ТАНЕЦ ВРЕМЕНИ

Эрик Флинт и Дэвид Дрейк

Железный Треугольник

Осень 533 года от Рождества Христова

Велисарий наблюдал, как Эйсебий со своей командой осторожно спускает мину с палубы «Победительницы» по специально установленному на корме покату. Благодаря своей конструкции брандер было довольно легко переоборудовать в минный заградитель. А вот с «Юстинианом» пришлось бы сложнее — переделка бронированного канонерского корабля потребовала бы серьезной перестройки.

Солнце еще не взошло, но в свете приближающегося рассвета Велисарий уже мог все разглядеть. Тихо, почти беззвучно, мина скользнула под воду. Эйсебий, близоруко щурясь, отмерял глубину ее установки по заранее подготовленным линям, вглядываясь в отметки.

Прямо над камышами стремительно пронеслась тройка уток. Их кряканье походило на хлопки бамбуковых палок.

«Тебе повезло их увидеть, — произнес Эйд, кристалл, покоившийся в нашейном кошеле Велисария. — Это розовоголовые утки, в долине Инда они большая редкость. Да и на Брахмапутре встречаются нечасто».

«Вот разобьем малвов, — мысленно ответил Велисарий голосу в своей голове, — может, и впрямь удалюсь в монастырь и напишу по итогам странствий трактат о естественной истории. Но для начала малвов надо еще победить».

«Победим», — твердо ответил Эйд. И это была не шутка.

Эйд прибыл — вернее, был послан — к Велисарию из далекого будущего. Точнее, из одного из двух его вариантов. Целью Эйда было не дать империи Малва завоевать мир, как она уже завоевала почти весь Индийский субконтинент.

Истинный ужас победы малвов должен был разразиться через десятки тысяч лет, когда Землей правили бы так называемые «новые боги», произошедшие от людей. Впрочем, и для людей нынешнего, 533 года от Рождества Христова, победа малвов не сулила ничего хорошего.

Установка мины заняла некоторое время: опускать ее приходилось медленно и осторожно. Особой опасности, что заряд взорвется от простого удара о дно, — тем более такое илистое, как у Инда, — в общем-то, не было. Но, по понятным причинам, рисковать никто не хотел.

Наконец лини провисли. Тяжелый каменный груз, увлекший мину за собой, достиг дна.

— Примерно где и хотели, — объявил Эйсебий, проверив отметки на линях. — Будет сидеть как раз на нужной глубине, чтобы вспороть брюхо любому броненосцу, какой малвы сунутся к нам послать.

К этому времени его команда установила в реках, омывающих две стороны Железного Треугольника, уже столько мин, что остальное было делом привычным. Лини вытянули, предварительно отсоединив концы, чтобы они легко выскользнули из рукоятей мины. Это оказалось совсем несложно, ведь корпусом мины служила обычная амфора, запечатанная так, чтобы удержать внутри заряд и воздух, который не давал ей утонуть и держал на плаву над якорем на дне.

Остался лишь тончайший провод, по которому придет подрывной сигнал. Как и все мины, установленные римлянами в Инде и Чинабе, эти были управляемыми. Можно было бы, конечно, разработать и контактные взрыватели, но штука это хитрая, а Велисарий не видел в них нужды.

Более того, мины с контактными взрывателями могли и помешать. Велисарий не рассчитывал использовать реки для стремительного наступления, но война непредсказуема. И если бы до этого дошло, он не хотел, чтобы его задерживала опасная и кропотливая работа по их обезвреживанию. С управляемыми минами он мог при необходимости очистить фарватер меньше чем за минуту. Просто взорвать их все до единой.

Эйсебий перегнулся через леер «Победительницы» и передал конец сигнального провода солдату в шлюпке. Тотчас, пока солдат с проводом крепко держал его, остальные гребцы направили шлюпку к берегу. Там провод соединят с другими в одном из многочисленных минных бункеров, что тянулись по обоим берегам Треугольника. Наблюдатель в бункере уже наверняка отметил местоположение мины.

Эйсебий выпрямился.

— Вот, собственно, и все дело, генерал. Старый император был прав.

Затем, усмехнувшись, добавил:

— Хоть он до сих пор и ноет, как ему хочется построить подводную лодку. Но факт в том, что для отражения тех броненосцев, что малвы строят вверх по реке, этих мин хватит за глаза. И это куда менее рискованно, чем шестовые мины.

— Не говоря уже о подводной лодке, — усмехнулся Велисарий. — Что ж, отлично. Я просто хотел понять, как идут дела.

Будь малвы обычной индийской династией, они не представляли бы угрозы ни нынешнему миру, ни тем более миру далекого будущего. Эйд показывал Велисарию видения прошлого и будущего. Индийские государства часто бывали богаты, могущественны и влиятельны — и еще будут такими, — но в той временной линии, что породила Эйда и его создателей, правители Индии никогда не заглядывались на мир за пределами своего субконтинента. Индийские миссионеры и торговцы превратят большую часть Юго-Восточной Азии в культурное продолжение индуистской Индии, а через буддизм Индия окажет огромное влияние на общества Дальнего Востока. И все же ни один индийский правитель в той временной линии не пытался завоевать мир так, как это делала империя Малва, — методами еще более дикими, чем у Чингисхана, и с конечной целью, в которой не было и следа веротерпимости монголов-правителей.

Но правителем империи Малва был не мужчина и не женщина. Подлинным властелином был не официальный император Шандагупта, а Линк — машина, чудовище, которое «новые боги» отправили в прошлое, дабы сотворить свое мрачное будущее. Если бы армии малвов разгромили Велисария и его немногочисленные войска здесь, в междуречье Инда и Чинаба, проиграли бы не только подданные Римской империи, но и все человечество во все времена.

Велисарий бросил взгляд в сторону, где медленно шел «Юстиниан». Канонерский корабль держался на расстоянии от места минных работ, но все же достаточно близко, чтобы прийти на помощь «Победительнице» в том маловероятном случае, если малвы попытаются напасть на брандер.

Крайне маловероятном.

Сама «Победительница» уже не раз доказывала малвам, что способна уничтожить любую деревянную речную лодку, посланную против нее. А в тот единственный раз, когда малвы отправили вниз по течению частично бронированное судно, «Юстиниан» разнес его в щепки меньше чем за минуту. Последние несколько недель малвы на реке и вовсе не появлялись. Судя по донесениям шпионов, враг, по-видимому, решил дождаться окончания постройки своих новых тяжелых броненосцев.

Более того, если Юстиниан и Эйсебий правы, даже эти корабли им не помогут. У малвов не было возможности строить цельнометаллические корабли — по крайней мере, такие, что имели бы достаточно малую осадку для здешних рек. Их броненосцы были именно что броненосцами: обшитыми железом. В основе их по-прежнему были деревянные суда, а даже таких небольших мин хватит, чтобы разломить подобный корпус пополам.

— Сказать по правде, генерал, — заметил Эйсебий, — я даже не понимаю, зачем малвы продолжают строить эти броненосцы. Устанавливать мины втайне невозможно, даже работая по ночам, как мы. К этому времени они уже должны знать, что мы нашпиговали ими обе реки.

Велисарий и сам об этом задумывался. Линк знал о войнах будущего не меньше Эйда. В том будущем эффективность мин против боевых кораблей на любом ограниченном водном пространстве была настолько хорошо известна, что он не мог всерьез надеяться, будто его броненосцы сумеют прорваться через большое и грамотно поставленное минное поле.

«Думаю, твоя теория верна, — сказал Эйд. — Линк переходит к обороне».

«Да. Не думал, что это случится так быстро. Я ожидал, что чудовище предпримет массированную атаку, чтобы выбить нас из Пенджаба, прежде чем мы успеем здесь как следует закрепиться. Но… он этого не делает. А если он промедлит еще немного, будет уже слишком поздно».

И впрямь, слишком поздно. Римляне и их персидские союзники медленно, но верно брали под контроль Инд и оба его берега на всем протяжении от Суккурского ущелья до Железного Треугольника, а до того уже завоевали Синд к югу от ущелья. Так что плацдарм, который Велисарий вклинил в Пенджаб в ходе прошлогодней кампании, скоро наладится его снабжение. Укрепления на северной стороне Треугольника уже были достаточно мощными, чтобы сокрушить любую армию, которую Линк мог бы бросить против них в ближайший год или два. Даже у империи Малва не было неисчерпаемых запасов людей и снаряжения под рукой.

Особенно людей. Думаю, их боевой дух на пределе. Армия Линка нуждается в передышке, и она это знает. Вот почему он не отдал приказ о штурме. Он может позволить себе патовое положение, даже надолго, но не может позволить себе новую череду поражений.

Всходило солнце.

Тихо, с гордостью: «Ты и впрямь задал им жару в последние годы».

Остров Буккур, на реке Инд

Странно, но чаще всего ему снились острова.

* * *

Вот и сейчас он плыл на одном из прогулочных судов своего отца. Не на роскошной, почти во всем, кроме названия и блеска, барже, которую его отец предпочитал для семейных прогулок по Золотому Рогу, а на фазелосе, приспособленном для плавания в открытом море. В отличие от отца, для которого морские походы были лишь предлогом для политических или торговых дел, Калоподий всегда любил ходить под парусом просто так, ради самого плавания.

К тому же это давало ему и его молодой жене занятие, лишь бы не сидеть вместе в натянутом молчании.

* * *

Полусонную дрему Калоподия прервали. Пробуждение пришло со звуком шагов его адъютанта Луки, двигавшегося по шатру. Тяжелая поступь Луки была намеренной, чтобы хозяин мог по шагам узнать, кто вошел в его жилище. Лука умел двигаться легко и бесшумно, что не раз доказывал в жестоких боях на острове Буккур. Но этот человек, как и во многом другом, оказался куда тоньше, чем можно было судить по его грубой, мускулистой внешности.

— Утро, юный Калоподий, — объявил Лука. — Пора промыть твои раны. И ты мало ешь.

Калоподий вздохнул. Промывка ран будет болезненной, несмотря на всю заботу Луки. Что же до второго…

— Новое продовольствие прибыло?

На миг воцарилась тишина. Затем неохотно:

— Нет.

Калоподий дал тишине затянуться. Через несколько секунд он услышал тяжелый вздох самого Луки.

— Если честно, у нас почти ничего не осталось. У самого Ашота запасов мало, пока не прибудут корабли со снабжением.

Калоподий приподнялся на локтях.

— Тогда я буду есть свою долю, и ни крошкой больше. — Он усмехнулся, пожалуй, немного жестко. — И не пытайся схитрить, Лука. У меня, знаешь ли, есть и другие источники сведений.

— Как будто моя главная забота — это не отваживать пол-армии от твоего шатра, — фыркнул Лука. Калоподий почувствовал, как колени Луки вдавились в подстилку рядом с ним, и мгновение спустя поморщился — с его головы начали снимать повязки. — Ты у солдат в любимчиках ходишь, парень, — мягко добавил он. — Даже не сомневайся.

* * *

В последовавшие за этим мучительные минуты, пока Лука промывал, чистил и заново перевязывал глазницы, бывшие когда-то глазами, Калоподий пытался найти утешение в этих словах.

Это помогало. Немного.

* * *

— Есть признаки, что малвы готовят новую атаку? — спросил он несколько позже. Калоподий теперь сидел в одном из бастионов, которые его люди отстроили заново после того, как вражеский штурм захлестнул его — прежде чем малвов, в конце концов, полностью выбили с острова. Это, однако, потребовало ожесточенных и яростных боев, в которых римские защитники понесли большие потери. Его глаза были одной из этих потерь — их вырвало осколками минометного снаряда.

— После той кровавой бани, что мы им в прошлый раз устроили? — гоготнул один из солдат в бастионе. — Вряд ли, господин командир!

Калоподий попытался соотнести голос с лицом из своей памяти. Как обычно, безуспешно. Но он все же завел с солдатом ничего не значащий разговор, чтобы закрепить в памяти сам голос. Уже не в первый раз Калоподий с кривой усмешкой подумал о том, как зрение, кажется, притупляет все остальные человеческие чувства. С тех пор как он ослеп, он обнаружил, что память его, как и слух, обострилась. Простой инстинкт самосохранения, надо полагать. Слепой должен помнить лучше зрячего, ведь у него больше нет зрения, чтобы постоянно подстегивать ленивую память.

Когда его беседа с солдатом продлилась несколько минут, тот кашлянул и нерешительно произнес:

— Вам бы лучше уйти отсюда, господин командир, с вашего позволения. Малвы скоро, скорее всего, снова начнут обстрел. — На миг голос солдата наполнился свирепым весельем: — Они, похоже, особенно невзлюбили этот участок нашей обороны, видать, потому, что он изрядно замешан на их же собственной крови и кишках.

Замечание вызвало волну грубого смеха у других солдат, сгрудившихся в укреплении. Этот бастион был одним из самых горячих мест, когда малвы предприняли свою главную атаку неделей ранее. Калоподий ни на миг не сомневался, что, когда его солдаты чинили поврежденные земляные валы, они не слишком усердствовали, вычищая все следы побоища.

Он осторожно принюхался, уловив эти следы. Его обоняние, как и слух, тоже обострилось.

— Должно быть, воняло сразу после боя, — заметил он.

Тот же солдат снова издал грубый смешок.

— Еще как, господин командир, еще как. На то Бог и выдумал мух, я так считаю.

Калоподий почувствовал тяжелую руку Луки на своем плече.

— Пора идти, господин командир. Обстрел точно будет.

В былые времена Калоподий стал бы спорить. Но теперь он не чувствовал нужды доказывать свою храбрость, и какая-то часть его души — та, что все еще оставалась изумленным восемнадцатилетним юношей, — понимала, что о его безопасности теперь заботятся его же люди. Живой, где-то в тылу, но все еще на острове, Калоподий будет для своих солдат источником силы в случае нового натиска малвов. Силы духовной, если не физической; символом, если не более. Но люди — а воины, пожалуй, больше, чем кто-либо, — живут такими символами.

Поэтому он позволил Луке вывести себя из бастиона и спуститься по грубой лестнице, ведущей в траншеи внизу. По пути Калоподий прощупывал ступени ногами.

— Одно из тех бревен слишком большое, — сказал он твердо, стараясь, однако, чтобы в голосе не прозвучало упрека. — Его зря потратили. Лучше бы пустили на еще одну фальшивую пушку.

Он услышал, как Лука подавил вздох. «И когда ты перестанешь кудахтать, как наседка?» — вот что означал этот тихий звук. Калоподий подавил смех. Лука, по правде говоря, был никудышным «слугой».

— У нас их достаточно, — коротко ответил Лука. — Двадцать с лишним. Сделаем больше — малвы заподозрят неладное. У нас осталось всего три настоящих, чтобы поддерживать видимость.

Медленно идя по траншее, Калоподий обдумал проблему и решил, что Лука прав. Обман, скорее всего, все равно уже шит белыми нитками. Когда малвы наконец предприняли полномасштабный десант на остров, бывший стержнем отвлекающего маневра Калоподия, они захватили половину его, прежде чем были отброшены. Вернувшись к основной армии малвов, осаждавшей город Суккур на другом берегу Инда, выжившие наверняка доложили своему командованию, что некоторые из «пушек», которыми римляне якобы утыкали свой укрепленный остров, были всего лишь крашеными бревнами.

Но сколько именно? Этот вопрос для врага все еще оставался без ответа.

Не все, это уж точно. Когда Велисарий увел свои основные силы, чтобы обойти малвов в Пенджабе, оставив Калоподия и меньше двух тысяч человек для отвлекающего маневра, он оставил и несколько полевых орудий и минометов. Эти орудия изрядно потрепали нападавших малвов, когда те наконец набрались подозрений и решили проверить реальную силу позиций Калоподия.

— По правде говоря, — грубовато сказал Лука, — это уже и не важно. — Тяжелая рука снова легла на худое плечо Калоподия и на этот раз одобрительно стиснула его. — Ты уже сделал то, о чем просил тебя генерал, парень. Морочил малвам голову, заставляя думать, что Велисарий все еще здесь, пока тот тайно шел на северо-восток. И справился так, как он и надеяться не мог.

Они достигли крытого участка траншеи — Калоподий это почувствовал. Он, конечно, не видел покрытых землей бревен, дававших некоторую защиту от вражеского огня. Но само звучание в укрытии было иным, чем в открытом окопе. Это была лишь одна из многих тонкостей слуха, которые Калоподий начал замечать в последнее время.

Раньше, до того как он лишился глаз, он этого не замечал. В первые дни после того, как Велисарий с основной армией покинул Суккур, отправившись в тайный форсированный марш, чтобы обойти малвов в Пенджабе, Калоподий, по правде говоря, вообще мало что замечал. У него не было ни времени, ни желания размышлять о тонкостях чувственного восприятия. Его слишком захватили и новая, неожиданная должность, и стоявшая перед ним задача.

Ратная слава. Слепой юноша на миг замер в крытой траншее, невидящими глазами уставившись в стену из земли и бревен. Вспоминал. И задавался вопросом.

Та ратная слава, к которой Калоподий так стремился, оставив в Константинополе молодую жену, без сомнения, досталась ему. В этом он нисколько не сомневался. Так считали его солдаты — те, кто выжил, — и они довольно часто об этом говорили, и Калоподий был уверен, что скоро хвалу ему будут воздавать и в Сенате.

Мало кто из знатнейших родов Римской империи совершил заметные ратные подвиги в великой войне против малвов. Начиная с самого главнокомандующего Велисария, рожденного в семье мелкопоместного фракийского дворянина, эту войну вели в основном люди простого звания. По большей части простолюдины. Агафий — ныне прославленный герой Анафы и Дамбы — родился в семье пекаря, что было положением почти столь же низким, как и откровенное рабство.

Кроме Ситтаса, который теперь вел катафрактов Велисария в Пенджабе, в войне с малвами почти не участвовал ни один греческий аристократ. Да и тот до индской кампании провел всю войну, командуя гарнизоном в Константинополе, который держал в узде враждебную аристократию и обеспечивал прочность династии на троне.

Стоило ли оно того?

Подняв руку и осторожно коснувшись пустоты там, где когда-то были его глаза, Калоподий все еще не был уверен. Как и многих других молодых аристократов, его охватил энтузиазм после известия о том, что Велисарий разгромил малвов в Месопотамии. Пусть взрослые аристократы ноют и жалуются в своих салонах. Молодежь горела желанием служить.

И они послужили… но поначалу лишь курьерами. Калоподий быстро понял, что Велисарий намеревался использовать его и других родовитых юношей в основном для связи с надменными персами, которые были еще более одержимы чистотой крови, чем греки. Должности эти были почетными — в строю курьеры скакали сразу за самим Велисарием, — но настоящей ответственности почти не предполагали.

Стоя в блиндаже, слепой юноша жестко усмехнулся.

— Он ведь нами воспользовался. С хладнокровием змеи.

На миг воцарилась тишина. Затем Калоподий услышал, как Лука глубоко вздохнул.

— Так и есть, парень. Воспользовался. Генерал воспользуется кем угодно, если сочтет нужным.

Калоподий кивнул. Эта мысль не вызывала в нем гнева. Он просто хотел, чтобы это признали.

Он протянул руку и коснулся грубой стены блиндажа кончиками пальцев, ставшими чувствительными от слепоты. Фактура почвы, которой он раньше никогда бы не заметил, хлынула потоком темного света. На миг он задумался, какими покажутся ему на ощупь грудь его жены, или ее живот, или ее бедра. Теперь.

Он не думал, что когда-нибудь узнает это, и опустил руку. Калоподий не рассчитывал пережить войну, теперь, когда он ослеп. Разве что он использует слепоту как предлог, чтобы вернуться в Константинополь и остаток жизни почивать на лаврах.

Эта мысль была невыносима. Мне всего восемнадцать! Вся жизнь должна быть впереди!

Эта мысль привела к окончательному решению. Раз уж его жизнь теперь была обречена, Калоподий намеревался прожить ее полной мерой, пока она длится.

— Скоро должен прибыть Менандр с кораблями снабжения.

— Да, — сказал Лука.

— Когда он прибудет, я хочу с ним поговорить.

— Да, — повторил Лука. «Слуга» помедлил. Затем спросил: — О чем?

Калоподий снова жестко усмехнулся.

— О еще одном гибельном деле. — Он начал медленно двигаться по блиндажу к туннелю, ведущему обратно в его штаб. — Раз уж я потерял глаза на этом острове, кажется справедливым потерять жизнь на другом. На острове Велисария, на этот раз — не на том, что он оставил, чтобы обмануть врага. На настоящем острове, а не на фальшивом.

— Не было в этом острове ничего фальшивого, юноша, — прорычал Лука. — Никогда так не говори. Малвов сломали здесь, так же верно, как и на любом поле боя Велисария. Тому доказательством кровь римских солдат — и твои собственные глаза. А главное…

Каким-то образом, который он не мог бы объяснить, Калоподий понял, что Лука гневно указывает на север.

— А главное то, что мы две недели держали здесь в западне целую армию малвов — твоей хитростью и нашим потом и кровью, — пока Велисарий незамеченным проскальзывал на север. Две недели. Время, которое ему было нужно, чтобы вонзить копье в незащищенный бок малвов, — мы дали ему это время. Мы. Ты.

Он услышал почти судорожный вздох Луки.

— Так что никогда больше не говори о «фальшивом» острове, мальчишка. Разве щит — это «ложь», а «правда» — только меч? Глупости. Генерал делал то, что должен был, — и ты тоже. Гордись этим, ибо в том деянии не было ничего фальшивого.

Калоподий невольно опустил голову.

— Нет, — прошептал он.

Но стоило ли оно того?

* * *

Река Инд в Пенджабе

Штаб Велисария

Железный Треугольник

— Я знаю, что не должен был приезжать, генерал, но…

Калоподий силился подобрать слова, чтобы объясниться. И не находил. Невозможно было объяснить другому ту острую необходимость, которую он чувствовал, ведь это прозвучало бы… как самоубийство. Чем, по правде говоря, отчасти и было.

Но…

— Мо-может, я мог бы помочь со снабжением или… или еще с чем-нибудь.

— Неважно, — твердо заявил Велисарий, сжав плечо Калоподия. Большая рука генерала была очень сильной. Калоподий был этим немного удивлен. Его восхищение Велисарием граничило с обожанием, но он никогда по-настоящему не задумывался о физических данных генерала. Сперва его просто ослепила репутация этого человека, а затем, после встречи в Месопотамии, — непринужденный юмор и уверенность, с которыми тот вел штабные совещания.

Большая рука на его плече мягко повела Калоподия с причала, у которого пришвартовался корабль Менандра.

— Я все еще могу считать, даже если…

— Забудь об этом, — прорычал Велисарий. — Писарей у меня хватает. — И с усмешкой добавил: — Да и считать у квартирмейстеров особо нечего. Мы тут на очень скудном пайке.

Рука снова сжала его плечо; на этот раз не столько с сочувствием, сколько с уверенностью.

— По правде говоря, парень, я рад тебя видеть. Мы здесь, на этом нашем новом укрепленном полуострове, полагаемся на телеграф, чтобы достаточно быстро концентрировать силы, когда малвы предпримут новую атаку. Но телеграф для всех — штука новая, и поддерживать связь в порядке и без путаницы превратилось в сущий хаос. Мой командный бункер полон людей, которые кричат, перебивая друг друга. Мне нужен хороший офицер, который сможет взять это дело в свои руки и все организовать.

И бодро:

— Это ты, парень! Для такой работы слепота — вовсе не помеха. Скорее даже благословение.

Калоподий не был уверен, была ли бодрость генерала настоящей или же напускной, призванной поднять боевой дух тяжело раненного подчиненного. Несмотря на свою молодость, Калоподий знал, что командир, которым он восхищался, был способен быть столь же расчетливым, сколь и сердечным.

Но…

Почти вопреки себе он почувствовал, как на душе становится легче.

— Ну, по крайней мере, — сказал он, стараясь поддержать бодрый тон генерала, — мои наставники высоко ценили мое знание грамматики и риторики, кажется, я как-то упоминал. Уж что-что, а качество донесений я точно смогу улучшить.

Генерал рассмеялся. Этот веселый смех ободрил Калоподия даже больше, чем все предыдущие слова генерала. Смех подделать труднее, чем слова. И в этом Калоподий был уверен. В некотором смысле слепой взрослеет быстро, и за недели, прошедшие с тех пор, как он лишился глаз, Калоподий стал настоящим знатоком фальшивого смеха.

Этот смех был настоящим. А это… это было дело, которое ему по силам.

Будущее, казавшееся пустым, снова начало наполняться красками. Красками его собственного воображения, конечно. Но Калоподий, вспоминая философские диспуты с учеными мужами в далеком и давно оставленном Константинополе, задумался: а что, если реальность — это не более чем образы в сознании? И если так, то, быть может, слепота — лишь дело привычки.

— Да, — сказал он с возродившейся уверенностью. — Я справлюсь.

* * *

Первые два дня командный бункер казался Калоподию сущим бедламом. Но к исходу этого времени ему удалось навести хоть какое-то подобие порядка в приеме и передаче телеграфных сообщений. Через неделю система работала гладко и слаженно.

Генерал похвалил его за работу. И, едва заметно, то же самое сделали двенадцать человек под его началом. Последнее успокаивало Калоподия больше, чем первое. Он все еще не был до конца уверен, что одобрение Велисария не было хотя бы отчасти вызвано очевидным чувством вины генерала, ответственного за слепоту молодого офицера. Солдаты же, работавшие на него, — все ветераны — на своем веку повидали достаточно увечий, чтобы обращать внимание на еще одного калеку. Будь молодой аристократ для них проклятием, а не благом, они бы не позволили сочувствию заглушить критику. А генерал, как хорошо знал Калоподий, всегда прислушивался к настроениям своих солдат.

Всю ту первую неделю Калоподий почти не обращал внимания на яростную битву, бушевавшую за стенами мощно укрепленного командного бункера. Он никуда не ходил, кроме как на короткое расстояние между этим бункером и маленьким — немногим больше крытой ямы в земле, — где они с Лукой устроили нечто, что сходило за «жилые помещения». Даже этот путь был укрыт засыпанными землей бревнами, так что непрерывный грохот пушек доносился приглушенно.

На открытый воздух Калоподий выходил лишь по нужде. Как и в любом лагере Велисария, санитарные порядки были строгими и неукоснительными. Отхожие места располагались на некотором удалении от мест, где солдаты спали и ели, и исключений не делали даже для слепых и калек. Человек, не способный добраться до уборной своими силами, либо доставлялся туда, либо, если был слишком тяжело ранен, за ним выносили судно.

Первые три дня Лука водил его в отхожее место. После этого он уже ходил туда сам. Медленно, да, но он использовал это время, чтобы обдумать и выкристаллизовать свое новое стремление. Это было единственное время, когда его разум не был занят неотложными делами командного бункера.

Он начал понимать, что быть слепым — не значит, что жизнь кончена. Хотя это и окрасило его мечты о славе и доблести в куда более мягкие и приглушенные тона. Но, решил он, обрести мечты, имея дело с грубой реальностью отхожего места, было, пожалуй, уместно. Жизнь, в конце концов, — грубая штука. Замысел, начатый в сумятице, с неумелым обращением с незнакомыми инструментами, где конец никогда по-настоящему не ясен, пока не наступит, — а когда наступает, то чаще всего так же неловко, как слепой справляет нужду.

Он пришел к пониманию, что дерьмо — это еще и навоз. Человек делает то, что может. Если он был слеп… то он был также образован, богат и имел все прочие преимущества. У грубоватых солдат, помогавших ему в пути, были свои мечты, не так ли? И своя слава, если на то пошло. И если он не мог разделить эту славу напрямую, он мог сохранить ее для мира.

Когда он объяснил это генералу — неловко, разумеется, и не в тот момент, который он бы выбрал сам, — Велисарий дал замыслу свое благословение. В тот день Калоподий начал свою историю войны против малвов. На следующий день, почти как запоздалая мысль, он написал первое из «Донесений для армии», которые спустя столетия после его смерти сделают его столь же знаменитым, как Ливий или Полибий.

Аксум

Столица Эфиопской империи

За Эритрейским морем жена Велисария, Антонина, проснулась от лучей восходящего солнца, льющихся в окно ее покоев в Тааха Мариам. К этому времени, спустя более полутора лет после того, как агенты малвов взорвали царский дворец эфиопского царства Аксум, реконструкция Тааха Мариам была практически завершена.

Упрямо, как это было у них заведено, аксумиты настояли на том, чтобы восстановить дворец в точности таким, каким он был. Если тяжелая каменная кладка все еще была уязвима для грамотно заложенной взрывчатки, предотвращать подобное они собирались копьями своих полков, а не хитроумием зодчих.

По крайней мере по утрам Антонина была этому рада. Ночью, в полумраке свечей, Тааха Мариам порой казался ей гнетуще-массивным. Но днем — особенно на рассвете, в ее выходящих на восток покоях, — эфиопская страсть к многочисленным окнам даже во внешних стенах была очень приятна.

Окна, надо признать, тоже были массивными, с неизменными христианскими крестами в каждом из них, служившими и опорой для тяжелой каменной кладки, и напоминанием о новой эфиопской вере. И все же хлынувший в спальню солнечный свет заливал ее золотым сиянием, которое было под стать ее настроению.

И тут она внезапно поняла, что это так. Сев в постели и плотнее закутавшись в одеяла, чтобы укрыться от прохлады, она задумалась над этим фактом.

Почему?

Дело было не в утре. Да, солнечный свет был великолепен. С другой стороны, так поздно осенью, на высоте мили над уровнем моря в Эфиопском нагорье, было еще и дьявольски холодно.

Она слегка поежилась. Но это касалось лишь тела. Дух же ее был на подъеме, какого она не чувствовала уже…

Месяцы. С тех пор как погиб Эон, ведя аксумитов на захват индийского порта Чоупатти. В той битве Антонина не только потеряла одного из своих ближайших друзей, но и неожиданная смерть молодого правителя Эфиопии — негуса нагаста, или «Царя царей», — ввергла Аксумское царство в кризис престолонаследия. Кризис, разрешить который умирающий Эон поручил самой Антонине.

Она страшилась этой задачи почти так же сильно, как скорбела о смерти Эона. И все же сегодня утром она снова чувствовала легкость на сердце.

Почему?

* * *

Это был не праздный вопрос. Сейчас, будучи куда ближе к сорока, чем к тридцати, Антонина уже очень хорошо себя знала. Ее ум работал не так, как у мужа. Велисарий был расчетлив; он рассматривал проблему со всех сторон, прежде чем решить, как с ней поступить. Антонина же, напротив, приходила к своим выводам путями более таинственными, инстинктивными.

Уже не в первый раз в жизни она просыпалась утром, полная удовлетворения от решения, которое пришло к ней во сне. И пусть Велисарий порой с кривой усмешкой качал головой, Антонина оставалась безмятежной в знании, что ее способ справляться с такими трудными делами был куда проще, чем у мужа.

Вошла служанка, вежливо кашлянув, чтобы возвестить о своем приходе. Женщина не постучала по той простой причине, что в Тааха Мариам было очень мало дверей, а стучать в толстые стены проема было все равно что колотить по гранитной скале.

— Аквабе ценцен желает получить аудиенцию.

Антонина усмехнулась. Настроение и впрямь было хорошим.

— Держу пари, он выразился не совсем так.

Служанка закатила глаза.

— Такой он грубиян! Нет, госпожа, не так. Он… э-э…

Антонина выскользнула из-под тяжелых одеял и метнулась к шкафу у дальней стены. Поспешность ее была вызвана не желанием заставить Усанаса ждать, а простым холодом.

— Он велел тебе вытолкать ленивую римскую шлюху из постели. — Все еще усмехаясь, Антонина сняла ночную одежду и принялась облачаться в денную.

— Ну что вы. Шлюхой он вас не называл. А вот ленивой римлянкой — да.

* * *

Усанас нетерпеливо ждал в гостиной ее покоев.

— Наконец-то, — проворчал он. Смерил ее быстрым взглядом с ног до головы. — Как можно так долго натягивать на себя эти простые тряпки? К этому времени — почти к полудню — я ожидал увидеть тебя увешанной перьями и самоцветами.

Антонина повернула голову и выглянула в окно. Солнце едва показалось из-за края Май-Кохо, большого холма к востоку от столицы Эфиопии.

— Если это «полдень», то я хотела бы послушать твое определение «рассвета». — Она подошла к стоявшей неподалеку кушетке и села. — Да брось, Усанас. Что бы ни привело тебя сюда в такой неурочный час, это вряд ли так уж срочно.

Она указала на стул рядом.

— Сядь, будь добр.

Усанас презрительно фыркнул, глядя на стул. Сам же уселся на ковер, скрестив ноги в позе лотоса. С тех пор как он побывал с Велисарием в Индии, он утверждал, что эта неуклюжая на вид поза очень помогает мыслить — хотя сам и слышать не хотел о нелепых индийских философских бреднях.

— Это смотря что называть «срочным». Антонина, мы должны решить проблему престолонаследия. И как можно скорее. Агенты Гармата доносят, что арабы в Хиджазе начинают проявлять беспокойство, особенно в Мекке. И особенно, конечно, племя курейшитов.

Антонина поджала губы.

— А что сами эфиопы? Не хочу показаться грубой, Усанас, но пока «беспокойство проявляют» одни лишь арабы, они мало что могут сделать. По крайней мере, в военном отношении.

— Разумеется. Полки Аксума подавят любую арабскую коалицию, даже с учетом того, что большая часть армии сейчас в Индии. Но ни меня, ни Гармата не тревожит возможность настоящего мятежа. Нас беспокоит подрыв торговли. В этом отношении дела шли очень хорошо, пока не пришло известие о смерти Эона. Теперь же… — Он пожал плечами. — Все арабские купцы и торговцы считали свое положение надежным, ведь Эон был женат на принцессе из курейшитов, а престол должен был унаследовать его сын-полукровка. Но когда на троне оказался младенец, а регентшей при нем — юная вдовствующая царица, они все сильнее тревожатся, что эфиопы свергнут династию. И что новая династия вернет арабов в их прежнее рабское положение.

Антонина поморщилась.

— Иными словами, аксумитов ситуация вполне устраивает, но арабы в это не верят, и из-за их неверия будет все больше проблем, что, в свою очередь, начнет злить аксумитов.

Аквабе ценцен коротко кивнул.

— Да. Мы действительно не можем откладывать этот вопрос, Антонина. Чем дольше мы ждем, тем хуже будет. Нам нужно всех уверить, что династия стабильна.

— Больше, чем «стабильна», — задумчиво произнесла Антонина. — Эти арабские купцы, да и аксумиты тоже, будут беспокоиться не только о попытках мятежа. Есть еще и скрытая, более долгосрочная угроза.

Она встала и медленно пошла к другому окну. Великолепное настроение, с которым она проснулась, крепло с каждой минутой. Она была на пороге решения, она это чувствовала. Она подумала, что вид южных гор поможет. Такие они были величественные. Безмятежные в своей дали и неподвижности.

Проблема была в том, чтобы сперва понять, в чем это решение заключалось. Как это часто бывало, она приняла его во сне — и теперь не могла вспомнить, каким оно было.

Она улыбнулась, подумав, как Велисарий столько раз в прошлом реагировал на ее привычки. Раздраженно, как это обычно бывает с мужчинами, когда мироустройство рушит их детские представления.

Как, скажи на милость, можно принять решение, не зная сперва, в чем оно состоит?

Антонина шла так медленно, что успела закончить мысль, прежде чем дошла до окна.

— Вариантов, по-видимому, всего два, и оба никого не обрадуют. Первый, и самый простой: Рукайя останется незамужней. Если не на всю жизнь, то по крайней мере до тех пор, пока младенец негуса нагаст не вырастет и не сможет править сам.

— Незамужней и целомудренной, — хмыкнул Усанас. — Королевских бастардов мы себе тоже позволить не можем. Тем более от вдовствующей царицы. И, если честно, — добавил он скептически, — я в это не очень-то верю. Вахси всего несколько месяцев, а в Рукайе…

— …говорят обычные желания молодой женщины. Да, я знаю.

И она действительно знала — и в немалых подробностях. Она не строила догадок, основываясь на общих представлениях. Вскоре после их свадьбы Рукайя доверилась Антонине, рассказав, какое огромное телесное удовольствие доставлял ей брак с Эоном.

— Ей всего восемнадцать. Ожидать, что она будет воздерживаться от плотской любви, пока ей не стукнет под сорок… это такой риск, который никого не обрадует. Рукайю — меньше всех, как только ее скорбь по Эону наконец утихнет. Я, впрочем, думаю, что она на это пойдет, если согласится. Она очень волевой и дисциплинированный человек. Но ей это не понравится, и даже если она будет сдерживаться, сплетням не будет конца.

