— Эка, быстро! Ты чего тут стоишь?! Седьмой столик сплошняком в тарелках!

Подхватываю поднос и, нацепив вымученную улыбку на лицо, иду обслужить указанный стол. В носу противно щиплет от слез. Нет, я стараюсь не унывать, но это не так-то просто, когда вышли все данные себе в глупой юности сроки на то, чтобы встать на ноги. В какой момент что-то пошло не так? Не знаю. Училась я хорошо. Работала с четырнадцати лет, чтобы не дать матери возможности попрекнуть меня куском хлеба. И вот позади престижные международные отношения, а что толку? Мне двадцать три, а я до сих пор впахиваю официанткой. И все почему? Да потому, что в сфере международных отношений, как оказалось, нет места людям с улицы. Все мои попытки найти работу по специальности разбиваются об отсутствие опыта, который попросту негде взять, потому что все более-менее подходящие вакансии, кажется, с рождения закреплены за детками дипломатов.

Сгребаю тарелки со стола, улыбаясь так, что болят щеки. Дядьки там сидят представительные. Если им угодить, можно рассчитывать на щедрые чаевые — единственное действующее лекарство для моего эго. Возвращаюсь на станцию официантов, проверяю планшет с заказами. Стася шепчет, занимаясь своими делами:

— Этот немчура с тебя глаз не сводит. Улыбайся пошире, может, пригласит выпить кофе.

— Отстань, — бурчу я, опасаясь, как бы нас не услышали. Ресторан, как и гостиница, в которой он находится, принадлежат Байсаровым. Надо ли говорить, что это весьма консервативные люди? Обслуживающему персоналу строго-настрого запрещены неформальные отношения с гостями. Но изредка наши девочки все же идут против правил, рискуя местом. Здесь до сих пор ходят легенды об Оле Марковой — ничем не выдающейся разведенке, в которую влюбился арабский шейх. Да так влюбился, что забрал ту с собой. И знаете что? Если раньше я бы назвала ее дурой, которая зря расслабилась, впав в тотальную зависимость от своего мужика, то намаявшись за эти годы, я уже и сама бы с радостью это сделала. А там что будет, то будет.

На планшете мигает новый заказ — десерт и два капучино — от седьмого стола. Бегу к бару. Сашка, бариста, щёлкает рожком кофемашины:

— Слышала, что сегодня придут из рекламного отснять контент?

— Не-а, — машу головой.

— Всех просили задержаться.

— Да чтоб его! Как будто мне делать нечего после смены… — сокрушаюсь я и, злая на весь мир, хватаю чашку и бегу к группке корейцев.

Пока расставляю заказ, один из мужчин незаметно протягивает мне визитку. Прицениваюсь к его часам. У него Ролекс, да. Но в мире люкса Ролекс — скорее базовый минимум, чем роскошный максимум. Здесь водится рыба гораздо, гораздо крупнее, и если я когда-нибудь все же решусь найти жениха среди постояльцев, то им будет точно не эта пародия на парня из BTS.

Проблема в том, что невест в таких местах обычно не ищут. Содержанок — может быть, но, к счастью, до этого я еще не опустилась. Хотя тут, конечно, еще вопрос, кто из нас — я или содержанки, на дне. Посмотришь на таких девиц — их, кстати, как-то сразу видно, и такая злость берет! Злость за то, что ты стараешься жить по совести, и все равно в жопе, а кто-то… Ладно, толку об этом думать? Утешаю себя мыслью о том, что могу без стыда смотреть на себя в зеркало.

Возвращаюсь на кухню и едва не глохну от воплей шефа.

— Кто поставил рыбу на мясной гриль?! Я вас, идиотов, в холодный цех сошлю навсегда!

В клубах пара и ароматов жареного масла лавирую с подносом, стараясь не врезаться в мойщика.

— Эка, шевели булками, — кидает кто-то из поваров. — Семёрка просит счёт.

— Уже несу.

Я сжимаю зубы, стараясь не огрызнуться. Здесь если показываешь характер — считай, безработная. Улыбка и «да, шеф» — два главных навыка, без которых тебя даже на собеседование не позовут. А мне, с моими казачьими корнями, покорность дается сложно.

Седьмой стол уходит. Оставляют две тысячи. Я аккуратно прячу их в карман фартука. Деньги, конечно, не главное в этой жизни, но когда они есть, чувствуешь себя гораздо уверенней.

— Эка, не забудь про отчётность, — напоминает администратор Лида, высокая и стройная, как модель. У нее хорошие отношения с персоналом. Она никогда не жестит, и только ко мне, по какой-то совершенно неведомой мне причине, Лида всегда предвзята. — Проверь столы в VIP-зоне. Там сейчас будут снимать, — поджимает губы.

— Принято, — вздыхаю я, беру тележку со скатертями и приборами и направляюсь в VIP-зону. Там тихо, прохладно, пахнет кристальной чистотой и приятной отдушкой из диффузора — только что прошлись уборщики. Огромные панорамные окна выходят на залив, люстры отражаются в стекле, словно звёзды, прилипшие к потолку.

Достаю чистую скатерть, разворачиваю, встряхиваю — так, чтобы та упала ровно по центру. Разглаживаю складки, линейкой подгоняя края — не на глаз, а точно, как учили, чтобы те свисали на двадцать пять сантиметров, ни больше ни меньше. Следом расставляю посуду — белые фарфоровые тарелки с гербом отеля. Сначала закусочная, потом подстановочная, потом глубокая под суп. Между ними ровно по сантиметру. Ножи — лезвием внутрь, вилки — зубцами вверх. Бокалы расставляю по диагонали, начиная от самого большого — под воду, потом — под белое, за ним — под красное, следом — фужер для шампанского.

Сервировка — моя медитация. Но в этот раз что-то не дает мне отдаться делу полностью. Может, отвлекает суета, которую развели рекламщики? Смахнув нервным жестом упавшую на лоб прядь, оборачиваюсь и утопаю в темном взгляде уставившегося на меня парня. Вообще я не падкая на мужиков. Скорее даже напротив. Но на этого красавчика невозможно не обратить внимания. Он высок, конвенционально красив. И вряд ли я ошибусь, если скажу, что его смуглые руки, увитые выступающими венами — ожившая мечта всех женщин.

Залипнув, как последняя идиотка, роняю нож. Парень подмигивает мне и растягивает губы в широкой — от уха до уха — улыбке. Зубы у него идеальные. Это последнее, что я успеваю заметить, прежде чем опустить свой смущенный взгляд. Чувствую, что щеки пылают! К счастью, я достаточно смуглая, чтобы это не бросалось в глаза.

Заменив злосчастный нож и отполировав тот до блеска, отступаю на шаг, чтобы полюбоваться полученным результатом. Идеально. Абсолютно не к чему придраться. Но вот щёлкают каблуки. И я, несмотря на собственную уверенность в том, что отлично справилась, напрягаюсь.

Лида идёт, как всегда — будто по подиуму. В руках планшет, губы поджаты. Глаза бегают, выискивая, к чему бы придраться. И, кажется, она находит.

— Так, — излишне громко тянет Лида, обходя стол, — ну что у нас тут?

Я молчу. Шефиня опускается на уровень стола, смотрит внимательно, будто криминалист в поисках улик.

— Скатерть висит неровно.

Схлынувший было жар вновь поднимается вверх по груди и оседает на скулах. На языке вертится едкий ответ, и я буквально его прикусываю, чтобы не высказать этой гадине все, что думаю по поводу ее придирок.

— Я делала все по линейке, — отвечаю максимально спокойно. Но ситуация усугубляется тем, что у этого разговора слишком много свидетелей. Улыбчивый красавчик, парень, который помогает ему со светом. И еще пара ассистентов. Как же стыдно!

— Так переделай, раз уж и линейка тебе не помогла!

Лида отходит, оставляя после себя запах дорогих духов и холодное ощущение унижения. Я стою у стола, руки дрожат. Дергаю скатерть за край, делая вид, что выполняю полученное указание, но лишь все порчу. Со злорадной улыбкой киваю, довольная полученным результатом, и вдруг слышу смешок. Резко оборачиваюсь. Тот самый парень! Красота которого, надо заметить, не только на меня действует. Вон как Лида распушила хвост! Ну, просто сама любезность. Что-то щебечет ему, сладко улыбаясь, и так явно предлагает себя, что это даже смешно. Парень хоть и выглядит достаточно взрослым, явно лет на пять младше этой мегеры. И, кажется, совсем не заинтересован в ней. Иначе почему он на меня пялится? А ведь как приятно, а?

— Извините, не знаю вашего имени, — обращается вдруг ко мне.

— Эка.

— Ух ты. Вам очень идет, — делает комплимент и обходит Лиду по дуге. — Вы не могли бы сделать вид, что сервируете стол? Мне нужна буквально пара кадров.

— Да, конечно, — бросаю я, пожимая плечами. Мне не привыкать к вниманию, я прекрасно осознаю, что по какой-то совершенно неведомой причине являюсь привлекательной для мужчин, этот парень — не исключение.

Я машинально поправляю скатерть, чтобы руки не дрожали, и пытаюсь выглядеть профессионально. Свет бьёт прямо в глаза — приходится опускать взгляд, чтобы не щуриться в кадре, как крот.

— Отлично, — говорит он, глядя на экран, потом снова на меня. — Просто продолжайте, будто никого нет. У вас хорошо получается.

Будто никого нет? Легко сказать. Когда вокруг стоит целая команда, а Лида прожигает взглядом висок.

— Вы прямо прирождённая модель, — бросает он. — Всё так естественно. Или можно на ты?

Я замечаю, как напрягается Лида. Она все еще приторно улыбается, но в её глазах мелькает что-то колючее.

— Мне не принципиально, — пожимаю плечами, чтобы не дать Лиде повода обвинить меня в кокетстве на рабочем месте.

— Али, у нас по таймингу следующая сцена в лобби, — напоминает она сладким голосом. — И нам ещё нужно заснять подачу блюд.

— Секунду, здесь красиво, — говорит он, не глядя на неё. — Хочу сделать еще пару фото.

Лида чуть морщится. О, кажется, теперь у неё новая цель — сделать так, чтобы жизнь не казалась мне медом. Прекрасно!

Создаю видимость, что сосредоточена на приборах. Двигаюсь плавно, как учили, проверяю на свету бокалы, пододвигаю вилку. В какой-то момент чувствую — Али подходит ближе. Его рука почти касается моей, когда он указывает на угол стола:

— Если встанешь здесь, будет идеально. Видишь, как падает свет?

Он говорит тихо, так, что только я слышу. От него пахнет чем-то древесным и дымным. И вряд ли бы такой тяжелый аромат пошел любому другому парню его возраста, но на Али он звучит прекрасно. Я ловлю себя на мысли, что слушаю его слишком внимательно.

— Ага. Неплохо, — блею я.

Али отходит. Щёлкает камера. Я стою, залипнув на прикольных браслетах, украшающих его широкое запястье. Благодаря его деликатному вниманию впервые за смену чувствуя себя женщиной, а не частью интерьера или куском мяса, который понятно на что сгодится.

— Супер, — произносит парень и отходит. — Спасибо, Эка. Всё получилось.

— Не за что, — отвечаю, и только потом замечаю, как же дрожит мой голос. Торопливо семеню к выходу, в дверях сталкиваясь со Стаськой.

— Похоже, на тебя запал этот симпатяга, — играет бровями та.

— Правда? — я тайком оборачиваюсь, удивляясь тому, как взволнованно частит сердце.

— Сто пудов. Но ты не ведись.

— Почему? — удивляюсь.

— Потому что на этих мальчиков-зайчиков только время гробить. К серьезным отношениям они нескоро созреют. А в остальном — какой с них толк? Много эти контентмейкеры зарабатывают?

— Смотря где, — пожимаю плечами. — И вообще, Стась, что ты все к деньгам сводишь?

— А к чему все по итогу сводится, Эк? Не тупи, подруга.

— Ой, да ну тебя.

— Ну, не ну, а немчура тот просил тебе передать…

Стася достает из кармана записку и протягивает мне. Я, колеблясь, забираю бумажку. Оборачиваюсь и замечаю в двух шагах от себя Али. Голова идет кругом! Господи, как же стыдно! Надеюсь, он не понял, что происходит. Не подумал, что я каждый раз занимаюсь чем-то таким… Чем? Ну, знаете ли, ясно, к каким выводам он пришел, раз на глазах стек с лица. И как теперь ему доказать, что я не такая, и надо ли что-то доказывать?! Вот же! Не было проблем — так нате. Еще не хватало, чтобы он рассказал об этом случае кому-то из начальства. Работа у меня, конечно, не бог весть какая, но деньги я тут зарабатываю приличные! К тому же я не теряю надежды как-то себя проявить при случае и пойти на повышение. Желательно пробиться на работу в главный офис порта. Ведь основной бизнес Байсаровых — это вовсе не эта гостиница, да…

— Что? — невольно подбочениваюсь я.

— Да вот. Хотел пригласить тебя поужинать, но вижу, меня опередили, — улыбается Али.

— Нет! — выпаливаю я, в который раз кринжуя в его присутствии.

— Нет? — он косится на записку. — То есть ты согласна?

Не зная, как поступить, закусываю губу. Взгляд Али закономерно сползает вниз, и в нем мелькает что-то настолько мужское, что у меня невольно сжимаются бедра. Господи…

— Да, наверное, — с придыханием соглашаюсь я, опасаясь, что мой отказ уверит Али в мыслях, будто его действительно опередили. Да и не вполне уверенная, что вообще способна с ним на отказы. — Только не сегодня, ладно? Я очень устала.

— Не проблема, — моментально откликается тот. — Как насчет завтра?

— Хорошо. В три нормально?

В единственный выходной у меня с самого утра полно дел. Освободиться раньше не получится, но и дотерпеть до вечера я вряд ли смогу. Так что три часа кажутся мне идеальным временем.

— Супер, — кивает Али и тянет руку. — Дашь телефон?

— Зачем? — туплю я.

— Запишу свой номер.

— А-а-а, — зачем-то оглядываюсь на скалящуюся Стасю, — ну ладно.

Али вбивает свой номер, жмет на дозвон, а когда его айфон начинает вибрировать, сбрасывает.

— Попалась, — опять улыбается. Стаська громко фыркает. Но Али не обращает на нее внимания. Так… Только мажет взглядом, будто у него и впрямь нет никаких сомнений, что я у него в руках. Вот это самоуверенность! Впрочем, мне нравится. Это довольно редкое качество, обычно свойственное успешным мужчинам, а не молодым парням с нижней ступеньки социальной лестницы. — Тогда до встречи, да? — ухмыляясь, пятится к выходу. Я не могу не улыбнуться в ответ.

— Ага. Давай.

— Ох, что-то интересное намечается, — играет бровями Стаська, когда мы остаемся одни. Хватаю куртку, шарф… Я немного взбудоражена происходящим, и это возбуждение как будто даже развеивает усталость. Может, зря я отложила нашу встречу на завтра? Сейчас, кажется, я вполне готова продолжить вечер. Внутри пузырятся восторг и предвкушение.

— Ну, давай, начинай…

— Что?

— Начинай отговаривать. С него же нечего взять. А это, следуя твоей логике, красный флаг, — усмехаюсь, застегивая под горло молнию на любимом пуховике.

— А вот не буду отговаривать! — хохочет Сивова. — Иди!

— Девушка, кто вы, и куда дели мою напарницу? — шучу я.

— Да ладно тебе! Мимо такого красавчика и я бы не прошла. Деньги деньгами, но… — Стася разводит руками, не желая объяснять то, что и так понятно.

— Главное, чтобы он не оказался психом.

— Да нет, на психа он не похож, — отмахивается Стася, и на этом наш разговор заканчивается.

Выхожу на улицу. В лицо бьет промозглый ветер. Скорей бы весна... Пальцы, хранящие тепло телефона, леденеют. А я вместо того, чтобы надеть перчатки, мажу по экрану и вглядываюсь в три буквы, всплывшие на экране: «Али». Странно. Обычно я не такая. Звонков я не жду, даже если парень очень понравился, не проверяю экран каждые две минуты, потому что всегда нахожу, чем себя занять. Но сейчас что-то закрутилось, и, кажется, я совершенно не управляю этим… Да-да, оно сильнее меня.

Обвожу заглавную «А» пальцем. А ведь ему совсем не идет это имя. Какое-то оно простое, что ли... Али. Наверное, его отец, как и мой, не из наших. Интересно будет сравнить наш опыт, если, конечно, до этого дойдет. Я ведь тоже полукровка. Мой отец араб, из тех, что в больших количествах приезжают в нашу страну учиться. Отсюда и мое странное имя. А его? Учитывая безупречный русский Али, понятно, что кем бы ни были его родители, он сам взрослел уже здесь. Но мне все равно интересна его история. Хотя я готова поспорить, она и близко не такая занятная, как моя. Мою вообще мало кто переплюнет.

По дороге домой ловлю себя на мысли, что улыбаюсь. Глупо, конечно. В моей судьбе нет ничего веселого. Я родом из глухой станицы, где фраза «принести в подоле» до сих пор в ходу. А моя мать принесла, еще и от «арапчонка». Двадцать три года прошло с тех пор, а кто-то нет-нет да и вспомнит… Такой позор, ага.

Закрываю за собой дверь, бросаю на пол рюкзачок и куртку. Раздеваюсь и топаю в ванную. Все же к своим двадцати трем я кое-чего добилась… Не всякий даже в тридцать может похвастаться наличием своего жилья в столице. А я могу, пусть и ипотечного, взятого не без чужой помощи.

Включаю воду, лью пену и, пока готовится ванна, набираю деда.

— Привет!

— Ну вот. Звонит на ночь глядя. Я уже спать собрался, — ворчит тот.

— Если бы не позвонила — жаловался бы, что не звоню! — смеюсь я.

— Да больше мне делать нечего! — возмущается дед. — Я, между прочим, человек занятой. Утром на рынок ходил, потом помогал Лупатому чинить трактор. А ты все с подносами до полуночи бегаешь?

— Ага.

— Эх, глупая девка! Я ж тебе говорил: иди в сельхоз, коровы, люди честные и работящие, всё ясно, и работа всегда найдется. А ты — «международная дипломатия»! Тьфу! Ну и где она? Дипломатия эта?

— Ну-у-у, погоди. Рано ты мои планы хоронишь. Лично я не теряю надежды устроиться по специальности. Говорю же, в ресторан, где я работаю, захаживают нужные люди… Он же при гостинице, дед, ресторан этот! А там останавливаются все, кто ведет дела с портом. Собственно, ее для этого и построили.

— Гостиницу?

— Ага. Главный акционер решил, что ему дешевле построить отель у порта, чем каждый раз размещать деловых партнеров где придется.

— Знаю я этих деловых! — бухтит.

— Ой, дед… — вздыхаю.

— Что «дед»?! — заводится. — Смотри, чтобы тебя не обидели.

— Да кто меня обидит? Ты знаешь — мне палец в рот не клади, — смеюсь я. — В конце концов, мы с тобой одной крови.

— Это верно, — слышу, как он усмехается. — Только знать бы, что там еще понамешано.

Ухохатываюсь. Раньше обижало его презрение к моим корням, а сейчас смешит. Как в нем уживаются огромная любовь ко мне и дикая неприязнь, я бы даже сказала, ксенофобско-расистская брезгливость к тому, без кого меня попросту не было бы?

— Смеется она, — бурчит дедуля.

— Смеюсь. Потому что правда — твои опасения напрасны.

— Напрасны, не напрасны, помни, что моя шашка при мне! И если вдруг что…

— Знаю-знаю. Голова с плеч!

— Вот именно.

Болтаем еще немного. О погоде, которая на малой родине уже совсем по-весеннему ласковая, о соседях и моей непутевой матери, как ее называет дед.

Кладу телефон на стиралку, погружаюсь в воду и еще долго лежу с улыбкой. Грубоватый, с сипотцой, голос деда всё ещё звенит в ушах… Он напоминает о детстве. О разлившейся речке, большом дедовом доме с резными ставнями, о сушеной плотве, ободранных коленках, запахе испеченной на костре картошки, о том, как мы с соседскими пацанами скакали по песчаным отмелям босиком, представляя, что внизу лава... О дедовых казачьих байках, которые я слушала разинув рот, и верила каждому слову — что у нас в роду были и сотники, и коноводы, и какая-то красавица, за которой в трёх дворах парни стрелялись. И понимаю, что всё это — солнце, запах тины, степной ветер, который даже летом пахнет немного солью — навсегда во мне. В этом далеком холодном городе, который я все же смогла полюбить, порой я очень скучаю по тому гулкому покою — когда на улице тихо, слышны только сверчки и редкий лай с соседнего двора.

Вода остывает, но я не шевелюсь. Перед глазами так и плывут картинки из прошлого: утренний рынок у набережной, где торговки орут, перекрикивая чаек; запах скисших арбузных корок; песчаная дорога до школы, по которой, если позволяла погода, мы всегда шли босиком. И дед, с его шутками, что внуков надо закалять, чтобы потом не ныли в жизни. И закалил же! По крайней мере, я уж точно не ною…

Он не был нежным, но он страшно меня любил и повторял, что у меня все получится. И, может быть, именно поэтому мне так важно не только его не разочаровать, но и не дать усомниться, что даже здесь, далеко от родных берегов, среди стали и бетона я всё ещё его девчонка — с солью на губах и степным ветром под кожей.

Я закрываю глаза и представляю, как под ногами рассыпается горячий песок, а над головой простирается южное небо, где звёзды виснут так низко, что, кажется, к ним можно дотянуться…

Из ванны выбираюсь, когда вода полностью остывает. Ежась, растираю тело толстым махровым полотенцем. Дед продал несколько гектаров земли, которые уже не имел сил обрабатывать, чтобы помочь мне с первоначальным взносом на квартиру. Я не хотела брать деньги, но упрямец сказал, что это — мое наследство, и я не нашла что ему возразить. Теперь мечтаю, чтобы он приехал ко мне, чтобы посмотрел, как я распорядилась его деньгами. Но в глубине души понимаю, что это только мечты. И встретимся мы, лишь когда я сама смогу вырваться в родные края. Скучаю страшно!

На телефоне неотвеченное сообщение. Али! Сердце подпрыгивает.

«Не передумала насчет завтра?»

«Нет. Почему я должна передумать?»

Может, у него самого поменялись планы, и это такая изящная попытка перевести стрелки, а?

«Вот и я так подумал — не должна. Но решил убедиться», — и ржущий смайлик.

«Ты ужасно самоуверенный тип», — пишу в ответ, улыбаясь.

«Да где там. Ты не отвечала почти час. Пришлось понервничать».

Закусив губу, быстро набираю, чтобы он не подумал, будто я нарочно его игнорила:

«Извини. Говорила с дедом. У нас ежедневный созвон».

Отправляю и едва не подскакиваю, когда телефон в руке начинает вибрировать, судорожно прижав к груди полотенце.

— С дедом? Одобряю. Он далеко, да?

— На юге.

— И как далеко… на юге?

— Эй! Это что, попытка выяснить мою этническую принадлежность? — смеюсь.

— Да нет, просто интересно, откуда родом такая красавица.

Мои щеки покалывают от прилива крови, я поворачиваюсь к зеркалу и вглядываюсь в свое отражение, широко распахнув глаза. Красавица? Ну, не знаю. Как по мне, это чистая вкусовщина… Но приятно. Очень. Так приятно, что в который раз за день я стискиваю бедра, переступая с ноги на ногу.

Отвечаю, где я жила, посчитав, что это дает мне полное право уточнить аналогичную информацию.

— А я местный.

— Да? — удивляюсь я.

— Да. Что, не похож?

— Али — не самое распространённое имя в этих широтах. Да и…

— Что? — переспрашивает Али, как мне кажется, с трудом давя приступ смеха.

— Эм-м-м…

— Да говори уже, ну? Я не обижусь.

— Чернявенький ты, — выпаливаю я на одном дыхании.

— А-ха-ха… Ну, тем более. Мы с тобой два сапога пара. Нет?

— Ой, ну тебя! — смущаюсь.

— Ты первая начала.

— Как и ты, я всего лишь хотела узнать о тебе побольше! — оправдываюсь.

— Вот как? — его голос становится глубже, интимнее. И в нем, я готова поклясться, что Али делает это специально, проскальзывает акцент. Отметив его, смеюсь, не в силах понять, как веселье уживается во мне с каким-то новым, совершенно мне незнакомым чувством потребности… говорить с ним и говорить. А еще нравиться.

— Ладно, думаю, это лучше при встрече выяснить.

— Боишься, что к завтрашнему дню у нас не останется тем для обсуждения?

— Да нет! Меня просто разморило после ванны. И вообще мне не мешает одеться, — говорю как будто сама себе. В трубке повисает молчание, тонкий слой которого счищает его хриплый царапающий голос:

— Хочешь сказать, что все это время говорила со мной голая?

Божечки!

— Что? Не слышу тебя… Связь плохая. Пока!

Отбиваю вызов, откладываю телефон и для пущей надежности прикрываю его злосчастным полотенцем. С губ рвется смех, но щеки горят. Чувствуя себя влюбленной школьницей. Это же надо так опростоволоситься!

Хихикая, натягиваю халат и выхожу из ванной. Жутко хочется есть. Хотя обычно после смены я валюсь с ног без ужина. Нахожу в закромах банку Нутеллы и нарезной батон. Мажу щедрым слоем, откусываю и только потом с сомнением поворачиваюсь задом к окну, чтобы в его отражении оценить, так сказать, свой тыл. Эх… Мне бы поменьше мучного и сладкого, ага… Не знаю, чего столько восторгов вокруг фигуры «песочные часы», лично я с радостью обменяла бы свой выступающий зад и пятый размер груди на что-нибудь менее выдающееся. Стаська говорит, что я дура. И что эскортницы в гостиничном спортзале приседают не жалея сил, чтобы накачать такой орех, но лично я правда не понимаю, зачем оно им надо.

Взгляд возвращается к бутерброду. Ну нет у меня силы воли! Не-ту! Признав этот прискорбный факт, откусываю побольше и на всякий случай проверяю, нет ли новостей от Али. Но нет… Только сообщение с незнакомого номера.

«Привет. Это Ноа. Я так и не дождался от тебя весточки. И решил написать сам. Ты простишь мне такую вольность?»

— Ну-ка, покрутись!

Расставив руки, делаю, как велит Стаська.

— Ну что? Не слишком?

— Слишком? Ну, как для свидания, так нормально, да… — успокаивает меня Сивова с экрана планшета.

— А в целом? Я не хочу, чтобы он решил, будто я уж слишком готовилась к нашей встрече, — с сомнением гляжу в зеркало. У меня такая внешность, что стоит один раз мазнуть кисточкой по ресницам, как я начинаю выглядеть, будто собралась на ковровую дорожку. Может, вообще не краситься?

— Ой, да забей. У него все равно нет шансов. Ты красотка!

— Думаешь?

— Если бы знала тебя чуть хуже, решила бы, что ты напрашиваешься на комплименты.

— Нет. Достаточно просто сказать как есть.

— Уже. Он у твоих но-о-ог, — отчаянно фальшивя, взывает Стаська. С притворным стоном затыкаю уши:

— Что угодно, но только не пой!

— Ла-а-адно!

— Вот и славно. Раз у тебя нет никаких рекомендаций, я, кажется, готова.

— Рекомендации у меня есть. Но они касаются отнюдь не твоей внешности.

— А чего?

— Ты к нему приглядись повнимательнее, окей? Куда позовет, станет ли вертеться ужом на сковородке, когда ты меню откроешь. И не предложит ли разделить счет. Зачастую такие мелочи говорят о мужике гораздо больше всего другого.

Отчаянно киваю. Да… Я тоже из тех краев, в которых если девушку зовут на свидание, даже вопрос не ставится о том, кто закроет счет. А здесь, по моим наблюдениям, все иначе. Не знаю, плохо это или хорошо. Просто я выросла в такой парадигме, что на свидании всегда платит мужчина. И потому мне дико, когда предложение «скинуться пополам» выставляют как некое проявление равноправия. Нет, я не меркантильная. Просто если мужчина тебя приглашает, значит, он берёт ответственность хотя бы за этот вечер. А если он не может ее взять, зачем тогда такой мужчина?

— Ага. Давай, пока… А то опоздаю.

Вызвав такси, обрызгиваюсь любимым парфюмом и выхожу за дверь. Несмотря на приближающуюся на календаре весну, ей пока и не пахнет. В нос ударяет колючий, уставший от зимы воздух, в котором смешались запахи реагентов, выхлопных газов и талого снега. Промозглый ветер гоняет сквозняки между домами, лезет под пальто, скользит по ногам в колготках. И не спасают он него ни шарф, ни воротник — он найдет щель, чтобы мазнуть по шее ледяными пальцами.

Напитанный влагой асфальт блестит, словно под тонкой пленкой нефти. По обочинам теснятся грязные сугробы, покрытые коркой льда с вкраплениями песка и окурков, а также того, что всегда проступает весной. Ветер играет с полиэтиленовыми пакетами, загоняя их в лужи, где отражаются перекошенные вывески и редкие огни фар.

Такси подъезжает, колеса с хлюпаньем скользят по луже. Я втягиваю голову в воротник, прижимаю сумку к боку и бегу к машине.

— Скорей бы уже весна, — флегматично замечает таксист. Не расположенная к разговору, киваю. Я не знаю ни одного человека, который бы на это замечание ответил: «Да нет, пусть еще зима побудет».

Растираю ладони. Внутри вибрирует волнение. Я уже и забыла, когда в последний раз была на свидании. И это вовсе не мой осознанный выбор, нет… Просто мне всегда не до этого. То у меня учеба, то работа, то что-то еще! А тут такой симпатичный парень. На секунду охватывает страх, что я совершенно разучилась кокетничать.

Нервно потираю экран телефона. Ну, и черт бы с ним. Просто нужно вести себя максимально естественно. Мы же болтали по телефону, и никаких пауз не было.

— Приехали.

— Ох, да. Спасибо… — выбегаю из машины. Несусь со всех ног к ресторанчику, где договорились встретиться. Это небольшое, но достаточно модное у молодежи бистро в огромном торговом центре. И мне приходится пробежать едва ли не километр, прежде чем я до него добираюсь. А там никого! В растерянности смотрю на часы и… расслабляюсь. Оказывается, я пришла аж на десять минут раньше, чем мы договаривались.

— Я могу вам чем-то помочь? — приветливо улыбается хостес.

— Да! Наверное… Столик на Али.

Девушка долго возится в планшете, и моя тревога возвращается. В голову лезут всякие глупости. Например, что Али не придет. Хотя зачем бы тогда он стал меня звать? Этому не было никакого логического объяснения. Равно как и моим страхам.

— Я могу вам что-нибудь предложить сразу? — интересуется хостес, все же провожая меня за стол.

— Да. Облепиховый чай, будьте добры.

Ровно к трем на моем столе уже стоит красивый чайник с праздничного цвета напитком и чайная пара. К трем пятнадцати я успеваю выпить две чашки и накрутить себя так, что даже порываюсь уйти, как тут дверь открывается, и он все-таки появляется. Али выглядит несколько всклоченным. Даже обеспокоенным. Я невольно выхожу ему навстречу. Злость на то, что он опоздал, испаряется, будто ее и не было.

— Привет. У тебя все хорошо? — взволнованно интересуюсь я.

— А? Да! Привет. Да… Извини за задержку. Возникли непредвиденные обстоятельства. Надеюсь, ты догадалась что-нибудь заказать, чтобы не сидеть голодной? — улыбается своей коронной улыбкой.

— Хм… Я заказала чай.

— И все? — искренне негодует Али. — Давай сейчас же это исправлять. Заказывай все, что хочешь.

— Даже устрицы и Дом Периньон?

— Все что угодно. Но, к сожалению, их нет в меню, — поигрывает бровями.

— Как удобно, — ворчу я, все еще не понимая, как себя лучше вести в сложившейся ситуации. Ведь по большому счету он даже не объяснился толком, ограничившись тем, что включил на полную обаяние в надежде меня отвлечь. Так себе начало. Не знаю, что и думать. А может, в этом как раз и заключается моя проблема? В том, что я думаю слишком много?

В этих мыслях, забывшись, начинаю жевать губу. В себя прихожу от его будоражащего потемневшего взгляда. Оказывается, он все это время с большим вниманием за мной наблюдал… Смущаюсь.

— Так что там за непредвиденные обстоятельства? — все же интересуюсь я, сделав заказ — спаржу на гриле, стейк и зеленый салат.

— Эм… Ты о чем, прости? — хмурится Али, будто правда не понимает.

— Ты сказал, что опоздал из-за непредвиденных обстоятельств, — сощуриваюсь я в полном недоумении, игра ли это, или в самом деле рассеянность.

— А-а-а! — бьет себя по лбу. — Я согласился приглянуть за своей племянницей. Ее родители задержались, ну и вот…

Он? Приглядывал за племянницей? Это же выдумка, да, чтобы растопить мое холодное сердце?

Видя мое недоверие, Али хмыкает и, вольготно откинувшись в кресле, проводит пятерней по волосам. С его головы что-то падает.

— Вот же дрянь! Кажется, я не от всех заколок избавился… — смеется он, протягивая мне руку с зажатым между пальцами розовым зажимом. Закусываю губу, но из груди все равно вырывается тихий смешок.

— Как мило, — таю я. — Значит, ты дядя?

— Ага. Много раз.

— Ух ты. Прям много? Твоя сестра мать-героиня?

— Сестра, слава богу, пока слишком мала для этого. А вот брат весьма ответственно подходит к вопросу продолжения рода.

— Так ты из многодетной семьи?

— Ага. Но что мы все обо мне?

— Да… — я оглядываюсь, — мне особенно и не о чем рассказывать. Я в семье — единственный ребенок.

— Говоришь так, будто только окружение делает тебя личностью.

— Нет, но… Ладно. Что ты хочешь узнать?

Почему-то я боялась, что он спросит, почему я работаю официанткой. Но он меня удивил, вместо этого спросив о том, какую музыку я слушала по дороге сюда. Слово за слово, шутка за шуткой, и вот я ловлю себя на том, что, кажется, влюбилась в него, как кошка! Он слово говорит, я подхватываю, и вот мы, перебивая друг друга, смеемся. Или спорим. Или друг другу поддакиваем. А глаза горят, и сердце колотится как ненормальное. И как будем расставаться вот уже совсем скоро, зачем… совсем непонятно!

— Слушай, у меня остался только один вопрос.

— М-м-м?

— Ты не хочешь отсюда свалить?

В груди становится горячо-горячо. Это что означает? Он… Надеется на продолжение вечера? Так страшно становится, что эта сказка закончится, если я откажусь! Но ведь соглашаться еще страшнее. Как бы там не казалось, мы пока совершенно… Совершенно чужие друг другу люди. Куда он спешит? Зачем ставит меня перед таким выбором?

Язык немеет, разбухает во рту. Делаясь жутко неповоротливым и тяжелым. Горло сжимается — я не могу выдавить из себя ни звука под его с каждой секундой все больше тяжелеющим взглядом. Он до того давит — этот самый его черный взгляд, что я в какой-то момент ломаюсь. И отвечаю неуверенным вялым кивком.

Али прищуривается и резко выпаливает проходящему мимо официанту:

— Пожалуйста, счет.

Я рывком втягиваю в себя воздух и сжимаю руки, чтобы они не дрожали.

— Наличные? Карта? — интересуется официант. Али открывает рот, просовывая руку в карман, и… сводит брови.

— Ч-черт. Я, кажется, забыл кошелек.

А?! Меня буквально подкидывает. Наваждение, как мыльный пузырь, достигает максимального объема и схлопывается.

— Сейчас, — смеется Али. — Одну секунду. Мне надо позвонить… Ах ты ж черт, я и телефон где-то оставил! Трындец. Подождешь, я сейчас что-нибудь придумаю?

— Ничего не нужно. Я заплачу…

— Эй! — рявкает он. — Еще чего! Говорю же — одну секунду.

Киваю болванчиком, с замершим сердцем наблюдая за тем, как он выходит. И под внимательным взглядом официанта тянусь к собственной сумочке. Теперь мои руки не просто дрожат. Они буквально ходуном ходят. Я достаю телефон, но вдруг понимаю, что у меня тупо не хватит денег закрыть наш счет! Потому что вчера я заплатила за ипотеку, зарплата будет только завтра, а моя заначка хранится в твердой валюте дома под матрасом. «Господи-господи-господи», — бьется в мозгу. А с губ рвется смех… Ну, вот что за напасть, а? Почему я вновь оказалась в такой ситуации? Это же мой страшный сон еще с моих… кажется, семи лет, когда мать с ее очередным «мужем» оставили меня в качестве залога, не сумев наскрести нужную сумму, чтобы оплатить очередную же пьянку. Я просидела на кухне до самого закрытия… И такого страха натерпелась, что он даже спустя столько лет не забылся, всплыл наружу — живой и объемный, лишая способности думать, заставляя забыть, что я давно не та беспомощная маленькая девочка, что была тогда.

— Так вы будете платить, или подождем молодого человека?

— Да-да, сейчас, — отмираю я и набираю деда. — Дед, привет. Слушай, у меня к тебе неожиданная просьба. Ты не мог бы скинуть мне до завтра три тысячи? Что-то я не рассчитала бюджет.

— О, никак и до меня мошенники добрались…

— Ну, какие мошенники, дедуль? Это я! Эка. Ты мой голос, что ли, не узнаешь?

— Узнаю! Еще как узнаю, проклятая гадина! Думаешь, звонишь старику, а он сейчас тебе на, и все сбережения выложит? А вот хрен тебе, выкуси! Знаю я, как вы в этих своих компьютерах делаете… эти… как их там…

— Цифровых клонов, дед? — не знаю я, плакать мне или смеяться. Одно время я действительно боялась, как бы его не облапошили какие-нибудь мошенники, и даже имела с ним обстоятельный разговор на эту тему, в котором не только объяснила, но еще и наглядно продемонстрировала, как нынче легко с помощью искусственного интеллекта ввести в заблуждение кого угодно.

— Их, ага… — как будто сдувается тот. — Сейчас позвоню в полицию. И будет тебе три тыщи!

— Это правда я, дедуль. И я очень рада, что ты помнишь о безопасности, но три тысячи мне все же нужны. Может, ты мне какую проверку устроишь, а? О! Давай, спроси у меня наше кодовое слово.

Мы правда его придумали. Как раз во время моей лекции по цифровой безопасности.

— Так это, что ли, и правда, ты?

— Я-я, кстати, первая!

Первая — это и есть то самое слово, да. В детстве я страшно любила бегать наперегонки. И первой добежав до финиша, каждый раз с восторгом кричала: «Я первая!». Так дед меня и прозвал.

— М-м-м. Случилось у тебя что? — кажется, поверил дед.

— Да нет же. Говорю, чуть бюджет не подрасчитала. А у меня же заначка в долларах. Неохота менять.

— Ну, лови тогда три тыщи. И не вздумай отдавать, а то знаю я тебя.

— Дед…

— Не спорь, Эка! Все, давай. Позвонишь потом.

Только нас разъединяют, как практически тут же приходит уведомление из банка. Чуть не плача от облегчения, прикладываю карту к терминалу. Официант, который к его чести все это время держал лицо, ободряюще улыбается. Впрочем, лучше мне от этого не становится. Для кого-то вполне проходная ситуация меня едва ли не доводит до ручки.

— Спасибо. И извините… кхм… За задержку. До свидания.

Я выбегаю из бистро так, будто за мной кто-то гонится. Хотя вряд ли же он меня кинул, да, чтобы теперь догонять?

Я выбегаю на парковку, смеясь над самим собой. Ну и клоун. Вот реально, клоун. Сидел, распушив хвост, что-то из себя корчил, и чуть не обосрался на ровном месте. Даже интересно, что она обо мне теперь думает! От смеха становится легче. Иногда иначе просто нельзя — либо смеяться, либо биться башкой о стену. Последний вариант — слишком драматичный в сложившейся ситуации. В конце концов, я сейчас все улажу — закрою счет, подхвачу девочку, а в качестве извинений за неудобство куплю цветы. Собственно, я сразу хотел прийти с букетом, но поскольку и так катастрофически опаздывал, решил, что сойдет и так.

— Ну, чего, братан, — бормочу себе под нос, пробегая мимо ряда одинаковых машин, — двадцать пять лет, а ума как у котёнка.

Воздух в подземном паркинге густой от сырости. Пахнет бетоном и немного бензином. Под ногами хлюпает вода, вот не могут у нас сделать нормальный слив! Как идиот, шлепаю по лужам и щёлкаю брелоком в попытке расслышать заветное «пип». И ничего. Тишина. Только эхо моих шагов и отдаленный визг шин.

— Отлично. Просто замечательно, — хмыкаю. — Кому расскажи, что я в трех соснах потерялся!

Может, поэтому к своим двадцати пяти я так и не нашел себя? А это та еще хрень, учитывая, что я Байсаров. Пусть и младший. Самый… Кажется, даже мой средний брат, Адиль, решивший в какой-то момент, что ему до звезды отцовский бизнес, не разочаровал старика так, как я, который вообще не решил, чего хочет. Пусть я не сижу без дела, каждый раз находя себе применение то в порту, то в каких-то обслуживающих его инфраструктурных проектах, я не засиживаюсь на месте больше полугода и сливаюсь сразу, как только вникаю в суть.

Короче, да… Я Байсаров. Это не то чтобы секрет. Я не стыжусь своей фамилии и не бунтую против семьи — ни в коем случае. Просто не хочу напрягать людей. Потому что, узнав, кто я, народ в офисе, сам того не замечая, подбирается и либо начинает заискивать, либо, напротив, меня сторонится. А я не терплю фальши. Мне проще быть просто Али.

Из невеселых мыслей выдергивает заветный писк. Подмигивают фары, и из темноты проступает хищная морда моей красавицы бэшечки. Со вздохом облегчения ныряю в салон. Телефон я все-таки где-то про**ал, ну и фиг с ним. Найдется. Главное, на месте портмоне. Потому что там и карты, и документы на машину. Хотя… Наверное, мне и не стоит светить перед Экой такой заряженной тачкой. Девчонка классная, да. У меня от нее буквально текут слюни. Но я, наверное, все же закомплексованный, блин, дебил, потому что мне хочется убедиться, что ей по барабану на мой достаток.

Ладно… Что-то придумаю.

Хватаю кошелек, закрываю тачку и торопливо шагаю к лифтам, сунув портмоне в задний карман. Третий этаж или четвертый? Черт. Забыл. Выхожу на третьем, понимаю, что все-таки надо было подниматься этажом выше, с веселым смешком бьюсь головой о косяк и бегом бегу к эскалатору.

