Луч фонарика выхватил из темноты нечто розовое.

Неожиданно. До сих пор внутренности пиратской базы меня разнообразием цветовой гаммы не баловали. Стены, высеченные в сером граните, пыльные серые контейнеры, местами все еще запечатанные, местами потрескавшиеся и вскрывшиеся от старости, покрытые бурой плесенью. Серые лоскуты паутины, свешивающейся с потолка. К счастью, обитатели оной размером не превышали мою ладонь, как добычу меня не воспринимали и опасности не представляли — если не дразнить, уж точно. Так-то я их на ядовитость не проверял. Ну и ящерицы разных оттенков, от зеленого до фиолетового. Иногда — серебристо-голубые панели дверей-переборок в стенах тоннеля. Ничего розового.

Да еще какой яркий цвет! Не кислотный, нет, но и не нежная пастель. Таким цветом во времена моего детства раскрашивали кукольные домики от Барби.

Что это вообще за хрень такая? Что за оборудование, которое не сгнило тут лет за пятьсот — или сколько эта база стоит тут законсервированная? Пару тысяч, может?

Я повел лучом фонарика выше, оценивая структуру. Аппарат был приличного размера, с малолитражку. По крайней мере, передняя часть. Нет, пожалуй, даже с большой автомобиль. Какой-то крупногабаритный беспилотник современности, или «паркетный» джип моего детства. По форме эта штуковина тоже напоминала автомобиль, хотя колес у нее было не видно. Розовая крышка капота, по краям что-то вроде надкрылок… может быть, они как раз колеса скрывают? «Кузов» аппарата уходил вверх в пустоту. Я скользнул туда фонариком и увидел, что из крыши «автомобиля» растет огромная башня, не розовая, но серая, блестящая, частично ажурная, частично скрытая какими-то щитовыми накладками. Фонарик добивал ровно до крупного шарнирного сочления, усиленно бронированная розовыми же щитовыми накладками.

Хм.

Я повел фонариком в стороны: сначала нужно осмотреть все интересное на этом складе, а уж потом заниматься конкретными объектами. И увидел вторую, абсолютно симметричную хреновину, стоящую на изрядном расстоянии от первой. Что-то мне это напоминало…

Эх, был бы фонарик помощнее! Но мне приходилось довольствоваться аварийным, припрятанном в моем спас-комбезе. Все остальное пираты отобрали. Может быть, они отобрали бы и сам комбез, но, не будучи гуманоидами, то ли не опознали в нем одежду, то ли побоялись, что я без него загнусь — а я им из каких-то соображений нужен был живым. Скорее всего, они видели во мне заложника. Ну или сберегали ради праздничного пира, кто их разберет, велацерапторов зубастых.

— Ладно, — сказал я вслух и по-русски. — Где наша не пропадала. Если ты — транспортное средство, возможно, мне удастся тебя перепрограммировать…

Говорил я негромко, себе под нос, эхо в пещере было слабым. Но все же мой голос нарушил вековую тишину.

И тут же последовал ответ — да какой!

Наверное, это было совпадение. Датчики, разумеется, «срисовали» меня в тот же момент, когда отмычка сработала на двери. Просто автоматике склада требовалось время, чтобы пробудиться. Но ощущалось это так, будто я заговорил — и сразу получил ответ!

Сначала вспыхнул свет. Яркие прожекторы под потолком — штук пять. Они осветили огромный каменный зал с идеально отполированными стенами и полом. В отличие от всей остальной базы здесь не было ни пылинки, что показывало — по крайней мере вентиляция здесь работала идеально! Впрочем, можно было догадаться сразу: войдя, я не ощутил затхлости воздуха.

И они осветили то, что стояло посреди этого зала.

Огромного, ярко-розового человекоподобного робота!

Серьезно, робота. Как в мультиках, которые я смотрел в детстве! Только там у многих роботов такого плана имелась еще и голова — а у этого ничего подобного, только головогрудь с «окошком», которая, если японским мультипликаторам двадцатого и двадцать первого века можно верить, скрывала пилотскую кабину. Но руки с чем-то, похожим на пулеметные дула, с крабовой клешней слева и обычным почти «человеческим» кулаком справа, имели место! И ноги — именно ступни робота я принял за автомобили!

Робот мигнул огнем кабины и что-то сказал мне.

Нет, на самом деле я не был уверен, что это сказал робот. Может быть, просто автоматика склада. Но голос шел словно бы со стороны аппарата, звучал механически и безлично. Женский, кстати, голос, и абсолютно человеческий! Как у девушки-олененка.

О, может, он и есть человеческий? Может, на этой планете все-таки была забытая человеческая — в смысле, земная — колония? И именно поэтому планета оказалась отмеченной на карте? И этот робот — тоже земной, построенный много тысяч лет назад какими-нибудь продвинутыми шумеро-аккадцами?

Идиотская идея, я это понял сразу же, как только подумал ее. Но, с другой стороны, со мной случилось уже столько идиотского, в духе самого отбитого фантастического сериала типа какого-нибудь «Доктора Кто» или десятка клонов «Стар-Трека», что мне ли удивляться любым совпадениям?

Ладно, об этом потом. Пока нужно понять, что делать, чтобы этот робот меня не пригладил лазерами в превентивном режиме. Как нарушителя периметра и все такое.

— Не понимаю, — честно сказал я. Потом добавил, просто по приколу: — Я пришел с миром! Ради всего человечества!

И робот снова что-то мне сказал! На сей раз, похоже, вопросительное. Возможно, что-то вроде: «Я вас не понимаю, уточните запрос».

Речь робота показалась мне ужасно похожей на все земные языки разом. «Р» как в испанском, носовое «н» как в английском, какие-то межзубные — и при этом родная русская «ы». А, и еще, судя по всему, тоны, как в китайском или каком-нибудь таиландском. (Нет, я не лингвист, просто много работал в интернациональных командах, наслышанность есть определенная.) Но конкретно земного языка с такими характеристиками я вспомнить не мог. Не думаю, что прежде слышал нечто подобное!

Нет, правда, может, какой-нибудь шумеро-аккадский?

— Жалко, что в тебе нет какого-нибудь встроенного автопереводчика, как в старой фантастике, — заметил я, ощущая все большую нереальность происходящего. — Я бы с тобой пообщался!

Или у меня от голода уже так голову ведет? Или девушка-олененок меня все-таки чем-то траванула?

И тут робот пошевелился.

Медленно и плавно он изменил позу — я даже не знал, что робот способен на такие естественные движения. Хотя, если подумать, жесты такого огромного механизма и могут быть только плавными! И — опустился на одно колено, словно вассальную присягу принимал.

Колпак откинулся, явив миру кресло-ложемент — к счастью, пустое, без трупа пилота (а то кто их знает, этих инопланетных роботов на пиратских базах!) Женский голос снова что-то произнес.

А затем ярко-розовый металлический щиток на «бедре» гигантской машины встопорщился металлической же чешуей, которая сложилась в лестницу. Это приглашение, я так понимаю?

М-да, ситуация только что стала еще интереснее! А она, надо сказать, с самого начала была любопытной: конец двадцать второго века, несколько сотен световых лет вдали от Земли, на базе космических пиратов в заложниках у них же — это при том, что я родился в год распада Советского Союза и так-то мне всего-навсего тридцать восемь лет.

Что ж, жаловаться не на что, сам виноват! Я дважды мог — точнее, даже собирался — погибнуть, чтобы решить задачу, которая казалась мне более важной, чем моя жизнь. Первый раз результат закинул меня на сто пятьдесят лет в будущее. Второй раз — в плен к пиратам.

Если я сейчас заберусь в кабину этому роботу, и он растворит меня каким-нибудь бионическим гелем, чтобы использовать ткани моего тела для самопочинки (это еще не самый безумный вариант, который я могу придумать!) — будет, конечно, кисло. Но если мне удастся разобраться в системах управления этого робота, поднять его на орбиту планеты и помочь моему экипажу в битве с космическими бандитами — получится хорошо. Что же выбрать, что же выбрать? Ах, какая интрига!

Естественно, я поднялся по ноге робота в кабину.

— Так, ну и как мы будем с тобой объясняться, чудо техники?

— Я бы предпочла, чтобы вы использовали голосовой интерфейс! — сообщила робот слегка чопорным тоном, на чистейшем русском языке.

Кла-а-асс.

ДОСЬЕ № 738-АК/Кузнецов

Федеральная служба безопасности РФ // Архив «Проект „Горизонт“»

Дата формирования: 15.11.2170

Уровень доступа: ОВ (Особой важности)

Хотел бы я сказать, что это были самые длинные двенадцать часов в моей жизни. Но нет. Это были даже не самые неловкие двенадцать часов, хотя сидеть и ждать, то ли тебя поджарят, то ли арестуют — не особо приятный экспириенс.

Но в смерть я свою не верил, а если бы даже верил, не паниковал. Все там будем рано или поздно, так если все равно не избежать, уж лучше по достойному поводу. А где найти достойнее?

Ну и времени на самом деле особо не было. Кто думает, что так уж легко перенастроить параметры ускорителей по всей трубе, действуя только из одной точки (если что, контрольных пунктов на кольце четыре штуки) — пусть подумает еще раз. Я возился часов семь или восемь. Да еще и голодный!

Зная, что сидеть долго, мы прихватили с собой большую бутылку воды и еще одну бутылку — пустую. Это решило санитарные вопросы. Однако с едой вопрос обстоял хуже. У Тимофея в его портмоне лежало две пачки «Юбилейного», еще одну пачку крекеров мы достали из шкафа в кабинете, где сидели, и оттуда же прихватили кофе, сахар и сливки. Все. Впрочем, двенадцать часов можно все-таки потерпеть.

Но устал я после всей этой возни со щитками и автоматикой так, что упал бы и заснул прямо на голом железном полу. Однако Шнайдер показал мне подсобку — видимо, для наблюдателей-контролеров. В ней имелась низенькая кровать, которая складывалась в стену. Без белья и без одеяла, не знаешь, не догадаешься. Зато с мягким покрытием.

— Я тут уже подремал, пока ты возился, — сказал он. — Теперь твоя очередь.

— Да ты не шпион, а прирожденный завхоз, — пробормотал я, вытягиваясь на этом топчане. — Может, еще и одеяло найдешь?

Спецслужбист хмыкнул, открыл шкафчик с аптечкой и достал оттуда тонкое фольговое антишоковое одеяло.

— Ну я ж говорю… — пробормотал я, натягивая его на себя и проваливаясь в сон.

С одеялом как-то уютнее.

Проснулся я за два часа до начала эксперимента, если верить моим часам. Шнайдер обнаружился за откидным столиком в той же подсобке — что-то мудрил на нем.

— Ты чего делаешь?

— Пасьянс раскладываю.

— Так у тебя и карты есть?

Тот только плечами пожал.

— В сумке были.

— Блин! А второго коллайдера там у тебя нет?..

Шнайдер хмыкнул, полез в свое портмоне и достал оттуда календарик, на обороте которого зеленела карта Швейцарии с нанесенным поверх географических названий контуром Большого Кольца.

Мы с ним хохотали так, что эхо грохотало в огромном детекторном зале АТЛАС.

А он, если что, реально огромный. Высотой как небоскреб. Сами детекторы тоже чрезвычайно велики. Выглядят они как неподвижные мельничные жернова со множеством лопастей, занимают огромное пространство, сверху над ними галерея, на которую и выходит лифт. Из-за громадности этого зала я и провозился так долго. Мне приходилось заниматься каждой группой соленоидов в отдельности, даже спускаться с галереи вниз, потому что кое-какие настройки можно переключить именно там. А кроме физического напряга был еще напряг умственный. Да, память у меня отличная, и я смог сделать то, для чего большинству потребовалась бы инструкция или хотя бы краткий конспект. Однако напрячься пришлось по полной! Неудивительно, что я после этого отрубился, несмотря на нервяк.

А впрочем у меня нервная система в этом отношении прямо очень удачно устроена: когда я нервничаю, мне заснуть даже проще, чем когда я спокоен. То есть пока работаю и сконцентрирован на задаче — все прекрасно, как только задача решена — тут же рубит в сон. Иногда это мешает, но чаще, наоборот, полезно. Вот как сейчас.

А последние два часа мы с Тимом играли в карты. Честно говоря, та колода, которая нашлась у него в сумке, не сильно подходила ни для покера, ни для преферанса — рубашки совсем уже истрепались, после одной-двух прокруток карты запоминались влет. Но мы выкручивались, как могли. Розданные карты закрывали руками, а общие карты прикрывали листком бумаги.

— Для чего ты ее таскаешь, такую истертую? — даже проворчал я. И тут же укорил себя: хорошо хоть, такая нашлась, чего претензии человеку высказываешь?

— Это для мафии. Там же карту сразу прячешь, не видно.

— Это ты с кем? — не понял я.

— Мы в моем отделе играем, когда делать нечего. У нас иностранцы все, но я научил — и пошло.

Системы вокруг нас начали оживать и активироваться еще за пару часов до начала эксперимента — как раз когда я проснулся. Но сразу скажу, что особой зрелищности предусмотрено не было. Это же не голливудское кино и не китайский автомобиль: никаких вспышек и светодиодов, рисующих красивые узорчики. Ничего даже в движение не пришло, никакого движения гигантских лопастей. Просто врубились моторы и вентиляторы холодильных и вентиляционных установок. Шум оборудования становился все сильнее, повеяло горячим воздухом.

— Нас здесь не расплавит⁈ — крикнул мне Тимофей (уже приходилось кричать).

— Не должно!

У детекторов не рекомендуют находиться людям, но не потому, что это так уж опасно, просто обстановка не самая комфортная. Ну и вход сюда строго ограничен, по пропускам. В основном либо обслуживающие инженеры, либо — в редких случаях — пускают кого-то из особо отличившихся физиков на фоне пофотаться. Пару раз, говорят, водили на экскурсии школьников, чего-то особо эффектно выигрывавших — естественно, французских или швейцарских.

Взвыла сирена, значок «выход» замигал, и приятный женский голос автоматики начал обратный отсчет до начала эксперимента.

На цифре «пять» я вдруг понял, что, возможно, сейчас умру, и мысленно попросил прощения у мамы и у деда. Я вроде как их пытаюсь спасти, но… Дед-то у меня крепкий, до сих пор по утрам бегает. Да и не сказать, что питает ко мне какие-то особо нежные чувства: постоянно то так, то эдак норовит поддеть, что я все же в армию не пошел. А вот мама… У нее проблема с давлением и сердце не очень. Как там она без меня?

И вообще накрыло страхом и обидой пополам: как умирать? Мне⁈ Такому молодому, стоящему на пороге удивительных открытий⁈ Да что там, я ведь так и не женился, детей не завел — а ведь собирался! Ну, не в смысле собирался, что реально какие-то усилия в этом направлении предпринимал с тех пор, как расстался с моей самой длительной девушкой, но так в целом. У Тима хотя бы кто-то останется после него…

М-да, вот уж утешительная мысль — двое детей без отца и вдова!

Нет, рано нам умирать. Будем надеяться на унижение и сравнительно небольшой тюремный срок! Да и просто как-то приятнее жить в мире, где никто не планировал применять неиспытанное летальное оружие массового поражения против крупнейшего в Европе мегаполиса. Может, нас на каких-нибудь высокопоставленных украинцев выменяют…

Я сильнее сжал пальцами металлические перила галереи — и вдруг мир вокруг меня мигнул.

Не я мигнул — именно мир вокруг меня. Вдруг оказалось, что я стою, сжимая ярко-красную трубу где-то в метр длиной, среди высохшей желтой травы. Над головой — мрачное серое небо, по которому быстро несутся облака. Температура воздуха — градусов десять. Одетый в джинсы и легкий джемпер (в помещениях по европейской привычке грели неважно, максимум восемнадцать давали), я тут же ощутил приличный такой холодок. Не замерз, нет. Просто стало прохладно. Значит, не больше пятнадцати градусов тепла, а скорее — двенадцать или тринадцать. Даже при моей неплохой закалке (еще одна дедова привычка) пора бы куртку накинуть.

Я повертел головой — и наткнулся на удивленный взгляд Тимофея, который стоял рядом, только с пустыми руками. Зато, когда я опустил взгляд, то обнаружил, что под ногами у нас — примерно два квадратных метра железного пола галереи. Офигеть.

И тут же с неба начали падать железяки!

— Ложись! — заорал Тимофей.

Мы с ним упали на землю, закрыли голову руками — а больше сделать было нельзя, потому что ни укрытия, ни оврага какого-то рядом не просматривалось. Вокруг нас, между тем, свистел железный дождь. Обломки, крупные и мелкие, падали, врезаясь в мягкую землю, в том числе с высоты многоэтажного дома — и нам очень, очень повезло, что ни одна не засадила нам по затылку и вообще не нанесла серьезную травму! А то, пожалуй, история хотя бы одного из нас могла там и закончиться.

Меня, правда, что-то ударило по лодыжке, оставив синяк, а Тиму прилетело по рукам, закрывающим голову, и нас обоих изрядно присыпало землей — но это уже пустяки.

Впрочем, этот железопад быстро кончился. Полежав немного для безопасности, я крикнул:

— Тим! Ты жив!

— Даже и не знаю, что тебе ответить, — задумчиво протянул спецагент. — Ты же у нас вроде физик? Вот ты и разбирайся.

— Тьфу на тебя! — я действительно сплюнул: земля в рот попала. — Ты что, считаешь, что мы в загробный мир попали?

— Не исключаю.

Мы встали и отряхнулись. Теперь у меня появилась возможность оглядеться, и я увидел, что мы находимся на невысоком холме, вокруг — такие же очень пологие холмы, заросшие желтой травой, дальше к горизонту — обширная водная поверхность, то ли море, то ли озеро, то ли даже широкая река, хрен разглядишь.

— Если это загробный мир, то какой религии? — пробормотал я.

— Я агностик, — пожал плечами Шнайдер. — Но крещеный.

— Я, в общем, тоже… Не особо в этом разбираюсь. На рай не похоже. Или на Вальгаллу.

— А я бы съел жареной свинины.

Мы переглянулись — и заржали. Не столько от шутки, которая явно того не стоила, сколько от сброса нервного напряжения.

Хохотали довольно долго и довольно нервно, но, когда все же отсмеялись, я стал прикидывать.

Чем-то мне не нравилась окружающая обстановка. Серое небо, сильный ветер, желтая трава, погода… Что-то это мне напоминало. Читанную в детстве книгу, что ли? Мир после атомной войны, когда в атмосферу поднимается густой пепел — вот как он мог бы выглядеть. Когда солнце не показывается месяцами, небо желтое, холодно, растения гибнут, а вслед за ними и животные.

Тут тучи на небе разошлись, мелькнуло солнце, мазнув по нам теплым пятном, и клочок ярко-синего неба.

— Осень, — сказал Шнайдер. — Смотри как низко, а ведь это почти полдень.

Прикинув положение светила на небе, я согласился — и тут же ощутил облегчение. Просто осень! Но теплая, явно не самый конец ноября и уж тем более не первое декабря, из которого мы перенеслись. Что-то я слишком мрачно был настроен. Последствия ядерной войны сразу себе навоображал…

Кажется, Тимофей подумал о том же, потому что на лице у него отразились сложные чувства.

— Как я понимаю, квантовая телепортация сработала, — пробормотал он, — на макроуровне. Мы куда-то перенеслись. Скажите мне, господин специалист по физике частиц, куда именно?

Я пожал плечами.

— Черт его знает. Но если это центр Москвы…

Тут мне стало нехорошо. Судя по выражению его лица, Тимофею тоже.

Не знаю уж, увлекался ли Шнайдер научной фантастикой или просто прокручивал разные варианты игр со временем в голове, но ответ напрашивался: ему мы оказались где-то в районе Арбата или тех же Патриков, значит, мы либо раньше, чем восемьсот с лишним лет в прошлом. Или позже, чем… сколько в будущем? За сколько времени должны стереться даже малейшие следы человеческого жилья? Понятно, что ни сотней, ни двумястами годами тут не отделаешься. А то и тысячей. Парфенон, вон, до сих пор стоит. Правда, я читал, там какие-то особо благоприятные условия.

— Отставить панику, — сказал я дедовским, немного злым голосом.

— Я и не паникую, — заметил Шнайдер.

— Это я себе… Так, нам либо нужна точка повыше, чтобы осмотреться… но я такой не вижу… либо пойдем к воде.

Тимофей кивнул, не ставя под сомнение мое право командовать — или просто соглашаясь с логикой действий.

Мы начали спускаться с холма, обходя местами сильно нагревшиеся куски металла, держа курс в ту сторону, где ярко блестела на солнце водная поверхность. Но дойти мы туда не успели. Потому что в низине наткнулись на вытоптанную дорогу — или, скорее, тропу — со следами колес с большими протекторами. То ли на подготовленном внедорожнике кто-то проезжал, то ли вообще на тракторе. В какую сторону, правда, идти, было непонятно, но мы не стали менять общее направление и скоро наткнулись на шоссейную дорогу.

Отличную такую дорогу, роскошную прямо: гладкий-прегладкий асфальт, ровнейшая разметка… Что ж, не дремучее средневековье, уже легче.

— Предлагаю по-прежнему двигаться в сторону воды, — сказал Шнайдер, — там может быть туристическая инфраструктура.

— Погоди, — я присел на корточки, потрогал разделительную полосу. — Ничего странного не видишь, разведчик?

— Я тебе уже говорил, я не…

Шнайдер опустился на корточки рядом.

— А. Да.

Полоса была не нанесена поверх асфальта краской, а как будто в него вмурована. Она еще и слегка светилась, это было видно, стоило чуть прикрыть ее ладонью. Да и сам асфальт… Не зеркальный, конечно, и не скользкий, но по гладкости он на ощупь сильно отличался от привычного мне. Скорее линолеум, чем асфальт.

— Будущее, — сказал я. — В принципе, и раньше можно было догадаться. Путешествия в прошлое ОТО эксплицитно запрещает, а в будущее — нет. Я просто растерялся ненадолго.

— Насколько в будущее? — уточнил Шнайдер.

— Ну, если это Россия, то лет на сто, не меньше, — сказал я. — Или двести. Сколько нам нужно, чтобы гиперкомпенсировать национальную травму насчет плохих дорог? А если какая-нибудь Замбия, то сам считай.

— В Замбии осенью теплее. А для зимы солнце не там.

Я попытался прикинуть, как высоко поднимается солнце зимой в субтропической зоне, и решил, что Тимофей прав — оно должно быть выше. Так что мы далече от экватора.

И тут рядом с нами остановился автомобиль. Не флаер какой-нибудь, нет, обычный электрокар, и даже не зализанный до полной капельности. Наоборот, если бы не светодиодные фары и большой размер, я бы счел, что это что-нибудь довоенное. В смысле, построенное до Второй мировой. Круглые крылья, нос «чемоданчиком»…

«Будущее, — подумал я. — И стиль ретро тут в моде».

Из-за руля выскочила девчонка лет четырнадцати, одетая в длинную воздушную юбку, украшенную кружевами футболку и с диким количеством кос, в которые были по-настоящему вплетены ленты. «Ну, — подумал я, — по крайней мере, европеоидная раса все еще существует». Девчонка была явно белокожей, относительно славянской внешности — хотя что такое «славянская внешность», я так никогда и не понимал, хотя сам вроде как отношусь к ярко выраженному типу. Только что не блондинка: волосы темные.

— Господа, вам плохо? — спросила она по-русски, но с каким-то странным акцентом. — Или наоборот, слишком хорошо?

«Благополучное будущее, — подумал я. — Девчонка не боится посторонних мужиков!»

— Здравствуйте, — сказал Тимофей. — Нам бы попасть в ближайший город. Мы потерпели аварию.

— А где ваша машина? И почему спасатели не прилетели?

— Мы разбили все средства связи.

— Не может быть! — глаза у девчонки сделались круглые-круглые.

— Но это так, — сказал Тимофей. — Иногда бывает.

Почему-то это так напугало девочку, что она сделала шаг назад к автомобилю.

Залезла назад на переднее сиденье. Тронулась с места. Машина вильнула, объезжая нас, и снова заняла полосу. Поехала. И вдруг замерла, мерцая задними фарами. Хлопнула задняя дверца, и на дорогу вдруг вышли двое. Очень колоритные двое, я аж охренел.

Один — высоченный негр в легком «клубном» пиджаке, рубашке, брюках и шейном платке. Все — нежно-сиреневое, только платок пестрый. И какого-то слегка непривычного кроя: ну не разбираюсь я в моде! Другой — не такой высокий, но тоже немаленький кавказец с фактурным носом, одетый в растянутые треники и майку. Негр молодой, старше девчонки едва ли лет на десять. Кавказец — пожилой, с седыми висками.

— Простите, — сказал негр очень культурным тоном на куда более чистом русском языке, чем говорила девчонка: она слегка проглатывала гласные и жевала слоги, а этот разговаривал, как диктор на радио. — Нам с папой показалось по вашей речи, что вы, возможно, участники гериатрической программы. Не откажите, пожалуйста, сообщить свои имена, фамилии и город проживания? Если вы ощущаете дезориентацию и не вполне понимаете, где находитесь, мы будем рады связаться с вашей родней и полицией и помочь вам.

А-хре-неть.