— Бесконечным и злобным, — согласился Усанас. — Так было бы с любой молодой вдовствующей царицей, даже с дурнушкой. А с такой красавицей, как Рукайя? Ни единого шанса, Антонина. Задолго до того, как Вахси достигнет возраста, когда сможет взойти на трон, в эти грязные слухи поверит половина простого люда — и куда большая часть знати.

К этому времени Антонина уже дошла до окна, но еще не смотрела в него. Вместо этого она повернулась к Усанасу.

— Да. Остается второй вариант, который ничем не лучше. Если она выйдет замуж за кого-то достаточно знатного, чтобы считаться приемлемой партией, все начнут беспокоиться, что ее дети от второго мужа станут слишком могущественными. Вторая, неофициальная династия, так сказать, растущая внутри официальной. Рецепт гражданской войны через поколение.

Усанас кивнул.

— Аксумиты не примут мужа-араба, а арабам — хоть у них и не будет выбора, учитывая военные реалии, — муж-аксумит понравится не больше. Да и аксумитам это не понравится — за исключением тех, кто принадлежит к клану мужа.

Он хмуро уставился на ковер.

— Уродливый ковер. Эфиопы, может, и знают толк в камне и железе, но ткут они отвратительно. Купила бы себе персидский. — Его глаза слегка расширились, и он поднял взгляд. — Персидский… Знаешь, Антонина, а ведь это может быть решением. Найти ей мужа-иноземца подходящего ранга. Персидского вельможу или римского сенатора.

Антонина покачала головой.

— Тоже не сработает. Муж-перс невозможен с точки зрения Рукайи. Теперь, когда она побывала женой Эона, как, по-твоему, она отнесется к мужу-персу? С их-то отношением?

Усанас снова нахмурился, глядя на ковер.

— Она отравит его в течение года. Или просто сама зарежет. Но вот римлянин…

— Нет. Я, вероятно, смогла бы найти ей подходящего мужа-римлянина — подходящего с ее точки зрения, — но это не решит политическую проблему. Рим сейчас просто слишком силен, Усанас. Муж-римлянин во время регентства Рукайи заставит всех — и арабов, и эфиопов — бояться, что Аксум становится римской сатрапией. На деле, если не на словах.

— Верно. — Он бросил на нее лукавый взгляд. — Может, тебе стоит отравить своего мужа, Антонина. Это ведь его вина. Если бы Велисарий последние пять лет не доказывал всем, что военная мощь Рима превыше всего… даже против империи Малва, величайшей в мире…

Антонина мило улыбнулась в ответ.

— Боюсь, не выйдет. Я здесь, а он в Пенджабе. Черт побери. Одна из причин, по которой я хочу уладить проблему престолонаследия, — это чтобы вернуться к нему. И в тот момент, уверяю тебя, мысль об отравлении будет последней, что придет мне в голову. Я тут обнаружила, что мои собственные желания ничуть не угасли, даже в моем-то преклонном и дряхлом возрасте.

Наконец она повернулась и выглянула в окно.

— Итак. Нам нужен внушительный муж. Внушительный как для Рукайи, так и для ее подданных, чтобы у нее не было соблазна пойти налево и чтобы никто не думал иначе. Но — но! — такой, у которого нет прежних связей, заставляющих беспокоиться о нежелательном влиянии. И чья преданность Аксуму не подвергается сомнению.

Далеко на юге ярко сияли заснеженные вершины Сыменских гор, но склоны их еще оставались темными. Солнце не поднялось достаточно высоко, чтобы залить их светом.

Темные, массивные, величественные под своими коронами — и совершенно безразличные к любым из этих слов. Какое дело горам до попыток их изобразить, не говоря уже о мелочных политических дрязгах и тревогах людей? Они просто были. И, будучи таковыми, затмевали любую династию.

И тут она поняла свое решение. Оно пришло к ней разом, во всем своем великолепии.

— Это же так очевидно, — радостно сказала она. — Не могу поверить, что мне понадобилось столько времени, чтобы додуматься.

— Может, ты все-таки будешь так любезна и прояснишь мне это «очевидное» решение, когда-нибудь? — сварливо произнес Усанас.

Антонина подарила горам свою милую улыбку.

— О да. Можешь быть уверен, когда придет время.

* * *

Пешевар, Гиндукуш

Кунгас начал последний штурм перед самым рассветом. К восходу солнца его кушанские солдаты доказали горцам-патанам, что они не хуже мятежников умеют сражаться в скалах — и куда более дисциплинированы.

Не говоря уже о численности. Кунгас рассчитал — и, как теперь стало ясно, не ошибся, — что малвы сейчас слишком заняты Велисарием в южном Пенджабе, чтобы предпринять серьезное нападение на новое Кушанское царство, которое он ковал в горах на северо-западе. Поэтому он оставил лишь заслон для охраны перевалов, а большую часть армии повел на подавление этой первой попытки патанских племен восстать против его власти.

Первой — и, он надеялся, последней. При всей своей безжалостности, когда это было необходимо, Кунгас не находил удовольствия в убийстве.

«Подавление» было слишком мягким словом.

К полудню горцы были разбиты, а кушаны ворвались в их обнесенный стеной город, приютившийся в скалах. Затем они начали резню, которую приказал Кунгас. Ни один член этого патанского клана не должен был уцелеть. Ни женщины, ни дети, ни старики. Весь скот в городе тоже подлежал забою. Затем сам город будет полностью уничтожен. Не просто выжжен дотла, а взорван. Стерт с лица земли. Пороха у Кунгаса теперь хватало, после того как наладились пути снабжения через Персию.

Пока его кушаны заканчивали это дело, патаны из других, союзных Кунгасу кланов выслеживали и вырезали тех воинов, что пытались укрыться в горах.

Таких было немного. Патаны могли быть глупы, как и любые другие люди, но в храбрости им было не отказать. Почти все побежденные горцы погибли в городе, отчаянно пытаясь защитить своих сородичей.

* * *

К середине дня все было кончено. Целый клан перестал существовать.

Все это время Кунгас оставался на своей позиции высоко на соседней горе — собственно, на отроге того же хребта — и наблюдал.

Все это время на его лице не было ни единого выражения. Совсем. Вождям патанов, стоявшим рядом с ним, предводителям союзных кланов, оно даже не казалось лицом. Просто неподвижная железная маска.

* * *

Этим старикам говорили, что в своем дворце в Пешеваре новый царь гор иногда все же являл миру какое-то выражение лица. Нечасто, и обычно лишь в присутствии своей греческой жены.

Возможно, думали они, хотя и сомневались. Трудно было представить, чтобы эта нечеловеческая маска хоть когда-нибудь выказала эмоцию.

И все же…

Может быть. Женщина ведь, как известно, была колдуньей.

Но что вожди кланов знали наверняка, так это то, что с таким царем и его ведьмой-царицей восстание — чистое безумие.

Любая форма открытого сопротивления. Уничтоженный клан даже не восстал. Они лишь вздумали применить старый и проверенный способ устрашения нового претендента на власть в горах — убить одного из его чиновников.

* * *

Чиновник, и впрямь, был убит.

В ответ Кунгас теперь доказал, что он, и впрямь, — царь гор. Арифметика этого уравнения была ясна даже этим неграмотным вождям кланов.

Кланы убивают чиновников.

Цари — настоящие цари — вырезают кланы.

* * *

Что ж, пусть так. Старики, сами не чуждые жестокости, предпочли смотреть на вещи с оптимизмом. Новый царь, в конце концов, не слишком вмешивался в их дела, пока они ему подчинялись. А торговля шла в гору. Даже кланы в дальних горах становились богаче.

* * *

Когда Кунгас вернулся в Пешевар, он был в самом гнусном настроении.

— Грязное было дело, — сказал он своей жене Ирине. Теперь, в уединении их покоев во дворце, он хмурился открыто. — Это твоя вина. Если бы ты не подзуживала этих идиотов-горцев, позволяя их девкам называть себя сарматками и вступать в твою дурацкую так называемую «царскую гвардию», этого бы не случилось.

Обвинение было вопиюще несправедливым, и по многим пунктам, но Ирина молчала. Пока настроение Кунгаса не улучшится, спорить с ним было бессмысленно.

Да, это правда, что тонкая подрывная деятельность Ирины против патанского патриархата раздражала вождей кланов. Ну и что? Этих варваров-стариков раздражало все. Они были для «консервативного мышления» тем же, чем океан для «мокрого и соленого». Они практически определяли это понятие.

И опять же, ну и что? Ирина и Кунгас — а раньше и Велисарий, когда они еще были с ним в Персии, — подробно обсуждали этот вопрос. Никто и никогда не правил этими горами в том смысле, в каком «правили» в цивилизованных долинах. Так же, как никто и никогда не «правил» великими степями на севере, куда она и Кунгас планировали расширить свое царство.

Но если царь не мог править горами и степями, он мог господствовать над ними. Господствовать так же полно и безраздельно, как в будущую эру в другой вселенной будут господствовать над ними монгольские ханы.

Однако было одно ключевое отличие, и Кунгас понимал это не хуже ее. Новое Кушанское царство в центральной Азии будет использовать те же методы, что и монголы, это правда. Методы, которые, в конечном счете, сводились к простому принципу: выступи против нас, и мы вырежем вас всех, до младенцев и собак.

Но цель у него была иная. В будущем той, другой вселенной, Чингисхан и его преемники не имели иной цели, кроме как просто наслаждаться щедротами своего правления, которые приносила ежегодная дань. Кунгас и Ирина, напротив, намеревались со временем выковать здесь, в центральной Азии, настоящую нацию. А этого нельзя было достичь, просто господствуя над древними кланами. Само господство было лишь средством для достижения цели, а целью было полностью подорвать их, единственным способом, который человечество когда-либо находило возможным.

Одним словом — «цивилизация». Создать центр притяжения в новых городах, с их растущим богатством, торговлей, образованием, культурой и возможностями для людей любого происхождения. А затем просто дать старым вождям кланов сгнить, пока их кланы медленно растворяются вокруг них. «Сарматская женская гвардия» Ирины, которую только что осудил Кунгас, была лишь одним из сотен методов, которые они с Кунгасом использовали для этой цели.

И даже не тем, что раздражал вождей кланов больше всего. Эта честь, вероятно, принадлежала новым буддийским монастырям, которые Кунгас начал повсюду основывать. В конце концов, при всем их диком отношении к женщинам, старым вождям кланов было наплевать, что делают женщины, — пока они делали это за пределами их строго контролируемых деревень.

А почему бы и нет? С их точки зрения, не считая доставляемого ими сексуального удовольствия, женщины были просто домашними животными и вьючным скотом. По сути, ничем не отличались от прочей живности. Пока у них было достаточно женщин, чтобы продолжать род, какое им дело до того, что какие-то дикие бабы делают где-то еще?

А вот мальчики — другое дело. И теперь — будь он проклят! — новый царь сманивал мальчишек от их исконной и священной преданности клану, чтобы те бормотали мистическую чушь в монастырях. Даже учил их читать — как будто патанскому горцу когда-либо требовалось это бабское умение.

Процесс, конечно, займет десятилетия, а то и поколения. Но он сработает, так же неотвратимо, как восход солнца, — при условии, что Кунгас с самого начала даст понять: как бы вожди кланов его ни ненавидели, они не посмеют открыто ему противостоять. Или вообще пробовать против него какие-либо насильственные методы.

Что он только что и сделал. Сделал более эффективно, безжалостно, беспощадно и свирепо, чем любой из вождей мог себе представить. Точно так же, как в другой вселенной монголы уничтожили культ хашашинов, который и подарил миру слово «ассасин», — продемонстрировав, что они вполне готовы на порядок расширить значение этого слова.

И все же…

Ирина к этому времени очень хорошо знала своего мужа. Кунгасу нравились ее ум и чувство юмора, но сейчас было не время для разумных доводов, и уж тем более для шуток.

Она прибегла к доводу чувств, который был сильнее ужаса, отвращения и гнева.

— У меня вот что... Династия в безопасности.

Она опустила взгляд, поглаживая шелковую ткань на животе. На вид она все еще была стройна, как и прежде.

— Ну… скорее всего. Иногда может случиться выкидыш.

Его взгляд приковался к ее талии, и она почувствовала, как меняется настроение Кунгаса. И тогда, мягко улыбнувшись, она отважилась на маленькую шутку:

— Разумеется, ты это быстро исправишь.

На мгновение Кунгас попытался сохранить свирепый вид.

— Ну конечно! Распутные гречанки. Соблазнительницы, все до единой. Не будь ты так прекрасна…

На самом деле Ирина вовсе не была красавицей. Привлекательная, пожалуй, но не более. Ее густые и пышные каштановые волосы, стянутые теперь в конский хвост, уже не казались таким уж достоинством. К своему неудовольствию, она обнаружила, что, став царицей, она не сделала свой большой нос меньше, а узкое лицо с близко посаженными глазами — полнее. Даже с конским хвостом она выглядела именно той, кем была — интеллектуалкой, а не куртизанкой.

К счастью, для Кунгаса все это не имело значения. Ее маленькая шутка, по сути, и не была шуткой. Скорее всего, к концу вечера — самое позднее, завтрашней ночью — Кунгас продемонстрирует, что новой династии не грозит угаснуть от недостатка мужской силы.

Кунгас вздохнул.

— И впрямь гнусное было дело, Ирина. Черт бы побрал этих стариков! Я бы предпочел…

Он оборвал мысль. Затем что-то вроде извиняющегося пожатия плечами.

На самом деле именно Ирина предложила ограничиться казнью всех вождей кланов — и именно Кунгас это предложение отверг.

«Нет, — сказал он. — Этого будет недостаточно. Какими бы глупыми и злобными ни были вожди кланов, трусов среди них нет. Они примут собственную смерть с готовностью, упрямцы. Единственное, что их по-настояшему ужаснет, — это уничтожение всего их клана. Так что у меня нет выбора, кроме как показать, что я готов на это пойти. Может, если я сделаю это один раз, сейчас, мне больше никогда не придется этого делать».

Он был прав, и Ирина это знала. Она выдвинула свое предложение лишь потому, что знала, как сильно Кунгас ненавидит альтернативу. Каким бы суровым человеком он ни был и какую бы суровую жизнь ни прожил, даже Кунгас не мог резать младенцев в наказание восьмидесятилетним старикам без того, чтобы что-то не вопило в его закованной в железо душе.

Наконец она почувствовала, что его настроение меняется. Вернейшим знаком стала его собственная шутка.

— И кто, кстати, отец?

Ирина сощурилась.

— Не говори глупостей. Ты на меня взбираешься так часто, когда бы у меня нашлось время тебе наставить рога? Даже если бы я не была так измотана, ты, бесчувственный скот.

Кунгас все еще хмурился. В своем роде он мог бы и сам поучить вождей кланов упрямству.

— Не то, — коротко бросил он, отметая ее слова экономным жестом. — Я не сомневаюсь, что мой член — единственный, что в тебя входит. Но это лишь проводник. В духовном смысле. Кто настоящий отец? Мы уже до богов добрались? Неужели я в старости обнаружу, что дети, которых я считал своими, на самом деле были зачаты Зевсом и еще бог знает сколькими похотливыми членами индуистского пантеона?

— Какая языческая мысль! — воскликнула Ирина. — Тебе должно быть стыдно!

— Я не христианин, — заметил он.

— Ты и не буддист, по-настоящему, хоть и настаиваешь на атрибутах. Ну и что? Все равно это варварская мысль.

Она выпрямилась с таким достоинством, на какое только была способна. Это было… трудно, учитывая, что она едва сдерживала смех.

— И все это чушь, в любом случае. Конечно, отец — ты. А вот происхождение, однако, становится интересным.

Наконец он улыбнулся.

— Интереснее, чем у Александра Македонского? Который, к моему безмерному удивлению, как ты мне объяснила, был одним из моих предков. Странно, право, учитывая, что он прошел через эти земли задолго до того, как мы, кушаны, сюда попали.

— Мои ученые, тем не менее, уверяют, что это правда. Но теперь, говорят они, похоже, что вдобавок…

— Прошу тебя! Только не говори, что я еще и потомок Ашоки!

Ирина, на самом деле, всерьез рассматривала Ашоку. Но в итоге решила, что объявление самого знаменитого и почитаемого императора Индии одним из предков ее мужа, вероятно, создаст слишком много политических проблем. Вечно подозрительные правители Индии решат, что это означает, будто у кушанов есть виды и на Индию.

А их не было. Вмешиваться в дела Индии — даже Пенджаба, не говоря уже о великой и густонаселенной Гангской равнине, — было бы чистым безумием. Пока они с Кунгасом контролировали перевал Хибер и Гиндукуш, они могли расширяться на север, не вызывая вражды ни у индийцев, ни у персов. По крайней мере, вражды, достаточно серьезной, чтобы привести к войне. Разумеется, довольно скоро персы и индийцы — да и римляне с китайцами тоже — начнут горько жаловаться на кушанский контроль над торговыми путями через центральную Азию.

Но эти споры можно было уладить переговорами. Ирина была превосходным переговорщиком — даже без преимущества в виде мужа, способного наводить ужас на вождей патанов.

— Чушь, — твердо сказала она. — Ты Ашоке вовсе не родственник, насколько могут судить мои ученые. Оно и к лучшему, раз у нас нет никаких видов на Индию. Однако — какое счастливое совпадение, учитывая центральную роль буддизма в наших планах, — ты поверишь, что…

Кунгас поперхнулся. Ирина продолжала напирать.

— Это правда! — настаивала она. — Не сам Будда, конечно. То есть после того, как он стал Буддой. Он ведь был тем еще мудрецом-аскетом, знаешь ли. Но до этого — когда он был еще просто Сиддхартхой Гаутамой и женат на Яшодхаре. Оказывается, их сын Рахула…

Кунгас расхохотался, и Ирина поняла, что снова спасла его душу. Это всегда было ее величайшим страхом — что душа, так долго носившая железную броню, в конце концов сама станет железом.

Маску мир мог стерпеть. Даже нуждался в ней. Но если бы душа под маской и впрямь стала железной, она страшилась последствий. Если так, то в новой вселенной, которую они помогали творить, имя «Кунгас» однажды стало бы таким же, как «Тамерлан» в другой. Именем, означающим лишь дикость.

Но этого можно было не бояться, пока она могла заставить Кунгаса так смеяться. Совсем не бояться.

* * *

Железный Треугольник

Как всегда, звук шагов Луки разбудил Калоподия. На этот раз, однако, выныривая из сна, он почувствовал, что на заднем плане кто-то еще переминается с ноги на ногу.

Он был немного озадачен. В бункер, где они с Лукой устроили себе жилье, посетители заходили редко. Калоподий подозревал, что людям было не по себе в присутствии слепого, особенно такого молодого. Дело было определенно не в недостатке места. Генерал предоставил ему очень просторный бункер, соединенный коротким туннелем с огромным командным центром, зарытым под землей неподалеку от небольшого города, выросшего за последние месяцы у южной оконечности Железного Треугольника. Римская армия называла этот город «Наковальней», переняв прозвище у пенджабских жителей, составлявших большую часть его населения.

— Кто там, Лука? — спросил он.

Его адъютант рявкнул смешком.

— Кучка храбрецов, жаждущих славы, парень. Генерал прислал.

Шарканье ног приблизилось.

— Прошу прощения, господин командир, но мы хотели спросить… как он и сказал, генерал послал нас поговорить с вами… — Говоривший, кем бы он ни был, неловко умолк.

Калоподий сел на своей подстилке.

— Так говорите же. И кто вы?

Человек прокашлялся.

— Зовут Абеляр, господин командир. Абеляр из Антиохии. Я гекатонтарх, командую самым западным бастионом в крепости…

— Вчера у вас был жаркий бой, — прервал его Калоподий. — Я слышал. Генерал сказал, что разведка боем, которую предприняли малвы, оказалась куда яростнее обычного.

— Перли на нас как демоны, господин командир, — раздался другой голос. И с гордостью: — Но мы им знатно крови пустили.

Калоподий тут же все понял. Гекатонтарх снова кашлянул, но Калоподий заговорил прежде, чем тот успел смутиться.

— Я хочу услышать все подробности! — воскликнул он. — Дайте мне минуту одеться и позвать писца. Мы можем все записать прямо здесь, за тем столом. Я позабочусь, чтобы это вошло в следующее донесение.

— Благодарю вас, господин командир, — сказал Абеляр. В его голосе прозвучали слегка обиженные нотки. — Лука неправду говорит. Дело не в славе и не в почестях. Просто… ваши «Донесения» читают в Сенате, господин командир. Каждое, лично Император. А потом Император — по особому указу — велит их печатать и вывешивать по всей Империи.

Калоподий уже двигался по бункеру, нащупывая свою одежду.

— Сущая правда, — бодро подтвердил он. — С тех пор как старый Император установил в Большом дворце новый печатный станок, каждый — ну, по крайней мере, каждая деревня — может получить свой экземпляр чего угодно.

— Дело в наших семьях, господин командир, — подал голос другой солдат. — Они увидят наши имена и будут знать, что мы в порядке. Кроме тех, кто погиб в бою. Но по крайней мере…

Калоподий понял.

— Их имена останутся где-то еще, а не только на надгробии.

Евфрат

Осень 533 года от Рождества Христова

Они подошли к Элафонисосу с юга, потому что Калоподий решил, что Анне может понравиться вид на великий хребет, нависающий над гаванью, с башней на вершине, похожей на ястреба. И ей, казалось, это и впрямь понравилось, хотя, как он начинал понимать, главное удовольствие она получала от самого моря. Впрочем, как и он сам.

Она даже улыбнулась, раз или два.

Однако переход на остров оказался лучшей частью их путешествия. Ночевка в маленькой таверне в порту была… почти неприятной. Анна не возражала против убожества провинциальной харчевни и не жаловалась на скудную еду, поданную к ужину. Но стоило им ступить на землю, как она ушла в еще более глухое молчание — почти угрюмое и враждебное.

Той ночью, как и всегда после их свадьбы, она исполнила свой долг без сопротивления. Но с таким же рвением и воодушевлением, с каким читала бы особенно скучное житие святого. Калоподий находил все это весьма удручающим, тем более что обнаженное тело жены сильно его возбуждало. Как он и подозревал еще до брака, его жена, стоило ее увидеть, оказалась прекрасна. И ощутить.

Поэтому и он исполнил свой долг лишь для проформы. После, в другое время, он, возможно, провел бы этот час в праздных размышлениях о качествах, которые стал бы искать в куртизанке, — теперь, когда у него была жена, на фоне чьей скуки можно было оценить проблему. Но он уже решил присоединиться к походу Велисария на Инд. Так что перед сном его мысли были целиком отданы ратной славе. И, конечно, страхам и сомнениям, которые любой юноша его возраста испытал бы накануне погружения в водоворот войны.

* * *

Когда наконец грянула беда, ее спас именно муж. И от этого знания ее ярость лишь усилилась.

Глупо, конечно, и часть ее сознания это прекрасно понимала. Но она все равно не могла перестать его ненавидеть.

Глупо. Мужчины с баржи, жадно карабкавшиеся на маленький причал, у которого было пришвартовано ее собственное речное суденышко, даже не пытались скрыть сальных ухмылок. Их было восемь, их полуобнаженные тела лоснились от пота — тяжкого труда грести вверх по Евфрату на неуклюжем судне.

В некотором отчаянии Анна огляделась. Не увидела ничего, кроме самого Евфрата; камышовые заросли на другом берегу и пустыня на этом. Ни города, ни деревни не было видно. Она остановилась у этого крошечного причала лишь потому, что двое нанятых ею матросов, которые должны были доставить ее до Харка, настояли на необходимости пополнить запасы пресной воды. Здесь был колодец, единственная причина существования этого причала. Отведав илистой воды Евфрата, Анна не могла с ними не согласиться.

Теперь она жалела, что не настояла на своем. Не то чтобы ее настойчивость сильно помогла. С тех пор как она наняла их в городке в верховьях Евфрата, матросы вели себя вполне учтиво. Но было очевидно, что девятнадцатилетняя девушка не внушала им особого трепета, пусть даже она и происходила из знаменитого рода Мелиссенов.

Она с мольбой взглянула на матросов, все еще возившихся у колодца. Те избегали ее взгляда, делая вид, что даже не заметили мужчин, вылезающих с баржи. Оба матроса были довольно пожилыми, и было ясно, что они не намерены ввязываться в драку с восемью речниками, куда моложе их, — у каждого из которых, к тому же, был нож.

Мужчины с баржи подошли ближе и начали ее окружать. Один из них теребил нож в ножнах на поясе. Все они улыбались так, что даже выросшая в тепличных условиях знатная дама поняла — это улыбки хищников.

Теперь уже в полном отчаянии ее взгляд метнулся к единственным другим мужчинам на причале. Троим солдатам, судя по их оружию и снаряжению. Они уже были здесь, когда лодка Анны причалила, и их присутствие едва не заставило матросов пройти мимо. Весьма свирепого вида троица. Двое исаврийцев и третий, которого Анна сочла арабом. Исаврийцы были немногим лучше варваров; арабы могли быть, а могли и не быть, в зависимости от того, откуда они родом. Анна подозревала, что этот — чистокровный бедуин.

Солдаты развалились в тени небольшого навеса, который они сами и соорудили. На мгновение, как и тогда, когда она впервые их увидела, Анна задумалась, как они вообще здесь оказались. У них не было ни лодки, ни лошадей, ни верблюдов, — но при этом было слишком много мешков с поклажей, чтобы тащить их на себе. Не в этой засушливой стране, да еще в доспехах и с оружием. Она решила, что они, вероятно, путешествовали с караваном, а затем по какой-то причине от него отделились.

Но сейчас было не время для праздных размышлений. Речники были уже совсем близко. На умоляющий взгляд Анны солдаты ответили лишь равнодушием. Было ясно, что они намерены вмешиваться не больше, чем ее собственные матросы.

И все же… они могли, в отличие от двух стариков.

Заплатить им.

Двигаясь так быстро, как только позволяла ее замысловатая одежда, — и снова мысленно проклиная себя за то, что по глупости отправилась в это безумное путешествие, ни на миг не задумавшись об одежде, — Анна подошла к ним. Она могла лишь надеяться, что они понимают по-гречески. Других языков она не знала.

— Мне нужна помощь, — прошипела она.

Солдат в центре небольшой группы, один из исаврийцев, взглянул на восьмерых речников и усмехнулся.

— Еще бы. Тебе повезет, если они тебя не убьют после того, как ограбят и изнасилуют.

Его греческий был беглым, хотя и с сильным акцентом. Что он и продолжил демонстрировать.

— Глупая аристократка. Мозги куриные. Ты что, совсем идиотка, одна путешествовать по этой части Месопотамии? Разница между здешним речником и пиратом…

Он повернул голову и небрежно сплюнул через ногу другого исаврийца. Судя по поразительному сходству, его брата.

— Я заплачу, — сказала она.

Братья переглянулись. Тот, что был, похоже, помладше, пожал плечами.

— На ее лодке мы выберемся из Месопотамии. Всяко лучше, чем топать пешком, а другой караван еще поди дождись… Только без затей, — пробормотал он. — Мы почти дома.

Старший брат согласно хмыкнул и повернулся к арабу. Тот пожал плечами с той же прохладцей.

— Без затей, — поддакнул он. — Слишком жарко.

Исавриец, стоявший посредине, лениво поднялся на ноги. Он был ненамного выше Анны, но из-за коренастого и мускулистого сложения, казалось, нависал над ней.

— Ладно. Значит, так. Отдаешь нам половину денег и все ценности, что при тебе. — Он коснулся пальцем усыпанного камнями ожерелья на ее шее. — Остальное заберут речники. Они на это согласятся, лишь бы не ввязываться в драку.

Она чуть не завыла. Но сдержалась.

— Я не могу. Мне нужны деньги, чтобы добраться до…

Солдат нахмурился.

— Идиотка! Мы не дадим им забрать твою лодку, оставим тебе ровно столько, чтобы ты смогла вернуться к семье, и проводим до самой Анатолии.

Он снова взглянул на речников. Те теперь стояли в нескольких шагах, в нерешительности.

— Нечего тебе здесь делать, девчонка, — тихо прорычал он. — Радуйся, что жива останешься.

Его брат тоже поднялся на ноги. Он саркастически фыркнул.

— Не говоря уже о том, что сохранишь в целости свою драгоценную невинность. Это, поди, дорогого стоит, когда вернешься к семье.

Ярость, что месяцами копилась в Анне, вырвалась наружу.

— Нет у меня никакой невинности, — огрызнулась она. — Мой муж об этом позаботился, ублюдок, прежде чем отправиться на войну.

Теперь и араб был на ногах. Услышав ее слова, он громко рассмеялся.

— Господи, спаси! Да это же брошенная женушка, не иначе.

Судя по хмурым взглядам, сменившим прежние сальные ухмылки, речники начинали злиться. Один из них что-то рявкнул на языке, которого Анна не знала. Вероятно, один из арамейских диалектов. Исавриец, казавшийся предводителем троицы, снова бросил на них взгляд и сделал небрежный жест рукой. Жест, который более или менее означал: «Тихо, тихо, и вам перепадет».

После этого он снова посмотрел на Анну.

— Идиотка, — повторил он. В слове не было злости, лишь ленивое презрение. — Думаешь, ты первая, кого муж бросил ради ратных подвигов?

— У него и так есть состояние, — прошипела Анна. — Он отправился за славой. И нашел, будь он проклят.

Араб снова рассмеялся.

— Славы, значит? Может, в ваших кругах! И как же зовут этот образец ратной доблести? Антоний Блистательный Курьер?

Остальные солдаты тихонько прыснули. На мгновение Анна даже отвлеклась, пораженная странностью столь цветистых фраз из уст простого солдата. Она смутно припомнила, что муж однажды говорил ей о поэтическом даре арабов. Но тогда она не обратила на это внимания, и воспоминание лишь усилило ее гнев.

— Он знаменит, — настояла Анна. Но врожденная честность заставила ее добавить: — По крайней мере в Константинополе, после того как письмо Велисария зачитали в Сенате. И его собственные «Донесения».

Имя Велисария заставило солдат внезапно замереть. Глаза исаврийца-предводителя сузились.

— Велисарий? Какое отношение генерал имеет к твоему мужу?

— И как его имя? — добавил араб.

Анна стиснула зубы.

— Калоподий. Калоподий Саронит.

Тишина сменилась полным оцепенением. Глаза всех троих солдат превратились в щелочки.

Исавриец-предводитель глубоко вздохнул.

— Ты хочешь сказать, что ты жена Калоподия Слепого?

На миг укол мучительной боли пронзил ее гнев. Она не совсем поняла, откуда он взялся. Калоподий всегда казался ей по-своему слепым. Но…

Ее собственный вздох получился прерывистым.

— Говорят, он теперь слеп, да. В письме Велисария Сенату так и сказано. Он и сам об этом пишет в своих письмах. Я… я думаю, это правда. Я не видела его много месяцев. Когда он уехал…

Один из речников что-то начал говорить угрюмым тоном. Взгляд, который исавриец теперь бросил на него, не был небрежным. Это был пустой, немигающий взгляд. Холодный и смертоносный, как у змеи. Даже такая выросшая в тепличных условиях девушка, как Анна, поняла исходившую от него неприкрытую угрозу. Речники, казалось, все как один отступили на шаг или два.

Он снова перевел взгляд на Анну. В нем был тот же холодный, пустой блеск.

— Если ты лжешь…

— Зачем мне лгать? — гневно потребовала она ответа. — И как я, по-твоему, должна это доказать?

С запозданием ей в голову пришла мысль.

— Если только… — Она взглянула на маленькое парусное суденышко, которое привезло ее сюда, все еще заваленное ее вещами. — Если вы умеете читать по-гречески, у меня есть несколько его писем ко мне.

Араб тихо вздохнул.

— Как ты и сказала, зачем тебе лгать? — Его темные глаза внимательно изучали ее лицо. — Помоги нам Бог. Ты ведь и вправду ничего не понимаешь, да?

Она растерянно покачала головой.

— Не понимаю чего? Вы что, сами его знаете?

Вздох исаврийца-предводителя был куда более искренним.

— Нет, девчонка, не знали. Мы так разбогатели после Харка, что оставили службу у генерала. Мы… — он указал на своего брата, — я, кстати, Иллус, а это Коттомен, — у нас было более чем достаточно, чтобы купить большую ферму дома. А Абдул решил к нам присоединиться.

— Я устал от пустыни, — пробормотал араб. — И от верблюдов тоже. Никогда не любил этих проклятых тварей.

Араб был одного роста с братьями-исаврийцами — примерно среднего, — но сложен не так коренасто. И все же, в легком доспехе и со спатой в ножнах на поясе, он казался не менее смертоносным.

— Если подумать, — почти лениво добавил он, — я и от воров тоже устал.

Вспыхнувшее насилие потрясло Анну больше, чем что-либо в ее жизни. Она рухнула на корточки, обхватив колени дрожащими руками, и едва не застонала от страха.

Не было ни знака, ничего, по крайней мере, из того, что она успела заметить. Предводитель исаврийцев просто выхватил свою спату — молниеносно, молниеносно! — сделал три странных коротких шага и рассек череп одному из речников прежде, чем тот успел хотя бы расширить глаза. Секунду или две спустя та же спата вспорола горло другому. За то же время его брат и араб выпустили кишки еще двоим.

Затем…

Она зажмурилась. Четверо оставшихся в живых речников отчаянно пытались добраться до своей баржи. Судя по звукам — достаточно ясным даже для молодой женщины, никогда прежде не видевшей, как убивают человека, — им было не суждено. Даже близко. Звуки — влажные, жуткие — напоминали о стае волков в овчарне.

* * *

Некоторое время спустя она услышала голос исаврийца:

— Открой глаза, девчонка. Все кончено.

Она открыла глаза. Увидев лужу крови, впитывающуюся в доски причала, она отвела взгляд. Ее глаза упали на двух матросов, съежившихся за колодцем. Она чуть не хихикнула — таким нелепым было это зрелище.

Исавриец, должно быть, проследил за ее взглядом, потому что и сам усмехнулся.

— Глупо выглядят, правда? Будто за этим крошечным колодцем можно спрятаться.

Он повысил голос:

— Не дурите! Нам, как минимум, нужно, чтобы вы вели лодку. Кроме того… — Он указал на баржу. — Захотите ее обчистить, если в этом корыте есть что-то стоящее. Остальное мы сожжем.

Он протянул ей руку. Анна взялась за нее и нетвердо поднялась на ноги.

Повсюду были тела. Она снова было зажмурилась.

— Привыкай, девчонка, — сурово сказал исавриец. — Там, куда ты направляешься, ты еще и не такого насмотришься. Особенно если доберешься до острова.

В голове шумело.

— Остров? Какой остров?

— Тот самый, идиотка. «Железный Треугольник», так его называют. Где твой муж и генерал. Прямо в пасти у малвов.

— Я не знала, что это остров, — тихо сказала она. И снова наружу вырвалась честность. — Я даже не совсем уверена, где это, кроме того, что где-то в Индии.

Араб подошел как раз вовремя, чтобы услышать ее последние слова. Он вытирал свой клинок куском ткани.

— Господи, спаси. — Он усмехнулся. — Это не совсем остров. Не в точности. Но сойдет, учитывая, что генералу противостоит около ста тысяч малвов.

Он с минуту изучал ее, вытирая кровь с меча. Затем снова вздохнул.

— Будем надеяться, ты хоть чему-то научишься, пока мы доберемся до Харка. А после снова останешься одна. Хотя бы…

Он бросил на исаврийца странный взгляд. Тот пожал плечами.

— Мы как раз вчера говорили, какими дураками были, что упустили добычу в самой Малве. Какого черта, можем и довести ее до конца.

Его брат уже стоял рядом.

— А то! — прогремел он и одарил Анну самой веселой улыбкой. — Полагаю, вы замолвите за нас словечко перед генералом? Не то чтобы мы дезертировали или вроде того, но в этот раз я бы предпочел назначение получше, чем на передовую. Рискованное это дело, когда командует генерал. Не то чтобы он не был хитрейшим ублюдком на свете, но он, знаете ли, вечно рвется в бой.

Двое других, казалось, разделяли это веселье. Анна не совсем понимала их юмора, но впервые с тех пор, как услышала имя Калоподия — произнесенное отцом, когда тот объявил ей о нежеланном и внезапном браке, — оно не показалось ей ненавистным.

Скорее наоборот. Она мало что знала о военном деле — да, в общем-то, ничего, — но подозревала…

— Полагаю, моему мужу нужен телохранитель, — нерешительно произнесла она. — Посильнее тех, что у него есть, — поспешно добавила она. — И он, уж конечно, достаточно богат, чтобы за это заплатить.