В общей сложности я отсутствую минут пятнадцать. Ну, ладно, может, чуть больше. Но когда я возвращаюсь, Эки и след простыл. Растерянно смотрю на убранный столик, за которым мы с ней сидели. Ловлю официанта.

— Здесь была девушка…

— Она ушла минут пять назад, — пожимает плечами обслуживающий нас парень, и мне кажется, что в его глазах мелькает презрение. Да ладно! Я же не кинул ее! Ты чего?! Сказал же — сейчас вернусь. И вот я здесь. Какого фига?

Нервничая, резко поворачиваюсь на пятках и лечу к двери. Потом вспоминаю о злосчастном счете и возвращаюсь.

— По поводу оплаты…

— Девушка уже рассчиталась.

— Че?!

Официант разводит руками. Вот это облом. Я себя таким идиотом, пожалуй, еще никогда не чувствовал. Вот что ей стоило подождать? Такой был офигенный вечер! Да у меня вообще с тех пор, как ее увидел, офигенно все! А тут… Ну, косяк, да. Кто ж спорит. Но я же не кинул ее, я пришел! С гребаной картой. В надежде на продолжение. Каким бы оно не было. Я же прекрасно осознаю, что, скорее всего, на первом свидании ничего мне не обломится. Я бы, может, основательно в ней разочаровался, если бы обломилось. Хотя, боже, кого я обманываю?! Я бы обоссался от счастья. И, наверное, именно поэтому все происходящее так сильно сбивает с толку. Я и разочарован, и взбешен, и много чего еще.

Рука невольно тянется к телефону. Так ведь нет его, ну!

Оскорбленный в лучших чувствах, резко киваю официанту и выхожу. Ну и как я докатился до этого? Понимает ли Эка, какое это, блин, унижение для нормального мужика? Расплатилась она, видите ли. Да я ей эти деньги…

Так, стоп. Сам же виноват, да?!

Но все равно. Ты только глянь, какая самостоятельная!

В этот раз машина находится сразу. Срываюсь с места, взвизгнув шинами. Первым делом надо забрать телефон. Он наверняка остался в доме Адама — моего старшего брата. Эке я не соврал. Я действительно нянчился с племяшками, потому что невестке нужно было к врачу с новорожденным сыном, а няня их старшеньких заболела. Такой няньке девки обрадовались. И пользуясь тем, что я перед ними абсолютно бессилен, принялись вить из меня веревки. Мы переиграли, кажется, во все существующие игры, прежде чем эти двое предложили поиграть «в салон красоты». Порядком измученный их невероятной активностью, я обреченно кивнул, сказав, что они могут делать со мной все, что угодно, если при этом мне разрешат полежать. Девочки согласились, ведь красить меня так было даже удобнее. Я прилег, на секунду прикрыв глаза. А в итоге проспал несколько часов. К счастью, Лейла вернулась, едва я задремал, и дети не остались без присмотра.

До дома Адама добираюсь на автопилоте. Стараюсь успокоиться, но внутри один черт все вибрирует. Меня разрывает от невозможности прямо сейчас разобраться со случившимся недоразумением. Меня злит, что я не понимаю, какой мыслительный процесс идет у Эки в голове в эти минуты, и какие она делает выводы. И то, что я никак не могу на них повлиять прямо сию секунду, тоже очень и очень меня тревожит.

Адам с семьей живет за городом. Останавливаюсь у забора, вхожу по отпечатку во двор. Мгновенно загорается подсветка, ведущая к дому. Слышится визг — старшие дети несутся навстречу гостю.

— Па-а-ап! Это Алишер!

— А-а-а, вы ещё не спите?! — подхватываю младшую на руки, и та верещит так, что, кажется, еще немного, и у меня лопнет голова.

— О, привет, — из спортзала выглядывает взмыленный брат. — Какими судьбами?

— Я забыл у вас телефон.

— Да? Мы не находили… Девочки? — взгляд Адама перетекает на дочек. — Вы случайно не знаете, где он?

Малышки синхронно качают головками.

— Вот, — усмехается Лейла, заходя в комнату. — Валялся среди игрушек. Только дошли руки разобрать этот завал.

— А вы чего не помогли маме? — строго сводит брови к переносице Адам.

— Я была занята, — вздергивает нос старшая.

— И я, — поддакивает ей малая.

— Это чем же? — брат прикусывает щеку, чтобы не заржать. Вся его строгость — напускная, дочек он обожает. И хоть старшая ему не родная, он не делит детей на своих и чужих. В нашей семье это вообще не принято.

— Извините, рябят. Я вас покину… Срочное дело, ага?

— Хоть бы чая выпил! — кричит вдогонку Лейла, но какой, блин, чай? Я сейчас в таком состоянии, что не могу усидеть на месте. Надо с этим заканчивать!

Набираю номер Эки. С момента нашей последней встречи прошло уже часа два. Гудок, гудок и сброс. Случайность, или она таким образом шлет меня на хрен? Чтобы прояснить этот деликатный момент, жму на дозвон еще раз. Но ни фига. Похоже, я действительно в черном списке. Да ладно?! Только лишь потому, что забыл кошелек в гребаной машине?! Не может быть. Значит, она решила, что я и не собирался платить? Или того хуже… Что я… Я, Алишер Байсаров, тарелочник?! Серьезно? Я что, похож на…

Бросаю на себя взгляд в зеркало дальнего вида. Шикарно, бл**ь, просто зашибись.

Строчу в мессенджер, надеясь, что она соизволит ответить хоть там:

«Эй! Ты куда делась? Возьми, пожалуйста, трубку! Случилось какое-то недоразумение».

Абонент ограничил возможность писать сообщения!

А я хочу. А меня ломает от невозможности к ней прикоснуться хотя бы так, словом.

Ситуация — просто пипец. Говорят, нельзя произвести первое впечатление дважды, но тут — смотря что считать первым, да? На первый взгляд, я ей понравился. Это несомненно. Это читалось в ее черных глазах открытым текстом, хотя было забавно наблюдать, как она пытается не показать свою заинтересованность.

Что же делать?

Поднять на уши айчара, выяснить адрес Эки и нагрянуть без приглашения? Нет. Вряд ли я смогу внятно объяснить, как ее нашел, и тем самым только лишний раз напугаю девочку. В конечном счете уговариваю себя дождаться утра. Эка несколько раз повторила, что у нее завтра рабочий день. Вот где я ее поймаю.

Кажется, эта мысль должна меня успокоить, но когда я, вернувшись к себе, укладываюсь в кровать, уснуть категорически не получается. Я снова и снова прокручиваю в голове нашу встречу. Вспоминаю каждый ее жест, малейшее изменение мимики, каждое слово, смешок и улыбку, и сам как дурак улыбаюсь. Эта заноза засела под кожей, и выковырять ее невозможно. Да и не хочу я… выковыривать. Оказывается, это круто — вот так на кого-то запасть. Оказывается, от меня скрывалась целая вселенная неведомых чувств. И теперь мне нравится их исследовать. Даже ощущение полной утраты контроля над ситуацией нравится. Потому что я привык держать под контролем примерно все, и до этого, кажется, даже не понимал, сколько на это уходит сил. А сейчас отпустил, да… И дух захватывает, и сводит живот, я словно в центрифуге.

Кажется, я начинаю понимать, почему мужики совершают глупости. Потому что есть такие женщины, рядом с которыми весь твой привычный цинизм и крутость сходят, как ржавчина под воздействием кислоты.

Но, блин, как же раздражает, что она теперь думает обо мне как о кидале.

И как дьявольски заводит эта ее непримиримость, которая делает еще слаще мысли о том, что она готова была мне сдаться. Что я почти ее получил…

С утра полно работы. Раз уж я подался в маркетинг, надо было и тут показывать результат. Моя зона — портовый кластер: отель, рестораны, конференц-залы, яхт-клуб. То, что при должном внимании и рекламе может из такого себе приложения к порту стать вполне самостоятельным и, что главное, прибыльным бизнесом. Нужно просто немного сместить акценты. А это всегда возня, бесконечные согласования, исправления чужих косяков и непрекращающиеся созвоны.

Короче, до личного дело доходит ближе к обеду. Узнаю у бара, какой стол обслуживает Эка, сажусь. Она подходит ко мне буквально тут же — потому что мы славимся своим обслуживанием.

— Добрый день. Меня зовут Эка. Я буду вашим официантом. Закажете что-нибудь на аперитив сразу, или дать вам немного времени, чтобы изучить меню? — произносит заученную назубок фразу.

— Ну, если ты не боишься, что я уйду, не заплатив, то можно кофе, — решаю шуткой сбавить напряжение.

— На этот раз это будут проблемы охраны, — не меняя тона, говорит Эка. — Сейчас принесу.

— Эй! Постой… Я вообще-то хотел поговорить.

— О чем?

— Например, о том, почему ты меня не дождалась.

— Наверное, потому что не была уверена, что ты вернешься. Что-нибудь еще?

Открыв рот, пытаюсь осмыслить сказанное. Ну-у-у, собственно, этого я и боялся.

— Я вернулся, а тебя нет. Сунулся к официанту, а он говорит, что счет закрыт… Вот, возьми…

— Что это?

— Должок.

Эка хмурит брови и, не решаясь взять, косится на протянутую купюру.

— Возьми, пожалуйста, знаю, это не исправит впечатления об испорченном вечере, но… Я не буду чувствовать себя так дерьмово.

Почему-то думал, она возразит. Но Эка лишь пожимает плечами и сует деньги в карман. Я перевожу дух. Довольный, что ситуация разрешилась, ободряюще улыбаюсь и, пододвинувшись к ней, тихонько интересуюсь:

— Ты сегодня до которого часа работаешь?

Бесит то, что Али все такой же самоуверенный. Хотя даже если он и не планировал ничего плохого, после допущенного косяка следовало бы хотя бы для приличия сделать вид, что ему неловко. Этот же гад — ну просто хозяин жизни. Его послушать — так это чуть ли не моя вина, что все закончилось так хреново. Пусть он прямо ничего такого не говорит.

— Я работаю до упора. Ждать меня смысла нет, — замечаю сухо. — Так ты закажешь что-то?

— Эка, послушай…

— Нет, это ты послушай. Я на работе, окей?

— Ладно. Принеси мне бизнес-ланч, — рычит Али.

— Там пять вариантов, — подталкиваю к нему вкладыш меню.

— Выбери на свой вкус!

Резко киваю и отхожу, поймав на себе недовольный взгляд Лиды. Она буквально сверлит меня глазами из-за стойки: «Мол, что за цирк ты устроила?». Только очередной придирки от шефини мне сейчас для полного счастья и не хватало.

— Бизнес-ланч с медальоном на седьмой! — отдаю заказ на кухню. На приготовление ланча у нас отводится пятнадцать минут, но я бы отдала многое, чтобы эти пятнадцать растянулись хотя бы вдвое. Просто чтобы не подходить к нему снова. Не видеть этот взгляд, не слышать этот самодовольный тембр, от которого мысли путаются. В конце концов, как бы он мне не нравился, я уже все для себя решила.

— Слушай, там твой красавчик! — сверкая глазами, подлетает к станции Стася.

— Видела, — цежу. — И он не мой.

— Та-а-ак. Я чего-то не знаю?! — округляет глаза подруга.

— Эй! Вы сегодня собираетесь работать?! — рявкает Лида.

— Да ладно тебе, Лид. Уже парой фраз нельзя обменяться? — протестует Сивова. В отличие от меня, она может себе позволить что-то возразить начальству. Лида к ней никогда не цепляется. И все же интересно, чем я ей не угодила.

— Потом поговорим, — шепчу Стасе, не глядя на шефиню. Сивова действительно многого не знает, да. Я не стала ей звонить и рассказывать, как прошло наше свидание с Али, потому что хотела обдумать случившееся в тишине. Без посторонних рекомендаций, непрошенных мнений и прочего сбивающего с толку дерьма. Пусть могло показаться, что ситуация не стоит выеденного яйца, мне она на многое открыла глаза и позволила, наконец, разобраться в себе, немного встряхнув привычное течение жизни и обнажив главное.

Ну, во-первых, я поняла, что действительно хочу отношений. Я готова к ним. Мне приносит удовольствие общение с противоположным полом, меня бодрят мужское внимание и восхищение.

Во-вторых… Во-вторых, в этих самых отношениях для меня важно чувствовать себя защищенной. Симпатия, желание, интерес — это все хорошо, но и только. Я же хочу, чтобы мой мужчина стал для меня опорой. Чтобы мне не было нужды лезть из кожи вон, дабы ему понравиться. И уж конечно, я не хочу каждый раз думать над тем, кому из нас предстоит закрыть счет. Потому что со временем это перерастет в вопросики поважнее — кто закроет ипотеку, оплатит отпуск, заберет ребенка из сада, ну и что там дальше по списку…

Да, я знаю, что так живут миллионы людей. Но я не хочу так. Не хочу тянуть лямку, решать, спасать, разруливать, думать вперед на два шага. Моя самостоятельная жизнь и так полна этим, мужчина нужен мне, чтобы облегчить ситуацию, а не чтобы ее усложнить. В противном случае, зачем он нужен? Я хочу позволить себе роскошь расслабиться, зная, что рядом человек, который подхватит, если я оступлюсь. Который не испугается моей силы, но и не станет ей злоупотреблять. Мужчина, на которого я всегда смогу положиться.

И дело тут не только в деньгах. Это про внутреннюю готовность мужчины брать на себя ответственность. Про уверенность, что если вдруг случится какая-то внештатная ситуация, он не сбежит, не спрячется, оставляя меня саму разгребать проблемы. Что он не испарится при первом же серьезном испытании, да... И, может, поэтому я так остро реагирую на Али. Есть в нем то, что цепляет сходу — сила, уверенность, это напускное «не парься, всё под контролем». Которое, как впоследствии оказалось, на деле ровным счетом ничего не значит.

Возможно, дело в молодости. Скорей всего, в ней… В этом нет ничего плохого, наверное. Просто я для себя, окончательно во всем разобравшись, сознательно выбираю другое.

«Ага, выбираешь, — звучит насмешливый голос внутри. — То-то у тебя выбор!»

Ну, ладно… Даже если выбора нет. Ничто ведь не запретит мне не соглашаться на то, с чем я заранее не согласна?

«Но он же вернул тебе злосчастные деньги!» — не сдается внутренний голос.

Да-а-а… Но из-за него я испытала столько негативных эмоций, что они вытеснили все хорошие впечатления.

Не из-за него! А из-за давнишней ситуации с матерью, которая просто стала триггером! То есть ты сейчас из-за своих детских комплексов наказываешь абсолютно постороннего человека…

И что? Почему нет? Детские комплексы — часть меня. Я имею право их пестовать, отказавшись подвергать себя лишнему стрессу. Все! Хватит. Решено! Никаких больше красавчиков.

— Тартар из мраморной говядины с хрустящими тостами и каплей трюфельного масла, — озвучиваю я, расставляя перед Али приборы.

— Эка…

— Слушай, я правда не могу сейчас говорить. Да и не о чем нам разговаривать. Было весело… Но на этом все.

Отхожу, ощущая, что мне даже дышится легче. Принимаю следующий заказ, кошусь исподтишка на Али. Да, он классный, но я ни о чем не жалею.

Или не позволяешь себе жалеть?

«Ой, да иди ты!» — шикаю сама на себя.

Пальцы немного дрожат. Возможно, мне стоит разместить объявление на сайте знакомств. Но говорят, там сидят одни извращенцы. Можно еще повнимательнее присмотреться к тем, кто регулярно мелькает перед глазами. Согласиться пойти на свидание с тем же Ноа. Или вообще взять паузу и опять налечь на поиски хоть сколь-нибудь подходящей работы. Что-то нужно определенно менять! Так дальше продолжаться не может. Я просто схожу с ума от этой повторяющейся изо дня в день рутины.

Забираю салаты для арабов с пятого столика и решительно шагаю вперед, натыкаясь на…

— Оу! Извините.

— Я сам виноват. Засмотрелся.

Конечно. Но мне надо было предусмотреть такую ситуацию! С сожалением хватаю салфетку и прижимаю к пятну на белоснежной рубашке Ноа. Поднос залит чаем, но, к счастью, салаты целы.

— Если вы пройдете со мной, возможно, рубашку удастся спасти… У меня есть пятновыводитель.

— Ой, да черт с ней. Давно хотел спросить, откуда у тебя такой прекрасный немецкий? — улыбается Ноа. Навскидку ему лет сорок. Светлая веснушчатая кожа, красивые голубые глаза, крупные, но белые и ровные зубы…

— Эка! Господа уже заждались, — обращается ко мне на русском Лида. Да господи! Такое чувство, что ее приставили исключительно, чтобы следить за мной.

— Да, конечно. Извините. Перепоручу вас администратору… — улыбаюсь я, торопливо устраняя последствия «аварии» — вытирая дно тарелок и меняя поднос на чистый.

— Без проблем. Но вы не ответили…

— Язык я изучала в университете. Извините, пойду я, иначе меня оштрафуют, — добавляю с улыбкой, пользуясь тем, что, в отличие от меня, Лида в немецком ни буб-бум.

Остальную смену отрабатываю без происшествий, нет-нет, да и ловя на себе взгляды красавчика Али и гораздо менее привлекательного немца, но потом и они уходят, и все возвращается на круги своя.

Покидаю ресторан одной из последних. Чертыхаясь, понимаю, что безнадежно опаздываю на метро. Одно радует — в воздухе уже ощутимо пахнет весной. Весной, летом всегда легче.

— Эка!

Резко оборачиваюсь. Нога соскальзывает с бордюра и больно подворачивается.

— Вот черт. Извини, не хотел тебя напугать, — подхватывая меня под руку, запыхавшись, частит Ноа.

— Ничего. Я сама по себе неуклюжая, — смеюсь, незаметно стряхивая слезы.

— Вот уж чего я не заметил, — отвечает улыбкой тот. — Ты как? Можешь стоять?

— Да, наверное.

— А идти? Кажется, на другой стороне улицы я видел каршеринг.

— У меня нет прав, — вздыхаю. — Но это не проблема. Я просто вызову такси.

— Пойдем… Я как раз хотел предложить тебя подвезти, но теперь…

— Что?

— Кажется, у тебя нет выбора, — улыбаясь, поигрывает бровями.

— Тогда мне остается надеяться, что ты не маньяк.

— А-ха-ха, нет. Честное слово.

— Все маньяки так говорят, — прихрамывая, тащусь за Ноа. Мне приятно, что он без раздумий предложил мне свою помощь. Наверное, что-то такое я и имела в виду, когда говорила о том, каким вижу мужчину рядом.

В ответ на мое замечание Ноа смеется. Улыбка делает его лицо моложе. Хотя даже она не стирает до конца оставленный жизнью след.

— Говорят, у вас всюду установлены камеры. Цифровой Гулаг, и все такое.

Кошусь вверх. Камер у гостиницы, да и не только, более чем хватает.

— Надеюсь, мое руководство не засечет, что я уехала с одним из постояльцев. Это у нас под строжайшим запретом, — поясняю неловко.

— Но ты ведь не только поэтому меня отшивала? — подмечает Ноа, изумляя меня своей проницательностью. Что на это сказать? Я не знаю. Мне ужасно неловко. Пожимаю плечами и наклоняюсь, чтобы растереть ноющую лодыжку.

— Скажешь адрес? Я толком не знаю город…

Ни в коем случае нельзя называть свой адрес первому встречному.

— Садовая, пятнадцать.

Я живу по другому адресу. Но если пройти в неприметную арку дома, что я назвала, как раз можно выйти к нашему ЖК. Надеюсь, я смогу преодолеть это расстояние.

— Может, лучше тебя отвезти в травмпункт?

— Да нет, все нормально. Дома приложу лед.

— Лед лучше приложить сразу. Потом может быть поздно, — справедливо замечает мой спутник.

— Здесь недалеко, — отмахиваюсь я. Меня конкретно размаривает в тепле машины. Усталость наливает тяжестью веки. Я откидываюсь на подголовник, свесив голову, и почти засыпаю, когда Ноа негромко замечает:

— Ты очень красивая.

— Хм… Спасибо.

— У тебя кто-то есть? — Я невольно отлипаю от спинки. — Знаю-знаю, вопрос, что называется, «в лоб», но ты мне нравишься, и я хочу понимать, есть ли у меня шансы…

— На что? Меня трахнуть? — завожусь, почему-то вдруг припомнив именно этому неплохому вроде бы мужику все те случаи, когда со мной как раз для этого и знакомились постояльцы гостиницы. Ну, вы уже, наверное, поняли, что горячая казачья кровь иной раз дает о себе знать в самые неподходящие моменты. Так и в этот раз.

Ноа изумленно вскидывает рыжеватые брови. Его лоб идет гармошкой. Кожа у него тонкая, и морщины проступают отчетливо.

— Я хотел сказать, познакомиться поближе, — оторопело замечает он. И мне становится вдруг так стыдно!

— Извини, — с сожалением качаю я головой. — Просто надоело, что едва ли не каждый считает своим долгом пригласить в свой номер, свято веря, что официантка не прочь подзаработать и так. Если что, я не по этой части.

— У меня и мыслей подобных не было, Эка, — строго замечает Ноа.

— Хорошо, если так. И еще раз прости. Не хотела тебя обидеть.

— Может, я и не красавчик, но платить за секс мне еще не приходилось.

— Перестань, — прячу лицо в ладонях, — мне и так ужасно стыдно. Просто… Достало все.

— Что именно?

— Все. Работа эта, вечная темнота…

— Да, солнце давно не показывалось, а это всем давит на мозги, — соглашается Ноа. — Можно вопрос?

— Конечно.

— Если тебе не по душе твоя работа, почему ты ее не сменишь?

— Я пытаюсь. Но ты же знаешь, что у нас все построено на связях.

Постепенно Ноа вытаскивает из меня, кажется, все подробности моих мытарств. Хмурится. Наверное, для него слышать подобное дико. У них же совсем не так. Хотя, если он работает с нашими, кое-какие представления о том, как здесь все устроено, у него все же должны иметься. Не может же он работать вслепую?

— Эка, а сколько тебе лет?

— Двадцать три.

— Двадцать три? Я думал, больше, — разочарованно тянет Ноа.

— Ноа, — смеюсь. — Ни одной женщине не хочется слышать, что она выглядит старше. Двойка тебе.

— А? — сначала не понимает он, а когда до него доходит — улыбается. — Это не тебе минус.

— Точно? Прозвучало именно так.

— Нет-нет. Это я, наверное, выдавал желаемое за действительное.

— И что в данном случае желаемое?

— Ну, я, признаюсь, хотел, чтобы понравившаяся девушка была постарше. Это избавило бы меня от комплексов по поводу нашей разницы в возрасте.

— Кажется, она пока не мешает нам общаться, — отвожу глаза, и сама не уверенная, что нам стоит продолжать.

— Это да. Так я могу тебе позвонить?

— Воу-воу! А вот и наша модель.

— Пф, — фыркает Лида. И я обращаю внимание как раз на это, а не на то, что вдруг попала в центр внимания всех коллег.

— Можно пояснительную записку? — бурчу, засовывая куртку в шкаф. Пуховик объемный, шкаф уже битком, и я опять ловлю себя на том, что мысленно проклинаю зиму, задержавшуюся в наших краях.

— Фото с тобой разместили на главном развороте сайта, мась, — играет бровями Стаська.

Пуховик соскальзывает с плечиков, потому что я замираю.

— Серьезно? — наклоняюсь, чтобы его поднять.

— О, да. Ты понравилась биг боссам.

— Насть, ну хоть ты прекрати нести чушь! — вступает в разговор Лида. — Думаешь, им больше дела нет, как заниматься такой ерундой?

— Ну, фото же поменяли.

— Господи, да какая-то мелкая сошка, создающая видимость работы.

— Хм.

— Ну, вписался кадр в цветовую гамму. А вы уже из этого событие вселенского масштаба раздули!

На самом деле, если кто и придал этому событию какое-то сверхъестественное значение, то как раз Лида. Но кто я такая, чтобы с ней спорить? Затолкав, наконец, пуховик и закрыв дверцу, я мажу взглядом на протянутому мне барменом экрану телефона. Кадр и впрямь вышел замечательным. И мягкий свет от люстр, будто изнутри подсвечивающий мою бронзовую кожу, и моя униформа, и скатерти, и даже цветы в букетике на столе — все это действительно отлично гармонировало со спокойной бежево-золотой гаммой сайта.

— Да чего раздули сразу-то, Лид? Просто не каждый же раз наши фотографии вот так используют, — вступается за меня Стаська.

— Невелико событие, — как будто сдувается Лида. — В том, что выбор пал на Эку, нет ничего удивительного. Во времена инклюзивности…

— А это здесь при чем? — все же не удерживаю язык за зубами.

— Ну-у-у, у нас полно гостей из разных стран. А твоя внешность…

— Что с ней не так?

— Да все так, Эка, чего ты завелась? Просто гостиница — место интернациональное. Фото с конвенциальной славянкой здесь было бы неуместно. Равно как и фото девицы модельных параметров. Постановочным фотографиям всегда не хватает искренности.

— Ясно, — сухо бросаю я.

— Ну, она и сука, — шепчет мне на ухо Стаська. — Не обращай внимания.

Да мне пофиг. Чай, Лида не первая, кто указывает мне на мою инаковость. Хотя намек на мой лишний вес — явный перебор. Может, спросить у нее, чего она на меня так взъелась? А что… Поговорим по душам!

Гляжу ей вслед и, секунду поколебавшись, срываюсь с места.

— Эка! Ты куда? — кричит мне вслед Сивова.

— Узнаю, какого хрена ей от меня надо, — бросаю я и, не слушая предостережений подруги, кричу: — Лида, постой, пожалуйста. На два слова.

— Ну, что там у тебя? У меня полно дел.

— Мне показалось, что у тебя ко мне какой-то негатив.

— Серьезно? Вам, зумерам, постоянно что-то кажется. Слишком вы мнительные.

Да блин! Ну какого фига она даже сейчас пытается все обесценить?!

— Не замечала за собой такого. А вот твои бесконечные придирки — очень даже. Может, уже скажешь как есть — что не так? Я попытаюсь исправиться, если дело и впрямь во мне.

— Меньше думай о ерунде.

И все! Эта гадина разворачивается и уходит. Окончательно выйдя из себя, возвращаюсь в комнату отдыха. Там уже никого, кроме Стаськи, нет, но оно и к лучшему.

— Ты совсем спятила, — комментирует она.

— Я?! То есть ты не видишь, что она буквально, блин, ко всему цепляется?

— Вижу, но вряд ли ваш разговор это изменит.

— Других способов я не знаю! — пыхчу, путаясь в свитере. — Ну, вот что со мной не так?

— Все так. Думаю, ее бесит, что ты слишком яркая. Слишком, как бы это сказать… на виду.

— Что ты пытаешься мне сказать, Стась?

— Хороший официант — незаметный официант. А на тебя тут все бошки сворачивают.

То есть? Меня неделя за неделей изводят исключительно потому, что я не сливаюсь со стенами?

— Наша работа — обслуживать, а не сиять.

— Ты тоже так думаешь? — сощуриваюсь, начав сомневаться в том, что мы с Сивовой такие уж подружки.

— Нет, — смеется Стаська, пихая меня в бок. — Я повторяю слова Лидки.

Не без облегчения выдыхаю.

— Ясно, — бормочу я. — Что же… Буду тускнеть изо всех сил.

— Ой, да ни черта у тебя не выйдет, — закатывается подруга.

— Почему?!

— Из тебя это прет…

— Что?

— Жизнь! Ты… Я не знаю, Эка, ты как весенний сад. Такая же буйная и неукротимая. Энергетика у тебя бешеная. Мужики это чуют и тянутся, как сдохшая батарея к зарядке. Вон и Али…

— А что он? — хмурюсь, пожевав губу.

— Выбрал твое фото, хотя ты его и отшила!

— Думаешь, это он?

— А кто? Ну, не сам же Байсаров перебирал исходники, — смеется Стася.

— Нет. Вряд ли. Я ему ясно дала понять, что со мной у него без вариантов.

— Вероятно, он не воспринял твои слова всерьез. Ну, или у него стальные яйца, раз твой отказ совершенно его не задел.

— Еще бы. Самомнение там — мама не горюй.

— Разве это плохо? — ухмыляется Сивова, повязывая фартук.

— Смотря чем оно подкреплено. В случае с Али, кажется, ничем. Так, лишь понты тупые. Я на таких парней еще в станице насмотрелась. Боялась их как огня.

— Почему боялась? — изумляется Стася, в недоумении сведя брови.

— Так их крутость только на девчонок распространялась. Не дай бог кому им отказать. Бр-р-р…

— Весело там у вас на югах.

— Да разве это не повсеместно?

— Я с таким не сталкивалась. Ой, Лидка идет. Пойдем скорее. Не то нам сейчас опять от нее достанется. Трахнул бы ее уже кто, а? Глядишь, подобрела бы.

Улыбаясь, выхожу в зал. Утренняя смена идёт как по маслу. Руки действуют на автомате: поправить скатерть, поменять опустевший поднос с ветчиной, налить апельсиновый сок. Завтрак у нас в отеле представлен фуршетом. И это совсем другое дело, чем обслуживание по меню.

На завтраке, кстати, сразу видно, кто есть кто. Например, обычные офисные клерки, вырвавшиеся в оплачиваемую работодателем командировку, нагребают сразу по три тарелки, которые никогда не съедят. А истинно богатые люди, которые в обычной жизни могут позволить себе купить наш ресторан вместе с гостиницей, никогда не возьмут лишнего, ограничиваются чашкой кофе и яичницей или пиалой овсяной каши. А еще случайных людей всегда можно отличить по завышенным требованиям. Почему-то, на пару дней приобщившись к той жизни, которая им никогда не светит, эти ребята преисполняются высокомерным пренебрежением по отношению ко всему обслуживающему персоналу. И это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Машинально делая свою работу, краем глаза слежу за залом. Иногда мне кажется, что ресторан — живой организм, а мы, официантки, — его кровь. Мы перетекаем между залом и кухней, незаметно поддерживая эту жизнь. Стоит нам замереть — и всё остановится. Но при этом никто нас не видит. Видят только результат: чистую посуду, полные подносы, сияющий ряд кофе-машин. Хотя нет, если послушать Стаську, как раз я таки бросаюсь в глаза.

Пока протираю подставку под диспенсером с соком, останавливаюсь взглядом на собственном отражении в зеркальных панелях бара. Рука замедляется. Может, я и правда вся… чересчур? Невольно вспоминается мать с ее извечным:

— Эка! Не мельтеши! Не смейся так громко, люди оборачиваются. И собери, наконец, волосы, никогда у детей таких густющих волос не видела!

— Привет! — выводит из задумчивости знакомый голос. Вздрагиваю, бросая на Ноа быстрый взгляд из-под ресниц.

— Привет.

— Я помню, что тебе нельзя общаться с гостями, — усмехается он, делая вид, что занят выбором булочки. Закусываю губу, чтобы не рассмеяться. — Эй! Тише, ты сейчас сама привлекаешь внимание.

— Прости.

— Мне-то что? — Ноа, наконец, берет круассан. — Это у тебя могут возникнуть проблемы. Кстати, какие планы на вечер?

— Эм… — медлю я, все еще точно не решив, хочу ли я продолжать наше общение. Чувствуя мое сомнение, Ноа перехватывает инициативу:

— У меня к тебе разговор. Точнее, предложение. Если заеду в семь часов, будет нормально? Я запомнил твой адрес.

Растерявшись от такого напора, киваю.

— Отлично, тогда не буду больше тебя смущать.

Ноа набирает стакан сока и отходит к столу. Я возвращаюсь к работе, судорожно размышляя над тем, что он хотел сказать. В конечном счете прихожу к выводу, что это просто предлог, чтобы продолжить наше общение. Мне это даже льстит. Впрочем, у меня столько работы, что насладиться этим осознанием не получается.

— Эка! Загляни в комнату отдыха, — останавливает меня Стаська.

— Что там?

— Иди-иди, сама увидишь!

Заинтригованная поведением подруги и озорным блеском ее глаз, бросаю все и почти вприпрыжку выбегаю из зала. Толкаю дверь и…

— Привет, — обаятельно улыбаясь, Али протягивает мне красную розу. Какой же он красивый, черт! Как все во мне откликается на его интерес. Как стремительно я тупею, забывая обо всех принятых только что решениях! М-да. Все же гены матери — не водица.

— Привет, — сипло замечаю я.

— Это тебе.

Беру злосчастный цветок. «Уи-и-и», — пищит дура внутри меня. А стерва язвительно парирует: «Серьезно, Эка? Один несчастный цветок?».

Да! Но ведь какой красивый…

Что может быть банальнее бордовой розы?

Может, и ничего! Но это мой любимый сорт!

— Не надо было, — силюсь, чтобы голос прозвучал строго, но не уверена, что выходит.

— Маленькое извинение за косяк.

Ух… Меня от тембра его голоса просто разносит. Закусив губу, утыкаюсь в пол. Мысли разбегаются. Чувства берут верх над разумом. На языке вертится что-то кокетливое и глупое! И я его прикусываю, чтобы на эмоциях не сказать того, о чем впоследствии пожалею.

— Эка… — Али берет меня за руку. Его ладонь сильная и теплая. Как бездомная кошка, которую почесали за ухом, всем телом тянусь к этому прикосновению

— Эка! — повторяет вдруг… Лида! Я аж на месте подскакиваю. Вот черт! Щеки полыхают огнем. Но поджигает их вовсе не стыд, а чудовищная досада. За то, что она опять так не вовремя! За то, что он, зная, что нельзя, это допустил. Ну, то есть еще больше усложнил жизнь мне, желая поскорее облегчить собственный дискомфорт, вызванный недосказанностью.

А ведь я могу потерять работу! Еще и этот несчастный цветок…

— У нас завал в зале, — сощуривается шефиня. Али отступает на шаг. Вскидывает над головой руки, как будто сдаваясь ей в плен, и с все той же улыбочкой замечает:

— Это моя вина, извини. Хотел поздравить Эку с «обложкой». А в итоге поставил ее в неловкое положение.

— Я пойду, — бурчу я, самоустраняясь из разговора. Только у бара понимаю, что так и продолжаю сжимать злосчастную розу в руке. Стаська хихикает, Миша предлагает поставить «букет» в стакан. Он издевается?

— Да, поставь, пожалуйста.

Отдаю цветок и потираю запястье, которое будто пульсирует от прикосновения Али. В кармане вибрирует телефон: «Не забудь. В семь», — приходит от Ноа. То, что он потрудился воспользоваться переводчиком, чтобы прислать мне сообщение на родном языке, неожиданно трогает. И еще сильнее запутывает мои чувства. С этим сумбуром в голове кое-как дорабатываю смену и даже молча выслушиваю очередной наезд Лиды.

— Никаких отношений на рабочем месте, значит, никаких!

Киваю болванчиком, все еще злясь на Али, и в то же время испытывая к нему все усиливающуюся иррациональную тягу. Потом быстро переодеваюсь. Не в силах оставить принесшую мне столько неприятностей розу, забираю ее с собой. И только выйдя на улицу (персонал приходит на работу и уходит с нее через свой отдельный ход), замечаю в витрине центрального холла огромную вазу с розами, абсолютно идентичными моей.

Господи, он, что же, просто ее спер?

И почему меня это не удивляет? Наверное, с другими и такое прокатывало, зачем парню напрягаться? Тут вовсе не он дурак. Тут я… Я сама просто фееричная дура. Потому что… Ладно, признаюсь… Потому что я всерьез размышляла, а не дать ли ему второй шанс. Думала, для него это важно. Верила, что он действительно мной проникся. Но… Нет.

Сломав в бессилии стебель, выкидываю цветок в урну и, стиснув зубы, шагаю прочь.

Второе свидание за несколько дней — это ровно на два больше, чем за последние несколько месяцев. Мне волнительно. Веду по губам увлажняющим маслом, а поймав себя на мысли, что на свидание с Али я собиралась с гораздо большим старанием, вываливаю на туалетный столик содержимое косметички, решив, что не могу это оставить так. В итоге делаю полноценный макияж, распускаю волосы и, понимая, что уже не успеваю переодеться, достаю из закромов кожаные сапожки на каблуке. Они спасают даже непритязательный образ, состоящий из широких темно-синих джинсов и бежевой кашемировой кофточки. В довершение образа открываю шкатулку с бижутерией. Кручу массивные серьги под золото, которые часто мелькают в стилизациях модных блогеров. Прикладываю к уху и, тяжело вздохнув, возвращаю серьги на место. Все же моя внешность несовместима с подобными украшениями, равно как и с рюшами и оборками. Это ужасно дешевит мой образ, и я сразу становлюсь похожа на цыганку. Мой удел — то, что опять же блогеры называют «тихой роскошью» — прямые линии, добротные ткани и крой.

Вдеваю в уши обычные гвоздики с фианитами, подаренные дедом на шестнадцатилетие. И тут звонит телефон.

— Да!

Вот я буду ржать, если Ноа скажет, что все отменяется!

— Привет. Ты не могла бы меня впустить на секунду? Я не знаю номер квартиры.

— Зачем? — напрягаюсь я.

— У меня кое-что есть для тебя. И думаю, будет лучше это оставить дома. — Я молчу, все еще сомневаясь в своей безопасности. — Кажется, я у шестого подъезда, — не сдается Ноа.

— Хкм… Ну, тогда возьми левее. И заходи в арку. Видишь небольшой парк?

— Да.

— Нужно пройти через него. А там калитка в новый ЖК.

Почему-то теперь идея назвать не свой адрес кажется мне ужасно глупой. Однако Ноа вроде бы понимает, зачем мне это понадобилось. И это веселит его больше, чем обижает. Открываю ему, виновато закусив губы. Он смеется, протягивая мне нежный букетик.

— Подумал, что частичка весны поднимет тебе настроение. Но меня предупредили, что эти цветы слишком капризные для того, чтобы разгуливать с ними по городу. И их лучше сразу поставить в вазу.

Я принимаю цветы, с наслаждением вдохнув их свежий аромат, и невольно возвращаясь в детство, когда дед вывозил меня полюбоваться на цветущую степь.

— Спасибо. Очень красиво. Проходи, я сейчас…

Суетясь, бегу за вазой. Набираю воды и, не вытаскивая цветы из красивой бумажной упаковки, пристраиваю букет на барной стойке. С этого места ими можно было любоваться из любой точки квартиры. Это вам не одинокая роза Али.

— Ну, все. Я готова. Пойдем?

— Ты прекрасно выглядишь, — тихо замечает Ноа.

— Спасибо, — смущаюсь я.

— И квартира у тебя милая.

«Надеюсь, это не намек, что можно в ней задержаться?» — мелькает в голове, и, видно, что-то во мне меняется, потому как Ноа завязывает с комплиментами и, отступив к двери, неуверенно снимает с вешалки мою куртку.

— Ты ее собиралась надеть?

— Нет. Пальто. Сейчас…

Отодвигаю скрытую дверь, ведущую в крохотный гардероб. Снимаю пальто с вешалки. Но его тут же забирает Ноа, чтобы помочь мне одеться. Пальцы касаются моих плеч. И вроде ничего такого в этом движении нет, но почему-то мне ужасно неловко. Может, ну это все? Может, стоит признать, что нет у меня к нему должного интереса, и не пытаться его из себя выдавить?

— Спасибо, — лепечу я, хватая с тумбочки сумочку и ключи.

В лифте разговор вертится вокруг моей квартиры. Ноа никак не комментирует того факта, что я намудрила с адресом. А сама я тоже старательно избегаю этой темы.

— И в какую сумму тебе обходится коммуналка?

Я говорю. Ноа присвистывает, дескать, как дешево. Отвечаю, что мой дед с ним бы поспорил. Ноа смеется и начинает расспрашивать уже о деде. За этими разговорами выходим во двор.

А на улице хорошо! Настолько, что хочется просто стоять, не двигаться, впитывать это «хорошо» каждой клеткой. Ветер в кои веки стих. И вот теперь абсолютно точно в воздухе пахнет весной. Этот аромат ни с чем не спутать. Он совершенно особенный.

— Поедем? Я забронировал столик в отличном месте.

А я бы лучше погуляла… Но ладно. Что уж. Мужик старался.

Решив, что мы слишком много говорим обо мне, мягко смещаю разговор на самого Ноа.

— Расскажи что-нибудь о себе. Как ты тут очутился? Надолго ли приехал, и чем занимаешься?

— Как? Я не говорил? Моя специализация — логистика морских грузоперевозок. У нас намечается совместный проект с вашим портом.

— В смысле, с Байсаровыми? — недоуменно хмурюсь я. Ноа кивает.

— Я региональный директор крупной логистической компании, — желая произвести на меня впечатление, говорит он. — Байсаровы сосредоточены на оптимизации перевозок, внедрении новых технологий складского учета и цифровизации грузопотока…

— Оу… Круто.

— Если все пойдет такими темпами и дальше, мне придется задержаться, чтобы проконтролировать работу наших айтишников.

Ноа косится на меня, чуть сместив внимание с дороги. Наверное, он ждет какой-то реакции на свое сообщение, а я не знаю, что сказать, поэтому отшучиваюсь:

— Для тебя это скорее плюс или минус?

— Учитывая наше знакомство, конечно, плюс.

Приятно. К щекам приливает тепло.

— Кстати, ты говорил, что у тебя ко мне разговор, — меняю тему.

— А? Да… Но для начала давай хотя бы присядем и что-нибудь закажем, я ужасно голоден.

Ноа привозит меня в район порта. Ну, еще бы. Откуда ему знать, что есть другие места, если большую часть времени он проводит именно здесь? И не примелькалась же ему эта картинка!

Все так же любезно он помогает мне снять пальто, передает гардеробщице и чопорно подает мне согнутую в локте руку. Церемонно проходим в зал.

Исподтишка разглядываю собравшуюся публику, беспокоясь о том, что слишком просто оделась для этого места. Но до нас с Ноа никому и дела нет.

Нас провожают к столу у окна, с видом на воду. Мягкий свет отражается в стекле, а за ним — ряды контейнеров, мачты, кран-балки. Я с любопытством осматриваюсь. Это уже не просто привычка — рефлекс. Профессиональная деформация. Наметанный взгляд тут же находит новичка среди обслуживающего персонала — слишком далеко от центра тяжести бедолага держит поднос. Веду дальше глазами, как вдруг замечаю знакомый разворот плеч, мелькнувший и скрывшийся за колонной. Показалось? Нет? Все внутри обрывается.

Нервным движением поправляю край скатерти, но поймав себя на этом, отдергиваю руку.

— Всё в порядке? — спрашивает Ноа, заметив мой бегающий взгляд.