— Ага, — сообщил кавказец в трениках. — Давно я такого московского прононса не слышал, как у него вот! — и ткнул пальцем в Шнайдера, очень невежливо.

Кстати, он говорил с легким «кавказским» акцентом.

Я снова ощутил легкое дежавю, будто оказался в старой фантастике. Папа-кавказец, сынок негр, дочка-белая… или она не дочка? А кто? Между ней и негром совсем небольшая разница в возрасте, и вряд ли такую пигалицу отпустили бы в поездку с посторонними мужчинами. Так что она кавказцу либо дочь, либо племянница.

Однако мой спутник воспринял это совершенно нормально.

— Я действительно не понимаю, где нахожусь, и ощущаю легкую дезориентацию, — согласился он. — Меня зовут Тимофей Витальевич Шнайдер.

— Год рождения? УИН?

— Год рождения тысяча девятьсот восемьдесят восьмой… Номер паспорта сказать?

Негр, который уже достал из кармана сотовый и начал что-то набирать на экране, бросил на Тимофея полный изумления взгляд.

— Какого паспорта?

Кавказец крякнул.

— Эк вас разобрало! — сказал он.

Негр вздохнул.

— Ладно, давайте я вас сфотаю, — сказал он, причем «сфотаю» в его устах прозвучало абсолютно естественно, несмотря на прочую архаику. — Поисковику достаточно.

Он действительно сфоткал Шнайдера, потом меня.

— Кузнецов Иван Петрович, — представился я. — Тысяча девятьсот девяносто первый.

Охренеть, мы попали в светлое будущее, где людей, видимо, мощно омолаживают, и нас приняли за старичков, сбежавших из местного дома престарелых! Прямо… прямо…

Блин, а ведь круто, если так! Мои личные трагедии побоку — я даже не представляю, какой исход для нашей страны и планеты мог бы оказаться лучше!

Или… или нет никакой личной трагедии? Может, мама умудрилась дожить до этой их «гериатрической программы»?

Хотя погодим делать выводы. Вдруг эти двое мошенники. Вдруг я вообще брежу. Или еще что.

— Запускаю поиск, — сказал негр. — Простите, я не представился. Меня зовут Боливар, фамилия Кабидзе. А это мой отец, Георгий.

Передняя дверь машины, водительское место, опять хлопнуло.

— Пап, ну что ты со своими церемониями! — воскликнула девушка. — Если они правда гериатрики, их же в машину надо, замерзнут! Один на переднее сиденье, другой к вам как раз влезет.

Я думал, ей ответит кавказец. А к ней обернулся негр.

— Приличные юные дамы и господа не перебивают родителей, — сказал он спокойным тоном. — Но сердце у тебя на месте, молодец.

Затем обратился к нам.

— Приглашаю вас занять места в машине, если не возражаете. На улице действительно несколько свежо.

Тут он поглядел на экран своего телефона и сказал:

— Отлично! А вот и родственники ваши отыскались!

Чего?

— Наши родственники? — спросил я, обмирая.

Неужели мама правда дожила⁈

— К сожалению, не ваши, — покачал головой негр. — А Тимофея Витальевича. Найден один ближайший родственник — сын, Шнайдер Снег Тимофеевич. Сейчас система разыщет его номер и свяжется.

Снег?

— Но моего сына зовут не так, — сказал Тимофей очень спокойным тоном. — Наверное, какая-то путаница.

— Ну, не он, так значит, с полицией свяжемся, — сказал Кабидзе-старший. — А пока в самом деле ныряйте-ка в машину, согрейтесь.

Мы уселись в машину ждать. Странно она выглядела изнутри: очень просторная, как будто кроме стенок ничего не было. Вместо руля — пульт, причем водительское место ничем не отличалось от переднего пассажирского, там пульт был такой же. Да и отдельных мест ни спереди, ни сзади не было — диванчики. Ремни безопасности, правда, имелись, но они перемещались в пределах сиденья. Можно было пристегнуться с краю и сесть в середину, как-то это хитро было реализовано. В машине было чисто и приятно пахло.

Негр Боливар тем временем показал Тимофею данные этого самого Снега Шнайдера: год рождения и фотка. Год рождения значился: две тысячи сорок третий. Но на фотке…

— Точно не мой сын, — пробормотал Шнайдер.

— Но похож-то на тебя, — заметил я.

Точно, похож. Нижнюю половину лица закроешь — вообще точь-в-точь Тимофей. Постарше только, на фото ему было лет сорок. Но подбородок с «лишней» ямочкой и форма рта другая. Опять же, волосы гораздо темнее.

— Мой сын выглядел совсем иначе, и его звали Виктор. Так что внуком этот человек тоже быть не может — отчество не подходит, — так же тихо и совершенно спокойно проговорил Шнайдер.

— Что-то странное… — задумался тем временем Георгий Кабидзе. — Это ж сколько вам лет, если у вас ребенок такой даты? — он поглядел на Тимофея с какой-то подозрительностью. — Не бывает таких гериатрических программ! Если б вы сказали, что сами с сорок третьего года, я б еще, может, поверил — и то с трудом! Я-то сам с семидесятого. Наверное, ошибка.

Я хотел было сказать, что ребенок мог поменять себе имя в честь отца — пришло мне такое дикое соображение. И это, значит, все же внук. Но тут телефон негра зазвонил.

— Да? — спросил он. Потом: — Здравствуйте.

Какое-то время слушал — я слышал только неразборчивое бу-бу-бу в трубку. А потом негр сказал:

— Это полиция. Вертолет через десять минут будет здесь. Сказали ожидать.

— А Снег Шнайдер? — уточнил я.

— Не знаю, видно, вызов на полицию переметнулся, — пожал плечами Боливар. — Такое бывает, если вас подали в розыск, а родные сами трубку не берут.

— Ничего себе! — сказал Георгий Кабидзе. — Аж на вертолет расщедрились! Тут до города-то ехать минут пятнадцать, могли бы попросить довезти до участка!

— А вы совсем-совсем ничего не помните? — участливо спросила у меня девочка.

Мне захотелось снова нервно заржать, но я только улыбнулся.

— Почему, я помню многое. А вот какой сейчас год — понятия не имею.

— Так семидесятый! — воскликнула девочка.

Всего пятьдесят лет прошло? Мама, в принципе, могла и дожить… Но что-то не складывалось. Не верил я в такие успехи через пятьдесят лет. Так, и ведь Кабидзе-старший только что сказал, что он сам «с семидесятого». А Снег родился в сорок третьем — и ему не меньше сорока на вид…

— Простите, а полную цифру можно озвучить? — спросил Шнайдер, которому пришла в голову та же мысль.

— Под путешественника во времени косишь? — фыркнул Георгий Кабидзе.

— Две тысячи сто семидесятый, — сказал вежливый негр, поглядев на папашу с укоризной.

Сто пятьдесят. Точнее, сто сорок шесть. Ясненько.

Вот это попал так попал.

Не буду утомлять вас подробным описанием того, как нас взяли в оборот спецслужбы, как допрашивали, как потом в это дело влез проект «Горизонт». Как мы пытались качать права, как специалисты проверяли обломки, вылетевшие из «квантового взрыва»… Как подняли докладную записку полуторастолетней давности, где один из аналитиков ФСБ доказывал начальству, что взрыв адронного коллайдера произошел не случайно, а это была сознательная диверсия Т. В. Шнайдера, который получил некие данные об опасности намечающегося эксперимента, требующие принятия срочных мер. Про то, как раскопали еще более древнее дело о краже некой европейской лабораторией наработок, внезапно, японского университета с интереснейшими квантово-волновыми экспериментами (там лаборатории урезали финансирование и закрыли, а европейцы то ли выкрали, то ли за копейки скупили результаты). Потому и эксперимент получился кривой: его организаторы не были собственно авторами теории.

Про встречу Тимофея со Снегом Шнайдером тоже рассказывать не буду: не мое это дело, я там не присутствовал и вообще слишком личное. С Тимом мы, конечно, вышли из взрыва даже не приятелями, а совсем друзьями — совместный подрыв экспериментального оборудования очень сближает, не говоря уже о совместном путешествии в далекое будущее. Но не настолько, чтобы вот так глубоко друг другу в душу лезть. Он тоже со мной не ездил, когда я на кладбище к деду и к матери наведался…

Ограничусь только сухим остатком.

Значит, будущее.

Да, более чем светлое, по моим меркам: мир не сгорел в атомной войне, Россия существует и процветает — хотя народ тут все равно массово ноет, но это уже многовековая традиция, и едва ли наш национальный характер от него избавится. Впрочем, англичане вон, тоже, говорят, ноют постоянно. Мир, правда, по-прежнему сотрясают кризисы: и демографический — людей отчаянно не хватает везде и всюду, настолько, что даже гериатрические успехи не спасают; и так называемый «кризис оглупения», когда люди массово перестают пользоваться даже сложными формами предложений. Кстати, негр Боливар, которого мы встретили первым в этом мире, был ярким представителем движения «речевых консерваторов», которые стремятся сохранить архаичные обороты ради сохранения мышления. Есть и еще большие «консерваторы», которые даже перестают пользоваться записями и начинают все запоминать и цитировать вслух — ну, по возможности. Причем это реально массово и поощряется на уровне школ.

Но это только то, что берет начало из нашего времени. А есть еще масса кризисов, которые мне даже осознать было сложно. Я читал и только диву давался: а, вот что я, оказывается. на улице наблюдал, надо же, а ведь даже и не понял!

Но в целом у меня не было дикого ощущения, что я оказался в совершенно чужой земле и ничего тут не узнаю. Да, народ в массе пользовался незнакомыми мне идиомами и мемами, да, немного видоизменился юмор и ходовые словечки, да, молодежь слишком уж комкала и жевала слова в массе, — а другие, наоборот, говорили подчеркнуто грамотно. Но в целом мир за истекшие сто пятьдесят лет изменился не так сильно, как за сто пятьдесят до этого.

Как я понял, все дело в продолжительности жизни. По-настоящему количественные успехи в области гериатрии перешагнули качественный порог всего лет за десять до нашего появления здесь — и людей начали без дураков «омолаживать», отматывая внешний и внутренний ощущаемый возраст лет до тридцати-сорока. То есть настоящей молодости, если ты уж раз состарился, добиться не получится, но ощущения расцвета сил, когда спина только еще слегка поскрипывает, а гастрит не беспокоит — вполне. Мне рассказали, что есть еще проекты по «настоящему» полному омоложению с клонированием и пересадкой тимуса, но они наткнулись на какие-то специфические медицинские ограничения, которые пока не удалось преодолеть.

Однако даже и до этих успехов еще в сороковые-пятидесятые годы двадцатого века жизнь людей удавалось значительно удлинять комплексом мер. То есть столетний рубеж стал не редким достижением, до которого добираешься в кресле-каталке, а вполне нормальным, хоть и весьма солидным возрастом. То есть не каждый второй доживает, но реалистично рассчитывать можно. Вот поэтому и мир изменился сравнительно мало: темп изменений замедлился, поскольку до нынешнего конца двадцать второго века дожило довольно много людей, родившихся в двадцать первом. Снег Шнайдер, например.

Так кто он такой и откуда появился?

«Посмертный» ребенок. Такие и в наше время были: если мужчина замораживал свою сперму и оставлял соответствующие распоряжения дети у него могли рождаться и долгое время после его смерти. Тут интерес был в том, что родила Снега именно жена Тимофея Елена, которой на тот момент исполнилось уже пятьдесят три года, и родила с помощью замороженной яйцеклетки. Как раз тогда такие операции сильно упростились и удешевились за счет новых медикаментов и стимуляции, и развернулась государственная программа, призывающая пожилых женщин рожать снова — кто может, естественно. Тогда как раз кому-то из государственных идеологов пришла светлая мысль, что чем окучивать призывами людей, принципиально размножаться не желающих, можно попробовать получить «второй урожай» с тех, кто уже попробовал и не испытывал перед процессом дикого ужаса. Членам семей и вдовам военнослужащих, даже повторно вышедшим замуж, соответствующую операцию вообще делали бесплатно. А Тимофей все-таки служил в ФСБ, хотя он мне и не врал, что шпионом не был: он был именно консультантом-инженером, принятым по особому набору. Но кое-какое обучение там прошел.

Самое удивительное в этой истории, что его Елена за двадцать лет не забыла мужа, не вышла снова замуж и даже решила родить еще одного ребенка. Видимо, потрясающая женщина была, повезло Тимофею. Но я, конечно, не расспрашивал, а он говорил о ней уж совсем скупо. Еще бы. Потерять такую жену… Для него-то она умерла вот только что.

А она действительно умерла, дожила до девяносто восьми лет, но все-таки скончалась еще в прошлом, двадцать первом веке.

Мальчика назвала Снегом, по его собственным словам, «потому что за окном палаты шел очень красивый снег». В моде тогда были такие вот романтичные имена: Снег, Зима, Капель, Ветер. Воспитывался он матерью и старшим братом, у которого к тому времени была уже собственная семья. И к нынешнему времени Шнайдеры оказались большим и дружным кланом: восемь семей, связанных тесными родственными связями и привычкой собираться «на даче» — на самом деле в настоящем загородном поместье! — у «деды Снега».

Там, кстати, отлично. И речка рядом, и озеро с собственным причалом, и банный комплекс, и даже небольшая лошадиная ферма. Богатое место, короче. Тимофея там принимали со всем почетом, сын даже сразу предложил ему отписать какую-то очень значительную доходную собственность, чуть ли не половину всего, что имел — мол, по его понятиям меньше уважаемому отцу предложить невозможно. А собственности у него было многое: он успел позаниматься самыми разными бизнесами, тогда как его старший брат, тот самый Виктор, одно время очень высокие посты во власти занимал, даже министром один срок был. Понятно, что с такой «крышей» деловые затеи Снега обычно заканчивались удачно. Плюс разные другие родичи в этом дружном клане тоже лясы не точили и помогали друг другу. Мой друг от денег чуть было совсем не отказался, но вовремя передумал и согласился взять средства на жизнь и образование — мол, нужно же самому встать на ноги. Что, правда, было не обязательно: нам и так предложили переподготовку, плюс стипендию от программы «Горизонт». Но всегда приятно ни от кого не зависеть. А кроме того, Тим не хотел отрываться от семьи: его декларацию независимости могли бы и так расценить.

Что сказать, прямо живая реклама деторождения! Женитесь и плодитесь, пока молодые, а то вдруг перенесетесь в будущее — а там будет, кому вам помочь!

У меня вот не было. Не осталось после меня детей — по крайней мере, таких, о которых я знал и которые обо мне знали. Хотя на самом деле внебрачные отпрыски маловероятны. Не то что у меня никогда случайных связей не было, но по пьяни я, кажется, ни с кем не спал (как говорится, если ты можешь вспомнить свое похмелье, значит, это было не настоящее похмелье… но такое со мной случалось ровно один раз, совсем в зеленые годы, и компания тогда собралась чисто мужская, точнее, мальчишеская). А трезвым всегда предохранялся.

Меня у Шнайдеров тоже принимали как дорогого друга семьи, даже чуть было не женили на одной из двух десятков пра-правнучек Тимофея. Я не то чтобы сильно уворачивался, но в итоге не срослось. Девушке той не понравились секреты, которые меня окружали. Хотя лешему ясно: если человек пришел из прошлого и работает в закрытой шараге, то — извини, дорогая, он не сможет ответить тебе на вопрос: «А что ты сегодня делал на службе?»

— Значит, найди другую, которая будет понимать, — предложил Тимофей. — Такие существуют. Даже среди моей довольно избалованной младшей родни. На тебя просто глаз положила самая яркая и авантюрная, а у таких девушек обычно… скажем так, достаточно высокое представление о собственной ценности и о том, что им положено по умолчанию от партнера.

— Найду рано или поздно, — согласился я. — Но сейчас у меня есть дела и поважнее.

А их действительно хватало. Переподготовка, а потом и подготовка в экспедиции, заработок пресловутых «денег, чтобы послать всех на хер, если что»… Не у Снега же брать — хотя он тоже предлагал! Но тут я просто сразу отказался, и он не настаивал. Из смешного: пробовал я заработать и консультантом на съемках фильмов — ужас! После первого же раза решил так себе нервы больше не трепать.

В итоге работал я и в кружке «Занимательная физика» для младших школьников — кстати, тут все учительские «живые» профессии очень нехило оплачиваются, потому что может их позволить только элита: дети из семей победнее учатся с ИИ-ассистентами. И даже смешанные единоборства разлива двадцать первого века преподавал для любителей «старинных» боевых стилей! Хотя рукопашник из меня очень средний, признаюсь честно. Тренировался мало в последние годы.

И все это время учился, учился и еще раз учился — чтобы вернуться в профессию по-настоящему, а не «почетным балластом». Так-то мне место в физической лаборатории предлагали чуть не с первого дня. Но, опять же, мне дико не нравилось, что все это только в рамках проекта «Горизонт». Вроде и правильное дело делают, и даже методы их я более-менее одобряю — но не хочется мне быть привязанным к одной конторе, вот хоть ты что! Да еще в чужом мире, который я с трудом понимаю. Хочется тут самому все обнюхать, осмотреть, на ноги стать, — чтобы быть уверенным в себе и в окружающем.

Тим, кстати, так же рассуждал. Благодаря стартовому капиталу от родни даже свою компанию небольшую открыл: психологические консультации и тренинги «как перестать бояться общения с людьми». Меня в партнеры звал, но у меня для этого дела терпячки не хватает. Да и вообще я совсем не бизнесмен; не «деловик», как тут сейчас говорят.

А вот Тимофей со своей компанией вошел в такую нишу, где сколько ни предложи, все было мало. Для примера: многие его конкуренты, предлагающие аналогичные услуги, сами настолько не могли в общение, что работали с клиентами по видеосвязи! В этом дивном новом мире люди особой общительностью не отличаются, для многих обычное взаимодействие где-нибудь в магазине или в поликлинике — высший пилотаж. Везде стоят столбики с ИИ-ассистентами, везде ездят роботы-помощники, вот это вот все.

Может, именно потому, что мы реально пытались встать тут на собственные ноги, а не просто плыли по течению, нас и взяли в итоге в Первую дальнекосмическую — несмотря на то, что мы все еще оставались дохрена подозрительными типами?.. А то, что у нас нанитов не было, — это так, второстепенно. Мне вообще предложили место научного руководителя. Я даже обалдел слегка, а потом оказалось, что мои статьи про квантовую телепортацию, опубликованные в закрытых журналах, вот такое впечатление произвели. Опять же, руководство проекта «Горизонт» сочло весьма ценными мои навыки организации работы лаборатории с нормальным межличностным общением — а то большинство работников сейчас привыкло в лучшем случае созваниваться по видеосвязи, или вообще друг другу оставлять сообщения в «виртуальных средах». Там ты входишь в систему под своей учеткой, видишь список задач по приоритетам, к каждой подвязаны задачи коллег, ты голосом начитываешь ответы, ИИ их превращает в текст, подтягивает к каждому данные, рассылает… На первый взгляд удобно, но вообще нехреново алгоритмизирует мышление, и люди, привычные к такому формату работы, в итоге без инструкции даже простейшую электрическую цепь собрать не могут.

Ладно, нужно все же рассказать, что такое наниты, а то, чувствую, нагоняю туману. Самому не нравится. Мысли надо излагать четко и последовательно.

Наниты, нанороботы, наноботы — это всё термины, придуманные когда-то фантастами, но закрепившиеся в обиходной речи только после обнаружения факта экзоинвазии ими человеческой популяции. Самореплицирующиеся наночастицы (то есть способные к самостоятельному увеличению собственного количества объекты размером меньше микрометра) — уже более научное определение, но под него подходит целая куча совершенно разных штук. Почти все существующие вирусы, например, и прионовые белки до кучи.

Поначалу нанитов и посчитали именно новым вирусом. То есть «совсем сначала» их вообще не заметили: когда летом две тысячи двадцать пятого года мимо Земли пролетела комета 3I/АTLAS, ее только ленивый не обсуждал в контексте «о, наверное, это дрон или корабль пришельцев»! Но вот то, что эта комета действительно сбросила «десант» — никто не понял. А все потому, что никакой патологической активности от этого «вируса» не исходило. Долгое время его изучение шло по остаточному принципу и оставалось уделом узких специалистов. Даже когда обнаружилось, что заражение коснулось чуть ли не всего человечества — центральные СМИ и популярные блогеры, помусолив гипотезу о том, что какая-то из сверхдержав допустила утечку своего биологического супероружия — благо, «незаряженного», — переключились на более хайповые темы. Все завертелось, когда почти случайно биологи обнаружили, что в ответ на облучение человека когерентным излучением определенной длины волны «вирусы» сразу во всех клетках организма сочетанно отравляют явно искусственный электромагнитный сигнал. Достаточно слабый и вроде бы безвредный. К тому моменту, когда я попал в будущее, этот сигнал даже удалось частично расшифровать, после чего ученые буквально впали в ступор от того, какое количество информации наниты, оказывается, содержали! Было вообще непонятно, как подобный объем сведений можно заключить в их молекулярную структуру. Высказывались даже версии, что наниты подключаются к некоему общему хранилищу данных, которое расположено в ином пространстве.

Занимался расшифровкой этим как раз пресловутый проект «Горизонт». Изначально он задумывался как совместный блоком стран, который в мое время назывался БРИКС. Потом из всех участников проекта остались только Россия, Китай и Индия. И то одно время проекту этому тоже урезали финансирование и он дышал на ладан. Ибо, несмотря на доказанную к тому времени связь нанитов с искусственным объектом инопланетного происхождения, сам факт наличия в крови этих паразитов большинство людей волновал мало. Ну, сигнал посылают. Но слишком слабый, чтобы пробиться в космос. И вообще, никого не убили, не исцелили, сверхсил не дали… Если это оружие или «закладка» инопланетной цивилизации на будущее, то не факт, что она сработает. Да что там, раса, отправившая нам этот подарочек, может быть, давно уже погибла!

Однако все изменилось, когда нескольким специалистам удалось «развернуть» полученный из нанитов код в звездную карту. Точнее, в карту физических аномалий и инструкцию, как эти аномалии можно использовать для скоростных межпланетных путешествий.

Это случилось в тридцатых годах двадцать второго века.

Проект оживился, финансы потекли рекой, все опять жестко засекретили. И началась конкретная работа. Проект разделили на три части. Каждая страна участвовала по мере сил во всех трех, но все же у каждой была конкретная сфера ответственности. Индийцы занимались расшифровкой и анализом нанитов. Китайцы — строительством убежищ для человечества на Марсе и спутниках Юпитера на случай прилета «хозяев» нанороботов. Мол, если те попробуют активировать в них убийственный потенциал, нужно хотя бы часть человечества спрятать. (Злые языки, конечно, говорили, что в этих убежищах будут прятать исключительно китайцев, а остальных если и возьмут, то на правах рабов третьего сорта, работающих за чашку риса в день. Но на меня китайские партнеры произвели нормальное такое впечатление. И их печально знаменитый национализм к двадцать третьему веку значительно размылся: как тут национальничать, когда вымирают абсолютно все, и за очаги свежей крови сражаются без оглядки на расу и фенотип!)

А Россия строила межзвездный корабль. И достроила.

Поэтому экипаж, частью которого мне предстояло стать, тоже подобрался в основном русский. С символическим включением одного индийца и одного китайца. Ну а что часть русских щеголяла темной кожей, так этому и в мое время удивлялись только самые дремучие. А раскосые глаза у нас вообще уже давненько в генотипе. Главное, что Пушкина все знают наизусть, хотя бы по одному стихотворению, и Девятое мая празднуют — да, до сих пор.

Корабль наш назывался «Космонавт Юрий Гагарин». В обиходе мы его называли просто Юрой — это даже Фей нормально выговаривал, а вот фамилию, несмотря на отличное знание русского, цеплял языком.

Ниже привожу нашу сокращенную судовую роль. Я тут перечисляю основные должности и имена с фамилиями, без вспомогательных функций, которые тоже были: у нас у всех по две-три должности и специализации. Например, в старой фантастике частенько встречается разбивка на пилотов и навигаторов, но на Юре нет: пилотаж в космосе — это навигация, по сути, и есть. А те ребята, которые у нас умели водить всякое летательное — вертолеты там, шаттлы — в атмосфере, то бишь, настоящие пилоты, были записаны как специалисты по безопасности. И всякие смежные специальности у ребят тоже имелись. Опять же, все инженеры одновременно являются и компьютерщиками, и программерами дронов, просто есть отдельная должность спеца по кибербезопасности, который конкретно отвечает за пароли-учетки и исправляет косяки, когда кто-то не ту кнопочку у себя на пульте нажал. Ну и тому подобное.

Что, поехали?

В первую точку на нашем маршруте мы прибыли расчетным образом.

Антигравитационная установка — шикарная вещь. Работы ее не ощущаешь совершенно, поэтому по расписанию, когда мы создавали аномалию по заданным нанитами координатам, мы могли бы с тем же успехом заниматься своими делами. Да хоть на толчке сидеть — все равно ничего бы не почувствовали. Но у корабля имелся свой устав, к написанию которого я, между прочим, приложил руку. Так что перед переходом через аномалию весь экипаж собрался в противоперегрузочных креслах в в защищенном «боевом центре» корабля. На тот случай, если наниты все же ведут нас в ловушку, и в первой же заданной точке вместо — предположительно — обитаемой звездной системы окажется какая-нибудь черная дыра. Или ощетиненная пушками Звезда Смерти. Или облако ядовитого газа, прожигающего любую обшивку. Или… да что гадать?