— Идет, — тотчас отозвался предводитель исаврийцев. — Идет!

* * *

Вскоре, когда их судно уже плыло вниз по реке, Анна оглянулась. Баржа теперь яростно пылала. К тому времени, как огонь погаснет, от нее не останется ничего, кроме остова с остатками не слишком ценного груза и восемью обугленными скелетами.

Предводитель исаврийцев — Иллус — неверно истолковал ее хмурый вид.

— Не переживай, девчонка. В этой части Месопотамии никому и дела не будет до этих ублюдков.

Она покачала головой.

— Я не об этом. Просто…

Она умолкла. Объяснить было невозможно, и одного взгляда на лицо Иллуса хватило, чтобы понять: он никогда не поймет.

Ведь и Калоподий не понял.

— Тогда почему хмуришься?

Она пожала плечами.

— Неважно. Я не привыкла к насилию, наверное.

Это, к облегчению Анны, его, кажется, удовлетворило. В сложившихся обстоятельствах она вряд ли могла бы объяснить своим спасителям, как сильно ненавидит мужа. Тем более — почему, ведь она и сама этого толком не понимала.

И все же она задумалась. На том причале случилось что-то важное, что-то непредвиденное, и она не была настолько поглощена собственным гневом, чтобы не понимать этого. Впервые в ее жизни муж сделал что-то еще, кроме как раздавить ее, словно букашку.

Она оглядела окрестности. Такие унылые и опасные по сравнению с роскошью, в которой она провела всю свою жизнь. Ей стало интересно, что подумал Калоподий, когда впервые это увидел. Интересно, что он подумал и почувствовал, когда впервые увидел растекающуюся лужу крови. Интересно, был ли он в ужасе, когда впервые пошел в бой.

Интересно, что он думает и чувствует теперь, когда его лицо превратилось в изуродованные руины.

И снова ее пронзил странный укол мучительной боли. Калоподий был красивым юношей, хоть это и не доставляло ей никакой радости.

Голос исаврийца снова прервал ее размышления.

— Странный все-таки мир. На что только не пойдет женщина, чтобы найти своего мужа.

В ней снова вспыхнул гнев. Но объясниться было невозможно; по правде говоря, она и сама не нашла бы слов. Поэтому она лишь ответила:

— Да.

* * *

На следующий день, когда они плыли обратно к материку, он сообщил Анне о своем решении. И впервые с тех пор, как он встретил эту девушку, она словно ожила. Вся отстраненность и тоска исчезли, сменившись холодной, ядовитой яростью, которая совершенно его ошеломила. Она сказала немного, но то, что она сказала, было ядовито, как укус змеи.

«Почему?» — недоумевал он. Он-то думал, что она, происходя из семьи, чья слава зиждилась скорее на древних подвигах, чем на нынешнем богатстве, будет довольна.

Он попытался докопаться до причины ее гнева. Но после первой вспышки враждебных слов Анна умолкла и отказалась отвечать на его вопросы. Вскоре он оставил попытки. В конце концов, не то чтобы он когда-либо ждал от своего брака подлинной близости. Для этого, если он переживет войну, он найдет себе куртизанку.

Железный Треугольник, Пенджаб

Зима 533 года от Рождества Христова

— Ты можешь описать и получше, — прохрипел Юстиниан. Бывший император Римской империи теперь был ее Великим юстициарием, поскольку ослепленный предателями и агентами малвов, он по римским законам более не мог занимать трон. Но своих властных замашек он почти не растерял.

Да и с чего бы, в самом деле. Хотя новым императором официально был сын Велисария Фотий, жена Юстиниана Феодора оставалась императрицей-регентшей и подлинной властью в Константинополе. И все же для первого полководца Римской империи было досадно, когда к нему обращаются, как к нашкодившему школяру. Сжав челюсти, Велисарий снова поднес подзорную трубу к глазу.

— По моим прикидкам… точнее не скажу, они еще не закончили… башня будет не меньше трехсот футов в высоту. Судя по виду…

— Неважно, неважно, — прервал Юстиниан. — Это, в общем-то, не имеет значения. С такой высокой башней они явно планируют всеобщее АМ-вещание.

Изуродованные глазницы бывшего императора были прикованы к далекой башне малвов, словно он все еще мог ее видеть. Или сверлить ее взглядом.

— Во имя Господне, зачем? — потребовал он ответа. — В военных целях направленное вещание имело бы куда больше смысла и потребовало бы куда менее массивной конструкции. Мы ведь именно так и поступаем.

Юстиниан махнул рукой на юг, где римская армия возводила свое собственное «антенное поле» почти на самой оконечности треугольника земли, образованного слиянием Инда и Чинаба.

С северных укреплений Железного Треугольника виднелись лишь верхушки антенн. Римские радиостанции были спроектированы для направленной связи, а не для вещания, так что нужды в огромной башне не было. Для направленного радио ключевой была в основном длина антенн, а не их высота.

Сложив подзорную трубу, Велисарий пожал плечами.

— Может, по той же причине, по которой мы велели Антонине и Усанасу построить точно такую же башню в Аксуме. Это даст нам общую ретрансляцию, которой иначе у нас не будет.

— Ерунда, — проворчал Юстиниан. — Я бы понял, построй они такую башню в своей столице Каушамби. Но зачем строить ее здесь, на передовой? Мы ведь так не делаем.

Велисарий промолчал.

После неловкой паузы Юстиниан жестко усмехнулся.

— Ладно, ладно. Полагаю, у них нет столь веских причин. По крайней мере, смею предположить, у того чудовища из будущего нет такой сварливой жены, как у меня.

Велисарий криво усмехнулся. Хотя они никогда не обсуждали это в открытую, оба — и он, и Юстиниан — прекрасно знали, и знали, что другой знает, что одной из главных причин, по которой они негласно договорились не строить башню для общего вещания в Железном Треугольнике, было желание, чтобы императрица-регентша не могла с такой легкостью забрасывать их указаниями.

Вернее, не могла забрасывать с еще большей легкостью. И без того, пользуясь лишь телеграфом, Феодора отправляла в Железный Треугольник в среднем не менее двух сообщений в день.

Одно из которых почти каждый день было либо повелительным требованием, чтобы Юстиниан прекратил играть в солдатики и вернулся в безопасное место далеко на юге, в Бароду, либо умоляющей просьбой о том же, либо угрозой ужасными последствиями, если он этого не сделает, а зачастую — всем тремя сразу.

— Мы что-то упускаем? — спросил Юстиниан.

Вопрос был адресован не столько Велисарию, сколько «самоцвету», висевшему в кошеле на мускулистой шее римского полководца. В кошеле покоился Эйд, кристаллическое существо из будущего, вернувшееся в прошлое человечества, чтобы — хотелось верить — сорвать вмешательство так называемых «новых богов» грядущего.

Ответ Эйда прозвучал лишь в мыслях Велисария.

Нет, — отрывисто отозвалось кристаллическое существо. — Мы ничего не упускаем. Скажи этому мерзкому старику, чтобы хватит ему параноить. И мерзким быть заодно пусть перестанет.

Поскольку Юстиниан не мог видеть его лица, Велисарий открыто усмехнулся. Кроме него самого, Юстиниан был единственным человеком, который регулярно общался с Эйдом через прямой контакт с самоцветом. Большинство людей находили прямой контакт с Эйдом довольно жутковатым. Способ общения кристалла обычно включал в себя поток образов — многие из которых были весьма тревожными, — а не просто слова, которые легко можно было «причесать» в сознании получателя.

Юстиниану, вероятно, это тоже казалось жутковатым. Велисарию — уж точно, и нередко. Но пусть бывший император и был «мерзким» и «параноиком» — эпитеты, с которыми Велисарий, пожалуй, был готов согласиться, хоть «старик» и было не совсем точным, — но при этом духом он был, пожалуй, крепок, как никто другой из когда-либо живших людей. Так что эту проблему он, казалось, переносил вполне сносно, а взамен получал выгоду от прямого контакта с Эйдом, который в кратчайшие сроки позволил Юстиниану стать величайшим мастером-ремесленником Римской империи.

Или, вернее, конструктором для мастеров. Будучи слепым, Юстиниану было трудно работать самому.

Хотя Эйд и терпел этот тесный контакт ради их общего дела, ему это совсем не нравилось. Он не любил Юстиниана.

Да и с чего бы, в самом деле? Юстиниана мало кто любил.

Видимо, высказав все, что накипело, Эйд неуверенно добавил: Я, право, не знаю, зачем они это делают. Но уверен, что это не какой-то хитрый трюк, который мы упускаем.

Велисарий мысленно кивнул Эйду. Затем сказал Юстиниану:

— Эйд так не думает, хотя и не знает, зачем они это делают. Я же считаю, что…

— Да очевидно же все, — прервал его Юстиниан, словно это не он только что требовал ответа. — Боевой дух, и ничего больше.

Он снова махнул рукой на юг.

— Та путаница из проводов, что мы там понатыкали, только раздражает солдат. Нам даже пришлось выставить охрану, чтобы эти дурни не спотыкались о них в темноте. Особенно когда напьются местного пива. После стольких поражений, которые малвы потерпели за последние годы, это чудовище Линк должно беспокоиться о боевом духе. Огромная, внушительная на вид радиовышка поможет поднять настроение его солдатам, даже если от нее и нет особой пользы. Особенно этим солдатам. Невежественные и неграмотные крестьяне, большинство из них.

Велисарий снова усмехнулся. «Невежественные и неграмотные крестьяне» было довольно точным описанием большей части армии малвов, это правда. С другой стороны, его можно было применить и к большинству римских солдат. Со временем перемены, принесенные Эйдом в мир, приведут к быстрому росту общего уровня грамотности — и уже приводили, по сути, среди многих молодых жителей Империи. По крайней мере тех, что жили в больших городах. Но даже спустя пять лет после появления Эйда, до римского войска это почти не дошло. По-прежнему было верно, что ниже чина гекатонтарха не более одного из десяти умели читать и писать. Да что там, изрядная доля офицерского корпуса империи тоже была неграмотна, за исключением — в большинстве случаев — способности с трудом нацарапать собственное имя.

Что ж, пусть так. Войны велись теми армиями, что были под рукой. Какими бы слабостями и недостатками ни обладала римская армия, Велисарий знал, что она значительно превосходит вражескую. Уж точно, если брать человека к человеку, в среднем. Римская империя, при всех ее многочисленных изъянах и неудачах, все еще была обществом, в котором решительный и способный человек мог возвыситься благодаря собственным заслугам. Малвы же, с их жесткой приверженностью кастовой системе, вынуждены были полагаться в основном на голую массу, которую могло породить многолюдное население северной Индии.

С самого начала войны это и было основным уравнением, которое приходилось решать Велисарию: использовать качество против количества таким образом, чтобы в конечном итоге одолеть малвов, так и не дав им шанса применить свою громадную силу эффективно.

До сих пор это работало, но требовало времени. Времени и терпения.

* * *

Увы, терпение не было добродетелью, часто ассоциируемой с Юстинианом, что он и доказал час спустя, когда они вошли в углубленный бункер за линией фронта, служивший Велисарию штабом.

— Так сколько еще ты собираешься тянуть волынку? — спросил он, усевшись на стул.

Велисарий решил попробовать тактику притворного непонимания.

— Насчет подводной лодки? — Он очень сурово, почти величественно, хмыкнул. — Вечность, Юстиниан, так что можешь даже не пытаться меня уломать…

Он не думал, что уловка сработает. И точно:

— Перестань валять дурака. Я ведь даже не спорю с тобой насчет подлодки, и ты это прекрасно знаешь. Просто считаю, что это был бы интересный эксперимент, вот и все. Я говорю о наступлении на малвов, которое ты все откладываешь и откладываешь. Я уже начинаю думать, уж не обратился ли ты в эту их языческую индуистскую веру. Время циклично, движется великими югами, так к чему вообще суетиться ближайший миллиард лет? Или ты думаешь, что с тем, как твои солдаты спариваются с местными туземками, через поколение-другое у тебя тут будет собственное несметное население?

Бывший император усмехнулся.

— Идиот. Плотность населения здесь и так ужасающая. Скоро столкнешься с голодом, вот увидишь.

Велисарий попытался сдержать хмурый взгляд, но… не совсем получилось. Учитывая, что римляне контролировали Инд к югу от Железного Треугольника, а их персидские союзники быстро восстанавливали сельское хозяйство в Синде до нормального уровня, он не слишком беспокоился о нехватке продовольствия. И все же пайки были скудными, и…

Он слышно вздохнул. Не было смысла что-то скрывать от Юстиниана, с его-то умом.

— Это проблема, признаю. Не еда, а бесконечные головные боли. Я начинаю думать…

— Забудь! Я — Великий юстициарий Римской империи. И я ни за что не позволю втянуть себя в разбор бесконечных дрязг с этими проклятыми туземцами. Сборище язычников, так или иначе.

— Вообще-то, нет, — мягко возразил Велисарий. — По крайней мере, добрая их часть. Ты удивишься, как много их обращается в христианство.

Глазницы Юстиниана были изуродованы так сильно, что он при всем желании не смог бы широко распахнуть их от удивления. Возможно, и к счастью, поскольку вид у них и без того был достаточно ужасен. Юстиниан, разумеется, отказывался чем-либо их прикрывать.

Калоподий поступал так же, но в его случае это была лишь решимость молодого человека принять невзгоды с открытым лицом. У Юстиниана же это была въевшаяся, надменная привычка императора. Какое ему дело, что люди шарахаются от его вида? Они и раньше это делали, когда он еще был зрячим. Вероятно, даже чаще. Юстиниан никогда не славился своей терпимостью.

— Это правда, — настоял Велисарий. — Обращаются толпами. Священники говорят, что к этому времени уже по меньшей мере четверть пенджабцев в Треугольнике приняли нашу веру.

Голова Юстиниана повернулась ко входу в бункер, словно он мог разглядеть местность снаружи. Вернее, снаружи и наверху, поскольку бункер был глубоко под землей.

— Как думаешь, почему?

— Лучше спросить, почему бы и нет? — Велисарий кивнул в сторону входа. — Там снаружи одни крестьяне, Юстиниан. Низшая каста, и не малвы. Не то чтобы махаведа, религия империи Малва, им хоть что-то дала.

Юстиниан почти нахмурился. Он не любил быть озадаченным.

— Да, да, это я понимаю. Но я бы все равно думал, что они побоятся…

Его голос затих.

Велисарий жестко усмехнулся.

— Побоятся чего? Что малвы вырежут их, если захватят Треугольник? Они и так это сделают, просто для острастки, — и эти пенджабские крестьяне это прекрасно знают. Поэтому они, по-видимому, и решили как можно теснее примкнуть к Риму.

Глядя на бревенчатый вход в бункер, Велисарий добавил:

— Вообще-то, это станет небольшой политической проблемой, если, конечно, мы выиграем войну.

Ему не нужно было объяснять. Юстиниан, хоть и не был больше императором, все еще мыслил как император — а он был, пожалуй, самым умным императором за всю долгую историю Рима.

— Ха! — рявкнул он. — Да, вижу. Если четверть уже обратилась, то к тому времени, как, — он снова ненадолго нахмурился, — ты наконец начнешь свое давно откладываемое наступление и мы разгромим этих малванских ублюдков…

— Рад твоей уверенности.

— Не говори глупостей! — нетерпеливо отрезал Юстиниан. — Конечно, разгромишь. И когда ты это сделаешь — как я говорил, пока меня не прервали, — вероятно, две трети из них будут христианами. И что тогда останется Хусрау, кроме головной боли? Не забывай, ты ведь обещал ему нижний Пенджаб как персидскую территорию.

Велисарий пожал плечами.

— Я ничего не «обещал» царю царей. Признаю, я дал понять, что отнесусь к этой идее благосклонно — в основном, чтобы умерить его аппетиты и не дать ему захотеть сожрать весь Пенджаб. Это бы просто привело к бесконечному трехстороннему конфликту между персами, кушанами и раджпутами.

— Ты и так его получишь. Хочешь моего совета?

Естественно, Юстиниан не стал дожидаться ответа.

— Оставь Железный Треугольник себе. Сделай его римским анклавом. Это и так хорошая идея, потому что мы сможем служить буфером между персами, кушанами и раджпутами, а теперь мы еще и сможем оправдать это религиозными соображениями.

Он попытался придать последней фразе оттенок искреннего благочестия. Очень слабая попытка — да и та провалилась.

Велисарий почесал подбородок.

— Я думал об этом, — признался он. — Кунгасу будет все равно.

— Все равно? Да он будет в восторге! Никогда бы не подумал, что эти варвары-кушаны окажутся такими умными. Но они и впрямь умны. По крайней мере, достаточно умны, чтобы слушать Ирину Макремболитиссу, а уж она-то умна.

На самом деле, хоть Велисарий и знал, что царь кушанов внимательно прислушивается к советам своей греческой жены, Кунгас принимал решения сам. Ему и самому хватало ума понять, что втягивать свое новое Кушанское царство в бесконечные конфликты с персами и раджпутами за контроль над Пенджабом — значит лишь ослаблять себя. Римское буферное государство, расположенное посреди Пенджаба, скорее всего, сведет конфликты к минимуму — или, по крайней мере, оставит кушанов в стороне.

— Раджпуты…

— А кого волнует, что они думают? — потребовал ответа Юстиниан. — Все это, напоминаю, пустые разговоры, пока ты наконец не начнешь свое затянувшееся наступление — а к тому времени раджпуты будут разбитым народом, а разбитые народы берут, что дают.

Это говорил старый Юстиниан. Достаточно проницательный, в своих пределах. Но если не что иное, то годы, проведенные Велисарием с огромным знанием человеческой истории Эйда в голове, сделали его крайне скептичным по отношению к империализму. Он смог охватить взглядом огромные панорамы человеческого опыта, не только будущего этой планеты, но и множества других. Из всего этого, когда речь заходила об империях, Велисарий вынес две простые мудрости:

Во-первых, каждая империя, которая когда-либо существовала или будет существовать, всегда считала себя венцом творения.

Во-вторых, ни одна из них таковой не была. Мало какие просуществовали более двухсот лет, и даже те, что просуществовали, не обходились без гражданской войны или другого крупного внутреннего конфликта дольше пары столетий. Человечество, по-видимому, просто лучше справлялось, если избегало чрезмерного политического самовозвеличивания. Идея, что историю можно «направлять» — даже кому-то вроде Велисария, с Эйдом в качестве советника, — была чистой чепухой. Лучше было просто создать что-то работоспособное, с как можно меньшим количеством конфликтов, и позволить человеческому потенциалу продолжать раскрываться. Если общество в своей основе здорово, политическая структура, как правило, сама собой выстраивается так, чтобы соответствовать обстоятельствам.

Короче говоря, к своему неудивлению, Велисарий пришел к выводу, что амбиции и замыслы его великого врага Линка и «новых богов», создавших это чудовище, были просто все тем же старым имперским безумием, только в большем масштабе. Велисарий не знал точно, во что он верит. Но он знал, во что он не верит, — и этого было достаточно.

— Договорились, — резко сказал он. — Будем планировать удержать Треугольник. Кто знает? Может, Хусрау даже хватит ума понять, что это и в его интересах тоже.

— Может быть, — скептически хмыкнул Юстиниан. — Хотя сомневаюсь. Не забывай, он — император. Ношение пурпура автоматически делает человека глупее.

Изуродованное, израненное лицо усмехнулось.

— Поверь мне на слово. Я знаю.

* * *

Их разговор был прерван особенно громкой волной в непрекращающейся артиллерийской дуэли между римлянами и малвами. Некоторые вражеские снаряды даже упали достаточно близко, чтобы бункер содрогнулся.

Несильно. Но достаточно, чтобы Юстиниан снова нахмурился.

— Мне это надоело. Когда, во имя всего святого, ты перестанешь бездельничать и начнешь наступление?

Велисарий не стал утруждать себя ответом.

Когда придет время, — раздался голос Эйда. Затем, немного жалобно: — А когда оно, кстати, придет? Я бы и сам хотел знать.

И ты, Эйд? Ответ в том, что я не знаю. Когда почувствую, что пора. А пока не чувствую. События должны еще немного повариться в Гиндукуше… и, самое главное, в Махараштре.

У тебя нет способа связаться с Рао по радио, — заметил Эйд. — Или с Кунгасом, если на то пошло.

Не учи ученого! Я и сам знаю. Хуже того, даже если бы у меня и была радиосвязь с Индией, я не смог бы поговорить с тремя самыми важными людьми.

На мгновение воцарилась тишина, пока Эйд пытался проследить за ходом мыслей Велисария. При всем своем огромном интеллекте, Эйд обладал лишь малой толикой интуитивного стратегического чутья римского полководца.

А, — сказал он наконец. — Нарсес, евнух.

Да. И Рана Шанга. И, самое главное, господин Дамодара.

Снова наступила тишина. Затем Эйд несколько робко добавил: Ты бы лучше не упоминал при Юстиниане — и уж точно не при Феодоре! — что откладываешь наступление, потому что рассчитываешь на римского предателя и двух лучших генералов врага.

Не учи ученого!

Бхаруч, на западном побережье Индии

— Должно быть, нервирует, — сказал Аджатасутра, усмехаясь.

— Что именно нервирует? — раздраженно спросил Нарсес. — И почему ты все время думаешь, что эта бессмысленная болтовня поможет тебе победить? — Старый евнух передвинул слона, забирая коня убийцы. — Шах. Это тебя отвлекает больше, чем меня. Отчасти поэтому ты и проигрываешь девять партий из десяти. А другая часть — потому что я умнее тебя.

Аджатасутра даже не взглянул на шахматную доску. Его тонкая улыбка все еще была обращена к Нарсесу.

— Должно быть, нервирует, когда Рана Шанга так на тебя смотрит, стоит тебе попасться ему на глаза. Напоминает тигра, который решает, добыча ты или нет.

Губы Нарсеса слегка сжались.

— Он ничего не знает. Он только подозревает.

— О чем я и говорю. Решает, добыча ты или нет.

Этого было достаточно, чтобы Нарсес нахмурился, хотя он все еще не отрывал взгляда от доски.

— Почему? Пока он не будет уверен, что знает правду, он ничего не предпримет. Слишком побоится. А как только он узнает правду, зачем ему…

Его голос затих. Даже Нарсес не смог сдержать легкой гримасы.

Аджатасутра снова усмехнулся.

— Скажу я тебе, любишь ты играть с огнем, старик. Я бы никогда не поставил на такие шансы. Да, есть вероятность, что самый яростный воин Раджпутаны — не говоря уже о ее величайшем царе — простит тебя, когда узнает, что его жена и дети, которых он считал убитыми разбойниками, живы и здоровы. С другой стороны… — Аджатасутра прокашлялся. — Он может быть слегка раздосадован на человека, который их сначала похитил и инсценировал убийство.

Нарсес указал на шахматную доску.

— Шах, я сказал.

Улыбаясь, Аджатасутра двинул вперед пешку, перекрывая путь слону.

— Согласен, ты спрятал их в надежном месте. Даже в комфортном. И да, малвы приказали тебе их убить, так что, если посмотреть с одной стороны, ты спас им жизнь. Но, с другой, это подводит нас к следующей проблеме. Что подумает господин Дамодара — лучший полководец малвов и кровный родственник императора…

— Дальний родственник, — прорычал Нарсес.

— Совсем не дальний, — мягко заметил убийца, — если твой замысел удастся. И хватит уходить от темы. Что подумает Дамодара, когда узнает, что ты втянул в это похищение его жену? И тем самым подверг его детей смертельной опасности?

Нарсес взял пешку слоном.

— Мат в четыре хода. Я не втягивал эту женщину в предоставление убежища семье Шанги. Это была ее собственная идея.

— И что с того? Когда все камни перевернут и твои махинации вытащат на свет божий, останется лишь тот факт, что Дамодара и Рана Шанга обнаружат: ты манипуляциями и уговорами втянул их жен в самую рискованную авантюру, какую только можно вообразить. И, к несчастью для тебя, оба мужа души не чают в своих женах.

Аджатасутра небрежно протянул руку и опрокинул своего короля.

— Сдаюсь. Так вот, когда жены захлопают ресницами перед мужьями, сделают скромный вид — как умеют только индийские женщины! — и станут уверять, что были лишь пешками в твоих руках, в кого, по-твоему, ударит молния?

Наконец Нарсес поднял глаза. Его веки были полуопущены, что, при его и без того морщинистом лице, делало евнуха еще больше похожим на рептилию.

— А тебе-то что так весело? Напомню, что всю грязную работу — на каждом шагу — делал именно ты.

— Верно. Еще партию? — Убийца снова начал расставлять фигуры. — Но я в отличной физической форме и позаботился о том, чтобы у меня был самый быстрый конь в Бхаруче. А ты — нет, и не позаботился. Тот мул, которому ты благоволишь, и быка-то вряд ли обгонит, не то что раджпутскую конницу.

— Я люблю мулов. — Доска была расставлена — на этот раз Нарсес играл белыми, — и евнух двинул вперед ферзевую пешку. — И я все равно не собираюсь бежать, куда бы ни ударила молния.

Убийца склонил голову набок.

— Вот как? Почему же?

Нарсес отвел взгляд, уставившись на пустую стену в покоях, которые он делил с Аджатасутрой. Все стены в их дворцовых апартаментах были голыми, за исключением спальни убийцы. Старому евнуху так нравилось. Он утверждал, что бесполезные украшения мешают сосредоточенной мысли.

— Трудно объяснить. Если хочешь, считай это моим долгом перед Феодорой.

Брови Аджатасутры поползли вверх. Хоть Нарсес и не отрывал взгляда от стены, он почувствовал его недоумение.

— Я предал ее, знаешь ли, ради обретения империи.

— Да, я был там. И?

— И теперь, когда я делаю это снова…

— Ты ее не предаешь.

Нарсес нетерпеливо махнул рукой.

— Я и нынешних своих хозяев не предаю. Но я все так же ставлю все на кон в той же игре. Величайшей из игр. В игре престолов.

Убийца ждал. Рано или поздно объяснение последует. При всей язвительности евнуха, Аджатасутра стал ему кем-то вроде сына.

Прошло минуты три. Взгляд Нарсеса все это время не отрывался от пустой стены.

— Вечно жульничать нельзя, — наконец произнес он. — Я либо выиграю, либо проиграю, но больше не побегу. Этот долг я должен отдать Феодоре.

Аджатасутра посмотрел на ту же стену. Там по-прежнему ничего не было.

— Я слишком долго с тобой пробыл. В этом даже почти есть смысл.

Нарсес улыбнулся.

— Не забывай кормить своего коня.

* * *

Каушамби, столица малвов

У слияния Ганга и Ямуны

Не прошло и недели после его тринадцатого дня рождения, как Раджив познал величайшее отчаяние и два величайших озарения в своей короткой жизни. Одно за другим.

Тяжело дыша, он опустился на табурет в одном из подвалов под дворцом госпожи Дамодары. Он едва мог удержать в руке деревянный меч, так ослабела его хватка.

— Мне никогда не сравниться с отцом, — отчаянно прошептал он.

— Не будь идиотом, — донесся резкий голос его наставника, человека, которого он звал Мангустом. — Конечно, не сравнишься. Человек такой мощи, как Рана Шанга, рождается в народе или племени не чаще, чем раз в столетие.

— Послушай его, Раджив, — сказала его мать. Она наблюдала за этой тренировкой, как и за всеми остальными, со своего табурета в углу. И, как всегда, табурет был окружен корзинами, в которые она складывала нарезанный лук. Резка лука успокаивала ее по причинам, которые никто и никогда не мог понять.

И тут на него снизошло озарение.

— Ты ведь тоже не смог бы с ним сравниться.

Узкое, хищное лицо Мангуста скривилось в усмешке.

— Конечно, не смог бы! И не думал пытаться — разве что, как последний дурак, в самом конце.

Небрежно — ни следа слабости в хватке — Мангуст прислонил свой тренировочный меч к стене подвала. Затем той же худой правой рукой он поднял и раздвинул свои жесткие черные волосы. Шрам под ними был хорошо виден.

— Это я за попытку получил.

Раджив был одновременно и взбудоражен, и встревожен своей новообретенной мудростью.

— Мне следует прекратить…

Почти гневно его мать отрезала:

— Да! Прекрати пытаться подражать своему отцу! — Она указала на Мангуста коротким ножом, которым резала лук. — Учись у него.

Она снова принялась за лук.

— Ты недостаточно крупный. И никогда не будешь. Не такой высокий, не такой сильный. Может, такой же быстрый, а может, и нет. — Луковица, казалось, разлетелась в ее руке. — Ну и что?

И снова нож указал, как палец.

— Он тоже. Но Мангуст все равно легенда.

Человек, названный этим именем, усмехнулся. Резко, как и все, что он делал.

— Меня зовут Валентин, и я просто солдат Рима. Легенды я оставляю тем, кто в них верит. А знаю я вот что, мальчик. Учись у меня, вместо того чтобы мне сопротивляться, и скоро ты обретешь свою собственную славу. Ты на самом деле очень хорош. Особенно для своих лет.

Валентин снова взял в руку деревянный меч.

— А теперь ты достаточно отдохнул. За дело. И помни, на этот раз — короткие удары. Перестань пытаться драться, будто ты царь Раджпутаны. Дерись, как скряга, что трясется над своими монетами. Дерись, как я.

* * *

Это было трудно. Но Раджив подумал, что к концу тренировки он добился некоторого прогресса. Он наконец начал понимать — по-настоящему понимать, — что делало Мангуста таким опасным. Ни одного лишнего усилия, никакой показухи, ничего сверх необходимого минимума. Но этот минимум — выполненный безупречно.

Когда тренировка наконец закончилась, пришло второе озарение.

Раджив уставился на мать. Она была почти полной противоположностью его отца. Там, где Рана Шанга был высок и могуч, она была невысока и полновата. Там, где отец был все еще черноволос и красив — по крайней мере, был, пока Мангуст не оставил шрам на его лице в их знаменитой дуэли, — мать была седовласой и простоватой.

Но он ее увидел. Впервые, по-настоящему. Как всегда, корзины теперь были полны — те, что справа от нее, нарезанным луком; те, что слева, — выброшенной шелухой.

— Вот как ты режешь лук.

— И мальчик мой тоже, — спокойно сказала она. — Да. Вот как я режу лук. А людей резать легче, чем лук. Если не думать, как дурак.

— Слушайся матери, — сказал Мангуст.

* * *

Позже, вечером, в комнате, служившей им всем общей гостиной, Валентин жаловался теми же словами:

— Слушайся матери, маленький негодник!

Баджи весело смотрел на него снизу вверх, как это делают младенцы по всему миру. Он произнес нечто вроде: «Гу». Что бы это слово ни значило, оно явно не указывало на то, что младенец намерен подчиниться указаниям матери и перестать донимать римского солдата. Напротив, Баджи еще настойчивее тянул его за рукав.

— Да чего он хочет-то? — потребовал ответа Валентин.

— Гу, — объяснил Баджи.

Дхрува рассмеялась.

— Ты его балуешь, Валентин! Поэтому он меня и не слушается. — Она поднялась со своего табурета и подошла, чтобы выхватить своего младенца с колен Валентина.

Баджи тут же зашелся в плаче.

— Говорю же, балуешь его.

Анастасий, сидевший на своем табурете и напоминавший на этом крошечном предмете мебели носорога, расхохотался. Звук, похожий на раскаты грома, вырвался из его огромной груди.

Валентин метнул на сослуживца-катафракта свирепый взгляд.

— И что, черт побери, смешного?

— Тебе и вправду нужно спрашивать?

В комнату вошла госпожа Дамодара. Окинув взглядом сцену, она улыбнулась.

Валентин перевел свой испепеляющий взгляд на нее.

— Вы понимаете, что мы почти наверняка обречены? Все мы. — Он ткнул одеревеневшим пальцем в Баджи, который все еще рыдал. — Если повезет, они сначала перережут глотку этому отродью.

— Валентин! — воскликнула Дхрува. — Ты его напугаешь!

— Не дождетесь, — пробормотал римский катафракт. — Может, хоть заткнется. Но этот паршивец все равно ни слова не понимает.

Он снова свирепо посмотрел на госпожу Дамодару.

— Обречены, — повторил он.

Она пожала плечами.

— Да, вероятность велика. Но это все же лучший шанс, чем был бы у моего мужа — и у меня с детьми, — если бы мы ничего не делали. Либо вы, римляне, убили бы его за то, что он недостаточно хороший полководец, либо император малва убил бы его за то, что он слишком хорош. А так есть хотя бы шанс. И весьма неплохой, я думаю.

Валентина это не успокоило.

— Нарсес и его проклятые интриги. Если я выживу, напомни мне перерезать ему глотку. — И как можно благочестивее добавил: — Он приговорен к смерти в Риме, знаете ли. Гнилой предатель. Просто исполню свой долг.

Анастасий так и не перестал потихоньку посмеиваться. Теперь раскаты смеха участились.

— Раньше надо было думать!

На это, разумеется, возразить было нечего. Поэтому Валентин снова уставился на младенца.

— И кроме того, — все так же улыбаясь, сказала госпожа Дамодара, — так у нас хоть какое-то развлечение. Дхрува, отпусти своего ребенка.

Хоть слова и были произнесены любезно, госпожа Дамодара была одной из величайших аристократок империи малва. И приходилась императору куда более близкой родней, чем ее муж. Так что, какими бы ни были ее сомнения, Дхрува повиновалась.

Оказавшись на полу, Баджи тут же пополз к Валентину.

— Гу! — радостно произнес он.

* * *

Еще позже, в комнате, служившей им спальней, Анастасий снова начал рокотать.

Но не смехом. Хуже. Философскими размышлениями.

— Знаешь, Валентин, если бы ты перестал раздражаться из-за этих мелких проблем…

— А мне вообще-то нравится этот паршивец, — признался Валентин. Он лежал на кровати, заложив руки за голову, и смотрел в потолок.

— Лучше сказать, ты души не чаешь в этом маленьком создании. — Анастасий хмыкнул. — Но это даже не мелкая проблема. Я говорил о другом. Ну, знаешь — опасность быть обнаруженными, то, как мы тут прячемся в их собственной столице, кишащей ордами варваров-йетайцев и прочих солдат малва, содранная кожа, кол, потрошение и бог знает что еще от пыточных дел мастеров махамимамсы. Об этих проблемах.

Валентин приподнял голову.

— И ты называешь это мелкими проблемами?

— С философской точки зрения, да.

— Я не хочу слышать…

— Ой, хватит ныть. — Анастасий сел на своей кровати в другом конце комнаты и развел огромные руки. — Если ты отказываешься рассматривать онтологию ситуации, рассмотри хотя бы практический аспект.

— О чем ты, во имя Господа, толкуешь?

— Все очевидно. Случится одно из двух. Либо мы падем жертвой мелкой проблемы, и тогда с нас сдерут кожу, посадят на кол, выпотрошат и бог знает что еще, — но, уж точно, мы будем мертвы. Улавливаешь пока?

Валентин опустил голову, хмыкнув.

— До этого места и идиот уловит. В чем суть?

— Либо мы не падем жертвой мелкой проблемы. В этом случае мы переживем войну. И что тогда? Вот это и есть настоящая проблема — большая проблема, — потому что именно она требует настоящего размышления и годы на решение.

Валентин снова хмыкнул.

— Выйдем в отставку на пенсию, что же еще? Если генерал будет еще жив, он и премию хорошую даст. Каждому хватит, чтобы завести ферму где-нибудь в…

— Во Фракии? — Анастасий снова издал рокочущий смешок. — Даже не ты, Валентин! И уж тем более не я, наполовину грек, склонный к высшим помыслам. Ты и вправду хочешь остаток жизни разводить свиней?

С другой кровати доносилась тишина.

— И что такого захватывающего в этом потолке? — Одна из огромных рук обвела комнату. — Посмотри на все остальное. Мы в комнатах для прислуги — старых комнатах для прислуги, в задней части дворца, — и все равно здесь шикарнее, чем в доме самого богатого крестьянина во Фракии.

— И что?

— А то, что зачем довольствоваться хижиной, когда можно уйти на покой в нечто подобное?

Анастасий теперь внимательно наблюдал за Валентином. Видел, как его глаза не отрываются от потолка, а жилистая грудь вздымается и опускается с каждым вдохом.

— Ладно, — наконец сказал Валентин. — Ладно. Я думал об этом. Но…

— Почему нет? Кто лучше нас? Ты же знаешь, как на это посмотрят эти индусы. Ну, те, что из подходящего сословия. Девушек спасли из борделя. Отца ребенка никто не знает. Безнадежно осквернены, обе. И ребенок тоже.

