты был прав: они, судя по всему, не оставили свою затею, намеревались провернуть план уже без Гоги. – Я наконец смогла выдохнуть и спросила: – Что-то осталось? Хочу есть.

Артур достал из пакета еще молока и целый калач. Калач был весь в муке и напоминал пухлую дамскую сумочку с ручкой. Нежный внутри и хрустящий снаружи.

Мы стояли у окна и ели.

– Сегодня нас ждут мои родители дома, – сказал Артур. – И не вздумай увиливать. Мы им скажем, что собираемся пожениться и у нас будет ребенок. Да все уже во дворе про нас знают, наверное…

– Про ребенка пока родителям не говори. Не надо на них столько новостей обрушивать! – попросила я.

– Хорошо, – согласился Артур. – Скажем им про ребенка, когда распишемся.

Гостиная Дельмасов была залита тем тихим светом, который бывает только в конце августа, когда солнце уже растратило весь свой жар и теперь могло лишь ласково греть.

Артур, сопровождая в гостиную, крепко держал меня за руку. Он вообще выглядел сейчас очень спокойно – был уверен, что в этот раз все пройдет так, как надо.

Его родители уже ждали в гостиной, они встали нам навстречу. Глава семьи, Петр Дмитриевич Дельмас, был при полном параде – в костюме и галстуке, улыбался торжественно и важно. Мария Олеговна, его жена, мама Артура и Николая, наоборот, выглядела рассеянной и немного испуганной, глаза ее блестели, словно от слез.

– Вот и наша невеста! – Петр Дмитриевич протянул ко мне руки, и я на миг растерялась, когда он отечески обнял меня. – Артур говорил, что ты занимаешься писательством. Значит, в семье появится хоть один гуманитарий!

Мария Олеговна погладила меня по плечу – жест тоже неожиданно материнский.

– Ну что, садимся за стол? – произнесла она. – Рая испекла пирог, называется курник, Артур обожает его с детства.

Я кивнула, чувствуя, что краснею. В гостиную зашел Николай, поймал взгляд Артура и подмигнул ему, подняв сжатый кулак – «так победим!».

А следом в гостиную вошла Лена-прошлая, неся чайник. Она была в том самом ситцевом платье, что я когда-то носила в семнадцать лет, а на ее запястье блестел тонкий браслет – подарок Николая. Она поставила чайник на стол и встала рядом с Николаем, плечом к плечу, тесно, как при построении на линейке.

– Детки, вольно, не стесняемся, тут все свои, – добродушно произнес Петр Дмитриевич.

Рая внесла в комнату большое блюдо с пирогом, поставила его в центр стола и тут же убежала обратно на кухню.

Во главе стола сел Петр Дмитриевич. Рядом с ним – Мария Олеговна, ну а мы с Артуром расположились напротив Николая и Лены-прошлой.

Я наблюдала за своим двойником, вспоминая, как раньше Лена-прошлая краснела при виде Артура, прятала глаза, когда он проходил мимо. Теперь она, не обращая никакого внимания на Артура, спокойно села рядом с Николаем и совершенно хозяйским жестом поправила его воротник. Николай шепнул ей что-то на ухо, Лена-прошлая засмеялась, глядя на него с восхищением.

Неужели она (я в прошлом) смогла разлюбить Артура? Если так, то получается, что я все-таки смогла изменить свою судьбу. И каким же довольным выглядит Николай рядом с Леной-прошлой, он буквально светится…

Мария Олеговна налила всем чай, и я поймала себя на мысли, что хочу такие же духи, как у нее.

– Вы как познакомились, дети? – спросила она, обращаясь и ко мне, и к Артуру сразу.

– На стадионе, – ответил Артур. – Алена решила заняться бегом, а я давал ей полезные советы.

Петр Дмитриевич засмеялся, разрезая дымящийся, еще горячий пирог:

– Значит, не только формулы у тебя в голове? Машенька, слышишь, оказывается, наш сын может говорить не об одной науке, а еще и о спорте!

Пирог оказался выше всяких похвал. И у куриного мяса тоже был свой аромат, волшебный. В будущем, в двадцать первом веке, у магазинных куриц не было запаха, лишь иногда сквозь специи прорывался какой-то хлорный, не особо приятный запашок.

Все ели пирог и нахваливали. Я не удержалась, положила себе добавку.

Если меня вдруг начнет тошнить – ничего страшного, уже можно расслабиться. Все всё поймут. Возможно, так даже проще… И не придется специально рассказывать о беременности во время свадебного торжества.

Лена-прошлая вдруг подняла глаза:

– Алена, я прочитала твою повесть в «Юности». И мама ее тоже прочитала… Ты настоящий талант, очень хорошо пишешь.

Да, нейросеть постаралась, соединив в один текст все популярные истории этого времени.

– Может, почитаешь? – попросил меня Петр Дмитриевич, и в его тоне не было вызова – только любопытство. – Небольшой отрывок. А?

Мария Олеговна сбегала в соседнюю комнату, вернулась с журналом.

– А почитаю, – решительно произнесла я. Надо привыкать к таким просьбам, и вообще, меня уже ждали на радио! Дать интервью и тоже почитать «избранные места» из повести «Вместе справимся».

Я начала читать вслух, представляя себя актрисой. Поначалу мой голос казался мне чужим, но скоро я справилась с небольшим волнением. Тем более что меня все слушали затаив дыхание.

– Сильно, – сказал Николай, когда я закончила чтение. – Как будто… как будто ты очень много знаешь о жизни и о людях.

Лена-прошлая слегка толкнула его локтем и засмеялась:

– Это дар!

Артур взял мою руку в свою:

– Папа, мама, мы с Аленой поженимся в самое ближайшее время.

– Так срочно? – подмигнул ему Петр Дмитриевич. – Хотя понимаю… Мы с твоей мамой расписались через три месяца после знакомства. А чего ждать, если чувствуешь, что человек – твоя вторая половинка!

– Может, устроим свадьбу тоже в ресторане при гостинице «Москва»? – предложила Мария Олеговна, смахнув слезы. Она улыбалась и одновременно плакала.

– Хорошая мысль, Машенька! – одобрил предложение жены Петр Дмитриевич. – Преемственность поколений, так сказать… А в девяносто четвертом мы с тобой там отметим рубиновую свадьбу, помнишь, как Кирилл говорил!

– В девяносто четвертом нашему браку с Аленой… – задумался вслух Артур, – нашему браку исполнится пятнадцать лет, тоже круглая дата.

Я смотрела на родителей Артура и думала, что эти люди теперь не умрут от горя. Им не придется ночами рыдать после гибели старшего сына. Возможно, теперь они смогут дожить до рубиновой свадьбы… вообще до всего того, о чем мечтают сейчас.

Весь вечер я наблюдала за Петром Дмитриевичем и Марией Олеговной – и через их отношения пыталась понять, что может ждать меня и Артура. Ведь нередко дети повторяют судьбу родителей, алгоритм их жизни, их поведение во взаимодействии друг с другом…

И что я поняла. Старшие Дельмасы очень привязаны друг к другу. Это было то самое слияние, которое так ругали психологи в двадцать первом веке. Эти двое полностью проросли друг в друга и как будто сделались единым целым. Теперь понятно, что в прошлой жизни они умерли почти одновременно: они не видели смысла существовать дальше без своей половинки. Это было плохо – нельзя же полностью, так отчаянно отказываться от себя. С другой стороны, эти двое, родители Артура и Николая, чувствовали себя постоянно влюбленными. Их супружеский огонь вот ни насколечко не угас за десятилетия брака, судя по всему.

Они рядом друг с другом ощущали счастье… Похоже, что чем сильнее счастье вдвоем, тем страшнее потом пережить одиночество.

Да, такое слияние в любви и супружестве требует сил. Ведь за счастье тоже надо платить. Судя по всему, Артур неосознанно пытался повторить родительскую схему отношений. Раз он был готов принять меня даже с ребенком от Никитина.

Конечно, любовь тоже имеет свои границы, Артур меня предупредил, что не собирается прощать мне еще одну измену, но в такой самоотверженной любви заключалось нечто пугающее. Пугающее и прекрасное.

Потому что меня никогда и никто так не любил.

Кроме Никитина, разумеется.

В конце вечера Артур пошел провожать меня домой.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросил он, когда мы ехали в лифте вниз.

– О том, что я любила тебя всю жизнь, – ответила я.

Артур немедленно поцеловал меня, ответив без слов: «И я тебе люблю!»

– Да, а ты заметила, какими неразлучниками стали Колька с Леной? – спохватился Артур, когда мы шли по двору к моему подъезду. – Лена на меня не смотрит вообще.

– Да, да, я тоже это заметила! – радостно подтвердила я. – И еще я думала о том, что твоим родителям не придется тебя хоронить и они проживут еще долго, очень долго!

– Ты права, – горячо согласился он. – Ты спасла меня и моих папу и маму, ты сделала Кольку счастливым, ты изменила даже свою собственную судьбу – это я про Ленку сейчас, она ведь – это ты. И я очень рад, что меня не понесут в наш фамильный склеп…

– Стоп. – Я подняла палец. – Склеп! Мы с тобой совсем забыли… Надо вернуть ключ от него на место, обратно в склеп на Введенском. Да, и еще там, в склепе, лежит то устройство, которое для перемещения во времени…

– Может, пусть оно и дальше там и лежит? Все-таки лучше не хранить такие вещи дома… Или уж заберем? Пожалуй, заберем. Да и ключ действительно надо отнести в склеп, тут ты права, – согласился Артур. – Сходим завтра на кладбище? Конечно, маловероятно, что родители отправятся туда в ближайшее время и станут там что-то проверять, но все же надо исключить и такую возможность.

– Отлично, давай, – согласилась я.

Артур спохватился:

– И передай Бабане, что в выходные мы все собираемся у нас, будет уже… официальное знакомство родных, или как это назвать?

Я обернулась, заметила, что старушки на лавочке дружно повернулись и смотрят на нас с Артуром. Улыбаются.

Я кивнула им издалека, улыбнулась. И Артур кивнул, улыбнулся.

Клара Рафаиловна подняла вверх сжатый кулак, крикнула:

– Молодцы, ребята! Совет да любовь! Враги не пройдут! Но пасаран!

– До завтра, – сказала я.

Артур поцеловал меня, и я убежала домой.

…Человек должен быть как на ладони у всех в это время. Это ужасно, и это меня бесило невероятно, то, что теперь, в 1979 году, любое мое действие подвергалось оценке окружающих, поскольку в моем будущем, из которого я сбежала, в XXI веке, жильцы одного дома уже ничего не знали о своих соседях и знать не хотели, ну разве что в домовых чатах ругались между собой.

С другой стороны, в конце первой четверти двадцать первого века о человеке тоже было известно ВСЁ. Известно не всегда окружению, но банкам, организациям и государству – известно точно. Доходы, расходы каждого, счета, платежи, покупки в магазинах, где ел и где пил гражданин и сколько потратил на еду, кто у него в друзьях, куда ездил…

А если человек собирался устроиться на работу, служба безопасности той конторы, куда он стремился попасть, рассматривала его биографию и его связи буквально под лупой. (Впрочем, нечто подобное существовало и в советском прошлом, когда о человеке собирали сведения: «Не был», «Не служил», «Не состоял» и так далее.)

Иногда данные о человеке в будущем оказывались в руках мошенников – им тоже становились известны все его банковские реквизиты, СНИЛСы и прочие ИНН.

Ну и чем тогда прошлое отличается от будущего? Да ничем. И там и там существовало это вечное «хочу все знать о тебе», только в разной форме.

А уж как в будущем люди в соцсетях себя позиционировали, выкладывая сторисы, рилсы и посты о своей жизни, рисуя свой образ перед публикой, – ни с каким прошлым такая открытость и не сравнится.

В прошлом все друг друга обсуждали? Да. А в соцсетях будущего – перемывали косточки друг другу еще хлеще! И доходы, кстати, тоже обсуждали на каналах и форумах, и кто с кем изменил. Сплетницам прошлого остается только завидовать масштабам «разоблачений» у популярных блогеров будущего.

А уж про культуру отмены, процветавшую во всем мире в будущем, и упоминать нет смысла. Жестокий и несправедливый суд Линча в цифровую эпоху! Люди боялись лишнее слово публично сказать, чтобы их не вычеркнули из общественной жизни навсегда. Репутация могла пошатнуться из-за излишне дорогих часов на руке, мелькнувших на фото в соцсети!

Как там у Екклесиаста? «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: “Смотри, вот это новое”; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после».

Но если в будущем было невозможно скрыться от Большого Брата, информационный след тянулся за человеком всю жизнь, то теперь у меня все-таки была возможность обманывать окружающих.

Да я уже государство обманула, что мне эти бабульки на лавочке… Милые, кстати, старушки, которых я искренне уважала; они, как я уже говорила, казались мне древними мойрами – богинями, ткущими людские судьбы.

Но это все лирика.

Конец августа продолжал радовать теплом. Мы шли с Артуром по центральной аллее Введенского кладбища, я держала Артура за руку, а его пальцы поглаживали мои, словно напоминая, что все это не сон. Он был рядом. Живой. Несмотря ни на что – мой!

На середине пути мы свернули с центральной аллеи на соседнюю, уводящую вглубь.

Надо заметить, что Введенское кладбище – старинное, маленькое, компактное. Здесь находились захоронения прошлых эпох, в основном относящихся к временам Немецкой слободы, девятнадцатому веку.

Воздух сегодня казался густым от сырости и увядающей зелени. Ангелы из потемневшего от дождей мрамора поглядывали на нас с Артуром словно в немом удивлении: что это мы тут делаем? На плитах с выцветшими готическими буквами читались судьбы купцов и аптекарей, всяких надворных советников с иностранными фамилиями – это был мир, уже растворившийся в дореволюционном прошлом.

Но встречались и недавние захоронения.

За одной из оград прибиралась старушка в сером платке и синем халате – осторожно и бережно смахивала листья с надгробной плиты. На нас она даже не взглянула, полностью погруженная в свои мысли.

Я вдруг вспомнила, что здесь, на этом кладбище, снимали сцены похорон в начале фильма «Белорусский вокзал».

Здесь же разворачивались основные события очень драматичного фильма «Смиренное кладбище», снятого в конце восьмидесятых, когда жизнь постепенно приходила в упадок и уже отчетливо маячили жуткие призраки девяностых.

И здесь же, на Введенском, снимался эпизод кинофильма «Стрелец неприкаянный», точно-точно… Какая близкая тема! В том фильме тоже история о путешествии в прошлое…

И вроде здесь же снимались финальные сцены фильма «К‐19», с Харрисоном Фордом и Лиамом Нисоном в главных ролях?

Но до тех фильмов (кроме «Белорусского вокзала», он был снят в 1970 году), до тех печальных времен еще долго.

…Лишь временами тишину этого места нарушал звон трамваев, он доносился из-за кирпичной стены, напоминая о том, что жизнь закончилась еще не для всех.

Вдруг ворона, каркнув, сорвалась с ближайшего креста и пролетела прямо перед нашими лицами, заставив нас с Артуром вздрогнуть и невольно отшатнуться.

Вот и часовня Дельмасов, с потрескавшейся краской на стенах и выщербленной ступенькой перед дверью. Вверху строения – маленькие окна с мутными стеклами.

– Ты не боишься? – Артур остановился у входа в склеп и посмотрел на меня. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь волосы Артура, создавали впечатление сияния вокруг его головы. Словно нимб!

– Не боюсь, – ответила я, но невольно поежилась. Даже спустя время этот склеп все равно вызывал у меня беспокойство. Не своей могильной тьмой, а тем, что в памяти у меня запечатлелось фото Артура с датами его жизни – фото находилось внутри склепа, в нише на стене, которую можно назвать колумбарием, рядом с изображениями и именами его родителей. Наверное, именно поэтому я так упорно старалась забыть о склепе, ну и заодно о ключе, который надо было вернуть в нишу, о том, что хорошо бы убрать из склепа провода и остатки капсулы, как просил Николай. А, и еще то устройство, что прикреплялось к капсуле, надо тоже перепрятать…

Стоп. А ведь сегодня – тот самый роковой день, когда Артура зарезал Борис! Та роковая дата! «Но этого ведь уже не случится, нет! – поспешно напомнила я себе. – Я же все исправила, я устранила все возможные угрозы, обстоятельства полностью изменились и нам с Артуром не о чем беспокоиться!»

Артур тем временем достал из кармана ключ, повернул его в замке, толкнул дверь, и она, визгливо скрипнув, отворилась. Мы вошли внутрь склепа. Я вспомнила этот затхлый земляной запах, кажется, он был здесь таким всегда – и в прошлом, и в будущем.

И тут мне сразу в глаза бросилась капсула, стоящая в углу. Небольшого размера, причем еще не вскрытая. Целая!

– Ой, – сказала я. – Что это?

– Еще одна посылка из будущего? – удивился Артур.

– Но как?! – Я не верила своим глазам. – Николай говорил, что будет только одно временное «окно», когда можно попасть в прошлое…

– Значит, было еще «окно», – сказал Артур. Провел руками по капсуле, принялся осторожно крошить ее, отдирать кусочки. – Но маленькое, своего рода дубль… или афтершок, если сравнить с землетрясениями. Человека на этой энергии сквозь время не отправишь, но можно попробовать переслать небольшую посылку. Чем Коля и воспользовался…

Я тоже отщипнула кусочек от капсулы. Тактильная память… Мои ладони помнили: корпус капсулы чем-то похож на картонную упаковку для яиц, такой картон существовал в будущем – рыхлый, мягкий…

– Смотри. – Я указала на угол, где в полумраке на полу белели остатки другой капсулы, большой, в которой я прибыла сюда. Она почти растворилась – от нее остался лишь овальный след, какая-то крошка как будто, да клубок проводов.