Мы, конечно, гадали. Долгие-долгие годы. У нашего капитана, Виктора Георгиевича, имелся целый талмуд с ситуациями «на все случаи жизни». Распечатанный и заламинированный — ну мало ли, корабельный искин не успеет ему все нужное подсказать!

Очень надеюсь, что кэп подпер этим талмудом ножку стула или еще как-то использовал по назначению. Ибо неожиданности — они на то и неожиданности, что лучшим коллективом предсказаторов их не предскажешь.

Боевая рубка — это особо защищенное помещение в геометрическом центре корабля. Часть его, отделенная специальной переборкой, представляет собой действительно рабочий центр по управлению кораблем. Там находятся пилоты — и один «запасной» инженер. Ровно по другую сторону отделен переборкой «инженерный операционный отсек», оттуда работают наши инженеры и один «запасной» пилот. Из пилотского отсека можно управлять силовой установкой, из инженерного — пилотировать корабль. Специально так сделано. Плюс в каждом отсеке еще по два места для наших безопасников, управляющих орудийными системами корабля.

Все остальные, кто не занят в управлении важнейшими системами «Юры», а это еще девять человек, сидят в креслах в центральном отсеке. Тут этих кресел с запасом — тридцать штук. Место позволяет. Корабль вообще построен избыточно, на пространстве не экономили. Не то чтобы кто-то думает, что мы возьмем в пассажиры гуманоидных инопланетян (хотя даже этот сценарий умные головы на Земле и в нашем собственном экипаже не исключают: надо быть готовыми ко всему)! Просто если первый полет пройдет успешно и мы вернемся, возможно, корабль можно будет перенаправить для более обширной исследовательской или, чем черт не шутит, торговой программы. Тогда и народу на нем отправят побольше, а не «сколько не жалко» или «сколько смогли наскрести под наше финансирование».

Конкретные места ни за кем не закреплены, рассаживаться можно как угодно, хоть по одному. Однако перед первой аномалией мы все сгрудились вместе. Я оказался между Тимом и нашим «основным» астрофизиком, Талассой Широковой. Так-то много кто на корабле занимался или занимается астрофизикой, даже я немного черпал из этого моря. А наш капитан вообще кандидат наук по этой дисциплине. Но именно Широкова в нашем мини исследовательском центре отвечает за соответствующее направление.

Таласса, как и все члены нашего экипажа, человек очень интересный. Внешне это красивейшая женщина, темнокожая, но не чисто африканка — что-то с испанско-азиатской примесью. Результат смешения кровей, как почти всегда на женщинах, сногсшибательный. На момент экспедиции ей исполнилось уже около пятидесяти, но выглядела она от силы на тридцать. Я с удовольствием бы за ней приударил, но, во-первых, Таласса была замужем (муж остался на Земле), у нее даже имелся почти взрослый сын. Во-вторых, и без этого соображения меня удержало бы положение ее начальника, хотя манеры в нашей научной секции царили вполне демократичные. Широкова — очень неплохая собеседница с хорошим чувством юмора, хотя, как и большинство людей будущего, ее отличает некоторая скованность и сдержанность, которая порой переходит в алгоритмизированность.

— Ну, — сказала она с улыбкой, — на тот случай, если мы сейчас отправимся прямиком на тот свет, кто-то хочет соблюсти религиозные обряды? Например, исповедаться?

— Чтобы у тебя был материал для шантажа впоследствии? — хмыкнул я. — Нет уж.

— Черт! — театрально вздохнула Таласса. — Не обломилось!

Кстати, священника на корабле не было. Если не считать нашего биолога Кабира Шарму, который одновременно был ученым брамином из семьи потомственных жрецов. Но поскольку других последователей индуизма в экипаже не наблюдалось, значения это не имело. Разве только в том смысле, что нашему диетологу тете Виоле пришлось разработать под индийца особое вегетарианское меню.

Вообще-то, один православный батюшка проходил с нами тренировки и его вроде бы должны были ввести в экипаж «по требованию общественности», причем именно в составе моей научной секции: по первой специальности он был химиком и специализировался в минералогии. Однако в последний момент врачи дали ему отвод по здоровью. Жаль, отличный был мужик, веселый. Но другого священника, подходящего по всем параметрам, не нашлось, и этот момент откровенно спустили на тормозах.

— Я бы в картишки перекинулся, — задумчиво проговорил Тимофей. — Жаль, руки связаны!

Он имел в виду ремни безопасности.

— Можно в шахматы вслепую, — коварно предложил я.

— Спасибо, я с тобой больше так не играю.

— Я бы тоже раскинул картишки! — сообщил наш «основной» врач, Платон Ярославович, сидевший по другую сторону от него. — Неужто кто-то из современной молодежи умеет играть в покер?

— Тим — не современная молодежь, — напомнила Таласса. — И в покер с ним не садитесь: обчистит.

— А! Опять я забыл.

Мы говорили вполголоса, но другие сидящие рядом живо начали интересоваться, сложно ли научиться играть в покер. Карточные игры в будущем, как и любая социальная активность, особенно требующая хорошей памяти и навыков комбинаторики, — умения довольно элитные. Дети здесь даже в «дурака» играют редко, все больше в «пьяницу» или вообще во что-то типа уно. Тот факт, что в нашем экипаже несколько человек уже умело играть в покер, преф и бридж, а другие хотели учиться, много говорит о качестве человеческого материала!

И тут прямо поперек этой болтовни врубилась корабельная связь и очень интеллигентный голос нашего капитана — он тоже принадлежал к движению «речевых консерваторов» — проговорил:

— Коллеги, аномалия пройдена в штатном режиме, вышли по первым координатам нашего маршрута. Поздравляю экипаж с первым в истории человечества успешным пересечением границ Солнечной системы и достижением планетной системы звезды Эйч-Ди семьдесят один триста тридцать четыре, которой общим приказом по кораблю присваиваю название Первая Опорная.

Мы дружно заорали и зааплодировали, кто-то даже затопал ногами от избытка чувств. Капитан великодушно позволил нам пережить этот порыв, после чего динамик опять проговорил:

— Экипажу вернуться на свои места и приступить к обязанностям согласно штатному расписанию. Вы все молодцы, а теперь давайте наконец-то начнем по-настоящему изучать Вселенную!

Еще один коллективный вопль, полный энтузиазма.

Говорю же, хороший у нас экипаж подобрался.

Мое штатное расписание располагалось в лаборатории, на подхвате у Широковой. Да, именно: я хоть и начальник научной секции, однако в те моменты, когда моя организационная работа или квалификация физика не требуются, я превращаюсь в подмастерье, в меру сил и умений помогающего остальным. У меня еще и инженерная квалификация значится, если вдруг Ургэлу не хватит рук, он может меня затребовать. То же может сделать и Алёша Попович, командир нашего спецназа — я у него состою в списках кадрового резерва сразу с несколькими квалификациями.

Пока Широкова раскочегарила наши корабельные телескопы и стала проводить широкоформатную съемку — нужно было убедиться, что мы попали именно туда, куда наниты (точнее, их создатели) «обещали» нас привести. Естественно, компьютеры в рубке уже все проверили и выдали заключение, что да, звездные окрестности действительно соответствуют запланированной звездочке- аналогу Солнца в созвездии Кормы, но Широкова должна была еще раз сделать это вручную.

— Так да не так, — безмятежно заметила она на эту мою реплику. — Бортовые компы ошибиться не могли, это глупости. Я вовсе их не проверяю. Просто они посмотрели на основные калибровочные звезды и успокоились. А я делаю больше всяких снимков, чтобы можно было потом сравнить знакомые нам объекты с разных ракурсов… У меня есть целый список интересных объектов, которые от Земли достаточно недалеко, чтобы наше перемещение позволило посмотреть на них под другими углами. Ну и плюс я должна детально оценить спектральный класс нашей звезды, прикинуть, что там с планетами…

— Нет, с планетами — это моя епархия, — лениво поправил ее Энакин, наш планетолог.

Энакин — его настоящее имя, с рождения, он его не менял. Вот что получается, когда родители — фанаты «Звездных войн». У него есть еще брат и сестра Люк и Лея. Как выяснилось, эта франшиза до сих пор существует, появилась куча экранизаций, в том числе «одиночные» фанатские, многие из которых даже приобрели статус культовых.

А вот «Стартрек» загнулся. Что жаль: мне он всегда куда больше нравился! С другой стороны с учетом того, какие там продолжения выходили в мое время — туда ему и дорога. Трудно быть более страшным, чем Дисней, но они изо всех сил старались![1]

Хотя мне грех жаловаться. Наш «Юра» изнутри как раз больше походит на «Энтерпрайз» из экранизаций начала двадцать первого века, чем сам «Энтерпрайз»! То ли наши проектировщики все же вдохновлялись старинным сериалом, то ли просто так совпало. Конвергентные идеи дизайна, скажем так.

На Земле в обучающем центре в Звездном имелись воспроизведенные до деталей копии корабельных отсеков, но все равно, когда я первый раз попал на «Юру», то почти что влюбился. Вживую он производил куда более сильное впечатление.

Вообще-то наш бравый крейсер строился на орбите Луны для облегчения старта — да и вообще, так было удобнее, потому что кое-как обжить Луну человечество все же сподобилось и самостоятельно, без нанитов. Так что там теперь имелась небольшая, но вполне функциональная верфь. К кораблю нас доставили сперва ракеты, потом космический буксир — вот когда я полной чашей хлебнул древней космической романтики! Все эти ложементы, когда подбородком чуть ли не утыкаешься в колени, невесомость, еда из тюбиков и подгузники под скафандрами… Реально за полтора века мало что изменилось, разве что жилые модули стали чуть попросторнее. Но так даже управление — по крайней мере, в российских ракетах — осталось больше аналоговым, чем цифровым. Мол, что делать, если «цифра» полетит? Сколько раз программные сбои роняли летательные аппараты на Луну и Марс!

На этом фоне «Юра» производил крышесносное впечатление. Примерно как мой перенос из начала двадцать первого века в конец двадцать второго — точнее не скажешь.

Во-первых, в нем была искусственная гравитация — это сразу плюс сто к комфорту. Во-вторых, просторные коридоры и отсеки, элегантный дизайн, ощущение продуманности и комфорта в каждой мелочи. Видно было, что планировщикам сказали: «Энергия не вопрос, размеры тоже, главное, соблюдайте пределы разумного!» Все белое и серое, с зелеными и голубыми светодиодами, огромными панорамными экранами — вместо иллюминаторов, которые на космическом корабле нафиг не нужны (хотя несколько настоящих иллюминаторов тоже сделали на всякий случай — ну мало ли) и даже кучей зелени. Серьезно, сплошные «стены мха», цветы в горшках, зеленые бортики и даже натуральные тропические деревья. Для повышения морального духа экипажа и разнообразия меню. Ответственность за всю эту зелень делили всего три человека: тетя Виола (ей в радость), Кабир Шарма (ему тоже) и Тимофей (а вот он всей этой ботанике учился с нуля, но как на суперкарго на него повесили всю «завхозовую» часть, вроде контроля общего состояния корабля). Хорошо, что все автоматизировано и к каждому кустику подведен капельный полив!

Жить в таком приятно. Сразу начинаешь чувствовать себя капитаном Кирком… ну или в моем случае скорее Споком. Он же вроде в официальном ТОСе был «офицером по науке»? Как раз моя должность!

Ладно, неважно. Межзвездные Академии и дальний поиск будут потом, пока мы изучаем нашу первую «чужую» звездную систему!

На самом деле Первая Опорная, она же HD 71334, стала известна еще в двадцать первом веке, если не в двадцатом — ее снимок сделал знаменитый телескоп Хаббл, первая крупная орбитальная обсерватория. Тогда считалось, что эта звезда практически аналог Солнца — того же класса, того же размера, плюс-минус с тем же содержанием металлов и, самое главное, одиночная. Нетривиальное уточнение: множественных звезд — то есть пар и кратных групп — больше одиночных. Это, опять же, к вопросу о том, почему люди должны создавать семьи… Эх, что-то я не о том думаю. Попросить у Платона Ярославовича поднять мне дозу гормонального успокоительного?.. Нет, перебьюсь.

Ладно, раз уж речь зашла про семьи и организацию быта на корабле, все же проговорю сейчас про это, а то раньше как-то к слову не приходилось. В двадцать втором веке оказались очень распространены разные медикаментозные средства регуляции всего на свете, от лишнего веса до лишнего либидо. Я сначала решил: вот он, ага, очередной кризис, накрывающий человечество! Нарковолна, никто без лекарств ничего не может. Но потом попривык и оказалось, что не так страшен черт. Лекарства рецептурные, большинство довольно мягкого действия, все, что вызывает привыкания или «эффект отмены», в свободную продажу вообще не допускают: народ как-то цивилизовался в этом отношении после наркоэпидемий прошлого.

Зато толстяков на улицах и правда встретишь редко, а у нас на корабле ни у кого вообще не вызывало вопросов, как это пять женщин приходятся на четырнадцать мужиков — и только одна семейная пара (Платон Николаевич и тетя Виола, но они даже по здешним меркам довольно пожилые: им за восемьдесят. В мое время в таком возрасте людей отсеяли бы от отбора еще на этапе приема анкет!). Причем если Широкова замужем, то Элина Дивеева, Дарья Воронцова и Ева Воробьева — относительно молодые свободные женщины. Воронцова из них самая старшая, а ей всего сорок пять.

Однако все решалось очень легко: принимаешь узбагоин по расписанию — и гормоны на мозги не давят. Причем на когнитивные способности, в отличие от брома, препарат не влияет, и полностью сексуальное желание тоже не уничтожает. Если девушка тебе ну очень понравилась и согласилась на твое предложение, все у вас получится. Однако с ума ты по ней не сойдешь, если она в ответ интереса не проявит. И вообще при желании легко ее из головы выкинешь. А людей, не способных на такое минимальное усилие, в экспедицию не взяли. Как и записных кокеток, желающих морочить мужчинам головы.

Что же касается прочных пар, если вдруг таковые сложатся между свободными женщинами и неженатыми мужчинами, — ну, как говорится, совет да любовь. Никаких запретов в корабельном уставе предусмотрено не было. Однако излишне говорить, что неженатых в экипаже было не так уж много (качественный человеческий материал, напоминаю!), да и все наши дамы участвовали в жестком отборе и тренировках вовсе не ради устройства личной жизни. К Воронцовой, например, я бы с романтическими намерениями рискнул разве что на танке подъехать — и то, пожалуй, танк бы ее заинтересовал больше!

Но ладно, хватит о девушках. Перед нами была новая звездная система — буквально на ладони, на блюдечке, многие объекты отлично видны даже в обычный оптический телескоп! Мы вынырнули на окраине этой системы, однако гравитационный двигатель позволял довольно быстро добраться до землеподобной планеты, если она тут окажется. И она оказалась — это наш компьютер выяснил почти влет, еще до того, как мы закончили фотографировать все небо.

Маленькое небесное тело, с нашего расстояния — бледная голубая точка, как когда-то Карл Саган назвал Землю. Простейшие расчеты показали, что перед нами планета примерно земной массы (сто десять процентов, если что), и что находится она в зоне жизни Первой Опорной. Спектральный анализ выявил линии метана, фосфора, свободного кислорода, озона, хлорофилла и диметилсульфида — ну прямо бинго биосигнатур!

— Как мы и подозревали! — радостно воскликнула Широкова.

Кабир и Энакин захлопали, но я вскинул руку.

— Погодите радоваться. Сейчас я сообщу Старику. Где биологическая жизнь — там и угроза. Да, и радиоволны активнее ловите, если у них там есть радио и телевидение.

Я бросил в канал рубки быструю докладную записку с пометкой «СВЕРХСРОЧНО», затем принялся составлять более подробный отчет, попутно принимая доклады от своих людей. Всего планет в системе оказалось десять — я имею в виду крупных, карлики и спутники мы не считали. «Горячий Юпитер» у самой звезды Широкову восхитил, а меня насторожил.

В мое время считалось, что планеты такого размера не могут образовываться рядом со звездой, а могут возникать только вдали от нее, и если уж они со звездой сближаются, то непременно выкидывают из системы все остальные, более легкие планеты. С тех пор возникли разные версии, в том числе довольно изящные гипотезы формирования «горячих юпитеров» вблизи своих звезд. Но тогда уж все каменные планеты должны были оказаться позади них. А тут за орбитами двух каменных планет — еще два газовых гиганта, а потом еще две каменные, а потом еще три газовых гиганта. Охренеть просто, как такое получилось? Откуда такая чересполосица?

— А как Уран лег на бок? — весело спросила Широкова. — Как Плутон и Эрида сохраняют атмосферу? Почему на Европе нет жизни, а на Энцеладе есть? Мы до сих пор не знаем! И вот такие курьезы, да еще когда их наблюдаешь вблизи, дают шанс узнать!

— А я боюсь, что их искусственно переставили, — пробормотал я.

— Я тоже, шеф, — кивнул Энакин.

— Волков бояться — в лес не ходить! — весело ответила Таласса. — Мы сюда специально полетели, чтобы встретиться с инопланетянами, и если они умеют двигать планеты — тем лучше для нас! Воевать при таком раскладе им с нами бессмысленно, а вот научить чему-то могут. И может быть даже, за довольно умеренную плату.

— Твоими бы устами… — пробормотал Энакин.

— Оптимизм полезнее, чем пессимизм, — заметил я. — Не отвлекаемся, народ!

«Звездная карта», которую показали нам наниты, представляла собой список космических координат, по которым можно было попасть, активировав аномалии в определенных точках. Как следовало из теории червоточин, аномалии на самом деле можно создать в любой точке пространства, но в некоторых для этого требуется кратно меньше энергии. В зависимости от параметров полученной аномалии можно попасть через нее в разные места. Наниты «рассказали» нам, как переместиться в нужные координаты, задавая определенные параметры. Причем никакой закономерности в этих координатах нам выявить не удалось. Не удалось даже понять, как самим создавать аномалии с конкретными параметрами, чтобы попасть в конкретную точку. Приходилось пользоваться протоптанными тропинками.

При этом в нанитах не содержалось никакой информации о том, что же находится по указанным координатам — или мы не смогли ее расшифровать. Поэтому опасались чего угодно.

Но «землеподобные планеты» и «дома других разумных рас» были первыми в списке версий. Так что — да, примерно как мы ожидали.

К исходу первых суток стало ясно: никто в этой системе не передает упорядоченные радиосигналы. Очень тщательное прослушивание космоса не привело к приему ничего, похожего на речевые или видеопередачи. К исходу второго дня мы приблизились к землеподобной планете и начали ее исследовать.

И почти сразу наткнулись на остатки техногенной цивилизации. Или останки? Или артефакты?

Короче говоря, наткнулись.

А еще через пару недель пираты наткнулись на нас.

[1] Мнение персонажа не тождественно мнению авторов, просим прощения, если задели чьи-то чувства верующих! Один соавтор любит обе франшизы, другой ни одну из них:D

— Ну вы посмотрите, какая красота! — восхитилась Дарья Воронцова. — Торчит!

Наш легкий шаттл заложил еще один круг, любуясь на аномальный объект с высоты.

Высокая ажурная колонна, похожая на телевышку, с небольшой круглой площадкой на вершине, поднималась из мелких серых волн приполярного океана. Возле нее, словно слишком правильные валуны, зализанные прибоем, торчали макушки серых, облитых водой куполов. Только верхушки поднимались над водой достаточно высоко, и на них наросли маленькие шапочки снега. Впрочем, на одной верхушке снега не было. Наоборот, там красовалось голубое блестящее пятно, которое, когда мы сделали и рассмотрели фотки с приближением, оказалось люком. Во всяком случае, у него имелась выемка вроде дверной ручки и небольшая коробочка сбоку, подозрительно напоминающая дверной замок.

— Обращаем внимание, что океан вокруг этой башни на несколько градусов теплее, — сказал я, — на дне еще множество строений, общей площадью почти километр, а сама башня почти непрерывно излучает. Вполне возможно, там у них не только автоматика. Пусть даже они до сих пор никак себя не проявили.

— Помню, помню, — пробормотала Дарья. — Держу на прицеле. Точнее, Роланд держит. Держишь?

— Держу, — спокойно сказал Роланд, который сидел с очками ВР на лице: контролировал бортовые пушки.

Очень флегматичный товарищ, лишнего слова не добиться.

Всех скопом наш «спецназ местного назначения», в смысле, отдел безопасности, называли рыцарями. Роланд и Артур — это понятно. А руководителя этой секции, Алексея Благочинного, даже не надо было «переделывать» в Алешу Поповича: его все так называли с самого начала. И отца его так называли. У них династия силовиков. Ну, куда еще с такой фамилией и внешностью русских богатырей, правда! Мощный, светловолосый, голубоглазый и даже слегка бородатый, Алеша Попович производил неизгладимое впечатление. Роланд ему не уступал, а Артур, наоборот, был помельче и более жилистым, хотя и не маленьким — примерно одной со мной комплекции. Еще Роланд выглядел латиносом: с пухлыми губами, с очень загорелой кожей, с темно-каштановыми кудрями. Только глаза раскосые. Как выяснилось, правда, в данном случае интернационал не при чем (наверное): с одной стороны у него в роду были буряты, с другой — донские казаки. Латиносов, вроде бы, не просматривалось, разве кто-то несколько поколений назад креативно подошел к брачным обетам…

У Артура внешность была усредненно малопримечательной, только фактурный орлиный нос привлекал внимание на скуластом лице. В этом третий «рыцарь» мог бы потягаться с Энакином, чьи особые приметы вполне соответствовали его фамилии — Шойхет! (Правда, при этом наш планетолог был светловолосым и голубоглазым, вроде Алеши Поповича).

Что касается Дарьи, то совсем уж некрасивых женщин по моему глубокому убеждению не бывает, за исключением околоинвалидных случаев, но она изо всех сил старалась убить в себе даже намек на привлекательность. Сама очень худая и мускулистая, в движениях резкая и размашистая, стрижка экстремально короткая, так, что даже не очень ясно, какого цвета волосы. Спасало впечатление лицо: веселое, подвижное, усыпанное веснушками.

Дарья и Роланд сопровождали нашу научную группу в качестве охраны. Вообще же на исследование загадочного объекта в океане отправились только ваш покорный слуга и Тим. Почему только мы двое? Просто чтобы больше никем не рисковать: капитан ограничил состав нашей первой разведгруппы четырьмя людьми. Я мог бы отправить Энакина вместо себя и, возможно, стоило бы так и сделать. Да только у парня не было моей альпинистской подготовки и умения обращаться с оружием. Очки-то в тире он выбивал, как все в экипаже, а вот в реальной заварушке ни разу не участвовал. А я участвовал, еще в двадцать первом веке. Ну и Тим, с одной стороны, мне на усиление как инженер, а с другой, ему я доверял прикрыть мне спину в случае чего.

Ну и с третьей точки зрения, если мы с ним сейчас сложимся, и ребята-безопасники заодно, без нас четверых корабль запросто вернется. Ни наши основные, ни наши второстепенные специальности не так уж важны для выживания корабля. А вот Энакин по второй специальности химик и минералог, это редкая у нас в экипаже компетенция.

Пока мы с Дарьей любовались на башенку, Тим как раз занимался раскладкой и приведением в боевой… простите, в рабочий режим тяжелого универсального дрона.

— Готово, — сказал он. — Даш, откроешь для меня люк?

— Сейчас.

Мы все сидели в легких защитных комбинезонах и кислородных масках — не столько из-за чуждости атмосферы: судя по анализу, ею вполне можно было дышать. Сколько для того, чтобы ничего не принести на борт корабля в легких, и чтобы легче было дезинфицироваться по возвращению. Так что Дарья без всяких церемоний просто открыла специальный дроновый лючок в днище шаттла, и птичка Тимофея камнем выпала к серым волнам.

У самых барашков основной винт заработал, выщелкнулись крылья — и дрон тяжело полетел к куполам.

— А я думал, ты его решил сначала под воду… — сказал я.

— Нет, ты же сам сказал — визуальный осмотр сверху главнее. И проверка, не долбанет ли, если сесть. Просто заряд экономлю, — объяснил Тим. — Неизвестно, сколько ему тут потом летать.

Ну что, похвально.

Шаттл тем временем завис над водой, переориентировав сопла двигателей вниз. Довольно неуклюжий (зато способный нырять и ползать по земле!) дрон облетел все купола по очереди, транслируя на экран Дарьи картинку. Какой-то сплав, чем-то покрыт — может, главный инженер потом разберется. Затем, по моей просьбе, Тимофей подвел дрон к синей дверце и приземлил на поверхность купола. Ничего не произошло.

Робот разложил манипулятор и осторожно потрогал выемку ручки.

Дверца вспыхнула по контуру зеленым — и вдруг распахнулась внутрь. Ого!

— Н-да, — пробормотал я. — «Скажи друг — и войди»?.. Что, вообще никакого пароля?

— Там надо было хотя бы по-эльфийски читать… — сказал Тим.

— А я читаю по-эльфийски, — вдруг сказал Роланд.

Я уставился на него в остолбенении, Тим тоже. Мы ведь тренировались с этим парнем уже почти год и привыкли, что он почти никогда не говорит, если к нему не обращаются!