При последней фразе Валентин нахмурился.

Еще веселее, видя эту гримасу, продолжил Анастасий:

— Но мы-то просто фракийские солдаты. Какое нам дело до этой чуши? И — что важнее — кто может быть лучшим тестем, чем пешва Андхры?

Валентин нахмурился еще сильнее.

— С чего ты взял, что он согласится? С их точки зрения, мы осквернены не меньше, чем девушки.

— Вот именно! Это я и имел в виду, когда говорил, что нужно рассмотреть онтологические аспекты дела. А еще важнее, подумай вот о чем: кто осмелится оскорбить девушек — или ребенка, — когда у них такой отец, а мы — мужья?

Анастасий безмятежно ждал. Не прошло и минуты, как хмурый взгляд Валентина исчез, и на его месте появилась улыбка, которая за эти годы наводила ужас на многих. Та самая худая, абсолютно убийственная, хищная ухмылка.

— Немногие. И те будут мертвы. Очень быстро.

— Вот видишь?

Так же легко и быстро, как он умел, когда хотел, Валентин уже сидел прямо.

— Ладно. Мы это сделаем.

Анастасий слегка склонил голову.

— Никаких проблем с философской стороной вопроса?

— Какого черта это…

— Ребенок — бастард, а девушка — бывшая шлюха со шрамом на лице от сутенера. Если для тебя что-то из этого проблема, я возьму ее себе, а ты можешь взять другую сестру, Лату.

Валентин зашипел.

— Ты, черт возьми, держись подальше от Дхрувы.

— Полагаю, нет, — невозмутимо сказал Анастасий. — Договорились. Видишь, как все просто, когда применяешь философские рассуждения?

Река Нармада, в северном Декане

Господин Дамодара натянул поводья и выпрямился в седле. Затем небрежно повертел головой из стороны в сторону, словно разминая затекшую шею. Со стороны жест выглядел вполне естественно. Они уже несколько часов ехали вдоль реки Нармады, внимательно высматривая любые признаки засады маратхов.

На самом деле шея у него и впрямь затекла, и движение было приятным. Но настоящая причина, по которой Дамодара это сделал, заключалась в том, чтобы убедиться, что никого нет в пределах слышимости.

Их и не было. Ни двадцати раджпутов, служивших его личной охраной, которые теперь тоже остановили своих коней, ни уж тем более тысячи или около того всадников, следовавших за ними. А главное, три жреца Махаведы, которых Нанда Лал велел сопровождать Дамодару сегодня, отстали по меньшей мере на сотню ярдов. Когда патруль только выехал, жрецы ехали сразу за Дамодарой и Шангой. Но долгая поездка — был уже ранний полдень — утомила их. Они не были раджпутскими всадниками, привыкшими проводить в седле целые дни.

— Скажи мне, Рана Шанга, — тихо произнес он.

Царь раджпутов, сидевший на коне рядом с ним, нахмурился.

— Сказать что, господин? Если вы о возможности засады маратхов, то ее нет. Я это предсказал еще до того, как мы покинули Бхаруч. Рао играет в выжидательную игру. Как и я бы на его месте.

Полководец малва потер шею.

— Я не об этом, и ты это знаешь. Я сказал тебе сегодня утром, что прекрасно понимаю: этот патруль — пустая трата времени и сил. Я приказал его отправить — как ты прекрасно знаешь, — чтобы Нанда Лал от меня отвязался. Снова.

Шанга тонко улыбнулся.

— Приятно от него отделаться, не правда ли? — Он наклонился и погладил своего коня. С его длинной рукой это было легко. — Признаюсь, общество лошадей я и сам предпочитаю обществу шпионов.

Дамодара усмехнулся бы, если бы вид этой длинной и очень сильной руки, гладящей раджпутского коня, не напомнил ему о суровой реальности. О раджпутах и их лошадях… и о династии малва и ее шпионах.

— Время пришло, Шанга, — тихо, но твердо произнес он. — Говори.

Раджпут продолжал гладить коня, снова нахмурившись.

— Господин, я не…

— Ты знаешь, о чем я. Я уже поднимал этот вопрос, и не раз. — Дамодара вздохнул. — Пожалуй, слишком тонко, признаю.

Это вызвало на суровом лице раджпута мимолетную улыбку. Мгновение спустя Шанга и сам вздохнул.

— Ты хочешь знать, почему я, казалось, не слишком горевал в последние месяцы. — Улыбка снова мелькнула и исчезла. — И мои ссылки на философские утешения тебя больше не удовлетворяют.

— Не в обиду будь сказано, царь Раджпутаны, но философ из тебя такой же, как из тигра. — Дамодара фыркнул. — Вернее будет сказать, у тебя философия тигра. И ведешь ты себя не как тигр. Уж точно не как разъяренный тигр.

Шанга ничего не ответил. Все так же поглаживая коня, он обводил взглядом горы Виндхья, что тянулись параллельно реке с северной стороны. Словно высматривал признаки засады.

— К счастью, — продолжил Дамодара, — не думаю, что Нанда Лал что-то подозревает. Он тебя недостаточно хорошо знает. А я знаю — и мне нужно знать. Я… не могу больше ждать. Для меня это становится слишком опасно. Я это чувствую.

Лицо царя раджпутов по-прежнему выражало лишь задумчивую хмурость, но Дамодара был совершенно уверен, что тот его понял. Шанга держался как можно дальше от внутренних дел империи малва, не касавшихся войны. Но он не был дураком и, будучи сам царем, знал законы политических интриг. Он также был одним из немногих, не принадлежавших к династии малва, кто общался напрямую со скрытым повелителем империи. Или повелительницей, если судить по внешней оболочке.

— Я не думаю, что моя семья мертва, — наконец очень тихо произнес Шанга. — Я не уверен, но…

Дамодара закрыл глаза.

— Как я и подозревал.

Он чуть не добавил: «как я и боялся». Но не добавил, потому что Рана Шанга стал ему так близок, как Дамодара никогда не позволял приближаться ни одному человеку, и он не желал раджпуту этого ужасного горя.

Даже если это отсутствие горя, скорее всего, означало, что скоро самому Дамодаре предстоит оплакивать потерю собственной семьи.

— Нарсес, — пробормотал он, почти прошипев слово. Он открыл глаза. — Да?

Шанга кивнул.

— Я не уверен, пойми. Но… да, господин. Я думаю, Нарсес их увез. А потом подделал улики резни.

Дамодара нахмурился.

— Подделал часть улик, ты хотел сказать. На месте было полно мертвых йетайцев.

Шанга пожал плечами.

— А как еще Нарсесу что-то подделывать? Он опасен, как кобра. Очень старая и мудрая кобра.

— Это так, — согласился Дамодара. — Я часто думал, что держать его на службе — все равно что завести кобру для охраны собственных покоев.

Он снова потер шею.

— С другой стороны, мне нужен такой охранник. Я думаю.

— О да. Нужен. — Шанга оставил свое бессмысленное разглядывание гор Виндхья и повернул голову на запад, в сторону Бхаруча. — Куда вероятнее, что тебя подкараулит там Нанда Лал, чем здесь Рагунат Рао.

Поскольку Дамодара давно пришел к тому же выводу, он промолчал. Да и не было нужды. Между ним и Раной Шангой почти не осталось секретов. Они вместе прошли походами через Среднюю Азию и Месопотамию, выигрывая каждое сражение, даже против Велисария. И все равно проиграли кампанию — не по своей вине, а потому что империя малва их подвела.

В перевернутом мире империи малва его достижения ставили его в большую опасность, чем поражение. Малва во многих отношениях боялась превосходных полководцев больше, чем плохих.

— Мы возвращаемся в Бхаруч, — объявил Дамодара. — Этот патруль бессмыслен, и я бы предпочел добраться до города до наступления ночи.

Шанга кивнул. Он было начал разворачивать коня, но помедлил.

— Господин. Помните. Я дал клятву.

* * *

Когда Шанга уехал, Дамодара угрюмо уставился на реку. Раджпуты и их проклятые священные клятвы.

Но эта мысль пришла скорее по привычке. Дамодара знал, как обойти клятву вечной верности, которую раджпуты принесли императору малва. Он придумал это давно — и ему не понадобились никакие намеки Нарсеса.

Все было совершенно очевидно, если человек был готов поставить все на один дерзкий ход. Проблема была в том, что, если не считать военной тактики, Дамодара по натуре был человеком осторожным и консервативным.

Проклятый Нарсес!

Эту мысль Дамодара тоже через мгновение отбросил как простую старую привычку. Да, римский евнух им манипулировал, и делал это безжалостно — и исключительно в своих собственных целях. Но факт оставался фактом: поступая так, он, вероятно, был мудрее, чем Дамодара со своими колебаниями. Можно ли проклинать человека, который манипулирует тобой в твоих же собственных интересах?

Конечно, можно — и Дамодара сделал это снова. Проклятый Нарсес!

Но… оставалась Малва. Малва и ее тайный правитель. Величайшая, могущественнейшая — и, уж конечно, самая ядовитая — кобра в мире. По сравнению с ней даже Нарсес был мелкой угрозой.

И вот, наконец, на пыльной дороге у реки Нармада величайший полководец малва принял решение, которое зрело долгие годы.

* * *

Многое сошлось в этом решении.

Во-первых, он знал, что, если ничего не предпримет, окажется в ловушке. По оценке Дамодары, если Малва выиграет войну, его самого устранят как слишком опасно способного. Однако, скорее всего — другая оценка, в которой он был все более уверен, — война выиграна не будет. В этом случае Дамодара разделит общую участь гибнущей династии.

Во-вторых, его страхи за семью. Любой из этих двух исходов — уж точно первый — привел бы и к их гибели. В случае победы римлян, Дамодара не думал, что победители станут преследовать его семью. Но это ничего не значило. В хаосе рушащейся империи малва по всей Индии непременно вспыхнули бы мятежи — и все они были бы смертельно опасны для любого, кто связан с династией малва. Вероятность того, что жена и дети Дамодары переживут эту бойню, была почти нулевой.

В-третьих, и наконец — и в некотором смысле, это было важнее всего, — Дамодаре до смерти надоел тайный властитель малва. Оглядываясь на прожитые годы, он теперь видел, что этот сверхчеловеческий интеллект из будущего был…

Идиотом. Зверем и чудовищем тоже. Но прежде всего — просто надменным, пустоголовым, слюнявым идиотом.

Дамодара вспомнил свой единственный разговор с Велисарием и размышления римского полководца о безрассудстве погони за совершенством. Тогда он подумал, что согласен с римлянином. Теперь он был в этом уверен.

Итак, он принял решение.

К черту всех новых богов и их замыслы.

Он мог бы добавить: «К черту Малву». Но, учитывая его будущие перспективы — если они у него вообще были, — это было бы совершенно абсурдно. С этого момента Дамодара и его семья могли выжить, лишь поскольку он сам был Малва.

Остаток пути до города он убеждал себя в этой мысли. Это было нелегко. Внутреннее ядро Дамодары, которое хранило его рассудок с самого детства, всю дорогу смеялось над ним.

* * *

Как только патруль вернулся в Бхаруч, сразу после заката, Дамодара немедленно отправился в покои Нарсеса. Полководец малва не пытался скрыть своих передвижений. Нанда Лал наверняка приставил к нему шпионов, ну и что? Дамодара регулярно советовался с Нарсесом и всегда делал это открыто. Начать красться теперь — значило бы вызвать подозрения.

— Да, господин? — спросил Нарсес, учтиво проводив Дамодару во внутренние покои, где они всегда вели свои беседы. В этих покоях шпионы Нанды Лала наверняка ничего бы не подслушали. — Вина? Еды?

Старый евнух указал на стоявшее рядом кресло, самое роскошное в покоях.

— Прошу, садитесь.

Дамодара не обратил на него внимания. Он пристально изучал третьего человека в комнате — ястреболицего убийцу по имени Аджатасутра, который был ближайшим сподвижником Нарсеса со времен провала восстания Ника в Константинополе.

— Мне попросить его удалиться, Нарсес? — резко спросил Дамодара.

Вопрос заставил комнату замереть. Лицо Нарсеса напряглось, а на губах убийцы — что было, пожалуй, странно — мелькнула легкая улыбка.

Дамодара ждал. И ждал.

Наконец Нарсес ответил:

— Нет, господин, полагаю, не стоит. Аджатасутра может ответить на все ваши вопросы. Собственно, даже лучше, чем я, потому что…

— Он был там. Да. — Дамодара не отрывал взгляда от убийцы. — Мой следующий вопрос. Нужно ли мне просить его удалиться?

Впервые с тех пор, как он вошел в комнату, он взглянул на Нарсеса.

— А может, мудрее будет позвать Рану Шангу? Для моей же защиты.

Заметив, как Нарсес поморщился, Дамодара коротко хохотнул.

— Не горите желанием, я погляжу? Так я и думал. — Он снова перевел взгляд на убийцу. — Что ж. Тогда, может, троих других раджпутов.

Тонкая улыбка Аджатасутры стала шире.

— Если среди них не будет Джаймола или Удая, я бы советовал четверых. А пятеро — еще мудрее. Однако…

Аджатасутра плавно соскользнул с кресла. Затем, к удивлению полководца малва, опустился на одно колено. Словно из ниоткуда в его руке появился кинжал. Легко перевернув его и держа теперь за острие, Аджатасутра положил клинок на вытянутое левое предплечье, протягивая рукоять Дамодаре.

— Нет нужды в раджпутах, владыка Малвы. — В голосе убийцы не было и тени юмора, улыбка исчезла. — Этот клинок к вашим услугам. Я верой и правдой служил Малве с отрочества. И никогда моя служба не была столь верной, как сейчас.

Дамодара с мгновение изучал его. Требовалось быстрое решение.

Он его принял. Затем протянул руку и едва коснулся рукояти кинжала кончиками пальцев.

— Оставь оружие себе. А теперь, Аджатасутра, расскажи мне о моей семье. И о семье Раны Шанги.

Нарсес слегка ерзал. С такой же тонкой улыбкой, как только что у убийцы, Дамодара пробормотал:

— Я, пожалуй, постою. А вот вам, может, стоит сесть. Отведайте еды. Вина. Теперь, когда клинок убийцы присягнул мне, это может оказаться ваша последняя трапеза.

Аджатасутра рявкнул смешком.

— Ха! Что старому крокодилу шею резать. Мне потом час придется лезвие как следует точить.

Нарсес свирепо на него посмотрел. Но все же сел — и налил себе вина. Еды не взял. Видимо, аппетит пропал.

* * *

К тому времени, как убийца закончил свой отчет и ответил на все вопросы Дамодары, полководец малва уже сидел в роскошном кресле. Сидел, откинув голову на спинку и уставившись в потолок.

— Охраняемый самим Мангустом, не меньше, — пробормотал он. — Наставник по оружию у раджпутского принца, не меньше. Нарсес, будь это сказка, рассказанная мне каким-нибудь бахарем, я бы выгнал его за профнепригодность.

Нарсес благоразумно промолчал.

Дамодара потер ладонью лицо. Когда-то и ладонь, и лицо были пухлыми. Два года походов согнали с полководца большую часть жира. И не только его.

— В тот миг, как я сделаю ход, моя семья — и семья Шанги тоже, как только их обнаружат, — считай, покойники. Могу я предположить, что среди всех этих невероятно хитроумных планов вы уделили хоть какое-то внимание этой проблеме?

Хоть это и было почти незаметно, Дамодара почувствовал, как Нарсес расслабился. И было отчего. Последний вопрос ясно давал понять, что эту ночь он переживет.

— Куда больше, чем «какое-то». Во-первых, при всем уважении, господин, неправда, что «в тот миг, как вы сделаете ход», что-то случится. Каушамби в сотнях миль отсюда, за горным хребтом. Великая Госпожа Сати и основная армия малва — в Пенджабе, еще дальше.

— Телеграф, — отрезал Дамодара. — А теперь еще и новое радио.

— Семеро из девяти телеграфистов в Бхаруче — мои люди. На случай, если на дежурстве окажется восьмой или девятый, у меня наготове люди, чтобы перерезать провода. Я бы, конечно, предпочел этого не делать. Сам этот факт станет сигналом, что что-то неладно. Они не подумают о мятеже, скорее о мародерах-маратхах. Но на разведку вышлют патруль.

Дамодара нетерпеливо махнул рукой.

— С патрулями разберутся мои раджпуты. Но я бы тоже предпочел обойтись без этой маленькой проблемы.

Нарсес взглянул на Аджатасутру.

— Мне нужно лишь знать день, — спокойно сказал убийца. — Даже не день. Хватит и трехдневного промежутка. Нанда Лал, разумеется, заподозрит неладное в связи с этими несчастными случаями, но у него не будет времени что-либо предпринять.

Дамодара кивнул.

— Три дня я могу обеспечить. Но остается радио.

Нарсес улыбнулся.

— Радиостанцию охраняют йетайцы. Особый отряд, отобранный Тораманой и находящийся под его личным командованием.

Дамодара опустил взгляд с потолка.

— Торамана… — задумчиво произнес он. — Несмотря на его скорую женитьбу на Индире, сводной сестре Раны Шанги, можем ли мы ему доверять?

— Доверять? — Нарсес пожал плечами. — Нет, конечно. Единственная настоящая верность Тораманы — это его собственное честолюбие. Но вот ему-то мы можем доверять.

Дамодара нахмурился.

— Почему ты так уверен, что честолюбие приведет его к нам? Нанда Лал осознает последствия женитьбы Тораманы на раджпутской принцессе не хуже нас. И все же он, кажется, полностью уверен в верности Тораманы. Даже до такой степени, что настаивает, чтобы я ставил Тораману во главе городской охраны всякий раз, как покидаю Бхаруч.

— Господин… — Нарсес замялся. — Простите меня, но в вас все еще слишком много от малва.

— В смысле?

— В том смысле, что вы все еще немного заражены — простите за выражение — этой бездумной спесью малва. Ваша династия слишком долго и слишком легко была у власти, и с…

Евнух оборвал фразу. На миг его глаза, казалось, дрогнули, словно он хотел взглянуть на Аджатасутру, но сдержался.

Дамодара понял значение этого легкого движения глаз. Нарсес, помимо Раны Шанги и Велисария, был единственным человеком не из династии малва, кто имел прямой контакт с Линком — кибернетическим организмом, тайным властителем империи малва и источником ее высшей силы.

И — да, ее высшей спеси.

Дамодара на мгновение задумался над словами Нарсеса. Затем решил, что евнух, вероятно, прав. Было бы в высшей степени иронично, если бы династия, возвышенная и удерживаемая у власти сверхчеловеческим интеллектом, в итоге пала из-за того, что та же самая сила сделала саму династию глупой.

Не столько глупой, пожалуй, сколько слепой. Нанда Лал, например, был чрезвычайно умен. Но он так долго был так могуществен и так страшен, что ослеп и перестал замечать, что в мире есть и другая сила — и что не все его боятся.

— Каковы условия Тораманы? — резко спросил он. — И не раздражай меня, делая вид, что вы еще это не обсуждали. Твоя жизнь все еще висит на волоске, Нарсес.

— Ничего сложного. Высокий пост для себя, разумеется. Признание его связей с раджпутами через предстоящий брак. Кроме того, хоть он и не ждет, что йетайцы сохранят свои особые привилегии, он хочет гарантий, что их не подвергнут гонениям.

Дамодара склонил голову набок.

— Не думал, что его это будет волновать, если им движет исключительно честолюбие.

Нарсес на мгновение смутился.

— Господин, сомневаюсь, что найдется хоть один человек, которым движет исключительно честолюбие. — Его губы скривились. — Даже мной.

Заговорил Аджатасутра:

— У Тораманы все еще есть клановые узы, господин. Они не слишком его тяготят, это правда, но они существуют. Кроме того… — Убийца повел плечами — движение было слишком легким, чтобы счесть его полноценным пожатием. — Если йетайцев решат уничтожить, как долго продержится в фаворе один-единственный йетайский полководец? Независимо от его формального поста.

— Верно. — Дамодара некоторое время обдумывал проблему. В покоях стояла тишина.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Было бы смешно говорить, что я в восторге от твоего плана. Но… он кажется не хуже любого другого. Остается Рао и его маратхи.

Теперь, когда разговор вернулся к войне — предмету, в котором Дамодара был знатоком, — полководец малва выпрямился.

— Нужно три вещи. Во-первых, мне нужно вывести армию из Бхаруча. Одно дело — начать восстание…

— Прошу вас, господин! — прервал его Нарсес, поднимая руку. — Восстановление законного императора в его правах. — Он небрежно махнул рукой. — Уверяю вас, у меня есть вся необходимая документация — не здесь, конечно, — чтобы удовлетворить любого ученого мужа в этом вопро-се.

Дамодара уставился на него. Лицо евнуха было безмятежным, уверенным, непоколебимым. Судя по всему, Нарсес считал, что говорит чистую правду.

Полководец рявкнул смешком.

— Вот как! Прекрасно. Так вот, как я говорил, одно дело — начать… кхм… восстановление с армией в поле. Солдаты в строю, офицеры во главе. И совсем другое — пытаться провернуть это здесь, когда люди разбросаны по всему городу на постой.

Нарсес кивнул. Аджатасутра тоже.

— Во-вторых — что прямо из этого следует, — мне нужно выманить Рао.

Нарсес скривился.

— Господин, даже если вам удастся вытащить Рао из Деогхара… потери… вам ведь нужна армия в целости и сохранности…

— О, замолчи, старый интриган. Оставь военные дела мне. Я сказал «выманить». Я не говорил о сражении. Во-первых, потому что мне нужен этот предлог, чтобы вывести всю армию из Бхаруча. Во-вторых, потому что мне нужно будет быстро договориться с маратхами. Я не могу начать новую войну, не закончив эту.

Услышав легкое покашливание Аджатасутры, Дамодара посмотрел на него.

Убийца покачал рукой.

— Поединок. Рао против Раны Шанги. Вся Индия годами ждет, чтобы снова увидеть этот бой.

Нарсес нахмурился.

— Какого черта…

— Тихо, Нарсес. — Дамодара на мгновение задумался. — Да… Это вполне может сработать. — Он пристально посмотрел на Аджатасутру. — С правильным посланником, разумеется.

Несмотря на приказ, Нарсес больше не мог сдерживаться.

— Какого черта Рао будет настолько глуп, чтобы принять такое идиотское предложение, как… — Челюсти евнуха почти буквально захлопнулись. — А, — заключил он.

На лице Аджатасутры появилась тонкая улыбка.

— Никто никогда не говорил, что Рагунат Рао глуп. В этом-то и вся суть. — Он слегка кивнул Дамодаре. — Я передам послание.

— Ты понимаешь…

— Да, господин. Ничего нельзя говорить напрямую. Рао поступит, как сочтет нужным.

Дамодара кивнул.

— Достаточно хорошо. Если не сработает, так тому и быть. Теперь третье, что мне нужно. Когда придет время, мы должны будем немедленно закрепиться в Бхаруче. Осады я тоже позволить себе не могу. Как только восстание — кхм, восстановление — начнется, мне придется пересечь горы Виндхья и немедленно идти на Каушамби. Если я не смогу добраться до столицы и взять ее до того, как прибудет Сати с теми силами, что она приведет из Пенджаба, шансов не будет. Даже у меня, не говоря уже о моей семье.

Нарсес нахмурился.

— Господин, я уверен, что смогу вывезти вашу семью из Каушамби до того, как император Шандагупта — кхм, лжеимператор — заметит их исчезновение. Зачем рисковать поспешным штурмом города? Оборона Каушамби — величайшая в мире.

— Не учи меня воевать, шпион, — ровным голосом произнес Дамодара. — Не смей. Ты думаешь, я должен поднять восстание — давай называть вещи своими именами, а? — в одной из провинций. И что потом? Годы гражданской войны, которая разорвет империю на куски, пока римляне и персы будут ждать, чтобы подобрать обломки. Которых будет немного.

Дамодара потер лицо.

— Нет. Я так и не смог забыть Ранапур. Иногда я просыпаюсь посреди ночи в дрожи. Я не обрушу на Индию двадцать Ранапуров.

— Но… господин…

— Довольно! — Дамодара поднялся на ноги. — Пойми вот что, Нарсес. Что может сделать полководец, не может император. Я либо преуспею, либо потерплю неудачу, но сделаю это как император. Дальнейших обсуждений на этот счет не будет.

— Уймись, старик, — холодно пробормотал Аджатасутра.

Он поднялся и низко поклонился Дамодаре.

— Владыка Малвы. Давайте сделаем это как убийцы, а не как палачи.

Харк, на берегу Персидского залива

— Не могу, — твердо сказал Дриопий. Анна сверкнула на него глазами, но римский чиновник, управлявший великим портовым городом Харк, остался совершенно невозмутим. Следующие его слова были произнесены терпеливым тоном человека, обращающегося к непослушному ребенку.

— Госпожа Саронит, если я позволю вам продолжать этот… — он запнулся, очевидно, подыскивая слово менее грубое, чем «безумный», — …своенравный ваш проект, это будет стоить мне карьеры.

Он взял со стола в своем кабинете письмо.

— Это от вашего отца. Он требует, чтобы вас под конвоем вернули в Константинополь.

— Мой отец не имеет надо мной власти!

— Да, не имеет. — Дриопий покачал головой. — Но ваш муж Калоподий — имеет. Без его разрешения я просто не могу позволить вам продолжать. И уж точно не могу выделить корабль, чтобы доставить вас в Бароду.

Анна стиснула челюсти. Ее взгляд метнулся к окну. Отсюда гавань не была видна, но она легко могла ее себе представить. Римские солдаты, которые почти официально арестовали ее, когда она со своим небольшим отрядом прибыла в великий портовый город Харк на Персидском заливе, провели ее мимо по пути во дворец Дриопия.

На миг, в порыве отчаяния, она подумала воззвать к персам, которые теперь официально контролировали Харк. Но мысль умерла, едва родившись. Арийцы были еще строже римлян в том, что касалось независимости женщин. Кроме того…

Дриопий, казалось, прочел ее мысли.

— Должен заметить, что все судоходство в Харке подчиняется римскому военному праву. Так что пытаться действовать в обход меня бессмысленно. Ни один капитан все равно не возьмет ваших денег. Не без разрешения, выданного моей канцелярией.

Он бросил письмо отца обратно на стол.

— Мне жаль, но другого выхода нет. Если вы желаете продолжать, вам придется получить разрешение мужа.

— Он на самом верху Инда, — сердито сказала она. — И телеграфной связи между нами нет.

Дриопий пожал плечами.

— Да, нет, — и пройдет еще немало времени, прежде чем заработает новая радиосистема. Но есть телеграфная линия между Бародой и Железным Треугольником. И к этому времени, возможно, уже достроена новая линия, соединяющая Бароду с гаванью в Чахбехаре. Вам все равно придется ждать, пока я смогу отправить туда корабль — и еще один, чтобы привезти ответ. А это будет небыстро, теперь, когда начался зимний муссон. Мне придется использовать галеру, когда первая будет уходить, — и я не собираюсь отправлять галеру только ради этого.

Мысли Анны лихорадочно заработали. По пути вниз по Евфрату Иллус объяснил ей логику путешествий между Месопотамией и Индией. Времени у него на это было предостаточно. Речное плавание по Месопотамии до порта Харк заняло гораздо больше времени, чем ожидала Анна, в основном из-за бесконечных задержек, вызванных персидскими чиновниками. Она рассчитывала быть в Харке к концу октября. Вместо этого была уже середина декабря.

В сезон зимних муссонов, который начинался в ноябре, парусным судам было невозможно добраться до Бароды. Однако, пользуясь относительно защищенными водами Залива, они могли дойти до Чахбехара — именно поэтому римские войска в Индии так усердно трудились над прокладкой телеграфной линии, соединяющей Чахбехар с Индом.

Так что, если бы она смогла добраться хотя бы до Чахбехара… Ей все равно пришлось бы ждать, но если бы разрешение Калоподия пришло, она бы не теряла недели здесь, в Месопотамии.

— Тогда позвольте мне отправиться хотя бы до Чахбехара, — настояла она.

Дриопий нахмурился. Анне пришлось сдержаться, чтобы не закричать от досады.

— Возьмите меня под стражу, если хотите!

Дриопий вздохнул, опустил голову и провел пальцами по редеющим волосам.

— Он вряд ли согласится, — тихо проговорил он.

— Он мой муж, а не ваш, — заметила Анна. — Вы не знаете, о чем он думает. — Она не сочла нужным добавлять: «Как, впрочем, и я».

Не поднимая головы, Дриопий усмехнулся.

— Ваша правда. С этим юношей никогда не знаешь, чего ждать.

Он поднял голову и внимательно ее изучил.

— Вы что, так в него влюблены? Раз готовы лезть в пасть величайшей войны в истории?

— Он мой муж, — ответила она, не зная, что еще сказать.

Он снова усмехнулся.

— Вы мне немного напоминаете Антонину. Или Ирину.

Анна на мгновение растерялась, но потом поняла, что он говорит о жене Велисария и бывшей главе шпионской службы Римской империи, Ирине Макремболитиссе. Обе теперь были знамениты. Одна из них даже сама стала царицей.

— Я не знакома ни с одной из них, — тихо сказала она. Это была чистая правда, хоть она и прочла все, что когда-либо было написано Макремболитиссой. — Так что не мне судить.

Дриопий еще немного поизучал ее. Затем его взгляд переместился на ее телохранителей, стоявших в самом дальнем углу.

— Слышали?

Иллус кивнул.

— Вам можно доверять? — спросил он.

Плечи Иллуса дрогнули, будто он сдерживал смех.

— Не в обиду, господин, но если это стоит вашей карьеры, представьте, какую цену заплатим мы. — Его тон стал серьезным: — Мы проследим, чтобы она, кхм, не сбежала самовольно.

Дриопий кивнул и снова посмотрел на Анну.

— Хорошо. До Чахбехара.

* * *

По дороге в гостиницу, где Анна сняла комнаты, Иллус покачал головой.

— Если Калоподий скажет «нет», ты же понимаешь, что зря потратишь уйму времени и денег.

— Он мой муж, — твердо ответила Анна. Не зная, что еще сказать.

* * *

Железный Треугольник

Когда генерал дочитал послание Анны и сопроводительную записку от Дриопия, он пригласил Калоподия сесть за стол в командном бункере.

— Я знал, что ты женат, — сказал Велисарий, — но не знаю никаких личных подробностей. Так что рассказывай.

Калоподий замялся. Он очень не хотел впутывать генерала в мелочи своей личной жизни. В наступившей в бункере тишине Калоподий слышал артиллерийскую канонаду. Как и днем, и ночью, уже много недель подряд, малвы, осаждавшие Железный Треугольник, обстреливали римские укрепления, а римские артиллеристы отвечали контрбатарейным огнем. Судьба мира решится здесь, в Пенджабе, думал Калоподий, где-то в течение ближайшего года. А вместе с ней и все будущее человечества. Казалось абсурдным — даже чудовищным — тратить время римского полководца…

— Рассказывай, — повторил Велисарий. При всей мягкости этих слов Калоподий легко уловил в них приказ.

И все же он колебался.

Велисарий усмехнулся.

— Не робей, юноша. На это я могу найти время. Право же… — Калоподий скорее почувствовал, чем увидел, легкий жест, которым генерал выразил некую ироничную усталость. — Я с удовольствием послушаю, Калоподий. Война — лишь средство, а не цель. И моей душе пойдет на пользу для разнообразия поговорить о целях.

Этого было достаточно, чтобы сломить сопротивление Калоподия.

— Я, право, не очень хорошо ее знаю, господин генерал. Мы были женаты совсем недолго, прежде чем я уехал, чтобы присоединиться к вашей армии. Это был…

Он с трудом подбирал слова. Велисарий подсказал их.

— Брак по расчету. Твоя жена из рода Мелиссенов.

Калоподий кивнул. Своим обостренным слухом он уловил легкий шорох — генерал почесывал подбородок, как он часто делал, когда размышлял.

— Прославленный род, — констатировал Велисарий. — Один из немногих сенаторских родов, которые действительно могут похвастаться древней родословной, не платя писцам за подделку исторических записей. Но род, который переживает финансовые трудности.

— Отец говорил, что у них и горшка не останется, чтобы в него помочиться, если кредиторы и впрямь нагрянут. — Калоподий вздохнул. — Да, господин генерал. Прославленный род, но ныне обедневший. В то время как моя семья, как вы знаете…

— Сарониты. Несказанно богаты, но с родословной, которую приходится изрядно подправлять.

Калоподий усмехнулся.

— Загляни на три поколения назад, и там одни простолюдины. Не в официальных записях, конечно. Мой отец может позволить себе множество писцов.

— Это объясняет твое невероятное образование, — задумчиво произнес Велисарий. — Я немного удивлялся. Немногие молодые аристократы так владеют словом и искусствами.

Калоподий услышал, как скрипнул стул, когда генерал поднялся. Затем — как он начал расхаживать по комнате. Это была еще одна из привычек Велисария, когда он был погружен в раздумья. Калоподий много раз слышал это за последние недели. Но он был немного удивлен, что генерал уделяет этой проблеме такое же внимание, как вопросам стратегии или тактики.

— Впрочем, это логично, — продолжил Велисарий. — При всем внешнем блеске — и не думай, что персы не отпускают по этому поводу едких замечаний, — римская аристократия закрывает глаза на низкое происхождение, если «аристократ» богат и хорошо образован. Особенно — как ты — в грамматике и риторике.

— Я могу ввернуть по три отсылки к Гомеру и Библии в любое предложение, — усмехнувшись, сказал Калоподий.

— Я заметил! — рассмеялся генерал. — Та официальная история моих походов, что ты пишешь, сойдет и за комментарии к Гомеру и Библии. — Он на мгновение замолчал. — Однако я заметил, что ты не делаешь этого в своих «Донесениях для армии».

— Это было бы бесполезно, — пожав плечами, сказал Калоподий. — Даже хуже. Я пишу их для поднятия боевого духа солдат, а большинство из них эти отсылки только запутают. Кроме того, это ведь, по сути, ваши донесения, а не мои. А вы так не говорите, уж точно не с солдатами.

— Это не мои донесения, юноша. Они твои. Я их одобряю, это правда, но пишешь их ты. И когда мой сын зачитывает их в Сенате, Фотий представляет их как донесения Калоподия, а не мои.

Калоподий от удивления потерял дар речи.

— Ты не знал? Моему сыну одиннадцать лет, и он весьма начитан. И поскольку он — император Рима, пусть даже реальная власть все еще у Феодоры, он настаивает на том, чтобы самому читать их Сенату. Ему очень нравятся твои донесения. В последнем письме он мне сказал, что это единственное из того, что он читает, что не нагоняет на него смертную скуку. Его наставники, конечно, не одобряют.

Калоподий все еще молчал. Велисарий снова рассмеялся.

— Ты весьма знаменит, парень. — Затем, тише, почти с грустью: — Я не могу вернуть тебе зрение, Калоподий. Но я могу дать тебе славу, за которой ты ко мне пришел. Я обещал.

Он снова зашагал по комнате.

— На самом деле, если я не ошибаюсь, эти твои «Донесения» однажды — через много веков — будут цениться выше, чем твоя официальная история войны. — Калоподий услышал очень тихий звук и догадался, что генерал поглаживает грудь, где в мешочке покоился самоцвет из будущего по имени Эйд. — У меня есть надежный источник, который говорит, что историки будущего предпочтут прямое повествование цветистой риторике. И, по моему мнению, по крайней мере, ты пишешь прямое повествование даже лучше, чем сыплешь классическими аллюзиями.

Стул скрипнул, когда генерал снова сел.

— Но вернемся к насущной проблеме. По сути, твой брак был устроен, чтобы поднять престиж твоей семьи и обеспечить Мелиссенам — разумеется, негласно — финансовую поддержку. Как вы, кстати, поступили с приданым?

Калоподий пожал плечами.

— Я не уверен. Моя семья так богата, что приданое не имеет значения. Для вида Мелиссены предоставили большое. Но я подозреваю, отец одолжил им деньги на приданое, а затем устроил так, чтобы поправить финансовое положение Мелиссенов, связав их состояние с нашим. — Он прокашлялся. — Все очень негласно, разумеется.

Велисарий сухо усмехнулся.

— Очень негласно. И как Мелиссены на все это отреагировали?

Калоподий беспокойно заерзал на стуле.

— Неважно, как и следовало ожидать. Я впервые встретил Анну через три дня после того, как отец сообщил мне о предстоящем браке. Это был один из тех тщательно отрепетированных «неофициальных визитов». Она с матерью приехала на виллу моей семьи близ Никомедии.

— В сопровождении небольшой армии слуг и челяди, не сомневаюсь.