– Твоя? – спросил Артур. – Понятно…

Он уже снял верхнюю часть с маленькой капсулы.

– Что там? – подошла я ближе. Внутри лежали какие-то коробки. Артур ловко открыл и их: в одной – планшет, в другой – какое-то странное устройство, еще какие-то коробочки поменьше, а сверху лежала записка. Я схватила ее, повернула лист к свету, что просачивался из окна сверху, и прочитала вслух:

– «Дорогая моя подруга, посылаю тебе разные нужные устройства – еще один планшет, в который я закачал автономную универсальную нейросеть на все случаи жизни. Самой последней „модели” – можно и так сказать, чтобы тебе было понятнее. В ней все необходимые инструменты для занятий творчеством и наукой. И я добавил туда дополнительных сведений о том мире, в котором ты сейчас находишься. Еще посылаю тебе плоттер, он поможет тебе создавать тексты для Литературного института, как будто написанные от руки. Инструкции прилагаю…» Ладно, понятно, тут много всего нужного, потом разберемся. Но главное – плоттер! – воскликнула я, указывая на странную конструкцию. – Очень удобно! Твой брат прислал его, и мне теперь не придется переписывать рассказы из планшета от руки… буду печатать на плоттере и отдавать машинистке, сделав для убедительности несколько помарок… Гениально!

– «Для занятий творчеством и наукой», – повторил Артур. – Получается, Коля подумал и обо мне. Прислал более совершенные программы.

– Да, да нейросети в будущем очень быстро развиваются, скачками, – пояснила я. – Как я понимаю, да и ты сам с этим тоже столкнулся: они не делают открытий за человека, но могут сильно помочь в работе. – Я подумала и добавила с иронией: – Хотя в моем случае эти программы все сделают за меня. И придумают, и даже напишут с помощью плоттера – как будто от руки.

– Пожалуй, расширю свои исследования, – задумчиво произнес Артур. Ну конечно, он думал только о своей науке!

– Ты же гений. – Я толкнула его плечом. – А вдруг в будущем твои работы войдут во все учебники мира? Может быть, тебе вообще дадут за твои открытия Нобелевскую премию?! Как ты ее будешь делить с нейросетью?

Артур рассмеялся, и эхо разнеслось по склепу, спугнув где-то в углу паука – тот побежал прятаться, паутина под ним затряслась. Затем Артур заметил:

– Коля всегда был упрям. Если б не его упорство, я был бы мертв. Сегодня день моей смерти. Ну и ты меня тоже спасла…

– Вот, и ты об этом вспомнил! – пробормотала я. – Нет, нет, никто не погиб, зачем я напускаю мрак…

– А ты не напускай, – улыбнулся Артур. – Так, что еще нам надо сделать, сосредоточься… А, помню, ты сказала по дороге, что остатки капсулы надо полить водой? Сейчас вернусь.

Артур ушел, а я осталась стоять одна посреди склепа. Мне было по-прежнему не по себе. Ветви деревьев на ветру стучали по окну сверху, как будто кто-то просился зайти сюда. Доносились еще какие-то шорохи, и как будто слышался звук чужого дыхания – глухой, прерывистый. Призрак Жан-Батиста, родоначальника всех Дельмасов в России, бродил где-то рядом по кладбищу?

Скоро вернулся Артур с ведром воды, полил остатки обеих капсул. Картон сразу съежился, осел, потемнел. Затем Артур собрал провода.

После он взял из ниши устройство, что крепилось к капсуле, и положил туда один из ключей от склепа. Открепил другое такое же устройство от новой капсулы. Я сложила провода и оба устройства в холщовую сумку, которую носила с собой. А «посылки», которые прислал нам из будущего Николай, Артур завернул в свою куртку.

– Рискованно так нести, – вздохнула я. – У всех на виду…

– Ничего. Донесу до дома и спрячу у себя, среди своих радиодеталей. Если кто сейчас по дороге спросит, что у меня в руках, – скажу, что несу книги из институтской библиотеки. Кстати, у нас библиотекарша очень строгая: ругается, когда мы таскаем книги по городу без сумки – а вдруг дождь или уроним… Могут же испортиться. Вот я их и обернул бережно курткой! Идем, ну вот теперь точно пора.

– Да. Пора, – неуверенно согласилась я. И все-таки меня не покидало странное, мистическое ощущение, что призрак Жан-Батиста Дельмаса наблюдает за нами. – Знаешь, словно сон какой-то… Я ведь была обычной одинокой тетушкой шестидесяти трех лет… В возрасте дожития, как у нас там в будущем говорят. И тут меня машина времени переносит в прошлое! И я снова молода и даже симпатична… Как тут не сойти с ума?

– Нормально! – ободряюще произнес Артур. – Я всегда знал, что временем можно управлять.

– Может, рассказать обо всем Николаю? Он такой хороший, твой брат… – предложила я.

– Посвятить его в нашу тайну? Да он Ленке все сразу растреплет! Ты представь, что с ней станет, когда она узнает, что она твой двойник, а ты – ее копия из будущего, только помолодевшая на сорок шесть лет… нет, Алена, рано им знать правду!

Мы вышли, и дверь склепа, проскрежетав напоследок, захлопнулась за нами. Артур закрыл замок другим ключом. Этот ключ находился все время дома у Дельмасов, а тот, что мы оставили в склепе, являлся запасным. Мы просто вернули его на место.

На центральной аллее мы никого не встретили – лишь ветер гнал по дорожке нам навстречу кленовый лист ярко-красного цвета. Я быстро переступила через него, он зашуршал уже сзади по асфальту, нарушая тишину. Как будто кто-то копошился за нашими спинами…

– Николай поймал очередную волну темной материи, идущей из Солнца, и переслал в прошлое самое важное… В том числе и еще один планшет! – задумчиво произнес Артур. – Получается, он думал и обо мне?

– Уверена! Второй планшет теперь твой, – кивнула я.

– Значит, Николай в будущем надеется, что ты смогла спасти меня от смерти, – произнес Артур и замолчал. Иногда я забывала, как больно ему напоминание о его возможной гибели. Как и о том, что брат прожил жизнь, пытаясь завершить начатое Артуром.

Он продолжил с усилием:

– Я думал, это невозможно… а Николай взял и доработал, довел до логического конца мою идею о путешествии через эпохи с помощью темной материи, что исходит от Солнца; сконструировал машину времени по моим чертежам. И у него все получилось: вот же ты, передо мной. Ты – реальное доказательство того, что путешествия во времени возможны! И эти коробки, что я несу сейчас, тоже подтверждение.

– Твой брат тоже гений, – сказала я.

– Это само собой, но теперь у меня есть уверенность, что другая моя идея, о том, что можно использовать Солнце как небывалый источник энергии, тоже имеет право на существование. И это, другое открытие – оно еще более грандиозно по сути, чем изобретение машины времени…

– Вот это да! – не поверила я. – Что может быть необычнее машины времени?!

Но Артур меня словно не слышал:

– В чем заключается моя идея? Она, с одной стороны, звучит безумно: я хочу заставить Солнце работать на полную мощность. Не так, как сейчас, – чтобы вечером включить лампочку или посмотреть телевизор. Солнечные батареи с этим справляются, их мощности для быта хватает. Нет! Я хочу большего. Хочу, чтобы этой чистой энергии от Солнца хватило на промышленность. Для выплавки стали, для работы конвейеров, для создания основы нашей цивилизации! Сейчас мы добываем энергию для этого из нефти, угля, газа… Мы используем море топлива, и после этого в атмосфере появляется океан копоти. Сумасшествие, да? И экологический кошмар.

– Да, в будущем все сосредоточатся на экологии! – подтвердила я.

– А над нами – Солнце. – Артур поднял лицо вверх. – Бесплатный, бесконечный термоядерный реактор! Но как поймать его жар и направить эту энергию туда, где она нужна? Зеркала? Они ловят свет, но удержать жар выше тысячи градусов – это все равно что пытаться поймать ветер руками. И вот что еще важно. Представь: даже если мы идеально научимся добывать солнечную энергию, встанет другая гигантская проблема. Как ее хранить? Главная беда всей энергетики – нет адекватных способов запасать энергию в больших масштабах! Сохранить жар Солнца без потерь на преобразование энергии! Нет таких батареек и аккумуляторов! Вот если найти дешевый и безопасный аккумулятор – тогда добыча нефти и угля рухнет в разы! Да, и что такое современные батарейки и аккумуляторы? В их основе химические реакции, они стареют, их нужно менять, утилизировать – и это тоже грязь для планеты. Я же задумался над «вечным» аккумулятором – идеальным накопителем энергии, который не придется выбрасывать. И главное – он дешевый. Представляешь, если мы это все освоим? СССР станет монополистом не добычи, а самого производства дешевой, чистой энергии! Но это следующий шаг – поиск ловушки!

– Какой ловушки? – растерялась я.

– Я изобрел такую ловушку для Солнца. Она будет создана на основе слюды, особая обработка которой позволяет ей поглощать почти весь спектр и удерживать тепло с минимальными потерями благодаря уникальной слоистой структуре слюды и добавкам. Как будто свет попал в ловушку и не может выбраться обратно! Материал на основе слюды обладает жаропрочностью. Слюда не является редкоземельным элементом, но это стратегически важный минерал. Хотя на Западе термин «редкоземельные» используют довольно широко для стратегических минералов, технически он относится к конкретной группе элементов. Наша же слюда ценна сама по себе, своими физическими свойствами. Слюду и сейчас используют в промышленном производстве, кстати. Я просчитал – с таким слюдяным «щитом» можно достичь невероятной эффективности. Получить ту же адскую температуру, но с меньшими усилиями, сконцентрировав меньшее количество солнечной энергии. Это экономия колоссальная. Энергия Солнца, пойманная и запертая в кристалле… и направленная на созидание. Это же начало новой эпохи. Эпохи, когда самые горячие и важные дела человечества будут питаться не из недр, а с неба. Солнце – это чистый, вечный источник энергии!

– Твою технологию могут украсть? – осторожно спросила я.

– Возможно. И кстати, сама по себе слюда не редкость на земном шаре. Но только у нас, насколько я знаю геологию, есть нужная слюда – особая, пригодная для создания солнечных ловушек. Ее месторождения – на Кольском полуострове, в Иркутской области и Забайкалье. Мы монополисты в этом смысле.

Мы вышли к мосту через Яузу. Артур еще что-то рассказывал о своем изобретении, но я уже не слушала его. Это слишком сложно для моих гуманитарных мозгов.

Чем ближе мы были к дому, тем сильнее меня начала одолевать вот еще какая мысль, отвлекая от сложных теорий Артура: а ведь мне в ближайшем будущем придется переселиться к Артуру, в его комнату. Мы будем жить рядом с его родителями, с его братом Николаем. Бабаня будет приходить к нам, да и мы к ней. Возможно, у Дельмасов скоро поселится и Лена-прошлая – на правах второй невестки…

А что потом? Вот родится мой ребенок. Потом еще ребенок, уже наш с Артуром совместный. Возможно, появятся дети и у моего двойника – Лены-прошлой… Бабаня станет прабабушкой, моя мама – бабушкой.

И все, что зачахло в прошлой жизни, превратилось в прах, в пыль на могильных плитах, – теперь расцветет и пустит побеги.

Смерть будет побеждена.

– Вспомнил: нельзя говорить с девушками о науке… Чего притихла? – с улыбкой спросил меня Артур.

– Прости. Я не специалист в энергетике. Я все думаю о своем, женском: как я буду справляться с ребенком? – призналась я. – Наверное, это очень сложно – совмещать учебу в институте и ребенка…

– Что тут сложного? – удивился Артур. – Сейчас все женщины или работают, или учатся и прекрасно совмещают эти занятия с воспитанием детей. Если что, то я готов тебе помогать, и мои родители, и Колька может быть на подхвате иногда… ну и Бабаня, думаю, тебе поможет.

– О да, – оживилась я. – Бабаня мечтает о правнуках! Я и забыла, что сейчас совершенно другое время, когда вся родня готова помогать маме с малышом… Даже соседи, это я и по своему детству вспоминаю. – Я помолчала. – Сейчас, в семидесятые, ну и раньше рожали и рожают рано. То есть бабушки еще молодые, да и прабабушки тоже… У них хватает сил нянчиться с внуками и правнуками.

– А разве в будущем бабушки не помогают с внуками? – удивился Артур.

– Редко, – покачала я головой. – Не принято уже! Как у нас говорят, «институт бабушек разрушен». И сами женщины в будущем сначала спешат обзавестись квартирой, сделать карьеру. Ну и бабушки, соответственно, уже становятся старше к тому моменту, когда появляются внуки. Самим бы старикам уже кто помог.

– Это неправильно! Перемудрили вы там. Да, а какая помощь родителям там, в будущем? За детские сады разве не платят профсоюзы? Вот сейчас есть ясли с трех месяцев, круглосуточные сады, школы с продленкой, пионерские лагеря летом и в каникулы… – принялся перечислять Артур. – Они что, куда-то исчезнут?

– Не совсем. Многое останется, но… изменит формат, или как это назвать?.. Короче, все будет так, да не так.

– А чем дети станут заниматься в будущем? Есть там кружки, дома пионеров?

– Ну… в последнее время, перед моим уходом из будущего, стало полегче, многое начало возрождаться. Но да, в семидесятые, в нашем времени, очень много бесплатных кружков, – заметила я. – Летом сейчас можно отправить ребенка в лагерь за очень небольшую сумму… Короче, сейчас почти за все платит профсоюз, государство, ну, большую часть суммы. А в будущем финансовое бремя лежит в основном на родителях. Какие еще отличия между нашими эпохами? Например, сейчас дети рано становятся самостоятельными. Хотя не всегда это хорошо… – тут же оговорилась я. – Когда какая-то посторонняя тетка на улице может чужого ребенка за ухо оттаскать, замечание сделать… В будущем такие вещи – табу.

– Получается, в будущем родителям живется непросто, – сделал заключение Артур.

– Да мало того, в двадцать первом веке родителям приходится делать с ребенком уроки, поделки для школы…

– Со мной никто и никогда не делал уроки, – заметил Артур. – И поделками я сам занимался.

– Ты, наверное, даже не догадываешься, что в будущем возникнет армия репетиторов! Я вот недавно думала, как тяжело тут жить, в семидесятых: очереди в магазинах, никаких кухонных девайсов, посудомоечные машины еще не внедрили повсеместно, уборка – ручками, ручками… Но на самом деле сейчас и не надо много готовить: кормят же на предприятиях и в детских учреждениях – саду, школе… Приходится платить за обеды, но это, опять же, посильные суммы! Ты вот еще со своей стипендии и в кафе умудряешься заглядывать?

– Бывает… – согласился Артур. – Ну вот, сама видишь: здесь все не так страшно. Думаю, ты справишься с ребенком, вон сколько у тебя помощников будет… А еще по телевизору регулярно выходит хорошая передача – «Мамина школа», там объясняют, как ухаживать за малышом. В заставке еще мелодия из фильма «По семейным обстоятельствам»… – пояснил он. – А в крайнем случае можно за деньги нанять няню в фирме «Заря». К Кольке в детстве одно время приходила няня. Если я не путаю, час прогулки с ребенком – пятьдесят или шестьдесят копеек стоил? Ну еще и помощь по дому за отдельную плату шла… Мы, кстати, Раисе можем платить за услуги няни! Если она согласится, конечно…

– Ой, я же тебе про памперсы забыла рассказать! – спохватилась я.

– Про что? – с любопытством спросил Артур. Но мы за разговорами и не заметили, как уже оказались у нас во дворе. – Погоди, надо отнести эти вещи домой, – указал он на коробки в руках. – А о загадочных памперсах позже мне поведаешь. И предлагаю сегодня отправиться к Бабане, ну надо же ее подготовить как-то… что мы с тобой теперь жених и невеста.

– Хорошая мысль! – обрадовалась я. – Ладно, ты иди, а я тебя здесь подожду. И возьми мою сумку, спрячь еще устройства с проводами.

Артур скрылся в подъезде, а я села на качели. В этот час во дворе никого не было, даже старушки, привыкшие оккупировать лавочку рядом с домом, куда-то исчезли. Случился какой-то островок безвременья в конце августа – перед суетливым началом сентября.

Я закрыла глаза. Раскачивалась слегка, хотя скрип качелей немного раздражал, напоминая о Валерии. Солнце пригревало мне спину. Все удачно. Все хорошо… «Я устроила все дела, у меня теперь нет проблем…» – проговаривала я про себя. Меня вдруг немного замутило, и я остановила качели, одновременно открыв глаза. И чуть не вскрикнула от неожиданности: передо мной стояла Валерия. Легка на помине!

Валерия выглядела как-то странно – белое платье на ней было испачкано грязью, в рыжих волосах застряли кусочки ветвей и мелкие листья… А на одной руке у нее виднелась царапина, довольно глубокая.

– Вот ты и попалась, – произнесла Валерия с такой недоброй, зловещей интонацией, что у меня даже мурашки побежали по спине. – Я теперь всё-о-о про тебя знаю!

– Что ты про меня знаешь? – осторожно спросила я.

– А я все слышала, о чем вы там на кладбище, в склепе, с Артиком болтали… Про машину времени теперь знаю, про будущее – ты из него сюда прилетела, чтобы украсть у меня Артура! Старуха! Ты – старуха!

Мне стало страшно. Ну вот оно и случилось, чего я больше всего боялась: меня разоблачили. Валерия каким-то образом сумела подслушать наш разговор с Артуром… Или не поздно все это исправить?

– Валерия, ты ошибаешься, – осторожно произнесла я. – Мы с Артуром репетировали одну пьесу. Фантастическую. Про машину времени.

– Не ври! Вы говорили всерьез! – возмутилась Валерия. – И ты в курсе, что ты взяла чужое, а чужое брать нельзя!

– Чужое – это ты про Артура?