— Что-то я не вижу тут эльфийских надписей, — пробормотала Даша, совсем не удивленная. — Ну что, спустимся, может, на один из этих куполов? А то расход энергии слишком большой, вот так зависать.

— Спустимся, — решил я. — Не похоже, что тут стоит какая-то защита. Даже странно. Откуда такое благодушие?

Я почему-то вспомнил старую фантастику, «Понедельник начинается в субботу». Как там герой попал в описываемое будущее, и увидел стену, разделявшую западную и советскую фантастику. По одну сторону все было бодренько, выспренно, пафосно и благодатно, а по другую — кровь-кишки и это самое. Я был настроен не на кровь-кишки, конечно же, но уж никак не на то, что в работающую энергостанцию пришельцев удастся вот так на шару проникнуть, не встретив никакого сопротивления и не выключая системы безопасности!

С другой стороны, если подумать… Станция расположена на обширном шельфе в нескольких километрах от ближайшей земли, в арктической зоне, на краю вечного ледника. Добраться сюда — проблематично. Вскарабкаться по куполу — тоже проблематично, он гладкий и скользкий. То есть рандомный бандит на лодочке едва ли доплывет живым, а если доплывет, то скорее помрет от истощения, чем сможет вскарабкаться до этой дверцы на высоту пятиэтажки. Держать же оборону перед высокотехнологичными и хорошо оснащенными гостями — значит, рисковать повреждениями станции. Может быть, такая логика? Стоят же у нас посреди степи совершенно опоры ЛЭП — тоже, казалось бы, беззащитные против вандалов.

Или, еще как вариант, неприятные сюрпризы могут быть внутри.

Пока я так раздумывал, мы приземлились на один из куполов. Не тот, что с дверцей, но ближайший к нему. И Тимофей начал аккуратно заводить универсальный дрон внутрь.

От люка шла вниз лестница со скобами — один-в-один тоннель, который можно найти под крышкой канализационного люка! Очень это выглядело по-земному, настолько, что я впервые задумался о том, что это какая-то все же человеческая цивилизация сюда залетала, просто древняя. Шумеро-аккадская какая-нибудь, а потом насмерть одичала. Тут же оборвал себя в первый раз: лавров Фоменко или Бушкова мне только не хватало! Не историк — так и нефиг лезть, а историк бы, небось, эти построения разрушил бы на корню, так как знаком с материалами археологических раскопок.

Но потом эти мысли периодически все равно вылезали, когда я набредал на очередные артефакты, оставленные хозяевами планеты.

За короткой лестницей оказался операционный зал, наполненный неподвижным и молчащим оборудованием (дрон передавал нам и звук, а Тим вывел все это на динамик, а не в наушники). Впрочем, судя по тому, что здесь сохранялась изрядно плюсовая температура — и не около нуля, как снаружи, а вполне себе рабочие плюс пятнадцать — все это работало. Просто, в отличие от нашей земной техники, работало как-то бесшумно. А, нет, вот зашумели вентиляторы: видимо, какие-то датчики засекли в зале движение.

— Охренеть, — констатировала Даша. — Что, лезем дальше?

— Нет, — решил я. — Времени мало. Давайте дрон назад, посмотрим, сможет ли он нормально выйти и закрыть за собой дверь. А потом — к следующему объекту.

Всего этих объектов вокруг приполярной области было натыкано аж двадцать штук (столько мы засекли с орбиты), но мы рассчитывали посетить только пять — на полноценный облет приполярной шапки у шаттла горючего было маловато.

Виктор Георгиевич, наш капитан, слушал меня спокойно, сложив перед собой на столе большие костистые руки. Наш капитан был примерно ровесником доктора Платона Николаевича — хорошо за восемьдесят. Но если доктор казался где-то пятидесятилетним, то Сурдин выглядел моложе, лет на сорок. Не потому, что как-то лучше омолаживался, а просто конституция такая: мелкие черты лица, сухощавый… Поседел он как-то странно: обычно люди седеют с висков, а у него, наоборот, виски остались черные, а макушка вся седая. Может, потому он и не спешил пользоваться более продвинутыми гериатрическими программами: берег эту приметную окраску! Или просто некогда было. Такой довод, как ни странно, прямо-таки лидировал в опросах общественного мнения — почему, мол, вы до сих пор не омолодились?

Тут вот еще какие соображения бывают. Как я успел узнать, продвинутая гериатрия — это дорого. Не неподъемно, но все равно что квартиру в неплохом районе мегаполиса купить. Люди десятилетиями копили и кредиты брали. То есть только-только омолодился — и вместо того, чтобы радоваться жизни, нужно тут же начинать копить на следующий раунд, чтобы лет через тридцать повторить. Хотя особо ценные специалисты и государственные служащие могли рассчитывать на разного рода социальные программы и гранты. Все участники программы «Горизонт», например, в эту категорию попадали. Так что у нашего кэпа либо нехватка времени, либо просто здоровье хорошее.

Или совсем простой вариант: если выглядишь слегка пожилым, легче быть для людей авторитетом.

Когда я закончил доклад, Сурдин некоторое время молчал, обдумывая, потом сказал:

— То есть на всех базах реакция была абсолютно одинаковая? Дверца открывается, дрон запускается, внутри операционный зал…

— На всех, которые мы осмотрели, — кивнул я. — Хотя внешний вид несколько отличается. Видимо, из-за конфигурации морского дна.

— Ясно. Ну что ж. И вы просите моего разрешения, чтобы организовать стационарную базу на одной из этих станций?

— Да, — сказал я. — Я, Тим и еще минимум двое из нашей инженерной команды… Я понимаю, что это много, если вдруг что случится, но можно вместо одного из инженеров Чужеслава Радомировича — у него тоже хорошая квалификация есть.

— Я не против, — басом прогудел Чужеслав, наш второй пилот, который сидел тут же рядом в кресле. — Проветриться.

Еще один богатырь, выше даже Алеши Поповича — правда, именно за счет роста он не производил впечатление такого уж шкафчика. Комплекция футболиста, и вообще, у него так и хотелось спросить, за какую лигу он играет. Это работали стереотипы, потому что мужик был негром. Причем конкретным таким, прямо до черноты, не мулатом или квартероном, как большинство афро-русских. Подростком Чужеслав сбежал из общины язычников-луддитов, куда попал младенцем, спасенный приемным отцом в зоне стихийного бедствия. Как он сам говорил со смешком: «Да, мракобесы, — но не расисты!» Как конкретно и почему он с ними расстался, я доподлинно не знал. Первый помощник на эту тему с удовольствием шутил, но в подробностях не рассказывал.

— Вы считаете, что это достаточно безопасно? — уточнил капитан.

— Не знаю, — честно сказал я. — Но на первый взгляд эти тепловые станции производят впечатление отлично автоматизированных инфраструктурных объектов, которые оставили работать неограниченное количество времени без присмотра — просто потому, что демонтировать их было слишком дорого. Или потому, что их хозяева рассчитывали вернуться. Или потому, что их работа очень необходима. Не похоже, что их минировали или как-то защитили от проникновения.

— Я не совсем то имел в виду, — мягко заметил Сурдин. — Вы ведь собираетесь там все исследовать, не так ли? А исследование предполагает определенную степень… скажем так, инвазивности. Что если вы наткнетесь на какую-то ловушку? Или устроите взрыв? Не лучше ли пока просто описать этот объект снаружи, а уж следующая экспедиция разберется?

— Мы постараемся воздержаться от инвазивных действий, — сказал я. — И нечаянно ничего не взорвать. Но просто в чем дело, Виктор Георгиевич… Программа нашей экспедиции предполагает, что мы задержимся на этой планете по крайней мере на месяц, так? — он кивнул. — В случае чего-то интересного — до полугода. А пока самое интересное, что мы тут обнаружили, эти полярные станции. Биосфера здесь довольно бедная, следов цивилизации или разумной жизни нигде, кроме как на полюсах, не найдено. А между тем кто-то эту планету терраформировал… извините, я хотел сказать, пытался сделать более комфортной для жизни. Эти станции ведь для чего нужны? Они нагревают воду в приполярных зонах, причем нагревают очень эффективно, не давая шапкам разрастись и устроить новый ледниковый период.

— Вы это уже точно знаете? — перебил меня капитан.

— Это гипотеза, но она согласуется с предварительными расчетами Шойхета, — пожал я плечами. — И с нашими наблюдениями. Так о чем я хотел сказать. Выход тепла из этих конструкций — просто фантастический, запредельный! Два десятка таких башенок спокойно купируют нарастание льда вдоль всей ледовой шапки, да еще без постоянного присмотра — это вам как? Если нам удастся хотя бы приблизительно описать то, как они работают, это был бы настоящий прорыв для энергетической безопасности России! Даже при наших ядерных реакторах — вы не хуже меня знаете, как тяжело доставлять тепло в отдаленные районы.

Капитан задумчиво кивнул.

— Короче говоря, — твердо заявил я, — думаю, что цель оправдывает некоторый риск. Во всяком случае, мы с Тимом готовы рискнуть.

— Ну да, вы рисковые товарищи, — усмехнулся Сурдин. — Но вы также единственные у нас контрольные экземпляры, без нанитов…

— Мы можем по очереди там находиться.

— Допустим. А кто еще?

— Я тоже готов, Виктор Георгиевич, — снова прогудел Чужеслав. — Интересно. Инопланетная техника! В первый раз встретили. И что, просто селфи сделаем на фоне — и назад?

— Хорошо, — подумав, наконец, сказал Сурдин. — План работ составьте, список оборудования и расписание дежурств. Не больше четырех человек там за раз должно находиться. Иван Петрович! И чтобы вы с Тимофеем Витальевичем в разных сменах! Жаль, конечно, разбивать вашу команду, но увы.

Я кивнул. Мне тоже была понятна логика.

Следующие две недели мы только и делали, что мотались с электростанции на корабль и обратно. Вид «Юры» на орбите сделался для меня знакомым и привычным — а то, помнится, я жаловался, что даже на корабль из космоса поглядеть не дали! (На лунном буксире, который нас к нему вез, окон в пассажирском отсеке не предусматривалось: не для туристов, чай). То есть до этого я его видел только на картинках и видео.

Что сказать — от своих изображений он отличался мало! Утюг и утюг. Реально, такая форма. Она определяется формой антигравитационного поля, которое мы тоже не могли корректировать: не поняли, как. Пришлось строить ровно по схеме в информационном пакете нанитов. Но в итоге сочли, что так даже лучше. Во-первых, на «днище» утюга на всякий случай предусмотрели люки, хотя заходить в атмосферу и не планировали. Во-вторых, такая пирамидальная форма позволяла разместить на боках корабля больше орудийных башенок, у которых будет больше угол обстрела. И тут уж наши оружейники стесняться не стали, оторвались по полной! Благо, опять же, им не приходилось волноваться об энергии: антигравитационная силовая установка — это, как я уже сказал, вещь.

(И да, антигравитационный двигатель сам по себе мощное оружие, но нужно было предусмотреть и нечто, так сказать, «на каждый день». Мало ли.)

Но расписание я составил так, чтобы проводить на «Юре» как можно меньше времени, а как можно больше — на планете. Так сказать, злоупотребление должностными полномочиями.

Ну а что, в самом деле? Кабир и Платон Николаевич с приданными ими «второстепенными биологами» (Артуром Мальцевым из секции безопасности, ветеринаром по образованию, и нашим психологом Лю Феем, тоже имеющим медицинскую квалификацию) пытались, как могли, составить общее представление о местной биосфере, Энакин и Таласса развернули обширнейшую программу планетно-космических исследований — дым стоял коромыслом. Обеим группам помогли все желающие, и квалифицированные, и неквалифицированные. Много всего интересного выяснили. В принципе, я тоже мог бы присоединиться, Эн и Тала обрадовались бы моей помощи, и я действительно помогал им все время, которое мог выкроить. Но даже они согласились со мной, что принцип работы автономной инопланетной электростанции гораздо важнее!

И недели через две у меня в самом деле пошли первые успехи! Неудобно было, что нам с Тимом приходится обмениваться заметками только на корабле, но ничего, дело все равно продвигалось.

В тот день Даша привезла на электростанцию кроме меня еще Ургэла и Еву из инженерной секции. Ургэл — корабельный «дед», улыбчивый кряжистый якут, для которого любая задача была «делом плевым, только разобраться надо». Кстати, анекдотичное «однако» он не приговаривал.

И Ева Воробьева — маленькая, быстрая в движениях девушка, которую мне все время хотелось сравнить с птичкой, что дала ей фамилию. Ева больше занималась кибернетическими системами, так что на станции ей особо делать было нечего — в местные управляющие контуры мы старались не лезть, да и не знали, как подступиться, хотя и нашли несколько терминалов. Однако ей было очень любопытно — так что почему бы и нет? Капитан распорядился, что, раз уж мы удостоверились в безопасности станции, в последующую неделю можно по одному или по двое весь экипаж свозить на экскурсию, даже тетю Виолу.

— Смотрите, — сказал я им, показывая терминал. — Тут довольно просто на самом деле оказалось разобраться, мы когда общую схему нарисовали, сразу стало понятно, что вот эта штука… — я махнул рукой в сторону пульта, — должна управлять мощностью теплового нагрева. А вот там еще пульт — он, прикиньте, позволяет создавать мощнейшие электрические разряды прямо в атмосфере! По крайней мере, должен.

— Зачем это нужно? — удивилась Ева.

— Мы думаем, с помощью таких разрядов они как-то управляли погодой. Хотя не понимаем, как именно.

— А как вы поняли, что станция создает мощный разряд? — с некоторым сомнением спросил Ургэл. — Запускали?

— Нет, Виктор Георгиевич пока добро на это не дал. Так что это гипотеза, не подкрепленная экспериментом, но условные обозначения очень понятные… Тим нашел схему станции. Пойдемте, покажу.

Схема оказалась не на видном месте, а была нарисована на стене — точнее, скорее вплавлена в стену — в чем-то вроде подсобки, на которую Тим наткнулся почти случайно. Талант у него, похоже, был, находить такие места. Условные обозначения и впрямь почти все расшифровывались влет при взгляде на схему, а вот подписи — прямо филькина грамота. Совсем причудливые значки. Хотя не иероглифы, видно, что это алфавит. Что давало надежду когда-нибудь это расшифровать, если принять за аксиому, что писала гуманоидная раса с примерно похожим на наш речевым аппаратом.

Я начал демонстрировать ее Ургэлу и Еве. Последняя прямо залипла на откидные пульты терминалов.

— Поразительно, — пробормотала она. — Все так понятно сгруппировано! Это реально напоминает мне земные клавиатуры!

— Ага, — сказал я. — Вот честно, мы с Тимом даже обсуждали, точно ли это инопланетное. Не провалились ли мы, скажем, в будущее опять — всем кораблем. И это постройки какой-то земной цивилизации. Но перемещение во времени исключено, звезды где надо. А Фей говорит, что шрифт этих надписей реально не напоминает никакой земной язык ну вот совсем, вообще ничего общего. Так что-либо какая-то древняя земная цивилизация, которая совсем после себя ничего не оставила, либо — действительно совсем уж братья по разуму! И, — закончил я с триумфом, — как братья по разуму, они даже предусмотрели аналоговое управление станцией! На случай, если электронные приборы выйдут из строя. Мы нашли тут аж несколько щитовых. А Серый… в смысле, Сергей, ваш помощник, разыскал даже Большую Красную Кнопку.

— Серьезно? — усмехнулся Ургэл.

— Именно! Большая красная кнопка, вокруг нее пяток красных рамок из ломаных линий. Думаем, что так включается самоуничтожение станции. Точно такие же есть на всех станциях. Мы прикинули по схеме, похоже, от нее действительно кабели идут к главной силовой установке…

И тут зазвонил телефон.

Реально, телефон: стены станции экранировали радиосигнал, поэтому мы пробросили кабель в полуоткрытый синий лючок и поставили аппарат на полу в первом операционном зале. Так было проще, чем каждый раз бежать от шаттла (который стоял на горбу купола, для устойчивости принайтованный к ажурной башне страховочными тросами), совать голову в люк и кричать.

Ева и Ургэл продолжили рассматривать схему, а я на правах «хозяина» подошел к телефону и снял трубку.

— Да?

— Вань, срочно все на шаттл! Приказ Старика! Снимаемся отсюда, летим на ближайший остров с растительностью и маскируем шаттл там.

— Так точно, — машинально ответил я. А что еще можно ответить на слова «приказ капитана»? Но все-таки спросил: — А почему, он не сказал?

— Сказал! На нас напал чужой космический корабль, пришлось принять бой!

Война в космосе. Многим, включая капитана Сурдина или вот мою заместительницу Талассу, подобное взаимодействие с высокоразвитой инопланетной расой казалось абсолютным нонсенсом. Ведь чтобы достичь других звезд, сначала нужно консолидировать ресурсы для такого масштабного, воистину планетарного проекта, как межзвездная миссия. Для этого придется как минимум замирить все конфликты в своем родном мире, а как максимум, овладеть такими источниками энергии, что эксплуатация или грабеж других рас становится абсолютно бесполезным, нерентабельным делом. Это не встреча полуграмотных европейских конкистадоров с индейцами, у которых много золота и земли. Это встреча современной бригады, строящих космодром в глухих лесах с применением тяжелой техники, и населяющих эти леса охотников и собирателей в шкурах! Что им делить, если «дикари» не проявят агрессию первыми и будут держаться подальше?

Однако скучные люди, кто в погонах, кто в не менее форменных пиджаках, справедливо указывали, что воспользоваться полученной от нанороботов информацией может и куда менее развитая цивилизация. В конце концов, мы же ею воспользовались?

Потому к стычкам с иными формами жизни мы были готовы. И технически, и психологически. Даже те, кто в это не особо верил.

Меня воспитали в этом плане четко: приказы начальства не обсуждаются, разве что после их выполнения. Однако это касается армейских структур. Гражданские — более гибкие. И даже в армии, если позволяет обстановка, допустимо задавать вышестоящему офицеру вопросы и предлагать свой план действий.

Поэтому, когда мы все трое — я, Ургэл и Ева — забрались к Дарье в шаттл, я первым делом попросил ее:

— Свяжись с кораблем и скажи, что у меня есть план, как отвлечь пиратов с помощью этой электростанции.

Говоря это, я еще не знал, нужна ли кораблю помощь. Сурдин — человек осторожный (по-хорошему осторожный, такое мнение я о нем успел составить). Если какая-то группа оказалась вне корабля, который подвергается опасности, он предпочтет отдать им максимально сберегающий их жизни приказ, даже если будет полностью уверен в победе. Однако что-то мне подсказывало: ситуация далеко не столь благополучна.

Даша поглядела на меня с сомнением, но сделала, как я просил.

На той стороне ответил сам Сурдин.

— Да, Иван Петрович?

Говорил он так спокойно, как будто мы с ним обсуждали учебник астрономии за авторством его пра-прадедушки.

Я вкратце обрисовал те параметры электростанции, которые были мне очевидны, добавив:

— Можете спросить у Тимофея, он в курсе. Я предлагаю вот что. Дам мощный разряд в атмосферу, если у них на этой планете база, они точно отвлекутся и прилетят сюда. Может быть, даже корабль отвлечется…

— Почему вы думаете, что у них на этой планете база?

— Потому что а как иначе они вас нашли? — вопросом на вопрос ответил я. — Только по активности, связанной с планетой. Мы сюда и дронов запускаем, и радиосигналов целую кучу в атмосферу выпустили.

— И вы думаете, что это не, собственно, хозяева вашей энергостанции?

— Я ничего не думаю, — сказал я. — Может, и хозяева. Но если хозяева — уж точно прилетят проверить, кто это с их собственностью ковыряется.

— Ну допустим, что они действительно отвлекутся на это, — заметил Сурдин. — Не вижу, как это может помочь нашему кораблю. Скорее, вы просто привлечете к себе ненужное внимание, которого могли бы избежать. И что вы будете делать, если пираты в самом деле явятся к вам на огонек?

— Расставлю им ловушку. Ликвидирую энергостанцию.

— И погибнете? — мягко поинтересовался капитан.

— Нет, что вы. Сбегу. У меня тут есть тимов тяжелый дрон, который плавать умеет, вот на нем. Я уже прикидывал, до земли он не дотянет, но до ледового щита — вполне. Оттуда вы меня потом эвакуируете.

Я не стал добавлять, что если корабль погибнет, никому из нас все равно, скорее всего, не жить.

— Авантюра, — заметил капитан.

— Я это сделаю только в случае, если на мой электрический разряд в атмосферу отвлечется именно сам корабль пиратов. В ином случае просто подожду здесь, на станции исхода битвы. Я уверен, что если на вас напали не хозяева станции, то я смогу от них тут спрятаться в одиночку. Тут много укромных уголков, я за две недели их все облазил.

Капитан немного подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Даю разрешение на то, чтобы разделить отряд. Дарья Даниловна, прячьте наших механиков на ближайшем острове, как я ранее приказывал. Иван Петрович, а вы воплощайте свой план. Но без лишних рисков.

Из этих слов я понял, что ситуация там, на орбите вокруг планеты, достаточно тяжелая, и капитан хватается за соломинку.

Ну я так, собственно, и думал. Мы поставили на наш корабль лучшее оружие, которое только могла предложить Земля. Но можно не сомневаться: если инопланетяне уже привычны к космическим боям, у них оружие будет лучше. Если и не более «продвинутое» в техническом плане, то уж по крайней мере оптимизированное для конкретных сценариев использования!

— Капитан, разрешите остаться с Кузнецовым! — тут же сказала Дарья. — Для охраны.

— Или мне, — вставил Ургэл.

— Мы все можем остаться, — сказала Ева. — Чего зря шаттл гонять?

— Не разрешаю, — спокойно возразил Сурдин. — Ургэл Таманович, ожидаю от вас дисциплины и, в случае гибели экспедиции, надеюсь, что вы изыщете способ оставить послание для следующего корабля землян. Всех остальных касается то же. В случае гибели корабля главным назначаю главного инженера Бытасытова. Сурдин связь закончил.

В общем, мы разделились. Без лишних сантиментов и проволочек: все понимали, что время дорого. «Юра» еще пакетом успел сбросить информацию о корабле, который на них напал, и Дарья перекинула ее на мой коммуникатор — то есть попросту в особо навороченные электронные часы, которые носили все на корабле.

После чего легкий шаттл улетел, а я спустился по скобам вниз, в операционный зал энергостанции. Тоже не теряя зря времени — да и неприятно было наверху, на промозглом ветру. Мой защитный костюм грел надежно, но я не из тех, кто любит романтику серого неба и серых волн. Мне бы чего попроще: летний день, цветущий луг, теплая речка…

Сначала я дал шаттлу отлететь подальше. В смысле, просто выждал, рассудив, что, хотя разряд по моей прикидке должен получиться не таким мощным, чтобы поджарить все вокруг в радиусе многих километров, а шаттл оснащен молниевой защитой, лучше не рисковать. После чего направился к тому пульту, который мы с Тимом сочли подключенным к разряднику.

Я, кстати, даже начал догадываться, на каком принципе работает станция и как она получает тепло и электричество. Нет, не атомный реактор — гораздо изящнее. Что-то типа того, как корабль перемещается с помощью рукотворных аномалий, но не в векторном, а скалярном исполнении. Потенциально жутко опасная штука: если в станции что-то разбалансируется, то рванет так, что образуется кратер километров в сто. Если нападающие — действительно из хозяев станции, то их должен напугать сам факт, что я тут засел. Показать им рисуночек красной кнопки… непонятно, как, но, допустим, я придумаю… и они обдристаются.

Пока ждал, я просмотрел все данные, которые были на корабль нападающих.

Оказалось, там не один корабль — целый москитный флот с маткой. М-да, так себе новости. Фотографий в пакете данных не было или они на мой коммуникатор не упали — браслет так себе воспроизводит крупные картинки, никакого голографического модуля, разворачивающего изображение прямо на воздух, в нем нет. Однако пришло описание формы: матка — такой же «утюжок» как наш, москитные кораблики — зализанные веретенца. Значит, на матке стоит антиграв, а «москиты» могут летать в атмосфере. Наверное. Неприятно.

(Тут я краем сознания вспомнил, что создатели всех и всяческих сериалов про космовойны обычно старались разработать уникальные дизайны космических кораблей у разных рас, и усмехнулся. М-да, хотел бы я посмотреть на то, как Россия стала бы строить морские линкоры в форме бублика, а Китай — в форме чайной чашки! Если есть основополагающие физические принципы или инженерные ограничения, они диктуют и форму, и плюс-минус размеры, и даже логику внутренней архитектуры — если вы, конечно, хотите добиться жизнеспособности и удобства в использовании.)

Но если на меня с моей башней оттянется хотя бы часть этих «москитов», уже хорошо.

Я поймал себя на том, что действительно думаю о памятнике неведомой инопланетной цивилизации, как о своей собственности, и усмехнулся. Действительно, что ли, придется взрывать эту башню, как адронный коллайдер? Не хотелось бы. Жалко. И коллайдер было жалко, но его собирались использовать не просто против моей страны, а для убийства ни в чем не повинных людей, в том числе, с шансами, моей собственной семьи. Башня же работала себе тихо и мирно, никому не вредила, только помогала — много веков, как настоящая трудяжка. А вот я втянул ее в разборки!