Калоподий улыбнулся.

— Не такой уж и небольшой. Целое войско. — Он прокашлялся. — В тот первый раз они пробыли у нас три дня. Мне было очень неловко. Мать Анны — ее зовут Афинаида — почти не пыталась скрыть своего презрения ко мне и моей семье. Думаю, ее глубоко уязвляло, что из-за финансовых трудностей они вынуждены искать мужа для старшей дочери в менее знатных, но куда более богатых слоях аристократии.

— А сама Анна?

— Кто знает? За те три дня Анна почти не проронила ни слова. Во время различных прогулок по землям поместья Саронитов — боже, вот уж где были дуэньи! — она казалась рассеянной до грубости. Я так и не смог составить о ней какого-то мнения, господин генерал. Она казалась чем-то расстроенной. Была ли то предстоящая свадьба со мной или что-то еще, сказать не могу.

— А тебе было все равно. Будь честен.

— Правда. Я годами знал, что любой мой брак будет заключен исключительно по расчету. — Он пожал плечами. — По крайней мере, моя будущая невеста не была ни дурно воспитана, ни некрасива. На самом деле, насколько я мог тогда судить — а судить было трудно, учитывая тяжелый скарамангий, головной убор и сложный макияж, под которыми она скрывалась, — она казалась весьма привлекательной.

Он снова пожал плечами.

— Что ж, пусть так. Мне было семнадцать, господин генерал. — На мгновение он замялся, поняв, как глупо это прозвучало. В конце концов, сейчас он был всего на год старше, пусть даже…

— Тогда ты был мальчиком, а теперь — мужчина, — вставил Велисарий. — Мир выглядит совсем иначе после года, проведенного в этой бойне. Я знаю. Но тогда…

Калоподий услышал тихий вздох генерала.

— Семнадцать лет. Война с малва занимала все большее место в жизни Римской империи, и мысли такого энергичного юноши, как ты, были устремлены к ратным подвигам, а не к домашнему уюту.

— Да. Я уже все решил. Как только свадьба закончится — ну, и брак будет консуммирован, — я присоединюсь к вашей армии. Я даже не видел причин ждать, чтобы убедиться, что обеспечил наследника. В конце концов, у меня есть три младших брата, и все в добром здравии.

И снова бункер наполнила тишина, и Калоподий услышал приглушенные звуки артиллерийской дуэли.

— Как думаете, поэтому она так на меня рассердилась, когда я сказал ей, что уезжаю? Я, право, не думал, что ей будет до этого дело.

— Вообще-то, нет. Я думаю… — Калоподий услышал еще один тихий шорох, словно генерал взял со стола письма. — Следует учесть вот что. Жена, возмущенная тем, что ее бросили, — или радая избавиться от нежеланного мужа, — вряд ли стала бы так рисковать, чтобы снова его найти.

— Тогда зачем она это делает?

— Сомневаюсь, что она сама знает. В чем, подозреваю, и вся суть. — Он помолчал, потом добавил: — Она, кажется, всего на год старше тебя.

Калоподий кивнул. Генерал продолжил:

— Ты когда-нибудь задумывался, чего хочет от жизни восемнадцатилетняя девушка? Если она, конечно, своенравна, — а судя по всему, твоя Анна именно такова. В конце концов, робкие девицы не срываются в одиночку на поиски мужа посреди зоны боевых действий.

Калоподий ничего не сказал. Мгновение спустя Велисарий усмехнулся.

— Ни на секунду не задумывался, верно? Что ж, юноша, полагаю, пришло время это сделать. И не только ради себя.

Стул снова скрипнул, когда генерал поднялся.

— Когда я сказал, что ничего не знаю о подробностях твоего брака, я немного слукавил. Я ничего не знал о том, что можно назвать «внутренней» стороной дела. Но я знал довольно много о его «внешней» стороне. Этот брак важен для Империи, Калоподий.

— Почему?

Генерал укоризненно цокнул языком.

— Чтобы выиграть войну, мало одной лишь тактики на поле боя, парень. Нужно еще всегда следить за тем, что в будущем назовут «тылом». — Калоподий услышал, как он снова начал расхаживать по комнате. — Не можешь же ты быть настолько наивен. Ты должен знать, что римская аристократия не слишком жалует правящую династию.

— Моя семья жалует, — возразил Калоподий.

— Да. Твоя — и большинство новых богатых родов. Это потому, что их богатство происходит в основном от торговли и коммерции. Война — все эти новые технологии, что дал нам Эйд, — стала для вас благословением. Но со стороны старых землевладельческих родов все выглядит совсем иначе. Ты знаешь не хуже меня — ты должен знать, — что именно эти семьи поддерживали восстание «Ника» несколько лет назад. К счастью, большинству из них хватило ума делать это издалека.

Калоподий невольно поморщился. И то, чего он не хотел говорить, сказал генерал. Усмехаясь, как ни странно.

— Мелиссены были на волосок от ареста, Калоподий. Ареста — всей семьи — и конфискации всего имущества. Будь отец Анны, Никифор, хоть чуточку менее осмотрителен… Правда? Его голова торчала бы на пике на стене Ипподрома, рядом с головой Иоанна Каппадокийского. Единственное, что его спасло, — это то, что он был достаточно осмотрителен — едва-едва, — и то, что Мелиссены — один из полудюжины самых прославленных родов Империи.

— Я не знал, что они были так тесно связаны…

Калоподий почувствовал, как Велисарий пожал плечами.

— Нам удалось сохранить это в тайне. И с тех пор Мелиссены, кажется, отошли от любой открытой оппозиции. Но мы были в восторге — я говорю о Феодоре, Юстиниане, себе и, кстати, Антонине, — когда услышали о твоем браке. Тесная связь с Саронитами неминуемо втянет Мелиссенов в орбиту династии. Особенно с учетом того, что — при всей проницательности твоего отца — они и сами начнут богатеть на новой торговле и производстве.

— Только не говорите им этого! — рявкнул Калоподий. — Такая работа — для плебеев.

— Скоро они запоют по-другому. А Мелиссены очень влиятельны среди старых слоев аристократии.

— Я понимаю вашу мысль, господин генерал. — Калоподий указал на невидимый стол и лежащие на нем письма. — Так что вы хотите, чтобы я сделал? Сказать Анне, чтобы она ехала в Железный Треугольник?

Калоподия поразил звук удара ладони Велисария по столу.

— Дурак! Пора тебе заставить свой блестящий ум поработать над этим, Калоподий. Брак — если он должен получиться — тоже требует грамматики и риторики.

— Я не понимаю, — робко сказал Калоподий.

— Знаю, что не понимаешь. Так ты последуешь моему совету?

— Всегда, господин генерал.

Велисарий усмехнулся.

— Ты уверен в этом больше, чем я! Но… — После минутной паузы: — Ничего ей не приказывай, Калоподий. Отправь Дриопию письмо, в котором объяснишь, что твоя жена имеет твое разрешение принимать решения самостоятельно. И отправь Анне письмо с теми же словами. Я бы посоветовал…

Еще одна пауза. Затем:

— Впрочем, неважно. Это тебе решать.

В наступившей тишине бункер снова наполнился грохотом артиллерии. Казалось, он стал громче.

— А на сегодня этого достаточно, юноша. Мне лучше связаться с Маврикием. Судя по звукам, малвы готовятся к очередной вылазке.

* * *

Калоподий написал письма сразу же после этого, продиктовав их своему писцу. Письмо Дриопию не заняло много времени. Как и письмо Анне, поначалу. Но Калоподий, по причинам, которых он не мог понять, никак не мог найти нужных слов для завершения. Грамматика и риторика казались совершенно бесполезными.

В конце концов, поддавшись смутившему его порыву, он просто написал:

«Поступай, как знаешь, Анна. Что до меня, я бы хотел снова тебя увидеть».

Бхаруч

На следующий день после встречи с Нарсесом Дамодара отправился в покои Нанды Лала, расположенные в другом крыле огромного дворца. Он вежливо ждал у входа разрешения войти. Вежливо, потому что Дамодара теперь официально был Гоптри Декана, а значит, в определенном смысле, весь дворец можно было считать его личной собственностью.

Но хамить не было смысла. Вскоре главный шпион империи малва вышел из своих личных покоев.

— Да, Дамодара? — спросил он, не потрудившись, как обычно, предварить короткую реплику титулом полководца.

Нанда Лал, казалось, дорожил такими мелкими уколами. Это был единственный признак откровенной глупости, который Дамодара когда-либо за ним замечал.

— Я решил выступить против Рао и его мятежников, — объявил Дамодара. — Думаю, в течение месяца.

— Наконец-то! Рад это слышать. Но почему сейчас, после…? — Он не договорил. После того, как ты так долго противился моему совету?

— Армия вполне готова. Не вижу причин ждать, пока мы войдем в самый разгар гарама. Нам и так придется вести кампанию в жару. Но я бы хотел закончить дело, если возможно, до прихода юго-западного муссона.

Темные глаза Нанды Лала поверх бугристого, сломанного носа, которым его много лет назад наградил Велисарий, были устремлены на Дамодару. Взгляд был не то чтобы подозрительным, но очень близко к тому.

— У тебя все еще нет тяжелых осадных орудий, которые, как ты месяцами настаивал, необходимы для взятия Деогхара.

Дамодара снова пожал плечами.

— Я не собираюсь осаждать Деогхар. Я верю, что Рао выйдет из города, чтобы встретить меня на поле боя. Я чувствую, что он стал надменным.

Нанда Лал повернул голову, искоса глядя на Дамодару. Теперь подозрение вышло на поверхность.

— Ты «чувствуешь»? Почему? Мои шпионы не давали таких сведений.

Дамодара решил, что пора покончить с любезностями. Он ответил на косой взгляд шпиона своим собственным — прямым и холодным.

— Ни ты, ни твои шпионы не воины. А я — воин. Поэтому в этом деле я буду руководствоваться своим чутьем, а не твоим.

Он отвернулся, словно безразличный.

— А еще я — Гоптри Декана. Не ты и уж точно не твои шпионы. Решение принято, Нанда Лал. — И небрежно добавил: — Полагаю, ты захочешь сопровождать экспедицию.

— Ты полагаешь неверно, — сухо ответил Нанда Лал. — Я останусь здесь, в Бхаруче. И я настаиваю, чтобы ты оставил здесь со мной Тораману и его йетайцев. — После короткой паузы он добавил чуть более примирительным тоном: — Для поддержания безопасности в городе.

Взгляд Дамодары продолжал небрежно скользить по дворцовым коридорам, словно он искал угрозы безопасности — и не находил их.

— Можешь взять половину отряда йетайцев, — наконец пренебрежительно сказал он. — Этого более чем достаточно для поддержания безопасности. Но я оставлю тебе Тораману в качестве командира, хотя он и мне бы, конечно, пригодился.

* * *

В ту же ночь, как только стемнело, Аджатасутра выскользнул из города. Эта задача не составила для него большого труда — сколько раз он уже это делал. И вообще не составила бы труда, если бы он заодно не выводил из Бхаруча самого быстрого коня.

Конь был слишком хорош, чтобы рисковать сломать ему ногу на разбитых дорогах Декана при свете узкого серпа луны. Поэтому, отъехав достаточно далеко от города, Аджатасутра разбил лагерь на ночь.

Лагерь был удобным. Как и должно было быть, ведь он давно использовал это место для своих нужд и уже припас там все необходимое.

Спал он тоже хорошо. Проснулся очень рано и уже до восхода солнца был на пути на юг, к Деогхару.

К середине утра он был в прекрасном настроении. Конечно, оставалась не такая уж и мелкая проблема — избежать засады маратхов. Но Аджатасутра смотрел на это дело с оптимизмом по той простой и веской причине, что он и не собирался пытаться совершить этот сложный подвиг.

Все, что ему нужно было сделать, — это не дать себя убить, когда маратхи застанут его врасплох. Что они, вероятно, и сделают. За возможным — нет, вероятным — исключением Рагуната Рао, Аджатасутра считал себя лучшим наемным убийцей в Индии. Но навыки убийцы, хоть и многообразны, не включают автоматически в себя умение устраивать засады или избегать их в пересеченной местности, подобной Махараштре.

Неважно. Он полагал маловероятным, что маратхи убьют одинокого путника на месте. Гораздо вероятнее, что они попытаются его захватить — задача, которая покажется им до смешного легкой, поскольку он не собирался оказывать никакого сопротивления.

А дальше письмо, которое было при нем, должно было сделать все остальное.

Что ж… Оно, безусловно, обеспечит ему аудиенцию у императрицы Андхры и ее супруга. Возможно, конечно, и то, что за аудиенцией последует казнь.

Впрочем, и это не слишком беспокоило Аджатасутру. Человек, которому удается стать вторым лучшим убийцей в Индии, по своей природе не склонен к излишней тревожности.

* * *

Засада случилась позже, чем он ожидал, — через целых три дня после того, как он покинул Бхаруч, и уже давно после того, как он углубился в горы Великой Страны. С другой стороны, она и вправду оказалась полной неожиданностью.

— Отлично сработано, — похвалил он своих засадчиков, увидев, как дюжина из них выскочила вокруг него. — Я бы не подумал, что в этих скалах и ящерица спрячется.

Он похвалил их снова, когда четверо из них схватили его и стащили с коня, хотя и с большей язвительностью. Парни взялись за дело с излишним рвением.

— Уверяю вас, в этом нет никакой необходимости!

— У него кинжал, капитан!

— Три, вообще-то. Еще один в правом сапоге и маленький между лопатками. Если позволите мне немного приподняться… нет? Тогда вам придется перевернуть меня, чтобы достать его.

— У него три кинжала, капитан! Один из них — метательный! Он убийца!

Последовал шквал резких вопросов.

— Ну да, конечно, я убийца. Кто еще будет настолько глуп, чтобы ехать в одиночку и в открытую по территории маратхов? Но можете быть уверены, я не собирался покушаться на жизнь Рао. У меня для него письмо. Для императрицы, вообще-то.

Последовал шквал еще более резких обвинений.

— О, это ерунда. Если бы я хотел убить императрицу, я бы вряд ли использовал для этого клинок. Когда ее охраняет сам Рао? Нет-нет, яд — вот что нужно. Я изучал привычки Шакунталы по многим шпионским донесениям, и ее главная слабость в том, что она отказывается от дегустатора пищи.

Последовал шквал еще более резких предложений. Начали с сажания на кол и пошли вниз по списку.

К счастью, к тому времени, как они дошли до перспективы содрать с убийцы кожу живьем, капитан отряда маратхов наконец последовал совету Аджатасутры и заглянул в его левый сапог.

— Видите? Я же говорил, у меня письмо для императрицы.

* * *

Затем настал единственный неловкий момент за весь день.

Никто из них не умел читать.

— А я-то еще потратил время и силы, чтобы предоставить перевод на маратхи вместе с хинди, — вздохнул Аджатасутра. — Идиот. Слишком много времени провел во дворцах. Э-э… Полагаю, вы не поверите мне на слово?

Последовал очень длинный шквал очень резких насмешек. Но в конце концов горцы-маратхи согласились принять письмо за чистую монету — при условии, что Аджатасутра прочтет его им вслух, чтобы они могли убедиться, что там написано то, что он утверждает.

* * *

Пешевар

Столица Кушанского царства

Кунгас тоже обнаружил, что первая попытка убийства со стороны малва произошла позже, чем он ожидал.

Однако его не застали врасплох. На самом деле, его вообще не поймали.

Кунгас, конечно, не был одним из лучших наемных убийц в Индии. Даже близко. Однако он, скорее всего, был лучшим ловцом убийц. Годами малвы использовали его как специалиста по безопасности. После того как он порвал с ними, чтобы присоединиться к восстанию Шакунталы, она сделала его командиром своей императорской гвардии.

— Они в том здании, — пробормотал Куджуло, указывая подбородком в окно. Он был слишком далеко от окна, чтобы его можно было увидеть снаружи, но и слишком опытен, чтобы рисковать, что такой широкий жест, как указательный палец, могут заметить. Человеческий глаз легче улавливает движение, чем неподвижную фигуру. — В одном из двух, которые ты и предсказывал.

— Это было довольно очевидно, — сказал Кунгас. — Это единственные два здания на площади, у которых есть и хороший угол для выстрела, и хороший черный ход для побега.

Рядом с ним Вима, который тоже держался в глубине комнаты, чтобы его не заметили, тихо хмыкнул.

— Конечно, хорошо, что мы все как следует подготовили. Настоящая приманка для крыс.

Кунгас кивнул. Жест, как и кивок подбородком у Куджуло, был едва заметным. Таким, что его невозможно было бы разглядеть и с пятидесяти футов, не то что через целую городскую площадь.

Приманка, и впрямь. Царь кушанов — вернее, его царица, действовавшая по его указанию, — выкупила оба здания. Затем посадила туда своих людей в качестве «домовладельцев» с четкими и ясными инструкциями: сдавать комнаты кому угодно, не задавая вопросов, и позаботиться, чтобы об этом стало известно всему Пешевару.

Разумеется, оба здания быстро превратились в притоны для азартных игр и разврата. Тем лучше, считал Кунгас. Не прошло и недели, как все проститутки с радостью пополняли свой доход, работая осведомительницами царицы.

Ирина узнала о прибытии малванских убийц уже через полчаса.

Когда она доложила об этом Кунгасу, тот лишь хмыкнул: никудышные из них убийцы. А начали они с того, что навлекли на себя подозрения, грубо отказав девкам в их услугах.

— Ладно, — сказал он. — Не вижу причин терять время.

— Как прикажешь действовать? — спросил Куджуло. — Заряды, полагаю, использовать не будешь?

На тот маловероятный случай, если бы это понадобилось в качестве крайней меры, Кунгас приказал установить взрывчатку во всех комнатах, подходящих для покушения. В основном это были направленные заряды, которые должны были нашпиговать помещение шрапнелью, но, хотелось верить, не обрушить стены.

И все же, учитывая повсеместное использование в Пешеваре самана, Кунгас не видел причин рисковать. Всегда был шанс, что здание рухнет, погубив десятки людей. Даже если бы этого не случилось, расходы на ремонт были бы значительными, а сами работы создали бы массу неудобств. Такая крайняя мера могла бы озлобить жителей Пешевара.

Шпионы Ирины докладывали, что Кунгас теперь очень популярен в городе, даже среди некушанского населения, и он не видел причин подрывать это счастливое положение дел.

Популярность нового царя, конечно, не удивляла. Кунгас поддерживал в городе не меньшую стабильность, чем малвы. Даже большую, поскольку горцы-патаны полностью прекратили свои периодические набеги на горожан. Он также снизил налоги и подати, отменил самые вопиющие из малванских установлений и, что самое главное, упразднил все суровые законы малва, касающиеся религии. Насаждаемый малвами культ индуизма Махаведа никогда не приживался в горах. В тот миг, когда Кунгас издал свои указы, лежащая в основе региона буддийская вера снова вырвалась на поверхность.

Нет, не было причин рисковать всем этим, взрывая части города. Особенно такие заметные, выходящие на главную площадь.

— Мои люди наготове, — добавил Куджуло.

— Чем они вооружены? Убийцы, я имею в виду. Огнестрельным оружием?

— Нет. Луками. Вероятно, будут использовать отравленные наконечники.

Кунгас покачал головой.

— В таком случае нет. Держи своих людей наготове, но давай попробуем сарматских девчонок.

Куджуло посмотрел скептически. Вима был откровенно потрясен.

— Кунгас… э-э, государь… да ни одна из них…

— Довольно, — сказал Кунгас. — Я знаю, что у них нет опыта. Когда-то его не было ни у тебя, ни у меня. А как еще его приобрести?

Он снова покачал головой.

— Будь у малвов огнестрельное оружие, все могло бы быть иначе. Но с луками в тесноте этих комнат будет неудобно. У девчонок будет хороший шанс. Некоторые погибнут. Но… они сами этого хотели. Быть настоящими воинами. Смерть — часть этого.

На его лице снова мелькнула тень улыбки.

— Кроме того, это только честно — ведь одну из них мы используем в качестве приманки.

* * *

Через несколько минут дело началось. Сарматская девушка, изображавшая Ирину, выехала на площадь верхом, в окружении своего обычного небольшого эскорта из женщин-охранниц.

Наблюдая из того же окна, Кунгас усмехался. Ирина часто жаловалась, что местный обычай, предписывающий женщинам появляться на публике с закрытым лицом, — это, с одной стороны, чертовски неудобно, а с другой — просто находка для обмана.

Была ли там внизу Ирина? Кто мог сказать наверняка? Ее лица не было видно из-за вуали. Но женщина была подходящего роста и телосложения, у нее были волосы того же цвета и длины, собранные в характерный хвост, она носила подобающие регалии и одежду, и ее сопровождал привычный эскорт.

Конечно, это была царица. Кто же еще?

Кунгас знал, что убийцы на другой стороне площади даже не станут задаваться этим вопросом. Да, Ирина почти наверняка не была их целью, и убийцы не стали бы действовать здесь. Они дождались бы появления самого Кунгаса. И все же появление царицы на площади так скоро после их прибытия было для них хорошим знаком. Они захотят внимательно изучить ее передвижения. Все их внимание будет приковано к фигуре, движущейся в пределах досягаемости луков в окнах.

Он ждал взрывов, которые послужат сигналом к атаке. При всей готовности Кунгаса к тому, что воительницы Ирины понесут потери, он не видел причин делать их чрезмерными. Он не хотел рисковать разрушением стен с помощью заложенных направленных зарядов, это правда, — но не было причин не использовать гораздо меньшие заряды, чтобы просто вынести двери.

Вынести их — и разнести щепки по всей комнате. Этого должно быть достаточно, чтобы дать неопытным девушкам необходимое преимущество.

* * *

Преимущество оказалось даже большим, чем он ожидал. Мгновение спустя раздались взрывы — и одного из малванских убийц выбросило прямо из окна. По тому, как он рухнул на землю с высоты двадцати футов, Кунгас понял, что тот уже был без сознания. Должно быть, большой кусок одной из дверей ударил его по затылку.

Он приземлился, как мешок с мукой. С такого расстояния Кунгас не слышал удара, но было очевидно, что убийца не выжил. Большая часть площади была земляной, но очень плотно утоптанной. Почти как камень.

— Шея точно сломана, — хмыкнул Вима. — И половина мозгов, наверное, тоже вытекла.

В том же окне появился еще один убийца. Точнее, его спина. Мужчина явно с кем-то дрался.

Через несколько секунд он тоже вывалился из окна. Все еще сжимая копье, вонзенное ему в грудь, он приземлился ничуть не лучше своего предшественника.

Пожалуй, и того хуже. Этому убийце не повезло — он рухнул на каменные плиты перед входом в здание.

Крики, вопли и другие звуки боя доносились с той стороны площади еще некоторое время. Секунд десять, может быть.

Затем — тишина.

Кунгас взглянул вниз, в центр площади, чтобы убедиться, что приманка не пострадала. Он не испытывал особой заботы о девушке — на самом деле, он даже не знал, кто это был, — но не хотел выслушивать упреки Ирины, если бы та пострадала.

Упреки самой себе, по сути. Но и Ирина не была чужда обычной человеческой склонности перекладывать вину на других, чтобы справиться с собственным чувством вины.

Оставался вопрос, сколько девушек из штурмового отряда сарматов было убито или ранено. Но это было совсем другое дело. Погибнуть в бою с оружием в руках — это не вызывало того же тошнотворного чувства, что погибнуть, служа беспомощной приманкой.

— Странно, на самом деле, — пробормотал Кунгас себе под нос. — Но так уж устроен мир. Надо будет как-нибудь спросить Дададжи, может, он объяснит мне философию этого.

Он повернулся и направился к двери.

— Пойдемте. Узнаем.

* * *

Все оказалось лучше, чем он думал. И уж точно лучше, чем он опасался.

— Видишь? — потребовал он ответа от Вимы. — Всего одна девушка мертва. Одна тяжело ранена, но, скорее всего, выживет.

— Она больше никогда не сможет нормально ходить, — кисло сказал Вима. — Может, и вовсе потеряет ногу, по крайней мере, от колена и ниже.

Куджуло усмехнулся.

— Вы его послушайте! Ворчит, как дряхлый патанский вождь!

На мгновение он сгорбился и скорчил лицо, изображая сморщенного, недовольного древнего старейшину. Даже Вима рассмеялся.

— Неплохо, — твердо заявил Куджуло, выпрямившись. — Против пятерых убийц? Неплохо.

* * *

Ирина, конечно, была расстроена. Погибшие и раненые девушки были для нее не просто именами, а лицами. Людьми, которых она знала, и даже знала хорошо.

Но упреков не было. Даже упреков самой себе. Ее сарматские гвардейцы, несмотря на потери, были в восторге от своего успеха.

Наверное, в этом не было нужды, но Кунгас все же облек это в слова:

— Сделаешь Александра Македонского и сына Будды прародителями династии — вот что из этого выходит, Ирина.

— Да, милый, я знаю.

— Они все были добровольцами.

— Да, милый, я знаю. А теперь, пожалуйста, заткнись. И уйди на пару часов.

* * *

Аксум, на Эфиопском нагорье

Усанас хмуро смотрел на строителей, работавших на большом поле у окраины города Аксум. Большую часть поля покрывали каменные руины древних царских гробниц.

— Следовало бы казнить их всех, — изрек он, — раз уж я при всем желании не могу казнить тебя. При данных обстоятельствах.

Антонина улыбнулась.

— И долго мне еще предстоит выносить твою роль Кассандры?

— Кассандры, значит? Вот увидишь, женщина. Твоя глупость — вернее, глупость твоего мужа — непременно приведет великое царство Аксум к духовной гибели. — Он ткнул обвиняющим пальцем в сторону радиомачты. — Два столетия это нелепое поле, отданное под гротескные памятники древним языческим царям, было оставлено в запустении. Как и следовало. Теперь, благодаря тебе и твоему мужу-идиоту, мы возродим этот языческий вкус к идолопоклонству.

Антонина не смогла сдержать смеха.

— Это радиомачта, Усанас!

Аквабе ценцена Эфиопии это не успокоило.

— Троянский конь, вот что это. Вот увидишь. Скоро — в темноте, когда мое орлиное око не будет смотреть, — они начнут вырезать надписи на этой проклятой штуке.

Он мрачно окинул взглядом огромную каменную башню, строительство которой близилось к завершению.

— И места для этого предостаточно.

Антонина обернулась к греческому мастеру, который руководил проектом.

— Скажи мне, Тимофей. Если я правильно понимаю, как только башня заработает, всякий, кто попытается на нее взобраться, чтобы…

Мастер поморщился.

— Поджарится. — Он с опаской покосился на высокую и очень мускулистую фигуру человека, который, по сути, если не по праву, был нынешним правителем Эфиопии. — Э-э, ваше превосходи…

— Видишь? — потребовал ответа Усанас, переводя свой испепеляющий взгляд на несчастного мастера. — Уже начинается! Я не «превосходительство», будь оно проклято, и уж точно не твое. Смиренный хранитель царских опахал, вот и все.

Тимофей бочком отступил на шаг. Он свободно говорил на геэзе, языке аксумитов, и потому знал, что титул «аквабе ценцен» означает «хранитель опахал». Он также знал, что скромность этого титула ничего не значит.

Антонина пришла на помощь.

— О, перестань изводить беднягу. Тимофей, пожалуйста, продолжай.

— Ну… трудно объяснить, не вдаваясь в технические подробности. Но суть в том, что для такой большой радиомачты нужен большой передатчик, который питается от… — тут он указал пальцем на огромное каменное здание, — …парового двигателя вон там. В свою очередь, это…

Следующие несколько фраз были полны таинственных терминов вроде «прерыватель» и «конденсаторная батарея», которые ровным счетом ничего не говорили ни Антонине, ни Усанасу. Но заключительные слова Тимофея показались достаточно ясными:

— …каждый раз, когда нажимается ключ передатчика, через ваше тело пройдет разряд мощностью около двух тысяч ватт. «Поджарится» — вполне подходящее слово для того, что случится, если забраться на саму башню. Но вы все равно так далеко не доберетесь. Как только вы пересечете ограждение по периметру, вас начнет бить током от радиалов, проложенных вокруг основания башни. Ваше тело начнет неконтролируемо дергаться, и чем ближе вы будете подходить, тем хуже будет становиться. У вас даже волосы могут загореться.

Усанас скривился, но все еще не был успокоен.

— Прекрасно. Так теперь нам придется выставлять охрану, чтобы защищать идолопоклонников от идолопоклонства.

Антонина снова рассмеялась.

— Даже для тебя, Усанас, это представление абсурдно! Что тебя на самом деле беспокоит? То, что ты до сих пор не понял, какой указ я издам завтра относительно престолонаследия. Не так ли?

Усанас не смотрел на нее, все еще хмуро глядя на радиомачту. Мгновение спустя он прорычал:

— Дело не столько во мне, Антонина. Дело в Рукайе. Она донимает меня уже несколько дней, пытаясь получить ответ. И еще больше — прося моего мнения о том, что ей делать в том или ином случае. У нее не больше идей, чем у меня, — а ты могла бы учесть, что, что бы ты ни решила, это больше всего затронет именно ее.

Антонина изо всех сил — поистине титанических — старалась скрыть свое удовлетворение. Она, по сути, намеренно отложила объявление после того, как сказала всем, что приняла решение, в надежде, что Рукайя обратится за советом именно к Усанасу.

— Я бы подумала, что она будет донимать в основном Гармата, — как бы невзначай сказала она.

Усанас наконец перестал хмуриться и выдавил из себя подобие ухмылки.

— Ну, его она, конечно, донимает. Но у меня чувство юмора получше, чем у старого бандита. А ей это сейчас нужно.

И вправду нужно. И вправду.

— Что ж! — бодро сказала Антонина. — Завтра на заседании совета все решится. А пока…

Она повернулась к Тимофею.

— Пожалуйста, продолжайте работу. Не обращайте внимания на этого ворчуна. Чем скорее вы закончите, тем скорее я смогу снова поговорить с мужем.

* * *

— И вот еще что! — проворчал Усанас, когда они направились к Тааха Мариам. — Это просто пустая трата времени. Ничего ни тайного, ни личного сказать нельзя — не с таким-то вещательным радио, — да и работать оно все равно не будет, как только придет муссон с его грозами. По крайней мере, так мне сказали.

Антонина взглянула на солнце, стоявшее в зените, словно оценивая время года.

— До юго-западного муссона еще несколько месяцев, знаешь ли. Времени предостаточно.

Константинополь

— Ты будешь как воск в руках своего отца, — презрительно фыркнула Феодора.

— Которого? Велисария или Юстиниана?

— Любого. Нет, обоих, раз они, очевидно, сговорились.

Темные глаза императрицы-регентши отвернулись от Фотия и Тахмины, чтобы метнуть испепеляющий взгляд на стоявшего неподалеку стражника. Насколько Фотий мог судить, единственным прегрешением бедняги было то, что он оказался в поле ее зрения.

Возможно, он еще и смутно напоминал Велисария. По крайней мере, был высок и кареглаз.

Феодора сердито хлопнула ладонью по богато украшенному подлокотнику своего трона.

— Мало того, что он подвергает опасности моего мужа! Так он еще и раздает половину моей империи!

Она снова перевела свой гневный взгляд на Фотия.

— Прошу прощения. Твоей империи.

Поправка была, очевидно, формальностью. А извинение — и того меньше, судя по тону, которым она произнесла эти слова.

— Ты ненавидишь путешествовать, — резонно заметил Фотий. — И поскольку ты на самом деле управляешь моей империей, — тут он одарил свою официальную приемную мать ангельской улыбкой, — ты все равно не можешь позволить себе покинуть столицу.

— Ненавижу эту улыбку, — прошипела Феодора. — Фальшивая, как у крокодила. Как ты успел стать таким изворотливым? Тебе всего одиннадцать лет.

Фотий едва удержался от ответа: «Учась у тебя, матушка». И мудро промолчал.

Будь она в лучшем настроении, она бы, пожалуй, приняла это за комплимент. Но она не была. Настроение у нее было настолько мерзким, насколько это вообще возможно, не доходя до вызова палачей.

Фотий и его жена Тахмина однажды, хихикая, разработали свой собственный метод классификации настроения Феодоры. Сначала они разделили его на четыре сезона:

Безмятежный. Самый приятный сезон, хотя обычно и недолгий.

Кислотный. Очень долгий сезон. Более или менее нормальный климат.

Угрюмый. Не такой долгий, как кислотный. Почти.

Яростный. К счастью, самый короткий из всех. Хотя и очень захватывающий, пока длился.

Затем они ранжировали каждый сезон по степени интенсивности, от альфы до эпсилона.

Нынешнее состояние Фотий оценил как «Угрюмый Эпсилон».

Хотя… не совсем. Назовем это «Угрюмый Дельта».

Короче говоря, здесь требовалась осторожность. С другой стороны, еще оставалось некоторое пространство для дальнейших подталкиваний и подначиваний. Если действовать аккуратно.

— А я люблю путешествовать, — весело пропищал он. — Так что я самый подходящий кандидат для грандиозного турне по нашим союзникам в этой войне. И не то чтобы я тебе здесь был очень нужен.

Он не добавил: «Или чтобы ты меня здесь хотела». Это было бы неразумно. Да, материнские инстинкты у Феодоры были как у кирпича. Но она любила делать вид, что это не так, по причинам, которые Фотий так и не смог постичь.

Тахмина говорила, что это потому, что иначе поползли бы слухи, будто она — порождение Сатаны. Возможно, это и правда, хотя Фотий сомневался. В конце концов, многие и так уже считали, что императрицу-регентшу породил дьявол.

Сам Фотий так не думал. Может, один из прихвостней Ада, но не сам Сатана.

Феодора снова сверлила взглядом стражника. Нет, уже другого. Его прегрешение…

Трудно сказать. Он не походил ни на Велисария, ни на Юстиниана. Разве что был мужчиной, а этого в нынешнем настроении Феодоры, пожалуй, было достаточно.

— Ладно! — рявкнула она. — Можешь ехать. По крайней мере, Антонина перестанет зудеть мне каждый день, как только заработает радио. К этому времени, спустя месяцы после отъезда, она будет погрязать в чувстве вины, ныть и хныкать о том, как скучает по своему мальчику. Бог знает почему. Изворотливый маленький паршивец.

Она метнула свой темноокий взгляд на Тахмину, сидевшую рядом с Фотием.

— Ты тоже. Иначе, как только этот хитрый маленький ублюдок доберется до Эфиопии, он начнет зудеть мне по радио о том, как скучает по своей жене. Бог знает почему. Не то чтобы он уже был в том возрасте, чтобы найти жене должное применение.

Еще один, третий по счету, стражник удостоился ее испепеляющего взгляда.

— Свое шестнадцатилетие можешь отпраздновать в Аксуме. Подарки пришлю с тобой.

Тахмина мило улыбнулась и склонила голову.

— Благодарю, матушка.

— Я тебе не мать. Меня не обманешь. Ты такая же, как и он. Ни один мой ребенок не был бы таким пронырой. А теперь идите.

* * *

Выйдя в коридор из тронного зала Феодоры, Фотий прошептал Тахмине:

— Угрюмый Дельта. Близко к Эпсилону.

— О, не глупи, — прошептала в ответ жена, улыбаясь ему сверху вниз. К досаде Фотия, хоть он и сильно вырос за последний год, Тахмина все еще была выше него. — Ничуть не хуже, чем Угрюмый Гамма. Она ведь согласилась, не так ли?

— Что ж. Правда.

* * *

На следующий день об этом объявили публично. Фотий не удивился. Обычно уговорить Феодору на что-либо было трудно. Но хорошо было то, что, если это удавалось, она действовала быстро и решительно.

* * *

Император Рима посетит наших союзников в войне с Малвой. Вплоть до самой Индии! Императрица будет сопровождать его, разделяя тяготы путешествия.

Слава доблестному Фотию!

Слава добродетельной Тахмине!

* * *

Прочитав листовку, капитан малванской команды убийц швырнул ее на стол в снятых ими апартаментах. Он с трудом удержался, чтобы не скомкать ее от отвращения.

— Три месяца. Впустую.

Его лейтенант, стоя у окна, смотрел на Золотой Рог. Он не потрудился, как делал это бессчетное количество раз с момента их прибытия в Константинополь, перевести взгляд на комплекс императорского дворца.

Теперь в этом не было смысла.

Трое других членов команды сидели за столом на кухне. В центре стола стояла одна из небольших бомбард, которые малванские убийцы обычно носили с собой. По сути, это оружие представляло собой простой, очень большой, однозарядный дробовик. Достаточно маленький, чтобы его можно было спрятать в сундуках, пусть это и превращало переноску багажа в непосильную ношу.