— Да, обычная профдеформация. Я замечаю то, чего не должен видеть гость, и испытываю маниакальную потребность это тут же поправить, — закатываю глаза. Ноа смеется.

— Кстати, об этом. Я говорил, что у меня есть предложение.

Киваю, мол, да, конечно, но поскольку все мое внимание сосредоточено на выяснении того, показалось мне или нет, пропускаю мимо ушей половину из сказанных Ноа слов. Чтобы не показаться совсем уж дурочкой, уточняю:

— Что ты говоришь?

— Говорю, что подыскиваю себе помощника. Мне нужен кто-то, кто знает язык и сможет помогать на переговорах. Я подумал о тебе.

Недоверчиво округляю губы.

— О… Ты серьёзно?

— Абсолютно. Айчары порта предложили мне несколько вариантов, но мы так и не сработались. Поэтому был объявлен конкурс, в котором ты можешь поучаствовать.

— Даже не знаю, — теряюсь я. — Это все очень неожиданно. Да и… Разве у них нет своих людей?

— Свои, может, и есть. Но мне их люди зачем?

— А-а-а, то есть тебе нужен человек в их логове? — смеюсь я.

— Вроде того. Уверен, у тебя все получится.

— Думаешь? — кусаю губы. — Ну, не знаю, у меня же правда нет опыта.

— Сама же говоришь — нужно с чего-то начинать. Это отличный вариант для старта.

Да, но… Я не могу не думать о том, насколько это этично. И вообще… Это на меня даже сейчас давит, и будет давить — я себя знаю. Даже если он ничего не попросит взамен, а значит, даже в теории нельзя будет сказать, что я получила свое место через постель. Но все же смогу ли я чувствовать себя так, будто ничего ему не должна? Смогу ли отказать, если в конечном счете решу, что как мужчина он мне не нравится? Или соглашусь на все из чувства долга, сама того не осознавая?

Видно, охватившее меня смятение проступает у меня на лице, потому что Ноа легонько касается моей руки, останавливая поток панических мыслей. Не без удивления смотрю на широкую ладонь, накрывшую мою судорожно сжатую руку.

— Слушай, нет так нет. Я просто подумал, что тебе это будет интересно.

— Еще бы!

— Тогда чего ты разволновалась? Ну-ка, смотри. Даже следы от ногтей остались.

Ноа разжимает мой кулак и прежде, чем я успеваю сообразить, что он затеял, и как-то этому помешать, подносит руку к губам и целует. Я не знаю, куда себя деть. Как, блин, реагировать! Хочу ли я это место? Да, господи боже, конечно! Но… Меня очень напрягает переход от этого заманчивого предложения к поцелую. Кажется, таким образом он дает мне понять, что это все идет в комплекте с его предложением? Или нет?! У меня паранойя?

В горле встает ком. Я даже не понимаю, понравилось мне или нет то, что он сделал. Торопливо отвожу взгляд и вдруг натыкаюсь на взгляд Али. Меня словно кипятком ошпаривает — не показалось! Это, и правда, он. Разве можно было не узнать этот гордый разворот плеч? Он идёт по залу тем самым уверенным шагом хозяина жизни. И смотрит, так смотрит, что у меня начинают пылать щеки, а пальцы сводит судорогой. Выдергиваю пальцы из руки Ноа. Я ни в чем не виновата, но какого-то черта мне хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю, ну или как в детстве спрятаться под стол. Сердце бьётся где-то в животе, неровно, с перебоями. Я с трудом слышу голос Ноа:

— Эка? Всё в порядке?

— Да, — выдыхаю я, выдавливая вымученную улыбку.

— Знакомый?

Я киваю, не поднимая головы. Али сворачивает к столику за колонной, ни слова не говоря, но я-то слышу его насмешливое: «Серьёзно, Эка? Этот? Лучше ты найти не могла?»

Во мне поднимается волна злости. Хочется догнать его и… Даже не знаю. Спросить, чем же Ноа так плох?! Боже, какая глупость. Мне нет дела до того, что этот расфуфыренный павлин думает.

— А ничего так у твоего знакомого связи.

— М-м-м? — переспрашиваю я.

— Если я не ошибаюсь, он сидит с одним из Байсаровых.

— Серьёзно? Говорят, у них большой клан. Все ***цы так или иначе братья.

Иного объяснения у меня нет. Да и, если честно, меньше всего на свете я хочу говорить о нем. Впрочем, даже когда мы переводим разговор на более нейтральные темы, я не могу забыть о том, что Али где-то рядом. Когда боковым зрением замечаю, как к их столику присоединяются девушки, меня охватывает такое зло, что если бы Ноа вместо того, чтобы коснуться вполне невинным поцелуем моей руки, разложил меня прямо на столе и оприходовал, я бы даже не пикнула. Из чувства противоречия, так сказать…

— Может, пройдемся? — в конечном счете не выдерживаю я напряжение.

— Почему бы и нет? — соглашается Ноа, хотя я вижу, что идея морозить задницу не очень ему по душе. — Я попрошу счет.

Вопрос о том, кто его закроет, не ставится. Оставив официанту чаевые, мы выходим из зала и неспешным шагом движемся вверх по улице.

— Ты так ничего и не ответила насчет работы.

Ага. Потому мои мысли были заняты всякими глупостями!

— Не хочется тебя торопить, но без надежного тыла мне здесь приходится туго.

— Да, конечно. Я понимаю…

— И?

— И я готова попытать счастья.

— Правда? — радуется Ноа. — Отличная новость, Эка!

— Ну, погоди. Меня еще не взяли, — добавляю кокетства в голос, чтобы загладить неловкость, которая между нами образовалась с появлением Али.

— Возьмут! — обещает Ноа, хитро улыбаясь. Я улыбаюсь в ответ. Черт с ним, с Али! Я, наконец, добилась своего. Да, не без помощи благосклонного ко мне мужчины, но… Ведь он не ставит передо мной никаких условий. А значит, не о чем и думать.

В тот день умудряюсь проспать, хотя обычно просыпаюсь даже раньше будильника, а все потому, что полночи накануне я вылизывала резюме. Не сказать, что я не верю Ноа, который убежден, что мое назначение — дело решенное, но совсем не переживать на этот счет не могу. Не хочу, чтобы люди, с которыми мне предстоит работать, думали, что я незаслуженно занимаю чье-то место. Поэтому я старательно указываю все имеющиеся у меня сертификаты, подтверждающие сдачу языковых экзаменов. Да, совсем скоро они будут просрочены, и предложение Ноа как нельзя более своевременное. Еще немного, и мне пришлось бы сдавать экзамены заново, чтобы претендовать на хоть сколь-нибудь вменяемую позицию. Но пока-то ко мне не придраться!

Торопливо приводя себя в порядок, вспоминаю о том, как деликатно Ноа со мной попрощался. Я ужасно напряглась, когда он вышел меня проводить. Думала, что буду делать, если он вдруг меня поцелует, но, к счастью, этого не случилось. Все же я в нем не ошиблась. Ноа не из тех, кто рассчитывает перевести отношения в горизонтальную плоскость уже на первом свидании. И меня это несказанно радует. Спешить я не хочу, мне важно разобраться в себе.

Сплевываю зубную пасту и несусь к зазвонившему в глубине квартиры телефону. Я не знаю, начался ли в офисе порта рабочий день, но поскольку жду приглашения на собеседование, звук рингтона заставляет поволноваться. Впрочем, зря. На экране высвечивается номер матери. Морщусь.

— Алло.

— Привет, Эка, ты дома?

— Хм… А что?

— Я поссорилась с Жорой. Поживу у тебя недолго.

На языке вертится резкое «нет» и целая куча цветистых матов. Но как только я пытаюсь это самое «нет» озвучить, язык будто прилипает к небу. И я из взрослой самостоятельной женщины на глазах превращаюсь в наивного ребенка, всеми силами пытающегося заслужить любовь самого близкого, казалось бы, человека.

— Ты спрашиваешь разрешения или ставишь меня в известность? — не без иронии уточняю я.

— Эка, к чему этот разговор, я не понимаю! Ты же не оставишь меня на улице?

— Не драматизируй, — вздыхаю я.

— Вот именно, — фыркает мать, с шумом затягиваясь сигаретой. — Как будто мне самой хочется ютиться в твоей клетушке.

Покачав головой, ловлю свой смеющийся взгляд в зеркале. Нет, это просто немыслимо. Особенно учитывая тот факт, что у матери своего жилья нет в принципе — ни маленького, ни большого. Ведь вместо того, чтобы как-то устраивать свою жизнь, она таскалась от одного мужика к другому.

— Так зачем же ты от дяди Жоры ушла?

— Говорю — поссорились. О, вот и мое такси. Ты же будешь дома? Я через час подъеду, если не встрянем в пробку.

— Нет, я уйду, — отвечаю. — Оставлю для тебя ключи у консьержа.

— Хорошо. И смотри деду ничего не говори. Не надо его волновать.

Дед в матери разочаровался, еще когда она забеременела мной. А потом всю свою жизнь она только и делала, что разочаровывала старика все сильнее. Так что когда шесть лет назад в жизни матери появился отставной генерал Георгий Сергеевич, дед явно дал понять, что это ее последний шанс. И если она и тут облажается — на его помощь ей не стоит рассчитывать. Может, эти слова на мать подействовали, а может, к тому времени она уже поняла, что не молодеет, и вряд ли найдет спонсора лучше, но как бы там ни было, мать поутихла, завязала с гулянками, сосредоточившись на окучивании Липницкого, и пару лет назад дожала-таки его до женитьбы.

— Мы с ним по вечерам созваниваемся, — равнодушно пожимаю плечами.

— А мне совсем не звонишь, — замечает мать. — Вот так и рожай детей.

— Давай мы не будем об этом, ага? Мне надо бежать.

Откладываю телефон и начинаю торопливо собираться на работу. О том, что когда вернусь, мать будет здесь, даже думать себе запрещаю. Ни к чему мне этот негатив. А без негатива думать о нашей встрече не получается. Слишком уж хорошо я знаю маман, чтобы тешить себя иллюзиями.

Боясь опоздать, заказываю такси. Но по факту ничего не выигрываю, ведь первый водитель какого-то черта отменяет заказ, а второй слишком долго едет. В итоге забегаю в раздевалку за три минуты до начала смены.

— Явилась-таки, — комментирует мой приход Лида. — Зайди ко мне.

— Мне же в зал… — мямлю я.

— Это подождет.

— Ла-а-адно.

Кабинет Лиды — небольшая уютная комнатка, в которой я бывала всего пару раз до этого, потому что планерки мы обычно проводим прямо в зале ресторана.

— Вот. Бери и пиши.

Нахмурив брови, смотрю то на протянутый мне Лидой лист, то на ее постукивающие по столу пальцы в кольцах.

— Что писать?

— Заявление. По собственному.

— В смысле? — вскидываюсь я.

— А что тебе непонятно? — Лида вздергивает тщательно подведенные брови.

— Примерно все. Что я не так сделала?

— Нарушила трудовой договор, запрещающий неформальные отношения с гостями. Я предупреждала, как нам важна наша безупречная репутация. Здесь тебе не ярмарка невест, и не публичный дом…

— Достаточно. Я поняла.

Хотя нет! Ни черта я не поняла. О чем она вообще?! О моем невинном свидании с Ноа? И как она посмела намекать… намекать… Будто я какая-то шлюха!

— Вот, — торопясь, строчу я. — Подавись.

— Как ты со мной разговариваешь?

— Ровно так, как ты того заслуживаешь, — рявкаю я и вылетаю прочь из кабинета.

— Ты куда?! А отработка?! — Лида выскакивает вслед за мной, и вам не передать, какое это удовольствие — не обернувшись, поднять над головой руку с вытянутым средним пальцем.

— Я тебя по статье уволю! — верещит Лида, игнорируя любопытные взгляды ребят.

— Да насрать.

Я и не собиралась светить старую трудовую в новом месте. На кой кому-то знать, что я работала официанткой?

От эмоций внутри вибрирует каждая клетка. Рывком расстегиваю фартук. Стягиваю через голову и в порыве чувств отшвыриваю его прочь. А все же интересно, как она так быстро узнала о моей встрече с Ноа. Ну, не следила же она за мной, в конце-то концов? А даже если она где-то нас и увидела… Чего сразу увольнять? Сейчас с хорошими официантами напряженка. Любой другой руководитель на ее месте ограничился бы просто внушением, ведь если проявить некоторую осторожность, кто бы вообще узнал, что мы с Ноа вместе? Байсаровы? Да они даже о моем существовании не знают. Им нет дела до челяди, которая на них работает. А имидж и репутация — не более чем слова. Уж кому как не нам, обслуживающему персоналу, знать, что творится в гостиничных номерах? Да тут буквально пасутся эскортницы. И что-то я не помню, чтобы с этим как-то боролись. Напротив. Если гостю дорогому хотелось скрасить досуг так, то персонал тактично закрывал глаза на все происходящее, ведь это дело житейское! А я… Я же не скрасить… Я же просто… Потому что мне понравился человек! Разве это какое-то преступление?

— Что у вас с Лидой случилось?! — окликает меня Стаська, плотно прикрывая за собой дверь.

— Она меня поперла!

— Ты шутишь?!

— Нет. Из-за Ноа. Кто-то ей сказал, что мы… — пожимаю плечами, — встречались. Ну, и все. Говорит, мой моральный облик не соответствует высоким требованиям, предъявляемым к персоналу.

— Ой, да бред какой-то! Слушай, вам просто нужно поговорить.

— Нет, — встряхиваю волосами. — Я не стану оправдываться. Пусть катится к черту!

— Не горячись. Где ты еще найдешь такую денежную работу?

— Где-нибудь. Ну, не могу я, Стась, когда со мной как с грязью. Она же знает, что я не по этой части! Просто ей только повод дай меня побольнее ужалить…

— Какой-то идиотизм. Катька с кореяшкой своим до сих пор мутит.

— Ну, видно, кому-то можно.

Натянув куртку, сгребаю в сумку валяющееся в шкафчике барахло. Увлажняющий бальзам для губ, крем для рук — от дезинфекторов они страшно сохнут. В висках стучит. И в дверь стучат тоже. Подхватываю рюкзак и вылетаю из комнаты, чуть не врезавшись в воркующего с Лидой Али.

И вот тут да… Тут все на свои места становится! Это он, да?! Он! Ну, конечно… Ведь и Ноа сказал, что он с кем-то из Байсаровых ужинал. Почему я сразу об этом не подумала? Кто еще мог приложить руку к моему увольнению, как не этот гад?

— Эка… — начинает было он.

— Ах ты ж мстительный кусок дерьма! — рычу я, брезгливо отдергивая от него руку.

— Чего-о-о? Что ты сказала?!

— Говорю, с прохода свали, заюш!

Вот недаром говорят, что в экстремальных ситуациях в человеке просыпаются прежде скрытые силы. Али ведь приличный такой шкаф с антресолью. А моих скудных силенок хватает, чтобы сдвинуть его с места.

Боже, какой это кайф! Вот просто послать всех на хрен, не сдерживаясь. Представляю, сколько людей мечтает сделать это. Кто вообще придумал, что мы должны носить маски приличия и прятать свои чувства? Это же верный путь к инсульту!

Кровь шумит в ушах, когда я выбегаю на улицу. Я останавливаюсь, чтобы привести в порядок сбившееся дыхание, как тут меня буквально сносят!

— Эй! — рявкаю я. — Что ты делаешь?!

— Пойдем-ка, поговорим!

— И не подумаю! Отвали от меня, чертов…

— Клянусь, женщина, если я услышу от тебя хотя бы еще одно оскорбление, то…

— Что?! Ну? Что ты сделаешь?! Поспособствуешь моему увольнению? Ах, нет же… Нельзя уволить того, кто уже без работы! — чащу я, пока он запихивает меня в машину.

— Замерла! — рявкает Али и проводит дрожащими пальцами от подбородка ко лбу.

— Но…

— Стихла!

Вот как? А нет, дорогой. Не на ту напал! Не знаю, как там приучены ваши женщины, а у нас… Открываю рот, чтобы высказать все, что думаю по этому поводу, но он за плечи впечатывает меня в кресло и с глухим шипением набрасывается на губы. Пытаясь этому помешать, снова приоткрываю рот, но тем самым делаю только хуже. Или лучше… Это как посмотреть. Губы у него злые, да, но такие вкусные!

Забывшись, тихонько стону. Впиваюсь короткими ногтями в его шею. Веду вверх. Глажу ежик на затылке. Связь с реальностью истончается и со звоном рвется. Полностью перехватив инициативу, Али откидывается на сиденье, пересаживая меня к себе верхом на колени. А я ведь отнюдь не Дюймовочка, чтобы так легко меня поднять, я девушка в самом соку. И та легкость, с которой он обращается с моим телом, трогает разом все струны моей души. Этот гад знает, как обращаться с женщиной. Точно знает… Ненавижу его. И тянусь. Отчаянно. Али стаскивает с меня пуховик. Проникает горячими большими ладонями под кофточку, ведет по спине, к застежке на простом хлопковом лифчике. И без труда с ней справившись, задирает белье куда-то под подбородок.

— М-м-м, — захожусь я, когда его пальцы касаются моих сосков. Теряюсь в ранее не испытываемых ощущениях. В глазах темнеет, а когда Али принимается пощипывать их губами, взвиваются фейерверки. Вот это да! Вот это да, мамочки… Мир уходит из-под ног. Я цепляюсь за осколки здравомыслия, но они рассыпаются в прах под пальцами.

— Зачем, зачем, зачем… — повторяю в какой-то горячке.

Зачем он так со мной?

Зачем я позволяю это, зная, что никогда его не прощу?

— Что зачем?

— Зачем ты настучал Лиде про мои отношения с Ноа?

— Твои отношения? — сощуривается вдруг Али, поправляя на мне одежду и ссаживая со своих коленей. О, ну… Очень удобно, да. Перевести стрелки, сделав меня виноватой. Только ни черта у него не получится! Не со мной. Я любые манипуляции считываю на подлете.

— Ты видел нас вчера!

— И что?

— И надо полагать, рассказал об этом моей начальнице.

— Ты смеешься надо мной?

— Нет! Кроме тебя доложить об этом ей было некому.

— За кого ты меня принимаешь? — спрашивает Али ледяным голосом. — Зачем бы я стал это делать?

— Потому что твое безмерное эго задел тот факт, что тебе предпочли другого?

Али откидывает голову на подголовник. Растирает виски. Хмыкает.

— Нет. Я к твоим разборкам с начальством не имею никакого отношения.

— Правда?

Мой вопрос звучит совершенно по-детски, я знаю. Теперь даже моя реакция на случившееся кажется мне ужасно глупой и незрелой. Накинулась на человека, обвинила его не пойми в чем… Спровоцировала, опять же. Ведь как еще объяснить случившийся поцелуй, который чуть было не перерос… Уф.

— Извини. Боже, мне очень стыдно… — прячу лицо в ладонях.

— Проехали, — усмехается Али. — И раз уж мы со всем разобрались, может, попробуем еще раз?

Зачем мне это надо — понятия не имею. Девка эта слишком бешеная. Вообще не чувствует берегов. Ее воспитывать и воспитывать. А мне оно на кой? Я сам себе этот вопрос задаю, а ответа нет. Вокруг полно спокойных, предсказуемых девочек, готовых на все. Они улыбаются, ведут себя как надо, не устраивают сцен и не смотрят так, будто готовы всадить вилку мне в шею. Но, вероятно, как раз поэтому ни одна из них не вызывает во мне такого дикого желания ее покорить.

Эка — сплошная провокация. Характер — как порох. Она не умеет играть. Что снаружи, то и внутри. Но, как это ни странно, это еще больше добавляет ей тайны.

Раздражает? Да.

Цепляет? Ещё как.

Стоит ли игра свеч? Наверное, нет.

Смогу ли я остановиться? Уже вряд ли.

Если бы мне кто месяц назад сказал, что я буду гоняться за официанткой, ночами думать о том, как она говорит, как смотрит, как злится — я бы рассмеялся и отправил этого человека лечиться. А сейчас просто отмечаю как факт. Потому что, нравится мне это или нет, но у меня на неё какая-то неадекватная совершенно реакция. Эка будто жмет во мне на все кнопки: и те, что делают меня бешеным, и те, что вынуждают меня становиться мягким.

Хочется ее укротить. Хочется понять, что сделало ее такой строптивой. А узнав, прижать к себе и сказать: «Стоп, малыш, выдыхай, я все решу». Я понимаю, как это звучит. Патриархально. Примитивно. Мужиковато. Но я воспитан именно так, и почему-то кажется, что Эка способна оценить и плюсы такого положения.

А какие у нее глаза… Если заглянуть глубже, можно утонуть в секунду. Может, я уже утонул. Гляжу на нее, а она головой качает.

— Нет, не думаю, что это хорошая идея.

— Почему? — сощуриваюсь я, порядком подохренев.

— Не хочу тебя обидеть…

— Нет, ты скажи, — стою на своем, с трудом обуздывая истинные чувства. — Тебе вроде понравилось, — веду бровью. Щеки Эки темнеют, и она спешно запахивает курточку. Да ладно! Ее сиськи у меня на обратной стороне век отпечатались… Её знойный вкус. Могла уже и не скромничать, хотя мне ее скромность нравится.

— Честно?

— А получится?

— Что ты имеешь в виду? — хмурится она.

— Да ничего. Просто сомневаюсь. Впрочем, давай… Расскажи мне, как тебе было отвратительно.

Эка вскидывает на меня взгляд. Смотрит… И зло, и смущенно, и немного растерянно, и беззащитно. Почему-то последняя ее эмоция трогает сильнее всего. Кажется, уж она-то точно сможет за себя постоять, но нет. Передо мной Эка абсолютно, блин, безоружна.

— Нет. Почему же? — отворачивается. — Было очень хорошо, — пожимает плечами. Я невольно расплываюсь в улыбке. Голос наполняется игривостью и густым медом:

— Да-а-а?

— Да, Али. Ты и сам прекрасно это знаешь! Только что дальше? — заводится Эка.

— А зачем что-то загадывать? — недоумеваю я.

— Затем, что я не могу жить одним днем. Мне на фиг не нужны эмоциональные качели, а с тобой я с первой встречи верчусь на них солнышком.

— Да это же чистое недоразумение!

— И роза, которую ты мне подарил?

— А она здесь при чем? — натурально шалею.

— При том, что я знаю, где ты ее взял.

Да? Ладно. И что?

Думаю, этот вопрос читается в моих глазах, потому что Эка закатывает свои.

— Ты ведь даже и не собирался извиняться.

— Точно. Потому что извиняться мне было не за что! Ситуация со счетом вышла абсолютно дурацкая. Но она выеденного яйца не стоит, я не понимаю, почему мы снова и снова к ней возвращаемся!

— Ты прав, да. Это мои тараканы, — негромко замечает Эка, скорее даже не мне, а себе самой. — А с розой действительно вышло некрасиво. Я иду с ней домой, оборачиваюсь, а в холле гостиницы стоит целая ваза таких же…

— В этом же и прикол.

— В чем?

— Ну, знаешь, все эти рассказы наших родителей о том, как отец ради матери обнес городскую клумбу.

— Не знаю, я росла без отца, — улыбается Эка. — Так, значит, с твой стороны это был вроде как… подвиг?

— Отсылка к тем временам. Думал, женщины такое любят.

— Хм… Может быть. Но я пришла к совершенно другим выводам.

— К каким же?

— Что ты и думать обо мне забыл, а потом увидел, ну и решил, что я могу стать легкой добычей. Или что я не стою того, чтобы купить нормальный букет... Как-то так, — Эка пожала плечами.

— Тебе что-то нужно делать с твоей низкой самооценкой, — замечаю я.

— С самооценкой у меня все в прядке. Низкой бы она была, если бы я повелась на твой дешевый прием.

— Если бы ты на него не повелась, у тебя бы не было ко мне столько негатива.

Эка подается ко мне всем телом, явно готовясь возразить. Но в конечном счете ей все же удается обуздать темперамент, она на миг прикрывает глаза, шумно выдыхает и возвращается на свое место.

— Кажется, этот спор только доказывает, что ни черта хорошего из наших отношений не выйдет, — замечает после короткой паузы. И знаете, я готов с ней согласиться — до того меня утомило это дурацкое препирательство.

— Ты все усложняешь. Нельзя анализировать каждый свой шаг, — говорю, как есть, и завожу мотор.

— Ну, вот такая я. Что теперь? Другой не буду. Ой, а куда ты едешь? Высади меня, пожалуйста!

— Сиди. Отвезу. Только адрес скажи.

— Я правда думаю, что нам не стоит продолжать это…

— А я и не настаиваю, достала! — беззлобно фыркаю я. — Меня, знаешь ли, не прельщает идея биться башкой в закрытые двери.

— Ну, в этом я не сомневалась. Садовая, пятнадцать, — добавляет невпопад. Я же вбиваю в навигатор адрес и, явно потеряв нить разговора, переспрашиваю:

— Не сомневалась в чем?

— В том, что ты так быстро сольешься.

Невинное замечание, сказанное даже со смехом, запускает во мне какую-то абсолютно, блин, нездоровую реакцию. Это так знакомо… Не сами эти слова… Нет, никто мне этого не озвучивал, и не ставил в упрек. Но я считывал их в глазах отца и брата, когда вновь отказывался от каких-то должностей или возможностей, когда уже на последних стадиях умывал руки и передавал на откуп другим свои проекты. Раз, другой, и снова, и снова… Пока за мной не закрепилась слава вечно убегающего от ответственности дурачка.

— Почему? — сощуриваюсь, онемев внутри.

— Ой, да перестань! Я же понимаю, что ты запросто можешь получить любую.

Киваю, ведя машину одной рукой, а другой — постукивая пальцами по окну. В салоне повисает молчание. Эка не понимает, что такого сказала. А я не собираюсь ей объяснять, что дело вообще не в ней. Она же, не догадываясь об этом, неосознанно чуть сползает по креслу, будто желая стать незаметной.

— Да. И ты тоже.

— Что?

— Говорю, ты тоже можешь получить любого мужчину.

— Ты про Ноа?

— Он тебе нравится? С ним ты себя, в отличие от меня, видишь?

— С ним спокойно, — избегая смотреть мне в глаза, говорит Эка. А я переспрашиваю, насмешливо скривив губы:

— Серьезно? Покой? Это то, чего ты ждешь от отношений в двадцать долбаных лет?!

— Мне двадцать три. И да, как я уже сказала, мне на фиг не нужны эмоциональные качели.

— Ну, ты могла бы найти себе кого-нибудь посимпатичнее.

Не знаю, зачем это говорю. От мысли, что она будет с кем-то кроме меня, колбасит страшно. Из глубин души поднимается дикое желание доказать, что она неправа. Что я могу и побороться — не настолько уж я латентный. И что бы там кто ни думал, у меня нет страха перед неудачей.

— Он достаточно интересен! — вступается за престарелого немца Эка. — И вообще в мужчине не внешность главное.

— А что же?

— То, как ты себя рядом с ним чувствуешь!

— И как ты себя чувствуешь рядом с Шульцем? — нащупываю стакан с давно остывшим кофе, чтобы смыть скопившуюся во рту горечь.

— Откуда ты знаешь его фамилию, если ее даже я не знаю? — сощуривается Эка.

— Все еще думаешь, что это я вас спалил? — наезжаю на нее, чтобы перевести тему. — Кстати, если ты готова пообещать, что будешь соблюдать правила, я могу замолвить за тебя словечко Лиде…

— И не подумаю! — психует Эка. — И вообще, Ноа предложил мне другую работу. В офисе, ясно?!

— И, конечно же, это никак не повлияло на то, что у вас с ним завертелось?

Ну вот, все, наконец, и встало на свои места. Господи, до чего же банально. Девка просто гонится за возможностями. Что ж. У меня для тебя плохие новости, дорогая. Ты поставила не на ту лошадь. Губы кривит циничная улыбка. Но она стирает ее парой фраз:

— Не знаю, Али. Я даже не знаю, завертится ли у нас, потому как ничего же еще не было… Пока я просто наблюдаю. — Эка задумчиво трет щеку. — И мне нравится, что я вижу. Играет ли здесь свою роль тот факт, что он влиятелен и обеспечен? Да, наверное, глупо это отрицать. Делает ли это меня корыстной? Не знаю. В отношениях с мужчиной я не собираюсь исключительно брать, и гонюсь вовсе не за богатствами. Но чувство защищенности, которое дарит финансовая независимость, и его эмоциональная устойчивость для девочки с моим бэкграундом дорогого стоит.

Я совершенно не ожидал такой откровенности. Да и она, видно, тоже не ожидала, что выпалит это все на одном дыхании. Пожалуй, все же в ее горячности гораздо больше плюсов, чем минусов.

— Каким бэкграундом? — интересуюсь я.

— Ой, долгая история, — морщится Эка. — Не буду тебя грузить.

Молчу, категорически не понимая, что делать с ее правдой, от которой хочется отмахнуться, потому что она идет вразрез с моим к ней интересом. Сказать, что ее страхи не стоят выеденного яйца? Что вот он я, я все решу? Но стоит взглянуть в глаза правде — я ни черта не могу ей обещать, потому что сам не знаю, какая моча может стукнуть мне в голову. Сегодня меня все устраивает, а завтра может показаться слишком напряжным, и я сольюсь…

— Ну, спасибо, что подвез.

— Ага… Ты все же вытащи меня из блока.

Эка смотрит на меня, кусая губу, и явно сомневается в том, что ей это надо. Но, в конце концов, говорит:

— Ладно.

Дверь за Экой захлопывается, и я тут же срываюсь с места, потому что уже опаздываю на ужин, устраиваемый родителями. Приезжаю в числе последних.

— О, наконец-то! — комментирует мой приход отец. — Зайди в кабинет на два слова.

В кабинете кроме отца сидит Адам. Кажется, из всех нас он один не подвел отца, четко и последовательно строя карьеру в отцовской фирме. Встряхиваю руку брата. На фоне Адама я сам себе кажусь маленьким и ни на что не годным. Обсуждают идущие прямо сейчас переговоры с немцами. Что-то по поводу…

— …новой платформы, — говорит Адам, откинувшись в кресле. — Они прислали обновлённый проект интеграции. Но их айтишники, — морщится брат, — снова перелопатили техническое задание. Говорят, что прежняя система учёта контейнерного трафика устарела и не соответствует европейским стандартам прозрачности. Это влечет изменения в системе управления логистикой. Новая архитектура, новые протоколы...

— Я понимаю, на что намек, Адам, — смеется отец. — Это не твоя зона ответственности…

— Нет, ну я мог бы…

Конечно, он может! Никто и не сомневается в Адаме. Другое дело, что не совсем честно нагружать его всем подряд, тогда как я, в понимании семьи, хожу и пинаю х*и.

Отец хмурится. Трет переносицу.

Немцы хотят, чтобы мы отказались от старой платформы и перешли на их. Они называют это «оптимизацией». А по факту одна половина функционала не адаптирована под наши процессы, а другая — под климат. Они вообще видели, что такое швартовка зимой в нашем заливе? То-то же. Отец бесится потому, что он двадцать лет строил закрытую вертикаль, а теперь немцы хотят залезть в нее своим софтом. И даже если софт хороший — чужие глаза в незашифрованных данных вряд ли кого обрадуют. Короче, вопрос серьезный. Последние месяцы отец с братом только об этом и говорят. А я так… Краем уха слушаю и анализирую.

— А что ты по поводу переговорщика от них скажешь? Как там его зовут?

— Ноа Шульц. Да вроде ничего такой, договороспособный. Мы вчера планировали встречу, но у меня был аврал на таможне…

— Я могу заняться этим вопросом, — выпаливаю я.

Две темноволосых головы поворачиваются в мою сторону. В глазах отца мелькает радость, которая тут же сметается сквозняком недоверия. Кажется, он даже хочет мне отказать. Приподнимается, все так же хмурясь, но Адам, будто невзначай проходя мимо, кладет отцу ладонь на плечо, возвращая того в кресло. Конечно, обставляет он это так, будто произошла случайность. В противном случае старик бы ему вставил пистонов, да…

— Ты бы здорово меня выручил. Я ни черта не секу в технической части, а ты тут спец…

— Ну, и кто это был?

Подпрыгиваю на месте. Нога соскальзывает в грязь. Я чертыхаюсь.

— Господи, мам, напугала!

— Извини, — равнодушно пожимает плечами. — Я вышла поужинать. У тебя в холодильнике мышь повесилась.

— Я не ждала гостей, — закатываю глаза, невольно ускоряя шаг.

— А сама ты чем питаешься? Святым духом?

— Я работаю в ресторане. Нас кормят.

— До сих пор не пойму, на кой тебе это надо.

— Что именно? Зарабатывать на жизнь?

— Ты хорошенькая, и при желании могла бы устроиться получше. Впрочем, кажется, ты движешься в верном направлении, — мать улыбается, толкая меня локтем в бок.

— На что ты намекаешь? — с опаской интересуюсь я.

— На то, что тебя подвез явно не бедный мужик. Кто он? У вас серьезно?

Растерянно оборачиваюсь, хотя, конечно, Али уже и след простыл.

— Почему ты решила, что он небедный?

— Господи, ты видела его машину?! — смеется мать, отступая, чтобы я могла открыть дверь. Видя написанное на моем лице абсолютное непонимание, мать фыркает: — Она дорогая, Эка.

Да? Ну, может быть. Я так волновалась, что, кажется, вообще ничего не видела. Помню только, что было не очень удобно из нее выходить, потому что машина Али показалась мне непривычно низкой.

— Это просто знакомый, — мямлю я, проходя мимо консьержки к лифту.

— Просто знакомый, — передразнивает меня мать. — Так ты бы к нему присмотрелась!

Нет уж. Что касается отношений, советчик из моей маман так себе. Не желая вступать с ней в спор, торопливо меняю тему.

— Так что у вас с дядей Жорой? Из-за чего сыр-бор?

— Он слишком на меня давит, — отмахивается мать, — решила, пусть посидит и подумает над своим поведением.

— Ясно, — вздыхаю я, ничуть не удивленная ее поступком. Мать — королева манипуляций. Нет смысла пытаться ее исправить. Остается надеяться, что дядя Жора как можно быстрее сделает так, как она хочет.

Заходим в квартиру.

— Я заняла спальню. Ничего? Насколько я помню, ты рано встаешь, так мы не будем мешать друг другу.

— А спросить не судьба? Распоряжаешься как у себя дома, — злюсь.

— Так и знала, что ты станешь качать права! — досадует мать.

— Я?! — изумляюсь, но, к счастью, в назревающем конфликте ставит точку зазвонивший, наконец, телефон.

— Да!

— Добрый день. Эка?

— Да…

— Меня зовут Юлия. Мы получили ваше резюме.

— Да-да.

— Вы сможете подойти завтра к девяти на собеседование?

— Да, конечно! — выпаливаю скороговоркой, хотя, вероятно, мне не следовало демонстрировать свою радость так ярко. С другой стороны, что бы я сказала? Позвольте мне уточнить свой график? Фыркаю — это очень смешно.

— Отлично. Запишите, куда нужно подъехать. На охранном пункте вас будет ждать временный пропуск.

Несмотря на то, что адрес портового офиса мне хорошо известен, я зачем-то записываю его в древний блокнот. Мать с удивлением следит за тем, как я суечусь.

— Завтра у меня собеседование! — делюсь радостью. — Вполне возможно, очень скоро я устроюсь в порт по специальности.

— Надеюсь, там хорошо платят?

— А? Я не знаю, — краснею, недовольная тем, что забыла уточнить этот немаловажный вопрос.

— Ну, ты даешь, — комментирует мать.

— Я понимаю, что мне сходу никто не будет платить миллионов. Сначала надо набраться опыта.

На этот раз разговор с родительницей прерывает звонок уже ее телефона. Мать хмурится, явно не желая отвечать, но в то же время боясь не ответить. Все же, когда ты полностью зависишь от мужа финансово, нужно сто раз подумать, прежде чем его злить.

— Да, — в конечном счете ровным голосом произносит мать, уходя и плотно прикрывая за собой дверь моей, блин, спальни!

— Прекрасно, просто прекрасно, — бурчу я, глядя ей вслед. И чтобы успокоиться, открываю гардероб. Надо же определиться с выбором наряда на завтра! У меня есть добротный костюм, который я купила как раз для того, чтобы ходить в нем по собеседованиям, но сейчас я понимаю, что лучше умру, чем надену его снова. Вдруг это он приносит мне неудачи?

«Бла-бла-бла…» — бубнит на заднем фоне мать, а потом до меня отчетливо доносится:

— … какой он отец?!

Интересно, о ком идет речь. Если о деде, то ей на такого отца надо молиться! Где бы она была, если бы не он? А я? Кстати, что касается деда…

Выбираю платье и набираю старика. Рассказываю о том, что меня пригласили на собеседование, но умалчиваю, что ко мне напросилась мать. Правда, молчу я вовсе не потому, что она меня о том попросила. Мне просто не хочется, чтобы дедушка волновался.

— Ты сразу себя поставь, как есть! А то подумают, что ты тютя… И…

— Не возьмут? — смеюсь я.

— Нет! Скинут на тебя кучу работы. Слышала, как говорят? Кто везет, на том и едут.

— Ой, дедуль не волнуйся. Ты же знаешь, на мне где сядешь, там и слезешь.

Не без удовольствия вспоминаю, как послала Лиду. Но ему, конечно, о том не рассказываю. Дед считает, что сначала нужно найти новую работу, а потом увольняться со старой. Вряд ли я смогу ему объяснить, почему поспешила. Опять же он начнет волноваться, переживать, тогда как для этого нет никаких причин. Новая работа, считай, у меня в кармане. А если нет… Если нет, у меня есть заначка. Не пропаду, чего уж.

Мать выходит из спальни, когда мы с дедом прощаемся. Выглядит она непривычно взволнованной.

— Не помирились?

— Нет. Я покурю…

— На балконе, — строго замечаю я, видя, что мать тянется к вытяжке.

— Ладно, — злится, но не спорит. — У меня к тебе разговор.

— Выкладывай.

— Нет, не хочу волновать тебя перед ответственным мероприятием. Потом.

Зачем тогда вообще начинала? Впрочем, что она может сказать толкового? Не особо переживая на этот счет, отодвигаю и раскладываю диван, а потом надолго уединяюсь в ванной, потому что мытье головы в моем случае та еще задачка.

Утро приходит слишком рано. Такое чувство, что я вовсе не спала — только закрыла глаза, а уже будильник орёт как резаный. Торопливо выключаю звук, не желая будить мать, натягиваю халат, умываюсь ледяной водой, пытаясь заглушить бешеное сердцебиение.

Из дома выхожу за полтора часа до назначенного времени, хотя добираться до портового офиса мне даже при самых плохих раскладах не больше часа. Но я не могу сидеть на месте. По пути покупаю кофе, половину проливаю на рукав — прекрасно! Куда подевалась моя обычная ловкость в обращении с посудой? Или она не распространяется на картонные стаканчики? Тру пятно салфеткой, убеждая себя в том, что никто не заметит моей неаккуратности.

Когда подхожу к зданию, ноги предательски подкашиваются. Я привыкла к гостиничной роскоши, но портовый офис — это что-то совсем другое. Панорамное остекление. Каленый кирпич... У входа — автоматические двери, мраморный пол, строгие кашпо с цветами, охрана в форме.

Мне выдают пропуск. Я прохожу рамку и впервые вижу холл изнутри. Офигеть. Это… космос. Лестницы из стекла. Металлические балки под потолком, подсвеченные мягким холодным светом. Глухие матовые стены, на которых отсвечивают лазерные схемы портовой инфраструктуры, как будто в фильме о будущем. Всё блестит. Всё пахнет деньгами, масштабом и властью. Где-то в глубине моей души просыпается девчонка из станицы, которая шепчет: «Ты тут вообще при чем?».

Сжимаю пальцы на перилах. С шумом выдыхаю. И иду. На лифте поднимаюсь на третий этаж, к кабинету, указанному айчаром. Тут всё уже попроще — тёмные двери, стеклянные перегородки…

— Да, заходите.

За столом сидит женщина лет пятидесяти. Волосы туго затянуты в пучок. Очки в металлической оправе. Взгляд человека, который видит тебя насквозь и не впечатлён тем, что увидел.

— Эка… — она сверяется с бумагой.

— Да, все верно.

— Присаживайтесь.

Я сажусь. Спина прямая, ладони складываю на коленях.

— Итак, вы окончили А*** университет… — женщина задаёт вопрос за вопросом, но говорит так быстро, будто боится потратить на меня лишнюю минуту.

Почему международные отношения?

Почему вы хотите работать у нас?

Какими владеете языками?

Все это написано в моем резюме, но если это нужно еще и проговорить — пожалуйста. Я не против.

— Понятно. Хорошо.

«Хорошо» у неё звучит как «средненько». Если честно, я напрочь утрачиваю веру в то, что меня возьмут, когда дверь кабинета вновь открывается.

— Простите, что задержался, — раздаётся мягкий, спокойный голос.

Мое лицо озаряет радостная улыбка. Ноа! Господи, помоги!

Стоит, прислонившись к косяку. Костюм сидит идеально. Волосы уложены аккуратно, как в рекламе шампуня. В его присутствии я мгновенно перестаю чувствовать себя школьницей на экзамене.

— Мы еще не закончили, — строго замечает айчар.

— Юлия Васильевна, пощадите! Мне нужен помощник. Завтра начинаются переговоры с руководством!

— Так уж и быть. Потороплю нашу службу безопасности. Если что у вас, Эка, испытательный срок. Надеюсь, вы это понимаете.

— Безусловно.

— Вам нужно будет подписать пакет документов. В первую очередь они касаются конфиденциальности, — Юлия Васильевна бросает на меня строгий взгляд поверх очков.

— Никаких проблем, — заверяю я. Мне хочется поскорее закончить со всякого рода формальностями и приступить к работе! Хочется увидеть свое рабочее место. Начать обживаться. Хочется узнать коллектив, ведь мне предстоит в нем работать, возможно, не один год (да-да, я планирую тут задержаться и, чем черт не шутит, построить головокружительную карьеру!).

Подписание документов проходит стремительно: две подписи тут, три галочки там, расписка о неразглашении, электронная форма согласия. Юлия Васильевна наблюдает за каждым моим движением, будто прикидывая, не собираюсь ли я и впрямь выведать все секреты. Наконец, формальности остаются позади, и мы с Ноа выходим из кабинета. Господи, кажется, у меня кружится голова — от той стремительности, с которой меняется жизнь, от аромата хорошего кофе и расставленных по этажам аромадиффузоров, от блеска стеклянных стен, от ощущения, что я наконец-то попала туда, куда так стремилась.