— Постараюсь тебя не угробить, милая, — сказал я, похлопав по железной стенке ладонью.

Энергостанция, разумеется, никак не отреагировала на мое проявление сентиментальности.

Я добрался до нужного щитка. Откинул его. Так-с, приступим, помолясь, как говаривал дед.

Управление было аналоговым: тумблеры и поворотные переключатели, идеально подходящие для моих гуманоидных пальцев. Сделаны из какой-то пластмассы, чуть подающейся под пальцами, и совершенно не раскрошившейся со временем. Все подписаны, но не буквами, а символами. Разглядывая схему и электрические цепи, мы с Тимом, Чужеслав и прилетавшие туда попеременно инженеры, Сергей Ким и Даня Румянцев, составили что-то вроде короткого словарика, сопоставив символы друг с другом.

Не без внутреннего трепета я повернул тот, на котором красовался круг, рассеченный вертикальной чертой. На Земле это была бы кнопка «выкл», но мы подозревали, что здесь так обозначаются видеовыводы — просто пока не проверяли, потому что не хотели рисковать. Что ж, теперь самое время.

Точно! Гладкая панель над пультом, в которой мы и раньше подозревали видеоэкран, засветилась, показав мне интересный вид: ажурную оградку и торчащее вверх сооружение, которое кончалось чем-то вроде держателя для наконечника отвертки. Верхняя площадка башни и сам разрядник. Мы его уже изучили с помощью дронов, в том числе и самых миниатюрных, способных заглянуть в сопло на верхушке. Сами не лазили.

Ха, ну вот, гипотеза, считай, подтверждена. Это действительно пульт управления разрядником, а мы действительно расшифровали эти значки плюс-минус правильно.

Что ж, осталось проверить вот этот — «продувка». Я перещелкнул тумблер — и с окаемки сопла тут же смело островки инея и снега, которые при сильном арктическом ветре на них все-таки намерзли.

Теперь — «подача напряжения». Ну или что-то типа.

Да! Сопло слабо засветилось: на фоне пасмурного северного неба было очень хорошо видно.

Ну что… Теперь плавненько увеличиваем мощность вот этим поворотным регулятором…

Надо же, как все оказалось просто! Даже не верилось, что для выяснения всех деталей пришлось две недели проводить на объекте каждую свободную минутку, буквально ползать по ней, запускать подводных и летающих дронов… Теперь все это казалось почти не нужным, как будто я интуитивно и с самого начала мог понимать эту энергостанцию.

Синее свечение на конце сопла усилилось, над окружностью заплясали искры. И вдруг, без предупреждения, жахнуло рукотворной молнией — да так ярко, так мощно, что я чуть было не отпрянул от экрана. Ё-ё-моё…

Я абсолютно уверен, что внутренняя часть станции была экранирована от этой красоты, да и мой собственный скафандр служил какой-никакой защитой, однако волосы внутри шлема у меня встали дыбом — возможно, правда, это была чисто физиологическая реакция.

Ну офигеть теперь.

Экран, запылавший было, вдруг резко потемнел, как будто камера приспосабливалась к новому уровню освещенности. Теперь на на отчетливо более темном фоне неба вспыхивали, тут же гасли и тут же снова вспыхивали мощнейшие молнии, словно при самом огромном грозовом фронте. Такая ударит в человека — и воспоминаний не останется. Да что там, такая ударит в дом — и останется разве что воронка!

А если в шаттл?..

Хорошо, что я дал нашим отлететь подальше!

Прошло несколько минут этого грозового фейерверка, и мое первое ликование сменилось задумчивостью. Ну да, я выполнил первую часть своего плана, но — что делать дальше? Как я узнаю, удалось ли мне отвлечь на себя хотя бы часть пиратов? Как мне понять, что атака отбита, и можно выключать разрядник? Связи-то у меня нет! А при таком буйстве стихии и я не рискну высунуться наружу, и ко мне никто не рискнет полететь!

И вообще, явно, что ресурс станции практически бесконечен при работе в нормальном режиме — но не истощаю ли я его этими молниями? Пусть они тоже часть штатного режима. Как я предполагаю, эти разряды выполняли какую-то задачу по терраформированию планеты на его ранних этапах…

Возможно, через эн времени станция сама отключится «из-за перегрева»? На эти вопросы сложно получить ответы без расшифровки языка, а для этого на станции было слишком мало надписей. Возможно, если бы мне удалось найти полноценную инструкцию или, еще лучше, я бы все-таки рискнул активировать кибернетический контур…

А может, кстати, сейчас рискнуть? Думаю, инструкция Сурдина об инвазивных действиях сейчас не применима.

Хм, нет, пока — нет. Заповедь программиста: работает — не трогай. Мало ли, какие настройки я нечаянно собью. А вот где включаются еще камеры, поищем. То есть не поищем: я и так помню, где я видел эти кружочки с черточкой — стилизованный гуманоидный глаз, я так полагаю? Или стилизованный глаз с вертикальным зрачком? (Тут же я вспомнил прочитанную как-то в кают-компании лекцию Кабира о том, почему вертикальные зрачки маловероятны у разумных рас.)

В общем, я нашел и нажал все пять таких кружочков, получив изображения с пяти расположенных снаружи камер (что характерно, сами камеры мы дронами так и не нашли). Офигенное качество, между прочим. Вот, кстати, ясно заодно, что строители были ну очень физиологически близки к людям: изображение абсолютно в нужной цветовой гамме и в нужной развертке.

Правда, все эти экраны располагались как бы в разных «углах» станции. То есть в разных закутках, у разных групп оборудования. Наверное, был какой-то способ вывести все видеопотоки все на единый большой экран в главном операционном зале, но без доступа к управляющей системе энергостанции я не знал, как это сделать. Если для этой цели существовали какие-то аналоговые переключатели, то я этих значков не понял.

Ну что ж, значит, будем ходить кругом, поглядывая на все экраны по очереди… Осталось только придумать, что я буду делать, если реально прилетят инопланетные враги? У меня, конечно, было оружие: и личное — пистолет на бедре, обычный, пулевой, без всяких лазеров или скорчеров, просто очень хороший. И был даже автомат, который оставила мне Даша из арсенала шаттла. Плюс несколько взрывных устройств — от нее же. Теоретически я мог заминировать вход в энергостанцию. Также я мог попробовать запереть его… как-то. Эх, почему мы не догадались привезти сюда сварочный аппарат? Люк мы с Тимом очень тщательно осмотрели в первые же дни, никаких замков-задвижек-засовов на нем предусмотрено не было.

Но!

Зачем мне запирать люк? Если подумать, я могу ведь задвинуть противопожарную переборку и отсечь первый зал! Я могу, если уж на то пошло, даже физически отсоединить тот шар, в котором находится дверь (а это именно шар, просто его нижняя половина расположена под водой), от остальных шаров энергостанции!

Сказано — сделано. Работа там была довольно сложная, хотя и не очень долгая, так что я к ней и приступил: собирался все подготовить так, чтобы шар можно было отсечь в одну секунду, а доступ к «моему» шару заблокировать. И пусть пробиваются по одному, я же тем временем поставлю станцию на самоуничтожение, а сам сбегу на дроне через подводную часть, я знаю, как.

Отличный план!

Но только я приступил к его выполнению, как краем глаза увидел на одном из экранов подлетающее к станции ярко-золотистое веретено. Оно держалось низко над волнами и летело ровно как по ниточке, без видимых двигателей, — боже, антиграв на планете? Как у них это получилось⁈ По нашей теории выходило, что этим принципом можно пользоваться только на определенном расстоянии от центра массивного тела! Или они назначили этим «массивным телом», например, центральную звезду? Но как тогда им не мешает собственное гравитационное поле планеты?

Пока я думал это, руки машинально продолжали начатую работу, а глаза торопливо сканировали остальные экраны. Ха, мой план увенчался успехом: ко мне приперлось дохрена этих веретенец! Штук, кажется, двадцать или тридцать… Надо полагать, прикрытие корабля-матки значительно поредело. Быстро они.

Надо поторапливаться, сейчас они высадят десант…

Я подумал это — и отключился.

Я пришел в себя, лежа на полу во все том же операционном зале. Голова болела, во рту словно кошка справила нужду, руки и ноги еле шевелились. Прямо перед лицом оказались чьи-то лапы… ноги… нет, все-таки лапы… В общем, босые когтистые конечности, похожие скорее на птичьи, чем на лапы динозавра. А вот все остальное, когда я кое-как проморгался и сфокусировал взгляд, больше всего именно динозавра напоминало: велоцераптора! Такие бипедальные ящеры с маленькими ручками. Только головы у них были побольше, чем у наших, земных рапторов, как их рисуют на иллюстрациях ко всяким занимательным книжкам, да еще вокруг шей красовались роскошные перьевые воротники — любая примадонна позавидует. Между собой они переговаривались каркающими, хриплыми голосами. Ни дать ни взять вороны!

Существа эти были странно одеты. Не в форму, а в какие-то пестрые тряпки. У них имелись аналоги штанов и даже рубах: видно, тело с двумя руками и двумя ногами сложно одеть как-то сильно иначе. Однако это все было до странности расхлюстанное. «Уголовники», — подумал я почему-то. Потом понял. Общее впечатление: так небрежно, слегка неряшливо, но при этом «дораго-бохато» с обилием мелких украшений одевается на Земле в основном мелкое ворье всех мастей.

И даже если у этих рапторов просто «культура такая», как у каких-нибудь цыган — все равно ворье.

Только я так подумал, один из пиратов (а про себя я решил называть их именно так), повернул свою длинную морду. Тут стало видно еще одно отличие от велоцерапторов из реконструкций: глаза у инопланетных бандитов были расположены на передней плоскости головы, так, чтобы получить большее поле объемного зрения.

Пират что-то каркнул мне.

— Не понимаю… — пробормотал я.

Раптор каркнул снова.

Я в ответ выдал матерную тираду, любимый дедов загиб.

Тогда раптор поднял руку, в которой держал какую-то штуковину с раструбом.

Блин, зря я его разозлил!

Я попытался дернуться, уходя из поля поражения этой штуки, но тело было еще тяжелым и непослушным, так что ничего у меня не получилось.

И я снова потерял сознание. Последнее, что успел подумать: «Парализатор, ё!»

Все-таки некоторые клише из фантастики работали.

Очнулся окончательно я в полутемном помещении с одной тускло светящейся светодиодной панелью на потолке. Или не светодиодной, может, тут что-то другое вместо них. Моя голова лежала на чем-то мягком… и теплом… и как будто слабо-слабо приятно пахнущем какими-то цветами…

Я попытался сесть — и почувствовал, как взорвалась болью голова.

Мягкая девичья рука легла мне на лоб, женский голос что-то сказал.

Я осторожно снял эту руку, слегка пожав своей.

— Я тебя не понимаю… но мне нужно сесть.

Девушка что-то ответила, снова очень мягко, как бы не споря, но увещевая.

Я все-таки сумел сползти у нее с колен — а уже стало ясно, что моя голова лежала на коленях у какой-то девушки. Сел и обернулся.

Напротив меня на голом металлическом полу сидела настоящая красотка. Прекрасная девушка со смуглой кожей и такими пышными черными волосами, которые можно увидеть разве только в рекламе шампуня, убранными в длиннющую тяжелую косу почти мультипликационного качества. Девушка была одета весьма скудно, в нечто красное, обшитое золотистым кантом. В ушах у нее покачивались большие круглые серьги, тоже из желтого металла. Этот наряд, больше всего похожий на наряд принцессы Жасмин из старого диснеевского мультика (верхняя кофточка с вырезом, оставляющая открытым живот, и широкие шаровары), только с наверченной поверх шаровар «юбкой» из куска алой ткани с желтой бахромой, как нельзя лучше подчеркивал достоинства девичьей фигуры. А они были, эти достоинства! Очень даже были!

Я как-то вдруг особенно остро ощутил, что уже несколько месяцев даже не смотрел на по-настоящему молодую, по-настоящему красивую и очаровательную девушку, да еще так легко, почти намеренно эротично одетую!

А лицо!

Почему-то я сразу вспомнил советское чеканное панно, на котором девушка с вот такой же толстенной косой гладила олененка. У мамы оно висело в спальне над кроватью, и потом я в домах у школьных приятелей еще такие же точно видел пару раз. Видно, их как-то централизованно выпустили, и у многих они осели. У меня мелкого эта девочка отложилась в памяти как образец неземной красоты.

И вот она — действительно неземная красота.

Наверное, я был еще контужен этим парализатором, или чем они меня вырубили. Или хотел проверить, что она реально настоящая. Иначе не могу объяснить, почему я протянул руку и погладил девушку по щеке.

А девушка-олененок вдруг схватила мою кисть, порывисто прижала ладонь к своим губам. После чего отпустила ее — и начала развязывать завязки топика.

Мысль о том, откуда здесь взялась представительница вида homo sapiens, точно не входящая в экипаж нашего корабля, в голову мне даже не пришла. Там вообще осталось очень мало мыслей.

Я во всем виню парализатор, если что.

p. s. Поддержите нас лайками, чтобы книга попала в виджет! Две главы за один день, как-никак!

p. p.s. А вот эта девушка с советской картинки (найдено в Интернете). Мы, мягко говоря, удивились, увидев, какая она на самом деле страшная! Детская память сохранила ее совсем иной.

Эти шаттлы не зря называются «малыми». Они очень легкие, маневренные, но и скорость, и грузоподъемность у них оставляют желать лучшего. Своим ходом ребята будут добираться до нас те же пару недель, что отвели на мой карантин, если не больше. А назад до точки рандеву с шаттлами «Юрию» лететь сутки, но Сурдин явно не хотел бросать трофейный корабль.

— Пять тонн — легко, — согласилась Маша.

Сурдин секунду подумал.

— Не стоит, — наконец сказал он. — Наша группа пока в безопасности, запасов у них достаточно. А вот при полете в атмосфере они — и вы, Мария Петровна — будут очень заметны для наших противников. Которые, насколько я понял, все же окопались на планете. Не вижу смысла рисковать, особенно с учетом того, что Ева Никитична имеет квалификацию биолога и может начать сбор образцов для господина Шармы, с посильной помощью двух других членов экипажа. Так что прошу вас, Иван Петрович, немного отдохнуть — и приступать к помощи группе Шнайдера.

Наконец-то у меня появилась возможность пожрать — такое ощущение, что впервые за сутки! Я уже трижды пожалел, что не проверил, чем там меня собирались кормить рапторы (хотя хрен их знает, может, оно и к лучшему — я и так там набрался чужих бактерий по самое не балуйся, еще не хватало чужую еду в свой пищеварительный тракт запускать, даже если она не отравлена!). И да, я отдал приказ Маше подчиняться приказам Сурдина.

— Хорошо, — сказала моя жена. — Признаться, я удивлена, как быстро твой капитан принял, что гигантский инопланетный робот — это разумное существо, к которому нужно относиться соответственно! Даже решил подрядчиком записать. Я думала, запишет оборудованием.

Поскольку я в глубине души опасался чего-то похожего и уже приготовился отстаивать право Маши считаться самостоятельной личностью — мне нафиг не упало, чтобы как «обнаруженный экспедицией инопланетный артефакт» она автоматически стала бы собственностью правительства Российской Федерации! — я промычал что-то утвердительное, не желая говорить плохо о членах своего экипажа.

Кстати, возможно, именно с этим расчетом Виктор Георгиевич сразу упомянул о том, как именно включит Машу в судовую роль: на будущее. Мол, мы вернемся на Землю, и чтобы Машу не начали сразу пробовать прибрать к рукам. Хрен я им позволю, конечно же, но…

Так, нет, это слишком сложная мысль, это на потом. Сначала надо вернуться.

Маша тем временем продолжала:

— Моя база данных говорит, что представителям примитивных культур и отдаленных колоний может быть нелегко принять разум в искусственном теле.

— Просто наша культура не примитивная, — объяснил я. — Хотя, справедливости ради, на этом корабле — лучшие из лучших. Что касается отдаленной колонии… мы посмотрим. Нужно разобраться на досуге, кем твои создатели приходятся нашей расе — родными или двоюродными братьями. А может, наша Земля действительно выросла из вашего забытого поселения?

— Почти наверняка! — с энтузиазмом воскликнул Маша.

Я промолчал. Мне все-таки сложно было это представить. Я, конечно, не биолог и не генетик, но кое-что в этих отраслях все-таки читал, и точно знал, что генетическую историю человечества проследили довольно далеко в прошлое. Та же «митохондриальная Ева», она же «удачливая мать» — прародительница всех женщин на Земле сколько их ни есть — жила, если я верно помню, больше ста тысяч лет назад, и то же самое касается «Y-хромосомного Адама». Можно, конечно, предположить, что раса строителей энергостанций была невероятно крута уже с настолько давних пор, но… что-то не складывалось. Не билось это у меня в голове с построенными всего-то пятьсот лет назад энергостанциями. Да и вообще, уж очень тесно человечество связано с животным миром Земли. Допустим, там есть какие-то выпадающие звенья в истории именно человеческого рода, но общего-то предка всех млекопитающих нашли — и он заодно наш человеческий предок! А еще, вроде бы, даже выделили геном какого-то «общего предка» всех форм жизни на Земле…

Так что либо «строители энергостанций» три миллиарда лет назад завезли нам всю биоту, либо они, в лучшем случае, произошли от тех же бактерий согласно теории панспермии.

С другой стороны, если они прямо вот такие крутые генетики, что аж пытались вывести новую расу для расселения в океане Второй — где она, интересно — то, может, они свой геном для пущей совместимости с земными организмами подправили? Скажем, чтобы использовать тех же кроманьонцев как генетический пул… Ну вдруг.

Ладно, это все потом. Для начала — самое неотложное. Пожрать, оправиться и помыться, если ребята мне это организуют.

Пока мы летели к ангару, Маша спросила:

— Ваня, уточни, пожалуйста: фраза о том, что два члена экипажа только и ждут, чтобы тебя разделать во имя науки, и твой ответ, что ты им якобы это позволишь… Это ведь фигура речи, окрашенная юмором? Потому что я обязана защищать не только жизнь, но и здоровье моего пилота!

— Это была шутка, — успокоил я. — Они максимум образец тканей возьмут, это совсем не больно. Ну и рентгеном просветят.

— А почему они просто не могут воспользоваться медкапсулой? Если у вас квантово-аномальный двигатель, такой же, как у меня, его можно использовать как рабочий излучатель для диагностического центра.

Интересное замечание! Мне бы и в голову не пришло, а я ведь диплом защитил по медицинскому использованию радиации.

— Потому что мы, земляне, не умеем такие делать, — спокойно сказал я. — А в твоей метрополии умеют?

— Конечно. Это наиболее совершенный диагностический метод из доступных!

— Ну вот нам он недоступен.

— Ладно, — со вздохом сказала Маша. — К сожалению, как я уже сказала, в моей базе данных нет координат метрополии, а то я непременно предложила бы тебе отправиться туда, чтобы попробовать получить полноценное медицинское обследование. Или приобрести диагностический комплекс, чтобы установить его на мое шасси. Мне совсем не хотелось бы лишиться мужа, которого я только что приобрела, из-за тривиальных медицинских причин!

Мне пришлось убеждать ее, что наши медики, пусть используют достаточно грубые методы по ее меркам, но все же достаточно хороши, чтобы отличить больного человека от здорового и диагностировать большинство неполадок с организмом — даже если не все они знают, как лечить.

Тут как раз и третий ангар для нас открыли, и Маша зарулила внутрь.

Непосредственно к ангару примыкал не только изоляционный бокс, но и камера санитарной обработки.

Я сперва прошел эту самую полную обработку — не очень приятно — затем принял нормальный душ. Торопливо, но наконец-то с удовольствием! После этого заглянул в бокс — стерильно белую комнату, аж глаза могли бы заболеть! — где уже в передаточной камере мне оставили пожрать. Тетя Виола расстаралась: мои любимые тефтели в томатном соусе, на гарнир не менее любимое картофельное пюре, да еще и пирожок с ревенем — это как это она все успела? Впрочем, тетя Виола только кажется простоватой «наседкой». Не удивлюсь, если у нее в загашниках порционно заморожена любимая еда каждого члена экипажа, если вдруг того нужно подбодрить!

Кстати говоря, пока к слову пришлось. В период подготовки к экспедиции тетя Виола не поленилась и лично договорилась со всеми родителями членов экипажа, которые еще были живы — а это большинство, с учетом продолжительности жизни в будущем — чтобы они научили ее правильно готовить те самые блюда, которыми радовали своих чад в детстве. И чтобы все это так же правильно готовить на корабле, она даже выбила себе особое кухонное оборудование — вок-сковороду, казан для плова, даже древнюю, как дерьмо мамонта, еще советскую вафельницу (чья-то семейная реликвия). Все для психологического кондиционирования экипажа! Платон Николаевич с усмешкой мне рассказывал, что с особым удовольствием его жена отправилась в командировки в Индию и Китай…

Клан Шарма ее принял как дорогую гостью, расстарался, взял в оборот, и мама, бабушка и прабабушка нашего биолога чуть ли не две недели учили ее готовить все самое вкусное, что могла предложить кухня того уголка Индии. Аудиозаписей с рецептами вышло часов на сто!

А вот с Китаем получилась осечка. Родители Лю Фея, как оказалось, много работали, и держали ребенка на готовой еде из доставки. А бабушек-дедушек в этой семье, внезапно, не оказалось — у китайцев так тоже бывает. Но тетя Виола не сдалась, заставила самого Фея чуть ли не под гипнозом вспоминать, какую еду он больше всего любил в детстве — оказалось, пончики из определенной кондитерской. Так она отправилась договариваться с руководством этой сети, чтобы ей выдали фирменный рецепт! Ей отказали — секрет, даже думать в ту сторону не могите, еще и нахамили. Тетя Виола… что, думаете, написала председателю коммунистической партии Китая, чтобы он велел не чинить препятствий экспедиции? Ага, щас. Она фыркнула, купила коробку этих пончиков и восстановила рецепт за два дня… после чего опубликовала его на популярном кулинарном сайте с пошаговым описанием всего процесса исследования. Вот уж действительно — сладкая месть!

Что касается нас с Тимом, то она просто спросила у нас любимые блюда из детства, потом посадила нас на дегустацию… и сажала несколько дней подряд, пока не добилась того, что все точно соответствует тому, что мы помним из детства! Мы, конечно, оба после первого же раза заявили, что все именно так, как нужно, но тетя Виола, оказывается, чувствовала в этом отношении ложь лучше полиграфа или специально обученной собаки.

В общем, наевшись впервые за сутки или около того от пуза, я сразу же почувствовал, что засыпаю. Ничего, холодный душ мне в этом помог. После чего я вернулся к Маше, и мы отправились на обследование захваченного корабля «пиратов».

Кстати, чем больше мы его осматривали, тем сильнее убеждались, что пираты — это вполне верное определение. По крайней мере, с нашей точки зрения. Может, сами они себя считали благородными разбойниками, или воинами света, или истинно свободным народом, или хрен знает, кем еще. Но их корабль оказался самым немытым и нечищенным корытом, которое мне доводилось видеть.

Конечно, Маша порядочно разнесла большинство отсеков — когда десятиметровый робот проходит сквозь корабль, как нож сквозь масло, остается мало целого. Но ржавчина, незакрепленные бухты кабелей и обилие откровенного хлама в коридорах корабля — не все вынесло взрывной декомпрессией — говорило само за себя. То есть мое первое впечатление было не в бровь, а в глаз: армейской дисциплиной тут и не пахло. Можно, конечно, предположить, что бывают такие инопланетные расы, у которых воинская дисциплина не предполагает поддержания оружия в порядке — но что-то мы в этом сомневались.

Большую часть незакрепленных вещей из корабля раскидало, обогатив систему космическим мусором на пару десятков лет вперед. Меньшую часть мы нашли в паре трюмов, до которых Маша не добралась. Два полуразобранных веретенообразных истребителя — видимо, на ремонте. Несколько разноплановых силовых установок. Ящики с каким-то порошком, предположительно, либо съедобного, либо наркотического плана, — на исследования к нашим биологам. Очень много оружия, как правило, содержащегося не слишком хорошо, но тем не менее.

Последнее оказалось очень эклектичным. Мы нашли в изобилие всякого рода холодное оружие, арбалеты и даже луки, в том числе выполненные из очень высокотехнологичных материалов. Нашли много пулевого оружия. Нашли пресловутые парализаторы, которыми меня вырубили — тут мне пришлось сразу же надиктовать часть доклада Сурдину на этот счет. А вот чего мы не нашли — так это всякого рода лазеров и плазмоганов.

Ну что ж, можно было догадаться. Если оружие стреляет плазмой, нужно же, чтобы у него был питательный элемент, способный подать столько энергии разом, а также — и это еще важнее, блин! — охладить все части оружия настолько, чтобы они не сожгли собственно пользователя. И/или изоляционные материалы божественного уровня. Первое увеличило бы вес оружия до неразумных величин, а второго, кажется, рапторы не знали.