Все трое хмуро на нее смотрели. Капитан всегда настаивал, чтобы они таскали бомбарду с собой, куда бы ни пошли. И, естественно, будучи плебеями в команде, именно им приходилось тащить эту мерзкую штуку.

Один из трех убийц подал голос:

— Может… если мы останемся здесь… Феодора…

Капитан чуть ли не зарычал на него.

— Не будь идиотом. Невозможно, с ее мерами предосторожности. Даже Нанда Лал не рассчитывает, что у нас будет шанс на нее.

— Она ни разу не покинула комплекс с тех пор, как мы прибыли, — вмешался лейтенант, отвернувшись от окна. — Ни разу за три месяца. Даже император Шандагупта путешествует чаще.

Он выдвинул стул и сел за стол. Мгновение спустя капитан сделал то же самое.

— С мальчишкой у нас был хороший шанс, — добавил лейтенант. — Такой он своенравный. И он, и его жена. Теперь…

Он посмотрел на своего начальника.

— Последуем за ними?

— Да. Единственное, что мы можем сделать.

— Никто из нас не говорит на геэзе, господин, — заметил один из убийц. — И никто из нас не чернокожий.

Капитан мрачно покачал головой.

— Не надо мне тут очевидные вещи повторять. Нам придется двигаться быстро и добраться до Египта раньше них. Попробуем там, если сможем. Все мы можем сойти за персов среди арабов — или наоборот, если придется.

— Вполне возможно, что придется, — предостерег его лейтенант. — Охрана в Египте, по слухам, свирепая. И организована римлянами. В Персии будет проще, а в оккупированном персами Синде — еще проще. Иранцы настаивают на том, чтобы ставить во главе охраны вельмож, а вельможи, как правило, в этих делах небрежны.

— Верно. — Капитан уставился на листовку. А потом все-таки скомкал ее.

* * *

Железный Треугольник

— Они даже не собираются пытаться прорваться через мины, я думаю, — сказал Менандр. Он опустил подзорную трубу и предложил ее Велисарию.

Генерал покачал головой.

— Твои глаза не хуже моих. На таком расстоянии уж точно. Что видишь?

Прежде чем ответить, Менандр спустился с невысокого помоста, на котором он стоял, наблюдая за далекой военно-морской базой малва. Затем слегка пригнулся, чтобы его голова была значительно ниже парапета. Так его лицо оказалось на одном уровне с лицом генерала, поскольку Велисарий тоже стоял, слегка присев.

Это была своего рода новая привычка, но уже прочно укоренившаяся. Несколько недель назад малвы продемонстрировали, что они тоже могут производить винтовки, достаточно хорошие для снайперской стрельбы на дальние дистанции.

— Оба броненосца только что вышли из бункера. Но пошли на север. Они удаляются от нас.

Велисарий закрыл глаза, размышляя.

— Ты, вероятно, прав. Я и сам уже почти пришел к выводу, что малвы заняли оборонительную позицию. С этой точки зрения, строительство броненосцев на самом деле имеет смысл, тогда как строить их для атаки на нас здесь, в Треугольнике, было бы чистой тратой ресурсов. Они бы никогда не прошли через минные поля.

Менандр нахмурился, пытаясь уследить за логикой генерала.

— Но я все еще не понимаю… а.

— Да. «А». Ты рассмотрел эти броненосцы лучше, чем кто-либо, и уж точно дольше. Ты смог бы победить их — любой из них — на «Юстиниане»? Или на «Победительнице»?

— «Победительница» была бы просто самоубийством. У них пара больших орудий на носу. Восемнадцатифунтовые, я думаю. Они разнесут «Победительницу» в щепки задолго до того, как она сможет подойти достаточно близко, чтобы использовать огненную пушку.

Он на мгновение замолчал.

— Что касается «Юстиниана»… Может быть. Против одного из них, не против обоих. Это зависело бы от многих вещей, включая большую долю удачи. Думаю, в ночном бою у меня было бы больше шансов.

Велисарий терпеливо ждал. Превосходные молодые офицеры вроде Менандра всегда начинали свои оценки слишком оптимистично. Он предпочитал давать им время на самокоррекцию, а не делать это самому.

С Менандром это заняло всего полминуты. Он уже хорошо привык к манере Велисария.

— Ладно, ладно, — сказал он, слегка улыбнувшись. — По правде говоря? Я мог бы победить — против одного из них. Но это зависело бы от слепой удачи, работающей в нашу пользу. Даже с удачей я не уверен, что смог бы сделать это днем.

Велисарий кивнул, почти безмятежно.

— Они так их и спроектировали, Менандр. Эти броненосцы не были предназначены для прорыва в Треугольник. Они были предназначены для того, чтобы не дать тебе вырваться.

Он потянулся, все еще стараясь держать голову вне поля зрения снайперов.

— Посмотри на это так. Теперь малвы считают, что с этими достроенными и введенными в строй броненосцами они контролируют реки к северу от Треугольника так же, как мы контролируем их к югу. Это значит, что они могут сделать с нами то же самое, что мы сделали с ними в прошлом году — перерезать наши линии снабжения, если мы попытаемся предпринять какое-либо крупное затяжное наступление. Невозможно снабжать такую масштабную кампанию без использования водного транспорта. Это просто невозможно. По крайней мере, с силами более пятнадцати или, в лучшем случае, двадцати тысяч человек. По меркам этой войны, это недостаточно мощная сила, чтобы выиграть генеральное сражение. Во всяком случае, не здесь, в Пенджабе.

Он взглянул на стену укреплений, словно мог видеть сквозь нее траншеи малва.

— По моим оценкам, там свыше ста тысяч человек. «Там» — это я имею в виду здесь, в непосредственной близости, против нас в Треугольнике. Вероятно, у них еще тысяч двадцать — может, тридцать — против Кунгаса у перевала Хибер, и еще тысяч тридцать-сорок в резерве в Мултане.

— А у нас…

— К настоящему моменту? Сорок тысяч в самом Треугольнике, и еще тысяч двадцать понемногу подтягиваются из Империи. У персов на этом фронте активно задействовано около сорока тысяч воинов. Но большинство из них все еще в Синде, и даже при лучших обстоятельствах Хусрау пришлось бы оставить треть из них там для управления провинцией.

Молодой офицер скорчил кислую мину. Велисарий улыбнулся.

— Он император, Менандр. Императоры мыслят как императоры, такова уж их природа. А у Хусрау есть дополнительная проблема: он твердо решил держать свою новую провинцию Синд под прямым имперским контролем, а не позволять своей знати заправлять делами. Но это значит, что ему приходится использовать множество солдат в качестве управленцев. Нравится ему это или нет — не говоря уже о том, нравится ли это нам.

Кислое выражение на лице Менандра сменилось просто хмурым.

— Короче говоря, они превосходят нас численно как минимум вдвое, и это не изменится.

— К лучшему — уж точно нет. Если что-то и изменится, то только к худшему. Если малвы сумеют подавить восстание Шакунталы в Декане, это освободит Дамодару и его армию. Еще сорок тысяч человек, и, с точки зрения качества, это, несомненно, лучшая армия в империи малва.

Он дал этой мысли улечься. Затем добавил:

— На самом деле, все будет еще хуже. Восстание маратхов вдохновило и спровоцировало более мелкие бунты и мятежи по всей Индии. По моим оценкам, малвы вынуждены держать от половины до двух третей своей армии в самой Индии, просто чтобы поддерживать контроль над империей. Правда в том, Менандр, что до сих пор мы сражались с империей малва, которая могла использовать против нас только одну руку, а не две. И притом более слабую руку, поскольку Дамодара в Декане. Если они сломят Шакунталу, Рао и маратхов, все эти мелкие мятежи быстро сойдут на нет. В течение года мы столкнемся здесь, в Пенджабе, еще со ста тысячами человек, а Дамодара сможет перебросить сюда свои сорок тысяч за два месяца. Максимум за три.

Генерал пожал плечами.

— Конечно, к тому времени мы здесь так хорошо укрепимся, что я очень сомневаюсь, что даже вдвое большая армия малва сможет нас выбить. Но и мы сами не сможем перейти в наступление — уж точно не с этими броненосцами, контролирующими реки. Полагаю, они построят еще несколько. Достаточно, чтобы разместить два броненосца на Инде и по крайней мере по одному на каждом из его четырех главных притоков.

— Другими словами, война на истощение. — Менандр цыкнул зубом. — Это… паршиво.

— Да, паршиво. Потери со временем станут чудовищными, а социальное и политическое напряжение в вовлеченных царствах и империях будет не меньшим. Именно на это теперь и рассчитывает то чудовище, Менандр. Оно думает, что со своим железным контролем над империей малва оно сможет пересидеть коалицию союзников.

Менандр взглянул на генерала.

— А что думаете вы, господин генерал?

— Я думаю, что этот сверхчеловеческий гений там — всего лишь напыщенная версия деревенского дурачка.

Глаза молодого офицера слегка расширились.

— Деревенского дурачка? Это кажется…

— Слишком самонадеянным с моей стороны? — Велисарий улыбнулся. — Вот увидишь, юноша. То, что ты здесь видишь, Усанас назвал бы заблуждением, когда тень принимают за суть — бледную, хворую, реальную версию идеального образца.

— Что?

Генерал усмехнулся.

— Позволь мне выразиться так. Императоры — или их сверхчеловеческие подобия — мыслят такими категориями, как «железный контроль», словно это действительно что-то значит. Но железо — это металл, а не народ. Любой хороший кузнец может управлять железом. Ни один император из когда-либо живших не мог по-настоящему управлять людьми. Это потому, что железо, каким бы тугоплавким веществом оно ни было, не спорит с кузнецом.

Теперь он посмотрел на юго-восток.

— Так что посмотрим. Линк думает, что может выиграть в этой игре на выжидание. А я думаю, что он — деревенский дурачок.

* * *

Деогхар

Новая столица возрожденной империи Андхра

В Махараштре — «Великой Стране»

— Это нелепо, — прошипела Шакунтала. — Нелепо!

Даже для ее юных лет взгляд черных глаз императрицы Андхры был так горяч, что мог бы поджарить ящериц в пустыне.

Увы, на убийцу, сидевшего перед ней в удобной позе лотоса, это, казалось, не произвело никакого впечатления. Поэтому она прибегла к другим средствам.

— Позвать моих палачей! — рявкнула она. — Немедленно!

Теперь ее испепеляющий взгляд был обращен на мужа, сидевшего на троне рядом с ней. Легкого движения указательного пальца Рао хватило, чтобы остановить придворных прежде, чем кто-либо из них успел исполнить ее волю.

— Минуту, — мягко сказал он. Он встретил ее гневный взгляд с выражением таким же спокойным и собранным, как у убийцы.

— Ты, конечно, правительница Андхры. А я — всего лишь твой консорт. Но поскольку дело касается моей личной чести, боюсь, тебе придется уступить моей воле. Либо так, либо примени палачей ко мне.

Шакунтала пыталась удержать гневный взгляд. Трудно, когда перед тобой твой худший страх с тех пор, как ты прочла письмо, принесенное убийцей.

Секунд через пять она, неизбежно, сломалась.

— Рао, прошу тебя. Это безумие. Грубейшая уловка со стороны малва.

Рао перевел спокойный взгляд на фигуру, сидевшую на ковре в центре тронного зала. На мгновение два лучших наемных убийцы Индии созерцали друг друга.

— О, не думаю, — еще тише пробормотал Рао. — Что угодно, но не это.

Он резко поднялся на ноги.

— Отведите его в одни из гостевых покоев. Дайте ему еды, питья, все, что он пожелает в пределах разумного.

Обычно Рао был щепетилен в соблюдении имперского протокола. Муж или нет, мудрее и старше или нет, Рао официально был консортом, а Шакунтала — правящим монархом. Но иногда, когда он считал это необходимым, он применял свою неформальную власть, которая делала его — по сути, если не формально — соправителем Андхры.

Шакунтала не стала спорить. Она готовилась к гораздо более серьезному спору, который им предстоял, как только они останутся наедине.

— Очистить зал, — приказала она. — Дададжи, ты останься.

Ее глаза быстро обежали зал. Ее верный пешва — само собой. Кто еще?

Два высших военачальника, конечно.

— Шахджи, Кондев, вы тоже.

У нее был соблазн не звать Малоджи на том основании, что он не был одним из генералов армии. Формально, по крайней мере. Но… он был ближайшим другом Рао, а также командиром иррегулярных отрядов маратхов.

Обойти его было бы неразумно. Кроме того, кто знает? Иногда Малоджи был голосом разума. В некотором смысле, он был даже большим маратхом, чем Рао, — а маратхи как народ не были склонны к чрезмерной показухе в вопросах так называемой «чести». Совсем не то что эти безмозглые раджпуты.

— Малоджи.

Этого достаточно, подумала она. Рао не сможет утверждать, что она составила частный совет в свою пользу.

Но, к ее удивлению, он добавил еще одно имя.

— Я бы хотел, чтобы Биндусара тоже остался.

Шакунтала была удивлена — и очень довольна. Она сама думала об индуистском религиозном лидере, но не стала его звать, полагая, что Рао будет недоволен ее попыткой оказать духовное давление. Садху не был пацифистом на манер джайнов, но и не отличался большим терпением к глупым понятиям кшатриев о «чести».

Потребовалась минута или около того, чтобы зал опустел. Пока они ждали, Шакунтала наклонилась и прошептала:

— Не думала, что ты захочешь видеть Биндусару.

Рао тонко улыбнулся.

— Ты — сокровище моей души. Но иногда ты все еще очень молода. Ты здесь увязла, девочка. Я позвал садху, потому что он еще и философ.

Шакунтала зашипела, как рассерженная змея. Впрочем, у нее было неприятное чувство, что звучит она как рассерженная молоденькая змейка.

Во всяком случае, на улыбку Рао этот звук, казалось, не произвел никакого впечатления.

— Ты вечно пропускаешь эти уроки мимо ушей. До сих пор! После всех моих мольб. — Улыбка стала значительно шире. Последний придворный проходил в дверь, и в зале не осталось никого, кроме членов внутреннего совета. — В философии есть форма, девочка, равно как и содержание. Никто не может быть так хорош в ней, как Биндусара, если он не является при этом мастером логики.

* * *

Шакунтала начала прения. Ее доводы не заняли много времени, ибо были донельзя просты.

Мы выигрывали войну терпением. Зачем нам принимать этот вызов на битву великих армий в чистом поле, где у нас не будет перевеса?

Потому что один старик вызывает другого на дуэль? Потому что оба дурака все еще думают, что молоды?

Вздор!

* * *

Когда подошла его очередь, улыбка Рао снова была на месте. Очень широкая теперь улыбка.

— Не так уж и стары, я думаю, — мягко возразил он. — Ни я, ни Рана Шанга. И все же моя любимая жена проникла в самую суть. Смешно двум мужчинам, которым уже далеко за сорок…

— Почти пятьдесят! — отрезала Шакунтала.

— …и, что, пожалуй, важнее, оба они теперь очень опытные полководцы, а не юные воины, ищущие славы и почестей, — вдруг воспылать желанием сразиться в личном поединке.

К ужасу Шакунталы, на лицах трех генералов появилось то жуткое выражение. То самое, полумечтательное, полусуровое, какое бывает у мужчин, когда мозги вытекают у них из черепа и они снова начинают лепетать, как мальчишки.

— Бой войдет в легенды, — пробормотал Кондев.

Императрица чуть не закричала от бессильной ярости. Длившийся целый день поединок Рао и Раны Шанги, который они провели когда-то давно, был знаменит по всей Индии. Любой безмозглый воин в Индии пустил бы слюни при мысли о матче-реванше.

— Вам тогда было по двадцать лет!

Рао кивнул.

— Действительно. Но ты задаешь не тот вопрос, Шакунтала. Слышала ли ты — хоть раз, — чтобы я хотя бы упоминал о желании снова сойтись в поединке с Шангой? Даже во сне.

— Нет, — сказала она, стиснув зубы.

— Думаю, что нет. Могу заверить вас — всех здесь присутствующих, — что эта мысль не приходила мне в голову по крайней мере… о, лет пятнадцать. А скорее всего, и все двадцать.

Он слегка наклонился вперед, вцепившись в подлокотники трона своими мощными, непропорционально большими руками.

— Так почему кто-то думает, что Рана Шанга мог об этом подумать? Я постарел, а он — нет? Да, он раджпут. Но даже для раджпутов есть разница между мужем и отцом семейства и двадцатилетним парнем, ничем не связанным. Разница не только в количестве морщин на лице, но и в образе мыслей.

Шахджи откашлялся.

— Он потерял семью, Рао. Возможно, это довело его до ярости.

— Но потерял ли он их? — Рао посмотрел на Дададжи Холкара. К его неудивлению, пешва империи все еще держал в руке одно из писем, принесенных убийцей малва. Почти сжимал, на самом деле. — Что ты об этом думаешь, Дададжи?

На лице Холкара было странное выражение. Невероятное сочетание глубокой тревоги и еще более глубокого ликования.

— О, это от моих дочерей. Есть мелкие знаки — пара упомянутых вещей, о которых никто другой не мог знать…

— Пытки, — предположил Кондев.

— …которые убеждают меня в этом. — Он взглянул на Кондева и покачал головой. — Пытки маловероятны. Во-первых, хотя почерк и плох — образование моих дочерей было ограниченным, конечно, за то короткое время, что я был с ними, прежде чем их забрали, — он совсем не дрожащий. Я узнал его довольно легко. Я даже могу сказать, какая часть написана Дхрувой, а какая — Латой, только по нему. Смог бы я это сделать, если бы рука, державшая перо, дрожала от боли и страха, а не только от неопытности? Кроме того…

Он посмотрел на дверь, через которую вышли придворные — и, чуть ранее, убийца.

— Я не думаю, что этот человек — палач.

— И я так не думаю, — твердо сказал Рао. — И я полагаю, в моем преклонном возрасте, — тут он лукаво улыбнулся Шакунтале, — я могу отличить одно от другого.

Шакунтала нахмурилась, но ничего не сказала. Рао жестом указал на Холкара.

— Продолжай, пожалуйста.

— Письмо, естественно, ничего не говорит мне о местонахождении девочек. Но оно изображает, куда подробнее, чем я ожидал, комфорт их нынешней жизни. И там так много упоминаний о таинственных «дамах», к которым они — это совершенно очевидно — очень привязались.

— И какой ты из этого делаешь вывод?

Дададжи с мгновение изучал письмо в своей руке.

— Я делаю вывод, что кто-то — не мои дочери, кто-то другой — посылает мне здесь послание. Вернее, нам послание.

Рао откинулся на спинку трона.

— Я тоже так думаю. Вы все помните послание, отправленное нам в прошлом году от дочерей Дададжи, с монетой?

Несколько голов кивнуло, в том числе и Шакунтала.

— И как Ирина Макремболитисса убедила нас, что это не ловушка, а первый шаг в сложной игре Нарсеса?

Все головы кивнули.

Рао указал на письмо.

— Я думаю, это второй шаг. Приглашение нам сделать третий — или, вернее, позволить сделать его кому-то другому.

Это заявление было встречено недоуменными взглядами на большинстве лиц. Но краем глаза Шакунтала увидела, как кивнул Биндусара.

Она чувствовала, что проигрывает спор. На мгновение ей пришлось отчаянно бороться, чтобы не скатиться до девичьих мольб, которые неизбежно закончились бы тем, что она выпалила бы перед советом новость, которую еще не сообщила даже Рао. О новом ребенке, который должен был родиться.

Внезапно большая рука Рао протянулась и сжала ее маленькую ручку.

— О, успокойся, девочка. Могу тебя заверить, что у меня нет ни малейшего намерения снова сражаться с Раной Шангой.

Теперь его улыбка была просто веселой.

— Никогда больше, на самом деле. И именно поэтому я приму вызов.

За те несколько секунд, что потребовались для этих двух предложений, Шакунтала переметнулась от отчаяния к восторгу и обратно.

— Тебе не нужно этого делать!

— Конечно, не нужно. Но Ране Шанге — нужно.

Аксум

— Что, и никаких слонов? — саркастически спросила Антонина.

Усанас покачал головой.

— Они не пролезут в коридоры, даже в Тааха Мариам. Мы пробовали. Жаль, конечно. Получился бы красивый жест. Вместо этого…

Он указал перед собой, на длинный коридор, ведущий в тронный зал.

— …придется идти пешком.

Антонина попыталась представить боевых слонов внутри Тааха Мариам, и ее разум слегка помутился. Даже если бы огромных зверей удалось втиснуть в залы…

Она посмотрела на длинные ряды стражников и чиновников, стоявших по обе стороны.

— Они бы всех раздавили, — пробормотала она.

— О, не солдат. Большинство из них успели бы отскочить, а те, кто не успел, все равно не годились в сарвены. Собственно, Эзана считал, что это была бы полезная проверка.

Эзана был старшим командиром трех царских полков. Антонина подумала, что он, вероятно, был достаточно хладнокровен, чтобы сказать такое. В Эзане было что-то откровенно пугающее. К счастью, он не был вспыльчив и не действовал импульсивно. И что еще важнее, его преданность династии не подвергалась сомнению никем, включая Антонину.

Эзана был одним из двух телохранителей Эона, когда тот еще был принцем. Это была очень престижная должность для солдат, составлявших полки Эфиопии, — «сарвенов», как они себя называли. Когда Эон взошел на престол, Эзана стал командиром царских полков, а другой телохранитель, Вахси, был назначен военным командиром эфиопской морской экспедиции, которую Антонина использовала для спасения Велисария и его армии из осажденного Харка.

Вахси погиб в бою в ходе той экспедиции. Сын Эона, новый аксумский царь царей, был назван в его честь.

Так что Антонина нисколько не сомневалась в верности Эзаны младенцу негуса нагасту, рожденному от принца, которого он охранял, и названному в честь его лучшего друга. И все же он был… пугающим.

— Резня среди чиновников, конечно, вышла бы знатная, — весело продолжил Усанас, — ведь половина из них тучны, как слоны, а у восьми из десяти и мозги шевелятся не быстрее. Но я прикинул, что лишиться трети из них было бы для царства сущим благом. Эзана-то надеялся, что передавят половину.

Антонина подумала, что аквабе ценцен шутит, но не была уверена. В чем-то Усанас был даже страшнее Эзаны. Но, поскольку они уже подходили ко входу в тронный зал, она решила просто сделать вид, что не расслышала.

Треть чиновников Эфиопии, перебитых за несколько минут! Половина, по словам Эзаны!

Кровожадные африканские маньяки. Сама Антонина вполне удовольствовалась бы простой, без затей, римской децимацией.

* * *

— Всем молчать!

Словно его громового командирского голоса было недостаточно, Эзана с силой ударил окованным железом подтоком копья о каменный пол.

— Молчать!

В тронном зале воцарилась полная тишина еще до того, как подток коснулся пола. Не говоря уже о том, что никто в здравом уме не осмелился бы ослушаться Эзану в таких обстоятельствах, толпа, заполнившая огромный зал, ждала указов Антонины. Кто-то с нетерпением, кто-то с тревогой, кто-то со страхом. Но не было ни одного равнодушного или склонного продолжать болтовню.

Собственно, болтовни и так почти не было. Антонина заметила необычную тишину, как только вошла в зал. У эфиопов были неформальные обычаи в общении с царской властью, уж точно по сравнению с римскими или персидскими. Как правило, даже во время официального заседания в царском зале для аудиенций на заднем плане постоянно стоял легкий гул разговоров. Ничего громкого или навязчивого, конечно. Но ни эфиопские воины-мореходы, ни арабские купцы не видели причин не вести тихие дела в дальнем конце зала, пока негуса нагаст и его чиновники выносили свои суждения и решения у трона.

Не сегодня. Зал был притихшим, когда Антонина вошла, а теперь стал абсолютно безмолвным.

Хотя… не совсем. Тихо и довольно, младенец-правитель царства сосал материнскую грудь, пока та сидела на троне.

Это было сделано по указанию Антонины. Обычно для такого заседания Рукайя с той же легкостью воспользовалась бы кормилицей, что и любая римская императрица. Но Антонина подумала, что вид кормящегося младенца поможет напомнить всем о холодных и суровых фактах, окружавших эту нежнейшую из реальностей.

С одной стороны, холодные и суровые факты состояли в том, что это был сын великого Эона, его преемник, а это — женщина, которую Эон выбрал себе в царицы. С другой стороны, еще более холодные и суровые факты заключались в том, что преемник был младенцем, а царица — подростком. Те же холодные и суровые факты, что существовали после смерти Александра Македонского и всего за несколько лет привели к гражданской войне, последующему разделу империи между диадохами и убийству вдовы и ребенка Александра.

Эзана подождал, пока Антонина поднимется по ступеням, ведущим к царскому помосту. Ступени были широкими, но невысокими. Достаточно широкими, чтобы у стражи, стоявшей сразу за троном, было время перехватить любого потенциального убийцу. Достаточно невысокими, чтобы правитель не возвышался над подданными настолько, что с просителями нельзя было бы вести обычный разговор.

Там ее ждал стул, справа от кресла царицы. Настоящий трон, хоть и не такой большой и богато украшенный, как тот, на котором сидела Рукайя с младенцем негуса нагастом. Но Антонина уже решила, что будет оглашать свои указы стоя. Этому трюку она научилась, наблюдая, как ее подруга Феодора правит Римом.

Сиди, когда судишь и ведешь переговоры, но всегда стой, когда устанавливаешь закон.

Как только Антонина заняла свое место и слегка кивнула ему — она уже сказала Эзане, что не воспользуется стулом, — голос командира полка снова прогремел:

— Как было предписано великим Эоном на смертном одре, римлянка Антонина вынесет решение о мерах, которые должны быть приняты для обеспечения престолонаследия. Эон дал ей полную власть для этой задачи. Я был там, я слышал, я свидетельствую. Ее указы окончательны. Ее указы непреложны. Они не подлежат сомнению.

Это было… не совсем правдой. Никакие указы, изданные кем-либо, кроме Бога, не могли охватить всех деталей и сложностей. Антонина прекрасно знала, что уже завтра она будет сидеть в этом кресле и торговаться из-за мелочей. И все же, на данный момент…

На случай, если у кого-то еще оставались сомнения, Эзана снова ударил древком копья о камни.

— Никем!

Прежде чем начать, она окинула взглядом зал. Все главные действующие лица были здесь. Усанас стоял на нижней ступени помоста, справа от нее, как и подобало аквабе ценцену. Эзана занимал соответствующее положение слева, как и приличествовало командиру царских полков. Сразу слева от него, на каменном полу, стояли остальные командиры полков, расквартированных в Аксуме.

Прямо перед помостом собрались чиновники царства во главе со старым Гарматом. Официально он был наместником контролируемых Аксумом частей Аравии. В действительности же он также был одним из ближайших советников правителя. Гармат служил отцу Эона, Калебу, на тех же должностях, что Усанас позже служил самому Эону — сначала даваззом при принце, затем аквабе ценценом при царе. Хитрый и проницательный полуараб, бывший разбойник, пользовался в царстве огромным уважением.

По обе стороны от чиновников и далее по всему тронному залу располагалась знать королевства. Большинство составляли эфиопы, но примерно треть были арабы. Последние все были либо вождями племен или кланов, либо опытными и богатыми купцами и торговцами, а чаще всего — и теми, и другими одновременно.

Один араб стоял рядом с Гарматом, в небольшой группе чиновников в центре. Это был отец Рукайи, один из богатейших купцов племени курейшитов в Мекке, назначенный самим Эоном наместником западного побережья Аравии. Хиджаза, как его называли, — области к северу от Йемена, где господствовало племя курейшитов.

— Вы все понимаете проблему, с которой мы столкнулись, — начала Антонина. Она не видела причин утомлять всех перечислением очевидного. У каждого здесь было несколько месяцев, чтобы обдумать ситуацию, и теперь все прекрасно ее понимали. — Будущее Аксума великолепно, при условии, что царство сможет пройти через следующие двадцать лет без раздоров и смут. Чтобы этого добиться, по моему суждению, трону нужен дополнительный оплот.

Поскольку аксумиты были искусными мореходами не меньше, чем каменщиками, она добавила еще один образ:

— Балансир, если хотите, чтобы судно не перевернулось в бурном море.

Ей пришлось подавить улыбку, увидев, как Усанас и Гармат слегка поморщились. Оба любили поэзию — Гармат больше, чем Усанас, — и она знала, что позже ей придется выслушивать их остроты по поводу ее приземленных сравнений и метафор.

Выражение лица Эзаны, напротив, было просто сосредоточенным. И в конечном счете именно Эзана здесь имел значение. Не только потому, что он командовал копьями полка, но и потому, что он — в отличие от Усанаса и Гармата, каждый по-своему чужаков, — был эфиопом до мозга костей. Если Эзана примет ее решение без колебаний и сомнений, она была уверена, что остальные последуют его примеру.

— Итак, я решила создать в царстве новую должность. Имя этого сановника будет — ангабо.

Она сделала паузу, зная, что легкий ропот, прокатившийся по залу, был и неизбежен, и выгоден ей.

Слово «ангабо» было хорошо известно этим людям, особенно эфиопам. В царстве Аксум существовало несколько легенд о его происхождении. Основная, содержащаяся в «Книге Аксума», гласила, что основателем города Аксум был Аксумави, сын Эфиописа и внук библейского Ноя. Связанная с ней легенда утверждала, что цари Аксума были потомками Соломона и Македы, царицы Савской. Это, конечно, были официально одобряемые легенды, поскольку они давали теперь уже христианскому царству безупречно библейскую родословную для их правителей.

Но Аксум принял христианство лишь два века назад, и в народе все еще жила третья, более древняя легенда. Официально ее не признавали, но в народе почитали, а ни цари Эфиопии, ни христианские епископы никогда не пытались ее искоренить. Аксумиты не были склонны к непримиримости в вопросах веры, уж точно не по меркам вечно спорящих римских епископов и патриархов. Тем более что легенда эта, сколь бы языческой ни была, ничуть не умаляла достоинства монархии.

Согласно той древней легенде, Эфиопией некогда правил великий и злобный змей по имени Арве, или Вайнаба. Раз в год змей-царь требовал в дань юную девушку. Так продолжалось, пока не явился чужестранец по имени Ангабо, который сразил змея, спас девушку и был избран народом в цари. Говорили, что его потомком была та самая Македа, царица Савская из истории о Соломоне, хотя другая версия легенды утверждала, что Македа и была спасенной им девушкой.

Антонина взглянула на Гармата. Старый советник умудрялся сохранять невозмутимое лицо, что, должно быть, было нелегко, ведь он был единственным, с кем Антонина обсуждала свои планы. И он, в отличие от нее, стоял так, что мог видеть Усанаса прямо перед собой.

Какая жалость, право слово. К этому моменту проницательный ум Усанаса уже бы понял, к чему она клонит, — и Антонина заплатила бы целое состояние, чтобы увидеть выражение его лица.

Она украдкой попыталась взглянуть на него краем глаза. Но, увы, аквабе ценцен стоял чуть в стороне, и его лицо казалось лишь темным пятном.

— Ангабо будет командовать всеми полками Аксума, кроме трех царских полков. Те, как и сейчас, останутся под властью старшего командира. Эзаны, как и сегодня.

Командирам полков это положение не слишком понравится. По традиции, они были равны и собирались на совет, не имея над собой начальника, кроме самого негуса нагаста. Но Антонина не ожидала серьезных проблем с этой стороны. Эфиопия теперь выросла из царства в империю, и сарвены были достаточно здравомыслящи, чтобы признать, что их старые эгалитарные традиции придется изменить, хотя бы отчасти. В конце концов, больше половины полков теперь находилось в Индии — так как же совету командиров вообще собираться?

По сути, Антонина только что воссоздала старое римское разделение на регулярную армию и преторианскую гвардию. В долгосрочной перспективе для Рима это кончилось не слишком хорошо. Но Антонина не думала, что Аксум столкнется с той же проблемой, что и Римская империя, которая была настолько огромной и разбросанной, что преторианская гвардия в столице в итоге оказалась хвостом, виляющим собакой в далеких провинциях.

Даже с расширением на африканский континент к югу, которое планировали Эон и Усанас, Аксум все равно останется сравнительно компактным государством. Три царских полка не смогут, подобно преторианской гвардии, помыкать армией, поскольку большинство регулярных полков под командованием ангабо будут располагаться не дальше южной и западной Аравии — прямо через Красное море. Они станут еще ближе, когда столицу перенесут из Аксума в великий порт Адулис, что также планировалось.

И в любом случае, далекое будущее на то и далекое. Антонина не питала иллюзий, что сможет управлять политическим и военным развитием на протяжении веков. Она просто хотела купить Аксуму двадцать лет внутреннего мира — и оставить его в относительной безопасности по их истечении.

— Должность ангабо будет наследственной, — продолжила она, — в отличие от должностей аквабе ценцена, наместников или командиров сарвенов. Уступая лишь негуса нагасту, ангабо будет считаться высшим вельможей царства.

Она выждала мгновение, давая толпе переварить этот указ. Эфиопской знати это положение, конечно, не слишком понравится, но, с другой стороны, оно придется по душе командирам сарвенов. Командиры, разумеется, нередко были знатного рода, но не это было источником ни их самосознания, ни их власти в полках.

— Однако потомки ангабо ни при каких обстоятельствах не могут занимать трон царства. Они могут вступать в брак с правящей династией, но дети от этого союза унаследуют положение ангабо, а не негуса нагаста. Они будут навеки высшими вельможами Аксума, но они также будут навеки отстранены от самого трона.

В этом был ключ. Она рассматривала антониновскую традицию усыновления как альтернативу, но и она, и Гармат решили, что это будет слишком рискованно. В отличие от римлян, ни эфиопы, ни арабы никогда не использовали обычай политического усыновления таким образом. Для них это было бы слишком чуждо. Это же, однако, было понятно всем. Она, по сути, создала Цезаря при Августе, но затем разделила их на две отдельные линии наследования. Вместо того чтобы, как это делали римляне, делать Цезаря назначенным преемником Августа.

Когда-нибудь, в один прекрасный день, тот или иной ангабо, возможно, сумеет исказить эту структуру настолько, чтобы свергнуть династию. Но… по ее расчетам, не раньше чем через столетие. Гармат считал, что пройдет не меньше времени, прежде чем кто-то хотя бы всерьез попытается.

— Им понравится такое устройство, как только они к нему привыкнут, — уверенно сказал он ей накануне. — И эфиопам, и арабам. Вот увидишь, я прав. Это почти двойная монархия, со старшей и младшей династией, а значит, если не можешь выпросить что-то у одной, может, выпросишь у другой. Неплохо — когда альтернативой является риск неудавшегося мятежа.

Затем, ухмыльнувшись, добавил:

— Особенно после того, как они поразмыслят над личностью первого, основателя-ангабо.

Антонина снова сделала паузу. К этому моменту многие взгляды уже обращались к одному конкретному человеку в зале. Первой парой глаз были глаза отца Рукайи.

Она не удивилась ни тому, ни другому. Многие в этом зале были чрезвычайно проницательны, и отец Рукайи — не в последнюю очередь, не считая самого Гармата.

Но лучше всего было то, что она почувствовала его огромное облегчение. Едва уловимое чувство, поскольку этот человек превосходно владел собой на публике, но оно определенно было. Он был единственным в зале, кто рассматривал это как отец, а не просто как вельможа царства, — а в Рукайе он души не чаял.

— Чтобы положение ангабо и его потомков было установлено прочно и несомненно для всех, первый ангабо женится на Рукайе, вдове великого Эона и регентше царства. Их дети, таким образом, будут единоутробными братьями и сестрами негуса нагаста, Вахси.

Она повернула голову и посмотрела на Рукайю. Девушка смотрела на нее снизу вверх с ничего не выражающим лицом. Юная царица все еще ждала, все еще держа себя в руках. Она уже давно знала, что ей, скорее всего, придется снова выйти замуж — и скоро, — как бы мало ее радовала эта перспектива.

Теперь, очевидно, она просто хотела… услышать имя.

Она, конечно, боялась его услышать. Рукайя была очень способной, энергичной и свободолюбивой девушкой. Ее воспитал снисходительный и поддерживающий отец, и она вышла замуж за юного принца, книголюба, который ценил ее ум и поощрял ее ученость. Теперь ей грозил брак с…

Кем бы он ни был, вряд ли он походил на ее отца или покойного мужа.

Антонине пришлось приложить усилие, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица. Глупая девочка! Неужели ты думала, что я обреку тебя на такую жизнь, подобную смерти? Вздор.

Пора было кончать с этим.