— Отдел логистики занимает весь седьмой этаж, — говорит Ноа, указывая на просторный зал. — На шестом сидят аналитики и юридический департамент. А это… — он чуть замедляет шаг, — айти-центр. С этими людьми тебе придётся пересекаться чаще всего.

Первый же программист, которого я вижу, сидит в огромных наушниках, раскачиваясь в кресле так, будто слэмит на рок-концерте. Второй — с пучком волос, закрепленных на макушке карандашом. Третья — девушка лет двадцати пяти, в толстовке на два размера больше и с ярко-фиолетовой помадой на губах.

— Ребята, знакомьтесь, — произносит Ноа. — Это Эка. Моя помощница. Будет с нами работать по внедрению платформы.

Наушники сползают. Карандаш падает. Фиолетовая помада улыбается.

— О, свежая кровь, — хмыкает парень с наушниками. — Добро пожаловать в ад.

— В очень милый ад, — добавляет девушка. — Мы вообще-то нормальные. Просто немного… специфичные.

Смеюсь. Мне плевать, какие они. Я уже их люблю!

Мне выделяют рабочее место — небольшое, но уютное: стол у стеклянной перегородки, регулируемый стул, монитор, новенький ноутбук, канцелярия, даже маленькая карточка: «Добро пожаловать, Эка!». Неужели это сделали для меня?

Впрочем, Ноа не дает мне времени на раскачку. На стол ложатся расписания, схемы, инструкции, список сотрудников, отчёты, какие-то протоколы на немецком и английском, пестрящие специфической терминологией, таблицы. В голове гудит от обилия информации, но это приятный шум.

Время пролетает незаметно. Я даже не понимаю, что уже почти обед, пока меня не окликает Ноа:

— Эка! Мы идём в столовку. Если в первый день пропустишь обед — потеряешь уважение коллектива.

Мы спускаемся в… ресторан, назвать это столовкой не поворачивается язык. Там светло, шумно, пахнет выпечкой и парфюмом. Я беру суп, салат, чай. Сажусь к знакомым ребятам, потому что тут такая толпа, что рассчитывать на отдельный столик мне не приходится. Ноа, кажется, не слишком довольный тем фактом, что нам не удалось уединиться, усаживается рядом.

Смеюсь над их шутками. Слушаю рассказы о том, как сервер впал в кому, а потом воскрес. Как они ночью деплоили обновление, а утром клянчили кофе у охраны. И всё было бы совсем идеально, если бы… Не было этого странного ощущения…

Тряхнув плечами, исподтишка оглядываюсь. И вижу силуэт. Высокий. Широкий в плечах. Уверенно шагающий прочь.

Если бы я могла представить Али в костюме, решила бы, что это был он. Но ведь где Али, а где костюмы, да? Я моргаю — и он исчезает за дверью.

— Эка, ты в порядке? — спрашивает Аглая. — Побледнела, будто привидение увидела.

— Нет, что ты. Все хорошо, — выдыхаю я. — Просто… показалось.

Утро начинается с того, что я просыпаюсь за секунду до будильника — сердце колотится так, будто я всю ночь убегала от стаи диких собак. Голова гудит, глаза режет. Ну ещё бы: меня так взволновал сам факт предстоящих переговоров, я до того боялась на них облажаться, что всю ночь просидела за документами. Выгляжу как зомби, господи!

— Ма-а-ам!

— Господи, рань какая. Чего тебе?

— У тебя есть эти… Как их? — нетерпеливо щелкаю пальцами. — Штуки под глаза?

— Патчи? Конечно.

Никто и не сомневался! Мать к каким только ухищрениям ни прибегает, чтобы продлить молодость. И кстати, пока выигрывает в этой борьбе! Выглядит шикарно, даже не умывшись. На ее фоне еще больше загоняюсь.

— Вот, сделай поверх маску. Выглядишь ты как-то помято...

Спасибо, мама. Прямо то, что я хотела услышать.

— Знаю, — бурчу. — Я вчера долго работала.

— И зачем так надрываться? — она подходит ближе. — Ты же всё равно уже устроилась. Хватит быть отличницей.

Офигенная логика. Но мать такая, да…

— Мам, — я поджимаю губы, — давай потом, ладно? У меня и так желудок от волнения скручивает.

— Вообще-то у меня к тебе есть серьезный разговор. Я вчера говорила, помнишь?

— У тебя рак?

— Нет! Что ты несешь?! — злится она, помогая мне налепить под глаза злосчастные патчи.

— Сейчас я готова отвлечься лишь на вопросы жизни и смерти. Остальное подождет до вечера.

Неожиданно для меня мать не настаивает на том, чтобы обсудить волнующий вопрос незамедлительно. А даже с некоторым облечением, как мне кажется, выдыхает:

— Ну… До вечера так до вечера.

Такое чувство, что она только рада отсрочке. Странно. Впрочем, сейчас не время разбираться с тем, что происходит в голове матери, мне бы волосы в порядок привести! Не снимая патчей, хватаюсь за утюжок. С остервенением, насколько хватает сил, выпрямляю волосы и скрепляю пряди на затылке в классическую мальвинку. Закончив с прической, умываюсь ледяной водой. Отек под глазами сошел, а синяки можно замазать консилером. Все не так плохо, как могло бы быть.

Выбранное накануне строгое платье сидит нормально. К удивлению, мать выходит меня проводить:

— Удачи тебе, — как будто даже искренне желает она.

— Спасибо.

На улице свежо, ветер обдувает лицо, и я чувствую, как понемногу прихожу в себя. Хотя внутри всё равно вибрируют и предвкушение, и страх, и какой-то даже азарт…

Доехав до офиса, снова и снова повторяю про себя специфические узкопрофильные словечки. Надеюсь, Ноа не пожалеет, что дал мне шанс. Уподобившись остальным клеркам, с уверенным видом касаюсь пропуском считывателя и вновь оказываюсь внутри этого огромного сияющего пространства. Сегодня здесь царит суета — все спешат на работу. У лифтов даже скопилась небольшая очередь.

В отделе логистики кипит жизнь: кто-то спорит, кто-то печатает, кто-то со стаканом кофе ругается на не торопящуюся прогрузиться систему. Я прохожу мимо ряда столов. Уровень шума в голове снижается по мере того, как я к нему привыкаю.

— Эка! — машет мне Аглая с фиолетовой помадой на губах. — Посмотрите, как она разоделась!

— Мне сказали, что здесь дресс-код, — лепечу я, окидывая взглядом явно выбивающийся из этого понятия наряд Аглаи — джинсы и модный драный свитер.

— Есть такое, — отмахивается она, — на меня не смотри. На нас давно махнули рукой. Помогли стереотипы о программистах. Вроде как — помылись, и ладно.

От души смеюсь. Аглая вручает мне кофе — крепкий, чёрный, как туман над грузовым терминалом. Не знаю, как она догадалась, но я пью именно такой. Пригубляю с наслаждением. Не хватает разве что щепотки каких-нибудь специй.

Ноа появляется мгновением позже. Видно, что он тоже волнуется, но старается этого не показать. Сходу протягивает мне папку, коротко перечисляет основные пункты встречи. Я стараюсь слушать, но мое волнение достигает каких-то запредельных высот, и я с ужасом думаю о том, что и половины не разобрала! Концентрируюсь изо всех сил. Ноа говорит что-то про архитектуру новой платформы, про зоны ответственности разработчиков, про то, что Байсаровы настаивают на своем техническом задании, а у меня внутри звенит тоненькая струна. И кажется, что вот-вот порвётся. Я сейчас просто упаду в обморок прямо здесь, у всех на глазах.

— Ты в порядке? — Ноа склоняет голову, изучая моё лицо.

— В полном, — бесстыже вру. — Просто немного волнуюсь.

Он улыбается успокаивающе — этой своей безупречной европейской улыбкой, сочащейся доброжелательностью, в которой нашему человеку всегда видится подвох.

— Ты справишься. У нас есть целый час. Давай еще раз пройдемся по основным моментам.

Действительно. Час. А мне кажется, целая жизнь проходит, прежде чем он приглашает меня к лифту, и мы поднимаемся на тот самый этаж, где сидит руководство и располагаются переговорные. Двери распахиваются, у меня перехватывает дыхание от того, что я вижу. Моим глазам открывается другая вселенная. Переговорная, в которую мы заходим, будто создана для заседаний мирового правительства. Тёмное матовое стекло по периметру. Стены с подсветкой цвета тёплого золота. Высокие кожаные кресла, в которых можно исчезнуть. Огромный овальный стол, гладкий, как зеркало, созданный вручную из драгоценных пород дерева. На нём — корзина цветов, графины с водой, наборы для заметок, планшеты, языковые гарнитуры. И всё это выглядит настолько дорого, что офис внизу кажется филиалом ЖЭКа.

Я глотаю воздух, стараясь не смотреть на своё отражение в полированной поверхности стола. Не хочу увидеть в нем перепуганную дурочку из станицы, которая делает вид, что ничего особенного не происходит, хотя, как говорится в известном меме, ни х*я себе!

— Эка, — шепчет Ноа. — Дыши.

Легко ему говорить! Для него переговоры на таком уровне — обыденность. У меня же такое чувство, что меня сейчас засмеют и выгонят.

Мы садимся. Ноа проверяет документы, складывает их в две стопки, хотя это, наверное, моя работа. Ладно. Я пытаюсь вспомнить хотя бы одно умное слово из тех, что учила ночью. Бррр… Логистический кластер… Пропускная способность терминала… Уровень интеграции модулей…

Дверь с тихим щелчком открывается. Первым заходит огромный мужчина. Там такая фигура, что мышцы проступают, кажется, даже сквозь его безупречно сидящий костюм. Чёрные волосы острижены коротко, на запястье часы, которые стоят, наверное, как моя квартира. Взгляд ровный, уверенный, без намёка на сомнение.

— Доброе утро, — говорит он глубоким, хорошо поставленным голосом, придерживая дверь для идущей за ним женщины. Она… Как бы вам объяснить? Словно из другой реальности. Шёлковый платок идеально подобран к её костюму цвета шампанского. Минималистичные, но безумно дорогие украшения. На руках свежий маникюр. Холеная кожа, безупречный макияж. И такая уверенность во взгляде, что я невольно сжимаюсь, втягиваю плечи, пытаясь занять меньше места. Меня накрывает волна… Не то чтобы зависти, но чёткого осознания своей ущербности.

— Адам, — Ноа выходит из-за стола, чтобы пожать руку. — Лейла…

Судя по тому, что никто из переговорщиков и близко к ней не подходит, а кресло для Лейлы отодвигает лично Адам Байсаров, я понимаю, что эта женщина, которая наверняка никогда в жизни не знала безденежья, женщина, рядом с которой я ощущаю себя девочкой с рынка — пусть даже стою в самом приличном платье, какое у меня есть — не кто иная, как его жена.

Я прикидываю, каково это — быть за таким мужчиной. Наверное, круто. С другой стороны, дуры те, кто думают, что это легко. Такому же нужно соответствовать! А я даже близко не представляю, как. Он же… Не в моем вкусе, да. Но для любой другой женщины — просто мечта ожившая. Жар расползается по шее. Дверь открывается снова, впуская еще каких-то людей. Спешно перевожу взгляд, чтобы отвлечься от глупых мыслей, и широко распахиваю глаза. Потому что в переговорную входит не кто иной, как Али!

— Алишер, познакомься… Ноа Шульц… Ноа, мой брат — Алишер Байсаров. С этого дня он будет курировать этот проект.

Ч-что? Я успеваю заметить только силуэт — широкие плечи, уверенный шаг, тёмный костюм, который сидит на нём так, будто шился по его индивидуальным меркам. Но главное — не костюм. Главное — его глаза, когда они встречаются с моими.

Я не дышу. Это он — нет никаких сомнений. Он, но совсем другой. Не тот раздражающий, невероятный, страшно красивый парень, с которым я ругалась в машине, который выводил меня из себя, который целовал меня слишком сильно, слишком требовательно, слишком… развязно, предлагая мне невесть что.

Серьёзный. Собранный. Даже холодный. Преисполненный собственной важностью. Ну, еще бы.

Имя Алишер подходит ему гораздо, гораздо больше, чем производная от него.

Почему я решила, что имею дело с обычным парнем? Непонятно. Сейчас, когда он занимает место рядом с Адамом и Лейлой и вольготно откидывается в кресле, становится очевидным, какому миру он на самом деле принадлежит. А принадлежит он миру переговоров, больших денег и власти. Миру, в который я сама попала случайно, глупо, по стечению обстоятельств.

И от осознания, кто он, меня прошибает током.

Господи. Господи! Это он. Он из этой семьи. Он — гребаный Байсаров. И что-то мне подсказывает, что он главному акционеру вовсе не седьмой водой на киселе приходится. Одно непонятно — какого черта он ломал эту комедию?! Хотел повеселиться, обманывая дуру вроде меня? Как-то мелко, нет? Или у богатых свои причуды?

Я хватаюсь за край стола, чтобы окончательно не сползти под стол. Алишер медленно поворачивает голову. Его взгляд… Боже, ему, похоже, правда чертовски весело наблюдать за моей реакцией!

И как ни странно, именно это меня отрезвляет. Хрен тебе, а не мои эмоции. Просто хрен тебе! В конце концов, это я тебя, дорогой, отшила.

— Неожиданно, — комментирует Ноа случившуюся рокировку. — Но думаю, мы сработаемся.

Адам открывает папку и говорит:

— Тогда начнём.

Ноа тихо трогает меня за локоть — я, оказывается, не дышала все это время.

— Эка? — шепчет он.

— Я… — выдыхаю, разглаживая пальцами страницы. — Я готова.

Хотя если честно, я не понимаю, какова моя функция здесь, если все прекрасно владеют английским. Я полагала, что-то придется переводить, ну и протоколировать. Может, Али не знает инглиша? Он один еще не сказал ни слова. Стоит мне об этом подумать, как Алишер берет переговоры в свои руки:

— Я изучил предложенные вами варианты, и у меня есть масса замечаний…

А, не-е-ет. Алишер начинает говорить, и я едва удерживаю лицо. Его английский… Да это же какая-то издёвка судьбы! Не просто хороший — он образцовый. Чистейший британский акцент. Каждое слово вылетает небрежно, с той расслабленной уверенностью человека, который учил язык не по учебнику, а в лучших школах туманного Альбиона.

— …вот здесь, — Алишер указывает кончиком ручки на распечатанный модуль системы, — вы предлагаете интегрировать трекинг-кластер через основной шлюз. Но в наших погодных условиях, и при структуре третьего терминала, это даст задержку минимум в сутки. Нам это не подходит.

Ноа пытается возразить, аргументировать, переводит разговор на альтернативные протоколы. Адам внимательно слушает, коротко кивает, уточняет детали. Лейла смотрит на всех как королева, которой давно всё ясно.

А я? Я торопливо записываю каждое замечание, чтобы хоть как-то оправдать свое присутствие за этим столом. И чтобы не думать о том, какой я была дурой, конечно же!

Спор заходит о климатических протоколах, о необходимости адаптировать модуль под нестандартную влажность. Ноа настаивает на первоначальной архитектуре, Алишер — на гибридной.

И все вроде бы ничего. Но я замечаю деталь. Немецкая сторона использует слово «gateway» — в документации, которую я читала ночью, это значение было двусмысленным. У них «gateway» — входная точка, а у порта Байсаровых — система маршрутизации.

Разные подходы. Разный контекст. Я наклоняюсь вперёд и негромко замечаю:

— Простите, но, кажется, вы говорите о разных вещах. Вы подразумеваете один процесс, а господин Шульц — другой. Из-за этого и расхождение в сроках.

Адам хмурится, смотрит документы. Перекидывается несколькими фразами с Алишером, который тоже закапывается в бумаги. Лейла тихо поворачивается, бросает на меня оценивающий взгляд. И я даже не знаю, что хуже — оставаться незамеченной или, как сейчас — выставленной напоказ.

К счастью, тут Алишер замечает:

— Да. Девушка права. Мы действительно говорим о разном. Надо синхронизировать термины.

Девушка? То есть мы будем делать вид, что незнакомы?

Ладно…

И все же истинный масштаб того, что со мной приключилось, я понимаю, лишь когда переговоры заканчиваются.

— Ну, Эка! Ну, молодец! — радуется Ноа, притягивая меня за талию. И все бы ничего. Но тут его рука будто невзначай сползает ниже. Я резко отступаю, все больше сомневаясь, что хочу продолжения. Его вольность кажется мне ужасно пошлой. Думала, он понимает, как важно разделять рабочие моменты и личное, учитывая, как сейчас в Европе относятся к теме харассмента. Но видимо, придется объяснить.

Ноа отвечает мне невинной улыбкой, в которой мне видится фальшь. Что-то скользкое, что-то, что я не готова терпеть, особенно сейчас.

— Не на работе, — тихо, но твёрдо говорю я, чтобы между нами не осталось двусмысленностей.

Он недоуменно моргает, будто не ожидал такого отпора.

— Прости. Не хотел ставить тебя в неловкое положение.

Блин. Может, я действительно неправа? Неловко улыбнувшись, касаюсь руки Ноа, как тут двери лифта распахиваются, и я спотыкаюсь, потому что в углу, прислонившись плечом к стене, стоит Алишер. Чёрт.

Темный взгляд лениво сползает на мою руку, касающуюся локтя Шульца. Я торопливо отступаю, но он видит все, да… И делает какие-то свои выводы, которые, наверное, совершенно меня не красят.

Ничего не замечая, Ноа вежливо ему кивает. А я, забыв, как дышать, вжимаюсь в противоположный угол лифта, делая расстояние между нами максимальным. Двери закрываются. И Алишер вдруг замечает на русском:

— Хорошо отработала.

Ненавижу… Ненавижу себя за это, но его похвала заставляет меня зардеться от удовольствия. Закусив губу, бросаю быстрый взгляд на Ноа, который явно сбит с толку тем, что Алишер полностью игнорирует его присутствие и наперекор всем предписанным этикетом правилам переходит на непонятный ему язык. Самому Байсарову до проблем Ноа нет дела. Он настолько выше статусом, что может вообще не задумываться о таких мелочах. Но как же он на меня смотрит! Так смотрит, что от этого его взгляда мне и убежать от него хочется, и подойти ближе, и… Нет, кому я вру? Подойти ближе хочется на порядок сильней.

Я вспоминаю, что чувствовала там, в машине, когда он меня целовал. И понимаю, что сколько бы я ни мечтала о предсказуемой работе, тихой жизни и стабильных отношениях — в его присутствии мои планы и доводы разума ничего не решают!

— Спасибо, — выдыхаю, отворачиваясь к дверям, чтобы скрыть красноту на щеках.

— Он к тебе клеится? — раздается вдруг за спиной. Я резко оборачиваюсь. Он что, спятил?!

— Это не твоё дело.

Лифт продолжает ехать вниз, но мне кажется, время замерло. Глаза Алишера на секунду темнеют.

— Просто знай, что ты не обязана терпеть его поползновения, если они тебе неприятны.

В этот момент лифт мягко останавливается. Двери открываются, и я вылетаю прочь, словно пробка из бутылки шампанского. Не стоит ведь уточнять, почему он пришел к таким выводам, правда?! Я сама выложила все, как есть. А уж дальше нетрудно было додумать. Судорожно вспоминаю, что еще успела на него вывалить в порыве откровенности. Что-то там про деньги и о доле корыстной составляющей в отношениях, таких, какими я их вижу. Господи, да он, небось, живот надорвал от смеха!

— Эка! Постой… — сквозь шум в ушах до меня доносится голос Ноа.

— М-м-м?

— Нам в другую сторону! Что он тебе сказал? Ты сама не своя.

— Просто похвалил… — развожу руками.

— Да, ты молодец. Я и подумать не мог, что мы говорим о разном. Я ошибаюсь, или вы знакомы?

— Вскользь. Как я понимаю, раньше Алишер курировал направление, связанное с гостиницей.

— М-м-м. И что ты о нем думаешь?

О-о-о, много чего! Например, я думаю, что его поцелуи — лучшее, что со мной случалось. А еще я думаю, что все могло бы пойти совсем по другому сценарию… Возможно, по гораздо более приятному для меня. И хрен его знает, хорошо это было бы или плохо. Ведь я и сейчас в шоке, а каким был бы мой шок, если бы мы переспали?! От мысли, что это была проверка, которую я завалила, хочется плакать.

Но, разумеется, ничего из того, о чем думаю, я Ноа не говорю.

Потому что есть границы. Потому что я не идиотка. И потому что если я сейчас открою рот и скажу хоть сотую долю правды — меня же саму парализует от стыда за свою легковерность.

Я сглатываю, устремляя взгляд к носкам туфель:

— Ничего. Мы знакомы весьма поверхностно.

Ноа кивает, будто и не ждал другого ответа. Веселит то, что если так разобраться, я ему даже не соврала. Ну, что я знаю о Байсарове? То, что воздух меняет состав, когда он заходит в комнату? Или что его гравитация настолько сильна, что моя жизнь едва не сошла с давно устоявшейся траектории? Нет-нет, боже мой, какой пафос!

К счастью, мы заходим в кабинет, где обсудить Байсарова уже не получится. Аглая отвлекается от монитора:

— Ну как?

— Можешь поздравить меня с боевым крещением.

— Поздравляю! Как все прошло?

— Кажется, Ноа доволен.

— Супер! Это надо отметить.

— Не во вторник! — закатываю глаза. Глаша заливается хохотом.

— Да, дождемся пятницы.

Решив, что после такой встряски я заслужила небольшую передышку, завариваю себе кофе и, неспешно тот попивая, принимаюсь отвечать на многочисленные сообщения Стаськи. Сивова мне шлет все подряд. Какие-то приколы, сплетни — о стерве Лиде, которая, кажется, получила по шапке за мой уход, а мне и Лида, и рассказы Сивовой о бармене Вове кажутся новостями из жизни, которая за рекордно короткий срок стала совсем чужой.

«Ну, а ты как? Чего молчишь? Рассказывай!»

«Нормально. Помнишь Али?»

«Как его забыть? Давно он к нам не заглядывал».

«Это Алишер Байсаров».

«Ты шутишь?! Охренеть! К тебе подкатывал младший сын самого главнюка?!»

Ну, в принципе, в этом я уже практически не сомневалась. Но как же неприятно!

«Скажи, что ты его не отшила?!»

«Отшила, Стась».

Только улетает сообщение, как Сивова перезванивает:

— Б*я-я-я, он же наверняка тебя проверял!

— По-моему, тебе пора завязывать с мелодрамами, — не слишком уверенно хмыкаю я.

— Да почему? Думаешь, легко жить, когда нет уверенности, кого любят больше — тебя или твои денежки?! Точно тебе говорю, это была проверка! А ты ее завалила, вот!

— Тогда тем более, что мы обсуждаем? — иронизирую я, старательно игнорируя разливающуюся в душе грусть.

— Ну, может, еще не поздно все исправить!

— Не хочу я ничего исправлять, Стаська. Не задалось. Бывает. У него, небось, полно баб.

— Даже не сомневаюсь. Это даже объясняет, почему наша Лидка крутила перед ним задницей.

— Думаешь, она знала, кто он?

— Кто? Лидка? — возмущается Стаська. — Конечно! Я тебя умоляю! Она спит и видит, как приберет к рукам кого-нибудь побогаче. А еще на нас бочку катит! Зараза…

— Эка, зайди ко мне, — просит Ноа. Я нащупываю ногами сброшенные под стол туфли.

— Извини, Стась, мне надо идти.

— Ага. Ну, ты не пропадай.

Остаток дня проходит в еще не успевшей надоесть суете. Мне и страшно, и радостно, и тоскливо. Такой коктейль!

Ноа задерживает меня ближе к вечеру, объясняет ещё пару мелочей по проекту, расписывает план завтрашних задач. Он старается не быть навязчивым, но я чувствую в его взгляде уже знакомую пристальность. Немец будто прикидывает в уме, что можно, а что нельзя, пытаясь нащупать предел. А мне его ужимки вмиг становятся отвратительны.

— Уже поздно. Поедем домой?

Я мгновенно застываю. И какого черта это должно значить?

— В смысле, я тебя подвезу, — поясняет Шульц будто бы между делом. Ненавязчиво. С мягкой улыбкой на бледных губах. Но я напрягаюсь. Не знаю почему — может, из-за того, что его рука сегодня оказалась там, где не должна была оказаться, пока я не решила, какими хочу видеть наши отношения.

— Даже не знаю…

— Пригласишь меня на ужин…

— Вот уж что точно исключено, — выпаливаю я.

— А что так?

— Ко мне приехала мать. Не думаю, что ты горишь желанием с ней познакомиться, — спешу сгладить неловкость.

— Почему? — переспрашивает с улыбкой. Я пожимаю плечами, сгребаю сумочку, достаю из шкафа пальто.

— Поверь, она не самая приятная личность.

— Не верю! Иначе в кого тогда такая приятная ты?

Я закусываю губу. Это, конечно, лестно, но… Мы останавливаемся у лифта. Я залипаю на губах Ноа, представляя, что почувствую, если он меня поцелует. Бр-р-р. Нет, так далеко заходить в своих фантазиях я еще не готова. А уж проверять на практике — и подавно.

Мы с Ноа задерживаемся в офисе, поэтому в лифте, кроме нас, никого. Но на стоянке я замечаю знакомую широкоплечую фигуру. Алишер идёт к машине уверенной походкой хозяина жизни. Что ж… По крайней мере, теперь я понимаю, что стоит за этой манерой.

Он нажимает брелок, машина моргает фарами.

— Ну, так что? Я беру каршеринг? — зудит где-то рядом Шульц. Я нехотя веду головой, прислушиваясь к себе. Нет. Не сегодня. Сегодня я категорически не хочу…

— Не надо. Я на такси доеду.

Ноа удивляется.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Он поджимает губы, но не настаивает. Я вызываю такси. Машину обещают подать через пять минут, которые мы с Шульцем коротаем, прогуливаясь вдоль тротуара и обсуждая рабочие планы на завтра.

Усаживая меня в машину, Ноа замечает, что очень рад, что взял меня на работу. Мне приятно. Но по дороге домой я не могу не думать, а кто на самом деле распорядился, чтобы меня приняли…

Голова гудит. Конспирологические теории — одна хуже другой — занимают все мои мысли. Нет, ну может же так быть, что это Алишер, а? Или… Нет. Безумие. Зачем ему это? Не стал бы он так утруждаться. Теперь даже то, что он забыл обо мне и думать после нашего неудавшегося первого свидания, не вызывает абсолютно никаких вопросов. Это для меня наша встреча стала едва ли не событием года, а у него… Ну, сколько было таких встреч? Наверняка много. Не исключено даже, что он прямо из офиса отправился на очередное свидание — с него станется.

Эта мысль отзывается неожиданно острой болью под ребрами. Домой я поднимаюсь, сцепив зубы.

В квартире пахнет едой. Очень странно. Неужели мать решила что-нибудь приготовить?

— Привет.

— Привет. Садись. Я как раз заказала ужин.

А… Ну, вот и ответ.

— Открыть вино?

— А что, есть повод? — усмехаюсь я, моя руки.

— Я люблю пропустить бокал игристого.

Ну, это сейчас. Помнится, в моем детстве в ход порой шли напитки покрепче.

— Воздержусь, — морщусь я в ответ на свои воспоминания.

— На твоем месте я бы все-таки выпила, — вздыхает мать, выкладывая салат на тарелки. — Помнишь про разговор, который ты все время откладываешь?

— О, господи. Я и сейчас, если честно, не настроена на…

— Прости, но это не ждет.

— Ну, тогда выкладывай, — берусь за вилку.

— Это касается твоего отца, — выпаливает мать на одном дыхании. Я давлюсь злосчастным вином, которое все же пригубила, поддавшись на ее уговоры.

— Мам, блин! Ну, разве можно… Кхе-кхе… Такое под руку!

— Прости. Кто ж знал, что ты такая впечатлительная. Я все-таки закурю.

Я настолько растеряна, что даже не протестую, когда маман включает вытяжку и закуривает прямо в квартире.

— Так что там с отцом? — выдавливаю из себя. Я и хочу узнать, что, да… И боюсь. Это не та тема, которую мы обычно обсуждаем за ужином. О своем отце я знаю лишь какие-то обрывочные сведения, основанные на пьяных рассказах матери. Как-то я пыталась найти его через соцсети, но ничего не вышло — слишком уж распространенным было его имя в мусульманском мире. А потом плюнула. В конце концов, если бы он хотел, мог бы и сам на меня выйти, так? Это точно было бы легче. У себя на странице для этих целей я указала и дату рождения, и родной город, чего уж никто не делает.

— Он решил, что хочет с тобой встретиться.

Он? Не «этот мудак»? Не «эта черножопая скотина»? А просто… Он? Чудны дела твои, Господи.

Страшно разволновавшись, поворачиваюсь к окну. Смываю глотком вина возникшую во рту горечь.

— Кажется, тебе не нравится эта идея.

— А ты как думала? Да если бы не Жорик…

— А что он?

— Он считает, что ты сама должна решить, хочешь ли с ним встречаться.

— Так вы из-за этого поругались?

— И из-за этого, да… И если тебе интересно мое мнение — я против.

— Да? Ну, тогда выдыхай. Я не собираюсь с ним видеться.

— Правда? — с нескрываемым облегчением выпаливает маман.

— Да. Более того — я знать его не желаю.

Теперь она приходит ко мне очень редко. От силы пару раз в год. Хотя было время, когда Алиша снилась мне ежедневно.

Мне снится её смех. Лёгкий, чуть хрипловатый, наполненный той особенной интонацией, способной превращать даже плохой день в исключительный.

Вот мы идём по мокрой брусчатке, едим картошку прямо из коробок и спорим о музыке. Она шлёпает меня по плечу, когда я называю её любимый трек скучным. Моя шоколадка (я так ее называл за темный цвет кожи) щурится, смеётся, откидывая голову, а я с мальчишеским неиссякаемым пылом целую ее в эти смеющиеся губы. Здесь можно. Здесь никто не осудит.

А потом будто из ниоткуда на город опускается плотный туман. И хоть ее смех все еще звенит в моих ушах, сама она медленно растворяется в этом мареве...

Фары вспыхивают в темноте.

Слышу чей-то нетрезвый голос: «Мы её довезём, брат, не кипишуй!».

Еще не понимая до конца, чего волнуюсь, сжимаю руки в безуспешной попытке ее удержать. Но пальцы нащупывают лишь пустоту. И практически тут же я слышу грохот. Противный скрежет и лязг металла. Свет фар режет глаза. Меня выбрасывает в реальность. Я подрываюсь на кровати, диковато озираясь по сторонам. Шторы дрожат от ветра, проникающего в окно. В комнате темно, только индикатор зарядки мигает на тумбочке. Горло сжимается, дыхание сбивается, и я машинально хватаюсь за край матраса, чтобы заземлиться.

Господи. Сколько ей было? Двадцать два? Двадцать три? Как давно это было — и как недавно.

Веду ладонью по лицу, стряхивая сон. В висках пульсирует. Дышать абсолютно нечем. Настежь распахиваю окно.

Мне едва стукнуло восемнадцать, когда мы с Алишей встретились. Это был мой первый год в британском колледже, где она работала уборщицей. Так себе завязка для истории любви, да? Я был уверен, что в семье этого никогда не поймут и не примут, но тогда, в восемнадцать, это не казалось мне такой уж проблемой. В конце концов, можно было никому не рассказывать о своих чувствах. Это решало проблемы в моменте, а о будущем я, как и любой восемнадцатилетний парень, не думал.

В нашем кампусе царила строгая дисциплина, которую мы частенько нарушали. В тот день я тоже сбежал из общаги, чтобы потусить с Алишей и ее приятелями. Она вращалась в своеобразной среде мигрантов, но опять же, я только постигал взрослую жизнь, и эти странные тусовки мне даже нравились. О том, что подобные вечеринки могут плохо закончиться, я не думал. В восемнадцать мы вообще кажемся себе неуязвимыми... Но в тот вечер все пошло не по плану. В разгар вечеринки кто-то из соседей вызвал копов. Если бы меня загребли, то с вероятностью в девяносто девять процентов отчислили бы. Я порядком струхнул, представив реакцию родных…

— Алиша…

— Беги! — хохотала она.

— А ты?

— Мы её довезём, брат, не кипишуй!

На адреналине я поцеловал Алишу и на всех парах помчался к кампусу. Мне было и страшно, да… И смешно! Думая о том, как спасти свою шкуру, я абсолютно проигнорировал тот факт, что бро Алиши весь вечер налегал на дешевый джин. И, вероятнее всего, не только. Когда они разбились…

Провожу рукой по глазам. Голова словно налита цементным раствором.

Мой психолог, у которого я взял пару сессий, утверждал, что в случившемся нет моей вины. Но не винить себя я не могу, сколько бы ни пытался изжить в себе это чувство. Кажется, я получил ровно то, что заслуживал. Ведь если бы я повел себя как нормальный мужик и взял ответственность в свои руки, если бы просто ее проводил, как это изначально предполагалось… Алиша была бы жива. Но для меня в тот момент гораздо важнее было не разочаровать родителей и педагогов, которые так в меня, сука, верили! Неудивительно, что с тех пор я стараюсь делать все, чтобы от меня вообще ничего не ждали. Непонятно только, зачем я влез в эти переговоры. Неужели только лишь из-за Эки?

Шлепаю в кухню. Открываю холодильник. Свинчиваю крышку с бутылки Эвиана. От холода сводит зубы. Или это от злости? Как вспомню руки фрица на ее теле, такое дерьмо в душе поднимается! И оттащить ее от него хочется, и встряхнуть, чтобы в ее башке навести порядок. Но нет. Еще чего? Пусть сама решит, что для нее важнее, а я понаблюдаю. Хотя стоит признать, чистота эксперимента будет нарушена тем, что Эка теперь в курсе, кто я.

Смотрю в глаза своему отражению в оконном стекле.

Нет, я не могу обвинять девчонку в том, что она осознанно выбирает мужчину. Рыбка ищет, где глубже, а человек — где лучше. Да и не думаю я, что в нашем случае Эке так уж важен мой кошелек. Она давала мне шанс, когда понятия не имела, что я Байсаров. И тут никто не виноват, что все пошло наперекосяк. Так почему бы нам не начать заново? Я ведь не дурак — вижу, как Эка на меня смотрит. Считываю ее тягу… И сам всеми силами тянусь к ней. Кстати, может, как раз в этом моя проблема… Ведь с тех пор, как Алиша погибла, я стал мастером недоделанных дел. Неуверенный в себе до конца, я просто не хочу причинить боль хорошей девочке, которая в меня искренне влюбится, тем, что в очередной раз сольюсь под грузом ответственности и чужих ожиданий. Эка явно достойна лучшего… Кого? Без понятия. Но точно не Шульца, который буквально слюной исходит, нарезая вокруг девчонки круги.

Гашу в себе желание свернуть козлу шею, возвращаю бутылку в холодильник и плетусь в спальню. Закидываю руки за голову. Прямо сейчас на меня давит даже просто сам факт того, что все от меня зависит. Я могу подойти ближе, а могу сделать шаг назад — то есть выбрать бегство. Но… Уверен ли я, что хочу бежать? Меня сто лет никто так не трогал, хотя девок после гибели Алиши у меня было миллион — надо же было кем-то заткнуть дыру в душе. Я выбрал самый логичный способ.

Так до конца ничего и не решив, кое-как засыпаю. С утра в офисе куча дел. Что бы там Адам не думал о моей технической подкованности, есть масса моментов, которые мне нужно проработать, чтобы не упустить из вида ничего важного.

То есть, бл**ь, опять не подвести своих, Алишерчик?!

Ну, вот куда ты влез?

Руки машинально выкручивают руль. Сзади возмущенно сигналят. Нет, я что, реально, чуть было не повернул к дому?! Горько хохотнув, поправляю рассыпавшиеся по креслу документы и притапливаю к порту. На подъезде понимаю, что ужасно проголодался, и решаю зайти в ресторан, тем более что обед давно закончился, и там должно быть свободно.

Решительным шагом вхожу в зал. За топ-менеджментом здесь закреплена пара столиков, за одним из которых сидит бледная Лейла — жена моего старшего брата. Руки сцеплены на коленях, глаза прикрыты. Перед ней стоит чашка чая. Напротив, чуть наклонившись к моей невестке, сидит Эка. Подхожу ближе. Лейла поднимает голову — и я понимаю, что ей хреново. Щёки бледные, губы сухие, взгляд тусклый…

— Фигово выглядишь, родная, — комментирую я, поцеловав Лейлу в лоб и усаживаясь рядом. — Адам в курсе?

— Вот еще, — фыркает невестка. — Это просто токсикоз. Зачем его отвлекать?

— Да-а-а? — расплываюсь в улыбке я.

— Ой, да иди ты! Не могу смотреть на ваши довольные рожи, когда мне так фигово.

Смеюсь. Ну, да… Кто ж спорит — женщинам приходится гораздо сложнее в этом деле. Мы же просто пожинаем плоды.

— Извините, я не слишком опытна в этом вопросе, своих детей у меня нет, но, кажется, то, что вы чуть было не потеряли сознание у лифта…

— Просто закружилась голова, там такая духота, — перебивает Эку Лейла, сглаживая неловкость широкой, адресованной ей улыбкой. — У нас что, опять навернулась система вентиляции?

— Не слышал. И думаю, Эка права. Тебе лучше показаться врачу.

— Я сама знаю, что лучше! Не в первый раз.

— Лейла…

— Нет-нет-нет, вот женишься — и качай права сколько влезет. А за мной и без тебя есть кому присмотреть.

— Да? — ухмыляюсь. — И где же он?

— В таможне. Ну, мне уже лучше… Большое спасибо за чуткость…

— Ну что вы, — бормочет Эка.

— Нет-нет, ты очень мне помогла.

— Тогда уж мои леденцы.

— Да, они такие термоядерные, что воскресят и мертвого. Говоришь, финские?

— Ага. Мне сегодня презентовали в качестве взятки.

— Осторожней, Эка, Лейла — юрист. А у нас тут с взятками и откатами сложно.

Лейла смеется. А Эка широко распахивает глаза, будто и впрямь опасаясь, как бы ее не «приняли» за коробочку мятных драже.

— Ой, что-то я заболталась. У меня в три совещание...

— Лейла, извините, не знаю, как ваше отчество! — Эка вскакивает на ноги и принимается суетливо рыться в сумочке. — Заберите всю упаковку. Вряд ли я еще решусь их попробовать, а если вам помогает…

— О-о-о, спасибо.

Взмахнув коробочкой с леденцами, Лейла неторопливо уходит из зала. Эка водит растерянным взглядом от двери ко мне и обратно, явно не понимая, что ей делать дальше.

— Присаживайся. Ты же хотела поесть?

— Да. Как раз шла сюда, когда увидела твою родственницу.

— Обед закончился два часа назад, вы так долго здесь заседаете? — бросаю без всякой задней мысли. Сегодня Эка одета менее формально — темные брюки и простая белая рубашка, изюм которой добавляет пущенное по воротнику кружево. Никогда не думал, что настолько пуританские тряпки могут выглядеть сексуально, но на такой фигуре и мешок смотрелся бы превосходно, да…

— Извини, я заработалась и пропустила перерыв. Не знала, что у вас так с этим строго, — затараторила растерянно, вскочив.

— Да не строго. Я просто подметил. Присядь…

— А-а-а.

Эка как подкошенная падает на диван. Застенчиво закусывает губу, впервые так явно нервничая в моем присутствии.

— Тебя что, настолько смущает моя фамилия?

— С чего ты это решил? — фыркает, переходя в нападение.

— Раньше ты вела себя более раскованно в моей компании.

— Раньше мы были просто парнем и девушкой. А теперь ты вроде как шеф моего шефа.

— Пусть тебя это не волнует. Секунду…

Я приподнимаюсь, чтобы достать телефон, и начинаю набирать Адаму короткое сообщение.

— Дело срочное. Брат не простит, если я ему не сообщу о том, что его жене было нехорошо.

Эка издает странный звук.

— Что? — поднимаю взгляд, утопая в ее глазах. — Осуждаешь меня за стукачество?

— Нет. Просто удивляюсь. Редко какой мужчина настолько внимателен к своей женщине.

— Настоящий мужчина внимателен к своей женщине всегда. Проблема в том, что настоящих мужчин почти не осталось.

Во взгляде Эки мелькает удивление и… что-то еще, что я не успеваю для себя обозначить, потому что перед нами появляется официант.

— Как тебе новая работа? — меняю тему.

— Прекрасно. Пока очень много непонятной терминологии и специфических деталей, но я уверена, что скоро со всем разберусь. А ты почему решил переквалифицироваться? Как я понимаю, раньше ты не имел дела с логистикой?

— Ну, почему же? Я везде успел поработать.

Разговор явно буксует. Мы оба понимаем, что обсуждаем совсем не то, что хочется. Но почему-то продолжаем жевать нелепый разговор о работе. Ощущается это так, будто мы оба стоим по разные стороны прозрачной стены: видим друг друга отлично, но не можем коснуться.

Эка ковыряет вилкой салат, то поднимая взгляд на меня, то вновь опуская в тарелку. Боится, что я прочитаю в ее глазах что-то лишнее? Или на нее реально так сильно давит мой статус? С чего бы вдруг? С тем же Шульцем у нее проблем нет!

Меня охватывает злая необъяснимая ревность, которая мне очень не нравится.

— В этом есть какая-то необходимость? Отец хочет, чтобы ты досконально изучил работу всех департаментов?

— Нет. Тут дело не в нем. Так вышло, что мне самому все очень быстро надоедает. — Эка поднимает на меня взгляд, и, наверное, это самый худший момент для следующего предложения, но я его все же озвучиваю: — Так, может, мы все же попробуем? Снова?

— Но как же… — растерянно бормочет она. — А Ноа?

— А что он? Ты же утверждаешь, что между вами ничего не было. Просто отшей его — да и черт с ним, — продавливаю я. Эка взволнованно облизывает губы.

— Ну же. Ты знаешь, чего на самом деле хочешь. Или правильнее сказать, кого? — веду бровью, так и не отпуская ее из плена глаз. Эка вспыхивает. Ну просто сама невинность… Но стоит отметить, что она все же не торопится упасть в мои широко распахнутые объятия. Даже напротив. Эта удивительная странная женщина находит в себе силы, чтобы сказать:

— Я подумаю над твоим предложением.

После обеда, вкуса которого я не чувствую, мы с Алишером расходимся. Я поднимаюсь в офис в состоянии, которое довольно сложно как-то описать. Это что-то странное, горячее, неоднозначное, будто внутри меня кто-то раскачивает маятник — то в одну сторону, то в другую. Я не знаю, куда себя деть. Сердце колотится уже где-то в горле. По венам течет лава. И все это из-за его «Попробуем снова?», сказанного тем самым спокойным, уверенным голосом, как о чем-то уже решенном.