Что касается лазеров, то там в общем случае то же возражение. Есть, конечно, обходные пути. Например, советские космические инженеры специально для серии станций «Салют» (было опасение, что их прилетят штурмовать американские морпехи) придумали маломощные лазерные пистолеты на сменных «источниках оптической накачки», они же лампы-вспышки. Но те, во-первых, были нелетальными (заявлялось, что их можно использовать для ослепления и деморализации противника), во-вторых, сохраняли свое поражающее действие лишь на расстоянии двадцати метров. То есть очень нишевое и специфичное решение. Может быть, с современными материалами его и можно было бы довести до более серьезных показателей (лично я бы не взялся, но я не специалист по лазерам). Однако наши инопланетные вороги ничего подобного не осилили. Аж гордость берет за советскую инженерную школу!

Пока же, по нашему мнению, общий уровень рапторов примерно соответствовал уровню земной цивилизации конца двадцатого или первой четверти двадцать первого века.

Я все-таки грузился насчет арбалетов и холодного железа, пока Тимофей не сказал:

— Да просто на случай, если порох и пули кончатся. Они тяжелые, очень уж много не возьмешь. А тут, судя по всему, ребята рассчитывали на многомесячное, если не многолетнее барражирование!

Последнее было правдой: на корабле обнаружились обширные гидропонические и оранжерейные сооружения, которые содержались в несколько большем порядке, чем все остальное. А также огромный аквариум с рыбами (отсек разгерметизирован, вода замерзла, черные силуэты рыб замерли в мутном синеватом льду). То есть не только грабежом они промышляли. Ну или во всяком случае не рассчитывали, что грабеж будет случаться достаточно регулярно.

Что еще запомнилось с первых осмотров: спальни рапторов и санитарно-гигиенические сооружения для них же.

Спальни — из-за кроватей: этакие круглые гнездышки либо гамаки, ни единой нормальной койки. Ясно, почему: при их анатомии рапторам неудобно было укладываться на спину.

А туалеты… Я тут невольно вспомнил Терри Пратчетта: мол, если бы людей воспитывали кошки, наши унитазы имели бы ну очень странную конструкцию! Вот и тут примерно так же. Их отхожие места больше всего походили на самоочищающиеся кошачьи туалеты, чем на что-то привычное людям. И самоочищались они плохо — хорошо, что эти отсеки тоже разгерметизировались, а то представляю запашок!

Большая часть рапторов в корабле была без скафандров, а те немногие, что все-таки успели их надеть, погибли не от декомпрессии, а от того, что оказались на пути Маши или обломков корабля. В результате мы находили довольно много тел рапторов, но по большей части поврежденных. Кабир, тем не менее, отобрал парочку для помещения в глубокую заморозку у нас на «Юрии», чтобы отвезти на Землю, и еще парочку — для исследований у себя в лаборатории.

— Будто я патологанатом, — пожаловался он мне. — А я — человек, который любит жизнь! Служит жизни! — он укоризненно покачал головой. — А тут эти… заморозки… заставляют их убивать!

— Отморозки, — жизнерадостно поправила Маша его русский язык. — Если я правильно понимаю контекст.

Кабир, к его чести, нормально отнесся к этому незнакомому женскому голосу: о Маше в экипаже к этому времени знали уже все.

— Да, спасибо.

Наши первые осмотры, хоть и длились много часов, стали только вершиной айсберга. Мы просто осматривали и описывали разрушенный корабль, составляя список приоритетных объектов для исследования, в который, постепенно, попало все — от кусков обшивки и наружных радаров до содержимого рундуков из личных кают экипажа. Грубо говоря, нам предстояло действовать по принципу «тащи все, что не привинчено, а что привинчено, отвинчивай и тоже тащи!»

Забегая вперед, сообщу, что когда Сурдин бегло ознакомился с составленным мною, Тимофеем, Кабиром и Сергеем Кимом списком «рекомендованного к изучению» оборудования, он велел нам сократить его ровно в сто раз — потому что иначе все это попросту не поместится на «Юрии», а то, что поместится, мы за всю жизнь не успеем изучить.

— Не забывайте, что корабль этих пиратов мы тоже возьмем с собой, — сообщил он.

— Как, весь? — удивился Сергей, который в отсутствии Ургэла исполнял роль главного инженера.

— Ну да. Мы вполне можем закрепить его плоской поверхностью к плоской поверхности с нашим кораблем и использовать наш генератор аномалий на удвоенную массу, его вполне хватит, — сообщил Сурдин. — Если окажется, друзья, что мы с вами неверно опознали жанр нашей экспедиции и угодили не в строгую техно-производственную научную фантастику, а во вселенную вроде «Звездных войн», то, возможно, в следующей точке назначения наш приз удастся с выгодой продать. Или обменять на что-нибудь.

Он это говорил совершенно серьезно, но на губах блуждала легкая полуулыбка.

— То есть вы вот так предполагаете? — задумался Ким. — Что мы найдем… какой-то межзвездный рынок, что-то вроде того? И инопланетян в лохмотьях, но с лазерными мечами?

— Я уже ничему не удивлюсь, — заметил наш капитан. — Что касается лохмотьев, то это понятие относительное. Холодное же оружие на корабле нашли, в том числе, насколько я понимаю, изготовленное под более мощные конечности, чем конечности этих… рапторов?

Что да, то да, некоторые сабли и мечи действительно как будто подошли бы вархаммеровским космодесантникам.

— Таким образом, — подвел итог Сурдин, — сократите список только до действительно любопытного и всего того, что мы можем исследовать быстро и собственными силами! В особенности я бы предложил обратить внимание на артефакты, которые выбиваются из общего технологического уровня рапторов.

Так мы и сделали, но все равно работы по отбору образцов и изучению всего того, что можно было изучить, не перетаскивая на «Юрия», заняли мало не две недели. Но это я уже забегаю вперед.

А для начала надо рассказать, что было после того, как мы все-таки закончили с первым этапом осмотра.

Ребята на шаттле полетели на корабль через второй ангар, мы с Машей вернулись в третий. В боксе для меня уже оставили мой рабочий терминал. Я наговорил туда свой отчет, прогнал его через наш корабельный искин, чтобы превратить в текст и «отжать». Затем еще раз проверил, выкинул откровенные ошибки и отправил Сурдину. Пока говорил, вспомнил Оленьку, которую как-то события последних суток и космический бой вытеснили из головы. Кто она, интересно? Пленница? Рабыня? И то и другое? Откуда она — из расы создателей Маши и энергостанций или из какой-то другой человекоподобной расы? Все-таки землянка?

Все эти вопросы я постарался отразить в черновом отчете как можно более обезличенно. Да, именно в черновом: протокол требовал в сложных случаях составлять окончательный отчет без искина, и лучше вообще даже не с клавиатуры, а письмом от руки, хоть это и в несколько раз дольше, — если позволяет время. Так лучше структурируется мысль и вспоминаются более важные детали.

Но сейчас у меня были силы только на краткий предварительный отчет. Закончив с ним, я тут же завалился спать прямо в боксе. А когда проснулся, меня в корабельной сетке ждала уже целая куча писем. Во-первых, почти все члены экипажа, кроме Сурдина, Тима и Сергея, с которыми я успел довольно плотно пообщаться лично вчера, писали мне с благодарностями и поздравлениями. Во-вторых, «деловые» отчеты от Талассы и Энакина. В-третьих, такое же деловое письмо с запросом от Лю Фея: он хотел поговорить с Машей.

Это меня несколько удивило: Лю — наш психолог, переговорщик и лингвист, совсем не технарь. Он как-то пошутил, что является самым «законченным гуманитарем» на борту Гагарина. Вот уж от кого не ждешь интереса к огромному человекоподобному роботу!

Однако именно он напросился первый.

Я проводил его к Маше, Фей — в защитном костюме и кислородной маске, естественно! — изысканно поздоровался с ней, представился и попросил разрешения пообщаться.

— Пообщаться! Конечно, я очень люблю болтать! — воскликнула Маша.

И тут же перешла с Феем на чистейший литературный китайский. Что, в принципе, неудивительно: во встроенном компьютере моего защитного комбинезона имелись языковые коды всех официальных языков проекта «Горизонт» — там кроме русского, китайского и индийского еще несколько от более мелких участников.

Фей, кажется, удивился, но быстро адаптировался и тут же включился с Машей в оживленную беседу, причем говорила в основном Маша, а Фей только поддакивал.

Я тем временем отправился приводить себя в порядок, завтракать, сортировать остальные письма — да мало ли дел. При этом мысли то и дело возвращались к Оленьке, поэтому обычные утренние процедуры заняли несколько дольше, чем обычно.

Фей и Маша тем временем простились, явно довольные друг другом, Фей вернулся в основные отсеки корабля — и тут же открыл со мной канал звуковой связи.

— Иван, еще раз спасибо, что так быстро выполнил мою просьбу, — проговорил он серьезным тоном. Ацент на русском у него был самый легкий. — Извини, что снова тебя беспокою, но дело не терпит отлагательств.

— Так, — я ощутил нехорошее предчувствие. — В чем дело?

— Я хотел спросить. Ты понимаешь, что Маша — не самостоятельная личность? Это искин-зеркало, которое подстраивается под собеседника. И то, что она называет своего пилота своим «мужем» — это всего лишь лингвистическая условность, сбой кодировки?

— Добрый день, Фей, рад вас видеть, — сказал капитан Сурдин, поднимая глаза от компьютерного терминала. — Присаживайтесь.

Корабельный психолог и переговорщик, единственный и неповторимый специалист по контакту с инопланетными цивилизациями, если не считать Ивана Кузнецова, Лю Фей послушно опустился в стандартное офисное кресло напротив капитанского стола.

Поскольку на пространстве разработчики «Гагарина» действительно не экономили — это вам не подводная лодка! — кабинет выглядел по-настоящему просторным и современным. Только от белой темы в оформлении дизайнеры ушли, — насколько Фей знал, по личной просьбе Сурдина. Здесь стеновые панели были окрашены «под дерево», словно обычная старомодная вагонка. И на обширном экране по левую руку от его стола демонстрировался не ролик с медленно крутящейся галактикой и не другим астрономическим «пейзажем», а раскачивающиеся на ветру ветки липы, которые словно бы били в стекло. Сквозь них вспыхивало жаркое, уже как бы клонящееся к вечеру солнце.

Программа «Виртуальное окно», имитирующая естественный вид, с ходом времени и возможностью изменения погоды. Там были заранее предустановленные настройки, была и возможность создать свой собственный ролик — хотя, учитывая величину экрана и то, что вычислительные мощности корабельных серверов обычно расходовались на множество задач, такая генерация могла занять несколько часов.

Но Сурдин, похоже, не заморачивался, пользуясь одним из стандартных роликов. Как и большинство членов экипажа. Кажется, самыми оригинальными показали себя Виолетта Беркутова и Тимофей Шнайдер, на пару заменившие изображения на всех экранах в главном коридоре взаимосвязанными часовыми роликами про жизнь кораллового рифа. То есть когда гуляешь по нему, из окна в окно можно было наблюдать продолжение сюжета: вот одна стайка рыбок проплыла, вот она в другом «окне», да и весь пейзаж виден под другим углом. Зачем они так заморочились (а ведь это нельзя было поручить искину до конца, ведь это надо было делать эскизы на каждое окно, возможно, даже пачки эскизов!), Фей не до конца еще определил, но предполагал, что уважаемую Виолетту гнало артистическое чувство, не до конца находящее выход в ее кулинарных шедеврах, а уважаемого почти-что-тезку — любовь к нетривиальным программистским задачам, которой он, опять же, не до конца находил выход в роли суперкарго.

Ничего, Фей предведил, что сложных задач еще для каждого из них будет завались.

Как и для него самого.

А вот и первая.

— Вы, должно быть, догадываетесь, зачем я вас позвал? — поинтересовался капитан.

— Как не догадаться, — сказал Фей, очень гордясь в глубине души, что правильно употребляет этот русский оборот. — Наш новый… то ли малый космический корабль, то ли член экипажа?

— Мария Петровна Кузнецова, — согласно кивнул Сурдин. — Я читал ваш отчет. В целом он очень толково и исчерпывающе составлен, как и всегда, спасибо. Но мне хотелось бы получить ответы на некоторые дополнительные вопросы.

— Если они у меня есть, — осторожно заметил Фей.

— Я бы хотел понять, насколько вы можете проанализировать программный код Марии на предмет враждебности ее базовых положений людям. Грубо говоря, если ее базовые установки войдут в противоречие с интересами пилота, будет ли она все равно защищать Ивана Петровича?

— Я не программист.

— А наши программисты не в состоянии проанализировать полноценный искусственный разум, — слабо улыбнулся Сурдин. — Я уже с ними говорил. Кроме того, попытка отключить центральный процессор большого боевого робота и взломать его компьютерными средствами — не самый умный поступок по целому ряду причин. Так что остается надеяться на психолога.

— Главная причина вашего нежелания идти на жесткие меры в отношении робота — это то, что Кузнецов будет сопротивляться? — уточнил Фей.

— Главная причина — это то, что этот робот в одиночку, фактически, уничтожил вражеский корабль и спас наш, — приподнял брови Сурдин. — У нас нет оружия, даже близко способного сравниться с ней. Пока она демонстрирует завидную лояльность и разумность, поэтому ответить ей недоверием и неблагодарностью — это очень плохой ход с точки зрения боевого духа на корабле и не менее плохой с точки зрения наших тактических… да и стратегических перспектив.

— Понятно, — кивнул Фей. — Так вот, отвечая на ваш вопрос. Я как психолог не могу анализировать искусственный разум так же, как человека. Любой анализ будет более-менее профанацией. Любые выводы будут только «в первом приближении».

— Как и при оценке живых людей?

Фей переплел пальцы, вздохнул.

— Отчасти плохой репутации психологическая оценка обязана успехам индустрии связи, — ух, как завернул, отличная фраза. — У нас почему-то было принято последние два века вместо живого общения психолога и объекта давать психологу посмотреть видео или почитать стенограммы бесед. Не спорю, это может быть полезно. Но тело человека, его мясная тушка, — тут он снова мысленно себя погладил по голове за то, что вспомнил этот оборот, — оказывает огромнейшее воздействие на его психологию! Самый простой вариант: голодный и уставший более раздражителен, чем поевший и выспавшийся. Женские гормональные циклы. Менее изученные мужские гормональные колебания при резком изменении социального статуса. Воздействие болезней и травм. Наше тело — это на девяносто процентов и есть наша психика, наш так называемый «разум» рулит хорошо если десятком процентов… и это я еще очень щедро! Не видя тело, не слыша запах человека, не подержав его за руку, не поглядев ему в глаза, я не могу достоверно анализировать никого. И у Марии Петровны ничего этого нет.

— Ясно, — задумчиво ответил Сурдин. — Я слышал, кстати говоря, этот довод. Что, мол, искусственный интеллект, не снабженный телом, никогда не сможет стать настоящим разумом. Но мы давно ставим модули с искинами на роботов, а Мария Петровна — всем роботам робот. Не может ли это ее, как она сама говорит, «шасси» заменить человеческое тело? Быть может, ее создатели нашли путь?

— Быть может, — Фей развел руками. — Но тут мы переходим в пространство спекуляций, — и третья виртуальная плюшка себе! Как вовремя он вспомнил, что это слово означает не только игру на бирже! — Я бы уж тогда предположил, что именно для полноценного «овеществления» нужен этот контакт с пилотом, так называемое «замужество». Что с него робот копирует отсутствующие у себя физиологические реакции.

— Тогда логичнее было бы делать робота одного пола с пилотом, — задумчиво проговорил Сурдин. — Коли парень ты румяный, братом будешь нам названым…

Фей не узнал цитату и честно признался.

— Сказка, — пояснил капитан. — Я имел в виду, что не проще ли заложить максимальную похожесть робота на пилота?

— Возможно. А может быть, и нет. Это очень сложный вопрос, Виктор Георгиевич, — и даже почти не сломал язык! Сурдин в порядке исключения разрешил Фею наедине называть себя просто «Виктором», но тот все равно каждый раз старался.

— Хорошо. Тогда еще один момент. Как по-вашему, насколько сильное влияние Мария Петровна оказывает на Ивана Кузнецова?

Фей пожал плечами.

— Безусловно, очень сильное. Даже самые первые несовершенные искины, про которые пользователи точно знают, что это всего лишь языковая модель, способны были доводить излишне поверивших в них людей до самоубийства. А тут… На психику человека влияет абсолютно все: и прочитанные книги, и поступки, которыми человек стал свидетелем.

— Я, скорее, в другом ключе, — усмехнулся Сурдин. — Насколько вы лично, Фей, способны распознать вредоносное влияние, если Мария Петровна начнет его оказывать? И, опять же, насколько ее лояльность пилоту распространяется на конфликт интересов? На внештатные ситуации?

— Не знаю, — покачал головой Фей. — Пока я назначил им обоим парную терапию со мной раз в неделю, буду присматриваться.

— Хорошо, продолжайте в том же духе… И, кстати, у вас, возможно, прибавится работы.

— Вы про планы захватить информатора на станции пиратов, если получится?

— И это тоже. Видите ли, Иван Петрович вчера приватно беседовал со мной и разрешил раскрыть вам детали этой беседы.

Фей почувствовал неладное, но постарался этого наружно не показать.

— Слушаю.

— Он спрашивал у меня разрешения взять на борт девушку, с которой он сошелся на планете. Если, конечно, окажется, что она действительно пленница у пиратов и захочет лететь с нами.

Фей сглотнул.

— Потенциальная человекоподобная инопланетянка из числа потомков древней расы, создавшей Марию Кузнецову?

— Именно.

— И что вы сказали?

— Разумеется, я согласился. А что я мог еще сказать — решительно запретить? Но намекнул Ивану, что если он собирается продолжать интимные отношения с этой девушкой, то для психологического здоровья всех членов экипажа лучше будет, чтобы он заключил с ней брачный контракт. При условии согласия девушки, разумеется. И вот ее согласие придется проверить вам, Фей.

Да уж, дурное предчувствие было очень в тему!

— Смерти вы моей хотите! — воскликнул он, и даже не похвалил себя за удачный русский оборот.

Сурдин чуть улыбнулся.

— Я бы утешил вас словами, что вряд ли Иван Петрович найдет эту девушку и уговорит ее лететь с нами, но зная Ивана…

— Зная Ивана, я очень надеюсь, что двумя инопланетянками дело ограничится! — воскликнул Фей. — Он же без тормозов!

Сурдин рассмеялся.

— Как раз-таки с тормозами, помнится, вы сами одобряли его для участия в экспедиции. Просто его границы проходят немного не там, где у большинства людей.

— Ну… да, — проворчал Фей. — Одобрил — на свою голову!

— Всем нам на голову, — как-то даже ласково поправил психолога капитан. — Благодаря чему мы сейчас имеем удовольствие беседовать.

Крыть было нечем: без решительных действий Ивана корабль погиб бы дважды — в первые полчаса нападения, если бы часть москитного флота не отвлеклась на его энергостанцию; и потом, когда Маша предотвратила успешный абордаж. Фей только обреченно спросил.

— А кому этот брачный контракт составлять — тоже мне?

— У Тимофея Шнайдера есть два семестра правового образования, если я правильно помню его досье. Подключите его. Ну и я несколько разбираюсь, помогу вам.

Тут Фей сообразил кое-что еще.

— Капитан, а разве у вас есть право заключать браки? По российскому законодательству…

— Для меня сделали исключение, — безмятежно произнес Сурдин. — Все браки и разводы, которые я регистрирую на борту «Юрия Гагарина», являются юридически обязывающими. Более того, я могу заключать браки в любой конфигурации, хоть даже между всеми членами экипажа сразу.

— Так, а это я пропустил на инструктаже… — Фей почувствовал, что бледнеет. — Или вы меня разыгрываете?

— Почему, совершенно всерьез говорю! Умные головы при планировании полета не исключали, что мы встретимся с какими-нибудь интересно настроенными инопланетянами, и наличие настоящего брачного контракта между членами экипажа может оказаться самым простым способом, скажем, избежать продажи одного из нас в рабство или на опыты…

— Боги! — воскликнул Фей совершенно искренне, хотя был атеистом. — Кого они там нанимали в этот аналитический центр⁈ Писательниц сетевых новелл⁈

Сурдин рассмеялся снова.

Ящеры-велоцерапторы очень нервничали — и неудивительно. Насколько я понял, наши дроны очень неплохо порезвились там, на базе. Когда у тебя более-менее на глазах выносят весь твой кагал, и вас остается трое выживших — обычно просыпаются всякие разумные порывы. Например, стремление поторговаться с нападающими в нашем лице. Мы, разумеется, всячески поддерживали это желание.

Попович и Тим все же подогнали к ним шаттл. Мой друг остался сидеть внутри, контролировать тяжелые дроны. Кстати, совершенно отдельный навык — работать в одиночку с несколькими дронами, командуя ИИ-помощниками. Тим его только здесь, в будущем освоил. А наш помощник капитана по безопасности, «главный корабельный СБ-шник», вылез наружу и приступил к допросу ящеров, буквально нависнув над ними.

Все трое рапторов оказались довольно некрупными, со среднего человека ростом. Ну, метр семьдесят, не больше. Алёша Попович примерно одного со мной роста, немного недостает до метр девяноста, но, в отличие от меня, мышцы раскачал так, что ходить с ним в спортзал — напрашиваться на тяжелый комплекс неполноценности. Он казался рядом с инопланетянами настоящей горой. А у него еще и голос под стать: этакий глубокий бас, с таким только в церковном хоре петь. В общем, природа постаралась.

— Имя, звание, чем занимались в банде, — сообщил он скучным тоном с таким видом, будто ему нахрен не упали эти ксеносы, и вообще, каким только дерьмом не приходится заниматься.

Я по наивности думал, что он сразу же начнет с вопроса, почему вдруг их коробочка начала болтать по-русски, когда они летали на Землю и другое подобное, но нет.

Ящеры кое-как представились — довольно дикие имена, что-то вроде «Кра-карр» и «Карр-кра». На вопрос о занятиях в один голос вопили, что они уборщики и мусорщики, а главный назвался техником-электронщиком, вообще угнанным с родной планеты в рабство.

— Так я тебе и поверил, — насмешливо сказал Попович, издали тыкая пальцем в его коробочку. — Дорогое оборудование тебе ж доверили.

— Это⁈ Да это обычная поделка! Это нужно, чтобы с местными недо… с местными, короче, чтобы общаться! Это же самое ходовое, мы на рынке Фихсакола такие партиями закупили, по серебряной мере за пять штук!

Ага, вот и наклевывается межпланетный рынок в стиле «Звездных войн», который мы больше в шутку обсуждали. И торгуют на нем за серебро. Забавно. Интересно, серебряная мера — это сколько?

— Лады, — сказал Попович. — А откуда в этом устройстве наш секретный диалект?

«Русский язык имеет в виду, — понял я. — Не хочет так сразу признаваться, что мы с Машей с разных планет».

— Мудрый господин, если вы хотели сохранить его секретным, не нужно было подпускать близко к этому устройству людей из ваших рядов, для которых этот диалект основной! Это не наша вина!

Ага.

— Скажи что-нибудь так, чтобы устройство перевело на язык местных, — велел Попович.

Ящер нервно заморгал — выглядело это нетривиально, его третье веко пульсировало, то набегая на выпуклый глаз, то откатывая.

— Мудрый господин, не губите! Это самый примитивный прибор, говорю же, пять штук за серебрушку! Он работает по принципу физической близости разумного! Чьи наниты ближе, с тех информацию и считывает! Если вы хотите, чтобы мы заговорили на языке местных, нужно подвести ближе местного с нанитами!

Алёша Попович хмыкнул.

— И ты хочешь сказать, что не у всех местных есть наниты?

— Нет! Не у всех! Честное слово, я не вру, зачем мне врать? Вы ведь и сами это можете быстро проверить!

Якобы недоверчиво хмыкнув, Попович повел допрос дальше довольно круто, и вот что я узнал.

Оказывается, пираты считали эту звездную систему своей базой вот уже несколько лет, уходя отсюда в рейды в другие звездные системы. При этом они отлично знали о том, что разумные расы получают от нанитов информацию о том, как построить гравитационные двигатели и звездные карты, и имели данные о нескольких версиях этих звездных карт.

Как оказалось, землянам досталась довольно редкая версия. В эту звездную систему почти никто не залетал, разве что транзитом: на большинстве карт нанитов эта система не была помечена как интересная. Поэтому пираты обосновались именно здесь, а «в рейд» вылетали в другие системы, более часто посещаемые. Где грабили корабли, а потом продавали технику и рабов.

— Откуда же мы знали, что вы сюда вернетесь за своими рабами! Если бы знали, ни за что на свете ни минуточки лишней тут не остались, нет-нет!

В общем, как следовало со слов пиратов, они знали немало инопланетных рас, многие из которых наладили между собой торговлю и некоторое сотрудничество. Даже надгосударственные, или, скорее, межгосударственные надстройки появились, хотя, если верить ящерам, не особенно действенные. Имелись и планеты, совместно колонизированные несколькими расами. Вспыхивали и конфликты. Рассуждая о реалистичности космических войн, люди, хоть немного понимающие в физике, обычно сходятся на том, что это хрен получится — космические флоты просто будут мотаться по вселенной, пытаясь друг друга поймать. Даже вблизи гравитационных колодцев (то есть звезд и планет!), это не так-то просто. Слишком велики расстояния, слишком мала и хрупка созданная разумными техника.

Да и смысл воевать, когда почти всегда проще и дешевле найти тот же ресурс, который никем не охраняется? Ну, если мы говорим о цивилизациях, реально способных перемещаться между звезд в разумные отрезки времени.