– Про наше с ним счастье! – раздувая ноздри, надменно произнесла Валерия.

– Я не крала ваше счастье – оно ушло само, – подумав, возразила я.

– Оно ушло, потому что ты распахнула свою дверь! Заманила моего жениха… Судьба тебя накажет… И ты потеряешь все, что любишь, – надменно произнесла Валерия.

– Ты уверена? – стараясь сохранять спокойствие, произнесла я. – А про Бориса ты забыла?

– А это неправда, – быстро произнесла она. – Я в прошлый раз хотела сказать, что это все неправда… Мы с Борисом были в лагере только друзьями.

– Кстати, кто тебе рассказал про нас с Артуром? – спохватилась я. – Давай я попытаюсь угадать, кто звонил тебе в лагерь… Нина, да?

Валерия молчала, кусая губы. «Точно, Нина!» – подумала я.

– Послушай, давай обойдемся без скандалов в этот раз, – примирительно произнесла я, стараясь говорить на языке Валерии. – Ты в лагере нашла себе нового кавалера, ну и хорошо. Оставайся со своим Борисом, а я останусь с Артуром, зачем тебе вдруг понадобилось сейчас метаться между двумя парнями…

– Ха! – презрительно воскликнула Валерия. – Моим Борисом, скажешь тоже…

Валерия вернулась сюда, потому что вдруг поняла, что ей нужен все-таки Артур, а не Борис.

Возможно, во всем этом опять участвовала Нина и это она опять накрутила Валерию?

– Значит, ты сегодня за нами следила, да? – спросила я Валерию. – Ты теперь всегда за нами будешь «хвостиком» ходить?

– Нет. – Она быстро облизнула губы. – Только сегодня. Мне позвонили, сказали, что вы с Артуром куда-то пошли, – невнятно добавила она.

– Кто позвонил? Скажи, что это была Нина! – настойчиво потребовала я. – Она ведь тебя специально дразнит!

– Не твое дело. Кто бы то ни был, этот человек мне помог… Я на дерево залезла, там, на кладбище, слушала ваш разговор с Артуром. Там в окне щель, все хорошо слышно. Потом упала. Думала, вся переломалась из-за вас… – бормотала она, глядя на меня пустыми глазами. Потом Валерия вдруг взорвалась хриплым смехом, затрясла руками: – И что? Я узнала, что ты старуха… И вся твоя жизнь – ложь, и никакая ты не писательница. За тебя машина пишет, вот. И никакая это не репетиция спектакля! – упрямо повторила она. – Артур там, в склепе, рассказывал о том, что думает о путешествии во времени, об энергии Солнца и прочем… – Она заморгала: – Я вот только одного не поняла: при чем тут Николай? Почему он прислал вам из будущего эти странные устройства? И почему он сказал, что сегодня день смерти Артура?!

И в этот момент во дворе появился еще один человек, словно материализовавшись из воздуха.

Прямо к нам направлялся плотный парень в джинсовом костюме, со странной стрижкой и с каким-то каменным, неподвижным выражением лица… Чем-то этот незнакомец напоминал Хавьера Бардема в фильме «Старикам тут не место», только был моложе… Валерия заметила этого парня и прошептала удивленно:

– Боря?

Меня словно в грудь ударили.

Борис… Тот самый?! Только Бориса тут не хватало! До этого момента он казался мне каким-то мифическим персонажем, он не должен был тут появиться, ведь я все переиграла…

– Твоя мать сказала, что ты сюда поехала, – низким голосом произнес Борис, глядя только на Валерию и не обращая на меня никакого внимания. – Слушай, бэби, нам надо серьезно поговорить… да ты дралась, что ли? – Он достал из кармана носовой платок, послюнявил его и попытался вытереть лицо Валерии от грязи.

– Отстань! – Она оттолкнула его руки с платком, топнула ногой. – Зачем ты пришел сюда? У меня вся жизнь под откос из-за тебя…

– Бэби, не капризничай… – гудел этот Борис, на вид совершенно безобидный парень и, судя по всему, без ума влюбленный в Валерию. – Пошли уже отсюда, нечего тебе тут делать.

И в этот момент из подъезда выскочил Артур, налегке, и своей фирменной, быстрой и легкой, походкой подбежал к нам.

– Уходи. – Я в ужасе выставила перед ним руки. – Он здесь! Борис здесь!

– А эта твоя Алена, Артик, – старуха! – злорадно произнесла Валерия, глядя на меня с ненавистью. – И никакая она не писательница! Она прилетела из будущего, она вообще не человек, а ведьма! – закричала Валерия во весь голос, глядя теперь уже на Артура. Артур заметно побледнел. – Борис, она ведьма, убей ее, – повернулась она к своему любовнику.

Борис никак не отреагировал, он стоял с неподвижным лицом, явно ничего не понимая.

И тут произошло неожиданное: Валерия вдруг достала из кармана необычный нож. Нажала на кнопку на нем – раз! – и из него выскочило наружу лезвие.

– О нет, – произнесла я, не слыша собственного голоса. Лишь сейчас я вдруг осознала, что это не Борис убил Артура в прошлой жизни, а Артура зарезала Валерия. Она, это именно она в прошлой жизни убила Артура Дельмаса. Убила его собственным ножом, и все ей сошло с рук!

– Стоять всем! – вдруг раздался рядом холодный, жесткий голос. Я обернулась – к нам четким шагом, держа под мышкой папку, стремительно приближался Никитин.

Валерия, заметив его, бросилась на меня с ножом. Артур схватил ее за плечи, пытаясь удержать. Это был очень опасный момент, она могла его убить, но в этот момент очнулся и Борис. Он бросился к Артуру, ударил его, пытаясь оттолкнуть от Валерии, Артур ударил Бориса, в последний момент успел поймать Валерию за волосы, не давая ей приблизиться ко мне, Валерия от боли закричала страшным каркающим голосом, Борис опять ударил Артура…

Я наблюдала за происходящим словно в тумане, каждую секунду с ужасом ожидая, что Валерия может полоснуть ножом по Артуру.

И тут в дело вмешался приблизившийся Никитин: он ногой ловко ударил Валерию по запястью и выбил у нее из рук нож. Но это ее тоже не остановило. Она все с тем же каркающим хриплым криком ринулась ко мне и изо всех сил толкнула меня обеими руками прямо в грудь.

Я не успела опомниться, как почувствовала, что лечу назад и буквально плашмя падаю спиной на землю. Хорошо, что дело происходило во дворе, где под ногами лежала утоптанная земля, а не на асфальте возле дома, там я просто расшибла бы себе затылок… Впрочем, удар о землю тоже оказался очень сильным, меня буквально встряхнуло всю, и я даже как будто на миг потеряла сознание…

Впрочем, тут же открыла глаза и, лежа на земле, увидела, как Валерия опять хватает с земли нож и бежит с ним ко мне. Ко мне, не к Артуру!

Артур в это мгновение пытался оторвать от себя вцепившегося в него Бориса – чтобы тоже бежать ко мне, спасать от обезумевшей Валерии, но Никитин успел первым (он и ближе всех был к Валерии в этот момент).

Он схватил Валерию за плечо, она развернулась и в повороте назад полоснула его ножом по груди, распоров китель. Я вдруг увидела брызги крови: словно в замедленной съемке, они рубиновой россыпью вспыхнули на солнце.

Никитин схватился обеими руками за грудь, и в этот момент Артур наконец смог оторвать от себя Бориса, ударив его прямо в лицо, а затем в один прыжок Артур догнал Валерию, повалил ее на землю и вывернул ей руку с ножом назад. Нож выскользнул у нее из пальцев, в следующий момент Артур коленом надавил ей на спину и вывернул ее вторую руку назад, сцепил обе руки у нее за спиной.

Потом я услышала топот – к нам уже бежали жильцы из дома. Валерии скрутили руки за спиной чьим-то ремнем, а она не переставая кричала хриплым сорванным голосом в мою сторону:

– Она ведьма! Обманщица! Она старуха на самом деле! Она прилетела к нам из будущего! На машине времени! Чтобы отнять у меня Артура! И брат его Колька в сговоре! А она – это не она, а Ленка из четвертого подъезда! И книжки не она пишет, за нее умная машина все делает! Убейте ее, пока она нас всех сама не убила! В КГБ звоните, срочно!

Артур подбежал ко мне, помог встать. Я чувствовала слабость во всем теле, меня мутило.

– Ты как? – прошептал он, обнимая меня.

– Ничего, – пробормотала я растерянно. – Ты жив!

Я перевела взгляд на Никитина. Он держался ладонями за грудь и не мигая смотрел на меня с Артуром. К нему подошли, взяли под руки.

– Ничего, – ответил он ровным голосом. – Это царапина, прошла по касательной. Китель защитил…

Валерию держали двое мужчин – то ли прохожие, случайно оказавшиеся у нас во дворе, то ли жильцы дома, я не поняла. Валерия продолжала кричать разоблачения в мой адрес, но ее никто особо не слушал.

– Разумом поехала, бедолага, – сказала какая-то женщина. – Психиатричку вызывайте.

– Да уже вызвали – и скорую, и милицию… – ответили ей. – Станислав Федорович, вы как?

– Нормально, – отозвался Никитин, продолжая прижимать ладони к груди и смотреть на меня.

– Все хорошо, – прошептал Артур, прижимая меня к себе и целуя. – Вот видишь… Обошлось.

Живот у меня как-то странно потянуло. Я отстранила Артура и посмотрела вниз. По внутренней стороне бедра у меня текла струйка крови.

– Нет, – растерянно сказала я. – Ну нет же…

Через несколько минут во двор въехало сразу несколько машин – скорые, милиция.

Из объяснений жильцов нарисовалась такая картина: Валерия на почве ревности сошла с ума, пыталась меня зарезать, не получилось, она толкнула меня на землю, потом бросилась с ножом на участкового, но ее вовремя остановили.

Пока шли все эти разговоры, Борис рыдал где-то в стороне. Его внешность так не соответствовала его поведению, удивительно…

После краткого разбирательства меня и Никитина отправили в больницу, на разных машинах, к моему облегчению. Ждали еще одну скорую, для Валерии, специализированную, а пока милиция опрашивала свидетелей.

Да, и уже из скорой я вдруг заметила Нину. Она стояла в дальнем углу двора, под желтеющим кленом, и внимательно прислушивалась к воплям Валерии, словно пытаясь запомнить каждое ее слово. В руках Нина держала поводок, на нем метался Мирон, тянул хозяйку куда-то в сторону, как всегда. Но Нина не обращала внимания на метания Мирона, просто перекладывала поводок из руки в руку, продолжая слушать вопли Валерии, призывающие поверить ей в том, что я – пришелица из будущего.

Затем дверцы скорой захлопнулись, и я оказалась отрезанной от происходящего во дворе.

Помню, в детстве мама принесла домой необыкновенной красоты бокалы из богемского стекла. Их было два, комплект. Мама поставила их в сервант и очень попросила не трогать, беречь. Эти бокалы – «для красоты», не для пользования. Они стояли на полке рядом с хрустальной вазой, которую тоже нельзя было трогать.

Но руки сами так и тянулись к бокалам. Иногда, когда мамы не было дома, я доставала из серванта один из бокалов и любовалась, как всеми оттенками радуги играет солнце сквозь стекло, а по полу и стенам бегут солнечные зайчики.

Однажды бокал все-таки выскользнул у меня из рук. И ведь я так старалась держать его крепко в ладонях, не выпускать… а он взял да и выскользнул. Бах – и уже одни осколки на полу, у моих ног.

Потеряв своего первого, нерожденного ребенка в девяностые, я в первый момент испытала нечто подобное: «Ну как же так, упустила…» Мои руки не удержали это хрупкое счастье.

Второй бокал я разбила незадолго до своего путешествия в прошлое. Плакала тогда, ведь это была память о маме. Она, кстати, не ругала меня в детстве за разбитый бокал. Даже пыталась утешить: «Ничего, ведь еще один остался».

«Ты же знала, что все этим закончится», – холодно сказала я самой себе сейчас.

Санитарка вошла в палату, принялась мыть пол, гремя ведром. Искоса взглянула на меня.

– Подумаешь, выкидыш, – сказала она. – Слышала твою историю… Девка молодая, еще родишь.

«А если это мне бумеранг прилетел? Я Гогу-то убила, – напомнила я себе. – Он преступник и террорист, да, но он же был живым человеком!»

– Вон у меня сестра троих выносила после такого, – продолжила санитарка, ожесточенно елозя по полу шваброй. – Тоже плакала… А потом само все забылось!

Я положила ладонь на свой живот. Пустой.

– Да у тебя срок-то – месяц вроде от силы был? Или полтора? Ты знаешь, что это еще не ребеночек, а так, зародыш, его и не разглядишь, – продолжила ожесточенно санитарка. – Ты как рисовое зернышко сейчас потеряла, а не ребенка. Не страдай, живи себе дальше.

«Зернышко». Может, и так. Это был только росточек. Но я ведь уже представляла, как это «зернышко» вырастет. Я уже чувствовала себя мамой.

Санитарка, кажется, заметила, как я морщусь и моргаю, сдерживая слезы, и добавила:

– А ты поспи, сном все уходит… Проснешься – и уже все другое.

Санитарка ушла. Я попыталась уснуть, но не успела.

Тихо скрипнув, дверь в палату вновь открылась. Вошла Бабаня, в байковом халате, который я ей подарила весной, поверх накинут уже белый халат. В руках она держала пухлую сумку из коричневого дерматина. Я вдруг совершенно некстати вспомнила мем из будущего, где сравнивали дешевую сумку из советского прошлого с очень дорогой сумкой от известного импортного бренда в будущем. И та и другая сумка выглядели абсолютно идентично. И одинаково страшно. «Так зачем платить больше?» – спрашивалось в меме.

Вот почему я помню эту мемную ерунду? Цепляюсь за всякие мелочи… Наверное, чтобы отвлечься от мыслей о своей потере.

За спиной Бабани вдруг возник Артур, тоже в белом халате, накинутом на плечи. Он делал мне какие-то знаки за Бабаниной спиной. Эти знаки я растолковала так: это он привез сюда Бабаню, поскольку она очень волновалась за меня. Он подождет пока в стороне. Я кивнула в ответ Артуру, и он скрылся в коридоре, закрыв перед собой дверь.

Бабаня засеменила ко мне – перепуганная, с дрожащими губами. Я встала, обняла ее. Она обняла меня в ответ – быстро, неловко, как будто немного стыдилась этих нежностей. От нее пахло деревом, нафталином и луком.

– Да ты лежи, лежи, чего вскочнула-то! – заволновалась она.

– Мне уже лучше, – сказала я. – Завтра хочу выписаться.

– Чего тебе неймется, лежи уж тут, пусть доктора присматривают! – взмолилась она. – Вот, пирожков тебе чичас привезла. С луком-яйцом, как ты любишь, и с капустой.

– Спасибо! – Я сделала вид, что обрадовалась. Легла обратно в постель, чтобы не волновать Бабаню.

– Свободно как тут в палате… – заметила она, оглядывая пустые койки.

– Утром все выписались, – пояснила я.

Бабаня вытащила из сумки сверток с пирожками, положила его на тумбочку рядом, села на краешек кровати. Долго смотрела на меня, потом не выдержала, погладила мою руку своей шершавой ладонью.

– Деточка моя… – сказала она. – Ничего, все еще будет. Дождемся своего счастья.

Она все знала. Знала, что за сцена произошла у нас во дворе, кто в ней участвовал. Знала, что это Валерия толкнула меня. Но Бабаня и не думала меня упрекать: «Зачем полезла в драку?»

– Кушай, – пробормотала она, кивая на сверток.

Я взяла из него пирожок, откусила.

Бабаня ведь тоже потеряла своего ребенка. Сына. Володю… Моего названого отца.

Почему-то у меня в ушах до сих пор звучал звон разбитого стекла. «Не удержала. Опять выпустила из рук. Во второй раз!» Санитарка, мывшая тут недавно пол, права: я даже не успела дать своему ребенку имя. А я уже представляла его первые шаги, его улыбку…

– Артур меня сюда чичас привез, на такси, – шепотом произнесла Бабаня, смешно выговаривая это слово – «чичас». – Увидел, что я волнуюсь, и прямо с собой чуть не силой потащил, еле гостинцы успела тебе захватить. Севастьяновы тоже волнуются. – Она помолчала, жуя губами, потом вдруг улыбнулась хитро: – А он, Артурчик, хороший парень у тебя, видный. Добрый. Тебя жалеет.

– Жалеет, еще как жалеет, – согласилась я.

– Вот у вас с ним как все быстро сладилось…

– Да, мы уже в ЗАГС собирались идти, – согласилась я. – Он меня со своими родителями познакомил, к нам собирался заглянуть, тебе представиться… Потом бы мы у Дельмасов собрались еще, отдельно…

– Все еще будет у вас, деточка, все еще будет… – Она вдруг заволновалась. – Он там, в коридоре, ждет, тебя хотел повидать. Но меня первую сюда запустил. Очень понимающий парень. Пойду я, а ты с ним побудь.

Она ушла, подхватив пустую сумку.

Через минуту в палату вошел Артур, я села, протянув к нему руки, он стремительно и осторожно обнял меня. Некоторое время мы сидели молча, обнявшись.

– Мне кажется, судьбу нельзя изменить, – наконец сказала я.

– Почему? Я же жив. Роковая дата позади, – тихо ответил Артур.

– Но судьба взяла за это плату! – возразила я.

– Алена, ну какая плата! Это же мистика! – не согласился он. Потом принялся целовать мне лицо, приговаривая: – Все хорошо, мы все исправим, у нас будет ребенок, у тебя еще будет ребенок, врачи сказали, ты здорова…

– А этого ребенка – уже не будет, – с тоской произнесла я. Потом словно опомнилась, постаралась взять себя в руки.