— Остальное очевидно. Первый ангабо, подобно Ангабо из легенды, должен быть абсолютным чужаком. Ни эфиопом, ни арабом, и без каких-либо связей с кланами или племенами царства. Но при этом он должен быть прославленным воином и мудрым советником. Тем, о ком все знают, что он может выслеживать и убивать злобных змеев-царей, и кто однажды, в моем присутствии, помог моему мужу заманить в ловушку и сразить змею-царицу Малвы, которая была величайшим и самым злобным созданием в мире.

Наконец, она повернулась и посмотрела ему прямо в лицо.

— Усанас, первый ангабо.

Усанас, должно быть, догадался обо всем так же быстро, как и отец Рукайи. К этому моменту он уже полностью владел собой.

Какая жалость. Вероятно, это был единственный шанс для Антонины увидеть, как у этого человека отвисла челюсть.

Гармат шумно прокашлялся.

— Принимает ли Усанас эту должность?

Тут и показалась знаменитая ухмылка.

— А при чем здесь «принимает»? — он кивнул на Эзану, стоявшего с каменным лицом по другую сторону помоста. — Я слышал, что он сказал, даже если некоторые оказались глухи. Прозвучали слова «окончательны» и «непреложны», и я отчетливо помню «не подлежат сомнению». Однако…

На мгновение, пока ухмылка сходила с лица Усанаса, они с Эзаной уставились друг на друга. Это не было состязанием воли. Не совсем.

Усанас повернулся к царице на троне.

— Однако, — тихо продолжил он, — я не стал бы навязывать это Рукайе. Она и мне была очень дорога, пусть и не так, как Эону.

В тот миг, когда Антонина произнесла имя, она увидела, как Рукайя опустила голову, словно ее заботил лишь кормящийся младенец. Разумеется, это был хороший способ прийти в себя.

Теперь она подняла глаза. Быстро, прежде чем снова опустить голову и сосредоточиться на Вахси.

Возможно, в ее глазах блеснули слезы. Но все, что она сказала, было:

— Я не возражаю, Усанас.

— Свершилось! — прогремел Эзана. Еще яростнее, чем прежде, подток копья ударил о камни. — Свершилось — и царские полки готовы обеспечить исполнение указов. Как и прежде. Как и всегда. Как и вовеки.

Он взглянул на Антонину. Увидев ее легкий кивок, он прогремел:

— Всем очистить зал! До завтра аудиенций больше не будет.

* * *

По едва заметному знаку Антонины Гармат остался. Никто не счел бы это странным. Особые отношения старого советника с троном были хорошо известны и всеми приняты. В любом случае, большинство присутствующих уже догадались, что вскоре он станет новым аквабе ценценом вместо Усанаса.

Ей бы хотелось, чтобы остался и отец Рукайи. Однако при данных обстоятельствах это могло вызвать некоторое недовольство.

Эзана тоже остался. Он уже было начал уходить, но, еще до того как Антонина успела подать ему знак, Усанас приказал ему остаться.

Приказал, прямо и властно. Впервые за многие годы, что эти двое знали друг друга и тесно сотрудничали, обучая, лелея и защищая юного принца по имени Эон.

К облегчению Антонины, Эзана, казалось, ничуть не возмутился. Напротив, он и сам будто бы испытал некоторое облегчение.

За то короткое время, что потребовалось, чтобы зал опустел, Антонина изучала Усанаса. Этот человек казался ей величественным уже несколько лет. Но никогда — более, чем сейчас.

Боже, это сработает.

* * *

Как только зал опустел и остались лишь пятеро ключевых фигур — шестеро, считая младенца, — Усанас криво усмехнулся.

— Я снова признаю — ты гений, Антонина. Думаю, это сработает. Но…

Он посмотрел на Рукайю. Она — на него. В обоих лицах читалась печаль.

— Я к этому не готов. Пока нет. И она тоже.

Теперь в глазах Рукайи определенно стояли слезы. Она покачала головой.

— Нет, не готова. Я… не возражаю, как я уже сказала. Рано или поздно мне бы пришлось снова выйти замуж, и я не могу представить никого, кого бы я предпочла. Но Эон все еще слишком близок.

Эзана прокашлялся.

— Да. Конечно. Но я думаю, он был бы доволен, Рукайя. А я знал его как никто другой.

Она слабо улыбнулась.

— О да. Его дух будет доволен, но не сейчас.

— Это неважно, — твердо сказала Антонина. — Свадьбу нужно сыграть скоро, но нет причин немедленно консуммировать брак. На самом деле…

Гармат подхватил мысль без запинки.

— Это была бы плохая идея, — твердо сказал он. — Нам понадобятся дети от этого союза — много детей, говоря прямо, чтобы у Вахси была целая рать единокровных братьев и сестер, которые помогут ему править, раз уж родных у него не будет. Но они не нужны нам прямо сейчас. Никто даже не начнет помышлять об оппозиции по меньшей мере два года.

— Скорее пять — или десять, — хмыкнул Эзана. Последовавшая за этим улыбка была очень холодной. — Уж это я могу гарантировать.

Гармат кивнул.

— На самом деле, опасность была бы в том, чтобы завести ребенка слишком рано. Должно пройти достаточно времени, чтобы отцом никак не мог быть Эон. Никак. Это значит, нужно подождать по меньшей мере год после его смерти прошлым летом.

Облегчение на лицах Рукайи и Усанаса было почти комичным.

— Конечно, — сказал Усанас. — Глупо с моей стороны, что я не сообразил сразу. Иначе — через три поколения — какой-нибудь чрезмерно амбициозный и недалекий правнук мог бы заявить, что он на самом деле правнук Эона.

Улыбаясь теперь очень мягко, он шагнул вперед и положил руку на голову младенца.

— И под моей надежной защитой.

Он выпрямился.

— Думаю, нам следует сделать больше. Сделать невозможным и обратное. И сделать это так, чтобы было очевидно для всех, даже для бедуинов.

Ясно было, что его мозг снова заработал как всегда.

— Да, — твердо сказала она. Это Антонина и Гармат уже решили. — Мне нет нужды оставаться здесь, а я бы очень хотела снова увидеть мужа. Усанас должен отправиться со мной в Индию, возглавив те военные силы, которые Аксум может добавить к войне.

Она бросила быстрый взгляд на Эзану.

— Кроме трех царских полков, конечно.

— Мы также оставим два полка в Аравии, — сказал Гармат. — Этого будет достаточно. У арабов не возникнет проблем с указами Антонины о престолонаследии.

— Этого будет достаточно, — согласился Эзана. — Царство будет стабильно, а Усанас сможет выжать любую выгоду для Аксума из нашего более глубокого участия в войне. К тому времени, как он вернется, пройдет по меньшей мере год со смерти Эона.

— Рукайя? — спросила Антонина.

— Да. Я согласна. — Она тоже мягко улыбнулась. — И к тому времени я буду готова к новому мужу.

— Решено! — прогремел Эзана. Однако он — едва-едва — сумел удержаться от того, чтобы снова ударить подтоком о камни.

Усанас нахмурился.

— А теперь — к деталям! У нас будет по меньшей мере неделя, чтобы поспорить — а скорее всего, две, — прежде чем удастся организовать подобающую свадьбу. Первое, что я хочу четко установить, это то, что царские полки, а не вот-вот-обедневшая-нищенствующая-семья-угнетенного-ангабо, должны платить за весь ущерб, нанесенный полам тяжеловесными командирами.

— Нелепость! — прогремел Эзана. — Содержание дворца, очевидно, должно оплачиваться из казны ангабо.

Подток копья ударил в пол.

Чахбехар, в Ормузском проливе

Чахбехар показался Анне сущим кошмаром. Когда она впервые прибыла в этот городок — теперь уже город, — ее поразил царивший в нем хаос. Не так давно Чахбехар был сонной рыбацкой деревушкой. С тех пор как началась великая римско-персидская экспедиция во главе с Велисарием по вторжению в земли малва через долину Инда, Чахбехар почти в одночасье превратился в огромную военно-перевалочную базу. Первоначальная рыбацкая деревня теперь утопала в разросшейся и беспорядочной массе палаток, шатров, наспех сколоченных лачуг и, конечно же, в зародышах неизбежных грандиозных дворцов, которые персы упрямо возводили везде, где проживали их вельможи.

Весь первый день она провела в поисках городских властей. Она обещала Дриопию доложиться этим властям, как только прибудет.

Но поиски были тщетны. Официальную штаб-квартиру она нашла без труда — один из недостроенных дворцов, возводимых персами. Но внутри здание представляло собой сплошной кавардак: повсюду сновали толпы рабочих под надзором горстки измученных надсмотрщиков. Ни одного чиновника, ни персидского, ни римского, нигде не было видно.

— Попробуйте в доках, — посоветовал единственный прораб, говоривший по-гречески и готовый уделить ей несколько минут своего времени. — Благородные господа жалуются на шум здесь и на вонь повсюду.

Запах был чудовищный. Если не считать самой пристани, источавшей собственный, не слишком приятный аромат, весь город, казалось, утопал в миазмах, сотканных из смешанной вони экскрементов, мочи, пота, еды — половина которой, похоже, сгнила, — и, пожалуй, сильнее всего, крови и разлагающейся плоти. Чахбехар был не только плацдармом для вторжения, но и перевалочным пунктом, откуда тяжелораненых солдат эвакуировали на родину.

«Тех из них, кто выживет в этом жутком месте», — гневно подумала Анна, выходя из «штаб-квартиры». Иллус и Коттомен плелись за ней. Миновав айван и оказавшись на улице — если вообще можно было назвать «улицей» простое пространство между зданиями и лачугами, кишевшее людьми, — она на мгновение задержалась, глядя на юг, в сторону доков.

— Какой смысл? — спросил Иллус, вторя ее мыслям. — Мы никого там не нашли, когда сходили на берег. — Он бросил взгляд на небольшую груду багажа Анны, сваленную у здания. Мальчишки-носильщики, которых Анна наняла, чтобы нести ее вещи, бездельничали неподалеку под зорким оком Абдула. — Кроме того, — продолжил Иллус, — в том сумасшедшем доме твои вещички сохранить от воров будет почти невозможно.

Анна вздохнула. Она с горькой усмешкой посмотрела на свое длинное платье. Нижние несколько дюймов некогда прекрасной ткани, и без того потрепанной за время путешествия из Константинополя, теперь были полностью испорчены. Да и остальное было на пути к тому же — не в последнюю очередь от ее собственного пота. Изысканные наряды греческой аристократки, созданные для салонов столицы Римской империи, в этом климате были сущим мучением.

Мимолетная вспышка цвета привлекла ее внимание. На мгновение она задержала взгляд на фигуре молодой женщины, шедшей по улице. Какая-то индийская девушка, видимо. С тех пор как война охватила Индийский субконтинент, неизбежные людские потоки выбросили уроженцев разных земель в новые котлы таких городов, как Чахбехар. Перемешав их, словно зерно в молотилке. Анна заметила нескольких индийцев даже в Харке.

В основном она просто завидовала одежде женщины, которая была бесконечно лучше приспособлена для здешнего климата, чем ее собственная. По меркам ее сенаторской семьи, конечно, наряд был шокирующе нескромным. Но она несколько секунд просто представляла, каково это — чувствовать свой обнаженный живот, а не мокрую, потную плоть.

Иллус хмыкнул.

— Ты облезешь, как виноградина, девочка. С твоей-то светлой кожей?

Анна давно перестала обижаться на фамильярность своего «слуги». Это тоже привело бы ее семью в ярость. Но сама Анна находила в этом странное утешение. К своему большому удивлению, за недели путешествия она обнаружила, что ей легко в компании Иллуса и его товарищей.

— Иди ты к черту, — пробормотала она не без юмора. — Я бы быстро привыкла. Да и не прочь бы сбросить немного кожи. Та, что у меня сейчас, кажется, вот-вот гангреной покроется.

Теперь настала очередь Иллуса скривиться.

— Даже не думай об этом, девочка. Пока ты не видела настоящей гангрены…

Случайный порыв ветра с северо-запада проиллюстрировал его слова. Именно там, на окраине города, располагался большой военный «госпиталь», устроенный римской армией. От запаха Анну едва не стошнило.

Тошнота вызвала рефлекторный приступ гнева, а с ним и внезапное решение.

— Пойдем туда, — сказала она.

— Зачем? — потребовал ответа Иллус.

Анна пожала плечами.

— Может, там найдется какой-нибудь чиновник. Как минимум, мне нужно узнать, где находится телеграф.

Лицо Иллуса ясно выражало его несогласие. И все же, хоть она и позволяла фамильярность, за последние недели Анна также дала понять, что она — его госпожа.

— Пошли, — твердо повторила она. — В конце концов, это, вероятно, единственная часть города, где мы найдем свободное жилье.

— Это верно, — вздохнув, сказал Иллус. — Там они мрут как мухи. — Он помедлил, затем начал было говорить, но Анна оборвала его, не дав произнести и трех слов.

— Я не сошла с ума, черт тебя подери. Если там эпидемия, мы уйдем. Но я сомневаюсь. Не в этом климате, в это время года. По крайней мере… если они соблюдали санитарные предписания.

На лице Иллуса отразилось недоумение.

— А это тут при чем? Какие еще предписания?

Анна фыркнула и зашагала на северо-запад.

— Ты что, ничего не читаешь, кроме этих проклятых «Донесений»?

В разговор вступил Коттомен.

— Никто не читает, — сказал он. Весело, как обычно. — Ни один солдат, во всяком случае. У твоего мужа, знаешь ли, дар слова. Ты когда-нибудь пробовала читать официальные предписания?

Эти слова тоже вызвали приступ гнева. Но, пробиваясь сквозь толпу к военному госпиталю, Анна поймала себя на том, что размышляет о них. И в конце концов осознала две вещи.

Первое. Хотя она была заядлой читательницей, она никогда не читала никаких официальных предписаний. Во всяком случае, армейских. Но она подозревала, что они были такими же напыщенными, как и те, что чиновники в Константинополе плели, словно пауки паутину.

Второе. У Калоподия и впрямь был дар слова. По пути вниз по Евфрату, а затем во время плавания из Харка в Чахбехар, свежие «Донесения» и новые главы из его «Истории Велисария и Войны» были постоянно доступны. Велисарий, как заметила Анна, казалось, был так же одержим идеей разбрасывать печатные станки на пути своей армии, как и оружейные склады.

Главы «Истории» ее спутники-солдаты лишь изредка просматривали. Анна могла оценить литературное мастерство, но постоянные аллюзии на этих страницах ничего не говорили Иллусу и его брату, не говоря уже о неграмотном Абдуле. Зато они жадно вчитывались в каждое «Донесение», часто в компании дюжины других солдат, где один читал вслух, а остальные слушали с напряженным вниманием.

Как всегда, слава мужа заставила какую-то часть души Анны закипеть от ярости. Но на этот раз она еще и задумалась. И если в конце концов ее гнев разросся, то это был куда более чистый гнев. Тот, что не сворачивался червем в желудке, а просто наполнял ее решимостью.

Госпиталь оказался еще хуже, чем она себе представляла. Но она, что неудивительно, нашла пустую палатку, в которой они с компаньонами смогли разместиться. И она выяснила, где находится телеграф — который, как оказалось, располагался прямо рядом с огромной территорией «госпиталя».

Второе открытие, однако, принесло ей мало пользы. Ответственный чиновник, когда она разбудила его после дневного сна, зевнул и объяснил, что до завершения телеграфной линии от Бароды до Чахбехара оставался еще как минимум месяц.

— Это значит, мы застрянем здесь на пару недель, — пробормотал Иллус. — По меньшей мере столько потребуется курьерам, чтобы привезти ответ твоего мужа.

Вместо чистой ярости, которую эти слова вызвали бы у нее когда-то, кислое замечание исаврийца лишь заставило гневную решимость Анны закалиться до твердости железа.

— Хорошо, — изрекла она. — Мы используем это время с пользой.

— Как? — потребовал он ответа.

— Дай мне эту ночь, чтобы все обдумать.

* * *

Ей не потребовалась вся ночь. Всего четыре часа. Первый час она провела, сидя в своей отгороженной части палатки, обхватив колени руками и слушая стоны и крики искалеченных и умирающих солдат, окружавших ее. Оставшиеся три часа она изучала книги, которые привезла с собой, — особенно свою любимую, «Комментарии к Талисману Бога» Ирины Макремболитиссы, опубликованную всего за несколько месяцев до того, как Анна приняла опрометчивое решение покинуть Константинополь в поисках мужа.

Ирина Макремболитисса была для Анны личным кумиром. Не то чтобы избалованная дочь Мелиссенов когда-либо помышляла подражать полной приключений жизни этой женщины, разве что интеллектуально. Восхищение было чисто эмоциональным, поклонением разочарованной девушки героине, которая совершила столько всего, о чем она могла только мечтать. Но теперь, внимательно изучая те страницы, где Макремболитисса объясняла некоторые аспекты натурфилософии, данные человечеству через Велисария Талисманом Бога, она начала понимать твердую практическую суть, скрытую под цветистой прозой и легкостью классических и библейских аллюзий великой женщины. И с этим пониманием пришла и закалка ее собственной души.

Судьба, вопреки ее воле и желаниям, обрекла ее быть женой. Что ж, пусть будет так. Она начнет с этой практической сути, с конкретной правды, а не с отвлеченных понятий. Она выкует из горечи своего положения несгибаемую волю. Волю жены. Жены слепого Калоподия, Калоподия из рода Саронитов.

На следующее утро, спозаранку, она изложила им свое предложение.

— Торговля никого из вас не смущает?

Трое солдат переглянулись и тихо рассмеялись.

— Мы не сенаторы, девочка, — хмыкнул Иллус.

Анна кивнула.

— Прекрасно. Правда, работать придется в долг. Оставшиеся деньги мне понадобятся, чтобы платить другим.

— Каким еще «другим»?

Анна мрачно улыбнулась.

— Кажется, вы называете это «мускулами».

Коттомен нахмурился.

— Я думал, «мускулы» — это мы.

— Больше нет, — сказала Анна. — Вы повышены. Отныне вы все трое — офицеры госпитальной службы.

— Какой еще «госпитальной службы»?

Анна поняла, что не подумала о названии. На миг в ней вспыхнул прежний гнев, но она легко его подавила. В конце концов, не время для мелочности.

— Назовем ее «Служба Жены Калоподия». Как вам?

Трое солдат покачали головами. Было ясно, что они не понимают, о чем она говорит.

— Увидите, — пообещала она.

Долго ждать им не пришлось. Одного взгляда Иллуса хватило, чтобы приструнить официального «командира» госпиталя — настолько жалкий образец «офицера», какой Анна только могла себе вообразить. И если этот человек и подивился тому, что столь громкие звания носят такие, как Иллус и двое его спутников — Абдул походил на трибуна меньше, чем кто-либо на свете, — то ему хватило ума держать сомнения при себе.

Дюжина солдат, которых Анна за следующий час набрала в Службу — те самые «мускулы», — ничуть не усомнились, что Иллус, Коттомен и Абдул были, соответственно, хилиархом и двумя трибунами новой армейской «службы», о которой они никогда не слышали. Во-первых, потому что все они были ветеранами войны и умели узнавать своих, а также знали, что Велисарий повышал в звании невзирая на происхождение. Во-вторых — и это важнее, — потому что они были ранеными солдатами, брошенными на произвол судьбы в хаотичном «военном госпитале» посредине нигде. Анна — вернее, Иллус по ее указанию — отбирала только тех, чьи раны хорошо заживали. Людей, которые могли передвигаться и напрягаться. И все же даже для таких людей перспектива регулярного жалованья означала значительное повышение шансов на выживание.

Анна немного сомневалась, справятся ли «мускулы» из числа ходячих раненых со своей задачей. Но ее сомнения развеялись в течение следующего часа, когда четверо из новых «мускулов» по команде Иллуса избили первого хирурга в кровавую кашу за то, что тот на приказ Анны начать кипятить инструменты ответил усмешкой и пренебрежительным замечанием о встревающих не в свое дело бабах.

К концу первого дня еще восемь хирургов щеголяли ссадинами и синяками. Но, по крайней мере, среди медицинского персонала больше не было сомнений — вообще никаких, по сути, — в том, имеет ли эта странная новая «Служба Жены Калоподия» реальную власть.

Двое хирургов пожаловались коменданту госпиталя, но этот доблестный муж предпочел не выходить из своей штабной палатки. Той же ночью Иллус и трое его новых «мускулов» избили двух жалобщиков в еще более кровавую кашу, и после этого все жалобы коменданту прекратились.

Жалобы от медицинского персонала, по крайней мере. На следующий день отряд из примерно двадцати солдат, доковыляв до штаба как могли, тоже подал жалобу коменданту госпиталя. Но комендант снова предпочел остаться внутри, и снова Иллус — на этот раз задействовав весь свой корпус «мускулов», разросшийся к тому времени до тридцати человек, — после этого избил жалобщиков до бесчувствия.

С тех пор, что бы они там ни бормотали себе под нос, ни один из солдат в госпитале открыто не протестовал, когда им приказывали рыть настоящие отхожие места вдали от палаток и пользоваться ими. И не жаловались, когда им приказывали помогать пользоваться ими и полностью обездвиженным солдатам.

* * *

К концу пятого дня Анна была уверена, что ее власть в госпитале достаточно упрочилась. Немалую часть этих дней, медленно проходя сквозь ряды раненых в рое палаток, она предавалась мечтам об удовольствии носить более подходящую одежду. Но она прекрасно понимала, что пот, казалось, пропитавший ее насквозь, был одной из цен, которую ей придется заплатить. Госпожа из рода Саронитов, жена слепого Калоподия, дочь прославленного рода Мелиссенов, была фигурой, облеченной властью, величием и авторитетом, — и ее благородные платья, пусть испачканные и потрепанные, служили тому доказательством. Девятнадцатилетняя Анна в сари не имела бы ничего из этого.

К шестому дню, как она и боялась, остатки денег, привезенных из Константинополя, почти закончились. И тогда, подобрав в две маленькие, но решительные руки свои теперь уже грязные одеяния, она решительно направилась обратно в город Чахбехар. К этому времени она, по крайней мере, узнала имя коменданта города.

Ей потребовалось полдня, чтобы найти этого человека в таверне, где он, по слухам, проводил большую часть своего времени. К тому моменту, когда она его нашла, он, как ей и говорили, уже был вполпьяна.

— Гарнизонные, — пробормотал Иллус, когда они вошли в шатер, служивший офицерам города местом развлечений. Шатер был грязным и забитым офицерами и их шлюхами.

Анна нашла коменданта гарнизона в углу, с полуголой девицей на коленях. Потратив полдня на поиски, она всего за несколько минут урезонила его и получила деньги, необходимые для продолжения работы Службы.

Большая часть этих нескольких минут ушла на то, чтобы подробно объяснить, что именно ей нужно. В основном — перечисляя инструменты и утварь: еще лопат, чтобы вырыть еще отхожих мест; котлы для кипячения воды; еще ткани для новых палаток, потому что в имеющихся было слишком тесно. И так далее.

В конце она потратила немного времени, чтобы уточнить необходимые суммы денег.

— Двадцать солидов — в день. — Она кивнула на пожилого раненого солдата, которого привела с собой вместе с Иллусом. — Это Зенон. Он грамотен. Он бухгалтер Службы в Чахбехаре. Все договоренности можете вести через него.

Комендант гарнизона потратил минуту, чтобы так же подробно — в основном в анатомических терминах — объяснить Анне, что она может сделать с нужными ей инструментами, утварью и деньгами.

К концу его речи лицо Иллуса сильно напряглось. Наполовину от ярости, наполовину от опасения — этот человек был не какой-то мелкий офицер, которого можно отделать кулаками. Но сама Анна совершенно спокойно выслушала тираду коменданта. Когда он закончил, ей потребовалось не более нескольких секунд, чтобы урезонить его еще раз и помочь ему осознать ошибочность его позиции.

— Мой муж — слепой Калоподий. Я передам ему ваши слова, и он включит их в свое следующее «Донесение». Вы будете счастливчиком, если генерал Велисарий вас всего лишь казнит.

Она покинула шатер, не дожидаясь ответа. К тому времени, как она дошла до выхода, лицо коменданта стало белее полотна палатки, и он судорожно хватал ртом воздух.

На следующее утро в госпиталь принесли сундук со ста солидами и передали в ведение Зенона. Днем позже начали прибывать первые инструменты и утварь.

Четыре недели спустя, когда наконец пришла записка от Калоподия, смертность в госпитале сократилась более чем вдвое по сравнению с тем, что было до прибытия Анны. Ей было почти жаль уезжать.

По правде говоря, она, может, и не уехала бы вовсе, но к тому времени была уверена, что Зенон вполне способен управлять всей службой и ее финансами.

— Ничего не кради, — предупредила она его, готовясь к отъезду.

Лицо Зенона скривилось в кривой усмешке.

— Не осмелюсь навлечь на себя гнев Жены.

Тогда она рассмеялась и все дни их медленного путешествия на веслах в Бароду гадала, почему эти слова не вызвали в ней ни капли гнева.

И каждую ночь она доставала письмо Калоподия и дивилась ему тоже. Анна так долго жила с гневом и горечью — по крайней мере, «так долго» для девятнадцатилетней девушки, — что растерялась от их отсутствия. Еще больше ее смущало то тепло, которое каждый раз зажигали в ней последние слова письма.

— Странная ты женщина, — сказал ей Иллус, когда на горизонте показались огромные зубчатые стены и пушки Бароды.

Объяснить это было невозможно.

— Да, — только и сказала она.

* * *

Первым делом по прибытии в Бароду она ворвалась в телеграф. Если дежурные офицеры и сочли странным вид молодой греческой аристократки в самых изысканных и самых грязных одеждах, какие им доводилось видеть, они оставили это при себе. Возможно, слухи о «Жене» ее опередили.

— Немедленно отправьте телеграмму, — приказала она. — Моему мужу, слепому Калоподию.

Они поспешили исполнить. Сообщение было кратким:

СЛЕДУЮЩЕМ ДОНЕСЕНИИ РАССМОТРЕТЬ МЕДИЦИНСКОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ И САНИТАРИЮ ТЧК ЖЕСТКО ТЧК

* * *

Железный Треугольник

Когда Калоподий получил телеграмму — а получил он ее немедленно, поскольку его пост находился в командно-коммуникационном центре Железного Треугольника, — первыми его словами, как только телеграфист закончил ее читать, были:

— Боже, какой же я идиот!

Велисарий тоже слышал телеграмму. Собственно, слышали все офицеры в командном центре, потому что все ждали, навострив уши. К этому времени странное путешествие жены Калоподия стало предметом лихорадочных сплетен в рядах всей армии, отбивавшей осаду малва в Пенджабе. Что, черт возьми, вообще творит эта девчонка? — было лишь самым вежливым из предположений.

Генерал вздохнул и закатил глаза. Потом закрыл их. Всем было очевидно, что он мысленно перебирает все ставшие знаменитыми «Донесения» Калоподия.

— Мы оба идиоты, — пробормотал он. — Здесь-то мы, конечно, поддерживали должные медицинские и санитарные процедуры. Но…

Он умолк. Его заместитель, Маврикий, закончил за него:

— Она, должно быть, проехала по половине перевалочных пунктов вторжения. Гарнизонные войска, гарнизонные офицеры… с местными мясниками в роли так называемых «хирургов». Боже, помоги нам, я даже думать не хочу…

— Я напишу немедленно, — сказал Калоподий.

Велисарий кивнул.

— Пиши. А я тебе подкину несколько отборных выражений. — Он склонил голову к Маврикию, криво улыбаясь. — Как думаешь? Стоит ли нам возродить распятие в качестве наказания?

Маврикий покачал головой.

— Не будь таким чертовски театральным. Наказание должно соответствовать преступлению. Хирургов, которые не кипятят свои инструменты, будем варить заживо. Офицеров, которые не следят за содержанием отхожих мест в надлежащем виде, будем хоронить в них заживо. Что-то в этом роде.

Калоподий уже сидел за столом, за которым диктовал свои «Донесения» и главы «Истории». Его писец тоже сидел рядом, с пером в руке.

— Я добавлю несколько изящных оборотов, — уверенно произнес его юный голос. — Мне кажется, здесь самое место для грамматики и риторики.

Пустыня Тар

Недалеко от Железного Треугольника

Три дня спустя, на рассвете, Велисарий с небольшим эскортом въехал в пустыню Тар. «Великую индийскую пустыню», как ее еще иногда называли.

Они отъехали недалеко. Не дальше, чем смогли за три дня с момента отъезда из Треугольника. Отчасти потому, что телохранители Велисария к этому времени уже почти постоянно донимали его вопросами безопасности. Им совсем не понравилось, когда он сообщил им, что планирует покинуть Треугольник для недельной разведывательной вылазки. Телохранители придерживались вполне разумного мнения, что разведывательными вылазками должны заниматься разведчики, а не главнокомандующие.

Велисарий не спорил с ними в принципе. Эта вылазка не была и одним из тех периодических просчитанных рисков, на которые он шел, чтобы доказать своим людям, что готов разделять с ними опасности и трудности. Это была, по сути, самая обычная разведка, и он не ожидал встретить на ней врагов.

Да и с чего бы? Пустыня Тар сама по себе была достаточным врагом для любого человека. За исключением нескольких небольших кочевых племен, никто не отваживался заходить в нее по доброй воле. У малва не было никаких логичных причин отправлять патрули вглубь пустыни. В любом случае, Велисарий позаботился о том, чтобы войти в пустыню значительно южнее самых передовых отрядов малва.

Эйд был доволен ситуацией не больше, чем телохранители.

Это чистая глупость. Зачем ты вообще этим занимаешься? Ты уже пересекал Тар один раз, когда бежал из Индии. И не пытайся отрицать! Я был там, помнишь?

Велисарий на мгновение проигнорировал его. Его взгляд продолжал скользить по пейзажу, впитывая его как можно лучше.

Да, он пересекал эту пустыню однажды, хоть и на значительном расстоянии к югу. И все же то, что он видел здесь, не сильно отличалось от того, что он видел годы назад. Пустыня Тар, как и большинство пустынь, была во многом однообразна.

Да, я помню, но мои воспоминания принадлежали тому человеку, который пересекал эту пустыню тогда. Один человек, в одиночку, на верблюде, а не на лошади, и с большим запасом воды и припасов. Мне нужно было увидеть это снова, чтобы по-настоящему воскресить все воспоминания.

Я мог бы сделать это для тебя, — сварливо заметил Эйд. Одной из кажущихся волшебными способностей кристалла была возможность возвращать любые воспоминания Велисария — по крайней мере, те, что были у него, пока Эйд был с ним, — так живо, словно они только что произошли.

Велисарий слегка покачал головой.

Все равно не то. Мне нужно снова почувствовать этот жар на своей коже. Оценить его, так же как я оцениваю сухость и бесплодность.

Он легким кивком головы подозвал к себе Аббу, ехавшего чуть позади слева.

— Что думаешь? — спросил он предводителя своих арабских разведчиков.

Седобородое лицо Аббу хмуро уставилось на пустыню.

— Это ничто по сравнению с Руб-эль-Хали!

Удовлетворив бедуинскую честь, он пожал плечами.

— И все же это настоящая пустыня. Даже оазисов нет, как мне говорили.

Он прав, — вмешался Эйд. — Их нет. Пустыня не так плоха, как станет через полтора тысячелетия, когда появятся первые настоящие записи. Тар — довольно молодая пустыня. И все же, как говорит старый бандит, это действительно настоящая пустыня. И артезианских скважин тоже нет.

Велисарий с минуту размышлял над этой проблемой.

А мы могли бы вырыть собственные колодцы?

Я мог бы найти для тебя места. По крайней мере, очень вероятные. Записи хорошие, и водоносные слои не должны были сильно измениться. Но гарантий нет, и… В такой скверной пустыне, если хоть одна из моих оценок окажется неверной, это может обернуться катастрофой.

Велисарий был настроен куда более оптимистично, чем Эйд. Он много раз убеждался, что сверхчеловеческий интеллект Эйда, хоть и часто давал сбои в вопросах, касающихся человеческих эмоций, редко подводил, когда дело касалось прямой дедукции на основе массы эмпирических данных.

И все же он не видел причин идти на ненужный риск.

— Аббу, если я пошлю тебя и нескольких твоих людей через эту пустыню — дюжину или две, сколько пожелаешь, — вместе с картой, указывающей вероятные места для рытья колодцев, вы сможете их найти?

Лицо Аббу было кислым.

— Я плохо читаю карты, — проворчал он. — Терпеть не могу эти новомодные штуковины.

Велисарий подавил улыбку. То, что сказал Аббу, было правдой — по крайней мере, та часть, что он терпеть не мог эти штуковины, — но предводитель разведчиков был вполне способен читать их достаточно хорошо. Даже если бы и не был, у него было несколько молодых арабов, которые могли читать и толковать карты не хуже любого грека. На самом деле, здесь больше играла роль естественная неприязнь старого бедуина к перспективе рытья множества колодцев в пустыне.

В любом случае, ты был бы идиотом, если бы доверил ему сделать это как следует. Если хочешь, чтобы колодцы были хорошими — такими, на которые можно будет положиться через недели или месяцы, — лучше использовать греков.

Опять деда щи варить учишь? Я просто хочу, чтобы Аббу нашел места. А для работы я пошлю с ним своих букеллариев. Фракийцы справятся даже лучше греков.

Когда он изложил план Аббу, предводитель разведчиков смягчился.

— Тогда легко, — объявил он. — Три недели займет.

— Не дольше?

Аббу прищурился, глядя на пустыню.

— Может, месяц. Ты говоришь, Тар в ширину триста миль?

Не совсем, — вмешался Эйд. — Не сегодня, пока еще не произошло худшего иссушения. Скажем, двести миль настоящей пустыни и по пятьдесят миль окраины. Мы, собственно, еще на окраине.

— Считай, двести миль настоящей пустыни, Аббу, и еще по пятьдесят с каждой стороны вот такой местности.

Старый араб провел пальцами по бороде.

— И ты хочешь, чтобы мы использовали лошадей. Не верблюдов?

Велисарий кивнул.

— Тогда, как я и сказал, три, может, четыре недели. Обратно будет быстро, колодцы-то уже вырыты.

Аббу слегка склонил голову, глядя на Велисария прищуренными глазами.

— Какую дерзость ты замышляешь, генерал?

Велисарий указал подбородком на восток.

— Когда придет время — если оно придет, — я, возможно, захочу повести экспедицию через эту пустыню. В Аджмер.

— В Аджмер? — Глаза арабского вождя едва ли не вылезли из орбит. — Ты безумен! Аджмер — главный город раджпутов. Тебе понадобится десять тысяч человек, а то и пятнадцать, чтобы захватить город. А потом, если повезет, ты его удержишь против контрудара.

Он вытянул руку и перевернул ее, этим жестом одновременно указывая на пустыню и отметая все остальное.

— Ты не сможешь, генерал, не сможешь, даже ты, провести через эту пустыню больше тысячи человек. Даже с вырытыми колодцами. Даже в этот прекрасный сезон раби, а ведь скоро наступит жара гарама. На верблюдах, может, две тысячи. Но на лошадях? Тысяча, не больше!

— А я, собственно, и не планировал брать тысячу, — мягко сказал Велисарий. — Думаю, пятисот моих букеллариев будет достаточно. Плюс двести твоих разведчиков в качестве застрельщиков.

— Против раджпутов? — Аббу яростно замотал головой. — Ни единого шанса, генерал. Даже с пятью сотнями твоих лучших фракийцев. Даже с великолепными арабскими разведчиками. Мы и в поле зрения Аджмера не попадем, как нас сметут. Не все раджпуты в Декане с Дамодарой, знаешь ли. Многие остались.

Велисарий безмятежно кивнул.

— Очень многие, по словам моих шпионов. Я на это и рассчитываю, собственно. Мне нужно, чтобы к нашему прибытию в Аджмере или его окрестностях было не меньше пятнадцати тысяч раджпутов. Двадцать было бы еще лучше.

Аббу закатил глаза.

— Что за безумие? Ты ожидаешь, что раджпуты изменятся? Станут ягнятами там, где прежде были львами?

Велисарий усмехнулся.

— О, нет, конечно. От раджпутских ягнят мне проку не будет. Но… да, Аббу. Если я это сделаю — а я вполне могу и не сделать, поскольку сейчас это лишь возможность, — то я ожидаю, что раджпуты изменятся.

Он развернул коня.

— Больше я ничего не скажу. Все это, в любом случае, лишь предположения. Вернемся в Треугольник.

* * *

Вернувшись в Треугольник, Велисарий отдал три приказа.

Первым он вызывал Ашота из Суккурского ущелья. Он больше не был там нужен как командир римских сил, поскольку персы установили над этим районом прочный контроль.