Однако наличие жестких маршрутов прыжков от аномалии к аномалии и широко известных карт Предтеч — которых ящеры почему-то отождествляли с создателями Маши — все-таки делали возможными и конфликты, и такие вот пиратские рейды.

А поскольку почти каждый год в эту недружную и разнородную семью галактических цивилизаций вливалась еще парочка, то при желании корабли слабых и неосвоившихся новичков рапторы вполне могли перехватывать.

И, внимание. Никого, похожего на людей, они до сих пор не встречали! Только аборигенов на этой планете и вот теперь нас. И, увидев Машу, прямо-таки уверились, что мы и создатели нанитов — одна и та же раса.

То есть Маша хорошо так превосходила средний технологический уровень большинства межзвездных цивилизаций. Ну или в головах полуграмотных пиратов было так. Охренеть.

А что, может быть, Родичи и в самом деле создали нанитов?.. Да нет, очень маловероятно. Пятьсот лет назад их технологический уровень точно этого не позволял. Узнав о нанитах, Маша тут же твердо заявила, что они на несколько порядков превосходят все технологии, о которых ей известно.

— Ладно, — прослушав самый минимум информации, Алёша Попович закруглил интервью. — Я уже понял. Кое-какие полезные сведения из вас можно извлечь. Рассажу по одному и будем проверять. Пока болтаете правду — живете. Нет — выкину в открытый космос. Или верну сюда, на планету. Думаю, местные будут очень рады.

— Нет-нет! — дружно загалдели ящеры. — Мы все расскажем! Прямо все-все!

Ну, пусть себе поют.

Держа рапторов под прицелом, Алёша завел их в шаттл. Затем включилась связь со мной.

— Иван, ты с нами? Или своим особым заданием займешься?

— Особым заданием, — сказал я. — Увидел ее среди местных.

Разумеется, Рыцари были в курсе моих планов найти Оленьку и взять ее с собой по возможности. По-моему, Попович меня не одобрял, но, раз Сурдин разрешил, не сказал ни слова против.

— Добро. Этих красавцев свяжем и страхуем тебя на всякий случай.

Я попросил Машу снова взлететь и велеть на языке Родичей:

— Можете встать с колен, но оставайтесь на своих местах!

После чего она опустилась прямо в воду у отвесно стоящей скалы, на которой расположилась Оленька, и откинула колпак кабины. Затем подставила мне руку. Я встал на Машину огромную ладонь, и она поднесла меня к самой скале.

Отсюда мне особенно хорошо видно было, какими крутыми уступами тут поднимается берег. Трудно было представить, что голый и мокрый человек может с легкостью преодолеть такой подъем! Но Оленька, помнится, забралась сюда без особого напряжения.

Она увидела меня, охнула и бросилась мне навстречу. Не стала даже дожидаться, пока я сойду с Машиной ладони на скалу, просто перескочила ко мне, повиснув на шее… Нет, не повиснув! Я успел перепугаться, что мы с ней сейчас сверзимся вдвоем в воду, но Оля просто замерла, прижавшись ко мне — никуда не давила, не тянула и вообще никак не нарушала мое равновесие. Ох я бы ее поцеловал, если бы не защитный костюм! Она снова залопотала на неизвестном мне языке, который я уже довольно сносно идентифицировал как язык Родичей. Однако, к моему удивлению, Маша сказала:

— Ваня, прости, я не могу точно перевести, что она говорит! Это какой-то жуткий суржик, произношение совсем другое, я всего несколько слов понимаю! Что-то насчет того, что «ты вернулся» и «я знала».

Услышав Машин голос, Оля повела себя странно. Она тут же снова упала на колени, обвила руками мои ноги и молча склонила голову, ничего не говоря.

— Так, дурашка, — я попытался поднять девушку — неуклюже, потому что нам не хватало места. — Ну-ка давай попробуем с тобой объясниться… Маша, скажи ей говорить медленно, самыми простыми словами. И сама говори так же. Можешь?

Маша что-то сказала. Оля вздрогнула, вскинула глаза, опять залопотала что-то, но тут же поправилась и начала говорить медленно.

— Да, вроде, она меня тоже еле понимает, но объясниться можно, — сказала Маша в сомнении. — Надо было ту коробочку взять у мужиков.

— Им нужнее, — не согласился я. — Спроси ее, как ее зовут, кто она такая. Почему работала на пиратов.

В общем, из этого импровизированного, но более мягкого допроса выяснилось: девицу звали как-то сверхнепроизносимо, что-то вроде Ыранплью, и она была рабыней. Причем не рабыней при пиратах — просто рабыней, по жизни. Ее хозяин служил пиратам (за какие-то ништяки, насколько я понял), ну и она выполняла для них всякие работы. Я даже не стал спрашивать, какие работы, и так понятно. Хотя… а может, и не понятно. Это же рапторы, им на девичью красу плевать. Им, небось, важно, чтобы чешуя была поярче и жабо вокруг шеи подлиннее.

Так что я попросил Машу все же спросить, чем девушка занималась обычно.

— Уборка и охота, — ответила Оля.

— Ты правильно ее поняла? — удивился я. — Такая пигалица — и вдруг охотилась?

Насчет пигалицы я, конечно, преувеличивал: девица была ростом мне под подбородок, то есть нормального среднего роста для женщины по человеческим меркам. И мышцы у нее были явно хорошо развитые, хотя и не как у атлетки. Приятный слой жирка наличествовал, короче говоря.

— Погоди, попробую переспросить, — сказала Маша. — Тоже удивлена! Знаешь, не в традициях рода Ктщ отправлять женщин на опасные задания, а если она потомок наших исследователей…

Однако ничего иного мы от Оли добиться не смогли кроме фразы, что ее, мол, не жалко, поэтому все самое опасное поручали ей.

— И меня, что ли, поэтому же ей поручили? — спросил я с недоверием.

Маша как-то перефразировала вопрос, уж не знаю, как точно. В ответ Оля расплылась в улыбке и счастливо закивала, а потом что-то ответила.

— Да, она говорит, поэтому ее отправили к пленному Предтече, чтобы попытаться разведать его секреты. А она сразу тебе отдалась и теперь очень этому рада, потому что надеется, что ты возьмешь ее с собой за небо.

Ого как все продумано-то.

— Маша, скажи ей, что я с удовольствием возьму ее, но пусть знает: у нас на корабле нет моря. Мы долгие месяцы, годы не увидим открытой воды, а может, и никогда больше, пока не вернемся на мою родную планету. Не умрет ли она?

Маша перевела вопрос.

Оля посерьезнела.

— Она говорит, что это не имеет значения.

Сомнительно, но примем на веру. Можно будет с Кабиром проконсультироваться, и если что, на борту есть бассейн.

— Ладно. Тогда еще момент. Скажи ей, что я не Предтеча. Что мы — совсем другая раса.

— Но мы можем быть…

— Маш. У тебя, конечно, нет генетической информации по твоим создателям. Но почти стопроцентно мы все-таки разные.

Маша даже вздохнула.

— Хорошо, скажу.

Едва она закончила, как Оля замотала головой и что-то горячо заговорила.

— Она говорит, что ты умный, добрый и заботишься о своих людях. Она готова быть твоей наложницей до конца жизни, если только ты ее примешь.

Я вздохнул.

— Конечно, приму. Скажи ей, что я беру ее в жены, а не в наложницы.

Надо было видеть, какое недоверие отразилось на лице Оленьки!

— Она говорит, что жена — это слишком для нее, и она недостойна такой чести.

Было видно, что Оля всерьез испугалась, даже снова упала на колени, обняла мои ноги.

— Она просит тебя не губить ее, не делать главной женой.

Боже мой, что ж тут за порядки-то такие? Ладно, потом разберемся с культурными различиями. Пока же…

— Ладно, Маш, успокой ее, скажи, что она будет моей второй женой после тебя.

Оленька тут же расцвела и прямо обрадовалась, это было видно. Чуть ноги мне не начала целовать, но тут я ее все-таки поднял с колен.

Оля, однако, что-то продолжала говорить.

— Она спрашивает, возьмешь ли ты также ее священную рыбу, — сказала Маша.

Священную рыбу? Это что-то новенькое.

— А какого она размера? — спросил я. — И зачем она нужна?

Размер Оля показала на своей ладошке. А зачем нужна, не смогла объяснить, просто извинилась насчет того, что священная рыба у нее всего одна, но если немного подождать, то этих рыб может стать больше.

Или мы как-то не так поняли.

— Скажи ей, что одной рыбы пока достаточно, и что она может ее взять, аквариум найдем, — сказал я, точно зная, что Кабир обрадуется лишнему образцу — даже такому, который нельзя убить и препарировать. — А что она ест?

— Она говорит, что рыба ест все что угодно, — сказала Маша. — Что она даже сама ей будет отдавать свою еду, если нам не будет хватать. И что потом рыба может есть твоих врагов.

О как.

— Хорошо, пусть она ее берет.

Про себя я прикинул, что перед отлетом с планеты в любом случае следует озаботиться вопросом питания и совместимости местного и земного белка.

Тут Оля меня в очередной раз поразила. Она счастливо кивнула, развернулась и прыжком сиганула с Машиной ладони прямо в прибрежный прибой! Епрст. Я бы так точно не рискнул — да и не всякий спортсмен-ныряльщик, думаю! А ей хоть бы что.

Девушка появилась из воды минут через пять, держа в руке какой-то прозрачный куль. Может быть, какую-нибудь медузью оболочку, а может быть — банальный пластиковый пакет, кто знает. В этом куле плавала небольшая черная рыбка, похожая на помесь сома и угря. Кажется, именно такая, которую описывали Даша и Ева, только гораздо, гораздо меньше.

Ха, ну тогда, когда подрастет, ее и в самом деле можно будет натравливать на пловцов, как собаку!

— Она еще маленькая, — сказала Оля в Машином переводе, забираясь на скалу. — Но потом будет верно служить тебе!

Ну да, собственный боевой робот у меня уже есть, теперь боевая рыба… что дальше — военно-транспортный орел? Или сразу звездный тюлень, как в какой-то старой фантастике?

Интерлюдия. Ольга Петровна Кузнецова (ранее Ый-Иррран-Пилью) и ее личная сказка

В сказках, когда попадаешь в волшебный дворец на высокой горе или на дне моря, обязательно потом является чудовище, чтобы его разрушить. Оля не очень этого боялась. Она считала, что Иван — колдун невероятной силы, который прогонит любое чудовище. Поэтому, когда выяснила, что Иван слабее ее, очень испугалась.

А случилось это так.

Они крутились вокруг орбиты Фихсакола, и члены экипажа по очереди летали на планету заниматься разными делами. Оля, честно говоря, не очень хотела вниз. Она уточнила, есть ли там море и можно ли в нем плавать, и, узнав, что никакого моря нет, вежливо отказалась. У нее и на корабле было очень много важных дел! Ей нужно было учить язык, читать книжки (она уже немного начинала понимать текст даже без переводческого устройства!), а также учиться читать и писать. И еще ей теперь разрешали сколько угодно тренировать священную рыбу: петь ей учебные песнопения, плавать с ней в ее аквариуме — благо, пока рыба еще маленькая, он был достаточно большой, чтобы туда даже Оля целиком помещалась.

Так что Оля старалась посвящать этому хотя бы час каждый день. Очень важно правильно тренировать рыбу с молоду, иначе не получишь хорошего бойца! Да и потом рыба может стать ленивой и вялой, это помешает ей расти дальше.

Однажды, закончив заниматься с рыбой, Оля вылезла из аквариума. Для этого она, как всегда, схватилась за верхний край большого стеклянного куба, подтянулась, перекинула тело через узкий бортик и в прыжке приземлилась на гладкий пол лаборатории.

Она так уже делала несколько раз, но в этот раз прямо напротив куба с рыбкой оказался чернобородый молодой полноватый колдун, смуглый, как Оля. (Второй колдун был седой, белокожий, как Иван, худой и высокий). Он воскликнул что-то непонятное, потом добавил по-русски:

— Зачем вы так? Там же лесенка!

Лесенка действительно была, этот чернобородый для Оли ее специально поставил.

Оле пришлось задуматься, чтобы сформулировать понятную фразу.

— Лесенка на другом краю, а здесь дверь близко.

— То есть вам все равно, что нужно вот так неудобно лезть?

— Нет, не все равно, — медленно, раздумчиво сказала Оля. — Здесь — близко. Проще!

Если бы ей было все равно, она бы залезла по лесенке.

Вдруг до нее дошло:

— Извините, я нарушила правила? Я больше так не буду!

— Нет-нет, что вы! — замахал руками чернобородый. Его звали Кабир Шарма, Оля это помнила, но все время забывала, какая часть этого сложного имени — его собственное, а какая — родовое. И также путалась, как к нему прилично обращаться. Здесь, на корабле, действовала сложная система. Кого-то можно было звать по имени, кого-то — по должности с родовым именем, а кого-то — по личному имени с добавлением измененного имени отца. К счастью, за нарушение этикета никто ее не бил палкой или искрой, так что учить можно было не спеша.

— Ольга, а как высоко вы можете подпрыгнуть? — спросил Кабир Шарма, поглаживая бородку. — До потолка в этой комнате допрыгнете?

— Надо что-то снять с потолка? — деловито спросила Оля, глядя вверх. Немного высоковато для нее, пожалуй, но если постараться…

— Не нужно, я просто спросил! Иван говорил мне, что вы согласились поучаствовать в наших исследованиях. Это так?

— Да, я ведь участвовала, — удивленно сказала Оля. — Когда вы у меня кровь брали.

— Сейчас я бы хотел еще ваши возможности проверить. Насколько вы сильная. Ловкая. Вот такое. Можно?

Оля пожала плечами.

— Хорошо, только можно я оденусь? Иван не велел долго без одежды ходить.

— Да-да, простите! — Кабир Шарма зачем-то отвернулся.

Тоже этикет: тут неприлично смотреть на голых людей. Странно, почему. Может, потому что у многих тела довольно слабые? Этот Кабир Шарма — нормальный, у него жир есть под кожей. А вот седой колдун, Платон Николаевич Беркутов, дома в племени бы не выжил: слишком тощий. Хотя нет, он же старик, его бы берегли! Стариков надо беречь, потому что они много знают, тем более, колдунов. А вообще-то, на взгляд Оли, если бы люди с «Гагарина» не были колдунами, они бы в деревне, где она родилась, долго не протянули бы. Почти никто. Ну, кроме двух из четверых воинов, ее Ивана, колдуньи Талассы Широковой и симпатичной женщины, которая велела называть ее «тетя Виола», хотя не была в родстве с Иваном.

Но даже воины и Ваня были слишком худые для мужчин! Все-таки под водой нужно, чтобы мышцы были лучше прикрыты жиром. Но люди «Гагарина» не жили в воде даже у себя на родине — вот где был шок, когда Оля об этом узнала. Она до сих пор не могла толком уложить это в голове!

В общем, Оля оделась, после чего Кабир Шарма повел ее «исследоваться». Нужно было брать в руку разные тяжелые предметы с цифрами на них, потом сесть на странное сиденье и давить ногами на плоские площадочки, которые крепились к крутящемуся диску — называлось «велотренажер». Оля вспомнила, что видела что-то очень похожее на картинках, по которым училась языку, и обрадовалась.

Сперва крутить этот диск с помощью «педалей» было очень легко, но Кабир Шарма что-то нажимал на тренажере, и становилось все тяжелее и тяжелее, так что в конце Оля вся покрылась потом, хоть обратно в аквариум лезь! Дышала она тяжело, педали нажимались едва-едва, мышцы ног уже начали болеть.

— Может быть, хватит? — с тревогой спросил Кабир Шарма. — У вас пульс совсем зашкаливает!

Оля не знала, что такое пульс, но с радостью прекратила жать на педали.

— Можно? — обрадовалась она. — Спасибо! А то уже ноги болят!

— Нужно было сразу прекратить, как болеть начали! — воскликнул колдун. — Я же вас не мучаю, а исследую.

— Ладно, — согласилась Оля. — В следующий раз сразу скажу.

— Потрясающие результаты, — пробормотал Шарма.

Еще Оля дышала в трубочку и бегала по плотной черной ленте, которая медленно проворачивалась на скрытых под ней колесиках (Шарма показал ей эти колесики, потому что она боялась становиться на движущуюся ленту). Сперва лента ехала медленнее, но все ускорялась, и, поскольку Кабир Шарма велел говорить сразу же, как только станет тяжело, Оля так и сделала.

— У меня ноги раньше на педалях устали, — сказала она. — А то я быстрее могу.

— Да это, вообще-то, крайние были настройки!

Потом пришел Платон Николаевич Беркутов, и они что-то обсуждали на таком сложном русском, что Оля понимала с пятого на десятое. Она вежливо спросила:

— Прошу прощения, вы так удивляетесь, потому что я слишком слабая?

— Вы очень сильная, — поправил ее Платон Николаевич Беркутов. — Вы значительно сильнее любого земного мужчины!

— Не может быть, — не поверила Оля. — Сильнее, чем Иван?

— Гораздо сильнее.

Оле захотелось заорать на него, что он врет, и, может быть, чем-то ударить. Не может такого быть! Ее Иван — самый сильный, самый умелый! Он колдун, какие могут быть сомнения в его могуществе?

Если Оля не сильнее его, как она может быть его женой⁈ Как она может смотреть на него снизу вверх, и чтобы он руководил ею? Это бессмыслица! Сильный всегда должен быть главным, а слабый — подчиняться! Это закон моря!

Кажется, Платон Николаевич Беркутов что-то увидел по ее лицу.

— Мы с вами очень похожи, но принадлежим к разным видам, — мягко сказал он. — Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, — пробормотала Оля, которой Иван и Маша уже это все разъясняли. — Как разные виды рыб. Они похожи, но общие дети не рождаются.

— Именно, именно, — закивал Платон Николаевич Беркутов. — У нас тоже мужчины сильнее женщин… в общем случае, частности могут быть разные. Но физическая сила давно уже перестала играть определяющую роль… Так, стойте, слишком сложно говорю, да? Смотрите. Давно-давно — кто сильнее, тот и прав. У того лучше еда, больше вещей. Потом — кто умнее, тот и прав. У того все блага. Еще чуть позже — не просто кто умнее, а кто умнее, и кто соблюдает закон, кто умеет с другими людьми работать или убедить их работать на себя. Умный, хитрый, добросовестный, чтобы с ним имели дело, — Платон Николаевич Беркутов по одному загибал пальцы, говоря это. — Еще волевой, чтобы не сдаваться. Видите? Вот это — сила. У Ивана все это есть. А мышцы — что мышцы? У нас машины для этого.

Оле стало чуть легче, но до конца ее этот разговор не убедил.

К счастью, к ужину Иван вернулся. Оле всегда становилось легче, когда она просто на него смотрела. Какой же он красивый! Если им повезет и у них все-таки будут общие дети (а исключать этого нельзя, что бы там Иван ни говорил), то Оле хотелось бы, чтобы был похожий на него сын. Правда, тогда придется, наверное, отдать его на воспитание кому-нибудь, а то она его избалует — во всем будет потакать! Но это уже потом, когда подросток. Вообще-то, детей младших жен обычно воспитывает старшая жена, и уж она-то, как правило, им спуску не дает. Но Оля очень сомневалась, что великанша Маша станет этим заниматься! Хотя она бы воспитала отлично, это уж как пить дать!

За обедом сидели все вместе в кают-компании. Как-то так получилось, что, хотя все члены экипажа должны были время от времени стоять в дозоре — называлось «вахта» — все равно раз в день была такая еда, обед или ужин, для которой собирались все вместе. Кроме двух-трех людей на посту в центральной рубке.

Вот и в этот раз все собрались, даже капитан пришел. Оля сначала немного побаивалась капитана, потому что он на корабле самый главный — значит, и главный колдун, так? Но у него был очень добрый голос и вообще сам он оказался совсем не страшным. Правда, Оля почему-то все равно чувствовала, что с ним шутки шутить не надо. Но еще чувствовалось, что если делать все, как он говорит, то он злиться не будет почем зря. А только это от главного и надо, по ее мнению.

Обычно в кают-компании стояло пять столиков на четверых человек, но при необходимости их все можно было сдвинуть в один стол, что сегодня и проделали. Беседа царила самая оживленная: Тимофей Витальевич Шнайдер рассказывал, как они сегодня продавали пиратское оружие. Рассказывал вроде спокойно, но все почему-то периодически смеялись — Оля не понимала, почему, но тоже улыбалась и даже хихикала вместе со всеми. Странный все-таки юмор у ее нового племени! Вроде никто ниоткуда не упал, ногу никому не сломало, даже женщина с любовником мужа не обманула, — а им все равно смешно! Оле такое было не понятно.

(Она как-то призналась в этом Ивану, и он сказал: «Учите русский, чтобы понимать юмор!» И тоже засмеялся, видно, фраза была ему чем-то смешна. А потом добавил, что смех и юмор — очень разные у всех, и когда она подольше с ними поживет, она, может быть, начнет понимать, что их смешит и почему. А если не начнет — тоже ничего страшного, потому что всем людям смешны разные вещи.)

Да, вот, кстати, Тимофей Витальевич Шнайдер был другом Ивана, несколько раз заходил к ним в каюту во внерабочее время. И Оля знала, что его-то, в отличие от других, можно называть просто Тимом, но только когда он не на работе. А вот сейчас он на работе или нет? Вроде бы нет, но говорит на рабочие темы… Сложно у них тут все!

А, вот сейчас о муже заговорил — надо слушать внимательнее!

— … И вот тогда Иван, этот рисковый парень, и говорит: «Ну что, выпьем инопланетного кофе?» Я, естественно, соглашаюсь…

— И это Иван после этого — рисковый парень? — смеется Элина Ильдаровна Дивеева. Ее тоже можно называть просто Эли, но тоже когда она не на работе, а на работе — «третий пилот Дивеева».

— А я не говорил, что он в нашем экипаже самый рисковый… В общем, только мы собрались купить там напиток, как тут соображаем, что нам в скафандры-то залить его некуда! Здесь у многих модели защитных костюмов такие, куда можно класть образцы обработанной пищи или запаховые метки, но у нас-то такого нет. Иван говорит: «Ничего, на корабль с собой возьмем, заодно лишний раз в лаборатории проверим!» Как тут крышу павильона аккуратно снимает большая розовая рука и кладет на землю рядом! Потом Маша засовывает руку внутрь павильона, говорит, вежливо так: «Прошу прощения, я только проверю!» — и начинает эту кофе-машину щупать и осматривать.

Тут уже весь стол буквально сложился от хохота, и Оля все равно не понимала, почему!

— … Подняла, ощупала, ставит обратно, говорит, нет, все нормально, можете пользоваться. И крышу павильона потом на место! Хозяин выбежал, посмотрел на Машу, даже ругаться не стал.

— Ну еще бы, с моей Машенькой не поругаешься! — довольным тоном проговорил Иван.

И тут Олю осенило. Ну конечно! Как же она не подумала? Надо у Маши спросить! Уж она-то настолько сильнее Ивана, насколько это вообще возможно — и ничего, стала его старшей женой! Причем явно заранее знала, что он слабее, тут не заметить-то сложно.

А вот дальше за столом говорили о самой Оле! Взял слово сам капитан.

— У меня есть небольшое объявление, — сказал он. — Мы совместно с Иваном Петровичем и нашими биологами подумали, что лучше прояснить этот вопрос централизованно, во избежание слухов… Все вы уже успели хорошо узнать нашу милую пассажирку, Ольгу Кузнецову, супругу Ивана Петровича. Вы все так же знаете, что она лишь похожа на земную женщину, а на самом деле является представительницей инопланетного вида. Недавно выяснилось, что различия даже глубже, чем мы думали… Ольга Петровна, извините, если вас смущает эта тема, но такие вещи нужно друг о друге знать.

Оля только помотала головой: ее правда смущала тема, она чувствовала, что краснеет, но сказать ничего не могла. Иван крепко обнял ее за плечи, и Оля сразу же почувствовала, что расслабляется.

— Все хорошо, милая, — шепнул он ей.

— Судя по ее лицу, сейчас окажется, что она огнем дышать умеет, — заметил Энакин Анисимович Шойхет (тоже можно звать просто «Эн», причем даже и в рабочее время!).

Но на сей раз никто не засмеялся.

— Не огнем, — сказал капитан Сурдин. — Просто Ольга Петровна очень сильная и ловкая, гораздо сильнее, чем любой из присутствующих здесь членов экипажа, не исключая даже Алексея Алексеевича или Роланда Ивановича. Ее силу с полным правом можно назвать «нечеловеческой». Кроме того, она может задерживать дыхание на срок до двадцати минут и прыгать выше потолка в этой комнате. Имейте это в виду.

— Какие полезные свойства, — заметил Алексей Алексеевич Благочинный, которого можно было звать Алешей или Поповичем, причем, как и Энакина, тоже даже на работе. И там еще что-то было странное: ей объяснили, что «Алеша Попович» — это прозвище, а прозвища люди обычно не любят, но конкретно для него это какое-то особое почетное прозвище, поэтому спокойно можно так обращаться, используя хоть «Алеша» отдельно, хоть «Попович» отдельно. Голову сломаешь!