Захожу в кабинет и прячусь за перегородкой, потому что вижу Ноа. Он стоит у моего стола, опершись ладонями о столешницу. При виде меня его лицо светлеет. Меня же бросает в паническую дрожь. Прямо сейчас я просто не вывезу, если он предпримет очередную попытку сблизиться. А если Ноа меня коснется… Нет, этому не бывать.

Лезу в сумку, делая вид, что ищу что-то важное, хотя в ней нет ничего кроме ключей и помады — я не из тех, кто таскает с собой полдома.

Шульц шагает ко мне, доброжелательно улыбаясь. На секунду мне становится даже стыдно за то, что я не могу ему ответить взаимностью. Объективно — он неплохой мужик. Рядом с ним мне не грозят никакие катаклизмы и встряски. Казалось бы, чего еще желать? Но внутри меня пульсирует совсем другая потребность. Обжигающая, непрошенная, взрывная тяга. И плевать, что, возможно, я совершаю глупость. Плевать, если ничего из наших отношений с Алишером не выйдет. Я никогда себе не прощу, если не попытаюсь. Если из-за страхов о будущем упущу мужчину, который может превратить в сказку мое настоящее. Потому как вообще не факт, что, упустив, я еще хоть когда-нибудь испытаю нечто подобное.

— Аглая сказала, что ты пропустила обед? — мягко спрашивает Ноа, подходя ближе. Я резко выпрямляюсь, будто кто-то внутри дернул за ниточку.

— Ага. Заработалась. Надеюсь, ничего, что я отлучилась позже? — чащу, отводя глаза. Ноа склоняет голову, изучая мое лицо, мне хочется провалиться под пол. Я слишком прозрачная рядом с ним. Мне кажется, он может запросто прочитать мои мысли.

— Ничего, хуже было бы, если бы ты осталась голодной и злой.

Я слабо улыбаюсь и суетливо протягиваю Ноа сделанные перед тем как уйти распечатки.

— Смотри, что я обнаружила! Здесь, — показываю на диаграмму, — указаны совсем не те данные. У вас протоколы разделены. У нас — нет. Я подготовила таблицу соответствий. Если что, пройдусь по пунктам устно.

Ноа отвечает мне внимательным взглядом. Интересно, он перестал во мне сомневаться? Хочется верить, что Шульц понимает, как я полезна. Потому что, если я ему откажу… Точнее, когда… Я все же не хочу вылететь с работы.

Собрав волю в кулак, я думаю о том, что, может, как раз сейчас самое время признаться, что ничего у нас с ним не будет? Ноа как никто заслуживает честности. Я не хочу держать его на поводке напрасных надежд.

— Ноа… — начинаю я.

Он поднимает глаза. И что-то в этом внимательном, мягком взгляде ломает мою решимость. Нет… Сегодня я точно не смогу.

— … это все благодаря тебе. Ты очень подробно и доступно объяснил мою задачу, — заканчиваю я, ненавидя себя за малодушие.

Совершенно не отдавая отчет тому, что на самом деле я хотела сказать совсем другое, Щульц широко улыбается и кивает.

— Отлично. Если что — я на связи.

— Ага, — лепечу я.

Ноа уходит, я падаю в кресло, чувствуя себя выжатой половой тряпкой. С другой стороны, это же, наверное, нормально, что мне нужно немного времени, чтобы хорошенько обдумать, как ему это преподнести, и при этом не разрушить сложившиеся рабочие отношения?

До конца рабочего дня считаю минуты. Как же быстро все меняется в этой жизни! Еще утром у меня было совсем другое настроение, то теперь я просто не могу усидеть на месте. Не могу сосредоточиться, не могу толком вникнуть ни в один документ.

Из офиса убегаю одной из первых. В лифте толкучка, я закрываю глаза, абстрагируясь от чужого присутствия. Вспоминаю, как Алишер смотрел на меня в ресторане. И как сказал это свое «Попробуем снова?», и низ живота будто молния прошивает. О, нет… Думаю, это не мимолетная симпатия. Это… что-то дикое. Живое. Я бы добавила — примитивное. Слишком настоящее, чтобы его игнорировать.

Да, возможно, я совершаю глупость.

Да, возможно, это закончится плохо.

Да, возможно, потом я буду кусать локти...

Но какая, к черту, разница?

Нет-нет, никаких Ноа, никаких «давай поиграем в стабильность», никаких «будь благоразумной».

Это все, конечно, хорошо для кого-то. Но мне уже не подходит. Мне нужен он. И только он. И самое страшное, я почти не сомневаюсь, что Алишер это понимает. Оттого еще я так горжусь тем, что сказала ему «подумаю». Если бы я согласилась сразу — не смогла бы себя уважать. А так… Все идет как надо!

Возбужденная до предела, домой я поднимаюсь по лестнице. Здорово запыхавшись, толкаю дверь. Мама с дядей Жорой сидят за столом на кухоньке и чинно попивают чай с тортиком.

Я такая счастливая, что даже такое беспардонное внедрение на мою территорию не вызывает в душе негатива.

— Добрый вечер! — улыбаюсь я, заталкиваю куртку в шкаф. — Вы за мамой, дядь Жор? Давно пора.

— Во-о-от, Ларис. Устами ребенка глаголит истина. Не понять мне баб — что это за извечное желание куда-нибудь свинтить при случае?!

— Жор…

— Не жоркай мне. Старый я за кем бы то ни было бегать.

— Я не кто-нибудь! — надувает губы мама.

— Так и веди себя, как положено моей жене, а не малохольной дуре!

Маме явно хочется возразить. Но что ей всегда хорошо удавалось — так это не перегибать палку.

— Психологи говорят, что конфликты лучше решать по горячим следам, — киваю я, касаясь рукой плеча дяди Жоры по пути к крану. Мою руки.

— Да какой конфликт, Эк? Завелась на пустом месте.

— Жор, ну ты опять не начинай, а? Мы уже все решили. Скажи ему, Эка!

— Да, — киваю, с надеждой глядя на чемоданчик матери, заботливо прислоненный к стеночке.

— И заметь, Жор, я тебе говорила, что не захочет она с ним видеться!

— Говорила она, — передразнивает мать отчим. — А я считаю, надо выслушать мужика. Мало ли по какой причине он не объявлялся раньше? В этой жизни чего только не бывает.

— Ясно по какой! Вот была бы Эка мальчиком — другое дело. А так… Они женщин за людей не считают. Я почему, по-вашему, его бросила? От хорошей жизни, что ли?

— Ладно, не кипятись ты! — фыркает Георгий Сергеевич, приглаживая усы. — А ты, Эка, все же подумай. Взвесь все как следует. Жизнь прожить — это тебе не поле перейти. Всякое могло случиться.

— Я подумаю, — вру. — А пока, может, сменим тему?

— Я только за, — фыркает мать.

— Вы этим летом к деду поедете?

— Весной! Как плотва пойдет — так и сразу, — мечтательно закатывает глаза ее муж. — Поедешь с нами на рыбалку с ночевкой, а, Ларис? — поблескивает хитро глазами. Я смеюсь в кулак. Мать кривит губы. — Что, нет? Ну, тогда возьму Эку.

— Ой, в этом году — никак, — замечаю я. — Мне ж никто отпуск не даст так скоро, что вы!

— Может, на майские выберешься. Помнишь, как в том году было славно? Красота… Столько птиц. И все в кувшинках. Я Лариске предлагаю перебраться в родные края — так нет же.

— А я бы с радостью домой вернулась, — подпираю кулаком щеку. — На пенсии!

Минут через сорок родичи отбывают домой. От наших посиделок у меня остаются самые светлые чувства. Хотя я и рада, наконец, оставшись одна, помечтать о будущем с Алишером. Я теперь принципиально не называю его Али. Ему совершенно не идет это имя. Я уже говорила, да?

Хихикнув, зарываюсь лицом в подушку и вдруг слышу, как тренькает телефон.

«Ну, что? Ты подумала?»

«Нет!» — пишу, улыбаясь как дура.

«Что мне сделать, чтобы ускорить этот процесс?»

«Сам реши! — возмущенно строчу в ответ, — Ты же у нас взрослый мальчик!»

Минута проходит, две — а ответа все нет! Обиделся? Ну-у-у, если так, то мы далеко не уедем. Впрочем, может, он отправился размышлять? Тогда, конечно, другое дело. Мечтательно запрокинув голову, принимаюсь гадать, как он себя проявит.

Щеки горят, внутренности вибрируют. Энергии во мне, как в атомном реакторе. Вот и как уснуть? Брожу туда-сюда по комнате. Думаю даже пойти прогуляться, чтобы спустить пар, когда раздается звонок в дверь.

Иду открывать. А там курьер, в руках у которого огромный букет роз. Клянусь вам — в гостиничном холле был меньше!

— Распишитесь, пожалуйста.

Трясущейся рукой оставляю автограф в планшете доставщика. По полу оттягиваю корзину в гостиную, делаю несколько фото, и только потом вдруг до меня доходит, что Алишер не мог знать мой адрес, если только… Не поднял мое личное дело?

Да-да, это глупо и ничего не значит. Но от мысли, что он не поленился выведать конфиденциальную, в общем-то, информацию, выбрал букет, запомнив такие мелочи, как сорт роз, мне хочется скакать на месте. Что я и делаю, стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны!

Рука тянется выложить фото в соцсети. Вот, дескать, смотрите! Но в последний момент я отказываюсь от публикации и пишу черным на белом фоне «Самый лучший день», прибавив в конце сердечко.

«Ну?» — еще минут через пять прилетает в личку.

«Что?» — делаю вид, что не понимаю, о чем он.

«Ты подумала?»

«Я в процессе», — строчу, прикусив кончик языка. — «Спасибо за цветы. Это самый красивый букет в моей жизни».

«Понравился, значит?»

«Эти сухие слова и близко не передают моего восторга».

«Значит, решено?»

Ах он жук! Но спасибо, как говорится, за то, что, по крайней мере, поддерживает во мне видимость выбора.

«Я думаю, Алишер!» — «топаю ногой» я, улыбаясь так широко, что начинают болеть щеки.

«Ну, думай-думай. Только делай это на расстоянии от Шульца, ага? А то я ему ноги повыдергиваю».

Оу! Это же прямая угроза! Так какого черта я сияю как начищенный чайник? Да потому что, будем честны, какой женщине не будет приятно услышать, что за нее готовы буквально биться?

«Я хотела ему сказать».

«И?»

«Не нашла правильных слов. Отложила до завтра».

«Говоришь: «Я подумаю», а сама уже все решила».

Вспыхиваю! Этот невозможный мужчина таки меня подловил! Что, впрочем, неудивительно, я давно поняла, что наш опыт коммуникации с противоположным полом он преподавал там, где я училась. Алишер — тот еще сердцеед. И это… Блин, будем честны, это плохо! Но ведь наша история совершенно особенная. Или нет?

А, к черту! Я не собираюсь отравлять этими мыслями такой чудесный момент. Не стану — и все тут.

«Пока я решила только то, что не хочу отношений с Ноа».

«Ла-а-адно, — присылает мне голосяшку. — Только потом не плачь», — смеется.

От его смеха у меня по спине бегут мурашки и конвульсивно сжимаются мышцы внизу живота.

«Только никаких корзин больше! — строчу я, понимая, что он вполне себе может позволить закидывать меня цветами и дальше. — Серьезно, Алишер. У меня маленькая квартира. Их совершенно некуда ставить!»

Мои щеки пылают. Боже мой, боже мой, боже мой…

«Намек на то, что тебе не помешает квартирка побольше?»

«НЕТ! — ору в динамик. — Не смей! Никаких намеков. Боже мой… Ты абсолютно отбитый, не вздумай! Мне ничего от тебя не надо».

— А говорила, что…

— Да мало ли что я говорила! На словах мы все такие умные, а на деле…

— Хочешь сказать, что отношения со мной — дурацкая затея?

— А разве есть шанс, что ты не разобьешь мне сердце? — вздыхаю я и сама себе отвечаю: — Нет, помолчи. Ничего не хочу слышать.

— Почему?

— Потому что я пока ничего не решила, — сливаюсь. — Спокойной ночи, Алишер.

Он не настаивает на продолжении разговора. И не привозит еще цветов, как я уже, признаюсь, боялась. Но когда приходит утро, я получаю стаканчик латте и миндальный круассан. Я не люблю кофе с добавками, да и круассану я бы предпочла картофельную вафлю с форелью. Но если бы кто меня спросил, я бы сказала, что вкусней того скромного завтрака я ничего не ела.

После всех тех сюрпризов, что для меня сделал Алишер, во мне возникает навязчивое желание хоть чем-то ему ответить. Не придумав ничего лучше, я наряжаюсь. Трачу двадцать минут на стрелки, десять — на укладку, потом ещё минут пятнадцать выбираю наряд, как будто собираюсь на свидание, а не на работу. Хотя… Мало ли что у нас после?!

Надеваю светлые брюки, свободную белую блузку — вроде бы всё по дресс-коду, но так симпатично! Довольная собой, выбегаю на улицу. Почему-то у меня даже мыслей нет, что Ноа примет мои старания на свой счет. Я вообще не думаю о Ноа, а надо бы.

Денек выдается ясный и солнечный. Тёплый ветер щекочет лицо и красиво развевает непослушные волосы. Город сегодня совсем другой. Как будто он, как и я, проснулся в хорошем настроении. Дороги блестят после ночного дождя. Кафе выставляют первые столики на улицу, хотя сидеть вот так ещё достаточно холодно. Впрочем, люди уже садятся — кто покурить, кто выпить кофе перед тем, как двинуться дальше. В витринах отражаются пушистые облака. Я тоже забегаю в кофейню, чтобы купить свой любимый американо, и со стаканом в руках спешу к метро. На эскалаторе я улыбаюсь незнакомым людям. Они растягивают губы в ответ...

«Какой чудесный день… Какой чудесный день…» — звучит в голове глупая песенка, когда я залетаю в офис. Мурлыча под нос, скидываю пальто. Разматываю шарф и замираю под пристальным взглядом шефа. И вот тут я понимаю, да… Что он подумал, будто я для него стараюсь. Взгляд Шульца скользит от плеч к рукам и, проходясь по моей фигуре, наполняется сытым довольством.

«О, нет! Нет-нет-нет», — хочется сказать вслух. — «Это не для тебя, парень!»

Но… Я же не хочу его обидеть. Он хороший. Реально хороший мужик.

Ноа шагает навстречу.

— Вау. Ты сегодня такая красивая, — улыбается, протягивая руку, наверняка чтобы меня приобнять. Я шарахаюсь в сторону. Шульц удивленно приподнимает брови. Кажется, в его глазах даже злость мелькает. Но, наверное, это нормально, ведь ему кажется, что я намеренно с ним играю.

Делаю глубокий вдох. Вытираю потные ладони о брюки. Сердце гремит как сумасшедшее от осознания, что с этим пора заканчивать.

— Ноа, нам нужно поговорить.

Мой голос дрожит и срывается, как у школьницы, которой поручили читать стишок на линейке. Ноа обводит меня задумчивым взглядом, не пытаясь предвосхитить события. И просто ждёт продолжения, раз уж я начала.

— Я поняла, что между нами ничего не может быть. Прости.

Он моргает. Раз. Второй.

Проходит от силы пара секунд, но за это время в моей голове успевает родиться сразу несколько сценариев увольнения.

— Понял, — кивает Шульц, натянуто улыбаясь. — Жаль. Я был искренне заинтересован.

— Я поняла. Но знаешь, как у нас говорят? Сердцу не прикажешь.

— Хорошая поговорка.

И все? Выходит, зря я волновалась? От облегчения подкашиваются ноги. Я едва не стекаю на пол.

— Ты не представляешь, как я рада, что ты нормально воспринял отказ.

Ноа хмыкает, переключаясь с личного на работу.

— У нас полно более важных дел. Я сегодня вышлю тебе доступ к реестрам тестовых контейнеров. Ты будешь вести учёт. Ничего сложного, если быть внимательным. Сверяй себе поступление, выгрузку, совпадение ID. Чтобы убедиться, что данные дублируются корректно.

— Без проблем! — выпаливаю я на радостях, что никто не собирается меня увольнять за отказ. — Я разберусь. Не сомневайся.

Ноа отвечает мне прохладной, не затрагивающей глаз улыбкой. Что-то настораживает в такой резкой смене эмоций, но для себя я этот факт объясняю тем, что просто не привыкла к нему такому.

Избегая зрительного контакта, утыкаюсь в систему. Ничего сложного, ага, конечно. У Ноа странная манера говорить так, будто поручает пересчитать коробки с носками на складе! Тут же все гораздо сложней. Я киваю, хотя внутри всё сжимается от страха. Может, это такая проверка на вшивость? Справлюсь или нет?

Ладно, Эка. Не истери. Ты хотела чисто профессиональные отношения? Вот они. Радуйся. Сделав глубокий вдох, расправляю плечи и ныряю в бумаги. Вглядываюсь в таблицы, перенося ID-коды, и постепенно успокаиваюсь. Монотонная механическая работа — лучший способ замедлиться, когда тебя качает на эмоциональных качелях. Начав через силу, постепенно я по-настоящему погружаюсь в работу. Ухожу в строки, цифры, правлю несостыковки, не замечая ничего вокруг. И в какой-то момент чувствую, как лицо начинает жечь… Провожу рукой, стряхивая это ощущение. Потом вспоминаю, что вообще-то я накрасилась! И чертыхаясь, спускаю поджатую под себя ногу, чтобы дотянуться до зеркальца. Поворачиваю голову и едва не падаю.

— Осторожней, — усмехается Алишер, подхватывая меня под локоть. Мое сердце взлетает так высоко, что с трудом возвращается обратно в грудь. Я сжимаю в кулак вмиг вспотевшие ладони. Мне неловко, будто меня застали за чем-то недозволенным, хотя как раз наоборот, я была с головой погружена в работу.

Алишер проходится по мне масляным взглядом. Почесывает ладонью щетину и вдруг раздвигает губы в довольной, сытой, как у обожравшегося сметаны кота, улыбкой.

— О, ты уже здесь? Проходи, проходи, пожалуйста. Отчет готов, — прерывает наши гляделки Ноа, появляясь на пороге опенспейса. Я вспыхиваю до корней волос. Кажется, у меня на лбу написано, что я, как кошка, влюбилась в Алишера Байсарова. И что с этим делать? Столько вариантов, а ведь на деле все решает банальное признание. Не ему даже… Обойдется! Себе. А там и до сдачи недолго, ведь какой смысл тянуть, когда все для себя решила?

Сосредоточиться на работе, когда он так близко, нелегко. Но я стараюсь. Отвлекаюсь от злосчастных таблиц, лишь когда у меня тренькает телефон.

«Это для меня такая красота, или у тебя планы на вечер?»

«Планы на вечер!» — строчу в ответ из чувства противоречия. Следом делаю глубокий-глубокий вдох и, осознав, что иду вразрез с собственными же решениями, отправляю вдогонку «Хочешь, куда-нибудь сходим?».

«Это лучшее предложение за сегодня», — пишет Алишер и практически тут же выходит из кабинета Шульца, не давая мне времени нацепить маску невозмутимости. Черт! Как же неловко, а? Надеюсь, на меня никто не смотрит, потому что ну никак я не могу избавиться от идиотской улыбочки влюбленной по уши дурочки.

Алишер проходит мимо, и сквозняк из окна приносит с собой невозможно приятный аромат его парфюма и бархатистый смешок. Мое состояние для него явно никакой не секрет. Вот же самовлюбленный индюк! И почему мне в нем даже это нравится? Неужели во мне с опозданием проснулись материнские гены? Вот у кого талант влипать в отъявленных придурков. Взять хотя бы моего папашу, который спустя двадцать лет возжелал вдруг со мной увидеться. Ха! Да пошел он, даже думать о нем не хочу! Лучше тогда уж мечтать о Байсарове.

И я мечтаю… Время до нашей встречи кажется нескончаемым. Стрелки часов, будто издеваясь, ползут медленнее улитки. В животе роятся бабочки такого размера, что я скоро сама взлечу. Я пытаюсь работать, честно. Заглядываю в таблицы, сверяю пункты. Дважды перечитываю одно и то же предложение, но не понимаю, о чём оно. И как вообще люди функционируют в острой фазе любви? Непонятно. Определенно на такой случай нужно предусмотреть больничный.

«Быстрей, быстрей, быстрей», — гоню время. Так сильно хочу его увидеть, что вообще все равно, куда он меня пригласит. Сейчас даже лавочка во дворе кажется вполне себе подходящим местом.

«Ох, девка, тебе конец», — шепчет внутренний голос. Да, вероятно. И я не знаю, пугает меня это осознание или делает счастливой.

Когда, наконец, наступают заветные шесть вечера, я открываю чат, чтобы написать, что готова ехать, но Алишер меня опережает. Тупо пялюсь на строчки его сообщения:

«Дернули по работе. Вырваться — без вариантов. Перенесем нашу встречу на завтра, ок?»

«Ок», — отвечаю, едва справившись с обидой. Никаких смайликов, никаких «обнимаю», никаких попыток сгладить чувство, что меня отложили на потом. Рациональная часть мозга шепчет: «Эка, ну ты чего? Мужик работает, у него ответственность, дела, люди, цифры, миллионы. Он что, должен всё бросить?». Прислушаться к здравым доводам не дается обида. Не смертельная, но все же.

Убегая от собственных чувств, быстро собираю вещи. На улице уже сгущаются сумерки, воздух пахнет весной и мокрым асфальтом — погода совсем не изменилась с утра, только у меня стало пасмурным настроение.

В метро открываю ленту соцсетей, чтобы отвлечься, и тут же закрываю. Открываю чат с Алишером и закрываю тоже.

Дура. Ну дура же! Разве я не понимала, что с такими мужчинами, наверное, иначе не может быть? В теории да. На практике же это оказалось сложнее.

Дома сбрасываю пальто на стул. Стягиваю злосчастные каблуки, от которых у меня порядком устали ноги, и отключаю телефон, чтобы не бросаться каждые пять секунд проверять, не соизволил ли он объявиться.

Хожу кругами по комнате. Что-то делаю, суечусь. Попытка отвлечься на сериал заканчивается провалом. Завариваю чай. Оставляю немного остыть в кружке. И забываю, что вообще собиралась чаевничать. В голове вертится только одно: завтра. Мы увидимся завтра. Всего-то и нужно, что подождать. Опять ждать! Р-р-р. Терпение — не мой конек. И хоть ситуация не стоит выеденного яйца, я продолжаю все сильнее себя накручивать.

А часа через два тишину моего дома нарушает стук в дверь. У меня сердце ухает в пятки. Это же он, да? Опять цветы? Или какой-то другой сюрприз, дабы загладить вину? Берусь за ручку. Поворачиваю. Тяну дверь на себя. И замираю.

— Ты как здесь очутился? — хриплю.

— Да какая разница?

Алишер делает решительный шаг вперед, оттесняя меня вглубь квартиры. Я упираюсь в стену. Он приближается. Мой взгляд мечется по его лицу. Его — намертво прикован к моим изжеванным на нервах губах.

— А к-как же твои дела?

— Улажены, — сощуривается Байсаров. Поднимает руку, обхватывает мой затылок и тянет вверх, заставляя встать на цыпочки. — А с тобой?

— Ч-что? — лепечу я.

— Мне надо что-то улаживать? — он буквально гипнотизирует меня, лаская большим пальцем шею. От его ласки у меня выступают мурашки и сок. Дыхание становится сбивчивым и поверхностным.

— Н-нет. Ты что? Я же все понимаю…

Это правда. Он бизнесмен. Бизнес требует… М-м-м… Господи, как же это хорошо. Теряя мысль, потираюсь щекой о его пальцы.

— Вот и славно, — говорит Алишер и, наконец, сладко-сладко меня целует. Я теряю всякую связь с реальностью, вцепляюсь в его руки, вдавливаю ногти в кожу. И отвечаю, отвечаю, отвечаю… Тесноту коридора заполняют звуки нашего шумного дыхания и стоны. Шорох одежды, металлический лязг, с которым отщелкивается пряжка ремня. Все происходит так быстро! Но как это ни странно, во мне нет сомнений. И страха нет…

Алишер отступает лишь раз. Когда прочь отлетает моя футболка, и я остаюсь перед ним абсолютно нагой. Ну, как отступает? Открывает себе лучший обзор. Его взгляд останавливается на моей груди, ползет вниз по животу, голодно облизывает бедра.

— Ты просто о**енная. Иди сюда!

Грубо, по-мужицки, но так искренне, что лучше как будто бы и не скажешь. Никакие витиеватые комплименты не дали бы мне той уверенности, как эти простые слова.

Распрямив плечи, иду. Пусть смотрит. Но иду не к нему, а в комнату. Я не готова к тому, чтобы мой первый раз случился на коврике в прихожей. Алишер, сверкнув глазами, идет за мной. Он как хищник, преследующий жертву, которая, в его понимании, уже никуда не денется. Я ускоряюсь. Он делает рывок, опрокидывая меня на кровать.

— Черт, я же вообще не за этим ехал!

— Аха…

— Я серьезно. Думал…

— Не думай, — шепчу я, закидывая руки ему на шею. В конечном счете мы все равно однажды придем в эту точку. Так зачем медлить, да? Тем более что с этим давно пора покончить. Я последняя двадцатитрехлетняя девочка на планете…

Алишер прикусывает вершинку левой груди, правой рукой обхватывает ягодицу, заставляя выше закинуть ногу, и, сбивчиво бормоча мне в ухо «ты такая красивая», с силой в меня толкается.

То, что ты у женщины первый, чувствуется. Охватившее безумие, конечно, сглаживает этот факт, но, в конце концов, тебя один черт догоняет осознание.

Нет-нет-нет, какого черта? Я не подписывался на девственницу! Это же… Это гребаная ответственность, да! Которая. На хрен. Мне. Не нужна.

Казалось бы — тогда возьми и остановись. Но… Какой смысл? Нет его. И воли нет к тому, чтобы все закончить.

Ну какая же… М-м-м…

Шикарная. Абсолютно, бл**ь, совершенная. Вкусная, красивая, неиспорченная. С такими формами, что и у мертвого бы на нее встал. А еще смелая, задорная, бескомпромиссная…

— Нет-нет, не уходи…

Да я если бы захотел — не смог бы. Настолько она узкая. Меня как помпой в нее затягивает. От удовольствия простреливает в висках, зубы скрипят, потому что я пытаюсь заглушить бабские стоны, рвущиеся из моей груди. Пальцы на ногах сводит от напряжения. Перед глазами взмывают ввысь фейерверки. Пружина внутри натягивается до предела и со звоном отскакивает, сдирая с меня кожу. Делая абсолютно бессильным и незащищенным перед происходящим. Я на какое-то время, кажется, даже сознание теряю, продолжая ритмично работать бедрами.

Реальность возвращается постепенно. И во многом благодаря ей…

— Ты меня придавил… — кажется, Эка улыбается. Довольная? Рада, что я попался? Думает, теперь я не отпетляю, да? Ну… В общем-то, правильно думает. Одного не пойму — как я так затупил?

Скатываюсь с нее. Ставлю ноги на пол, поднимаю сброшенные наспех трусы. Очень удачно на тумбочке у кровати лежит пачка салфеток. Стягиваю презерватив и под рев сирен в ушах наспех привожу себя в порядок.

— Что-то не так? — продирается сквозь их вой ее обеспокоенный голос.

— Да! — бросаю я, контролируя каждый вырывающийся из груди звук. Я чувствую себя настолько загнанным, что могу наговорить много лишнего. Того, о чем потом пожалею. — Ты должна была мне сказать!

— Что бы это изменило?

Я застегиваю ширинку и резко к ней оборачиваюсь:

— Примерно все. Я не стал бы… в это лезть.

Эка моргает. И еще выше поднимает по груди простынь, под которой от меня прячется, становясь такой беззащитной и трогательной, что мне хочется наподдать самому себе за свои слова. Ну, или формулировки — черт знает. Я сейчас вообще соображаю с трудом! В моей голове происходит какой-то сбой. И хоть одно никак не связано с другим, я чувствую, что вновь оказался в ситуации, которую не контролировал. В груди просыпается знакомая боль, берущая начало где-то в солнечном сплетении и медленно расползающаяся по всему телу.

— Слушай… У меня дела. Я должен идти.

И я в самом деле хватаю рубашку и выхожу из спальни. Наверное, я веду себя как мудак, подчиняясь панической потребности как можно скорее выстроить дистанцию, выставить барьер, чтобы хоть как-то удержать контроль. Но иначе не могу — меня просто раздавит.

Слышу, как за спиной по полу шлепают ее босые пятки. Надо что-то сказать. Что-то не такое обидное. Способное если не объяснить, то хотя бы сгладить. Я тру лоб ладонью, собирая себя по кускам. Судорожно подыскиваю правильные слова. Но ничего толкового вообще не лезет в голову!

— Слушай, — выдыхаю, глядя в пол, потому что в её глаза смотреть опасно — они абсолютно ведьмовские, — я… Мне просто надо собраться. Было круто, но ты застала меня врасплох, понимаешь? Я не был готов, я… Вообще-то, Эка, это большая ответственность! Нельзя вот так лечь под мужика, корча из себя опытную женщину и…

— Ясно. Ну… Что ли… извини?

Очевидно, понимая, как нелепо это звучит, Эка начинает смеяться, пряча лицо в ладонях. А мне ни хера не смешно. У меня внутри бурлит термоядерная реакция.

— Мы еще не закончили, окей? Я не сливаюсь. Просто…

— У тебя дела.

— Да! На работе полная жопа, я и так не должен был отлучаться.

Все так, да! Если бы не страх, что я поступаю неправильно. Если бы не дикое желание убедиться, что она не в обиде. Что у нас все в порядке, и наши хрупкие, только начавшиеся зарождаться отношения выстоят. Что она меня в следующий раз не пошлет.

Убедился.

— Ну, тогда иди уже!

— Да… Я позвоню.

Вылетаю из квартиры. Воздуха не хватает. В груди всё ещё хлещет волнами то самое мерзкое чувство — смесь вины, паники и какого-то абсолютно животного страха. Я сам себе противен! Какого черта?

Все было идеально. До одного момента. До того, как меня накрыло осознанием, что я — первый. Что теперь у неё в голове я навеки помечен каким-то штампом, налагающим на меня некоторые обязательства пусть даже помимо воли. А я… Разве я ей что-то обещал?

Сажусь за руль. Руки дрожат. Пальцы скользят по кожаной оплётке. Даю по газам. Слишком резко. Машина взвизгивает, выруливая со двора. Мне нужно с кем-то поговорить. Просто выговориться. Но кому? Чтобы быть хоть относительно понятым, мне нужно будет рассказать об Алише. Готов ли я к этому? Не-е-ет! Не зря же я столько лет молчал! На это были свои причины. И от того, что Алиша умерла, они никуда не делись. Уверен, отец бы и сейчас меня осудил за нашу связь. Потому что это даже не мезальянс, как у того же Адама… Это вообще ни в какие ворота, да.

Значит, буду вариться в собственном бульоне.

Мчусь в порт. Я ведь не соврал, когда сказал, что, возможно, у нас серьезные проблемы. Влетаю в административный корпус так, будто меня подгоняет рой пчёл. Пропуск на турникете пищит, сонный охранник здоровается. Офис абсолютно пустой. Но дверь в переговорную приоткрыта. Изнутри доносятся голоса. Узнаю бархатный баритон Адама и гнусавый Ильяса — начальника службы безопасности.

— Ну что, удалось что-нибудь выяснить?

Адам кивает на ноутбук:

— Пока ничего. Но кто-то явно пытается получить доступ к логистическим параметрам контракта с китайцами. Мы его закрываем в следующем месяце, может, помнишь?

Я подхожу к столу. На экран выведен список логов: входы-выходы в систему аналитики. Обычные люди даже не поймут, что в этом тревожного. Но мы-то знаем. Нельзя допустить, чтобы кто-то сторонний мог получить эти данные. Иначе нам запросто можно будет нагадить. Подставить. Сорвать тендер. Перехватить сделку. Да что угодно.

— Почему у тебя вообще возникли сомнения?

— Да хрен его знает. Чуйка сработала. Но парни Ильяса все проверили. И насколько я понимаю, у них сложился консенсус, что кто-то тестирует нашу защиту. Причем аккуратно.

— Все так. Но никто ничего не вынес, и не скачал никаких файлов, поэтому мы не можем проверить свои подозрения.

Мы с Адамом переглядываемся.

— Ты думаешь о том, о чем и я?

— Немцы?

— Пока мы не пустили их в нашу систему, таких проблем не было.

— Мы не можем пришить к делу догадки.

— Но можем поймать их за руку, — парирую я, нахмурившись. — Езжай к семье, Адам. Я тут за всем пригляжу.

— Ага, — Адам зевает так, что становятся видны гланды. — Лейла уже меня потеряла. Спасибо, кстати, за то, что ее сдал. Эта невозможная женщина ни в какую не хочет пересидеть это дома.

— Если она будет каждую свою беременность сидеть дома, то ей можно смело ставить крест на карьере юриста, — смеюсь. — Ты же все время делаешь ей детей!

Мы с братом отдаляемся от эсбэшника, так что я могу не скупиться в подначках. Адам свысока улыбается.

— Тебе не понять.

— Чего? — закатываю глаза.

— Какой это кайф, когда твоя любимая женщина беременна.

— Я думал, тебе нравится сам процесс делания детей.

— И это тоже.

— Кто бы сомневался.

— Я серьезно. Секс без резинки… Короче, что тебе объяснять? Дозреешь — узнаешь.

— По-моему, высшая степень зрелости — это как раз защищенный секс, — назидательно замечаю я, довольный хотя бы тем фактом, что как раз резинкой я не побрезговал. Не то было бы совсем печально…

Адам хмыкает, потирает огромной ладонью щеку:

— Наверное, тут смотря какие цели ты преследуешь. Ну, все. Давай… Ты у нас на хозяйстве.

Хлопнув брата по раскачанной до неприличия спине, возвращаюсь к компьютеру. Парни Ильяса прочесывают систему на предмет уязвимости, а я… От меня, признаться, нет никакого толку. Ведь какой бы мыслительный процесс я не начинал в своей голове, он так или иначе возвращался к мыслям об Эке, стоящей передо мной в одной простыне. К ее огромным доверчиво распахнутым глазам. Я тогда не понимал, чего ей стоило, преодолев смущение, шагнуть ко мне. Зачем? Да-да… Для чего она это сделала? Так сильно меня захотела? Эта мысль мне, конечно, льстит. Но вызывает также и недоверие.

Чувствую себя лошадью, на которую сделали ставку. Неприятно? Конечно. С другой стороны, было бы хуже, если бы она поставила на какого-нибудь придурка, который бы испортил ей жизнь.

А ты?

Что я?

Ты ничего не испортил? Сорвал цветочек и свалил, как последний кретин.

Да, но меня, наверное, можно понять?! У меня мозги закоротило буквально.

У тебя, придурка, закоротило. А ей что с этого? Девчонка явно не так представляла свою первую близость!

Тогда какого черта она ничего мне не сказала?!

Зарывшись пальцами в волосы, вскакиваю на ноги, прекращая этот попахивающий сумасшествием диалог с самим собой. Как бы там ни было, я правда повел себя как мудак. И неплохо бы это было исправить, хотя бы, чтобы не нанести ей травмы.

Цветы — само собой. Но мало.

Да сделай уже хоть что-то! Сидишь, булки мнешь — хуже бабы!

Заказываю доставку, на этот раз остановив свой выбор на белых розах. Белый — цвет чистоты. Надеюсь, Эка оценит. Система предлагает добавить записку. Но я, черт его дери, просто не нахожу слов. И вместо записки добавляю к заказу плюшевого медведя.

Жму «Оформить заказ» и только тогда возвращаюсь к реальности, где Ильяс машет мне рукой:

— Посмотри-ка сюда. Тут один лог странно дергается, но его невозможно привязать к конкретному пользователю.

Я наклоняюсь к экрану. Мигает один-единственный запрос к тестовой ветке. Время — середина ночи. Не совпадает ни с чьими сменами. Доступ — внутренний, но без точного ID.

— Глюк? — спрашиваю.

Ильяс пожимает плечами.

— Может, да. Но я предупредил. Лог будет висеть на проверке. Пока никого не трогаем.

— И правильно. Сейчас главное — их не спугнуть.

Говорю уверенно, но внутри зудит ощущение, что меня пытаются поиметь. Сбой — это сбой. Но сбой, который случается едва ли не одновременно с тем, как немцы получают часть документации, наводит на подозрения. Хотя, конечно, у меня нет никаких доказательств. И зацепок нет. Тогда как соверши немцы что-то подобное, они не могли не понимать, что первыми попадут под подозрение.

Проторчав в офисе еще, по крайней мере, час, возвращаюсь домой. Скоро новый рабочий день, новые вызовы, и нужно хоть немного поспать. Я раздеваюсь, принимаю душ и уже укладываюсь в кровать, когда на телефон приходит фото букета. И короткий, но злой вопрос: «Может, объяснишь, как это понимать?».

«Как мое извинение за побег».

Эка молчит. А ведь я вполне искренен. И хоть я готов взять всю вину на себя, ей все же тоже не мешает проанализировать собственные поступки. Потому что, несмотря на все извинения, я все еще считаю, что она должна была предупредить. Оставить мне хоть какой-то выбор на случай, если я не захотел бы брать на себя такую ответственность! Сейчас-то это обсуждать, конечно, уже бессмысленно. Но все же!

«Я реально не мог остаться».

«Означает ли это, что ты вроде как хочешь продолжить?»

Черт! Нет… Наверное, умом я не хочу ничего такого. Проблема в том, что мной сейчас руководит вовсе не разум.

«Очень. А что, ты уже готова?» — строчу я и добавляю подмигивающий смайлик.

«Алишер! Ты просто невыносим!»

Смеюсь. Набираю ее номер… Сообщения были нужны лишь для того, чтобы прощупать почву. А раз все в порядке, можно не прятаться за буквами.

— Я серьезно вообще-то. Тебе было не слишком больно?

— Нет, — шепчет она. — Совсем немножко.

— Меня так размотало, что я не видел ничего и не слышал.

— Прости. Наверное, ты был прав. Я должна была сказать, просто не представляла, что для тебя это может быть так важно. Наверняка же я не первая…

— Вообще-то да. Я предпочитаю иметь дело с опытными женщинами.

— Тогда тебе предстоит изрядно потрудиться, чтобы всему меня научить. Как ты понимаешь, опытом я не могу похвастаться.

Оу, твою мать! Я оттягиваю поджавшуюся мошонку. И падаю на кровать.

Будильник звенит, я жмурюсь и, блаженно улыбнувшись, нащупываю телефон. Первым делом открываю наш чат с Алишером, где уже висит новое сообщение. В этом он стабилен, как системный лаг. Я улыбаюсь шире.

«Доброе утро, ведьма».

«Опять ведьма? Неужели я тебе и сегодня снилась?» — строчу ответ.

«Ты снишься мне каждую ночь. Ты не выходишь у меня из мыслей утром. Ты в моей голове всегда, что бы я ни делал». — Ответ прилетает почти сразу.

«Говори-говори, — смеющийся смайл. — Язык у тебя подвешен как надо».

«Это запоздалое признание в том, что тебе понравилось куни в моем исполнении?»

С испуганным смешком падаю лицом в подушку. Боже мой! Вот уж не верится, что ему нужны мои подтверждения. Я такого самодовольного человека, как мой парень, в жизни не встречала!

Мой парень, да… Господи! Мой парень — Алишер Байсаров…

Просто охренеть!

«Ты невозможный человек!» — пишу, чтобы он не думал, что опять меня «сделал». — «И да! Да! Мне понравилось. Слышишь?»

Только сообщение уходит, как у меня звонит телефон. Дед! Ох ты ж черт! С этой своей любовью я совершенно о нем забыла.

— Привет, дедуль. У тебя все хорошо?

— Это я у тебя должен спросить, свиристелка! Ни ответа, ни привета от нее. Ну ладно, день-другой. Но три дня кряду! Чем ты так занята, что на старого не находишь минутки? Никак влюбилась?!

— Да просто дела у меня! Де-ла! Ты хоть представляешь, какое я отхватила место?!

Не знаю, зачем я вру. Почему не скажу деду правду? То ли потому, что во мне живет дикий страх, что у нас с Алишером ничего не получится. То ли это протест? Потому что он сам не спешит представить меня родне. И тогда с чего это делать мне, так?

— Нравится, значит?

— Ужасно! — киваю, попутно включая кофемашину. Ставлю на громкую связь и шлепаю в ванную. Включаю тоненькой струйкой кран, чтобы шум воды не мешал разговору.

— Смотри, осторожно. Где водятся большие деньги, там полно отъявленных проходимцев. Держи нос по ветру.

Я закатываю глаза, но не спорю. У меня на счету каждая секунда, и лучше бы переместить наш разговор на более интересные темы.

— Так я не понял… Тебя на майские ждать?

Майские на носу, но я жду, что Алишер предложит провести праздники вместе, и потому не спешу с покупкой билетов, которые разлетаются как горячие пирожки. Из-за этого нахожусь в несколько подвешенном состоянии.

Так и не ответив деду ничего внятного, прощаюсь, дав клятвенное обещание не пропадать и в скором времени определиться.

На телефоне мигает неотвеченное сообщение от Алишера.

«Заеду за тобой через 20 мин».

Взвизгнув, несусь в душ, крашусь за рекордные семь минут, хватаю первое попавшееся платье, а надев, начинаю в нерешительности кусать губы. То как будто коротковато, а Алишер хоть и ничего мне не запрещает, будучи мусульманином, не очень одобряет такое. Впрочем, времени переодеваться нет, да и кому я вру? Мне нравится, как выглядят мои ноги в этом наряде.

Когда выскакиваю во двор, Алишер уже ждет, облокотившись на машину. На нем шикарный деловой костюм. Очевидно, он собирается на очередные важные переговоры, потому как обычно предпочитает более расслабленные образы. Самое удивительное, что он вообще не прикладывает никаких усилий, чтобы выглядеть как с обложки журнала. Тем самым только подтверждая прискорбный факт, что несправедливость распределения ресурсов в природе заложена изначально!

— Доброе утро, — тянет, скользя взглядом по моим голым ногам. — Ты решила рискнуть?

— Эм… Чем? — хлопаю глазами.

— Не доехать до офиса, — Алишер цепляет пальцами край подола, и у меня коленки подкашиваются.