– Не надо, прошу, – серьезно произнес Артур. – Ты сейчас ковыряешь свои душевные раны, не даешь им зажить.

– Я знаю. Я не буду, я хочу верить… Но мне надо отплакать свою потерю…

– Понимаю, – вздохнул Артур. И вдруг мстительно произнес: – А эту чуму сдали в психушку! – Я поняла, что он сейчас говорил о Валерии. – Она еще и милиционера своим ножом умудрилась полоснуть… Не знаю, удастся ли ей теперь избежать наказания!

– Да, как Никитин? – вздрогнула я.

– Ничего, просто царапина у него на груди. Да, зашивали потом его, но все обошлось. Ничего не повреждено у него, как я понял.

– Что люди говорят? – спросила я.

– Люди правильно все говорят: Валерия с ума сошла. По-настоящему. Никто в машину времени не верит и в прочее, что Валерка на весь двор орала, – тоже не верит… Бабульки во дворе твердят, что она и раньше очень странной была. Вполне возможно, что это правда, кстати?

Я не верила в то, что Валерия сошла с ума, скорее она находилась в состоянии аффекта, когда бросилась на меня с ножом, но я сейчас не стала озвучивать это вслух. А смысл…

– Родители тебе привет передают, – вспомнил Артур.

– Они знают? – Я имела в виду – «знают ли они о том, что у меня случился выкидыш», но Артур понимал меня с полуслова:

– Да. Они расстроены тоже.

– Они нас с тобой осуждают?

– За что?! – изумился он.

– За то, что мы как бы до свадьбы… – Я не договорила.

– Господи, Алена, кого это сейчас волнует! – усмехнулся он. И не стал напоминать, что не «мы», а я и Никитин.

– А ты… ты что про все это думаешь? – Я посмотрела Артуру в глаза.

– Ты хочешь спросить, не радуюсь ли я тому, что ты потеряла ребенка, который не от меня? – сдержанно произнес он. – Нет, не радуюсь. Я же видел, как ты хотела этого ребенка. Я тебя… я тебя очень люблю. – Он помолчал и добавил: – Я тебя люблю больше, чем науку.

– Ты серьезно? Нет, так нельзя…

– Можно, – спокойно произнес он. – Если я в этой жизни сделаю что-то особенное – то только ради тебя. Я знаю, скоро этот мир рухнет… схлопнется? Или как это еще назвать… Но у меня есть ты. Ты мое Солнце. Я живу на той энергии, что идет от тебя.

Он опять меня обнял. В этот момент в дверь постучали, затем она скрипнула, и в палату заглянул Никитин. В форме и тоже в белом халате, наброшенном поверх плеч. В руках он держал фуражку и папку.

– Здравствуйте, – бесстрастно произнес он. – Алена, хочу поговорить с тобой насчет произошедшего.

Артур отстранился от меня.

– До завтра, – сказал он мне и вышел из палаты, даже не взглянув на Никитина.

Участковый взял стул, поставил его рядом с моей кроватью и спросил:

– Как ты себя чувствуешь, Алена?

– Хорошо, – сказала я. – А вы… а ты – как?

– Ничего, швы наложили, – улыбнулся он, показав железные зубы с одной стороны рта. – Сразу встал и пошел. Повязка не мешает, форму новую сразу выдали. – Он прикоснулся ладонью к своей груди. – Алена… ты прости, но мне пришлось перед тем побеседовать тут с врачом… Я хотел узнать все подробности о твоем состоянии, и мне сказали, какой срок был у твоей беременности.

Сердце у меня забилось сильнее. Ну вот он и докопался до сути…

– И что? – спросила я.

– Скажи: есть вероятность, что это мог быть ребенок от меня? – тихо спросил Никитин. – Я невольно сопоставил все даты и…

– Да, это был ребенок от тебя, – не стала я лгать.

Никитин закрыл глаза и даже как будто пошатнулся.

– И ты собралась замуж за Артура Дельмаса? – спросил он.

– Да, Стас, собралась. За Артура.

– А он – знал? Что это мой… ребенок?

– Артур все знал, – кивнула я.

– И он согласился взять тебя в жены – с чужим ребенком? – сдвинул брови Никитин.

– Да, – коротко ответила я.

– Почему? Хотя зачем я спрашиваю… – Никитин опять улыбнулся, но ни тени веселья не было в его улыбке. – И я бы тоже взял тебя любую… Это же ты. – Он закрыл глаза и некоторое время сидел так молча. Потом встрепенулся: – А если бы… если бы этой сцены с Валерией не случилось и с ребенком было бы все в порядке… ты бы сказала мне потом? Что этот ребенок – мой?

– Не знаю, – пожала я плечами.

– Это ведь ужасно… жить, не подозревая, что рядом – твой сын или дочка… Прости меня, понимаю, что сейчас не время говорить о себе…

– За что тебя прощать? Ты для меня столько сделал, – не согласилась я.

– Этого мало. Я ведь осознаю, что я сам отказался от тебя. Помнишь – там, у меня дома… Если бы я ничего тогда не говорил, то мы бы с тобой поженились. И с нашим ребенком ничего бы не случилось. А на все остальное плевать…

– Мало того, если бы ты не бегал от меня, то ты стал бы моим первым мужчиной, – призналась ему я. – Я тогда изнемогала от желания. А ты: «Дождемся развода, дождемся зимы…» – передразнила я.

Никитин побледнел. Мне не хотелось делать ему больно, он действительно очень многое сделал для меня. Это была с моей стороны какая-то странная, почти изуверская честность.

Некоторое время Никитин сидел молча, глядя как будто сквозь меня. Потом заговорил:

– А помнишь «Войну и мир» Толстого? Там Наташа сговорилась с Андреем о свадьбе, надо было только год подождать. И она, когда год уже почти кончался, вздумала бежать с каким-то негодяем… Я ее не понимал, а сейчас вдруг понял.

– Артур не негодяй, – возразила я.

– Нет, конечно. Я про саму ситуацию… – дернул он головой. – И сейчас вот… Уже как в «Анне Карениной», где Каренин с Вронским у постели больной Анны встретились, помнишь? Я словно как Каренин в той ситуации, и я совершенно не могу сердиться на твоего Артура. И вообще, он себя очень благородно повел, не то что я, старый дурак.

– Ты не старый и ты не дурак, – возразила я.

– Я всю жизнь чувствую себя… дворнягой, – неожиданно заявил Никитин. – Да, да, есть люди-дворняги. Я понимаю, что не достоин тебя ни по возрасту, ни по уровню…

– Стас, мы в Советском Союзе, тут все равны, – заметила я.

– Нет. Все не так. Я люблю тебя больше жизни и желаю счастья с Артуром. Но он тебе равный, а я – нет.

– Что за глупости…

– Это не глупости. – Он прижал ладонь к груди, поморщился. Вероятно, рана, нанесенная Валерией, все-таки давала о себе знать. – Я твой раб, вот почему мы с тобой изначально не равны. И да, я много для тебя сделал, ну и что? Что, ты из благодарности должна была мне свою жизнь отдать? Хороший бы у нас был брак…

«…Не для радости, а для совести», – хотела добавить я цитату из «Покровских ворот», но сейчас было не до смеха.

– Я виновата в том, что со мной случилось, – покачала я головой. – Я потеряла ребенка, и у меня ощущение, что меня наказали. Я обманула тебя, я убийца… про Гогу ведь ты помнишь? Так что, выходит, я заслужила наказание?

– Глупенькая, – ласково произнес Никитин. – Ты заслуживаешь не кары небесной, а новой прекрасной жизни. В ситуации с Гогой ты защищалась. И еще ты не должна платить собой за мою помощь. От меня жена сбежала, потому что я старый, нудный, скучный.

– Ты хороший, – мрачно произнесла я.

Никитин вдруг засмеялся:

– Ну да, всегда грустно, когда хороший человек вдруг почему-то не нравится. Это вроде бы несправедливо, это как-то против правил, не так ли? Мы же все думаем, что если будем хорошими, то нас все будут любить. А нет, нам эту любовь никто не гарантировал. И мы такие в шоке: это мы что же, всю жизнь зря корячимся быть хорошими? Получается, зря, – веско произнес Никитин. – Ты не должна пилить себя, что я тебе не нравлюсь… Во мне нет жизни, нет этого… недавно в книге прочитал – витальности, вот! Я мужик, я настоящий человек, но я словно гриб в подвале, привык жить в затхлости. От меня ладаном пахнет, ты это уже заметила. Ну короче, я бы потащил тебя в старость… – со злостью, но злостью к самому себе произнес Никитин. – Я правильно от тебя отказался. А Артур молодец. Он не отказался от тебя, даже зная, что ты ждешь ребенка от другого. Будь счастлива, Алена!

Сказав это, Никитин махнул рукой с безнадежным видом и вышел из палаты.

Я выписалась на следующий день, хотя врачи планировали продержать меня еще неделю в отделении.

В семидесятых больных держали в больницах долго, очень долго. В этом смысле прошлое сильно отличалось от реалий конца первой четверти двадцать первого века, когда могли выписать чуть ли не на следующий день после хирургического вмешательства.

Физически я себя чувствовала в целом неплохо – лишь немного тянуло живот в первые день-два после случившегося со мной. Но морально я не находила себе места, прекрасно понимая, что во всем виновата только я. Это я опять создала ситуацию, в которой сама и пострадала.

В первый раз, в девяностые, я тоже повела себя неразумно, когда вздумала сопротивляться бандитам, которые решили ограбить мое рабочее место. Ну хотя почему неразумно? Потом мне бы пришлось расплачиваться с хозяином за украденное. Как именно? Не знаю, но мои потери могли бы тогда быть значительнее. А вдруг хозяин заставил бы продать нашу с мамой квартиру – чтобы закрыть мой долг перед ним? Если бы я оказалась без крыши над головой, это бы тоже не поспособствовало сохранению моей беременности. Или хозяин не стал бы ничего с меня требовать?

Вот и сейчас – я же тоже пыталась предотвратить ситуацию, в которой могли убить Артура. И вообще все произошло настолько неожиданно, что защититься было просто невозможно!

Или время постоянно требует жертв? Да, я спасла жизнь Артуру, изменив ход событий и выиграв ему жизнь, но в ответ мне пришлось пожертвовать своим ребенком… И ведь как странно – день в день повторилась та же самая ситуация, что случилась в прошлом, с теми же участниками в основе и с изменениями, конечно, но ведь в тот же день!

Я отчасти ответственна и за то, что Валерию отправили в сумасшедший дом. Тут, конечно, и на ней часть вины, она ведь совершенно не сдерживала свой характер, но… Но это же я интриговала против нее, причем очень активно интриговала.

А еще я убила Гогу. Убила живого человека.

Душу Никитина я изорвала в клочья.

И с Ниной я обошлась очень плохо, пытаясь защитить своего двойника – Лену-прошлую. В случае с Ниной я опять интриговала столь целеустремленно, что даже саму себя не узнавала. Я перестаралась в случае с Ниной.

Тут меня осенило… Вот он, тот опасный момент, та точка невозврата… Я нашла причину всего… Нина! Я так неистово давила на нее, что она буквально накрутила Валерию. И случилось нечто вроде принципа домино, когда одно событие немедленно вызывало следующее и так далее… В результате рухнуло все.

Ведь, судя по всему, Валерия там, в пионерском лагере, уже начала забывать Артура, увлекшись Борисом. Да и Борис в нее всерьез влюбился.

Нина… Быть может, есть смысл попросить у нее прощения? Задобрить тем самым мироздание?

Я понимала, что немного схожу с ума, травя себе душу всеми этими мыслями, но я уже совершенно не владела собой и не могла остановиться. Я хотела исправить случившееся, задобрить судьбу, не допустить повторения (я же так хотела родить ребенка!).

Когда-то, сорок шесть лет тому вперед, Николай сказал мне, что я не должна беспокоиться из-за того, что там насочиняли фантасты – писатели и киношники – о нарушении пространственно-временного континуума (то есть о последствиях встречи двойников), потому что даже ученые не продвинулись в этом вопросе дальше теории, они тоже могли только строить догадки.

И мне показалось, никакой континуум не нарушился, когда я оказалась в прошлом. Я спокойно встретилась с Леной-прошлой, общалась потом с ней как с подругой (она, кстати, так и не узнала, кто я на самом деле), и никакого катаклизма при этом не произошло.

И «эффекта бабочки», как в известном рассказе Рэя Брэдбери «И грянул гром», тоже вроде бы не должно возникнуть!

Николай уверил меня, что я могу изменить лишь некоторые обстоятельства прошлого (спасти Артура от гибели, например), но повлиять на мировую историю в целом просто своим появлением здесь – нет.

Но что, если Николай ошибался? И безжалостное время играло сейчас со мной, словно кошка с мышкой?

Первого сентября (пришлось на субботу) я отправилась в Литинститут. Первый учебный день представлял собой одну сплошную торжественную часть, действие проходило в актовом зале. Выступающие (ректор, само собой, а еще приглашенные писатели, преподаватели, студенты старших курсов) говорили в основном о предназначении студентов, важности отражения действительности. Выступающие подробно цитировали биографию Максима Горького и напоминали слушателям о том, какая ответственность лежит на нас, студентах, – будущих инженерах человеческих душ.

В перерывах между выступлениями, когда все выходили в маленький дворик перед зданием института и активно общались между собой, разбиваясь на группы, я вела себя очень сдержанно, улыбалась иногда, но больше слушала. И преподаватели, и однокурсники оценили меня как «очень серьезную девочку», добавляя потом с уважением: «Уже сумела себя показать», имея в виду мою публикацию в «Юности». Однокурсники – взрослые, серьезные, у некоторых уже были семьи. Оно и неудивительно, раз в этот институт можно было поступить, лишь поработав какое-то время. То есть желание стать писателем у большинства являлось вполне осознанным. Насколько это соотносилось с талантом? Сложно сказать.

После часу дня всех распустили, занятия на том закончились. Но я не поехала домой, а отправилась на Центральный рынок.

У меня была цель – купить красное яблоко. Большое и красивое.

Накануне я ходила на наш, Бауманский рынок, искала там подходящее яблоко. Яблок в этом году, к счастью, уродилось много, но нужного по виду я не нашла. Продавались только какие-то мелкие, неправильной формы, к цвету у меня тоже возникли претензии… Все-таки как, опять же, отличается прошлое от будущего… В будущем, в двадцать первом веке, существовала некая «калибровка» продуктов, в супермаркетах продавали овощи и фрукты, лишь соответствующие определенному стандарту… Во всем мире была такая практика причем. С одной стороны, это плюс – то, что в магазине меньше «некондиции», с другой – продукт автоматически становился дороже, проходя отбор, а неходовой продукт частенько выкидывали.

Так вот, на нашем районном Бауманском рынке я не нашла подходящего фрукта. А яблоко, которое мне надо было найти, должно выглядеть идеальным. Я прекрасно помнила ту историю, что годами рассказывала Нина, и этот фрукт в ее рассказе выглядел большим, ярко-красным. Царь-яблоко.

Я доехала на метро до станции «Колхозная» (потом ее переименуют в «Сухаревскую»), далее шла пешком до Центрального рынка, что на Цветном бульваре.

Центральный рынок был организован еще до войны – тогда создали именно систему рынков. На рынках колхозникам разрешали продавать горожанам излишки продукции напрямую.

Цель создания этих рынков – смягчать дефицит продуктов в Москве в периоды неурожаев или сбоев в госснабжении. Рынки конкурировали с государственными магазинами, но, в отличие от госмагазинов с фиксированными ценами, на рынке еще можно было торговаться.

Разумеется, цены на рынке были выше, чем в государственных магазинах (например, мясо стоило здесь на 20–30 % дороже), но тут уже покупатели платили за качество и возможность выбрать товар «с рук». Основными посетителями этих рынков были москвичи со средним и высоким достатком, а также те, кто искал какие-то редкие продукты.

Здесь действовала свободная торговля, но под контролем администрации, да и ОБХСС (отдел по борьбе с хищениями соцсобственности) тоже не дремал: пресекались любая спекуляция и продажа «левого» товара.

За качеством продаваемых продуктов тоже следили. Например, чтобы продать мясо на рынке, надо было проверить его в ветлаборатории. То есть представить, что в советское время любой продукт можно было продать на рынке без контроля государства, невозможно. Конечно, всякое случалось, контроль тоже не был абсолютным, но в то время и наказания нарушителям грозили весьма суровые. Никому из продавцов не хотелось стать виновником массовой эпидемии, продавая свою продукцию. Но и перегибы тоже случались.

Например, помню историю маминой знакомой из колхоза. Она забила свинью, привезла на рынок продавать печень, а в ветлаборатории для анализа взяли почти полкило этого продукта. Знакомая возмущалась: ясно же, что лаборантка собиралась съесть часть «материала для анализов». Можно было возмутиться, конечно, нажаловаться на лаборантку, но знакомая почему-то не стала это делать, просто ходила и плакалась всем знакомым на несправедливость.

Можно еще вспомнить историю с известной актрисой советского кино, которая купила на рынке молока, выпила его некипяченым и заразилась бруцеллезом, который потом дал осложнение на мозг, и женщина сошла с ума. Действительно ли она отравилась зараженным молоком или это были лишь предположения, возникшие спустя годы болезни, когда искали причины случившегося? Было ли молоко куплено на рынке или у какого-то частника, не проверившего свою корову на инфекции? Всякое возможно.

После 1994 года рынок на Цветном бульваре закрылся, на его месте построили торговый центр.

…Само здание колхозного рынка показалось мне простым – ничего лишнего. Внутри высокие потолки и большие окна для естественного освещения. Все чинно-благородно.

А вот вокруг рынка кипела жизнь: здесь пересекались потоки горожан, приезжих из Подмосковья и других регионов. Покупатели общались с продавцами, расспрашивали о происхождении товара, делились новостями. Здесь было шумно, иногда даже возникала толкучка.