— Правда! — воскликнула Дарья Даниловна Воронцова. — Оля, а вы к нам в команду не хотите? Берусь вас обучить основам рукопашного боя за пару месяцев! С оружейным чуть дольше провозимся, но вы, вроде, быстро учитесь…

Оля только ниже опустила голову. Она не хотела ни к кому в команду! Она хотела командовать армией личных рыб, ее и Ивана! Но чем дальше, тем больше начинала понимать, что это, скорее всего, невозможно здесь, на звездном корабле или на других планетах, где и море-то не на каждой есть. И что Ивану, по всей видимости, это не нужно… Зачем ему, раз он сам по себе не сильный, а просто у него есть машины?..

Случай поговорить с Машей представился довольно быстро. Тем же вечером: Иван, уставший, заснул, а Оле не спалось. Она в принципе спала намного меньше Ивана: часа три выходило лишних поучить русский и почитать книжки. (Читать книжки! Ее до сих пор восхищало то, что она, обыкновенная рабыня, вознеслась так высоко, что может делать то, что на родине было доступно только самым уважаемым колдунам!)

Но в этот раз она тихонько надела свой желтый костюм, к которому уже стала привыкать, и отправилась к ангару, где обитала Маша. Для этого нужно было пройти пустыми ночными коридорами. Оля помахала рукой маленькому инструменту для передачи изображения, который развернулся к ней. Кто-то, значит, на вахте в центральной рубке, бдит. Как хорошо, что Ивану не нужно дежурить по ночам!

Маша, конечно, тоже не спала. Маша никогда не спит. Впрочем, по ее словам, она также и не скучает. Если у нее нет новой информации для обработки, она всегда может заново пережить запись любого момента ее жизни, который ей особенно понравился. Или впасть в забытье, вроде того, в котором она провела пятьсот лет. Тогда она лишь ощущает течение времени, но никаких мыслей у нее нет, а значит, нет и скуки.

Оля не очень понимала, каково это, но у каменно-железных магических великанов, созданных силой технического колдовства, конечно, все не как у людей! Было бы странно ожидать чего-то другого.

— Привет, дорогая, — сказала Маша, едва Оля вошла в ангар. — Что-то случилось? Что-то беспокоит?

— Не случилось, но беспокоит, — сказала Оля.

После чего запрыгнула на штабель контейнеров, который обычно использовала как насест, и поделилась с Машей всеми своими тревогами.

Маша вздохнула.

— Я тебя утомила? — испугалась Оля.

— Нет, что ты, — заверила Маша. — Я же многофункциональный юнит, меня программировали в том числе и на психологическую поддержку пилота! Но я не думала, что мне придется поддерживать также его жену, да еще что они оба будут относиться к другим биологическим видам! Меня-то программировала совсем другая цивилизация, не та, что построила «Гагарин».

— Я знаю, — сказала Оля.

— Так вот. Я тебе, наверное, ничего не могу сказать сверх того, что уже сказал Платон Николаевич. Сила бывает разная. Есть много видов силы. Наш Ваня, конечно, очень сильный! Умный, смелый, умелый, — тут она почему-то хихикнула. — Напомни мне, чтобы я тебе показала ту передачу из его детства, нашлась в архивах «Гагарина»… Очень смешная! Ты ведь знаешь уже, что он из прошлого? Что он попал сюда сквозь время?

— Нет! — ахнула Оля. — Как это⁈ Он впал в спячку, как и ты?

— Нет. Он использовал одно экспериментальное устройство, запустил его нештатным образом… Ох, ты сейчас не поймешь. Ладно. Так вот, на его планете было много разных племен, и они враждовали друг с другом. И одно племя придумало, как использовать одно диковинное колдовское оружие против племени, откуда родом Иван. Иван об этом узнал, обратил колдовство вспять, но оно перенесло его через время, и он попал на сто пятьдесят лет в будущее.

Оля ахнула и прижала руки к щекам. Сто пятьдесят лет! Она хорошо умела считать, она знала, что это очень долго. Самым старым старикам дома было по пятьдесят-шестьдесят взрослых лет. А тут втрое больше!

— А как же его семья? — спросила Оля. — Его род?

— У них был очень маленький род, Иван в нем оставался последним молодым мужчиной, — грустно сказала Маша. — Так что через сто пятьдесят лет вовсе никого не стало. Они там мало живут… ну, дольше, чем вы, но меньше, чем мои создатели. Но знаешь что с ним стало в будущем?

— Что? — спросила Оля.

— Он смог приспособиться! Он выучил все новое, что произошло за сто пятьдесят лет, смог самостоятельно встать на ноги и найти новое место в жизни! Хотя все вокруг него поменялось, он не сдался. Как по-твоему, это сильный человек?

— Конечно! — воскликнула Оля.

— А ты бы так смогла?

— Я… — Оля вздрогнула.

Нет, конечно, она отказалась от всего, что знала, когда пошла с Иваном. Но если бы сейчас она потеряла Ивана и Машу — она бы просто легла и умерла!

— Значит, Иван пока что сильнее тебя, — подытожила Маша. — Кроме того, он убил столько людей, сколько тебе пока и не снилось, если для тебя это важно.

— Иван убивал людей? — удивилась Оля. — Он мне не говорил!

— Он, возможно, считает, что это наоборот недостаток, а не достоинство. У них довольно странная культура в этом отношении. Но он, во-первых, был воином в своем времени. Во-вторых, когда перенесся сюда, погубил тех злодеев-ученых, что мечтали убить много людей в его племени. Так что, сама видишь…

— Ох ты как здорово! — Оля захлопала в ладоши. — Я вот никого не убивала с тех пор, как стала взрослой! Только чудовищ, но это не считается.

— Каких-таких чудовищ? — заинтересовалась Маша.

И Оля стала охотно рассказывать, как они ходили в бездну и охотились за разными чудовищами, чтобы добывать из них лекарства.

— Милая, да тебе нужно стать воином, — серьезно сказала Маша. — Я вот все ломаю голову… Иван, конечно, очень сильный, и я отлично защищаю его в космосе и в полете. Но если что, если будет абордаж, который я не сумею предотвратить, или на него нападут на планете, куда я не смогу за ним последовать? Ему нужен хороший охранник! И ты бы могла таким стать.

— Сама? — удивилась Оля. — Без рыб?

— Да зачем тебе рыбы, когда ты такая сильная?

Это была очень, очень новая мысль для Оли. Ее следовало обдумать.

Дома Оля не считалась сильной. Дома многие были сильнее ее. А здесь…

— Я слышала ваш разговор в кают-компании, — добавила Маша. — Дарья Воронцова предложила тебя обучать. Ты хорошо сделаешь, если согласишься. В ее личном деле — несколько тренерских сертификатов.

— Что это значит?

— Что умные люди на родной планете Ивана считают ее хорошим учителем.

Оля серьезно кивнула.

— Раз так, я попробую.

Несмотря на то, что капитан Сурдин предпочитал вести беседу мягким тоном потомственного библиотекаря (так его воспринимали многие, хотя на деле почтенные родичи капитана как раз в библиотеке-то и не трудились, предпочитая суровые геологоразведочные экспедиции, морозные ночные бдения у телескопов и даже океанические бездны), его рабочие совещания меньше всего походили на интеллигентные чаепития. Разговор начинался всегда по существу, в порядке обратного старшинства. Причем, чтобы не пускаться в бюрократические сложности выделения старших среди формально равных по важности секций «Юрия Гагарина», Сурдин завел порядок простой — по биологическому возрасту. Оговорка не случайна: с Иваном Кузнецовым и Тимофеем Шнайдером (тоже глава секции, хотя из подчиненных у него имелся только он сам) иначе могли бы возникнуть сложности.

Вот и в этот раз все происходило так же — за одним исключением. Все главы секций, начиная с Ивана, по очереди изложили состояние своего рабочего процесса, свои нужды и заявки на то, что, по их мнению, следовало бы купить на Фихсаколе, пока есть такая возможность. Из-за специфики вопроса Тимофей Шнайдер, хоть и не самый старший, в этот раз выступал последний. Он сообщил о выручке за проданное оружие и броню с пиратского корабля, о том, сколько средств удалось таким образом «поднять» и какие из заявок на покупки может удовлетворить. Выходило не так мало, как Сурдин опасался, но также представлялось очевидным, что чьими-то интересами придется пожертвовать. И, вероятно, это будет научная секция Кузнецова.

Тут сердце капитана обливалось кровью: сам астрофизик по второму образованию, он как никто предпочел бы проводить собственные исследования, а не покупать результаты у инопланетных рас. Но, учитывая, что информация, при всей ее дороговизне, выходила намного дешевле, чем инструменты наблюдения, вывод был очевиден.

Хотя такая позиция, как «портативный ускоритель тяжелых частиц» все-таки заставила его задуматься.

— Насколько портативный? — осторожно спросил он.

— Менее километра в поперечнике, — легкомысленно заметил Кузнецов. — Маша заверила меня, что сможет его транспортировать. А на стабильных орбитах…

— Нет, — твердо сказал Сурдин. — Извините меня, я понимаю, как вам охота обзавестись собственным коллайдером, учитывая вашу биографию. Но все-таки нет.

Иван явно был не рад этому ответу, но кивнул.

— Есть вариант добыть дополнительные средства, — подал голос Шнайдер. — Я оставил его напоследок, поскольку в нем есть сомнения этического порядка.

— Рассказывайте, — сказал капитан.

— Нам предложили продать тех трех пиратов, что у нас до сих пор в одном из моих складов сидят.

Сурдин порадовался, что на лицах почти всех членов экипажа, присутствующих за столами, отразилось одинаковое отвращение. Эмоциональный Ургэл Бытасытов не удержался и даже издал цокающий звук языком и что-то вроде «Ай-яй-яй!» Один только Кузнецов выглядел заинтересованным и слегка удивленным.

— Я так предполагаю, что если бы речь шла о банальной торговле рабами, вы бы не подняли этот вопрос? — спокойно спросил Сурдин. — А сразу бы отказали?

— Рад, что вы так в меня верите, — ровным тоном ответил Шнайдер, бросив нечитаемый взгляд сперва на Ургэла, потом на Ивана. — Да, ситуация несколько сложнее. Один из членов Таможенного Союза, вид и государство так называемых Вечных Нищих — замечу, что не я их так назвал, это нанитский перевод бытующего у большинства других видов прозвища! — предлагает мне выкупить у нас пиратов для того, чтобы они понесли заслуженное наказание в их пенитенциарной системе. У них очень серьезные понятия о справедливости, а пираты успели против них серьезно нагрешить. На несколько высших мер заработали.

— А высшая мера у них — это? — уточнил Сурдин.

— Пожизненные каторжные работы. Причем я успел навести справки. Поглядите, пожалуйста, вот мои слайды…

Шнайдер нажал несколько точек на экране своей рабочей станции. У всех на рабочих местах, в том числе у Сурдина, а также на большом экране за спиной капитана, появилось изображение очень гладкого, молочно-белого, лемуроподобного создания с большими, слегка навыкате золотистыми глазами. Существо было двуногим и четырехруким: одна пара рук длиннее, с двумя локтями, другая — короче, с одним локтем. Первые длинные руки кончались чем-то вроде щипцов, вторые — почти человеческой кистью, узкой и элегантной.

— Минималисты какие-то, — усмехнулся Слава.

— А это их самоназвание, — улыбнулся в ответ Шнайдер, — но большинство предпочитают Нищих, о причинах можете спросить у Лю, он весьма загрузился этим вопросом. Они и в быту весьма минималистичны. По слухам, их планета пережила такую суровую экологическую катастрофу, что они экономят буквально на всем, считают каждую копейку. Например, вычислили, что наши пленные рапторы за оставшийся им срок жизни отработают на них существенно больше, чем сумма, которую они готовы нам предложить.

— То есть они их уморят на тяжелых работах? — спросил Платон Беркутов довольно резким тоном.

— Да нет, наоборот, прогнозируют им лет двести жизни еще, — пожал плечами Шнайдер. — Если только они меня не обманули. Но переговоры проходили в присутствии фихсаколийца, а при них местные стараются не врать. Эти ребята — ходячие детекторы лжи. В общем, как раз именно потому, что Вечные Нищие споро считают деньги, они поддерживают своих каторжан в самой выгодной рабочей кондиции. Может, кого-то и эвтаназируют вместо того, чтобы лечить, в запущенных случаях, но в основном лечат и даже слегка омолаживают. Весьма развитая цивилизация.

Сурдин немного подумал.

Да, этически небезупречный ход, но альтернатива — самолично казнить этих рапторов. Не везти же их на Землю! Сурдину неоднократно случалось убивать, несколько раз — пленных, но никогда после того, как они прожили в заключении почти месяц. Но поручить это Алеше Поповичу или Славе — немыслимо. Ноблесс оближ. Так что при мысли о возможности продать их вместо того, чтобы убивать, Виктор Георгиевич испытал немалое облегчение.

— Пришлите мне документы, я все просмотрю. Если дело обстоит так, как вы говорите, не вижу препятствий. Кроме того, что прямая продажа разумных — это все-таки недостойно. У них своя этика, у нас своя. Давайте договоримся на обмен. Продажа за информацию, например.

— Хорошо, — Шнайдер сделал пометку.

— На этом у всех все? — Сурдин обвел взглядом своих подчиненных. Никто не сознался в дополнительных вопросах. — Отлично. Тогда совещание предлагаю считать закрытым. Однако мне бы хотелось, чтобы вы уделили мне еще немного своего личного времени, господа.

Конечно, никто не двинулся с места. Сурдин знал, что так и будет. Когда капитан высказывает такую просьбу, никто не возражает.

— Предлагаю вам вместе поразмыслить вот над такой проблемой. Когда мы отправлялись в эту экспедицию, не знаю, как вы, а я старался не иметь никаких особенных ожиданий. Я допускал, что мы встретимся с такими опасностями, что погибнем сразу же после первого прыжка. Я допускал, что мы встретимся с инопланетным разумом, настолько выше нашего, что не сможем понять его цели и чаяния. Я, наконец, допускал, что мы вообще никого не встретим или, в лучшем случае, обнаружим руины выродившихся цивилизаций. Чего я точно не предполагал — что мы наткнемся на много десятков инопланетных цивилизаций, каждая из которых вполне воспринимаема нами, похожа на нас, имеет схожий понятийный аппарат и образный язык, который можно без особого труда и потерь информации переводить на наш! Более того, социальные структуры этих инопланетян, несмотря на их биологическое сходство, также имеют сходство с нашими социальными структурами, а их внешность частенько если уж не гуманоидна, то во всяком случае имеет общие элементы с нами или с земными животными! Это действительно выглядит, как я уже говорил, смешением жанров. Если позволите такую аналогию, космоопера вместо ожидаемой «твердой» НФ. Кто-нибудь так же удивлен, как я?

Короткое молчание.

— Я — нет, — фыркнул Иван, по своей привычке начавший первым. — Со мной в жизни уже столько фантастической фигни случилось, что я бы даже розовым феям из «Дюймовочки» не удивился.

— Ну, одна розовая фея вас таки нашла, хоть и не из «Дюймовочки», — не удержался Сурдин от шутки. Послышались хмыканья.

— Даже спорить не буду! — улыбнулся Иван.

— Я удивлен, — серьезно сказал Алеша Попович. — Но удивлен — другому. Я предполагал, что в космосе войны невозможны либо невыгодны, либо, как говорится в одной бессмертной игровой франшизе, есть только война. Либо никому не выгодно воевать, либо все против всех, концепция «темного леса». Третьего не дано. А тут — надо же, есть пираты, бандиты, конфликты вспыхивают, но не так уж часты! Все это мне кажется подозрительным. Нет ли какой-то закулисной силы, которая, скажем так, следит за порядком? И она же может выступать незримым прародителем, архитектором или даже генетическим творцом всех этих инопланетных видов. Поэтому у нас так много общего.

Все переглянулись.

— Интересно мыслишь, Алёша, — сказал Ургэл Бытасытов. — Но я лично так не думаю. По мне так прагматизм — вот главное. Жизнь идет по самой прагматичной дороге, и вот эта дорога совпала с нашей. Почему? Потому что иначе и быть не могло! Если есть самая распространенная форма разума, то и мы к ней принадлежим. Все просто. Искать жутко отличных от себя инопланетян — расписываться в том, что считаешь себя избранным, особым и не таким. А мы не избранные и не особые. Мы как все. Лично меня это греет!

— Поддерживаю, — сказал Шнайдер. — И я как Иван. Со мной столько всего случилось, что… — он пожал плечами, явно не собираясь договаривать.

— Мы с коллегой Шармой и новым нашим коллегой Ойткоппом серьезно зарылись в исследования конвергенции, — пробасил Платон Беркутов. — Мы вам вкратце уже кое-какие результаты озвучивали. В целом идея такая: плюс-минус те же аминокислоты в самых разных сочетаниях, на самой разной генетической архитектуре дают плюс-минус тот же результат. В смысле, формы жизни могут быть разного происхождения, по-разному устроены — но если среда похожа, то они и выглядеть будут похоже! Пока это для всех встреченных рас соблюдается. Правда, ходят слухи, что параллельно с «нанитскими» цивилизациями существует еще какой-то конгломерат разумных рас, которые эволюционируют на базе кремния и жидкого метана при сверхнизких температурах, но никто про них доподлинно ничего не знает. Наниты в их кровтоке точно не выживут, так что эти расы засеву явно не подвергались, даже если и существуют.

— Интересно. Вы раньше ничего не говорили про этих возможных силиконоидов!

— На Земле это старая гипотеза в биологическом сообществе. Не ожидал ее и тут встретить. А городским байкам и легендам не место в официальных докладах, — пожал плечами Беркутов. — Но тут у нас вроде как доверительный разговор, почти философский, так что оно к слову пришлось.

— Ясно, — кивнул Сурдин. — Ладно, господа. Я, конечно, согласен, что реальность нужно принимать такой, какая она есть. И то, что эта реальность, скажем так, в лучшую сторону отличается от самых мрачных наших земных фантазий, не может не радовать. И, раз уж у нас речь зашла об этих материях, давайте обсудим еще вот что. Одной из дополнительных задач нашей экспедиции было определить — несут ли наниты угрозу для человечества, а если несут, то как скоро. Так вот, нам неожиданно быстро и неожиданно легко удалось с помощью этих нанитов установить контакт с несколькими десятками разумных видов, многие из которых находятся под воздействием нанитов в течение нескольких сотен лет. Фей, помнится, вы собирали статистику, какая раса вошла с ними в контакт раньше всего?

— Да, это были Вечные Нищие, уже упомянутые Тимофеем, — кивнул китайский член экипажа. — Их срок знакомства с нанитами составляет более трехсот лет. К тому же, по косвенным данным Родичи могли получить нанитов пятьсот лет назад, как раз тогда, когда они оставили Ясли-Садок и законсервировали Марию Кузнецову.

«Как звучит-то!», — подумал Виктор Георгиевич про себя, но комментировать никак не стал. Забавно, что никто из членов экипажа тоже ничего в этой фразе странного не нашел. Люди быстро ко всему привыкают. Привыкли даже к тому, что супруга одного из членов экипажа — разумный инопланетный робот. Что называется, бывает и хуже.

— Да, спасибо, — кивнул Сурдин. — Так вот, как вы считаете. Позволяет ли это сделать вывод, что наниты — это такой своеобразный подарок от некой цивилизации Предтеч, который позволяет расам легко находить друг друга, общаться и налаживать отношения? И они не несут в себе вредоносного компонента? Прошу высказываться.

На сей раз над столом довольно долго стояла тишина. Сурдину даже пришлось слегка поторопить:

— Иван Петрович, не рискуете высказать свое мнение?

Выходец из двадцать первого века и самый молодой из глав секций покачал головой.

— Не то чтобы, — сказал он. — Просто пытаюсь так сформулировать, чтобы это получилось… ну, серьезно, что ли? Знаете, когда я был подростком, я играл в компьютерную игру. Знаю, что сейчас игры с высокой проработкой деталей запрещены, но у нас тогда такого запрета не было, игры были очень правдоподобные… И вот там была как раз подобная завязка: некая инопланетная раса засеивала другие планеты нано-ботами, которые контролировали ключевых фигур в каждой цивилизации и помогали расам контактировать. За счет этого останавливался технический прогресс этих видов. Зачем развиваться, если можно специализироваться? Ну а потом каждые десять тысяч лет выскакивали роботы этих самых Предтеч, очень могущественные, и всех уничтожали.

Последовала пауза.

— А зачем они это делали по замыслу создателей игры? — осторожно спросил Сурдин.

— Ну, там был какой-то обоснуй, — пожал плечами Иван. — Не помню, честно говоря.

— Вроде чтобы лишнее развитие Вселенную не уничтожило, — подсказал Шнайдер. Видимо, тоже играл в ту игру.

— Нет, это у Стругацких было. «За миллион лет до конца света». И в Гуренн-Лагганне еще. Да много где!

— Это можно проверить, — остановил их Сурдин, — в базе данных «Гагарина» наверняка есть. В любом случае, такой эзотерический фундамент для действий этих неизвестных космических благодетелей представляется мне не то чтобы сомнительным — а, скажем так, слишком непредсказуемым и сложным в воплощении. Я, скажем, ни разу не видел, чтобы обилие экономических связей затормозило чье-то развитие, а не ускорило.

Про себя Сурдин подумал, что такую концепцию могли придумать дети провалившейся эпохи глобализации с ее идеями «конца истории» — но вслух говорить не стал. Он не чувствовал себя компетентным в вопросах исторической социологии.

— Поддерживаю, — сказал Ургэл, не в свой черед, но никто не стал возражать. — Кроме того, есть деталечка такая, которая все меняет. Мы и раньше подозревали, но теперь стало ясно. Эти самые наниты всем расам выдают разную информацию. Не только карты разные, но и технические сведения тоже самые разные. В зависимости от уровня самой расы.

— То есть они решают, что выдать, в каждом случае? — спросил Алёша Попович. — Или как? Мол, вы этого достойны, а этого нет?

— Не, не похоже, что решают, — мотнул головой Ургэл. — Ну, мы это с Ваней обсуждали, по-моему, он лучше скажет.

Сурдин поглядел на Кузнецова, тот пояснил:

— У нас пока есть рабочая гипотеза, что наниты раскрывают разный объем информации в зависимости от того, каким образом и чем их облучают. То есть это не гипотеза, это уже почти что факт по косвенным данным. Дело не в том, что наниты что-то «решают», а в том, что они просто по-разному триггерятся. А еще мы так думаем, что те земные ученые, которые считают, будто наниты поддерживают связь с некой общей базой данных или «сервером», тоже верная. Иначе это никак не объяснит, почему информация в нанитах обновляется.

— Да, я тоже так думаю, — согласился Сурдин. — И что из этого следует, по-вашему?

— Что для того, чтобы понять, несут наниты угрозу или нет, нужно найти ту расу, которая получила из них больше всего информации, — пожал плечами Иван. — И визит на Рынок четко показал, кто это.

— Кто же? — заинтересованно спросил Сурдин.

— Тех, кого на рынке не было. Родичи.

— Да, — согласился Ургэл. — Я тоже ходил, смотрел. Машина… простите, Марии Петровны техническая компонента — на голову выше всего, что там представлено! На две головы. И Мария Петровна сама согласна.

— Согласна, — поддержал Иван.

— И что из этого следует? — уточнил Сурдин.

— Что если мы хотим вернуться на Землю с более конкретным ответом, нужно изменить план полета. Не стремиться сейчас вернуться домой через наименьшее количество прыжков, а лететь на поиски Родича. Пока след, который нам передал тот инфоброкер, не остыл. Он же здесь видел этого Родича, на Рынке, и не так давно!

Тут все заговорили разом, высказываясь «за» и «против» такой идеи. Виктору Георгиевичу даже пришлось вскинуть руку, чтобы остановить этот самум.

— Нет, господа, — сказал он, вкладывая в свои слова силу финального капитанского решения. — Соображение Ивана Петровича, конечно, весьма заманчивое. Я бы даже сказал, обаятельное. Но у нас есть долг перед человечеством — вернуться на Землю и поделиться с нашими правительствами всею собранной нами информацией. Своевременность получения которой может оказаться жизненно важной. Так что будем действовать по заранее согласованному плану. Завершаем наши дела на рынке, потом аномалия восемьдесят два с минимальным сроком реконфигурации двигателя, потом — Земля. А там уже если на Земле примут решение разыскивать Родичей — надеюсь, мы сможем принять в этом участие. Может быть, не в качестве основной поисковой силы, но хотя бы в качестве консультантов.

Судя по лицам глав секций, никто из них не испытывал большой радости от такой перспективы. Виктор Георгиевич их очень хорошо понимал. Он и сам предпочел бы наплевать на осторожность и очертя голову рвануть в омут межзвездных приключений. Только подумать — своими глазами увидеть звезды самых разных типов, поглядеть на еще более интересные «планетные» решения, чем Фихсакол! Возможно даже, познакомиться с этими таинственными метановыми расами. Какие бесценные знания!

Однако он не принадлежал себе. Ему вверили корабль — уникальное, дорогостоящее создание, с напряжением всех сил построенное промышленностью его страны. Ему вверили экипаж — уникальных специалистов, во многом лучшее, что мог предложить истощившийся кадровый резерв замученного болезнями информационной эры человечества. И он должен был относиться ко всему этому максимально ответственно!