С хриплым смешком отмахиваюсь от его поползновений, проскальзываю в салон. Алишер садится рядом и тут же трогается, косясь на меня краем глаза. Напряжение растет. Я пытаюсь сосредоточиться на проносящейся мимо картинке. Приоткрываю окно, потому что от его горячих взглядов мне становится невыносимо жарко. Полной грудью вдыхаю весну — уже совсем настоящую, с распустившимися почками, начавшими потихонечку зеленеть газонами и первыми высаженными на клумбах цветами.

— Красиво так…

— Угу, — соглашается Алишер с моим наблюдением. — Очень.

От того, что он не отводит взгляда, кажется, что говорит он вовсе не про весну. И естественно, что? Я вспыхиваю! А он смеется. Тихо, чувственно, так что у меня мгновенно намокают трусики.

— Ты долго не отвечала.

— Говорила с дедом. Зовет на майские к себе, — закидываю удочку и, чтобы привлечь как можно больше внимания к волнующей меня теме, касаюсь его бедра. Алишер опускает взгляд на мою руку. Я мгновенно теряю нить разговора. Нахмурившись, сбивчиво лепечу: — Обычно на праздники я стараюсь вырваться домой.

— Ясно, — Алишер сползает чуть ниже в кресле, расставляя ноги. Понимая, чего он добивается, я смещаю руку чуть выше. И мягко сжимаю его мошонку. Он правда многому меня научил за месяц, что мы встречаемся. В обязательной программе осталось лишь одно упражнение, до которого мы пока не дошли.

Охаю, когда Алишер резко выкручивает руль. Подскакиваю на месте, с беспокойством наблюдая за тем, что он делает…

— Куда ты?

— К докам, — сипит, бросая на меня темный взгляд из-под красивых густых бровей. Зачем? Наверное, не стоит спрашивать. Пустота внизу живота начинает пульсировать. И черт его знает, кто из нас более сумасшедший. Он — тот, кто предлагает это сделать вот так. Или я… Которая готова вписаться в любую предложенную им авантюру. Даже если речь пойдет о том самом незакрытом гештальте.

Наш порт представляет собой современный логистический узел, выстроенный на базе старого, многие из помещений которого сейчас не эксплуатируются и находятся в запустении. Здесь ты попадаешь совершенно в другой мир. Старый терминал до сих пор держится, хотя давно уже считается пережитком эпохи. Между его кирпичными корпусами, построенными ещё в советские времена, тянутся коридоры-проезды с растрескавшимся асфальтом. Бывшие склады наполовину разобраны: где-то крыша провалилась, где-то остались только ржавые арки, поскрипывающие под порывами ветра. Между этими конструкциями даже днём царит полумрак: свет просеивается через дыры в металле, будто сквозь гигантское сито. Рядом — накренившийся портал старого кранового хозяйства, давно отрезанный от питания. Он похож на скелет исполинского зверя — хоть сейчас забирай в музей. Запах здесь тоже совершенно особенный — пахнет мазутом, сыростью и запустением.

Алишер тормозит в тупике. Затаив дыхание, смотрю не на него, а прямо — на бетонную рампу. Её края раскрошились, оголяя поржавевшую арматуру, но сама площадка широкая, скрытая от камер наблюдения современного терминала стенами двух полуразвалившихся складов. Место тихое, тёплое от нагретого солнцем камня и максимально уединённое. Мое сердце стучит так, что нет сил…

— Алишер, — взволнованно начинаю я.

— Тщ-щ-щ… Потом что угодно, ладно? — обрывает меня сбивчивым голосом. — Шелковые простыни, цветы, шампанское, Мальдивы и что там еще у вас, девочек, в списке? — шепчет, покусывая ухо. Я без весел плыву… Вздрагиваю, когда вжикает молния ширинки. Шуршит одежда, и он вкладывает мне в ладонь свою полностью готовую чуть влажную плоть.

— Я же не умею…

Знаю, звучит это довольно глупо, но…

— В моем сне ты справилась. Думаю, и сейчас не будет проблем. У тебя должок, помнишь?

Качаю головой, сдавленно посмеиваясь. Он жарко меня целует. Щиплет губами губы. А сам давит на рычаг, отодвигая кресло, чтобы вытянуть ноги. Меня потряхивает от эмоций. От волнения… И предвкушения. И похоти.

Устроившись поудобнее, Алишер с намеком легонько надавливает мне на затылок. Послушно сползаю вниз. Поджав под себя ногу, наклоняюсь к его паху. Лист металла стонет под ожесточенными порывами ветра. В ушах выбивает ритм пульс.

— Давай, малыш, ты же не хочешь опоздать на работу?

Он всегда так говорит! Не хочешь опоздать на работу? Обед вот-вот закончится... А сам затаскивает меня в какую-нибудь подсобку, не в силах дотерпеть до дома, и… Как говорится, дело молодое. И нет, не сказать, что мы только трахаемся. Мы видимся каждый день. Можем где-то поужинать или прогуляться по набережной. Я даже не могу сказать, что Алишер старается держать наши отношения в тайне. Нет. Но он их и не выпячивает, все же офис — не совсем подходящее место для демонстрации чувств. Тут я с ним согласна. Но однажды нас в несколько двусмысленном положении застал Ноа. Ничего такого — Алишер просто поправил мне воротник. Но судя по тому, как окаменело лицо Шульца, все он понял.

Мы много разговариваем. Порой до хрипоты. Я рассказываю ему о деде, родной станице. Он мне о том, как в детстве боялся кур, и о том, каково это — быть младшим сыном.

Иногда он остаётся у меня. Иногда я у него. Я учусь жить с ощущением, что меня как магнитом тянет к другому человеку. Наверное, это вполне можно назвать отношениями. Но мы никак их не зовем… И просто следим за тем, как дни складываются в недели, а мы всё глубже проникаем друг в друга: в привычки, в графики, в головы. Кажется, всё идёт к тому, что совсем скоро границы сметет окончательно. Я уже почти готова сказать ему те самые три слова… А это гораздо более интимная штука, чем…

Открываю рот. Он солоноватый. Вбираю глубже и, действуя по наитию — скользя туда-сюда, поднимаю взгляд. Страшно ли вот так беззаветно ему отдаваться? О, да.

— Кайф, малыш. У тебя божий дар.

Мне смешно от того, что в этой ситуации он умудрился приплести бога. Алишер стонет. Вибрации горла, очевидно, добавляют происходящему остроты. И так, под звуки его стонов, лязг металла и протяжные гудки сухогрузов, я отдаю ему всю себя. Под конец Алишер теряет всякую сдержанность. Мне остается лишь подчиняться, максимально расслабить челюсть и машинально сглотнуть, когда все заканчивается. Шмыгнув носом, опускаю голову на его голый живот. Окончательно сминаю задранную наспех рубашку. Он как кошку гладит меня по волосам, руша старательно уложенную прическу. А я так слаба, что не могу это остановить.

— Ох, блин! Мы точно опаздываем. Ну-ка…

Послушно выпрямляюсь в кресле. Стараюсь не обижаться на то, что мы опять куда-то бежим. Рабочий день никто не отменял, и я ни за что не стану пользоваться нашей связью для того, чтобы выторговать поблажки.

Достаю пудреницу. Подчищаю немного поплывший макияж. И без того пухлые губы сейчас выглядят еще больше. Я немного припудриваю их и ловлю краем глаза голодный взгляд Байсарова.

Ох…

Кладу одну ногу на другую. Это приятно… Закусываю истерзанную губу. Алишер хмыкает. Желая ему доказать, что не такая уж я лохушка, вызывающе замечаю:

— Вечером моя очередь.

— Я бы с радостью, — оскаливается Байсаров. — Но у нас семейный ужин. Надо уважить стариков.

— М-м-м… Ясно.

Я отворачиваюсь к окну, запрещая себе обижаться. Алишер ерошит волосы, продолжая вести машину одной рукой. Зачарованно гляжу на всякие браслеты и фенечки у него на запястье. Это же какой-нибудь Эрмес, да?

— Слушай, я бы тебя позвал. Но там же скука смертная… К тому же…

— М-м-м?

— Ты вообще не представляешь, в какой дурдом порой превращаются наши посиделки.

— Ты сам себе противоречишь, — с грустью замечаю я.

— В чем? — тут же заводится Алишер. Он вообще очень вспыльчивый — это я уже доподлинно понимаю. Я вообще, кажется, многое понимаю о нем, да. Замечаю и хорошее, и плохое. Ну, то есть моя любовь не такая уж и слепая.

— Дурдом и скука смертная — несовместимые понятия, — улыбаюсь я. — И не думай, ради бога, я не напрашиваюсь тебе в компанию. Высади меня вон там…

— Зачем? Я подвезу.

— Не надо. Вдруг кто-нибудь увидит? Сплетен потом не оберешься.

— Ты все-таки обиделась, — сощуривается Алишер.

— Нет.

— Да. Но мы всего месяц вместе. Куда нам торопиться, Эка?

— Совершенно некуда. Ты прав. Пусть все идет как идет.

Я улыбаюсь, пятясь по дороге. Алишер что-то говорит, но дующий с залива ветер относит его слова прочь. А еще секундой спустя я наталкиваюсь…

— Осторожней.

— Оу. Извини! Я не отдавила тебе ногу?

Шульц что-то отвечает, но у меня до того шумит в ушах, что я не слышу, что именно. Он переводит взгляд с меня на плавно отъехавшую от обочины машину Алишера и вздергивает бровь.

— Ну, теперь мне хотя бы все ясно.

— Да?

— Решила сыграть по-крупному? Жаль.

— Я не играю, — вызывающе вздергиваю подбородок. — И мне не нужна твоя жалость.

— Посмотрим, что ты запоешь, когда поймешь, что эта рыба тебе не по зубам.

Я не из суеверных, но чем дальше, тем сильнее меня пугает то, насколько все стало… нормально. В хорошем смысле. Раньше моя жизнь была как лента из сторис: перелистнул — и поехали дальше. Новая страна, новая работа, новая телка, новый проект. Ничего не держит, никаких якорей и почти никакой ответственности. Сейчас же все с точностью до наоборот, и какого-то хрена то, что должно меня триггерить, напротив, делает меня до усрачки счастливым.

Утро начинается с сообщения от Эки, и это лучший будильник. Ее фотка в провокационной кружевной пижаме бодрит лучше чашки кофе.

«Доброе утро. Тебя сегодня совсем не ждать? Или к вечеру вырвешься?»

«Постараюсь. Что-нибудь купить?»

«Нет. Но у меня стал подтекать кран. Глянешь? Или вызвать сантехника?»

«Гляну», — строчу я, хотя в жизни не чинил крана. Это вовсе не кажется мне проблемой. На ютьюбе полно видеоуроков. Научусь. Мне нетрудно. Мне даже нравится то, как постепенно закольцовывается ее жизнь на мне: подкинуть, встретить, купить продукты, что-то починить — всегда пожалуйста. Да, знаю, со стороны может показаться, что это совсем на меня не похоже. Но в то же время это очень похоже на того, кем я мог бы стать, не случись несчастья с Алишей.

С работой тоже происходит какая-то мистика. Ведь изначально я хотел совместить приятное с полезным. То есть чуть разгрузить брата, имея возможность подобраться поближе к Эке. Но чем глубже я погружаюсь в тему, тем интереснее мне становится. Мне нравится следить за тем, как подтягивается цифра оборота. Как выстраивается логика маршрутов. Как немцы, при всей своей правильности, начинают нервничать, если мы на шаг опережаем их предложения.

И да, эта подозрительная активность в тестовой ветке тоже будоражит. Как квест. Кто-то лазает в нашу песочницу, и мне жутко интересно, кто именно.

Уже несколько раз я ловил себя на мысли, что это и есть то самое дело, которым я мог бы заниматься до конца жизни. И вовсе не потому, что этого от меня ждет семья, а потому что меня действительно прет, мне в кайф, а не в обязаловку.

— Осторожно! — замечает проходящий мимо брат, хлопая меня по плечу.

— М-м-м?

— Ты так светишься, что буквально нарываешься на отцовский допрос, — поясняет Адиль.

Я хмыкаю. Чешу только вчера постриженную волосок к волоску щетину. Разговор прерывает детский писк. Мы собрались у старшего брата Адама — потому что погода располагает к посиделкам на улице, а из всей нашей семьи только у него частный дом. Ну, еще и у нашего двоюродного деда Хасана, чей отпрыск как раз и дает о себе знать. Все разговоры тут же сворачиваются, а взгляды обращаются к старейшине нашего рода, который, трепетно прижимая к себе одного из сыновей, что-то нежно воркует, успокаивая крикуна.

— Вряд ли блаженство, написанное на моем лице, перебьет блаженство на физиономии Хасана, — усмехаюсь я.

— Рождение близнецов сделало его счастливым, — соглашается брат.

— Ну, а вы с Миланкой когда?

— Попозже. Куда нам спешить? Сначала поживем для себя.

Киваю. Меня всегда восхищало то, что Адиль не боится идти не только против отца, но и против традиций. Он один из всего нашего огромного семейства выбрал свой путь, не связанный с семейным бизнесом. И мало того, подался в профессию, которая, по мнению нашего старика, вообще никуда не годилась для нормального мужика — в режиссеры. Да и потом Адиль каждый раз выбирал свой путь, не оглядываясь на то, что скажут. Влюбившись, женился на девушке не из наших, а теперь вот, отложил рождение детей на потом — что тоже не принято.

— Звучит как план.

С улыбкой наблюдаю за умильными лицами близких, которые бросились на помощь Хасану. Интересно, что бы сделала Эка, если бы была здесь? Тоже бы улыбнулась?

— Угу… Но ты съехал с темы.

— Какой?

— Кто она? Дело ведь в женщине?

— Откуда такие выводы? — хмыкаю, не сводя взгляда с коляски.

— У тебя на лице написано, что ты влюблен.

Отрицательно мотнув головой, вдруг ловлю себя на мысли, как, наверное, глупо отрицать очевидное. И замечаю:

— Есть такое.

— Ну и когда ты нас познакомишь? — шевелит бровями.

— Да погоди ты. Мы всего месяц встречаемся. Кому как не тебе знать, что начнется, если я приведу девушку?

— А-а-а, это да. Родителей до свадьбы лучше не вовлекать, — смеется Адиль. — Давай так… Я устраиваю показ для своих. Приходите вместе.

Растерянно поглаживаю щетину. Учитывая, что Адам в курсе, кто такая Эка, это может быть не лучшей идеей. Но тут, будто считывая причину моей неуверенности, Адиль продолжает:

— Адам с Лейлой мимо. Ей в последнее время нездоровится.

— Потому что Адам, похоже, опять сделал ей ребенка.

Адиль округляет глаза.

— Вот он дает! На месте Лейлы я бы уже отправил его на вазэктомию, — бросает со смешком.

— На твоем месте, — смеюсь, — я бы сказал Адаму спасибо, что он обеспечивает родителей внуками. Иначе вряд ли бы вам с Миланой удалось пожить для себя.

— И то так, — соглашается брат, широко улыбаясь. Вместе смотрим на приближающегося отца, на ноге у которого висит наша сестричка Ами.

— Холодает. Наверное, надо перебираться в дом, — говорит он, от души потягиваясь.

— Не, я уже отчаливаю, — встаю, делая сливку сестренке. Та забавно фыркает.

— Что-то быстро ты. Дела?

— Да. Пришла кое-какая интересная мысль… Хочу просчитать выгоду.

Отец вздергивает брови, несколько секунд в упор на меня глядя. Задумчиво кивает. И вот тогда я вижу то, чего давно не видел. В уголках его глаз появляется теплая, едва заметная улыбка одобрения.

— Не знаю, что с тобой происходит в последнее время, — говорит он, поглаживая Ами по волосам, — но это влияет на тебя самым положительным образом. Продолжай в том же духе.

Отец хлопает меня по плечу. И у меня начинает, как в детстве, чесаться в носу от слез. Откашливаюсь. Ведь я и в детстве не мог себе позволить расплакаться. А уж теперь и подавно.

Адиль, ставший свидетелем нашего разговора, не без ехидства произносит:

— Ну, всё, брат. Теперь ты любимчик месяца.

Я фыркаю, но не спорю. Для разнообразия можно побыть и любимчиком, а не белой вороной.

— Ты мне скинь, если что, где и когда твой показ…

— А, да, конечно. И пригласительные…

Прощаюсь с роднёй и, только когда закрываю дверь, понимаю, что улыбаюсь, как идиот. Все так хорошо, да, что даже страшно. Сажусь в машину и какое-то время просто сижу, глядя на подсвеченные окна Адамова дома, полного детского смеха и голосов взрослых, и сам не замечаю, что начинаю мысленно прикидывать, насколько хорошо сюда впишется голос Эки. Вот черт! Завожу двигатель. Мне нужно к ней. Сейчас. Потому что без нее, каким бы чудесным ни выдался этот вечер, все не так.

Прибавляю газа. Еду быстрее, чем стоило бы, но притормозить не могу. Считаю мгновения до нашей встречи. Представляю, как я вваливаюсь в её квартиру, ловлю Эку за тонюсенькую талию, прижимаю к себе, сладко впиваюсь в шею и… тут же бью себя по рукам. Она наверняка еще не отошла от моего нападения в доке. Там я был… чересчур настойчивым. Не дал ей ни секунды, чтобы привыкнуть. Не предложил выбора. Просто взял, что давно хотелось. И пусть она отвечала, пусть тянулась, стонала от удовольствия, давясь, это не отменяет факта, что это могло оказаться для нее слишком.

Паркуюсь у её подъезда. Поднимаюсь, вибрируя от нетерпения. Открываю дверь свистнутым накануне ключом. Эка выскакивает из комнаты, сжимая в руках скалку. Волосы небрежно собраны на макушке, щеки горят…

— Алишер?! Как же ты меня напугал!

— Извини. Об этом я не подумал.

— Ничего! — улыбается. — Рада, что ты пришел… А ключи…

— У меня побудут. Ничего?

Эка закусывает губу. И глядя мне в глаза, ведет головой из стороны в сторону, неуверенно обнимает. Эх, если бы она только знала, насколько мало во мне осталось выдержки — вряд ли бы стала так рисковать.

Обнимаю ее в ответ и нехотя отстраняюсь. Эка делает вид, что все в порядке, хотя дыхание у неё сбивается.

— Как посидели с семьей? — спрашивает она, убирая с дивана плед.

— Да как обычно, — усмехаюсь я. — Кстати, Адиль приглашает нас на премьеру. Ну, то есть как? Скорей это будет предпремьерный неофициальный показ для своих.

Глаза Эки радостно вспыхивают. Лицо освещает широкая улыбка. Она неосознанно делает шаг ко мне.

— То есть ты хочешь, чтобы мы пошли вместе?

— Именно это я и сказал, нет? — улыбаюсь. Эка широко распахивает глаза и часто-часто кивает.

— Ой! А что подумает Адам? Или его там не будет?

— Да все равно мне, что он подумает. Хотя ты права, они с Лейлой — мимо. Как я понял, ей все еще нездоровится.

— Бедненькая! — искренне сопереживает моей невестке Эка, забираясь ко мне на колени.

— Она особо не жалуется.

— Слушай, а это вообще нормально… ну… у вас?

— Что именно?

Эка ерзает, явно не решаясь задать, волнующий ее вопрос.

— Что ваши женщины… Кхм… Всегда ходят беременные?

Она такая потешная — красная, всклоченная, будто этот вопрос требовал от нее немалых усилий. Впрочем, это мне в ней и нравится — как бы ей не было неловко, она лучше уточнит, если чего-то не понимает, чем станет додумывать всякий бред.

— Нет, Эка. Все очень индивидуально. Мать с отцом хотели много детей — и родили троих, а потом еще удочерили девочку. Адам с Лейлой тоже кайфуют, размножаясь. А вот Адиль с Миланой никуда не спешат. Они люди творческие, все в делах, в проектах... Им не до детей. Да и Милка еще маленькая. Алишер ее буквально со школьной скамьи взял. Какие ей дети? А ты чего интересуешься? — бросаю на Эку подозрительный взгляд.

— Да так, на будущее… Я же не знаю ваших обычаев.

— Как я уже сказал, обычаи — не главное. Гораздо важнее то, чего мы сами хотим. Вот, например, ты хочешь ребенка?

— Нет! Ты что? — искренне пугается Эка. — У меня ипотека, работа…

— Ну, и я не хочу. А если что-то изменится, ты узнаешь об этом первой.

Эка кивает, соглашаясь с моими аргументами. Отходит к дивану.

— Так когда, говоришь, эта премьера?

— Да я и сам точно не знаю. Алишер обещал прислать приглашение. В любом случае, это будет вечером. Успеем.

— Да?! Может, ты и успеешь! А у женщины знаешь сколько времени уходит на сборы?! — возмущается Эка, падая на диван.

— Не парься. Ты красивая, что ни надень.

— Правда? — улыбается. — Считаешь меня красивой?

— Это мягко сказано. Ты у меня охрененная.

Подползаю поближе к ней. Телом раздвигаю ноги. Пока все довольно невинно. Но глаза Эки теряют фокус, а тонкая венка на шее начинает биться гораздо чаще.

Обхватываю ладонью ее щиколотку. Большим пальцем поглаживаю косточку. Крылья носа дергаются, учуяв мускусные нотки, живо проступившие в ее аромате. Потекла девочка. Я еще ничего не делал, а она потекла.

Стремительно веду вверх по ноге, сдвигаю ластовицу трусиков и вдавливаю пальцы во влажную раскаленную плоть. Но даже этого мало. Я хочу ощутить ее вкус. Хочу губами почувствовать, как она вибрирует и дрожит. Как набухает, сочась, будто спелый плод.

Ни в чем себе не отказываю. Наклоняюсь ниже и… натурально ее жру. Эка так забавно реагирует. Мне нравится, как стыдливая девочка в ней борется с разбуженной мной нимфоманкой.

Она такая чувствительная, что ей хватает какой-то пары минут, чтобы затрястись, забиться в моих руках, выгибаясь и вдавливаясь пятками мне в плечи. И такая ее реакция делает меня абсолютно сумасшедшим. Я стягиваю брюки и врываюсь в жаркое сокращающееся нутро, не помня, где я и кто я.

Рывок, сжатие, рывок… И все. Волна, рожденная где-то внизу живота, накатывает, бьет по мозгам, высекая из глаз яркие искры. Я начинаю спускать, содрогаясь всем телом. В процессе что-то щелкает, я все же успеваю сообразить, что косячу, и выскальзываю. Понять бы только, вовремя или нет…

— Алишер, — сипит Эка, испуганно глядя в мои глаза.

— Я накосячил, да?

— Ты у меня спрашиваешь? — несколько истерично смеется она. Я в ответ улыбаюсь, касаюсь ее лба губами, прислушиваясь к своим чувствам.

— Прости. Совсем от тебя крышу сносит…

— Я… Могу выпить таблетку экстренной контрацепции, — неуверенно замечает Эка.

Наверное, это самый лучший вариант. Но стоит ли оно того? Ведь я мог успеть, а такие пилюли — настоящая отрава. Рисковать ее здоровьем только потому, что я тупорылый осел? Не думаю, что это правильно. Да и в ее голосе нет никакой уверенности. Она как будто ждет, что я отброшу эту идею.

— Просто вымойся хорошенько на всякий случай. Думаю, я успел.

Я все сильней утверждаюсь в мысли, что влюбленным нужно давать больничный. Хотя бы на период острой фазы, но все же давать. Как сосредоточиться на рабочих моментах, когда после вчерашнего вечера тело до сих пор в сладкой истоме? Я будто выпила литр дедовой вишневой настойки — абсолютно пьяная. Стоит закрыть глаза — и опять чувствую горячие руки Алишера, его голос у самого уха, его… Ага, это лучше не вспоминать, я же на работе!

Кстати, о деде. Я ведь так и не решила — приеду ли к нему или нет. Мать с отчимом уже собирают вещи, а я… Эх! Сажусь за компьютер, открываю таблицы. Но толку? Я как баран на новые ворота смотрю на экран, не в силах вспомнить, на каком ID остановилась. Улыбаюсь, будто блаженная.

«Эка, соберись, в первую очередь ты взрослая женщина, отличный профессионал, а не влюблённая без памяти клуша», — шепчу себе. Помогает ровно на пять секунд. Пока не приходит письмо. Точнее, уведомление о том, что с моего рабочего профиля был выполнен запрос к тестовой ветке. Бред какой-то! Я моргаю. Открываю журнал действий. Ледяная волна пробегает вдоль позвоночника. Когда это случилось? В десять? В одиннадцать вечера? Я в это время… Я занималась совсем другими вещами, никакого компьютера рядом не было и в помине.

Горло пересыхает.

Это похоже как на попытку выгрузить какой-то фрагмент данных, так и на банальный глюк. Или Ноа что-то тестировал, забыв перелогиниться? Вариантов на самом деле масса.

Я невольно оглядываюсь.

Шульц сидит у себя, погруженный в работу. Мне неловко его отвлекать. Если честно, я бы вообще предпочла свести наше взаимодействие к минимуму, но я не могу оставить эту странную ситуацию без внимания.

— Ноа? Можно тебя на секунду?

— Да, конечно.

— Ты вчера работал в тестовой ветке? Может, случайно зашел через мой профиль?

Он на секунду поднимает глаза и недоуменно моргает.

— Эка, если бы я пользовался твоим профилем, ты бы об этом знала.

И улыбается открытой, я бы даже сказала, снисходительной улыбкой. Ну… Собственно, я его понимаю. Мой вопрос звучит довольно странно. Зачем бы он стал это делать? Но как еще объяснить этот лаг — не знаю. Может, спросить у Алишера, что это могло бы быть? Он наверняка что-нибудь подскажет.

— Да, точно, — мямлю я, виновато пожав плечами.

— Что-то случилось? — уточняет Ноа, пристально вглядываясь в мое лицо. От необходимости объяснять меня отвлекает треньканье телефона. Я бросаю взгляд на экран.

Алишер:

«Ты не забыла, что вечером у нас с тобой светский раут?»

Такое забудешь! Да у меня ноги подкашиваются, стоит вспомнить, куда мы с ним собрались. Там же наверняка будут сливки общества и всякая богема. Как я впишусь в эту компанию? Найду ли общий язык с братом Алишера? Мне бы хотелось, потому что из его рассказов я знаю, насколько они близки.

— Нужно ответить, — взмахнув зажатым в руке телефоном, выхожу из кабинета Шульца.

«Не забыла. И официально заявляю, что это жестоко — дать мне меньше часа на сборы».

«Время показа назначал не я. Но можешь высказать свои претензии Адилю — я не против».

С губ срывается испуганный смешок. Ох уж шутник! Интересно, он реально думает, что я начну наше знакомство с претензий? Ха-ха. Откладываю телефон и падаю в кресло. И все же, что это за фигня? Выглядит подозрительно. Или зря я себя накручиваю?

«Заеду за тобой в семь тридцать. У консьержа тебя будет ждать сюрприз. Не забудь забрать».

Я хихикаю. И все тревоги разлетаются прахом. Плевать на лаги. Плевать на глюк. Плевать на то, что сейчас внутри что-то еле заметно зудит, как предупреждение. Сегодня гораздо важнее мы. Я и он. И любовь, от которой перехватывает дыхание.

В остальном рабочий день проходит без эксцессов. В коротких перерывах пытаюсь выведать у Алишера, что за сюрприз он мне приготовил, но он не колется. Домой еду, подпрыгивая от нетерпения. От метро едва ли не бегу.

— Добрый день, Анна Сергеевна, мне тут кое-что оставили.

— Какая квартира? — строго смотрит поверх очков консьержка.

— Сто восьмая, — растерянно бормочу я.

— Вот, возьми в углу. И на будущее имейте в виду, у меня здесь не склад! Заказывайте доставку ко времени, когда сами дома.

Даже грубость бабульки не портит моего хорошего настроения. Пакет, который меня ждет, просто огромный!

— Конечно. Извините…

Любопытство заставляет меня начать распаковку еще в лифте. В квартиру вваливаюсь, изрядно зарывшись в упаковочную бумагу. Изумительного качества трикотаж и шелк… Отбрасываю крышку. Так и есть. Алишер презентовал мне комплект белья и закрытое полностью платье, которое выглядит даже скромно, но ровно до тех пор, пока я не помещаю в него свои роскошные формы.

— Ух ты! — закусив губу, с восторгом кручусь перед зеркалом. Это действительно я! Как красиво. И что главное, невычурно. Вряд ли кто скажет, что я как-то особенно готовилась, желая произвести впечатление.

Примерка отнимает больше времени, чем я рассчитывала. Стаскиваю платье и на всех парах несусь в душ. Мою голову и торопливо сушу волосы. На макияж совершенно не остается времени. Но для таких случаев у женщин существует настоящая палочка-выручалочка — красная помада. Стоит ей накрасить губы — и все. Вечерний образ готов.

Справившись, бросаю панический взгляд на часы. К счастью, Алишер немного опаздывает. Уже гораздо спокойнее провожу щеточкой по бровям и прохожусь, где надо, бронзером. Проходит еще пятнадцать минут. Мы уже конкретно опаздываем. Я как раз раздумываю, а не позвонить ли мне Алишеру, когда раздается долгожданный звонок в дверь.

Я открываю, широко-широко улыбаясь, но улыбка меркнет, когда я замечаю, что он не переоделся.

— Ой, а ты чего, так и не попал домой?

Алишер окидывает себя странным взглядом.

— Да… Не попал. Задержался на работе.

Он говорит, а сам глядит на меня с такой пристальностью, что мне становится не по себе.

— Тогда пойдем? Вот-вот уже все начнется. Думаю, твой брат простит, что ты придешь в помятом костюме.

— Да-а-а. Слушай, Эка, а тебя как вообще… все устраивает?

— В каком смысле?

— В прямом. Тебе всего хватает? Или я мало в тебя вкладываюсь?

Хлопаю глазами, не очень понимая, с какого перепугу он решил прибегнуть к таким формулировкам. С чего вдруг решил, что я жду, что он будет вкладываться? Только потому, что я радовалась, принимая его подарки?

— Более чем, — стараясь себя не накручивать, улыбаюсь я. — Но мне бы было достаточно, — пожевав губу, я все же несколько взволнованно замечаю, — твоей любви.

— Любви, — повторяет Алишер странным голосом, будто пробуя это слово на вкус. — А ты сама… Ты сама меня любишь?

— Очень, — сиплю я, ныряя в его объятья. Какие-то не такие. Жесткие… И совсем непривычные.

Я в туфлях на высокой шпильке, и потому мы почти одного с ним роста. Взволнованная его поведением, встаю на носочки и трогаю плотно сжатые губы Алишера своими. И он тут же сметает меня ураганом. Набрасывается, как оголодавший. Задирает подол дорогущего платья. Толкает к тумбочке. Я только успеваю это отмечать короткими вспышками стоп-кадров. Как он раздвигает мои бедра. Как одну ногу кладет на плечо и, пользуясь тем, что я в чулках, сдвигает трусы в бок и врывается в меня одним длинным резким толчком. Как с тумбочки падают ключи, сумка и флакончик духов. Как я впиваюсь в его шею ногтями, а зубами вгрызаюсь в плечо, метя его точно так же, как он меня метит. Как мы стонем. Хрипим, отдаваясь внезапно охватившему нас безумию. Как я заканчиваю. И тут же кончает он.

От эмоций ведет и потряхивает. Это хорошо. Это сладко. Это… как-то неправильно. И я без понятия, что меня заставляет так думать, ведь порой страсть настигала нас в гораздо более смущающих обстоятельствах. Мы оба молоды и не всегда можем контролировать вспышки похоти, застигающие нас в самые неожиданные моменты.

— Значит, любишь, — толкается во мне, разгоняя жидкий огонь.

— Да… Очень, — обнимаю ладонями его скулы и целую-целую-целую в какой-то странной агонии. Будто боюсь, что больше такой возможности у меня не будет.

— И е*у я тебя вроде неплохо, а, Эка? Качественно.

— Да-а-а…

Послушно киваю, зная, что порой его заводят похабные разговорчики.

— Так какого же черта, Эка, ты сливаешь инфу? Чего тебе не хватает? Бабок?!

Алишер отталкивает мои руки так резко, что, не удержавшись, я бьюсь затылком о стену. И я не знаю, что меня потрясает больше — его обвинения или этот удар. От которого у меня из глаз сыплются искры.

— Что молчишь? Скажи что-нибудь!

— Что? — сиплю я, вообще не понимая, что происходит.

— Придумай! Например, что тебя заставили… Ну?! Скажи! Меня заставили, Алишер, я, сука, не виновата!

Он бьет в стену кулаком. На его перекошенное лицо страшно смотреть.

— Я ничего не понимаю…

— Что, правда? Значит, сливая данные, ты даже не понимала, что делаешь? — рявкает он, и от его голоса меня пробивает мелкий озноб.

— Какие данные?.. — шепчу, не узнавая свой голос.

Алишер смотрит так, как будто видит меня впервые. Одергивает одежду и резкими, какими-то обрывочными фразами рассказывает о том, как они с СБ ловили меня на шпионаже.

А я и слышу его. И не слышу. То есть как это… То есть он был со мной и все время в чем-то подозревал? Этот момент для меня так важен, что я, прервав поток его обвинений, хрипло уточняю…

— А ты думала, мне от похоти отшибло мозги?! Знаешь, сколько лет тебе светит, если я дам ход делу?

— Я ничего не делала. Уверена, это можно как-то проверить, — шепчу я. — В конце концов, под моим логином мог зайти тот же Ноа. У которого, как ты знаешь, есть все причины, чтобы меня подставить.

— Думаешь, я его не проверил?!

— Думаю, мне уже все равно. Пожалуйста, уходи…

— Мы не договорили!

— Разве ты сказал еще не все, что хотел? Или у тебя остались еще какие-то обвинения?

Я слизываю с губ непонятно откуда взявшиеся слезы, ощущая, как тело начинает содрогаться от охватившей меня колкой дрожи.

Наши взгляды встречаются.

— Эка… — в глазах Алишера мелькает сомнение.

— Уйди, — всхлипываю я. — Пошел вон отсюда!

Я выталкиваю его за дверь с непонятно откуда взявшейся силой. Закрываюсь на замок и, заткнув рот ладонью, чтобы не завыть в голос, сползаю на пол. Ужасно… Просто чудовищно. У меня болит душа, от рыданий рвутся в клочья легкие. Все было так хорошо, так почему вдруг стало так плохо? За что-о-о?!

Мне становится мало воздуха. Стены квартиры давят, я накидываю пальто и в чем была бегу прочь из дома. Не помня себя, нарезаю круги вокруг квартала. Отдаляясь и приближаясь, и снова увеличивая расстояние. И только когда ноги начинают гудеть, без сил возвращаюсь домой. Сажусь на скамейку. Сунув руки в карманы, опускаю взгляд к носам безнадёжно испорченных туфель. Видок у меня еще тот.

— Извини, ты не против, если я присяду? — раздается вдруг голос с довольно сильным акцентом.

— Против, — хриплю я содранным от слез горлом. — Мне не нужна компания.

— А по-моему, нужна, и очень. Поделишься своей бедой? Возможно, я смог бы помочь.

— Вы адвокат?

— Нет.

— Тогда, может, у вас есть связи в прокуратуре? Видите ли, только что мой парень и босс по совместительству обвинил меня в промышленном шпионаже.

Я говорю резко, язвительно, вымещая на постороннем, ни в чем не виноватом иностранце боль, которую мне причинил Алишер. А еще злость. Дикую… Раздирающую что-то светлое во мне на части.

Лицо мужика, явно не ожидавшего такой исповеди, надо видеть! Со смешком прячу нос в воротнике. Есть слабая надежда, что он не разобрал моих слов. А если разобрал — вообще пофиг. Мы с ним никогда больше не встретимся!

— Я так понимаю, повода для этого не было?

— Как сказать. Он считает, что был. Но это неправда.

— Если так, то не расстраивайся. Не плачь, да? Все наладится. Я тебе обещаю.

— Вы? А, ну раз так, то конечно, — замечаю с насмешкой.

— Зря ты так. Я слов на ветер не бросаю. Никто не имеет права обижать мою дочь. Даже если она меня знать не хочет.

Родная станица встречает меня так, как умеет только она: теплым ветром, пахнущим тиной, прошлогодней травой и широкой, разлившейся до горизонта рекой. Мы с дедом сидим в лодке, привязанной к коряге в стороне от основного русла. Тут рукав поменьше, вода тише, и велик шанс, что рыба прячется именно здесь. По краям чернеют затопленные кусты, торчат из воды кривые ветки, в камышах крякают утки. Где-то дальше, на лимане, орут чайки и хлопают крыльями бакланы, опускаясь на гладкую, как стекло, воду.

Как загипнотизированная, смотрю на свой красно-белый, с дурацким пером наверху поплавок. Вода лениво поднимает его, опускает, прячет тонкую белую палочку в прозрачных волнах. Дед недовольно пыхтит — клева сегодня нет. А мне все равно. Мне вообще не рыба нужна — мне нужны эта тишина и родной человек рядом. Все это дает надежду, что моя жизнь не схлопнулась, а просто откатилась к началу...

Слева тянется сплошная стена камыша. Между стеблями пробегают солнечные зайчики, где-то всплескивает что-то крупное — то ли щука гоняет малька, то ли бобёр хозяйничает. Над головой низко, почти касаясь воды, пролетают две цапли. Дед ворчит — вот, мол, кто отбирает у честного человека его плотву…

— Свиристелка, ты на поплавок-то смотри, а не ворон считай, — бурчит он, перекидывая кашу из ладони в ладонь и аккуратно слепляя новый шарик прикормки. — Вон как его болтает.

— Это волна, — возражаю я, осторожно упираю локти в бортик лодки и немного меняю позу. Не особо помогает, если честно. От долго сиденья на жесткой скамье все тело неприятно затекло.

— Не ерзай.

Да, это я зря. Затаиваюсь, поплавок дергается, разгоняя круги на воде. И меня будто телепортирует в тот кошмарный и одновременно с тем странный день.

«Никто не имеет права обижать мою дочь».

Наверное, этот момент я буду помнить до конца жизни. И не потому, что это прозвучало как в дешевом сериале. А потому что сказанное произвело на меня эффект брошенной прям в лицо свето-шумовой гранаты. Я даже не сразу поняла смысл слов — мало ли, человек — иностранец. Он же явно хотел сказать что-то другое. Правда?

«Какую еще дочь?» — пролепетала я, и только потом до меня дошло, кого он имел в виду.

Меня накрывает заново. И вот я опять стою перед ним, опухшая от слез. А он, словно бы растерявшись, раз за разом повторяет:

— Ну, все, все, Эка… Ты чего? Дай-ка ключи… Какой этаж?

К тому моменту, как мы поднялись ко мне, истерика несколько успокоилась. Квартира встретила нас тишиной. Отец (господи-ты-боже-мой!) огляделся. Что-то в его взгляде показалось мне странным. Впрочем, странным в тот момент мне казалось в принципе все. И еще… нереальным.

Я поставила чайник, не зная, о чем говорить дальше. На самом деле у нас ведь совершенно не было общих тем. Ну, что он обо мне знает?! С чего начинать рассказ? С первых детских воспоминаний? Они не очень веселые. Мне вообще казалось, что в моей жизни больше не будет радости. Никогда.

От этой мысли я начала реветь так, что свело горло. Мне было жаль себя, жаль мои глупые мечты и растоптанные чувства. Мне было и страшно, и стыдно, и обидно — все сразу. И почти все равно, что я вот так, абсолютно, блин, по-дурацки вела себя на глазах у совершенно чужого мне человека.

— Ну, все-все, достаточно, — он присел рядом со мной. — Скажи только, как я могу помочь твоему горю? Чего ты хочешь?

Я всхлипнула, утирая нос тыльной стороной ладони.

— Домой. Я хочу домой. В станицу. Прямо сейчас.

В принципе, я сказала это просто так… Совершенно не рассчитывая на то, что этот странный человек, мой отец, исполнит мое желание. Это казалось мне совершенно, блин, нереальным. Но, как выяснилось, не для моего отца.

— Хорошо. Тогда собери самое нужное. Мне нужно сделать звонок.

— Вы серьезно, что ли? — икнула я.

— Ты же этого хочешь, — развел он руками.

— Да, но… Как же моя работа?

— Об этом не волнуйся. Я все улажу.

И все закрутилось с такой скоростью, что дальнейшие события понеслись вперед как в ускоренной перемотке. Отец вышел в коридор, набрал чей-то номер, переходя на прекраснейший английский. А я как дура застыла с отвисшей челюстью, в попытке как-то осмыслить, что этот уверенный властный голос мне не чудится.

Через двадцать минут, которые мы провели в разных комнатах, пока я собирала чемодан, отец сообщил из-за чуть прикрытой двери:

— Все готово. Можем ехать.

Я ожидала чего угодно. Но не того, что шикарный автомобиль отца привезет нас прямиком в аэропорт, где меня будет ждать собственный бизнес-джет.

«Подсекай!» — громовой голос деда возвращает меня в лодку. Я вздрагиваю, едва не выронив удочку. Поплавок камнем уходит под воду.

— Да ё-моё, — дергаю удочку вверх. Поздно. Пусто.

Дед покачивает головой, но его голос звучит добродушно:

— Все утро ты в облаках витаешь.

— Да просто спать хочется, мы же в такую рань подхватились, дед…

— И правильно сделали! Жаль, Жорик решил дождаться, когда Лариска проснется. Какой днем клев?!

— Да его и утром нет. Всего-то две плотвички поймали.

Мелюзгу, которую мы с дедом сразу же выпускаем, я не считаю.

— Тьфу! Ты права. Не будет уже толку, давай возвращаться…

Сворачиваемся. Солнце поднимается выше, вовсю припекая в спину. Вода светлеет, на волнах разливается золото. Лодка лениво скользит пузом по широким водным просторам. Мы выходим из тихого рукава в более открытое место: тут течением подмывает глинистый берег, обнажая, как коржи торта, слои земли. В мокрой глине блестят корни и ракушки, вверху, на самом краю, растет прошлогодний камыш, за которым при желании уже можно разглядеть крыши домов, а слева лиманы тянутся. Тростник стоит высоким частоколом, в просветах видны зеркальные плёсы. Над ними низко кружат чайки, что-то высматривая, и время от времени падают в воду белыми камнями. По бревну, выброшенному на мель, чинно шагает бекас. Я свешиваюсь с борта, окунаю руку в студеную воду и думаю о том, как же круто может поменяться человеческая жизнь! Еще вчера я сидела в своём офисе, ковырялась в таблицах и думала о свидании. А сегодня — река, удочки, дед, соленый ветер… И отец, о котором не получается забыть, как ни пытаюсь.