Продавцы – чаще всего колхозники или жители сельских районов, привозившие товар на продажу несколько раз в неделю.

Бродя по рынку и разглядывая продавцов, я невольно вспомнила фильм «Три тополя на Плющихе», там героиня в исполнении Татьяны Дорониной приехала в Москву, чтобы продать мясо на рынке.

А фильм «Берегись автомобиля»? Тесть главного героя, в исполнении Анатолия Папанова, продавал на рынке клубнику со своего приусадебного участка.

Словом, здесь, на Центральном рынке, тоже торговали в основном сезонными продуктами с подмосковных колхозов и личных подсобных хозяйств. Здесь были: свежие овощи (картофель, капуста, морковь), фрукты (яблоки, груши, ягоды), зелень, мясо (чаще курица и свинина), молоко, сметана, творог, яйца.

Сейчас, я заметила, на прилавках уже появились грибы (лисички, белые) и домашние заготовки (соленья, варенья).

Весы, весы на каждом прилавке…

Глядя на эти весы с гирьками, я вспомнила еще эпизод из фильма «Гараж», где одна из героинь, директор рынка, заявила: ну что там можно своровать на рынке, разве что весы только? О нет, из истории с печенью и ветлабораторией легко делался вывод: рынок – это раздолье для самых разных махинаций.

Здесь было шумно, в воздухе витали ароматы свежей зелени и копченостей. Продавцы зазывали:

– Девушка, идите сюда, пробуйте, свежайшее!

– Мужчина, берите, последний ящик! Отдаю задешево!

Яблоки на рынке тоже продавали: как-никак сезон, но и здесь они показались мне не совсем идеальными.

Бродя по рынку, я обнаружила и ремесленные товары: продавали вязаные вещи, деревянную посуду, корзины. Картины! («Налетай, не скупись, покупай живопи`сь!» – опять невольно вспомнилась фраза, на этот раз из фильма о приключениях студента Шурика).

Я сейчас наткнулась даже на мандарины из Абхазии, грецкие орехи, мед с пасек. Но красивых яблок найти не могла.

Внезапно у какого-то торговца лопнул мешок, из него по земле рассыпались грецкие орехи, и я невольно проводила их взглядом. Последний орех прикатился к дальнему прилавку. За прилавком сидел загорелый старик в тюбетейке, а перед ним высилась горка красных яблок. Огромных!

– Бери, – заметив мой взгляд, сказал старик. – Из Алма-Аты утром на самолете прилетели. Сорт апорт, слышала?

Я подошла, взяла верхнее яблоко – безупречное на вид, но под пальцами угадывалась вмятина, спрятанная под кожурой. Второе, третье… Наконец я нашла красивое яблоко, кажется, оно подходило по всем параметрам.

– Кому, себе берешь? – спросил старик.

– Нет, подруге, – ответила я.

– Одно? – спросил он.

– Да, одно. Это подарок.

Он вдруг нахмурился, полез куда-то вниз, под прилавок, достал яблоко – большое, красное, идеально ровное. Царь-яблоко!

– Сколько? – спросила я, достав кошелек.

– Не надо. Бери так, – махнул он рукой. – Ты мне сама сейчас сделала подарок. Счастье – смотреть на такую красоту… А за счастье надо платить. Бери и иди, радость моих очей.

– Спасибо, – улыбнулась я и спрятала яблоко в сумку. И, отойдя, обернулась. Старик стоял задумчивый, хмурый; глядел мне вслед. Но при этом словно не на меня… Может быть, он сейчас смотрел в прошлое, вспоминал свою молодость?

…Я оказалась в своем районе около четырех часов дня и сразу направилась за дом – в это время там, бывало, в небольшом сквере часто гуляла Нина с Мироном. И точно, я еще издалека заметила Нину в светло-коричневом кургузом плаще.

– Привет, – подошла я к ней.

– Приве-етики, – ответила она кислым тоном и осторожно попятилась назад. Мирон, разумеется, сразу потянул ее вперед. Она плачущим голосом закричала на собаку: – Да что ж это такое, вечно ты меня не слушаешься! Если сбежишь в этот раз, я тебя больше не поеду выручать, так и оставлю на живодерне…

До Мирона у Нины был Бобик, после появится Шарик.

Если вспомнить жизнь Нины, то она постоянно заводила животных: собак, кошек, черепах, однажды у нее поселился попугай… Домашних питомцев у нее перебывало множество.

Но все истории с ними заканчивались как-то странно: животные гибли, сбегали, терялись, очень часто и мучительно болели, попугай улетел в открытую форточку, у двух собак на моей памяти вдруг начала проявляться агрессия – они бросались на окружающих, и Нина вынужденно отдала их в деревню, дальней родне… Понятно, что животные часто болеют, сбегают и страдают от жестокости окружающих людей. Но не в таких же количествах! У всех, буквально у всех питомцев Нины оказалась очень короткая и печальная жизнь. Буквально наваждение какое-то!

Конечно, можно предположить, что Нина плохо обращалась с животными, – но нет, я достаточно близко знала Нину и ее семью в прошлой своей жизни. И Нина, и ее мама были, в принципе, людьми добродушными, любили животных, не мучили их, не наказывали…

Хотя и обращались довольно небрежно! Могли накормить чем-то неподходящим, не следили – отчего животное могло сбежать, попасть под машину или в руки тех, кто отлавливал бездомных. И это происходило не от безразличия к питомцам, а именно что из-за небрежности, душевной лени, общей расслабленности сознания, что ли.

Словом, я даже не знаю, как объяснить это явление, отчего все животные в семье Нины жили недолго (за исключением тех, которых сплавили в деревню). Чем это можно объяснить? Быть может, какое-то абсолютное отсутствие «коннекта» у Нины с миром животных, или как это все еще назвать…

При этом Нина вообще не представляла, как это – когда в доме нет ни собаки, ни кошки!

– Я хочу извиниться перед тобой, Нина, – сказала я.

– Да ну?! – простодушно изумилась она.

– Прости меня. За то, что шантажировала тебя. Оговаривала… – с трудом произнесла я.

Нина вздохнула печально:

– Это было очень жестоко с твоей стороны. У меня и так жизнь не сахар…

Я решила сразу приступить к делу:

– Помнишь, ты рассказывала, как тебя в детстве не угостили яблоком?

– Я рассказывала?!

– Не мне, но я слышала эту историю, – уточнила я. – Ты была маленькой, при тебе подарили большое красное яблоко твоей родственнице, ты попросила попробовать его, хотя бы кусочек, но яблока тебе не дали… И ты очень расстроилась.

– Ну было такое, – пожала плечами Нина. – Но я тогда не расстроилась. Я что, совсем куку – переживать там из-за какого-то яблока?

– А меня эта история впечатлила. Вот! – Я достала из сумки «царь-яблоко» и протянула его Нине. – Решила его подарить тебе. Как-то загладить ту историю, что произошла с тобой в детстве, и вообще… – Я не договорила.

– Я не возьму, – вдруг отдернула руки Нина, выражение ее лица стало настороженным, напряженным. – Как-то это подозрительно. Что я, сказок не помню, где таким яблоком ведьмы травили царевен, которые им не угодили?

– Если я тебя отравлю, меня посадят в тюрьму, – возразила я. – Перестань, я правда хочу извиниться и хоть как-то загладить свою вину перед тобой.

– Ладно, тут не отрава, но яблоко может оказаться заговоренным, – недоверчиво покачала головой Нина. – Если я его съем, на меня обрушатся всякие неприятности и болезни… Возможно, ты хочешь меня сглазить. Нет-нет-нет, не возьму, даже не прикоснусь к этому яблоку…

– Ты же комсомолка, откуда такие суеверия? – удивилась я.

– Одно другому не мешает, – рассудительно произнесла Нина. – Меня вон тоже угостили четыре года назад конфетой добрые люди, а потом у меня волосы на подбородке стали расти. Сглазили! Позавидовали моим косам. – Она тряхнула головой. Косы у нее и в самом деле были длинными, толстыми – словно сплетенными из крепкого конского волоса.

– Так это тебе к эндокринологу надо, – заметила я. – Очень часто в переходном возрасте случается гормональный сбой… Просто совпадение!

– А я уже не знаю, чему верить, – сдержанно произнесла Нина. – Лучше поостерегусь. Даже прикасаться к твоему яблоку не стану, говорю. И вообще… Я слышала, что там кричала Валерия у нас во дворе – тогда, когда участкового нашего ранили.

– Что именно ты слышала? – наклонила я голову.

– Что ты старуха из будущего и прибыла сюда на машине времени. И что никакая ты не писательница, а всех обманываешь.

– Она же с ума сошла, Валерия, ее в психушку отправили, – напомнила я.

– Да, знаю, – спокойно согласилась Нина. – Но у меня ощущение, что Валерию довели. Ты ее довела. Ты очень опасный человек, Алена. Я даже хотела Ленку предостеречь, чтобы она с тобой не общалась, но уж ладно… Она меня предала, не буду с ней дружить, даже если она меня умолять теперь станет. Ты ведьма, – задумчиво констатировала она.

– Так ведьма или человек из будущего на машине времени? – Я вдруг почувствовала, что начинаю злиться.

– А какая разница? – пожала плечами Нина. – И так и так плохо…

– Это ведь ты Валерии в лагерь звонила? – не выдержала, все-таки разозлилась я.

– Да, – легко призналась она. – Людей надо защищать от тебя. Я совершаю благое дело, предупреждая их! Людям от тебя одни неприятности.

– Ладно… ладно. Как скажешь, не стану с тобой спорить, – с трудом произнесла я. – Но у меня к тебе просьба…

– Смотря какая, – равнодушно произнесла Нина.

– Не заводи больше животных. Пожалей их. Им рядом с тобой очень плохо живется. С ними вечно что-то случается… они постоянно гибнут и болеют.

– И не подумаю. Я люблю животных! – Нина поводила туда-сюда пальцем в воздухе – «нет-нет-нет!». – Я специально на «Птичку» езжу, чтобы кого-то спасти. Вот Мирона спасла, купила его у одного алкаша.

«Птичкой» называли Птичий рынок, где продавали животных.

– Но ты обрати внимание, проанализируй свою жизнь… Со всеми твоими животными случается что-то плохое, как нарочно. Ты опасна для них! – не сдержалась я. – Просто потому, что ты с ними рядом. Вот когда у тебя несколько раз подряд погибнут от инфекций или под колесами автомобилей несколько собак или кошек – задумайся наконец об этом! Ну хватит их брать себе домой. Ну не приживаются они у тебя, пожалей их!

– Вот ты точно ведьма, – поджала губы Нина, развернулась и пошла от меня прочь, таща за собой упиравшегося Мирона. Мирон, как всегда, жаждал бежать в противоположную сторону.

Я не особо боялась Нины, ее убежденности, что Валерия говорила про меня правду, потому что Валерия вела себя как сумасшедшая, говорила как сумасшедшая, ранила ножом Никитина, толкнула меня (из-за чего я попала в больницу) и в конце концов Валерию и увезли в сумасшедший дом.

Но я уже боялась себя… Мне нельзя подходить к Нине, говорить с ней, говорить с кем-то – о ней, мне вообще нельзя думать о Нине. Она, может, и неплохой человек, но она для меня – как некая лярва, высасывающая из меня силы, жизненную энергию…

Мне было очень плохо после этого разговора с Ниной. Я вернулась домой в совершенно убитом состоянии. Потом пришел Артур, но он был так мил, весел и дружелюбен с Бабаней, что я расслабилась, глядя на них. На Артура… Мы поделили «царь-яблоко» на троих (я соврала, что мне его подарили в институте) и дружно съели, каждый свою долю.

И вот честное слово, я еще никогда не ела таких вкусных яблок – ни до, ни после, ни в прошлом, ни в будущем!

К нам и Севастьяновы ненадолго заглянули, любезно поздоровались с Артуром, похвалили меня – какая я хозяйственная и умная.

Знали ли Севастьяновы (ну и другие соседи, в том числе и Нина), что у меня был выкидыш недавно? Мне кажется, знали. Уж больно ласковы они со мной все были. Кроме Нины, разумеется.

Уже вечером мы с Артуром вышли из дома прогуляться. И сразу натолкнулись во дворе на Бориса.

В первый момент я испугалась, но Борис вел себя и выглядел вполне безобидно. Тем более уже выяснилось, что, возможно, не он убил Артура в прошлой жизни, а это сделала именно Валерия.

– Послушайте, люди, надо поговорить… – печально обратился к нам Борис. – Я хочу, конечно, извиниться за Лерку… Она не в себе была, когда все это натворила. Но она хорошая! Она и мухи не обидит. Алена! – Он умоляюще посмотрел мне в глаза. – Прости ее. Я знаю, что с тобой произошло, ну и ты, Артур, прости, соответственно… Очень жаль! Я потом к вашему участковому пойду, тоже прощения просить. Его Лерчик случайно порезала… Просто неудачно рукой махнула!

– У вас ведь были отношения с Валерией в лагере? – вдруг спросил его Артур. «Все-таки он ее ревнует, – вздрогнула я. – Или это говорит в Артуре задетое мужское самолюбие?»

Борис тяжело вздохнул, ответил не сразу:

– Были… чего теперь скрывать. Я уж не знаю, кто вам об этом донес… Но все так. Я в нее сразу влюбился, в Лерку.

Никто нам с Артуром о романе Бориса с Валерией не доносил, я придумала эту версию о загадочных доносчиках, и все в нее поверили. А вот Валерии информацию о нас с Артуром доносила из Москвы Нина. Так отчего не отзеркалить подобную ситуацию? Тем более что роман Валерии и Бориса в пионерском лагере – это исторический факт, можно сказать, тут ничего и не надо было придумывать. Единственный момент, который отличался от прошлого, был такой: в нынешней версии событий Валерия, которую по телефону накрутила Нина, вдруг вздумала ревновать Артура и принялась метаться между двумя мужчинами. (В прежнем же варианте жизни Валерия выбрала Бориса и не стала сбегать из лагеря раньше срока.)

– В общем, я тебя понимаю, Артур, что ты, когда услышал про Валерию и про меня, сразу от нее отказался… Был у тебя веский повод другую девушку найти, да. – Борис опять тяжко вздохнул. – Наверное, о таких вещах надо сразу друг другу рассказывать, если кто из пары стал налево смотреть. Но не получилось – из-за того, что мы все далеко были… Где Москва, а где Черное море…

Чем дальше, тем сильнее я проникалась – нет, не сочувствием к Борису, скорее я начинала его понимать. Похоже, он переживал из-за случившегося искренне, и он действительно был влюблен в Валерию. И опять же, не он убил Артура в прошлой жизни, скорее всего. Хотя и мог – вырвал, например, нож у Валерии и воткнул его в Артура… Но нож-то ему не принадлежал, это точно! И вообще в нынешней версии событий это Валерия ножом махала, значит, и прошлом могла так поступить! Короче, на 99 % вероятно, что это Валерия убила Артура в прошлой жизни.

– Что ты хочешь? – не выдержав, спросила я Бориса. – Просто извиниться? Или ты надеешься, что мы как-то поможем вам с Валерией, попробуем ее защитить, вытащить из психушки, спасти от уголовного наказания – если ее не признают настоящей сумасшедшей?

– Нет, я вас ни о чем не прошу, – прижал к сердцу руки Борис. – Я просто извиняюсь и сочувствую вам… И тому милиционеру сочувствую. Столько людей пострадало из-за Лерки. Я сам не понимаю, как так получилось…

Мне показалось даже, что на глазах Бориса заблестели слезы.

– Ты… ты ведь в курсе, что я… что я была беременна и после того, как Валерия толкнула меня, я потеряла… прервалась беременность… – сбивчиво произнесла я. Артур посмотрел на меня внимательно и обхватил за плечи.

Борис испуганно заморгал, сглотнул несколько раз, отчего кадык на его шее забегал вверх-вниз, потом кивнул. Знал…

– Я хотела этого ребенка, я хотела родить, – продолжила я. – Я мечтала… – Я не договорила, чувствуя, как щекам моим стало вдруг горячо. Слезы сами полились у меня из глаз.

Артур прижал меня к себе сильнее, потом осторожно похлопал по спине, пытаясь успокоить – «тише, тише».

– Ты еще родишь, Алена, – спокойно произнес он. – Я знаю, что того ребенка ничто не заменит, но у нас еще будут дети.

Сквозь слезы я видела, с каким сожалением смотрит на нас Борис.

– Уходи, – сказала я ему.

– Да погоди… – прошептал Борис. – Я ж не просто так пришел, не с одними словами… Слов мало, надо делом извиняться… Я все понимаю, не дурак. Убытки надо оплачивать. Короче, я двести рублей принес.

– Что? – изумился Артур.

– Деньги? Нет, – смахивая слезы, с раздражением произнесла я. – Не надо денег. Извинился – и ладно, молодец, теперь уходи.

– Минутку, товарищи! – взмолился Борис. Кажется, он вспотел, потому что принялся усердно вытирать лоб платком. – Я понимаю, это очень неделикатно – деньги за ребенка совать. Но это я так, на всякий случай, у меня тогда другое предложение. – Он вдруг снял с руки часы и протянул их мне: – Вот. Золотые.

Я уставилась на часы. Они были мне странно знакомы. Та же марка, та же модель. Точно такие были у мамы, подарок моего «отчима». Мужские часы «Луч» в золотом корпусе. Мама отдала их потом врачу как плату за мое спасение, когда я в девяностые находилась между жизнью и смертью, потеряв свою первую беременность. Сейчас эти часы лежали у нас дома (вернее, дома у мамы и Лены-прошлой).

Совпадение, конечно, ведь Борис держал в руках другие часы. В эти годы было много похожих вещей… да что там, квартиры обставляли одинаковой мебелью и вещами (стоило вспомнить фильм «Ирония судьбы…», где герой запутался, в какую квартиру он попал – свою или чужую).

Но как странно… Золотые часы и мое нерожденное дитя, что в одной жизни, что в другой. Эти параллели были как-то связаны? Нет, конечно, и никакой мистики тоже в этом нет. Но часы… время… Время, которое я переиграла, попав из будущего в прошлое.

Я не заметила, как перестала плакать. Отчаяние напало на меня: брать часы или не брать?! Как отзовется безжалостное и строгое время на это мое решение?

– Возьму, – сказала я.

Артур с изумлением посмотрел на меня. А Борис, с облегчением вздохнув, вложил часы мне в руку:

– Здоровья тебе, Алена. Его я искренне тебе желаю. И чтобы у вас с Артуром еще родились дети. Я, в общем… Я хочу вытащить Лерку из психушки. Она моя рыжуля. Я ее прям очень люблю. Я ее вытащу, и мы поженимся, и у нас тоже будут дети. И все будет хорошо, и все в этом мире тогда станут счастливыми!

Он так искренне радовался, когда я взяла у него часы, что я окончательно изменила к нему отношение. Глупый влюбленный дурачок, что с него взять… Он не знает, что в будущем Валерия станет в их семье самой настоящей атаманшей, заставит Бориса заниматься криминалом, его и убьют за то в девяностые годы.

Да, родители у этого парня были так называемыми цеховиками, то есть являлись преступниками в этом времени, но знал ли Борис сейчас о том, чем они занимаются? Скорее всего, родители скрывали от сына свои махинации. Потому что Борис выглядел избалованным и в то же время добродушным мальчиком, даже несмотря на свой довольно солидный для этой эпохи возраст.

– Ну все, я пошел, если что – часы мои, личные… И деньги мои были, я у родителей ничего не брал, – стал прощаться Борис.

– Погоди… – остановил его Артур. – Ты сейчас влюблен сильно, мало что соображаешь… Поэтому тебе бесполезно советы давать. Но я все равно скажу. Да, и ты не думай, что я Валерию ревную к тебе и специально хочу ее очернить, нет, я не собираюсь этого делать…

– А что такое? – встревожился Борис. – Говори.

– Валерия всеми мужчинами вертит, и тобой тоже. Она ведь… опасная. Рано или поздно доведет до крайней черты того, кто находится с ней рядом, – сказал Артур.

– Она не такая! – совершенно по-детски замахал руками Борис.

– Она именно что такая, – спокойно, безо всякой злобы или ненависти произнес Артур. – Рядом с ней опасно. Думаешь, я трус? Нет, я… ну считай, я могу проанализировать твое будущее как ученый. Как человек, немного разбирающийся в психологии.

– И какие же выводы? – осторожно спросил Борис.

– У нее слишком много власти над тобой. И плюс она еще хочет власти над другими людьми, хочет быть «владычицей морской», как у классика сказано. Поэтому рано или поздно она тебя подведет под монастырь. Потому что ты в своей любви к ней ни в чем не сможешь ей отказать. Возможно, тебя из-за нее убьют.

– Что?! Убьют? Нет же! – воскликнул Борис. – Она не такая…

– А ты вспомни, что она уже сделала, – покачал головой Артур. – За что ее в психушку заперли. Она с ножом ходит, понятно, что в качестве самозащиты, она красивая девушка, но… ей же человека зарезать – раз плюнуть. Ты же своими глазами все видел… Таким, как она, нельзя давать в руки оружие, нельзя доверять хоть капельку власти. Э, да что там! – Артур махнул рукой.

Борис ничего не ответил ему, быстро пошел прочь.

– Быть может, он скоро поймет, о чем ты его пытался сейчас предупредить? – спросила я.

– Не знаю. – Артур помолчал, потом тоже спросил: – Я про эти часы, что ты сейчас взяла у Бориса, знаю. Помню, ты мне рассказывала. Я понял, почему ты от денег отказалась, но часы у Бориса все-таки взяла.

– Я зря их взяла? – спросила я.

– У меня ощущение, будто ты… пытаешься переиграть время, что ли! – осторожно произнес Артур.

– Да, да… Это те самые часы, такие же, как у мамы, такие же! – воскликнула я и опять принялась плакать.

Артур обнял меня, стал тихонько покачивать, словно ребенка. Его не раздражали мои слезы и мое подавленное настроение все последние дни. Ему хотелось меня спасать, подбадривать, участвовать в моих делах, но при этом в нем не было противного мужского авторитаризма – Артур не перекрывал мне кислород, не вмешивался в мои дела. Он давал мне свободу.

В воскресенье утром, когда я перешивала Бабане платье (слишком длинное для ее роста), Артур прибежал ко мне – удивленный и в то же время веселый, и с порога заявил интригующим тоном:

– Алена, есть новости о наших общих знакомых! Бабань, привет!

– Привет-привет, милый ты наш! – обрадовалась она. – Значица, пойду-ка я на кухню и приготовлю сырники. Со вчерашнего дня собиралась, а то творог пропадет. А вы тут пока болтайте, – подняла вверх крючковатый палец Бабаня, засеменила к двери. – Эх, молодежь…

– Что? Ну что? – немного испуганно спросила я, почему-то думая о Валерии.

Но новости оказались вовсе не о ней.

– Родители только что рассказали. – Артур подвинул стул, сел рядом со мной. Понизил голос: – Они все уехали!

– Кто?

– Наши старые знакомые, – усмехнулся Артур. – Получили комсомольские путевки и поехали строить БАМ. Тинка отправилась в Тынду, Роберт – в Ванино, а Оська – в Усть-Кут.

Я ахнула, прижала ладони к щекам. Неужели все-таки удалось предотвратить угон самолета?!

– Они уехали… – пробормотала я.

Артур продолжил:

– Отец говорит, что родители этой троицы в шоке. Отговаривали ребят, конечно; матери Роберта скорую два раза пришлось вызывать, мать Тинки в комитет комсомола ходила, скандал там устроила… У Оськи в семье тоже скандалы. Но отговорить ребят не вышло, они от поездки на БАМ не отступились. Я думаю, они поверили в серьезность возмездия.

– А если они сбегут потом обратно в Москву? – забеспокоилась я.

– Не сбегут, – заверил меня Артур. – Отец говорит, что ребята рвались в самую глушь, на самые сложные участки работы… Они именно что сбегали, но… скорее от Москвы, вообще от прежнего мира.

– Как ты думаешь, эти трое – они смогут измениться? – спросила я. – Чисто философский вопрос, понимаю…

– Есть вероятность. Новые люди, новые места… Но их здорово поломает, – сказал Артур. – Они станут другими. И вот еще какой момент… Там, куда они отправились, им будет сложно. И вот именно это и позволит им понять… оценить человеческую жизнь! Если так произойдет, то это хорошо, они тогда осознают, что именно они собирались сделать под руководством Гоги. Они ведь всерьез готовили угон, искали оружие… И при этом словно не подозревали, что при угоне могут погибнуть невинные люди. Дети! И вот там, в Сибири, на сложных участках стройки, где много зависит от плеча товарища… может быть, именно там Тинка, Роберт и Ося наконец поймут, что именно они собирались сделать. – Артур помолчал, потом продолжил: – Ну и страх, конечно, у них, у этой троицы, очень силен. А это значит, ни на какой угон они больше не решатся. Дополнительной гарантией служит то, что они уже не вместе, они в разных местах страны.

Я молчала, теребя край ткани, что лежала передо мной на столе.

– Я тебя люблю, – улыбнулся Артур и обнял меня. – Ты потрясающая. Ты действительно способна изменить жизнь.

– Спасибо, что ты меня подбадриваешь, – пробормотала я.

– Я тебя не подбадриваю, я и правда так считаю! – зарычал Артур, шутливо бодая меня головой. – Ты спасла меня, и ты предотвратила угон самолета. Ну все, я побежал, меня профессор Верховцев ждет на кафедре. Пригласил других ученых. Будем отдельно рассматривать мой дипломный проект. Предзащита, так сказать.

– Сегодня же воскресенье!

– Вот именно. Дело очень серьезное, раз столько народу решило пожертвовать своим выходным ради меня. Все, чао! – Артур поцеловал меня. – Бегу. Бабане привет!

Некоторое время после его ухода я сидела в задумчивости. Мне и правда стало как-то легче на душе, когда я узнала, что троица угонщиков послушалась меня и согласилась уехать из Москвы на комсомольскую стройку.

Я дошила платье Бабане, и тут позвонила Лена-прошлая:

– Привет, Алена, ты не занята? Приходи, поболтаем!

Я отправилась в гости к своему двойнику. Лена-прошлая была в прекрасном настроении и сразу принялась рассказывать, как в институте прошел ее первый учебный день.

Я слушала ее с улыбкой и удивлялась тихонько: неужели я была когда-то такой болтушкой? И откуда во мне прошлой – столько радости? Это – я? Это точно я?

Потом к нам комнату заглянула мама, тоже счастливая и веселая, и стала меня благодарить – как я, оказывается, положительно повлияла на ее дочь. Не то что Нина…

Про Нину были такие новости. Оказывается, она устроилась горничной в гостиницу «Ленинградская», в институт поступать не рискнула (собственно, как и в прошлой жизни). Устроилась горничной «по блату», кто-то из ее родни ей поспособствовал.

Хотя в эти времена считалось очень важным получить высшее образование – даже несмотря на то, что квалифицированный рабочий получал много больше врача или учителя.

Но и работа горничной в гостинице, где останавливались иностранные туристы, тоже имела свои плюсы в это время.

Туристы не скупились на маленькие презенты, дарили обслуживающему персоналу шоколад, ручки, календарики, брелоки и прочие сувениры. Не валюту же дарить, за которую могли посадить советского человека очень надолго. Словом, это были действительно мелкие презенты, они казались не всем, но многим, особенно молодежи, чем-то особенным. На них, на этих вещах, словно стояла невидимая печать «другой жизни».

Я подозреваю, что помимо возможности получить сувенир были и еще какие-то скрытые плюсы у работы при гостинице, но Лена-прошлая с мамой об этом не догадывались.

Так вот, Нина, устроившись горничной в гостиницу, надарила соседям по дому подарков – тех же жевачек и переливающихся календариков. Нина умела располагать к себе людей, этого у нее не отнять. И вот так, сложным извилистым путем, через какую-то соседку, до Лены-прошлой добралась и жевательная резинка, полученная Ниной в гостинице.

Лена-прошлая поделилась со мной пластинкой этой резинки.

А потом мой двойник принялась обсуждать с мамой ее вкус и запах и какая это прелесть вообще – импортная жевательная резинка. В СССР с недавних пор тоже стали изготавливать такой товар, но он отличался по вкусу. Был проще, да и долго жевать его не получалось, отечественная жевательная резинка быстро теряла свой аромат.

Но сорок шесть лет спустя покупатели начнут вглядываться в состав продукта, напечатанный мелким шрифтом на обертке, разберутся в «усилителях вкуса» и «ароматизаторах, идентичных натуральному» и прочих добавках…

– Не умеют у нас такие вещи делать, не умеют, – со смешком произнесла мама, вертя в руках обертку от жевательной резинки. – А вот они – умеют. Смотрите, как красиво сделано… Оформление, шрифт, запах, м-м-м! Ну прелесть же!

Меня словно обожгло изнутри. Но мама с Леной-прошлой, не замечая моего смятения, тут же переключились уже на мои фирменные джинсы, принялись восхищаться ими, и опять в том же ключе: вот могут же за границей делать красивую одежду!

Конечно, изделия нашей легкой промышленности отличались внешне от импортных товаров, выглядели грубее и проще в эту пору. Впрочем, и в двадцать первом веке брендовые вещи останутся все такими же дорогими, недоступными широким слоям населения из-за цены. А ту же самую жевачку, той же фирмы и в том же оформлении, с тем же вкусом, – станут продавать на кассе в супермаркете; жевательная резинка станет банальным «расходником», потеряет свой сакральный смысл.

И так же, как с ней и джинсами, будет потом и с мясными изделиями: на прилавках появятся те самые «двести сортов колбасы», только это разнообразие уже мало кого станет радовать и привлекать. Люди примутся искать какой-то один конкретный ее вид, что дешевле и относительно «натуральнее». Мало того, колбасу станут считать вредным продуктом, а адепты правильного питания и ЗОЖ и вовсе исключат ее из своего рациона.

Но это все будет потом. А сейчас моей маме и Лене-прошлой казались чудом и жевательная резинка, и фирменные джинсы.

Я даже не ожидала, что эти два символа «загнивающего Запада» сойдутся этим утром в стенах моей бывшей квартиры. Какая-то немыслимая ирония…

…Мама ушла в магазин, и мы с Леной-прошлой остались одни. Я вдруг вспомнила Тинку и тот первый свой разговор с ней, когда она на вечеринке у Артура вдруг призналась мне, что обожает чужое и терпеть не может свое.

– Лена, а ты хотела бы жить в мире, где в любом магазине продавалась бы такая жевачка и такие джинсы? – таинственным шепотом спросила я.

Нас сейчас никто не мог подслушивать. Мы были в квартире одни, но мы обе понимали, что тема достаточно провокационная. Из тех, что можно обсуждать только «на кухне» и только «со своими».

– Да! – тоже шепотом ответила Лена-прошлая, и глаза ее заблестели. – Конечно, я понимаю, что это все мещанство и вещизм, но как-то… скучно без красоты? Немного скучно мы тут живем, короче, – пояснила она и сделала неопределенный жест рукой.

– Помнишь, у Пушкина: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Ну так вот, то, что ты испытываешь, то, что мы все сейчас ощущаем, – это не скука, это покой. Но все познается в сравнении… – Я не договорила, пожала плечами. – Да, и другой момент: кем бы ты была там? Когда оказалась бы в мире, где есть вот это все, в мире, который не наш… Что бы ты там делала, чем занималась? – все так же тихо спросила я.

– Я бы стала там сыщиком-детективом и разгадывала бы преступления! – с азартом воскликнула Лена-прошлая. – Поселилась бы где-нибудь в маленьком домике у моря, ездила бы по миру… Или стала бы журналисткой. Работала бы в газете, писала бы статьи, но жила бы уже в небоскребе… Знаешь, в таком, где вместо стен – огромные окна и вечером видно освещенный город! Да, я понимаю, что это все невозможно и вообще в том мире полно проблем… Но очень хочется – чтобы вокруг мерцали огни рекламы, как в американских фильмах, и чтобы небоскребы упирались в небо, и чтобы в магазинах было много всего и разного… Глупо, да? – виновато улыбнулась она. – Наверное, я пересмотрела импортных фильмов. После них всегда хочется чего-то такого – яркого, красивого, необычного. А тут, у нас, все какое-то серое, честно говоря. И кажется, что ничего интересного не произойдет. Если я стану переводчицей, то я буду ездить по всему миру, смотреть, как живут другие люди, – оживилась она. – А что плохого? Смотрела фильм «Мимино»? Там герой хотел летать по всему миру, чтобы иметь возможность увидеть все это необычное и прекрасное… Ну, я такой вывод из этого фильма сделала, – немного смущенно добавила она.

– Понятно, – улыбнулась я. – Я бы тоже примерно этого и хотела. Красивой жизни.

– Да, да! – обрадовалась она. – Ты точно выразилась: красивой жизни, но это в хорошем смысле!

– А если бы ты попала в прошлое, то куда бы ты хотела там попасть и что бы ты там делала? – опять спросила я.

– Нет, в прошлом люди жили тяжело, никакой медицины и вообще… Но я иногда представляю, будто живу в Англии или Франции… О, недели две назад смотрела потрясающий фильм – «Стакан воды», совсем-совсем новый, там Белохвостикова и Лавров играют… Я хотела бы жить при королевском дворе, чтобы вокруг интриги, интриги и все такое… – Она прижала руки к груди, потом произнесла спокойно: – Но это мечты, конечно.

«Интриганка, как и я», – с умилением подумала я. А вслух произнесла:

– Конечно. Но я вот чего думаю: мы все почему-то представляем себя в прошлом только в роли аристократов и богачей. И если не богачей, то по крайней мере людей обеспеченных. А ведь их было очень мало, процентов пять от общего населения вроде? А все остальные люди – это крестьяне, прислуга. Ну и рабочие, ремесленники. Так ведь?

– Да, наверное… – растерянно, даже с недоумением произнесла Лена-прошлая. – Но ты к чему это?

– А к тому: с чего ты взяла, что в прошлом ты была бы аристократкой? Это как в лотерею выиграть… Везет единицам! Ты бы там была крестьянкой или прислугой без прав, в том заманчивом прошлом. Или вот даже если про наши дни попробовать представить, как там сейчас за рубежом живут. Лена! Хорошо живут только богатые. Ну какие тебе небоскребы и ночные огни за огромными стеклами… Знаешь, какая там, на Западе, арендная плата? И вообще небоскребы там только в больших городах. А ты скорее жила бы где-нибудь на ранчо, а это как наша деревня. Ухаживала бы за коровами, вышла бы замуж, из кухни бы не выходила… Тяжелая жизнь. Ранчо – это совсем не то, что в вестернах нам показывают. Да, у тебя были бы джинсы и жевательные резинки, а в остальном никакой романтики, это была бы обычная сельская жизнь, которая ничем от наших колхозов не отличается. Или, допустим, опять про город… С чего ты взяла, что смогла бы стать за границей журналисткой? А почему не официанткой в кафе? Или горничной в гостинице, как Нина? Только тебя бы шоколадкой или календариком уже было не удивить, там всего этого навалом, а когда чего-то много, оно тоже становится скучным и серым, все яркие краски сливаются в одну бурую мазню.

– Наверное, – повторила со вздохом Лена-прошлая. – Но я бы с тобой поспорила, уж прости. К нам в школу недавно экскурсия приезжала… Пенсионеры из Франции. Представляешь, пенсионеры там настолько хорошо живут, что могут путешествовать по всему миру!