Меня тревожит и сам факт его появления в моей жизни. И то, что он может вот так, в один звонок, организовать джет. Ведь это прямо говорит о том, что мой родитель — человек небедный. Тогда почему же я росла в условиях вечной экономии? Почему дед тянул меня один, вкалывая на двух работах, махнув рукой на собственное здоровье, отдых и личную жизнь?

От этой мысли у меня начинается настоящая чесотка. Нельзя же быть такой сволочью! Нельзя сидеть на миллионах, когда твой ребенок, желанный или нет — без разницы, возможно, голодает. Да и не похож совсем мой отец на человека, который мог бы так поступить — вот в чем дело! И тогда во весь рост встает уже другой вопрос. Могли ли деньги, если он их давал, тупо до меня не дойти? Могли ли они раствориться в руках матери? О, да… И от того, что я ни на миг не засомневалась, отвечая на этот вопрос, становится мерзко — что же за детство у меня было?

Ой, ладно тебе! Как будто сейчас лучше… — одергиваю себя и остывшей в воде рукой касаюсь разгоряченного лба.

Дедов дом подбирается постепенно: сначала вылезают из-за берега верхушки деревьев, потом показывается покатая крыша. И вот уже лодка касается днищем мели. Дед ловко разворачивает её носом к старому, но еще крепкому причалу, который он соорудил ещё в те времена, когда я ходила пешком под стол.

Мы выходим на берег. Земля под ногами пружинит — жирная, напитанная водой. Где-то за домом истошно орёт петух, дедов пес Бандит, почуяв нас, выскакивает из будки, вертит хвостом так, что тот, ей богу, вот-вот отвалится, прыгает лапами мне на колени. Я смеюсь, отталкиваю дурного.

Дед относит снасти в сарай, а я, вытирая ладонью вспотевший лоб, захожу прямо в дом. В сенях пахнет сушёной мятой, стиркой и чем-то жареным. На кухне хозяйничает мама. Стоит у плиты в роскошном домашнем костюме, волосы собраны в пучок. На плите шкворчит сковорода, в воздухе витает запах лука и чего-то копчёного.

— О, Жор, смотри, наши рыбаки вернулись! — улыбается она, бросив на меня быстрый взгляд. — Как улов?

— Да голяк полный. Только зря в такую рань подхватились.

— Ну, тогда мой руки и помогай. Надо салат дорезать. Я на вас не рассчитывала.

Я подхожу к раковине, теперь встроенной в столешницу. Сейчас-то тут установлен современный смеситель с водонагревателем. А я еще помню самодельный умывальник, под которым стоял обычный эмалированный таз. Зимой вода там была холодная, до онемения пальцев.

Закручиваю кран, вытираю руки чистым, пахнущим мятой полотенцем. И сколько я не отгоняю от себя мысли, одна не на шутку меня терзает…

Беру нож, доску. Пододвигаю миску с мытыми овощами и будто бы вскользь замечаю:

— Кстати, забыла тебе сказать… Отец меня все же нашел.

Мама медленно оборачивается.

— В смысле — нашёл? — ее голос срывается, а глаза начинают бегать, только лишний раз убеждая в том, что ей есть что от нас скрывать. Неспроста же она даже с дядей Жорой поссорилась!

— В прямом. Подошёл ко мне у дома, — я пожимаю плечами, стараясь не смотреть слишком пристально. — Мы поговорили. Он отвёз меня в аэропорт. Организовал перелёт сюда.

— Перелет, значит? Ну, да… Он тот еще показушник. Любит бросать пыль в глаза.

Игнорируя ее яд, я принимаюсь нарезать огурец.

— Он сказал, что платил щедрые алименты.

Это чистая импровизация. Ни о чем таком у нас речи не заходило. Но мне достаточно того взгляда, которым отец окинул мою квартиру, чтобы сложить два и два — он так явно недоумевал, почему я живу настолько скромно. Теперь-то, когда я немного отошла от первоначального шока, это ясно как божий день.

А чтобы понять, насколько я близка к правде, достаточно взглянуть на маму. Что я и делаю, резко поднимая ресницы. На миг в ее испуганно распахнутых глазах мелькает паника, нет, настоящий животный ужас. Чтобы его скрыть, мать резко отворачивается к плите, делает вид, что проверяет, не подгорает ли. Но поздно… Я увидела правду.

— Как. Ты. Могла…

— Не понимаю, о чем ты! Ну, да… Он давал какие-то копейки. Их ни на что не хватало.

— Ты врешь, — завожусь я. И ведь дело совсем не в деньгах, отнюдь! Дело в чувстве собственного достоинства, по которому регулярно прохаживались в школе и во дворе, высмеивая мою скромную одежду и бедность. В возможностях, которые я упустила.

Я отбрасываю нож, недорезанный огурец и, подойдя к матери, силой заставляю ее обернуться. В ушах шумит. Мне хочется… не знаю… возможно, сделать ей больно. Ударить… или… Срывающимся голосом я хриплю:

— Я сейчас у тебя спрошу. А ты ответишь правду. И только посмей мне соврать, мам! Вот только посмей… Ты не хотела, чтобы мы встретились с отцом, из-за боязни, что я узнаю о том, что ты промотала деньги, которые он оставил на моё воспитание?

Слова стихают где-то под потолком. На нас обрушивается плотная тишина, которую не смеют нарушить ни лай собак, ни вопли петуха. Только яичница шкворчит на плите, да часы на стене тикают. Мама смотрит на меня, и я вижу, как эмоции на ее лице сменяют одна другую. Ее плечи обваливаются. Взгляд уходит в сторону. Она опирается ладонью о стол, словно ноги ее не держат. А мне плевать. Мне не жалко ее ни капельки.

— Куда ты спустила деньги? На что?! Ты, конечно, бухала, да… Любила красивую жизнь… Все на нее уходило, что ли? На нее?! — недоверчиво трясу головой. Рыдания мучительным спазмом сжимают горло.

— Меня обокрали…

— Ну, да, — смеюсь, запрокинув лицо к потолку. А слезы катятся по лицу. Как же так? Одно к одному… Разве я выдержу?

— Это правда! Помнишь Толика? Он меня облапошил. Представился бизнесменом, показал план… Чертежи. Предложил вложиться в строительство гостиницы… Убедил, что деньги должны работать…

Помню ли я Толика? Нет. В ее жизни было слишком много мужчин, чтобы я могла их запомнить. Отступаю на шаг, судорожно тру виски. Зачем я вообще спросила? Какая разница, куда она дела мои алименты? Мне не вернуть детства, не сделать его счастливее...

Бессильно свесив руки, пячусь к двери. Поворачиваюсь. Оказывается, дядя Жора без зазрения совести подслушивал наш разговор. Мать, осознав это, охает. Ну, да… Она боится, что тот вытурит ее, непутевую, взашей, и она останется на старости лет одна, без средств к существованию. И это тревожит ее даже больше, чем мое моральное состояние.

С губ срывается смех.

— Я чего пришел, — чешет в затылке отчим. — Там тебя спрашивают… Выйдешь?

Воздуха в легких — ноль. Сердце колотится так, что у меня трещат ребра и накатывает тошнота: от злости — то ли на себя, то ли на нее. От того, что сколько бы ни смотрел в ее глаза, так и не смог разглядеть в них лжи.

Спускаюсь по лестнице, придерживаясь за перила рукой. Ноги подкашиваются, словно я в дешевой мелодраме. Прохладный ветер хлещет по щекам, но не отрезвляет. Сажусь в машину. Нажимаю на газ так резко, что взвизгивают шины колес. Дыхание срывается. Может, и правда случилась ошибка?

Если она виновата, почему смотрела на меня так, будто это я все разрушил? Если не виновата… Ой, да бл**ь, быть такого не может! Мы все перепроверили миллион раз, перед тем как я к ней сорвался.

Давлю на газ еще сильнее, и тут же упираюсь носом в хвост ежедневной вечерней пробки, тянущейся на съезд к объездной. Бездействие убивает. Я весь вибрирую — во мне столько энергии, что хоть сейчас подключай городские сети. Набираю эсбэшника.

— Ильяс, ты сейчас где? — и, не дав тому слова вставить, командую: — Дуй в офис, надо еще раз все перепроверить.

Возражения подчиненного, который и так дневал и ночевал в офисе в последние дни, даже не слушаю.

В офисе никого. Эхо гуляет по коридору. Постепенно к переговорной, где я засел, подтягиваются парни. Один из них, видимо, самый борзый, проходя мимо, бросает хмурый взгляд на часы. Плевать. Им платят сверхурочные.

Ильяс плюхается в кресло напротив.

— Что за переполох? Я могу все-таки дать ход делу?

— Нет. Ты можешь еще раз все перепроверить, — жестко замечаю я. — С нуля. Каждый байт. Каждую запись. За сутки, за неделю, за месяц. Я уверен, что мы что-то упустили.

Ильяс кивает, но по глазам вижу, что он считает мои команды банальной придурью, и молчит лишь потому, что я сын своего отца — спорить со мной себе дороже.

— Что? Мы же все проверили...

— Значит, проверьте еще раз.

Голос рвет горло. Но я не могу иначе. Если я ошибся… Господи, если я ошибся…

Меня бросает то в жар, то в холод.

Ильяс жестом подзывает еще двоих. Они быстро рассаживаются по станциям, тишину нарушает мерный рокот клавиатуры. На мониторах всплывают логи, графики, доступ к панели. Все это мы уже проходили, да…

— Что мы хоть ищем?

— Я тут подумал, что кто-то мог подвязаться к ее аккаунту с внутреннего туннеля?

— Если только к тому, что используется для технического тестирования. Но доступ к нему ограничен.

Меня мутит.

— Я почти на сто процентов уверен, что это Шульц. Найди мне доказательства.

— Да ты что, Алишер? На кой им ставить под угрозу такой контракт? В чем логика?

Я тру виски.

— Логика? А ты ее не ищи, здесь не логика — главное.

— А зачем тогда ему подставлять эту девку? — вскидывает брови Ильяс. Меня же перекашивает. Да так, что до эсбэшника что-то начинает доходить. — А… То есть… Ясно. Понял. Не дурак. Ищем.

Коршуном кружу вокруг Ильяса и парней. Если увижу, что они спустя рукава подошли к моей просьбе, решив, что это блажь, отчаянная попытка обелить женщину, на которую у меня виды, — хана им. Но вроде никто не филонит. И ближе к утру Ильяс, наконец, щелкает пальцами:

— Ты оказался прав. Туннель был открыт с тестового узла. Но доступ сделан маской, не соответствует вашему устройству. Вход сгенерирован искусственно.

— То есть… — сиплю я, а Ильяс кивает.

— Кто-то воспользовался логином стажерки. Но технически это был подменный запрос.

Я закрываю глаза. У меня дрожат пальцы. Да что там… В теле дребезжит буквально каждая клетка. Ощущение такое, будто мне в грудь вбили ледяной кол. Низко склоняю голову и опираюсь на стол ладонями. Она ничего не делала. Ни черта.

— Эй… Ты как? Алишер!

— Нормально.

— Что мне делать? По протоколу я должен сообщить о сливе Вахиду…

— Я сам ему сообщу.

— Тянуть с этим нельзя. Шульц…

— Сказал же — сообщу. До утра это подождет.

Тем более что утечка никак нам не навредит. Не зная, кто против нас играет, мы скормили им левые данные. Тут у отца к моей работе вопросов быть не должно.

— А с Шульцем что мне делать?

— Пока ничего. Нельзя его спугнуть.

— Тогда по домам?

— Да, давайте… Всем спасибо, ребят. Хорошо поработали.

Жму руки парням, набрасываю пиджак и выхожу прочь, приложив телефон к уху. Ожидаемо, дозвониться до Эки у меня не выходит. Я явно теперь в черном списке. Еду к ней. Ночь. Пустой город… Влетаю во двор, поднимаюсь бегом на этаж. Стук в дверь, тишина. Ещё раз. Ноль реакций. Включается паранойя: а вдруг ей плохо? Вдруг я причинил ей такую боль, что она…

Что? Вскрылась?

Да ну. У Эки такой характер, что она скорее бы мне глотку перерезала…

Улыбаюсь, хотя ничего веселого в этой ситуации нет. Но стоит подумать о том, какая боевая, чистая девочка мне досталась, как радость затапливает до краев. К тому же ничего непоправимого не случилось! Она непременно меня простит. Иначе и быть не может.

С этой мыслью еду домой, решив отложить до утра выяснение отношений. Спать заваливаюсь прямо в одежде. Просыпаюсь разбитый, но в голове чуть-чуть проясняется. Варю кофе и набираю ее еще раз. В отражении окна мы вдвоем. Присутствием Эки здесь теперь наполнено все, хотя ко мне мы заезжали всего три раза.

В офис еду как на каторгу. Надежда, что мы встретимся с Экой там, конечно, живёт, но она не настолько сильна, чтобы я разочаровался, ее не обнаружив. Шульц, еще не зная, что он у нас на крючке, приветливо улыбается. Давлю в себе желание его уе**ть. Иду к себе.

— О, Алишер, наконец-то! Тебя отец ищет. Беги скорей! Там что-то срочное, — командует моя секретарша. Она работает в компании едва ли не со дня ее основания, так что я для нее — пацан, которого она помнит еще в колготках. Никакого пиетета, да, но я почти привык.

Не зная, что и думать, достаю телефон. И правда. Отец звонил, а я не услышал. Все сильнее волнуясь, решаю не тратить время на ответный звонок и сразу иду к нему. Кабинет у отца огромный, панорамные окна, мягкий свет...

— Доброе утро. Прости, не слышал вызова, — начинаю я и вдруг с удивлением понимаю, что отец не один. У окна стоит мужчина. Несмотря на то, что на нем традиционные европейские одежды, я практически не сомневаюсь, что он араб.

— Садись, — говорит отец.

Я сажусь. Мужчина медленно проходит к столу, присаживается напротив и складывает руки в замок. В его манерах сквозит величественная грация. Я стараюсь сильно не пялиться, мы же тут все деловые люди, но взгляд то и дело возвращается к незнакомцу.

— Расскажи-ка, будь добр, что за кипиш вы с Ильясом устроили?

Вздернув бровь, перевожу взгляд с араба на отца. Дескать, ты серьезно хочешь обсудить это при посторонних?

— Это Юсуф Аль-Хамади. Отец Эки. Девушки, против которой ты выдвинул обвинения. Юсуф, а это мой сын — Алишер.

Охренеть. Чувствую, как кровь отливает от моего лица. Какой еще отец? Эка своего отца знать не знала.

— Юсуф утверждает, — говорит отец, не сводя с меня глаз, — что ты повел себя недостойно по отношению к его дочери.

Мое сердце колотится. Я не перебиваю из уважения к старшим. Но отец замолкает. А я, не имея понятия, чего от меня ждут, интересуюсь:

— И?

— Теперь я хотел бы услышать твою версию.

Да ладно! Он наверняка уже все знает. Ну, то есть не все… Но в плане работы так точно. Впрочем, я оценил то, что он дал мне слово.

— Мне нечего добавить. Я действительно повел себя… Недостойно, да. Меня оправдывает лишь то, что полученные службой безопасности данные казались мне однозначными.

— Казались? — старик вычленяет главное.

— После того, как мы перепроверили все еще раз… — взволнованно облизав губы, зарываюсь пятерней в волосы. — Много раз, если быть уж совсем честным… Выяснилось, что мы все ошибались. Дело вот в чем…

Красочными мазками описываю все, как было. Приходится рассказать и о том, что у Шульца на Эку имелись планы — иначе не объяснить, зачем он ее подставил. Рационального объяснения этому действительно нет. Приходится вдаваться в детали, о которых я бы предпочёл умолчать, но что уж?

Отец Эки откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. Его взгляд не меняется. В нем царит арктический, обжигающий холод.

— Понятно. И что же дальше? — впервые подает голос Юсуф.

— Дальше я принесу вашей дочери свои глубочайшие извинения. Эка вернется к работе — у нее хорошо получается, и...

— Ты ее обесчестил.

Переглядываемся с отцом. Даже у нас с этим строго. А уж у арабов… Кстати, непонятно опять же, что он имеет в виду. Как-то мне не верится, что Эка делилась с ним интимными подробностями нашей жизни. С другой стороны, в некоторых культурах…

— Э-э-э… Я бы так не сказал. Вы меня извините, но чтобы вести конструктивный диалог дальше, мне не мешало бы поговорить с Экой.

— Я не понимаю, почему ты этого еще не сделал, — бросает отец.

— Потому что она не берет трубку и не открывает дверь, — пожимаю плечами. — Я пытался.

— Бесполезно. Я забрал ее.

— Ч-что? — в горле сохнет, а перед глазами проносится жизнь… Та, которой у нас может не быть, потому что я конченый идиот! — Куда забрали? Так не делается! Мы должны с ней поговорить…

— Эй! Тормози, — тихо рявкает отец, глазами указывая на стул, с которого я вскочил. Юсуф же слегка наклоняет голову, будто оценивая меня заново. В его величественном спокойствии куда больше угрозы, чем в крике или ругани. Мне страшно, просто до усрачки! Страшно, что мне не дадут шанса объясниться. И даже моя семья, мой отец, чье влияние я с детства привык считать безграничным, мне не поможет.

— Видишь ли, ты причинил ей такую боль, что она видеть тебя не хочет.

— Это она так сказала?

— Она попросила увезти ее. Выводы я сделал сам.

— Куда увезти? — я снова вскакиваю, и это, сука, смешно, я вроде взрослый мужик, да, по крайней мере, я на это звание претендую, но я, будто вернувшись в свои сопливые пять, поворачиваюсь к отцу и сиплю: — Пап…

Без слов умоляю что-нибудь сделать. Отец весело хмыкает. Качает головой с добродушной насмешкой. Не то! Не то он сейчас должен демонстрировать.

— Юсуф, ситуация неприятная. Прими наши искренние извинения. Мальчик молодой, влюбленный. А тут такое… Погорячился. Вспылил… Кто же спорит? Я тебя как отца понимаю, сам за дочь порву кого угодно, но, может, дашь моему олуху шанс? Хотя бы как следует попросить прощения? А там… Эка, да?

— Да, Эка.

— А там Эка сама решит — прощать ей его или нет.

— Хорошо, — подумав, нехотя соглашается Юсуф. — Но только из уважения к тебе, Вахид.

— Сын мой тоже не так плох, — улыбается отец. — Дай только ему шанс себя проявить.

— Посмотрим… — не спешит соглашаться Юсуф. — Завтра в девять я вылетаю в станицу. Можешь присоединиться.

— Но, — кипячусь я, не желая откладывать встречу с Экой в долгий ящик, однако не успеваю договорить, потому что отец тычет мне локтем в бок, дескать, помолчи! Глотаю подкатившие возражения. Шагаю навстречу вставшему из-за стола мужчине. Протягиваю руку… Чтобы он не подумал, что я струсил. Тот ее пожимает. Только его взгляд ничуть не смягчается.

— Б**дь, — ругается отец, когда за Юсуфом закрывается дверь, — хоть один мой сын может устроить жизнь без приключений?! Вот скажи мне, как ты в это встрял? Ты хоть знаешь, кто такой этот Аль-Хамади? Да мы через его структуры… А, ладно! Что уж? Девочка хоть ничего? У тебя к ней серьезно? Или так — хотел тупо поматросить?

Как дебил, хлопаю глазами.

— Хорошая, да. Мы всего месяц встречаемся.

— Ну, считай, повстречались, и хватит… — закатывает глаза отец.

— Ты на что это намекаешь?

— А то ты не догадываешься. Юсуф ваших «встречаний» не допустит. У него все однозначно. Да — да. Нет — нет. Ну и?

— Намекаешь, что нам надо жениться? — хмурюсь я, с удивлением наблюдая за тем, как же стремительно меняется моя жизнь.

— Это только тебе решать.

— Мы пока не планировали ничего такого. Эка и сама не захочет! Она современная девушка, и никуда не спешит.

— А ты?

— Я?!

— Да. Ты. Видишь ли ее с собой рядом? Через год, пять лет, десять?

— Привет. Далеко же ты убежала, — тихо говорит Алишер. Голос хриплый, глаза… Я от них отвыкнуть не успела, а уже приходится заново привыкать. Всего пара дней прошла, а ощущение, будто мы тысячу лет не виделись.

— Не думала, что кто-то станет догонять.

Вру, конечно. Я надеялась, что когда он узнает правду, что-то такое будет… Мне хотелось верить, что я заслуживаю того, чтобы за мной побегали, чтобы попытались вернуть, а я, вся такая гордая, сказала «нет» и как отрезала! А он потом локти кусал бы, когда я найду другого. Лучше!

И вот он здесь… А я… Не знаю. Кажется, я не испытываю никакого удовлетворения. Только злость. На него, на то, что в моей жизни всегда так — все одно к одному. И его обвинения, и ситуация с отцом, а точнее — с матерью…

— Мы выяснили, кто это был.

— Ах, вот чего ты примчался.

Пинаю кусок шифера, отделяющего грядку от дорожки. Наклоняюсь, убираю клубничный ус. И еще один, и еще.

— Ты была права. Это Шульц.

Зло шмыгаю носом. Несмотря на то, что я сама назвала его кандидатуру одной из первых, подтверждение, что это действительно так, выбивает почву у меня из-под ног. Бесит, что даже такая наивная дура, как я, догадалась, кто бы это мог быть, а Байсаров слил меня без раздумий.

— И что, какой срок светит ему? — Я резко встаю, отворачиваюсь и иду по дорожке вглубь сада. Внутри закипает обида. Крышечка контроля подпрыгивает и дребезжит. Сзади шуршит трава — Алишер идет за мной по пятам, не забывая с интересом оглядываться.

— Я без понятия. Им будут заниматься отец и Адам, а я, сразу как узнал, примчался к тебе. Сюда…

— Как ты вообще узнал, где я? — оборачиваюсь, подозрительно сузив глаза.

— Твой отец сказал, — этому гаду как будто даже хватает совести смутиться. Я округляю рот.

— Отец? А как он… Он что? Заявился к вам в порт?

— Да, — кивает Алишер. — Именно так все и было. Я как раз нашел доказательства против Шульца. Почему ты мне не рассказывала, кто он?

Закусив щеку, судорожно пытаюсь сообразить, что же меня смущает. Почему не рассказывала? Я рассказывала, что он нас бросил. И что я никогда его не видела — тоже… Остального же я и сама не знала. А оказывается, мой отец — личность незаурядная. Его бы лучше знать, да... Уж не оттого ли Байсаров примчался?

Побелев, поднимаю с земли шланг. Раскручиваю петли…

— Он впервые появился в моей жизни в ту ночь, когда ты…

— Ясно, — перебивает меня Алишер, видно, не желая, чтобы я продолжала. А что такое? Не хочет вспоминать, как меня поимел на прощание? Откидываю голову и смеюсь. — Эка, ну ты чего? Я дерьмово с тобой поступил — не спорю. Просто ты тоже меня пойми… Трудно это, когда любимая девушка использует тебя втемную…

Он никогда не признавался мне в любви. Никогда! Да, нам было классно, каждую свободную минуту мы проводили вместе. И да… Я отдавала себе отчет, что влюбилась в него как кошка, но была слишком гордой, чтобы признаться первой, а он молчал.

— И давно я стала любимой? — медленно выпрямляюсь.

— Какой-то неправильный тон ты выбрала, чтобы об этом поговорить, — считывая мое настроение, бросает Байсаров.

— Ах, неправильный! — оскаливаюсь я. — Скажи, я что, похожа на дуру?! Да если бы ты меня любил, никогда бы в жизни не поверил, что я способна тебя предать. Если бы ты любил… — выдыхаю я, чувствуя, как внутри поднимается такая волна, что мне хочется либо швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым, либо завыть в голос. — Ты любишь только себя! И не думай, что я не понимаю, какого черта ты мне сейчас сказки рассказываешь.

— И что же ты понимаешь, позволь спросить?!

— Все дело в моем отце, да? Он… имеет влияние в ваших кругах?

— Ну, каких кругах?

— Бизнесовых, — пожимаю плечами. Может, я и правда ведьма? Не зря же я так явно вижу то, что от меня пытаются скрыть? Мотивы матери, мотивы Алишера… Который делает шаг ближе, надеясь, что я обо всем забуду в его руках.

— Послушай, мне все равно, кто твой отец. Я приехал, чтобы извиниться. Эка, да послушай ты меня! Я ошибся. Я… — он делает вдох. — Пойми, я был уверен, что защищаю компанию, семью… Мы несколько раз все перепроверили! Эка, пожалуйста. Посмотри на меня.

Я вскидываю ресницы. Его взгляд натурально меня гипнотизирует… Это сложно объяснить, невозможно. Но стоит ему протянуть руку, как я бездумно делаю шаг к нему, растеряв по дороге всю гордость. От того, чтобы упасть ему в объятия, меня, как ни странно, удерживает… поливочный шланг, который я продолжаю все это время держать в руке. Секундная задержка, но мне ее хватает, чтобы прийти в себя и до слез застыдиться собственной слабости. Без понятия, что мной движет — злость, унижение или просто отчаянная попытка хоть как-то сбить напряжение, но я вскидываю руку выше и резко жму на курок поливалки.

Ледяная вода хлещет прямо в Алишера. Он не успевает ни прикрыться, ни отвернуться. Стоит столбом, как будто смирился. Вода течёт по его футболке, облепляя тело, пропитывает джинсы, заливает кроссовки, собирается в грязные лужи у ног.

— Вот тебе за все! Получай! Козел! Лгун! Люблю, говорит… Нет, вы слышали?! — выкрикиваю я, отчаянно нажимая на рычажок.

Алишер стоически переживает мой срыв. Разве что его челюсть чуть дергается. Вода достигает и моих ног. Просачивается через сланцы… Холодно.

— Ну? — сипит Алишер, стряхивая с лица воду. — Полегчало?

— Ты даже не представляешь, насколько! — рычу я и направляю струю прямо ему в лицо. Он отшатывается, но не уходит. Я поливаю его ещё секунд пять. Ледяная вода бьёт по его коже, а мне, если честно, ни капли не легче. Злость ушла, но на ее месте воцаряется такое опустошение, что, может, лучше бы было злиться.

Струя постепенно слабеет, и я отпускаю курок, переводя дыхание. Руки трясутся. Байсаров стоит мокрый до нитки. Волосы прилипли к вискам, футболка стала абсолютно прозрачной… Черт.

Алишер делает шаг ко мне. Медленный. Осторожный. После моей детской выходки он явно не знает, чего от меня ждать.

— Ты имеешь право злиться, — говорит он тихо. — Ты имеешь право меня ненавидеть. Ты даже… — он криво усмехается, — имеешь право утопить меня в канаве, если захочешь.

Я поднимаю глаза.

— И что? Ты думаешь, что я до костей проникнусь тем, что ты признал очевидное?

— Нет, — честно отвечает он. — Я ничего не думаю. Я только хочу, чтобы ты дала мне шанс всё исправить. Один.

Я застываю. Один шанс… Он продолжает:

— Я не прошу тебя связать со мной жизнь до гроба. Я не прошу вернуться. Просто давай начнем с того, на чем закончили, а там как пойдет. Ты сможешь всегда уйти, если тебе что-то не понравится.

— И ты сможешь.

— И я.

— Как удобно, — не скрываю сарказма.

Тут терпение Байсарова иссякает.

— Послушай, Эка, ну это же бред!

— Что именно?

— Твои капризы. Я понимаю, ты обижена. Но я раскаялся и извинился. А теперь прошу дать нам шанс…

— На что? На ни к чему не обязывающие отношения?

— А чем тебя не устраивают отношения? Или, может, ты хочешь замуж?

— Почему бы и нет?! — выпаливаю я. — Ты же меня любишь! Так что тянуть?

Отбрасываю шланг и подпираю бока кулаками. Гос-по-ди. Что я несу?! Лицо Алишера надо видеть. Мне хочется засмеяться. В конце концов, он прав. Я не собиралась замуж в двадцать три. Мы вполне бы могли встречаться еще не один год. Но другая часть меня… Та часть, которая не имела уверенности никогда и ни в ком, вдруг встает на дыбы и тоненько всхлипывает: «А какая разница? Ну, что это меняет, вот правда? Если это любовь… Которая рано или поздно должна будет закончиться свадьбой?».

Алишер закусывает щеку и оглядывается куда-то за спину. Ауч! Да он не один приехал. С ним и отец примчался, а еще из дома вышли мать с отчимом и дед. И все они на нас без зазрения совести пялятся! Ну, эти-то ладно — что с них, колхозников, взять? Но папаня! Он же вроде голубых кровей, и должен был проявить такт и оставить нас наедине, а не пялиться так, будто… Будто… У них с Байсаровым какой-то свой диалог. Вроде: «Ну, и что ты теперь скажешь?».

— Я думаю, такие вопросы вот так не решаются.

— Забудь, — горько хмыкаю я. И вот откуда ей взяться — горечи? Я же в самом деле не думала ни о какой свадьбе. Но… Мы такие иррациональные существа, господи! Непостоянные. Ранимые. Хрупкие.

Алишер делает шаг ближе, и я вижу, как на его коже проступают мурашки, когда налетает ветерок. Он не обращает на них внимания, глядя исключительно на меня. Я же могу думать только о том, что ему холодно.

— Я не хочу забывать, — произносит он странно спокойно. — Мы вернемся к этому, но позже, ладно?

Алишер косится на наш внезапно образовавшийся зрительный зал — на неодобрительно прищурившегося деда, на мать, пялящуюся на нас, открыв рот, на тень плохо скрываемого интереса в лице отчима и… на моего отца. Тот стоит в отдалении как статуя и не сводит с нас глаз.

— Я пришёл извиниться и сказать, что я тебя люблю. И даже если ты зальёшь меня водой еще раз, я не уйду, пока ты не скажешь, что между нами все кончено.

Господи. Я задираю подбородок… Конечно, черт дергает тут же выпалить:

— А если я скажу, что все?

Он, не моргая, смотрит мне прямо в глаза.

— Тогда всё. — Он выдыхает. — Но пока ты этого не сказала… Я еще поборюсь.

Я отворачиваюсь, потому что у меня опасно увлажняются глаза. В груди жжёт, будто кто-то поднёс спичку. Ноги подкашиваются — от усталости, от нервов, от… него. Чертыхнувшись, наклоняюсь, поднимаю шланг и, не зная, что ещё делать со своими руками, аккуратно скручиваю его в кольца. Пальцы нервно подрагивают.

Алишер подходит ближе — настолько, что я чувствую тепло его тела даже через мокрую одежду.

— Эка… Скажи хоть что-нибудь.

Я делаю вдох.

— Я не знаю, — выдыхаю честно. — Я правда не знаю. Всё слишком… — я машу рукой, будто передо мной облако пыли. — Ты унизил меня.

— Если я прямо сейчас сделаю тебе предложение, твое решение изменится?

— Таким тоном? — усмехаюсь я. — Шутишь? Нет. Иди домой, Алишер. А то простудишься.

— Домой — это куда? За две тысячи километров? — фыркает он. От мысли, что он уедет, и все закончится, не начавшись, во мне поднимается волна паники. Поджимаю пальцы, чувствуя, как пропитавшая носки вода просачивается дальше.

— Куда хочешь! Мне больше нечего тебе сказать. Ну, не могу я по щелчку пальцев тебя простить. Хочу… — с ресниц капает одинокая слеза, — но не могу.

— Понял… Ладно, пока… — Алишер зарывается пятерней в волосы, разворачивается на пятках и начинает идти к воротам, когда вдруг оборачивается и кричит: — Ну, ты хоть номер мой разблокируй. Мало ли…

Ничего не обещаю. Просто смотрю на него как в последний раз. Может, я дура, а? Такой парень! А я выделываюсь, что-то доказываю… Строю из себя ту, кем отродясь не была. Хотя… Это, конечно, как посмотреть. С колотящимся сердцем подхожу к отцу.

— Зачем ты ему сказал, где я?

— А ты разве не хотела?

Он прав. Что скрывать? Я хотела, и очень! Гнала от себя эти мысли, убеждала себя, что я сильная, и мне его «извини» на фиг не впились, но в глубине души я, как любая влюбленная дурочка, мечтала, что он придет и заберет меня.

— Не знаю, — хмурю брови. — Ну, а ты какими судьбами здесь?

— Доделал свои дела и решил провести с дочкой пару свободных дней. Уделишь мне немного времени?

— А ты ответишь на мой вопрос?

— Да.

— Почему ты меня бросил?

— Я бросил не тебя, а твою мать. Зря я не послушался родителей. Она мне совершенно не подходила.

— Это точно, — усмехаюсь я с некоторой даже благодарностью за то, что отец не стал называть вещи своими именами. Например, мать — шлюхой.

— Они живы?

— Родители?

— Да.

— Твои дед с бабушкой живы и здравствуют.

— Они знают о моем существовании?

— Нет, — отец отводит взгляд. — Это было мне не с руки. Я человек непростой, Эка. У нас в семье свои правила и конкуренция за ресурсы. Ребенок от женщины вроде Ларисы пошатнул бы мои позиции. Дело вовсе не в тебе, но так уж случилось. Мне жаль.

— Почему ты решил обо мне вспомнить?

— Потому что теперь мое положение настолько устойчиво, что я могу себе это позволить.

В мае погода в родных краях всегда невероятная! Это мой любимый месяц. Подставляю лицо мягким солнечным лучам. Летом становится слишком жарко, а сейчас так хорошо, что даже мое волнение сходит на нет, хотя мы уже подъезжаем к гостинице, в которой остановился отец. Естественно, это лучшая гостиница в городе. Когда-то я проходила мимо неё, глядя в стеклянные двери так, будто за ними был портал в другой мир. Теперь же эти двери распахиваются передо мной, словно иначе и быть не может.

Отец выходит навстречу. От него пахнет дорогим сандалом и чем-то ещё… Пустынным, сухим, терпким. Он идет, уверенно распрямив плечи. И все в его неспешной звериной грации настроено на то, чтобы подавлять.

— Ну, привет.

Ресторан на верхнем этаже — как коробочка с драгоценностями. Светлый мраморный пол, огромные окна, открывающие вид на ленту реки со скользящими по ней яхтами и прогулочными катерами. Я могу сколько угодно пялиться на эту завораживающую картинку, потому что отец предусмотрительно выбирает стол у окна.

— Здесь тихо, — произносит он и жестом приглашает меня сесть. — И свет красивый.

Улыбаюсь. Наверное, впервые вижу, как он улыбается мне в ответ. Приносят кристально чистую воду и толстое меню в кожаной папке. Я боюсь оставить на нем следы влажными от волнения пальцами.

— Расскажи что-нибудь о себе.

— Как? Разве ты не все выяснил? — иронизирую я, давая понять, что со мной лучше говорить откровенно.

— Все ты знаешь, — хмыкает отец. — Впрочем, я бы с удовольствием послушал твой рассказ. Это бы дало мне возможность увидеть ситуацию твоими глазами.

Ага. Спасибо, конечно. Но я не хочу… Это будет выглядеть слишком жалко.

— Лучше расскажи о себе. Ты обо мне хоть что-то знаешь, а я о тебе ничего, — предлагаю, подняв взгляд. А отец, напротив, отворачивается к окну, будто надеясь найти там ответы.

— Я палестинец, — говорит он мягко. — Родился в Рамалле. Когда я был мальчиком, к власти пришли откровенные террористы. Пришлось уехать. Долго скитались. Потом судьба привела меня в Эмираты. Там началась моя настоящая жизнь. Мои родители живут там же. Старики уже… Но голова у обоих ясная. Они строгие. Особенно отец. Ты бы ему понравилась, — говорит он словно между делом.

— Почему ты так думаешь?

— Ты сильная. В нашей семье это ценят.

Приносят закуску: хумус с тмином, теплые лепешки, запеченные баклажаны с гранатом. В каких местных ресторанах вообще подают такую еду? Я пробую и вдруг понимаю, что мне страшно нравится этот вкус. Генетика?

— У тебя есть дети кроме меня? — спрашиваю осторожно, даже боясь своего вопроса. Отец отпивает воду и кивает.

— Четверо сыновей.

Мой мозг зависает.

— То есть у меня есть четыре брата?

— Да. Ты старшая. Самому младшему семь. Остальные взрослые, учатся в Лондоне.

Почему-то эта довольно предсказуемая новость бьет меня кулаком под дых. Четыре брата. Четыре! И я старшая? Я, которая всегда была одна? От мысли, что у меня есть кто-то родной, близкий, тот, кто мог бы меня защищать, кто знал бы обо мне все, с кем я могла бы делиться своими секретами… мне вдруг становится невыносимо тесно в груди.

— Обалдеть, — шепчу я. — Они обо мне знают?

— Нет. Пока только моя жена в курсе, — качает головой отец. — Прежде чем что-то рассказывать им о тебе, я должен был убедиться, что в этом есть смысл. Вдруг ты бы не захотела меня знать?

Приносят горячее — нежная рыба, свежие травы, тонкий аромат лимона. Я ковыряю вилкой, едва притрагиваясь. Отец ест мало, больше смотрит.

— Ты злишься? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я и осекаюсь, ведь… Какого черта я должна скрывать свои чувства?! — Злюсь — это мягко сказано. У меня было довольно безрадостное детство. Иногда я чувствовала себя безумно одинокой…

Он кивает, как-то четко улавливая то, что я хотела бы до него донести. И принимает спокойно — мою злость, мою растерянность, меня целиком. Я отвожу глаза, и тут… Будто кто-то жмет на паузу. Распахиваются двери ресторана. И я узнаю заходящего в зал Алишера.

У меня звенит в ушах.

Отец медленно поворачивает голову. Замечает Байсарова. Приподнимает бровь и, видя мою реакцию, встает:

— Я сейчас все улажу.

— Нет! — кричу я чуть громче, чем следовало бы. Отец, как это ни странно, послушно возвращается за стол. Алишер быстрым шагом устремляется к нам.

У меня остывает рыба, а внутри стынет кровь и вспыхивает что-то такое, от чего руки начинают дрожать. И я не знаю — это страх? Надежда? Или очередная волна безумия, которую несут с собой оба этих мужчины?

— Я присяду? — Байсаров кивает отцу, потом переводит взгляд на меня. Голос уже не такой уверенный, как обычно. И не такой глубокий. Сорванный. Хриплый. Но он все же не изменяет себе. «Разрешите к вам присоединиться» прозвучало бы совсем не так, как его уверенное «Я присяду», в котором вопросительные интонации если и были, то я их не услышала.

Отец не отвечает сразу. Он медленно, почти лениво оглядывает Алишера сверху вниз, наверняка подмечая то же, что и я. Я даже успеваю запаниковать, решив, что он сейчас его выгонит. Или скажет то, что нельзя будет исправить. Поэтому спешу взять ситуацию в свои руки:

— Садись, — произношу, сглотнув.

Алишер едва заметно вздыхает. Присаживается напротив и вдруг заходится в приступе сухого, дерущего нутро кашля. По тому, как сотрясается его грудь, могу только догадываться, насколько же ему больно!

— И давно это? — спрашиваю я, не выдержав.

— Что?

— Ты болен!

— Да нет, пустяки… — пытается отмахнуться, но его снова прошибает кашель. Теперь сильнее. Он морщится, прикрывая рот ладонью.

Вот же гадость! На улице комфортные плюс двадцать три. Где он мог простудиться? А потом доходит, что во всем виновата я! Не нужно было обливать его водой из колонки. Мне становится так стыдно, что под ложечкой тянет. Подрываюсь, резко отодвигая стул, хватаю его за руку и понимаю, что она горячее кипятка!

— Боже, да у тебя температура под сорок. Чем ты думал, когда сюда шел? Тебе врача надо! Ты здесь остановился?

Алишер округляет глаза.

— Не ори. Башка трещит… Обойдусь без врача. Мне что, пять лет?

— Пять не пять, слушай, что говорю! — шиплю, подхватывая его под локоть. — В каком номере ты остановился?

Алишер выуживает ключ-карту из кармана и послушно протягивает мне, а сам на моего отца смотрит. Будто чувствует, что ступил на чужую территорию. Ха! С чего бы вдруг, интересно?

— Извини… — язык не поворачивается сказать «пап». — Видишь, ему совсем плохо. Я не могу его бросить в таком состоянии. Поужинаем в другой раз. И вообще… Не пропадай, да?

На мой бессвязный лепет отец ничего не отвечает. Только поднимается из-за стола и, бросив на него пару крупных купюр, указывает на выход взмахом руки.

— Я пойду с вами. Негоже молодой девушке оставаться наедине с мужчиной. Пусть и больным.

Прикусываю язык. Шлепаю за отцом к лифту, не осознавая, что продолжаю сжимать руку Алишера. Молчу какое-то время, но потом решаю всю же прояснить:

— У нас… в культуре… — выдыхаю я, — нормально заботиться о человеке, который болеет.

Отец медленно переводит взгляд с меня на Алишера.

— А в вашей? — уточняет он, немного сощурив шоколадного цвета глаза. Алишер хочет ответить, но ему не дает очередной приступ кашля.

— Пойдем, — решаю за всех.

Лифт быстро опускает нас на нужный этаж. Алишера начинает бить крупная дрожь. Пытаюсь уложить в голове, что он по моей вине болен, и все не могу. Мне вдруг становится плевать на гордость, обиды… на все на свете. Я хочу, чтобы ему стало легче — и все.

— Эка… — тихо произносит он.

— Молчи. Я слышала, при ангине лучше не болтать.

— Это не ангина.

— Ты хрипишь, как курильщик со стажем.

— Хрип идет из легких.

— Час от часу не легче, — ругаюсь я и, поскольку мне, наконец, удается дозвониться в скорую, резко командую: — Стихни!

Отец тихонько смеется. Без понятия, что его так смешит, но на всякий случай делаю «страшные глаза» и шикаю на него тоже.

Интересно, что он обо мне думает? Наверное, ему тоже нелегко приходится — увидеть дочь, в воспитании которой он не принимал никакого участия. Дочь, взращённую в совершенно иной среде. Дочь с иными представлениями о допустимом. Какой я ему кажусь? Слишком импульсивной? Резкой? Плохо воспитанной? Чересчур эмоциональной? Или даже вульгарной? Пытаюсь себя убедить, что мне плевать, но получается откровенно хреново. Недолюбленная малышка во мне очень хочет ему понравиться.

— Температура высокая, — бормочу я, оттесняя Алишера к постели. — Господи… Ты пылаешь.

Алишер хрипло усмехается:

— А кто в этом виноват?

— Прости, — покаянно шепчу я, в сто пятый раз уже прокляв злосчастный шланг, оказавшийся в моих руках так не вовремя.

— Горячая штучка, — продолжает Байсаров, и я понимаю, что он имел в виду вовсе не мое нападение.

Отец издает невнятный звук. Я резко оборачиваюсь, лепеча что-то вроде:

— Он не в себе. Не обращай внимания.

А тому как будто бы на меня пофиг. У них с Алишером какой-то свой диалог. Обмен взглядами.

Дурдом! Может, это заразное? И я тоже брежу? Очень похоже. Отворачиваюсь от обоих, чтобы чем-то занять руки. Наливаю воды в чайник, нахожу чайный пакетик. Говорят, когда болеешь, нужно побольше пить…

Только Алишер ополовинивает чашку, как приезжает скорая. Я стою рядом с кроватью, пока врач проводит осмотр и «слушает» легкие. Алишер безропотно позволяет себя осматривать. Мне отчаянно хочется сделать что-нибудь глупое: погладить его по виску, накрыть пледом, прислониться лбом к плечу… Злость, обида на него исчезают, переплавляясь в жаре, исходящем от его тела.

Я сжимаю пальцы так, что ногти впиваются в ладони.

— Пневмонии нет, — резюмирует врач. — Но бронхи воспалены сильно. Вам нужны покой, ингаляции, жаропонижающее. И никакой активности ближайшую пару дней.

Алишер морщится, но кивает.

— За вами есть кому присмотреть?

— Да! — киваю я. Отец опять недовольно крякает. Но что уж… Выбирая между тем, чтобы ему понравиться, и здоровьем гада-Байсарова, я отдам предпочтение последнему.

Врач уходит. Отец закрывает за ним дверь. Мы погружаемся в тишину, которую нарушает только едва слышный гул кондиционера.

— Я останусь с ним, — говорю я. Отец поднимает бровь.

— Это неприлично.

— Совершенно верно, — неожиданно становится на сторону моего отца Алишер. — Тем более что мне уже лучше. Кажется, эти пилюли действуют…

— Лучше? — кладу ладонь на его влажный от испарины лоб. Он, конечно, улыбается, но глаза у него мутные от жара.

— Намного. Иди с отцом. Я лягу, посплю, и всё пройдет.

— Ладно, но ты, если что, звони, хорошо? У тебя же здесь никого нет… — лепечу, чтобы он не думал, что я вот так все простила. Даже если это и впрямь произошло, пусть помучится.

— Обязательно. Буду держать тебя в курсе.

В общем, номер Алишера мы покидаем вместе с отцом, проводим ещё какое-то время в общении. Он показывает мне разбитый вокруг гостиницы парк, говорит о семье, о будущем, о том, как всё может измениться. Я слушаю, но половина меня остается там, с Байсаровым.

Побродив так еще с час, мы расходимся, договорившись встретиться завтра. Я сажусь в такси бизнес-класса, на вызове которого настоял отец, и даже проезжаю несколько улиц, прежде чем мои нервы сдают:

— Стойте! — кричу. — Вы можете отвезти меня обратно?

— Конечно. Вы что-то забыли?

— Да нет же! Просто мне нужно в гостиницу.

На дорогу уходит пара минут. Поднимаюсь по лестнице, чтобы не привлекать лишнего внимания. Оглядываюсь по сторонам, не желая нарваться на отца. Сердце стучит так, что кажется, его слышно на весь этаж. Прикладываю карту к замку, наконец, понимая, зачем я ее прихватила. Зелёный огонёк мигает. Дверь бесшумно открывается.

В номере царит полумрак. Шторы сомкнуты. Алишер лежит на боку, накрывшись с головой одеялом. В комнате жарко — он выключил кондиционер.

Вздыхаю. Все же хорошо, что я вернулась. Первым делом включаю кондиционер. И стягиваю с него одеяло.

— Эй! Ты чего?

— Нельзя укрываться, так только нагнетается жар.

— Точно? Или ты решила еще немного меня помучить? — капризничает Байсаров.

Я улыбаюсь. Все же больной мужчина — это что-то. Но ничего. Я с ним справлюсь.

Чемодан стоит раскрытый посреди комнаты, вокруг куча вещей. Но почему-то кажется, что мне вообще нечего с собой взять. Беру платье — слишком нарядное. Откладываю в сторону. Беру другое. То как будто бы проще, но вряд ли оно подойдет для встречи с четырьмя братьями, которые до недавнего времени вообще не подозревали о моём существовании. Господи, а если я им не понравлюсь?!

Телефон начинает вибрировать. Я машинально принимаю вызов.

— Да, мам? У тебя что-то срочное?

— А я могу тебе звонить, только если умираю?

Как я и думала, мать недолго посыпала голову пеплом. Она неисправима.

— Мне сейчас не очень удобно говорить. Если что-то срочное…

— Это правда?

— Что именно?

— Что ты уезжаешь… к этому…

Тяжело вздохнув, откидываюсь спиной на стену. Забрасываю в пасть чемодана трусы — их-то точно никто не увидит, так что можно не устраивать им кастинг.

— К отцу. Да. Я еду. Он пригласил меня в гости. Хочет познакомить с семьей.

Мать фыркает.

— У тебя одна семья! Этому гаду до тебя двадцать три года не было дела.

— Интересно, почему? — злюсь я.

— Так, ладно… — шмыгает носом мать, — я звоню не для того, чтобы ссориться.

— А для чего?

— Ты должна поговорить с Жоркой.

— О чем?

— О нас! Он… Он стал таким холодным! Ты не представляешь, Эка… Он на меня так смотрит… будто я… я… А все из-за скандала, что ты устроила.

— То есть ты обманывала меня всю жизнь, ты испортила мне детство, а я еще и виновата?

— Да я же пять раз тебе объяснила, что меня обманули! Я такая же жертва! — взрывается неожиданно мать. — И что толку сейчас это вспоминать? Прошлое все равно невозможно исправить, а если Жорка подаст на развод… Господи, мне сорок два! Куда я пойду?!

Вот так всегда. Главное, что там у нее, на других ей плевать. Так всегда было и будет. Горбатого могила исправит.

Я закрываю чемодан, нажимаю пальцами по краю молнии, чтобы она не заедала.

— Мне кажется, ты драматизируешь. Понятно, дядя Жора разочарован, но…

— Ты должна приехать к нам и убедить его, что не держишь на меня зла.

— Я тебе ничего не должна, мама. Сама разбирайся со своей личной жизнью. Помнишь, как ты говорила? Что сама знаешь, как лучше… Тебе и карты в руки. А у меня самолет.

— Вы только посмотрите на нее! Ты что, звезду поймала? Думаешь, раз отец приехал, то ты реально ему нужна? Ха! Да у них там свои порядки. Тебя не примут, это ты понимаешь?! Не рано ли ты от матери отворачиваешься?

— Я не отворачиваюсь. Я говорю лишь о том, что не буду тебя выгораживать. Все. Пока.

Откидываю телефон, встряхиваю головой, сбрасывая с себя негатив. Немного колотит. Хорошее настроение испаряется. Равно как и уверенность в себе, которую я с таким трудом обрела.

Сижу, кусаю губы, готовая отказаться от своих планов, когда звонит телефон.

— Привет. Ну, что ты, готова?

От голоса Алишера теплеет в груди. Я его не простила. Ну, то есть официально. Хотя и он, и я понимаем, что это только вопрос времени.

— Нет! — всхлипываю я.

— Эй! Ты чего? Я сейчас… Открой-ка двери.

И хрен его знает, что на меня находит. Возможно, я просто себя жалею, потому что мне ужасно страшно. Когда Алишер заходит, я рыдаю уже белугой.

— Ну, что случилось? — недоумевает он, затаскивая меня чуть ли не силой к себе на колени.

— А если меня не приму-у-у-ут? — шепотом делюсь своим самым главным страхом, который разговор с матерью лишь распалил.

— Значит, они совсем чокнутые. Как можно тебя не принять? Если бы ты была моей сестрой…

— Не дай бог!

— Точно. Хреново бы нам пришлось, — оскаливается гад в своей фирменной улыбочке.

— Извращуга! — смеюсь сквозь слезы я.

— Так вот, ты бы мне сто процентов понравилась.

— Правда? — наивно переспрашиваю. — А почему?

— Потому что ты красивая…

— Алло! Это мои братья! Какое им дело, даже если бы я была страшна как смертный грех?

— Ну, не скажи. Приятная внешность всегда к себе располагает. Да и потом… Ты же не дала мне закончить! А я хотел заметить, что ты веселая, смелая, бойкая на язык…

— Сомневаюсь, что арабы именно эти качества ценят в женщинах.

— Ценят-ценят. Еще как… Ну что, я тебя убедил? Давай, вставай. Надо ехать. А если кто-то хоть глянет на тебя как-то не так…

— Стоп, Алишер! Даже не думай. Еще не хватало в чужой стране нажить себе неприятности.

— Я просто хочу, чтобы ты знала — я рядом, и никому тебя в обиду не дам.

— Спасибо, — растроганно шепчу я.

— Я серьезно, Эка, если ты почувствуешь хоть малейший дискомфорт в их доме — сразу говори. Я заберу тебя.

— И долго ты планируешь сидеть в Эмиратах?

— Столько, сколько потребуется.

— А твой отец… Ну…. Он не против, что ты вот так сорвался не пойми куда, забросив работу?

— Нет, все нормально. Он понимает, что сейчас для меня важнее личное.

Даже знать не хочу, какие обсуждения идут внутри семьи Байсаровых на мой счет. Стараясь держаться подальше от этой темы, я в принципе не думаю о будущем — настолько все сейчас шатко.

Вот уже неделю, с тех пор, как мы вернулись в столицу, я живу как будто в параллельной реальности. Хотя все вроде бы гладко. Я даже вернулась в свой отдел, где ничего не поменялось за время моего отпуска, за исключением того, что из компании выперли человека, который меня в нее и привел. Да, Шульц не получил срока, которым меня пугал Алишер. Но на его карьере поставили жирный крест. Теперь от немцев у нас другой представитель — куда более строгий и менее улыбчивый, чем Ноа. Но как раз это меня полностью устраивает.

А вот с Алишером… Всё слишком сложно. Я ухаживала за ним все пять дней, что он болел. Иногда мы даже целовались. Но когда дело доходило до чего-то большего, внутри срабатывал некий ступор. Я его тормозила, он со вздохом убирал руки… И все.

Тряхнув головой, отбрасываю мысли о прошлом.

— У меня совсем нет подходящей одежды. Я точно опозорюсь.

— Просто будь собой, и они влюбятся в тебя безоглядно.

Я встаю, подтягиваю злосчастный чемодан и прикусываю губу, чтобы не спросить: «А ты?! Ты правда в меня влюблен?». Почему-то он так редко это говорит! Может, потому что я его постоянно отталкиваю? Но разве есть моя вина в том, что из наших отношений ушло доверие? Так нелегко забыть, как он меня поимел, думая, что я предательница! Так нелегко смириться с тем, что он применил против меня оружие, которое я сама ему и дала, доверившись.

Отец настоял, чтобы я прилетела к нему бизнес-джетом. Видите ли, так он проявлял уважение. Алишеру на таких самолетах летать не привыкать. А я второй раз лечу, будто королева, и потому верчу головой по сторонам и дико смущаюсь, когда передо мной начинает расшаркиваться стюардесса. Но когда она переключает свое внимание на Байсарова, я уверенно беру его за руку, и лишь потом по смеху, сорвавшемуся с его губ, понимаю, каким собственничеством повеяло от этого жеста. Бью его в лоб, чтобы сильно не задирал нос, когда стюардесса уходит, но Алишер только сильней заходится. В целом можно сказать, что полет проходит отлично.

Аэропорт Дубая просто огромный! Но к счастью, за нами прям на полосу приезжает отдельный трансфер. К моему бесконечному удивлению, встречает нас лично… папа. Открыв рот, пялюсь на его традиционные одежды, в которых вижу его впервые. Он стоит немного в стороне от автомобиля, сложив руки за спиной. Взгляд его абсолютно непроницаем, но я отмечаю, как едва заметно смягчается линия его плеч, когда он замечает меня.

Папа делает шаг ко мне, целует в макушку — быстро, буднично, как будто делает это всю жизнь, и говорит:

— Добро пожаловать. Ехать нам недолго. Прошу, садитесь.

Алишер открывает было приложение, чтобы вызвать себе такси до отеля, но отец спокойным голосом, в котором не слышно ни давления, ни доброжелательности — один лишь факт, говорит:

— Зачем тебе гостиница? Поезжай с нами. Ты гость в моем доме.

Мы с Алишером переглядываемся. Я не могу сдержать радости, потому что мне как воздух нужна его поддержка, и если он будет рядом — это же супер! Байсаров благодарно кивает в ответ на такое гостеприимство. Но едва он делает шаг к нашему автомобилю, отец добавляет, чеканя каждое слово:

— Надеюсь, ты понимаешь, что жить ты будешь на мужской половине. Женские покои закрыты для всех мужчин, кроме членов семьи.

— Конечно.

— И ты чтобы не бегала к нему, как тогда в отеле.

— Ты знал! — ахаю я, заливаясь краской смущения. И от осознания этого на второй план отходят волнения по поводу упомянутых им половин… Мужская… Женская… Я думала, такие вещи остались в сериалах и исторических романах, а тут реальность.

Отец в ответ на мою небольшую истерику вздергивает бровь.

— Ничеготакогонебыло! — выпаливаю я скороговоркой. — Он болел!

— Конечно.

Что означает этот ответ? В нем нет осуждения, а как будто есть! Мы едем по трассе, вдоль спекшихся грязно-желтых песков, постепенно отступающих перед городскими кварталами. Я чувствую взгляд Алишера, который до этого всю дорогу обсуждал бизнес с моим отцом. И как будто не замечал, что мне с каждым метром все страшнее и страшнее.

— Все будет хорошо, — шепчут его губы.

Да, точно. В конце концов, я всегда могу покинуть дом, если мне в нем будут не рады. И как же хорошо, что рядом Алишер! Байсаров, конечно, гад, но почему-то не верится, что он позволит меня обидеть. Звоню деду, чтобы сообщить, что со мной все в порядке. И тот тоже обещает примчаться, если с мой головы…

— Дед, ну ты чего? Он же мой отец… Все хорошо, — успокаиваю старика.

Дорога сворачивает с трассы, и я впервые вижу дом моего отца — хотя слово «дом» тут звучит смешно. Это целый дворцовый комплекс. Высокие стены цвета выжженного песка, деревянные резные ворота, охрана в белых формах. Внутри — иной мир. Тени от пальм ложатся на гладкие дорожки, фонтан в центре двора тихо журчит, будто заговаривая мои вставшие на дыбы нервы.

У входа стоит женщина. Невысокая, очень худенькая, с тонкими запястьями. Лицо открытое, нежное, но взгляд скользит по мне весьма настороженно. На ней длинное платье молочного цвета и лёгкая накидка, закрывающая волосы.

Это жена моего отца? Невольно я выпрямляю спину.

— Добро пожаловать, — тихо говорит она по-английски. Голос ее звучит… сдержанно. Наверное, это правильно слово. Как будто ей велели быть вежливой — и она вежлива. Но никакого восторга или тепла я не чувствую. Что, впрочем, ничуть меня не удивляет. Странно, если бы она повела себя как-то иначе. Она мне никто, я ей тоже.

Из виднеющейся в открытую дверь анфилады выходит один темноволосый мужчина, потом второй… Третий. Четвёртый. Словно им кто-то дал отмашку. И все они такие… разные и одинаковые одновременно. Черноглазые, спортивные, уверенные. Один высокий, с улыбкой до ушей. Второй — серьёзный, как преподаватель. Третий — напоминает мне актёра из турецких сериалов. Четвёртый — еще совсем ребенок, и именно он первый бросается ко мне, будто нашёл потерянную игрушку.

— Привет, сестра! — тараторит он, сияя глазами. — А ты кто?

— Я? Ну-у-у… Жених?

— Мы просто встречаемся, — расставляю точки над и, не желая притворяться той, кем не являюсь. В конце концов, я выросла в европейской культуре. И у нас нормально просто встречаться!

— Пройдемте в дом.

Мы переходим в гостиную. Светлую, огромную. Витражные окна выходят в сад, где растут раскидистые акации. Пол выложен белым мрамором, под ногами расстелены ковры ручной работы. Подают чай со сладостями. Завязывается разговор. С удивлением понимаю, что Алишер отлично вписывается в эту мужскую компанию. Расслабленный, уверенный, совершенно органичный. А я сижу и смотрю на них, поражённая до глубины души, и все больше загоняюсь тем, что абсолютно чужая.

Во время разговора выясняется, что они учились в одном колледже. Один из братьев поступил в тот в год, когда Алишер как раз выпустился. Второй учился на подготовительном отделении, где преподавали те же наставники. Они говорят про кампус, учителей, вспоминают какой-то смешной инцидент со спортзалом, местную пиццерию, облюбованную студентами…

— А ты, Эка, где получала образование?

— А местном университете, — с улыбкой отвечаю я Захре. — Факультет международных отношений.

— Это хорошо. Когда я взрослела, женское образование еще было в диковинку. Так что я образовываюсь сама, как могу.

— Эка, а ты в первый раз в Дубае? — едва не перебил нас Карим — мой самый старший младший брат.

— Да-а-а.

— Супер. Как насчет небольшой экскурсии?

Просыпаюсь от резкого безобразного вопля. Сажусь на постели, не сразу сообразив, где я. Крик повторяется. За ним следуют звуки ругни на арабском. Язык я неплохо знаю, так что угадываю что-то вроде «бестолковая птица!», доносящееся из сада. Встаю, запрыгиваю в шорты, натягиваю футболку и выхожу, чтобы не шокировать случайных прохожих голой грудью.

По безупречно подстриженному зеленому газону важно расхаживает самый настоящий павлин, который и издает эти кошмарные звуки. Грешники в преисподней так не орут, клянусь… Ну и дерьмо! Хмыкнув, бросаю взгляд на часы — спать бы еще и спать. Мы вчера поздно вернулись. Но на удивление я чувствую прилив бодрости.

Иду дальше. Мрамор пола холодит босые ступни, но стоит выйти в сад, как тело обволакивает теплая маслянистая утренняя жара. Впрочем, по сравнению с дневной температурой, когда начнется настоящий дубайский ад, можно сказать, что сад пока даже дышит прохладой — пальмы отбрасывают длинные тени, лениво журчат фонтаны…

Оглядываюсь.

Эка где-то на женской половине. Недосягаемая. Запертая для меня самим укладом этого дома и устным предупреждением её отца. И, черт возьми, я уважаю это. Как бы ни хотелось ночью украдкой постучать в её дверь, забраться к ней под одеяло, я не сделал ни шага. Потому что её отец был предельно прям: женская часть — харам. Мужчинам, даже желанным гостям, туда хода нет.

Хоть бери и правда женись... И я хмурюсь. Не от неприятия, напротив, от того, насколько естественно эта мысль ложится на сердце.

Опираюсь на перила и позволяю голове немного откинуться назад. Перед глазами всплывает вчерашний день. Мы ехали впятером: я, Эка и один из братьев — Карим, в одной машине, а Вазир и Дани в другой.

Сначала был Дубай-Молл. Мы не ходили по бутикам, посмотрели аквариум и сразу поднялись на смотровую площадку Бурдж-Халифы. Потом нас занесло на набережную. Эка кормила чаек, Карим что-то рассказывал ей про старый город, а я просто смотрел и наслаждался. Ее глаза сверкали от счастья, улыбка не сходила с лица, и… Она была такой красивой, что от нее было сложно отвести взгляд.

Потом мы остановились у старинного квартала Аль-Фахиди. Эка шла по узкому проходу между домами, с восторгом повторяя: «Словно в другой мир зашла…». И я почувствовал странное, будто этот другой мир был тесно связан с ней.

Дальше мы заехали в бухту. Здесь тоже было достаточно живописно. Деревянные лодки покачивались на воде, пахло солью и специями. Эка попыталась забраться на одну, поскользнулась, и я успел схватить её за талию. Она посмотрела на меня так, будто всё забыто. Будто та ночь, когда я облажался, была в другой жизни. И я, идиот, едва ее не поцеловал.

Хорошо, что Карим в этот момент прокричал: «Ребята, вы идёте?».

А в конце был ужин на крыше дома у какого-то его друга. Ветер, огни города, Эка, смеющаяся так, что на нее сворачивали шеи все присутствующие, пробуждая во мне забытые собственнические инстинкты. И ничем не объяснимую ревность.

Хотелось прикоснуться к ней, обнять, утащить куда-то, где никого нет. Показать всем и каждому, чья это женщина. Но я не имел на это права. Отец Эки ясно дал понять, что я должен доказать, что ее достоин. Вчера эта мысль мне почему-то не пришла в голову, а сегодня вдруг в полной мере доходит, что при таком отце выбор Эке открывается грандиозный. Что если она, поняв это, выберет не меня?

Звуковым рядом к этой перспективе становится очередной павлиний вопль. В несчастную птицу летит ракетка.

— Да заткнешься ты сегодня, дурная курица, или нет?! — рычит Карим. — О, она и тебя разбудила? — меняет траекторию, завидев меня, Экин брат.

А что если стремительные изменения, произошедшие в ее жизни, вскружат ей голову? Я знакомился с простой девчонкой, а тут… Есть ли шанс, что она останется прежней… в первую очередь ко мне? Или возможности, открывшиеся ей с появлением отца, сотрут все, что мне так в ней нравилось? Даже сейчас она не до конца понимает, к какой непростой семье принадлежит. А когда поймет?

— Привет. Ага. И меня.

— Завтракаем мы обычно в девять. Но если хочешь, можем выпить кофе и поиграть, — говорит Карим, поднимая с газона брошенную ракетку для падела. — Корт левее.

Я киваю. Хотя больше всего я хочу найти Эку. Мой наряд кажется мне вполне подходящим, так что я только умываюсь и сразу выхожу. Хватает нас с Каримом на пару раундов. Я сливаю оба, потому что не могу толком сосредоточиться на игре. А на реванш на такой жаре я не способен.

— После завтрака можем погонять на квадриках… — говорит неугомонный Карим.

— Эка хотела в какой-то зоопарк, — вспоминаю я. — Покормить жирафов.

— В такую жару? — с сомнением кривит губы. Развожу руками: желание девушки — закон.

Пока мы идём к дому, Карим рассказывает что-то про расписание тренировок, о том, что температура сегодня поднимется до сорока шести, и что лучше вообще не покидать кондиционируемые помещения. Я слушаю через слово, потому что всё моё внимание вертится вокруг мысли: где Эка? То ли я слишком привык быть рядом последние дни, то ли пауза и запреты женской половины сыграли со мной злую шутку, но внутри будто что-то ноет, требуя увидеть её прямо сейчас, немедленно.

Мы входим в прохладный коридор, и я на автомате направляюсь к гостиной, куда стекаются мужчины. Жена Юсуфа появляется бесшумно, как тень — тихая, невысокая, в светлом платье. Она приветствует нас мягким кивком и указывает в сторону большого стола, уставленного блюдами.

Семья рассаживается, и почти сразу возникает ощущение, что меня здесь принимают. Я успеваю выпить стакан воды и пару глотков чая, когда слышу лёгкие шаги.

Поворачиваю голову. И вижу её.

Эка идёт чуть замедленно, будто не уверена, что может так просто войти. На ней скромное голубое платье до колена и тонкая цепочка на шее. Волосы убраны, взгляд чуть смущён… Но я уверен, что ещё никогда она не была такой красивой. Рядом с ней семенит маленький слуга, таща несколько огромных коробок из люксовых бутиков.

Эка садится на свободный стул, и только тогда я замечаю, как сжимаются ее губы, что означает попытку скрыть раздражение или растерянность. Юсуф это тоже подмечает:

— Сначала позавтракай. Потом будешь спорить.

Эка втягивает голову в плечи.

— Не могу потом! — жалуется Эка, чуть не плача. — Это слишком. Правда. Мне ничего не нужно. Твоё… Ваше внимание, приглашение в дом — это уже подарок.

Юсуф смотрит на неё спокойно, но его взгляд твёрдый, как гранит.

— Ты — моя дочь. Это не роскошь. Это дань.

Эка вспыхивает. Смущение сливается с протестом.

— Но это же… Я не привыкла к такому, — она теребит тоненькую цепочку с бриллиантовым кулоном — наверняка самое скромное из украшений, что отец бросил к ее ногам. — Зачем мне столько? И украшения, и платья? Это неправильно.

— Эка, с отцом бесполезно спорить, расслабься, — сглаживает ситуацию Карим и сразу же, не давая ей возразить, переводит тему: — Алишер сказал, что ты хотела бы покормить жирафов?

Эка резко опускает взгляд в тарелку, с трудом справляясь с эмоциями. Плечи ее дрожат. Едва заметно, но все это замечают. Я смотрю на неё — и в груди что-то раздувается, делая дыхание трудным. Потому что таких, как она, единицы. Потому что я люблю ее… Может быть, даже больше, осмысленней, чем Алишу… И мне страшно просто до усрачки. Потерять. Уж проще тогда сразу отсечь, удалить из жизни…

Я даже встаю, нарываясь на удивленные взгляды.

— Да. Я увидела ролик в соцсетях, — оживляется Эка. Поднимает ресницы. — Все нормально?

Серьезно? Я что, правда сольюсь, лишу себя самого светлого, самого чистого переживания в жизни из-за гребаного страха перед будущим?!

— Э-э-э, да, показалось, — хриплю я, возвращаясь в кресло.

— Ну, если ехать, то прямо сейчас, — вставляет свои пять копеек Дани. — Иначе мы спечемся заживо.

— Зейб, хочешь с нами? — улыбается Эка младшему брату.

— Нет, — важно замечает тот. — Я этих жирафов сто раз видел.

— И кормил их? — из Эки так и брызжет энтузиазм, сейчас она гораздо больше похожа на ребенка, чем тот же Зейб. Отцовские подарки, какими бы они ни были, не принесли и сотой части той радости, чем перспектива покормить долбаных жирафов. Наверное, это многое говорит и о ней самой, и о ее детстве. Смотрю на Юсуфа и, понимаю, что он думает о том же — по крайней мере, это хорошо объясняет его болезненно искривившуюся физиономию.

— Потом расскажет, собирайтесь! Я обо всем договорился… — командует Карим, что-то там строча в телефоне.

Минут через сорок мы приезжаем в тот самый зоопарк. Эка уже едва не подпрыгивает от нетерпения.

— Я думала, тут будет полно народу, а никого нет… — удивленно разводит она руками.

— Это потому, что зоопарк закрывают на летний период. Мы здесь единственные посетители.

Глаза Эки округляются, как у лемура. Мы с Каримом смеемся. Нас провожают к огромному загону, где уже дожидаются сразу три жирафа и смотритель с пакетом еды. Тот протягивает Эке охапку зелени. Жираф опускает к ней свою невероятно длинную шею, мотает огромной головой, принюхивается и аккуратно слизывает листья фиолетовым языком. Эка визжит так искренне, что даже суровый зной дубайского лета отступает перед этим счастьем.

— Он такой… такой… Господи, посмотри на него! — она искренне потрясена, будто перед ней не обычное животное, а чудо света.

Я смотрю. Но не на жирафа. А на неё. У Эки на щеках лёгкий румянец, волосы выбились из причёски и прилипают к вискам, подсвеченная солнцем пыль денника окутывает ее силуэт, а смех звучит так искренне, что всем вокруг тоже хочется улыбаться. Думаю, будь ее воля, она бы гладила жирафов вечно. А я смотрел бы на неё так же долго.

Карим фыркает, но улыбается и вдруг отходит к маленькому киоску, который открыла девушка в светлом хиджабе. Неприметная. Очень юная. С огромными глазами, в которых моментально вспыхивает огонь, когда она замечает Карима. Я слежу за ними краем глаза. Карим делает вид, что изучает ассортимент, но при этом явно что-то тихо ей говорит, наклонившись ближе, чем нужно. Девушка в ответ улыбается — не просто вежливо, а мягко, как улыбаются тем, кого ждут. Ее пальцы дрожат, когда она протягивает ему терминал для оплаты. Он что-то отвечает — коротко, мягко, почти нежно. И её лицо меняется. Становится серьёзным. Даже печальным. Карим опускает глаза и кивает, соглашаясь с чем-то неизбежным. Я отворачиваюсь, чувствуя, что стал свидетелем чужой личной драмы, в которую никто меня не приглашал.

Карим возвращается с тремя бутылками воды, бросает одну мне.

— Держи.

Я киваю в знак благодарности. Он поворачивается к сестре, которая теперь кормит сразу двух жирафов, и ухмыляется:

— Счастливые вы. Никто вам не мешает быть вместе. И ничто.

Я смотрю на него пристальнее. В его глазах ни зависти, ни злости. Только безысходность, которую я видел у взрослых мужчин, вынужденных выбирать долг вместо сердца.

И в этот момент меня будто прошивает молнией. А ведь и правда! У меня нет таких ограничений. Точнее, даже наоборот. Наши кланы дали понять, что не прочь породниться. И что я? Правильно. Я отстранился от их ожиданий. Тогда как если подумать… Нет ни одной причины. Ни одной! Чтобы не сделать того, чего от меня ждут. Кроме собственного страха облажаться.

Я мог бы позвать её замуж хоть завтра. Хоть сегодня. Пока она смеётся, исполняя свою мечту, пока солнце горит в её волосах, пока во мне что-то сжимается от нежности — и я понимаю, что не хочу больше бояться. Не хочу терять время. Не хочу представлять жизнь без неё.

Я хочу её.

Полностью. Навсегда.

Эка оборачивается, ловит мой взгляд — сияющая, счастливая. В памяти всплывает наш разговор, когда она упрекнула меня в том, что очень удобно — не иметь перед ней никаких обязательств, оставляя себе шанс уйти.

Неужели это означало, что она не против?

Я оглядываюсь. В пальцах кусочек проволоки, которой была скреплена в пучок жирафья еда. Сооружаю кольцо, концы скручиваю в жгутик, чтобы не разъединились. Эка целиком поглощена животными, так что я могу незаметно к ней подойти. Она замечает меня краем глаза, лишь когда я опускаюсь на колено. Теперь у нее округляются не только глаза, но и рот. Я закусываю щеку. Жара стоит такая, что моя футболка прилипает к телу. Или это все от волнения?

— Эка, выходи за меня!

— О чем думаешь? — раздается интимный шепоток на ушко, и тут же горячая ладонь ложится на мой немного выступающий уже живот. Задержав взгляд на нашей с Алишером малышке, восседающей на руках у деда — моего деда, который уже не в первый раз прилетел в Дубай, оставив ненадолго свою станицу, — оборачиваюсь к мужу:

— Вспоминаю, как ты пять лет назад сделал мне тут предложение.

— Я так и думал. А что означает твой тон? — улыбается. За последние пять лет в Алишере многое изменилось. Он возмужал, успокоился, заматерел. Но его улыбка осталась прежней.

— Меня до сих пор смешит то, как это было, — хихикаю я и в ответ на недоуменный взгляд с охотой поясняю: — Ты не помнишь, да, как сформулировал? «Эка, выходи за меня!» — не очень хорошо парадирую его голос.

— Ну да. А что не так?

— Обычно это вопрос, Алишер. Ты же мне просто велел. Да-да, именно так это и прозвучало, — смеюсь. В этот момент жираф забирает ветку из маленькой ручки Сури. Она с визгом оборачивается к нам:

— Мама! Папа! Вы видели?!

— Да. Ты умничка.

— И я! И я! — начинают галдеть племянники и племянницы, и черт его знает, какими еще кровными узами связанные с нашей семьей дети. За нами увязался целый детский сад, а родители мелюзги были только рады сбагрить своих чад хоть кому-нибудь. Невестки Алишера вместе с его замечательной матерью решили отправиться на шопинг перед торжеством, на которое мы все здесь и собрались — пятидесятилетие моего отца. А у их мужей были назначены какие-то деловые встречи. Хорошо хоть дело происходит зимой, и на улице комфортные двадцать три, а не те памятные сорок семь! Впрочем, кому я вру? Я дико кайфую от того, что стала частью огромной дружной семьи. И все равно мне, какая температура…

— Хочешь сказать, что я излишне самонадеянный? — возвращается к нашему разговору Байсаров.

— Я? — хмыкаю. — Да ни капли. Ты же знаешь, я всегда мечтала, чтобы мне сделали предложение в стиле «не вздумай отказаться».

— Вот видишь, — удовлетворённо тянет он, кладёт ладонь мне на талию и притягивает ближе. — Я сразу понял, как с тобой надо обращаться. Подобрал, так сказать, ключик.

Пока до нас никому нет дела, Алишер ведет бедрами. А там не ключик, там, блин, что-то серьезнее.

— Пошляк! — хохочу я.

— И что? Именно такого ты меня и любишь.

— Да. Очень тебя люблю...

Он прижимает меня еще сильнее, будто это всё, что ему нужно услышать. А Сури уже зовёт нас снова:

— Мама! Папа! Он опять съел всю мою веточку!

Алишер смеётся:

— Пойдём, жена. Спасём ребёнка от жирафа-обжоры.

Я накрываю его руку своей, ощущая движение нашего второго малыша. Какими бы молодыми мы не женились, как бы не планировали, уподобившись среднему брату Алишера с женой пожить сначала для себя, нас хватило ровно на год. А потом как-то синхронно в нас возникло ощущение, что будет еще лучше, если нас все же станет немного больше. Три месяца активных усилий, за время которых, вы не поверите, я даже успела поймать некоторую панику, и вот тест показал заветные две полоски.

Шок! Неверие. Страх. Восторг. Меня посетили все чувства сразу. И хотя мы вполне осознавали, что делаем, и к чему это ведет — на какой-то миг вернулось сомнение — может, не стоило с этим спешить? Мы такие еще молодые! Но и оно долго не продлилось. Растворилось в любви мужа, заботе близких, радости и поддержке всех вокруг. Даже из моей матери, на удивление, получилась вполне сносная бабушка. Скрепя сердце она позволила называть себя так. Думаю, матери просто нравилось, когда на детской площадке, куда она иногда ходила с Сури погулять, ей делали комплименты и говорили, что она вполне могла быть ее мамой, а не бабушкой. Ей это льстило.

С отчимом они, кстати, помирились, чему я страшно рада. Это вполне искреннее, хоть и эгоистичное чувство, ведь если бы этого не произошло, мать стала бы нашей с дедом проблемой. А так… Пусть ее муж в узде держит. У него это хорошо получается.

К счастью, в семью отца матери хода не было. А вот на праздники, устраиваемые Байсаровыми, ее звали. И я все время была настороже, боясь, как бы она чего не отчебучила. Впрочем, зря. Как-то обходилось. То ли мать с возрастом поумнела, то ли побаивалась Георгия Сергеевича, в любом случае, краснеть мне не приходилось.

Кстати, рождение Сури подтолкнуло к активному действию и Адиля с Миланой. Те нашли в своем плотном рабочем графике время на ребенка. Из-за этого Адиль весьма скрупулёзно подходил к выбору картин, которые брал в работу. А учитывая, насколько талантливым парнем был средний брат Алишера, неудивительно, что его фильмы отметились кучей призов на самых разных кинематографических фестивалях. И не только его. Милана тоже получила свою статуэтку как художник по костюмам.

Адам с Лейлой остановились на четверых и, как и мы с Алишером, совмещали родительство с работой в порту на радость моему свекру. Тот, конечно, продолжал руководить бизнесом и на пенсию не собирался, будучи, в общем-то, еще совсем молодым мужчиной. Но, прикрыв тылы за счет таких помощников, он все же в значительной мере себя разгрузил и жил свою лучшую жизнь с любимой женой, дочкой… и всеми нами.

Сначала я его немного побаивалась. Вахид производил впечатление жесткого, непримиримого человека. Его аура подавляла… Но со временем он стал открываться с других сторон. Должно было пройти какое-то время, чтобы он подпустил меня ближе. Сейчас у нас отличные отношения. Он ценит меня как специалиста и любит как дочь. Я смеюсь до колик в животе над его грубоватыми шуточками, на пару с Лейлой сглаживаю, когда он благим матом орет на производственных совещаниях, и с умилением наблюдаю за тем, с какой любовью он относится к свекрови. Я была в полном шоке, когда однажды Алишер мне рассказал, что они разводились!

— А можно мы еще козочек покормим? Мам, можно?! — возвращает меня в настоящее голос Сури. С сомнением кошусь на часы.

— Дети, нам еще приводить себя в порядок. Потому как, что?

— У дедули день рождения!

— Точно. Ты не потеряла свой подарок?

Вчера вместе с няней Сури делала деду подарок — открытку, которую она подписала на трех языках. В том числе и на арабском! Взрослея в мультикультурной среде, Сури с малых лет проявила недюжинные способности.

— Нет. Я спрятала его в коробочку с бабочкой.

— Вот это да!

— Так можно мы покормим козочек?

— Если только очень быстро, — смеется Алишер, который никогда ни в чем не может отказать дочери. Я хмурюсь — мы с ним договаривались, что мои решения им не будут оспариваться. Он покаянно вытягивает руки по швам и глядит на меня глазами кота Шрека.

— Убью! — комментирую я. — Дедуль, ребят, еще кружок, и выходим!

В итоге кое-как удается собрать нашу братву в три любезно предоставленных нам минивэна и доставить их к месту проживания. Впрочем, к нашей компании присоединились два парня, которые живут совсем в другом доме… Пару лет назад двоюродному деду Алишера — Хасану — предложили должность посла в Арабских Эмиратах. Они с женой подумали недолго и согласились. Алла — жена Хасана и одновременно с тем мать Миланы и вверенных нам близнецов, назначила управляющего в свои магазины, а сама сосредоточилась на закупках. Дубай был для этого идеальным местом — здесь заключались все более или менее важные сделки. Она осталась при своем интересе, сохранила бизнес, и получила возможность исполнить свою мечту — пожить где-то за границей. Все были счастливы. И семейные связи, поскольку мы все здесь бывали по сто раз в год, ни капельки не прервались.

Только мы останавливаемся у отцовского дома, как замечаем припаркованный чуть дальше мерседес на дипломатических номерах.

— Эй, ребята, смотрите. Это за вами, наверное, машину прислали? — окликаю близнецов.

— Папа! — визжат мелкие. Я перевожу взгляд в окно и реально вижу господина посла собственной персоной. Хасан неисправим. Он может строить какую угодно карьеру, но для него жена, дети — на первом месте.

Высыпаем из машин во двор. Хасан окидывает нашу ораву смеющимся взглядом, машет нам, здоровается за руку с мужчинами и торопит сыновей.

— У меня еще пара встреч до вечера, — объясняет свою поспешность. Алишер понимающе кивает.

— И ты говоришь, что это я сумасшедший папа. Посмотри на Хасана.

— Ты тоже сумасшедший, — улыбаюсь я. В этот момент пространство разрывает павлиний крик. Я вздрагиваю. Алишер тихонечко матерится.

— Кажется, я знаю, какой подарок понравится твоему отцу на сто процентов. Сверну шею этой тупой курице — вот он будет рад!

— Может, павлин скоро помрет своей смертью, — ухохатываюсь я, распределяя по старшим девочкам их младших братиков и сестричек. Взрослые еще не вернулись. Хотя уже вроде пора.

— Да?! Знаешь, сколько павлин живет в неволе?

— Понятия не имею!

— А я посмотрел. Двадцать лет. И это в среднем.

— Я слышала, что на прошлой неделе к нему приезжал ветеринар. Думаю, этот протянет дольше.

Так, смеясь, идем в отведенные нам покои. Сури в своей среде — ей нравится наряжаться, тыкать в маленький носик пуховкой от пудры и чихать. Настроение у меня прекрасное. Малыш — это сын, мы уже знаем, толкается. Алишер в повязанном на бедрах полотенце занят укладкой волос — я над ним посмеиваюсь. Он корчит рожи… Сури капризничает, что ей нужно поспать перед праздником. Ни в какую не хочет угомониться. Срабатывает только хитрость — я прошу ее уложить хотя бы зайку с мишкой. Она ложится рядом, принимается напевать им колыбельную, которую она выдумывает на ходу по типу, что вижу, то и пою. Но буквально через пару минут, естественно, вырубается.

Алишер посмеивается. Сейчас, когда он такой, фиг скажешь, что на работе он неумолимый и жесткий руководитель.

— Как тебе мое платье?

— Ты прекрасна.

Платье действительно прикрывает все, что нужно прикрыть, но красиво подчеркивает фигуру, а драпировка на животе почти полностью скрывает живот. Я привыкла одеваться скромно. Мне это даже нравится. Потому что все нескромное происходит между нами с мужем за закрытыми дверями. И если я и хочу ощутить на себе чей-то оценивающий взгляд, то лишь его. И лишь в таких обстоятельствах.

— Как малыш после перелета? — интимно шепчет мой муженек, поглаживая живот.

— Активен, как всегда, и даже не думай…

— Что? — смеется.

— Ты знаешь, что.

— Ну, хочется ведь, — шепчет.

— После праздника! Если останутся силы… А сейчас ко мне вот-вот придет визажистка… — Стук в дверь прерывает наши нежности. — Я же говорила!

Празднование пятидесятилетия отца начинается ближе к закату — в тот самый час, когда дубайское небо становится персиковым, а золотые тени ложатся на сад, превращая всё вокруг в сказку. Музыканты настраивают инструменты, официанты разносят напитки, и дворцовый двор постепенно заполняется семьями… Всей нашей невозможной, огромной, разноязычной, шумной родней.

Фонтан подсвечен мягким светом, столы накрыты белыми скатертями с тонкой золотой вышивкой, на подносах — всевозможные закуски и любимые блюда отца.

Он выходит к гостям — в строгом национальном костюме, спокойный, собранный, красивый. Его улыбка едва заметна, но глаза… Вот они выдают его настроение. Он доволен. И немного тронут.

Я подхожу, чтобы поздравить отца, когда очередь к нему немого рассасывается. Он — большой ценитель искусства, так что, думаю, ему понравится купленный на аукционе пейзаж одного из отцов-основателей импрессионизма. Отец осторожно проводит пальцами по краю рамки, будто боится испортить. Поднимает взгляд на меня. И я впервые вижу в его глазах то чувство, которое всю жизнь сама искала.

— Мой самый лучший подарок, Эка, — произносит он тихо, — это ты.

Я моргаю. Несколько раз. Киваю. Обнимаю его неловко. Отец замечает и, как много лет назад в ресторане, мягко косится в сторону, будто давая мне время собраться.

Алишер подходит сзади, кладёт ладонь мне на плечо. Сури, выспавшаяся и радостная, бежит к нам с визгом: «Мама! Папа! Смотрите, сейчас будет салют!». Музыка становится громче. Темное небо вспыхивает огнями. Гости хлопают в ладоши. Я незаметно прижимаюсь к мужу, испытывая абсолютное счастье и гармонию с миром.