– Все-все пенсионеры именно так там живут? – строго спросила я. – Понимаешь, мы видим только часть от общей картины. А все может быть как с теми же дворянами в прошлом… И по миру путешествуют только пять процентов их пенсионеров…

– Но у нас такое вообще невозможно представить! – возмутилась Лена-прошлая.

– Да? А вспомни тетку Дельмасов, тебе Коля про нее разве не рассказывал? Побывала в пятнадцати странах мира по профсоюзным путевкам! Практически бесплатно… В соцстранах и в капиталистических странах. А фильм «Бриллиантовая рука» – смотрела? Там герой в круиз по разным странам по путевке ездил… «Мы провожаем папу!» – передразнила я девочку, дочь героя фильма в исполнении Юрия Никулина.

Лена-прошлая молчала, поджав губы.

…Как же она (я!) была оторвана от реальности! От того, чего ей хотелось на самом деле, о чем она (я!) жалела к концу жизни… А я жалела о совсем другом несбывшемся, вовсе не об огнях большого города.

Мне вдруг стало как-то не по себе, я быстро свернула этот разговор, соврала, что плохо себя чувствую, и ушла к себе домой. Мы с ней не поссорились сейчас, нет, но расстались явно недовольные друг другом.

И все следующие дни мне тоже было плохо, и я жила словно в тумане. Действовала автоматически: ходила на лекции в институте, писала конспекты, что-то делала, говорила, отвечала, улыбалась, кивала – а внутри меня была пустота. Пока не поняла, что я, наверное, сейчас нахожусь в жестокой депрессии. И эта депрессия возникла после случившегося у меня выкидыша.

Артур все это замечал, да и он тоже выглядел каким-то печальным, рассеянным. Он как будто все время о чем-то думал – смотрел куда-то в пространство, вопросов словно не слышал, отзывался не сразу…

В следующее воскресенье он вдруг заявился к нам с Бабаней очень рано и велел мне собираться.

– Поехали, – неожиданно бодро сказал он. – Это срочно. Давай-давай, у нас мало времени.

– Семь пятниц на неделе! – неодобрительно покачала головой Бабаня, наблюдая за нами. – Сели бы чичас, позавтракали как люди…

– Некогда, Бабань, – коротко бросил Артур. Он выглядел очень оживленным и собранным.

– А куда поедем? – спросила я.

– Сюрприз будет, – загадочно ответил он.

– Но это важно! Во что мне одеться? – с досадой возразила я. – В музей ты меня зовешь или на прогулку в парк? И что за сюрприз, я очень не люблю сюрпризы…

– Одевайся как в Большой театр.

– В Большой?! – вздрогнула я. – Ты серьезно?

– Нет, шучу! – засмеялся он. – Одевайся, как будто тебя пригласили в гости к хорошим знакомым, отметить день рождения, например.

– Ладно, – вздохнула я.

У меня имелся брючный костюм для торжественных случаев, темно-шоколадного цвета, вот в него я и облачилась. К нему – черные туфли-лодочки, сверху – темно-синий плащ, светлый платок на шею – на случай холода его можно было повязать и на голову. Волосы я распустила. Накрасила ресницы черной «наплевательской» тушью, а губы подвела розовой помадой.

– Как есть актриса, – перекрестилась для убедительности Бабаня, оглядывая меня. – Барбара Брыльска!

– Она старая, – машинально возразила я, словно критикуя это сравнение из далекого будущего, из двадцать первого века.

– Где ж старая?! Ну ладно, как молодая Барбара Брыльска! – скорректировала свою мысль Бабаня.

– Даже еще лучше! – засмеялся Артур.

Сам он тоже выглядел по-парадному: белая рубашка, галстук, костюм, черный плащ, лакированные ботинки.

– Мы едем в ЗАГС?! – вдруг озарило меня.

– Нет, – ответил он. – Свадьба у нас в октябре, со всей родней, сейчас другое.

– А что именно, скажи! – заволновалась я.

– Увидишь, – уклончиво ответил он, беря меня под руку. В другой руке он держал большой черный зонт-трость на случай дождя.

…В метро мы ехали довольно долго, до конечной станции. Народу в метро было почему-то очень много; мы ехали молча, в такой сутолоке не особо и хотелось беседовать.

Затем, выйдя из метро, мы отправились на автобусную остановку. Я все еще не понимала, куда так стремится Артур. Он увидел длинную очередь, присвистнул, пожал плечами. Попросил меня подождать, куда-то ушел и вернулся минут через семь:

– Идем. Я договорился с частником.

Молодой водитель всю дорогу молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. А я все еще не догадывалась, куда именно мы едем. За окном мелькали пейзажи пригорода.

– Ты так и не рассказал, чем закончилось то собрание, где ты рассказывал о своем проекте. Да, как прошла предзащита? – спросила я Артура.

Он помолчал, потом ответил негромко:

– Никак.

– Но почему?! – встревожилась я.

– Голоса разделились, но главный на предзащите, академик Забуцкий, сказал, что не видит перспектив в освоении энергии Солнца. Ну а раз Забуцкий сказал, то с ним все согласились. Если коротко, то его резюме такое: моя идея отличная и новаторская, как дипломная работа – это прекрасно, но воплощать мой проект в жизнь сейчас не имеет никакого смысла.

– Почему? – упавшим голосом повторила я тот же вопрос.

– Ну, если тоже коротко и в общих чертах, то дело такое: у нас полно нефти, хоть залейся, и другие источники энергии нам не нужны, в разработке этого проекта нет смысла. Идея с добычей энергии Солнца прекрасна, но мы ее кладем на полочку. Все.

Я сжала Артуру руку.

– Верховцев, мой научрук, сказал, что будет бороться за мой проект, но… Но, – невесело улыбнулся Артур. – Остальная профессура после решающего слова Забуцкого заявила: все, что надо стране, мы и так купим за нефть.

– И что теперь? – пробормотала я расстроенно.

– Ничего, – спокойно ответил Артур. – Живем как живем, меня и так после окончания института ждут на работе в одном из наших лучших НИИ. Поженимся с тобой, я защищу диплом, напишу кандидатскую, пойду работать. Через год обещают квартиру, «однушку», если родим ребенка – то «двушку». Родим еще – уже дадут «трешку». Зарплата первое время сто двадцать, потом сто восемьдесят, через какое-то время – аж двести двадцать. Хороший ведомственный детсад, отличная ведомственная поликлиника. Санаторий летом… Ну все дела, короче, что называется – богатый НИИ, все свое.

Я молчала, продолжая сжимать его руку. Я знала, сколь важен для Артура его проект, какие перспективы он в себе несет.

Наконец я поняла, куда мы едем: впереди показалось здание аэропорта, я видела в небе взлетающие и садящиеся самолеты.

– Ту‐154 садится… – вдруг заговорил таксист, поглядывая в небо. – А вон Як‐40 поднимается. А это Ил‐62 летит, гляньте, гляньте!

– Не отвлекайся, на дорогу смотри, – попросил Артур.

– Шеф, да ладно тебе! – беззлобно огрызнулся водитель. – А вчера я еще АН‐2 видел… Эх, хотел бы я летчиком стать!

– Это все наши самолеты? – спросила я Артура шепотом, указав рукой на небо, в котором летел Ил‐62.

Он повернулся ко мне и ответил негромко:

– Здесь все наши самолеты – наши! Кроме тех, конечно, что прилетели к нам в гости из-за рубежа.

Артур понял меня. Понял, о чем именно я сейчас спрашиваю: где сделаны эти самолеты, что поднимаются или садятся на взлетную полосу аэропорта.

Но я пока еще не догадывалась, что за сюрприз мне приготовил Артур. Скоро мы оказались в здании аэропорта. Просторные залы, все из стекла – было видно самолеты, выруливающие на взлет.

Мы шли, шли вдоль стеклянных стен, мимо стоек регистрации, пока не оказались в небольшом кафе. Оно было переполнено желающими перекусить и выпить кофе.

Артур принялся искать кого-то взглядом. И вдруг я заметила, что прямо на меня пристально смотрит молодая девушка в форме стюардессы. Она сидела на невысоком подоконнике, с небольшим чемоданом у ног. Ее лицо показалось мне странно знакомым.

Девушка вскочила, подхватила свой чемодан и зашагала прямо к нам. Она была невысокая, тоненькая, с короткими вьющимися светлыми волосами. «Иже херувимы», – невольно подумала я. Ну да, девушка напоминала ангела.

Она подошла к нам с Артуром, улыбнулась. Стало заметно, что один зуб ее рос чуть криво, но это только придавало ей милоты. Светло-серые большие глаза, маленький вздернутый нос, который делал ее похожей на лисичку… Я ее тоже определенно знала!

– Алена? – сказала она. – Алена Морозова? А ты Артур, да? Ты же мне звонил накануне?

– Да, я, привет, Надя! – поздоровался с ней Артур.

– Надя? – удивленно произнесла я. – Ты – Надя Купцова?!

– Ага! – Она засмеялась. – Это тебе я должна рассказать о своей профессии? Сейчас просвещать буду, у меня, правда, времени немного, около часа… Идемте за мной, тут шумно. Я знаю местечко, где получится поболтать.

Надя махнула нам с Артуром рукой и энергично зашагала куда-то, звонко цокая каблучками.

– Легенда такая: ты, как писательница, хочешь узнать о профессии бортпроводницы из первых уст, – шепнул мне на ухо Артур.

И тут я все поняла. Артур решил мне устроить встречу с той, что погибла в прошлой жизни, защищая пассажиров своего самолета – когда его пытались угнать Гога, Ося, Роберт и Тинка.

Надя обернулась на ходу:

– Да, Алена, подпишешь мне журнал, я его с собой захватила? Я тебя сразу по фотографии узнала… У нас все девчонки твою повесть прочитали, буду им хвастаться знакомством с писательницей…

– Конечно! – горячо согласилась я.

– Отлично! – обрадовалась Надя. – Я видела писателей в жизни, к нам в школу приходили, ну и во время рейсов тоже писатели встречались среди пассажиров… Но я еще ни разу не встречала таких писателей, как ты…

– Как я? – не поняла я.

– Ну да, молодых и красивых! – задорно засмеялась Надя. – Ты совсем на писателя не похожа, они обычно старые и мужчины…

Надя привела нас в какой-то пустой закуток, что-то вроде небольшого зала ожидания:

– Вот здесь давайте расположимся… Да, Алена, ты мне сразу журнал подпиши, а то я забуду. – Она достала из сумочки свернутый в трубку журнал «Юность», протянула мне ручку.

Мы сели в кресла друг напротив друга, и я прямо на обложке написала: «Наде от автора повести “Вместе справимся” – с самыми лучшими пожеланиями. Будь счастлива и живи долго-долго!» Внизу размашисто расписалась.

– Отлично, – сказала Надя, пряча журнал. – У нас пятьдесят минут… – Она взглянула на наручные часы. – Итак, что ты хотела знать?

Я задумалась.

– В чем разница между стюардессой и бортпроводницей? – вдруг спросил Артур.

– Разницы нет! – улыбнулась она. – Два разных названия одной и той же профессии… Я член экипажа, мои обязанности такие: я обслуживаю пассажиров самолета и отвечаю за их безопасность.

– Расскажи подробнее о своей профессии, что запомнилось во время полетов и между ними, в чем сложности бывают. Как стать бортпроводницей… О себе расскажи! – сориентировалась и я. – Я как писатель должна знать о людях и том, чем они занимаются.

– Понимаю! – Надя энергично кивнула, отчего ее кудряшки подпрыгнули. – Записывать будешь?

– Так запомню.

– Ага, ладно. – Надя принялась быстро-быстро, четким голосом рассказывать: когда и где она родилась, кто родители, какие предметы ей нравились в школе, как стала бортпроводницей…

Она умела говорить и говорила хорошо, словно читала доклад, но в ее речи совсем не просматривался какой-то официоз. Она просто считала важным донести до меня всю нужную информацию.

Судя по всему, эта Надя ответственная. И еще в то же время – легкая… Она не отбывала повинность, просвещая писательницу, ей реально было легко сейчас. Я не увидела в ней совсем той усталости, утомленности молодых, что частенько встречалась в будущем. Она не искала смысла жизни – она просто «делала» жизнь.

Я пыталась наложить картинку из планшета на реальную Надю – ту, что сейчас сидела передо мной и говорила, говорила…

Возможно, я слишком чувствительна, но я бы определила Надю как светлую. Пошлое и избитое словосочетание – «светлый человек», но в случае Нади оно являлось идеальным определением. Если и называть кого-то светлым, так именно ее. Фото Нади не передавало того сияния, что шло от нее в жизни. Или это солнце сейчас играло в ее светлых волосах?

Я мало что запомнила из рассказа Нади, я просто смотрела на нее как зачарованная. В какой-то момент взглянула на Артура – а он смотрел на меня.

– …Ну вроде все рассказала. – Надя вновь взглянула на часы: – Десять минут осталось. Если напишешь о нас, бортпроводницах, буду очень рада! Значит, у меня получилось тебе помочь… Позвони мне, когда рассказ выйдет. Хотя нет… – Она вдруг озабоченно свела брови. – Может, и не получится, я в декабре ухожу из профессии.

– Куда? – спросил Артур.

– Замуж, куда, – улыбнулась Надя. – Уеду к мужу, телефон сменится… да, а ты ведь жених Алены? – Она кивнула на меня.

– Жених, – подтвердил Артур. – Скоро свадьба.

– Вы отличная пара. И мы с Федей – тоже отличная пара. А мы… мы с Федей поженимся прямо перед Новым годом, и у нас будет трое детей, – выпалила она и опять улыбнулась, вернее, просияла, показав свой неправильный, но такой задорный кривенький зуб.

– Трое? – переспросила я.

– Ага, трое, – легко согласилась Надя. – А что такого? У меня пять братьев. У Феди – брат и сестра. Так что мы привычные, уже не представляем, когда в семье один ребенок. Ладно, побежала! – Она вдруг потянулась ко мне, обняла. И я обняла ее. Вблизи от Нади пахло земляничным мылом. – Чао, ребята! Была рада… – Она убежала, звонко цокая каблучками.

Некоторое время мы с Артуром сидели молча, глядя на взлетное поле, на медленно выруливающий самолет. Наш, отечественный.

– Спасибо. – Я прикоснулась к руке Артура.

– Она клевая девчонка, да? – улыбнулся он.

– Да-а… А как ты ее нашел?

– Секрет фирмы, – засмеялся Артур. – Но ведь нашел же! С ней теперь ничего не случится. Угон мы предотвратили, считай. Пусть теперь тебе снится живая Надя, а не мертвый Гога. Не грусти больше, обещаешь?

Я положила ему голову на плечо.

– Ты такой хороший, – сказала я. – Но все равно как-то не по себе… вру, вру всем подряд. И Надя вот тоже верит, что я писательница… И в институте преподаватели и однокурсники верят, что у меня талант. И читатели… Сотни, нет, тысячи, десятки тысяч людей – верят в меня! А я – никакая не писательница… – Я помолчала. – Нам наш Мастер, то есть преподаватель, который ведет творчество, семинар прозы, сразу велел всей группе небольшое эссе написать к следующему занятию, тема – «Осень, сбор урожая»… Я задала нужные параметры нейросети, как у нас в будущем говорят – промпт, и программа выдала неплохой такой рассказик… Я его от руки переписала из планшета (плоттер не хотелось запускать из-за такой мелочи), сдала Мастеру… Рассказ разбирали всей группой потом на занятии, хвалили! Типа – вот какая я молодец, у меня дар, способности… Мне верят, ты представляешь?! Всерьез верят той писанине, что выдает программа! Не человек даже!

– Верят тебе, говоришь… – задумчиво повторил Артур. – Так попробуй изменить будущее.

– Что? – с недоумением спросила я. – Как я могу вообще что-то изменить?

– Ну ты же спасла Надю, изменила судьбы Роберта, Оськи и Тинки. Да, ты помнишь, сколько людей пострадало и погибло при угоне самолета? Так вот – ты их всех тоже спасла! Ты спасла Милку Баранову от смерти… Ты спасла Бабаню от пьянства. Ты предотвратила преступление – тогда, помнишь, мы клад в старом доме искали и нарвались на самых настоящих убийц, которые играли в карты на человеческие жизни? Ты спасла меня, в конце концов, – спокойно произнес Артур. – Несколько десятков людей живы только благодаря тебе. Попробуй теперь спасти остальных людей от надвигающихся девяностых годов и всего того мрака, что эти годы принесут. С помощью книг или сценариев, например.

– Погоди… – напряглась я. – Ты предлагаешь мне, а вернее, нейросети написать что-то такое, что способно изменить сознание окружающих?

– Ага, что называется «глаголом жги сердца людей». Тебе же и сценарий к твоей повести предложили написать? Задай нейросети нужные промпты – и пусть она напишет книгу, сценарий, повесть… словом, что-то такое, что поможет предотвратить темные времена…

Поначалу эта мысль увлекла меня, но я подумала и сказала:

– Это невозможно.

– Да почему?! – возмутился Артур. – Все писатели во все времена именно этим и занимаются – просвещением, борьбой с невежеством и заблуждениями.

– Как будто сейчас мало хороших фильмов и книг о том, что такое вечные ценности и что такое мещанство! – хмыкнула я.

Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза, словно продолжая спорить, но только теперь уже в мыслях. Затем Артур, будто придя к какому-то умозаключению, встряхнул головой, отбросив волосы назад, затем встал, улыбнулся как ни в чем не бывало и протянул мне руку, тем самым показывая, что пора возвращаться домой.

Мне очень нравилось вот это свойство характера в нем – способность не затягивать спор, если он видел его бесперспективность. Что-то такое из серии: «Что могу, то исправлю, а если это невозможно – то даже и настаивать не буду». Это была та самая легкость, которой так не хватало мне. Я вечно все обдумывала долго, подробно, боялась всего… Как там называется моя проблема в психологии? А, кажется, руминация.

Встреча с Надей, которую устроил Артур, буквально перевернула мое сознание.

Я в реальности увидела итог своих стараний: Надя жива и не погибнет от рук преступников, пытавшихся угнать самолет. Лидер угонщиков убит мной, остальные разогнаны.

Это удивительно, но в эту ночь я спала долго и крепко и в первый раз без сновидений. Образ Гоги словно растаял, побледнел, истерся до прозрачности, потерял свою силу.

В понедельник рано утром позвонил Артур:

– Можешь прогулять сегодня занятия? Я сегодня свободен, так получилось.

– Могу, – подумав, ответила я. – У нас первые две пары отменили: преподаватель заболел, а потом физкультура, не самый важный предмет.

– Отлично, – обрадовался Артур. – Через полчаса спускайся, поедем на дачу. Родители просили закрыть там окна ставнями и прибраться. Да, и возьми свой дуб.

– Зачем? – опешила я.

– Ты же сама недавно жаловалась, что дуб у вас чахнет на подоконнике… – напомнил он. – Посадим его на даче, пусть живет на просторе.

– А он там приживется? – забеспокоилась я.

– Да какая разница… – засмеялся Артур. – Либо приживется, либо нет, но дома-то он точно погибнет за зиму.

Только что проклюнувшийся из желудя росток дуба я выкопала в конце весны, когда самостоятельно искала один небольшой клад – бутылку из-под шампанского, заполненную десятикопеечными монетами. Как-то же надо было объяснить любопытным гражданам, чего я копаюсь в земле за гаражами…

Словом, тот росток был неким «прикрытием» моих действий тогда и перекочевал в квартиру, в цветочном горшке. Но к осени молодой дубок принялся сохнуть, ему явно не шла на пользу домашняя обстановка.

– Хорошо, захвачу его с собой, – согласилась я.

Часть пути мы ехали на метро, а затем на нужной станции договорились с частником о поездке в область.

Через час мы уже были возле дачи Дельмасов.

Артур отпер калитку, и мы вошли на участок.

Странно, но только сейчас я осознала, что лето кончилось. Хотя до настоящей осени, поздней, с ее сыростью, холодом и промозглым ветром, было еще далеко. Да, листва уже почти вся пожелтела, но она еще не опала совсем. А вон рябина – как же эти яркие ягоды оживляли пейзаж… «Впрочем, на снегу ягоды рябины будут смотреться еще ярче», – подумала я. Посмотрела вниз. А рядом, под яблонями, лежали на земле упавшие плоды, уже с потемневшими бочками, и пахли так пьяняще перебродившей мякотью.

Здесь, за городом, дышалось невероятно легко, воздух был чистым, прозрачным и прохладным.

Солнце, выбираясь из облаков, все еще грело.

Я оставила горшок с дубом на веранде и прошла за Артуром в дом.

Едва дверь за мной закрылась, напряжение, витавшее между нами всю дорогу, прорвалось наружу. Мы сразу принялись целоваться. Это были не просто поцелуи – это было как падение в бездну. Давно знакомые и одновременно невероятно новые ощущения… Его губы жадно искали мои, руки скользили по спине, притягивая меня все ближе. Сбрасывая на ходу одежду и путаясь в ней, мы зашли в комнату Артура. Мы прикасались друг к другу с пылом исследователей, совершающих открытие. Его ладони, его дыхание были горячими, а я, кажется, вообще перестала дышать, ощущая его прикосновения. В его глазах горело то же смятение и желание, что пульсировало и во мне, – смесь юношеской страсти и чего-то странного, древнего, словно наши души узнавали друг друга сквозь годы.

Артур скинул пыльное покрывало с кровати, я легла, почувствовав спиной прохладную и чуть сырую простыню под собой. Артур не сразу последовал за мной. Его взгляд скользнул по мне – вопрошающий, восхищенный, полный невероятного для этого момента благоговения. Я протянула к нему руки, и это движение стало разрешением, мольбой и приглашением одновременно. Он опустился рядом, его тело, теплое и сильное, накрыло меня, но не тяжестью, а словно защищая. Первое прикосновение было осторожным, почти невесомым, словно он боялся нарушить прозрачную хрупкость момента. Но постепенно осторожность Артура сменилась уверенностью. Наши движения были одновременно и стремительными, как при падении, и бесконечно медленными, словно мы пытались растянуть каждую долю секунды.

Я застонала – от невыносимой полноты ощущений, от головокружительного слияния прошлого и настоящего, от того, как знакомо и как ново было все происходящее. Я буквально вцепилась в Артура. Никуда не отпуская его, заставила его двигаться какое-то время и после того, как у него все закончилось. Мы замерли, слившись воедино, слушая, как бешено стучат наши сердца.

Тишину в комнате нарушал только звук нашего дыхания.

– Что ты задумала? – прерывистым голосом, словно после пробежки, спросил Артур, упав рядом. – Разве нам не надо быть сейчас осторожнее?

– Пусть будет как будет, – сказала я. – Ты знаешь, чего я хочу от этой жизни.

– Да, знаю. – Он притянул меня к себе, обнял. Его рука легла на мою талию, и его пальцы вписались в изгиб моего тела столь естественно, будто всегда там и находились.

Мы лежали так долго, молча, словно пытались осознать произошедшее. Кожа там, где мы соприкасались, все еще пылала, а по спине пробегали мелкие судороги уходящего напряжения. Я прижалась щекой к груди Артура, слушая успокаивающийся ритм его сердца. Его дыхание, ровное и глубокое теперь, ласкало мои волосы.

В полуоткрытую форточку лилась осенняя прохлада. И пахло какими-то осенними цветами или растениями – горьковатый, но очень приятный запах, с медовыми нотками. Этот аромат смешивался с теплым запахом наших тел, с пылью старого дома, создавая неповторимый, опьяняющий букет именно этого мгновения. Тишина между нами была не неловкой, а насыщенной – слова были бы лишними. Мы просто существовали здесь и сейчас, в коконе нашей любви, внутри которого время потеряло свой ход.

В самом акте любви нет ничего особенного, то, что произошло сейчас, было идентично тому, что происходило и у нас с Никитиным, но почему-то я не чувствовала сейчас ни печали, ни страха. Рядом с Артуром меня не мучило постоянное беспокойство. Была только странная, почти болезненная ясность и чувство… правильности? Как будто какая-то важная часть меня, моя душа, долго блуждавшая где-то там, в сумерках, наконец вернулась домой.

Я не знаю, с чем это связано: наверное, какие-то игры человеческой психики? Когда рядом с одним хорошим человеком тяжело, а с другим хорошим человеком – легко-легко…

Я лежала рядом с Артуром, купаясь в золотых лучах своего счастья. Не знаю, сколько времени прошло… Вечность или всего несколько минут?

Наконец Артур глубоко вздохнул, и его рука на моей талии чуть дрогнула. Он провел нежно пальцами по моей щеке и пробормотал с сожалением:

– Пора работать, я обещал родителям подготовить дом к зиме. Ты не вставай, я сам все сделаю.

Он поднялся с кровати, оделся и ушел – я потом услышала, как он что-то двигает, гремит и стучит. Потом я заснула. Сколько я спала – я не поняла, наверное, долго. Проснулась оттого, что Артур нырнул ко мне под одеяло, принялся тормошить меня, целовать.

Все повторилось, но на этот раз дольше по времени и как-то отчетливее, что ли… наверное потому, что без спешки, без этой лихорадочной жажды, которую требовалось утолить как можно скорее.

Потом я оделась, вышла на веранду и села там в кресле, закутавшись в одеяло. Смотрела, как падают листья на фоне золотого заката. Артур принес чай на подносе. Я благодарно кивнула ему. Артур сел в другое кресло рядом.

– Ты слышишь тишину? – спросила я.

– Где-то стучат, – заметил он.

– А когда не стучат и электрички не шумят – слышишь?

– Да. Мы с тобой слушаем тишину. Хотя я теперь слышу, как шуршат листья.

– И взрываются коробочки с семенами у этих растений, как их… забыла название. – Я запнулась, потом продолжила: – У меня чувство, будто я только сейчас начинаю осознавать, что произошло. Я начинаю чувствовать Время. Да, с большой буквы… Ты вчера сказал, что хорошо бы мне писать книги и сценарии, которые бы смогли предотвратить темные времена, а я вот что отвечу. В эти годы, в семидесятые, восьмидесятые, были сняты самые лучшие фильмы. А конкретно в 1979 году? Сколько известных кинокартин вышло в этот отрезок времени, я их все не помню, их очень много, некоторые уже вышли, другие выйдут позже, но например: «Москва слезам не верит», «Тот самый Мюнхгаузен», «Гараж», «Осенний марафон», «Место встречи изменить нельзя», «Сталкер», «Несколько дней из жизни Обломова», первые фильмы о Шерлоке Холмсе и докторе Ватсоне… В эти годы, чуть раньше или чуть позже, написана самая прекрасная музыка… Вот ты представь: двадцать первый век, двадцатые годы, уже близко к тридцатым, а из каждого утюга, дома и на улицах – все еще звучат хиты этого времени. Этого! Не придумали ничего лучше! В будущем каждый Новый год, например, отовсюду слышна мелодия из фильма «Ирония судьбы», снятого аж в 1975 году!

– Трудно поверить, что искусство не развивается, – покачал головой Артур.

– Да! – с азартом воскликнула я. – В том времени, которое я покинула, кино про это, про наше с тобой время будут снимать те юные создания, кто понятия не имеет о Советском Союзе. Мало того, они все эти фильмы снимут по американским шаблонам и схемам. Их кино я вообще не могла смотреть. А что в книгах будущего писали о нас, про наше время – то, в котором мы с тобой сейчас? Ну либо плохое, либо что-то неправдоподобно оптимистическое…

– Ты вспоминала обо мне? – спросил Артур неожиданно, ставя чашку на перила веранды перед собой. – Там, в будущем?

– Да, – ответила я. – Всегда. Я тебе говорила об этом… А когда оказалась в прошлом – испугалась. Испугалась и тебя, и возможности быть с тобой.

– Почему? – снова очень серьезно спросил Артур.

– Потому что ты оказался совершенно другим человеком, – призналась я. – Совсем не таким, как я представляла. В той, «первой» своей жизни я тебя вообще не знала. Я придумала тебя и всю жизнь провела под впечатлением этого придуманного образа. Наверное, у каждой девушки есть такой выдуманный возлюбленный – идеальный, вмещающий все мечты… Если иначе выразиться, то у каждой девушки есть такая шкатулка, куда эта девушка складывает свои грезы.

– То есть ты уже разлюбила меня, когда попала в прошлое и стала со мной общаться? Когда узнала меня настоящего?

– Разлюбила? Не знаю. Нет. Но зато я полюбила тебя потом. Сейчас. Тебя – настоящего. – Я с улыбкой повторила это слово и протянула Артуру пустую чашку. Ее Артур тоже поставил на перила, сел обратно в кресло. Покачал головой чему-то своему и произнес:

– Я очень надеюсь, что у нас с тобой будут дети. Я тоже люблю тебя, да… Я знаю, это только слова, а хочется выразить что-то особенное. Я люблю тебя больше всего в этом мире. Я это тоже уже говорил тебе, сейчас только хочу подтвердить свои ощущения – ничего не изменилось. Все по-прежнему, ты мне дороже всех и всего. Это неправильно, но вот так. Хотя почему неправильно? – возразил он сам себе. – Всё наоборот. Это значит, что ты мне родная. И все, что твое, тоже мне родное. Даже… – Артур замолчал, как будто у него перехватило горло. Его взгляд на мгновение ушел куда-то в сторону, в другое пространство. Потом он глубоко вдохнул, и голос его прозвучал тише, с усилием: – Даже ребенок, который должен был родиться… не от меня. Знаешь, когда ты сказала про ребенка… от Никитина… Это было… – Он сжал кулаки, потом резко разжал, словно стряхивая что-то. – Как нож в сердце. Честно. Не могу притворяться, что было иначе. Ты представляешь, я все-таки получил от судьбы нож в сердце, пусть и в переносном смысле?! Мысль о том, что ты носила его дитя, сводила меня с ума. И сводит. Нет, это не значит, что я тебя не ревную к Никитину – еще как ревную… – оговорился он с мрачным выражением на лице. – Но я пытаюсь! Каждый день пытаюсь это перебороть. Потому что понимаю: ты не виновата. Ты не хотела меня обмануть, ты просто… жила. И страдала. И мне в конечном счете хорошо, когда тебе хорошо. Ты хотела ребенка, и ты его получила, пусть и от Никитина… И этот твой ребенок… он же был бы частью тебя? А значит… – Артур снова запнулся. – А значит, я должен был бы принять и его. Должен. Хотя «должен» – это не то слово. Это выше моих сил, но я буду пытаться забыть эту историю с Никитиным. Ради тебя. Я хочу быть выше тупой мещанской морали. Я готов поступиться мужской гордостью ради тебя. Даже если эта гордость кричит во мне, что это унижение. Но твое счастье для меня важнее. Для меня главное – чтобы мы с тобой были вместе. Я и ты. Главное, понимаешь? Мне нужна только ты в первую очередь, с детьми или без, в болезни или в здравии… – Его голос дрогнул. – Но это не значит, что я не хочу детей, я как раз хочу их, и хочу от тебя. Только от тебя. И я так боюсь, что после всего… я тебе больше не нужен. И если когда-нибудь… если у нас будут дети… наши дети… то это будет настоящее счастье.

Он говорил еще что-то, а я смотрела на него и думала, что отношение Артура ко мне – это вовсе не слияние, как мне показалось когда-то. Это… Это и любовь, и дружба. Нет, нет, не дружба, а именно вот в таком сочетании: любовь и дружба, все вместе. У нас с ним нет отдельных жизней, мы только вместе. И это тяжело. Ведь если со мной что-то случится – для Артура, пусть он и сто раз легкий и веселый человек, рухнет весь мир.

– А наука? Неужели она для тебя стала так мало значить? – не выдержала, спросила я. – Или после того, как на предзащите отказались разрабатывать твой проект, касающийся энергии Солнца, ты решил сдаться?

Артур ответил не сразу:

– Понимаешь, иную проблему нельзя решать отдельно от других. Можно сколько угодно биться над ней, а все равно ничего не получится. Надо сначала изменить что-то глобальное. И тогда изменится и частное.

– О чем ты? – насторожилась я.

– Я хочу изменить этот мир. Предотвратить грядущие проблемы, – спокойно ответил Артур.

– Но как? – воскликнула я.

– Пока не знаю. Но мы придумаем. Придумаем вместе с тобой, – непринужденно произнес он. – Понимаешь, наша страна сейчас – одна шестая часть суши. Как-то жалко отдавать все наши завоевания за двести сортов колбасы. За какие-нибудь джинсы – по сути, за стекляшки, как индейцы когда-то. Мы живем сейчас не идеально, я не спорю, но у нашего настоящего, если правильно его обустроить, – есть будущее!

Он сейчас словно считывал мои мысли!

– Маниловщина какая-то, – тем не менее не согласилась я. – Нет, я признаю, что какие-то мелочи сейчас можно исправить, кого-то спасти и что-то предотвратить… Но ты не изменишь этот мир!

– А нам нечего терять, – усмехнулся он. – Я хоть и комсомолец, но в данном случае целиком и полностью поддерживаю убеждения нашей домработницы, Раисы. Она говорит: «У Бога нет иных рук, кроме наших». Ты со мной?

Я подумала недолго и сказала:

– Я с тобой. Всегда.

– Ну что ж… Прекрасно. Пора ехать домой, солнце уже село. – Он встал с кресла, вдруг заметил горшок с дубом и указал на него: – Стоп, чуть не забыли… Надо посадить его.

Мы принялись бродить туда-сюда, выбирая место для дерева. Наконец нашли небольшую полянку в конце огромного участка – где дерево не смогло бы помешать другим растениям. Артур выкопал яму, вытащил из горшка дуб, поместил его в углубление, присыпал землей корни. Я полила деревце из лейки.

– Уж не знаю, приживется или нет… – с сомнением произнес Артур, разглядывая чахлый росток.

– «Сажая дуб, смешно мечтать, что скоро найдешь приют в его тени…» – процитировала я. – Эта мысль принадлежит Антуану де Сент-Экзюпери.

– Хорошо сказано, – одобрил Артур. – А я знаешь какую цитату сейчас опять вспомнил?

– Гнезд на этом дубе еще ждать и ждать, – с сомнением произнесла я. – Ладно, поехали, а то опоздаем на электричку.

Мы быстро собрались, закрыли дом и уже через полчаса стояли у калитки; Артур оглядел участок: не забыли ли чего еще сделать, потом обнял меня, поцеловал. Еще и еще…

– Вернемся в дом? – предложил он.

– Нет, ну все, все… – засмеялась я. – Так мы никогда отсюда не уедем.

Артур открыл калитку, пропуская меня первой. Я обернулась, тоже осмотрела участок и… вздрогнула.

Это были игры моего сознания или я уже наблюдала такую картину когда-то в реальности?

Но, стоя рядом с Артуром, я сейчас, с этого ракурса, вдруг увидела весь участок целиком. Таким, каким он станет в будущем. Таким, каким я его увидела, приехав однажды к Николаю Дельмасу, собравшему здесь своих одноклассников через сорок шесть лет после окончания школы.

Эти деревья, кусты, дом… В целом все таким и останется спустя десятилетия. Только будет над ним возвышаться крепкий дуб, раскинувший свои ветви словно руки, которые защищают, оберегают, сохраняют.

«Когда цвели сады», музыка В. Шаинского, слова М. Рябинина.