— Я, конечно, хочу, чтобы он возглавил букеллариев, — сказал он Маврикию, — раз уж тебе придется остаться.

Букелларии были отборным отрядом фракийских катафрактов Велисария, тяжелой панцирной конницы. По сути, его личная армия, которую он содержал уже много лет. И немаленькая: к этому времени она насчитывала семь тысяч человек. Он мог себе это позволить, поскольку огромная добыча, захваченная за годы успешных кампаний — сначала против персов, а затем в союзе с ними против малва, — сделала Велисария богатейшим человеком в Римской империи, за исключением Юстиниана и Феодоры.

Маврикий был предводителем этих букеллариев с момента их создания, более десяти лет назад. Но сегодня он, по сути, был заместителем главнокомандующего всей римской армией в Пенджабе.

Маврикий хмыкнул.

— Ашот справится. Но я все равно считаю, что это безумная затея.

— Она может и не состояться, — заметил Велисарий. — Это, так сказать, рискованная ставка, зависящая от нескольких факторов, которые мы совершенно не контролируем.

Маврикий нахмурился.

— Ну и что? «Рискованная ставка» и «не контролируем» — вот два словосочетания, которые лучше всего описывают эту войну с самого начала.

Верно сказано! — вмешался Эйд.

Велисарий мысленно метнул в кристалл очень косой взгляд.

Если я правильно помню, это ты и начал эту войну.

О, вздор! Я лишь указал на неизбежное.

* * *

Вторым приказом, отданным им сразу же после первого, он вызывал Агафия из Месопотамии.

— Он нам там тоже больше не нужен, — объяснил он Маврикию.

— Нет, не нужен. Хотя мне и страшно подумать, какой хаос эти чертовы персы устроят в нашей логистике без Агафия, который бы их подгонял. И все же…

Хилиарх провел пальцами по своей седой бороде.

— Здесь он нам нужнее. Если ты помчишься в этот свой нелепый безумный бросок, мне придется командовать войсками здесь. Кровавая будет битва, по всему фронту.

— Кровавее, чем все, что ты когда-либо видел, — согласился Велисарий. — Или я когда-либо видел, или кто-либо вообще. Две величайшие армии, когда-либо собранные в истории, будут молотить друг друга на фронте не шире двадцати миль. И малва будут молотить, Маврикий. Можешь быть уверен, Линк отдаст этот приказ, прежде чем чудовище отбудет. Чего бы ему это ни стоило, он захочет, чтобы эта римская армия сидела в своей клетке и не могла за ним погнаться.

В хмыканье Маврикия прозвучала даже нотка настоящего юмора. Небольшая, конечно.

— Зато никаких хитроумных маневров не потребуется. Ничего, для чего действительно нужен изворотливый ум Велисария. Лишь дюжий, простодушный Маврикий из Фракии, подобный сотнику из Библии. Говорящий одному: приди, и приходит. Говорящий другому: иди, и идет.

Велисарий улыбнулся, но ничего не сказал.

Маврикий снова хмыкнул, увидев улыбку.

— Что ж, это я, конечно, могу. И согласен, что будет очень полезно иметь здесь Агафия. Он сможет управлять всем остальным, пока я командую на передовой.

* * *

Третий приказ он отдал Ашоту, несколько дней спустя, как только тот прибыл.

Вернее, это был целый набор приказов. Какой из них Ашот решит исполнить, будет зависеть… от того и от сего.

— Изумительно, — сказал Ашот, когда Велисарий закончил. Коренастый армянский катафракт обменялся с Маврикием знакомым взглядом. Тем самым, что переводился примерно как: какими грехами мы заслужили такого юного безумца в командиры?

Но вслух он ничего из этого не произнес. Даже обмен взглядами был скорее привычкой, чем чем-то действительно идущим от сердца. Не то чтобы он и Маврикий не привыкли к подобному за столько лет.

— Не сомневаюсь, что Кунгас согласится, — сказал он. — Так что я должен вернуться в течение месяца.

Велисарий вскинул бровь.

— Так скоро?

— Есть свои преимущества в том, чтобы работать с персами так тесно, как я, генерал. Я знаю в Суккуре по меньшей мере двух дехкан, которые знакомы с местностью, через которую мне придется пройти, чтобы добраться до Кунгаса. Они проведут меня, и довольно охотно.

— Хорошо. Сколько людей тебе нужно?

— Не больше тридцати. По тому маршруту, которым я пойду, мы не должны встретить малва. Тридцати хватит, чтобы отпугнуть любых разбойников. Большее число нас только замедлит.

* * *

Ашот и его небольшой отряд уехали на следующее утро. После этого Велисарий вернулся к осадной рутине.

— Ненавижу осады, — заметил он Калоподию. — Но должен сказать, они не требуют особых размышлений, как только все утрясется.

— Не в обиду, генерал, но если вы думаете, что ненавидите осады, предлагаю вам попробовать написать о них историю. Грамматика и риторика не всесильны.

* * *

Антонина уставилась на послание в своей руке. Она пыталась вспомнить, испытывала ли когда-нибудь в жизни такие противоречивые чувства.

— Это самое странное выражение лица, какое я когда-либо видел на тебе, — задумчиво произнес Усанас. — Хотя оно немного напоминает мне выражение, которое я однажды видел на лице одного молодого греческого аристократа в Александрии.

Пытаясь выиграть время и разобраться в своих чувствах, Антонина пробормотала:

— С каких это пор ты знаком с греческими аристократами в Александрии?

Подняв глаза, она увидела, что Усанас улыбается — той самой безмятежной улыбочкой, которая всегда выглядела на его лице немного обескураживающе.

— Я прожил разнообразную жизнь, знаешь ли. Не всегда был прикован к этому жалкому африканскому захолустью в горах. В тот раз — а их было несколько — юноша возомнил себя философом. Я показал ему, что это не так.

Развалившийся на стуле в салоне Антонины Эзана хмыкнул. Он, конечно, не обиделся на шпильку Усанаса в адрес Аксума. Отчасти потому, что привык; отчасти потому, что по опыту знал: единственный способ справляться со шпильками Усанаса — игнорировать их.

— И это вызвало на его лице столь странное выражение? — скептически спросил он. — Я бы подумал, что один из твоих сокрушительных логических выпадов, равных которым мир не видел со времен Сократа, просто поверг бы его в ужас от собственного невежества.

Эзана и сам был не промах, когда дело доходило до колкостей или до цветистых фраз. Усанас, оценив это, сверкнул быстрой улыбкой и пожал плечами.

— Увы, нет. Мое опровержение было настолько выше его понимания, что этот желторотый юнец даже не осознал, что я, так сказать, интеллектуально его выпотрошил. Нет, странное выражение появилось не прошло и пяти минут, как прибыл гонец с вестью, что отец парня скончался в Константинополе. И что он унаследовал одно из крупнейших состояний в империи.

Он ткнул пальцем в сторону лица Антонины.

— Вот такое выражение.

Она не знала, смеяться ей или хмуриться. В итоге у нее получилось и то, и другое.

— Это письмо от Феодоры. Отправлено телеграфом в Александрию, переслано в Миос-Ормос, а оттуда доставлено посыльным судном. — Она подняла его. — Мой сын — и его жена Тахмина тоже — едет с визитом к нашим союзникам. Начиная, конечно, отсюда, с Аксума. Он отправится с нами в Индию.

— А-а. — Усанас кивнул. — Все объясняет. Твой восторг от неожиданной перспективы увидеть сына гораздо раньше, чем ты ожидала. Твое огорчение от того, что придется отложить долгожданное воссоединение с мужем. Материнский инстинкт настоящей египтянки, столкнувшийся с похотливыми привычками греческой блудницы.

Он и Эзана обменялись суровыми взглядами.

— Тебе следует дождаться сына, — изрек Эзана. — Даже если ты и греческая блудница.

Антонина одарила их своей самой милой улыбкой.

— Хотела бы я напомнить вам обоим, что гречанки также являются лучшими и самыми опытными отравительницами в мире. А вы в Эфиопии не держите дегустаторов.

— В этом что-то есть, — подтвердил Усанас.

Эзана снова хмыкнул.

— И все же ей следует дождаться сына. Даже если она…

— Конечно, я дождусь сына, вы… вы… гребаные идиоты!

* * *

На следующий день, однако, настала ее очередь подкалывать Усанаса.

— Что? Если тебе так тяжело, почему бы не уехать сейчас? Нет причин ждать здесь прибытия Фотия. Ты наверняка найдешь, чем занять время в Бароде — или, скорее всего, в Чахбехаре, — раз уж так привык к однообразной жизни в этом африканском захолустье.

Усанас нахмурился. В один из тех редких моментов с тех пор, как она встретила его много лет назад, у бывшего охотника-банту не нашлось готовой колкости в ответ.

— Проклятье, Антонина, это действительно тяжело. Раньше не было, потому что…

— Да, я знаю. Разум — даже твой, о великий философ, — раскладывает разные вещи по разным полочкам. Так удобнее, и это позволяет избежать проблем.

Усанас провел пальцами по голове.

— Да, — коротко сказал он. — Даже мой. А теперь…

Его взгляд начал блуждать в сторону окна, у которого они стояли. Затем он отвернулся.

Антонина наклонилась и взглянула во двор внизу, один из нескольких в Тааха Мариам. Рукайя все еще была там, сидела на скамье и держала на руках своего ребенка.

— Она очень красива, — тихо сказала Антонина.

Усанас все еще смотрел в сторону.

— Красоту я мог бы с легкостью игнорировать. Я не деревенский мальчишка. — На миг мелькнула знакомая улыбка. — По крайней мере, уже нет. Помню время, когда один ее вид парализовал бы меня.

Он неловко пожал плечами.

— Гораздо труднее игнорировать остроумие и ум в сочетании с красотой. Проклятая девчонка даже хорошо образованна для своего возраста. Дай ей десять лет…

Антонина взглянула на него.

— Я ведь выбрала ее в жены царю, знаешь ли. И не какому-нибудь, а Эону. И выбрала, я думаю, очень хорошо.

— Да, это так. Эон был без ума от нее. Я всегда понимал почему, но и тогда это на меня не действовало.

— Свадьба будет завтра, Усанас. Уезжай послезавтра, если хочешь.

— Не могу, Антонина. Во-первых, это будет выглядеть странно, ведь все теперь знают, что ты ждешь Фотия. Люди решат, что это потому, что я недоволен девушкой, а не… ах, совсем наоборот.

Он снова посмотрел на нее.

— Но большая проблема — это Кутина. Которую мы сейчас должны обсудить. Прежде чем что-либо делать, я должен решить этот вопрос. Люди уже судачат об этом.

Антонина поморщилась. Как бы она ни была в целом довольна своим решением проблемы престолонаследия в Аксуме, мир не был идеален, и ее решение разделяло это несовершенство. Большинство проблем она могла игнорировать, по крайней мере, лично, поскольку они в основном касались обид и недовольства людей, которых она и так считала слишком высокого о себе мнения.

Но Кутина…

— Я не знаю, что с ней делать, — с грустью призналась она.

Эта девушка была самой верной и способной служанкой, какая у Антонины когда-либо была. И теперь она отплатила ей тем, что разлучила ее с Усанасом, с которым у нее сложились отношения, выходившие далеко за рамки случайной сексуальной связи.

— И я не знаю, — сказал Усанас. Его тон был, пожалуй, еще печальнее. — Она, конечно, всегда знала, что как аквабе ценцену мне в конечном итоге придется заключить династический брак. Но…

Он снова пожал плечами.

— Положение наложницы было для нее приемлемо.

— Теперь это невозможно. Ты же знаешь.

— Да. Конечно. — Поколебавшись мгновение, Усанас подошел к окну и посмотрел вниз.

— Она подошла ко мне по этому поводу два дня назад, знаешь ли, — пробормотал он.

— Рукайя?

— Да. Она сказала, что понимает мою привязанность к Кутине и не будет возражать, если я оставлю ее в качестве наложницы. — Он улыбнулся, отвернулся от окна и поднял палец. — «Но только одну!» — сказала она. — «Кутина — это другое. Заведешь других — и я тебя отравлю. Не наложницу — тебя!»

Антонина усмехнулась.

— Это… очень похоже на Рукайю.

Это было так, хотя Антонина сомневалась, что Рукайя действительно сможет так легко справиться с ситуацией. Конечно, девушка была арабкой и, следовательно, знакома с институтом наложничества. Даже ее недавнее обращение в христианство не имело бы большого значения, если вообще имело. Церковь, может, и осуждала наложничество, но оно было довольно распространенной практикой и среди богатых христиан, включая многих епископов.

И все же она уже некоторое время была царицей, да еще и царицей Эона. Со стороны Эона никогда не было и намека на интерес к наложницам. Конечно, с такой женой, как Рукайя, это было неудивительно. Она была не только, возможно, самой красивой женщиной в Аксумском царстве, но и обладала умом, сообразительностью и очаровательным характером.

Но это все равно не имело значения.

— Усанас…

— Да, да, я знаю. — Он махнул рукой. — Совершенно невозможно, учитывая природу моей новой должности ангабо. Ситуация и так будет достаточно щекотливой, нужно будет убедиться, что дети, которых мне родит Рукайя, будут иметь правильные отношения с Вахси. Внести в этот хрупкий баланс еще одну партию детей от Кутины…

Он покачал головой.

— Это было бы безумием. Она ведь не бесплодна.

Единственная беременность Кутины закончилась выкидышем. Это, конечно, не было чем-то из ряда вон выходящим. Скорее всего, следующая беременность Кутины принесет ей ребенка.

Внезапно Усанас снова покачал головой, но на сей раз с горькой усмешкой.

— Ха! И хорошо еще, что Рукайя так мила и приятна. Боюсь, для могучего Усанаса больше не будет любовных приключений. Будучи аквабе ценценом, я мог позволить себе в таких делах почти все, и это вызывало лишь смешки. А в роли ангабо мне придется стать подобным жене Цезаря, которой вы, римляне, так кичитесь… хотя, замечу, я не вижу, чтобы вы часто этому соответствовали.

Антонина усмехнулась.

— Феодора соответствует. Что, учитывая ее прошлое, может показаться некоторым ироничным. С другой стороны, у положения бывшей шлюхи — уж поверь мне — есть одно преимущество: ты не подвержена женской иллюзии, будто мужчина в чужой постели куда интереснее, чем в твоей собственной. — Она высунула язык. — Тьфу.

— Могу себе представить. Однако…

— Да, знаю. Мы ни на шаг не приблизились к решению. А проблема хуже некуда, потому что Кутина теряет не только тебя, но и меня. Я же не могу оставить ее своей служанкой, когда ты будешь сопровождать меня в той же поездке с…

Ее голос угас. Внезапно взглянув на Усанаса, она увидела в его глазах тот же слегка расфокусированный взгляд, который, как она подозревала, был и у нее.

— Фотий, конечно, должен будет согласиться, — задумчиво произнес Усанас. — Вернее, Тахмина.

Антонина попыталась покрутить эту мысль, найти в ней слабые места.

— Но это все равно оставляет проблему: Кутина будет с нами. Люди могут подумать…

— Пф! — Когда Усанас отдавался этому чувству, его презрительная гримаса могла быть столь же великолепна, как и его ухмылка. — Что еще за «люди»? Единственные «люди» — вернее, человек, — кто здесь имеет значение, это Рукайя. И она мне поверит, а уж тебе-то точно поверит, когда мы ей все объясним. А что до остальных…

Он пожал плечами.

— Какая разница, какие сплетни ходят, если Рукайя не обращает на них внимания? Со сплетнями легко справиться. Игнорируй их, пока не станут слишком навязчивыми, а в этот момент сообщи Эзане, что Болтуны Альфа, Бета и Гамма стали помехой. Вскоре после этого Болтуны Альфа, Бета и Гамма либо перестанут быть помехой, либо перестанут быть вообще.

Появилась ухмылка.

— Такой удобный малый, этот Эзана, пусть ему и недостает должного пиетета к моим философским талантам.

Чем больше Антонина обдумывала эту идею, тем больше она ей нравилась.

— Да. В конце концов, поездка закончится. И пока поблизости не болтаются неудобные бастарды Усанаса, — тут она бросила на него многозначительный взгляд, — никакой проблемы нет. Кутина отправляется в Константинополь одной из служанок Тахмины, и…

Ее лицо прояснилось.

— У нее все будет хорошо. Ты уже начал ее обучать. Если она продолжит — а она очень хорошенькая и очень способная, — то в конце концов удачно выйдет замуж. Семья из сенаторского сословия не исключена, если она заслужит благосклонность Тахмины. В чем я нисколько не сомневаюсь.

На мгновение они с Усанасом посмотрели друг на друга с тем особым удовлетворением, какое испытывают заговорщики, придя к особенно удачному сговору.

Затем Усанас нахмурился.

— Напоминаю. Фотий должен будет согласиться.

Выражение лица Антонины стало — во всяком случае, она на это надеялась — подобающе возмущенным.

— Конечно, согласится! Он же мой сын, идиот!

* * *

Когда две недели спустя прибыл Фотий, у него, собственно, не было никакого мнения на этот счет.

— Как хочешь, мама, — произнес одиннадцатилетний мальчик покорным, но почтительным тоном.

Старшая невестка Антонины, с другой стороны, оказалась куда проницательнее.

— Какая чудесная мысль, матушка! И как вы думаете, она согласится носить и для меня кирасу? — Шестнадцатилетняя девушка весьма правдоподобно захлопала ресницами перед мужем. — Мне кажется, я бы хорошо смотрелась в кирасе, Фотий, как ты думаешь?

Фотий поперхнулся.

— Только не в постели! — запротестовал он. — Я же руки сломаю, пытаясь почесать тебе спинку.

Барода, на индийском побережье

Свою первую ночь в Индии Анна и ее спутники провели, забившись в угол таверны, до отказа набитой римскими солдатами и прочими типичными обитателями большого портового города: портовыми грузчиками, моряками, мелкими торговцами с их бабами, сутенерами и шлюхами, игроками и обычной россыпью воров и прочего криминала.

Как и почти все здания в Бароде, таверна была глинобитной постройкой, сильно пострадавшей от больших пожаров, которые пронеслись по городу во время римского завоевания. Поджог устроили не люди Велисария, а фанатичные жрецы Махаведы, возглавлявшие защитников-малва. Несмотря на все еще очевидные напоминания о том разрушении, таверна использовалась по той простой причине, что, в отличие от многих зданий в городе, ее стены все еще стояли и даже была целая крыша.

Когда они вошли, толпа, заполнившая таверну, оценила Анну и ее отряд. Оценивали их не так быстро, как обычно это делала здешняя прожженная публика. Анна и ее спутники были… необычны.

Эта заминка, однако, сыграла ей на руку. Сурового вида братья-исаврийцы и Абдул заставили карманников призадуматься, и в том небольшом пространстве и времени, что для них освободилось, успел родиться и разнестись по таверне волшебный слух. Наблюдая, как он распространяется — так очевидно, по любопытным взглядам, бросаемым в ее сторону, — Анна одновременно испытывала ужас, веселье, гнев и благодарность.

Это она. Жена слепого Калоподия. Точно она.

— Кто вообще пустил этот проклятый слух? — раздраженно спросила она, после того как Иллус расчистил для нее довольно чистое место в углу, и она наконец смогла сесть. Она с облегчением прислонилась к спасительным стенам. Она была на грани полного изнеможения.

Абдул с усмешкой хмыкнул. Араб часто веселился, с досадой отметила Анна. Но это была уже старая, привычная досада, почти приятная в своей предсказуемости.

Коттомен, которого превратности жизни забавляли не меньше, чем Абдула, в знак согласия тоже усмехнулся.

— Вы горячая новость, госпожа Саронит. В доках тоже все об этом говорили. И солдаты у телеграфа. — Коттомен, в отличие от старшего брата, никогда не позволял себе фамильярно называть ее «девочкой». Во всех прочих отношениях, однако, он выказывал ей такое отсутствие подобострастного почтения, которое привело бы ее семью в ярость.

После того как нанятые Анной мальчишки-носильщики сложили ее багаж рядом с ней, они прижались к стене неподалеку, не обращая внимания на злобные взгляды завсегдатаев таверны. Было ясно, что, найдя этот источник невероятной щедрости, носильщики не собирались от него отказываться.

Анна покачала головой. От этого резкого движения остатки ее длинных темных волос окончательно растрепались. От сложной прически, с которой она покинула Константинополь столько недель назад, не осталось и следа. Ее волосы были такими же спутанными и грязными, как и ее одежда. Она гадала, почувствует ли себя когда-нибудь снова чистой.

— Почему? — прошептала она.

Присев рядом с ней на корточки, Иллус с мгновение изучал ее. Его глаза были понимающими, словно недели близкого соседства и совместного путешествия наконец позволили полудикому наемнику понять странные муки души юной аристократки.

Что, возможно, так и было.

— Ты другая, девочка. И делаешь ты другое. Ты и не представляешь, как это может быть важно для человека, который изо дня в день лишь вкалывает под солнцем. Или для женщины, которая изо дня в день лишь стирает белье и таскает воду.

Она посмотрела на него снизу вверх. Увидев тепло, таившееся где-то в глубине глаз Иллуса, на этом суровом, сжатом лице, Анна с изумлением осознала, какое огромное место этот человек занял в ее сердце. Дружба была незнакома Анне из рода Мелиссенов.

— А что такое ангел, в конце концов, — тихо произнес исавриец, — как не нечто иное?

Анна уставилась на свои грязные одежды, отмечая все мелкие разрывы и потертости на ткани.

— В этом?

И тогда к ней наконец пришло прозрение. И в течение часа или около того, пока она сидела, прислонившись к стене шумной таверны, прежде чем наконец погрузиться в сон, она гадала, познал ли и Калоподий такое же прозрение. Не в тот день, когда он решил оставить ее, разбив все ее мечты, чтобы осуществить свои; но в тот день, когда он впервые очнулся слепцом и осознал, что зрение — само по себе проклятие.

И впервые с тех пор, как она услышала имя Калоподия, она больше не жалела о жизни, в которой ей было отказано. Больше не думала с горечью о годах, которые ей никогда не суждено будет провести под сенью монастыря, позволяя своему разуму парить над накопленной мудростью мира, словно ястреб, наконец вырвавшийся на свободу.

Когда она проснулась на следующее утро, первой ее мыслью было то, что она наконец поняла собственную веру — чего никогда прежде не было, по-настоящему. В этой мысли, конечно, была и доля сожаления. Понимание для всех, кроме Бога, — это еще и ограничение. Но с этим ограничением пришли ясность и острота, столь отличные от пены и тумана девичьих фантазий и грез.

В сером свете утра чужой земли, проникавшем в таверну, более зловонную, чем любая, какую она могла бы себе представить, Анна разглядывала свою испачканную и рваную одежду. Видя на этот раз не грязь и руины, а просто ковер ее жизни, расстилающийся перед ней. Жизни, которую она считала навсегда запертой.

— Сначала практичность, — твердо объявила она. — Это не грех.

Эти слова разбудили Иллуса. Он смотрел на нее сквозь прищуренные, недоумевающие глаза.

— Вставай, — приказала она. — Нам нужна форма.

Несколько минут спустя, выходя из дверей во главе своего эскорта из трех солдат и пяти портовых оборванцев, тащивших ее багаж, Анна издала первый из указов и повелений этого дня.

— Это будет дорого, но мой муж заплатит. Он богат.

— Его здесь нет, — хмыкнул Иллус.

— Зато есть его имя. А еще он знаменит. Найди мне банкира.

Прошло некоторое время, прежде чем ей удалось донести до Иллуса понятие «банкир». Или, точнее, отличить его от понятий «ростовщик», «лихвим» и «акула-кредитор». Но в конце концов он согласился разыскать и изловить это мифическое существо — с той же уверенностью, с какой объявил бы о планах поймать грифона или минотавра.

— Неважно, — проворчала Анна, заметив, как нервно Иллус теребит рукоять меча. — Я сама этим займусь. Где в этом городе штаб армии? Уж они-то точно знают, что такое «банкир».

Эта задача вписывалась в картину мира Иллуса. И поскольку Барода находилась на самом театре военных действий Велисария, офицеры, командовавшие гарнизоном, были на несколько голов компетентнее тех, что в Чахбехаре. К середине утра Анну направили к крупнейшему из множества новых заимодавцев, присосавшихся к армии Велисария.

По иронии судьбы, это был индиец по имени Пулинда. Ведя переговоры об условиях, Анна гадала, какие тайны — и какие мечты, сбывшиеся или угасшие, — скрывались за жизнью маленького пожилого человека, сидевшего напротив нее. Как человек из густонаселенной долины Ганга в итоге оказался здесь, купаясь в богатстве, добытом неведомым образом, и служа казначеем для чужеземной армии, стучавшейся в ворота его собственной родины?

Жалел ли он о жизни, приведшей его сюда? Наслаждался ли ею?

Скорее всего, и то, и другое, заключила она. И тут же развеселилась, поняв, как изумился бы Пулинда, если бы осознал, что женщина, спорившая с ним об условиях, на самом деле была преисполнена к нему добрых чувств.

Возможно, каким-то неведомым образом он ощутил это тепло. В любом случае, переговоры завершились раньше, чем ожидала Анна. И уж точно на более выгодных для нее условиях.

А может, это снова было волшебное имя Калоподия, расчищавшее перед ней путь. Последними словами Пулинды были:

— Упомяните обо мне вашему мужу, если будет угодно.

К середине дня она разыскала портного, слывшего лучшим в Бароде. К закату она завершила с ним все дела. Большую часть этого времени она пыталась унять ерзавших мальчишек, пока портной снимал с них мерки.

— И ты тоже! — приказала Анна, шлепнув самого неугомонного оборванца по макушке. — В Службе чистота превыше всего.

Однако на следующий день, когда они надели свою новую форму, мальчишки были вне себя от радости. Простая и практичная одежда была, с большим отрывом, лучшей из всего, что у них когда-либо было.

Братья-исаврийцы и Абдул были не столь демонстративны. Не совсем.

— Мы выглядим как принцы, — радостно булькнул Коттомен.

— Таковыми вы и являетесь, — изрекла Анна. — Высшие офицеры Службы Жены. Звание, которому однажды, — она говорила с уверенностью, далеко превосходившей ее годы, — будут завидовать принцы всего мира.

* * *

Железный Треугольник

— Успокойся, Калоподий, — весело сказал Менандр, дружески похлопав слепого молодого офицера по плечу. — Я прослежу, чтобы она прибыла в целости и сохранности.

— Она уже покинула Бароду, — пробормотал Калоподий. — Проклятье, почему она не подождала?

Несмотря на волнение, Калоподий не смог сдержать улыбки, услышав тихий смех, раздавшийся вокруг. Как обычно, когда речь заходила о жене Калоподия, каждый офицер и ординарец в командном бункере навострил уши. По-своему Анна становилась не менее знаменитой, чем любой другой в великой римской армии, пробивавшейся в Индию.

Большинству мужей, мягко говоря, не нравится, когда их жены становятся предметом бесконечных армейских сплетен. Но поскольку в данном случае причиной сплетен были не обычные сексуальные прегрешения, Калоподий не был уверен, как к этому относиться. Какая-то его часть, воспитанная в традициях, все еще чувствовала глухое возмущение. Но по большей части — как ни странно — его основной реакцией была тихая гордость.

— Полагаю, это глупый вопрос, — с горькой усмешкой признал он. — Она ведь ничего другого не ждала.

Когда Менандр заговорил снова, тон его голоса был уже не таким веселым. Словно он тоже разделял беспокойство, которое — к его собственному удивлению — охватило Калоподия с тех пор, как он узнал о путешествии Анны. Странно, право, что он так заботится о благополучии жены, которая была для него лишь смутным образом.

Но… еще до того, как он ослеп, мир литературы часто казался Калоподию таким же реальным, как и любой другой. А после потери зрения он стал еще реальнее, несмотря на то, что он больше не мог читать или писать сам, а зависел от других.

Анна Мелиссена, далекая девушка, на которой он женился и которую недолго знал в Константинополе, практически ничего для него не значила. Но Жена слепого Калоподия, неведомая женщина, которая неделями двигалась к нему, была совсем другим делом. Все еще загадочная, но уже не чужая. Да и как она могла оставаться чужой?

Разве он сам, в конце концов, не писал о ней достаточно часто в своих «Донесениях»? В третьем лице, конечно, как он всегда говорил о себе в своих трудах. Никаких субъективных настроений в его «Донесениях» не было, как и в главах его монументальной «Истории Войны». Но, отстраненно или нет, всякий раз, получая новости об Анне, он включал по крайней мере несколько предложений, подробно описывая для армии ее последние приключения. Так же, как он поступал с отличившимися офицерами и солдатами. И он уже не удивлялся, обнаружив, что большинству в армии подвиги молодой жены интереснее, чем их собственные.

Она другая.

«Другое», однако, не было щитом от жизненных невзгод — невзгод, которые многократно умножаются посреди зоны военных действий. Так что через несколько секунд Калоподий снова начал беспокоиться.

— Почему она не подождала, черт побери?

Менандр снова хлопнул его по плечу.

— Я ухожу с «Победительницей» сегодня днем, Калоподий. По течению я доберусь до Суккура гораздо раньше, чем Анна доплывет туда вверх по реке на веслах. Так что я буду ее эскортом на последнем отрезке пути, при входе в Пенджаб.

— В Синде не так уж безопасно, — проворчал Калоподий, все еще беспокоясь. Синд был нижней половиной долины реки Инд, и хотя он был теперь очищен от войск малва и находился под юрисдикцией персидских союзников Рима, в провинции все еще было неспокойно. — Дакоиты повсюду.

— Дакоиты не нападут на военный конвой, — прервал его Велисарий. — Я позабочусь, чтобы до самого Суккура ей выделили какой-нибудь персидский эскорт.

Один из телеграфов в командном центре застрекотал. Вскоре, когда сообщение прочли вслух, даже Калоподий начал расслабляться.

— Пожалуй, нет, — пробормотал он, весьма смущенный. — С таким-то эскортом.

Низовья Инда

Весна 534 г. от Р. Х.

— Поверить не могу, — пробормотал Иллус, весьма смущенный. Он взглянул на свою форму. При всем изяществе ткани и покроя, его одежда казалась совершенно блеклой на фоне сверкающих нарядов, которыми, казалось, была заполнена вся пристань, к которой как раз швартовалась их речная баржа.

Стоявшая рядом с ним Анна молчала. Ее лицо было напряженным и не выдавало той неловкости, которую она сама ощущала. Ее собственное одеяние было еще строже и проще, чем у ее офицеров, хоть и из дорогой ткани. И она отчаянно жалела, что ее косметика не пережила путешествие из Константинополя. Для женщины ее круга появиться на людях с лицом, не украшенным ничем, кроме природы, было почти немыслимо. В любом обществе, не говоря уже о…

Швартовка закончилась, и на берег перекинули сходни. Анна догадалась, кто первым ступит на них.

Она даже не удивилась. Анна читала все, что когда-либо написала Ирина Макремболитисса — и по нескольку раз, — включая последнюю книгу, которую та написала прямо перед тем, как отправиться в свой великий завоевательный поход на Гиндукуш. «Деяния Хусрау», подумала она, довольно точно описывали этого человека. Царь Персии не был особенно крупным, но в нем было столько жизни и энергии, что он казался гигантом, шагая к ней по сходням.

Что я здесь делаю? — подумала она. — Я никогда не планировала ничего подобного!

— Так вот ты какая! — прогремел он. — Жить в такие дни, когда среди нас ходят легенды!

В последовавшей за этим суматохе, пока Анну представляли немаленькой толпе персидских офицеров и чиновников — большинство из них явно изо всех сил старались не хмуриться с неодобрением при виде столь сомнительной женщины, — она размышляла над этими словами.

Они казались ей бессмысленными. Хусрау Ануширван — «Хусрау с Бессмертной Душой» — был легендой, а не она.

Так почему он это сказал?

К концу того вечера, проведя несколько часов, напряженно сидя на стуле, пока иранская знать и аристократия угощали ее вином и яствами, она набралась достаточно смелости, чтобы наклониться к царю, сидевшему рядом с ней, и прошептать ему на ухо свой вопрос.

Ответ Хусрау поразил ее еще больше. Он широко улыбнулся, и белые зубы сверкнули в обрамлении подстриженной по-персидски бороды. Затем он наклонился и прошептал в ответ:

— Я знаток легенд, жена Калоподия. По правде говоря, я часто думаю, что искусство царствовать — это в основном умение их создавать.

Он лукаво взглянул на собравшуюся знать, которая за весь царский пир не переставала хмуриться, глядя на Анну, — но всегда, как она заметила, исподлобья.

— Но держи это в секрете, — прошептал он. — Будет некстати, если мои благородные шахрадары и вурзурганы обнаружат, что их царь на самом деле обычный ремесленник. Еще одного мятежа в этом году мне не нужно.

К счастью, ей удалось подавить смешок. От этого усилия, однако, ее рука дрогнула ровно настолько, чтобы пролить немного вина на длинное платье.

— Неважно, — прошептал царь. — Даже не пытайся вывести пятно. К следующей неделе это будет кровь умирающего, возвращенного к жизни твоим прикосновением. Спроси кого угодно.

Она сжала губы, чтобы не улыбнуться. Это был вздор, конечно, но нельзя было отрицать, что царь — обаятельный мужчина.

Но, царский указ или нет, это все равно был вздор. Пятен крови на одежде, которую она привезла из Константинополя, было предостаточно, это правда. Кровь, гной, моча, экскременты и всевозможные жидкости, порожденные человеческими страданиями. Она получила их в Чахбехаре, а затем в Бароде. И она не сомневалась, что и на этом одеянии скоро появятся пятна крови, под стать только что посаженному винному.

Собственно, она и разрабатывала форму Службы Жены с учетом этого. Потому-то ткань и была выкрашена в такой темный пурпурный цвет, что казалась почти черной.

Но это все равно был вздор. В ее прикосновении было не больше магии, чем в чьем-либо еще. Ее знания — вернее, знания, которые она получила, прочитав все, что Макремболитисса или кто-либо другой когда-либо писал, передавая мудрость Талисмана Бога, — вот они были силой. Но к ней самой это не имело никакого отношения, кроме того, что она была лишь еще одним сосудом для этих истин.

Что-то от ее скепсиса, должно быть, отразилось на лице, несмотря на все усилия сохранить бесстрастное выражение. Ей было всего девятнадцать, в конце концов, и она вряд ли была опытным дипломатом.

Губы Хусрау дрогнули в усмешке.

— Увидишь.

На следующий день она возобновила свое путешествие вверх по реке к Суккуру. Сам царь, сославшись на неотложные дела по завершению включения Синда в разрастающуюся империю Ирана, извинился, что не может сопровождать ее лично. Но он выделил не менее четырех персидских военных галер в качестве ее эскорта.

— Дакоитов можно не бояться, — с большим удовлетворением сказал Иллус. — Или дезертиров, ставших разбойниками.

Его удовлетворение несколько поубавилось от ответа Анны.

— Хорошо. Значит, сможем останавливаться в каждом госпитале по пути. Каким бы маленьким он ни был.

И они останавливались. В римских — лишь ненадолго. К удовлетворению Анны, леденящие кровь угрозы Велисария к этому времени привели к заметному улучшению медицинских процедур и санитарной практики.

Но большинство небольших военных госпиталей по пути были персидскими. Эти «госпитали» представляли собой не более чем палатки, разбитые вдоль берега реки, — простые перевалочные пункты для нетрудоспособных персидских солдат, эвакуируемых на родину. Условия в них привели Анну в ярость, тем более сильную, что ни она, ни один из офицеров-исаврийцев не говорили ни слова на иранском языке. Абдул мог кое-как объясниться, но его ломаного языка было совершенно недостаточно, чтобы убедить скептически — даже враждебно — настроенных персидских чиновников, что мнение Анны — не более чем бабьи бредни.

Анна потратила еще один бесполезный час, пытаясь убедить офицеров, командовавших ее эскортом, отправить сообщение самому Хусрау. Было совершенно ясно, однако, что никто из них не был готов беспокоить царя по прихоти римлянки, которая, скорее всего, была к тому же и полусумасшедшей.

К счастью, в городе Даду была телеграфная станция. Анна ворвалась туда и отбила сообщение своему мужу.

ПОЧЕМУ МЕДИЦИНСКИЕ НАСТАВЛЕНИЯ ТАЛИСМАНА НЕ ПЕРЕВЕДЕНЫ НА ПЕРСИДСКИЙ ТЧК ПРИКАЖИТЕ ИМПЕРАТОРУ ИРАНА ПРИСТРУНИТЬ СВОИХ ИДИОТОВ ТЧК

— Сделай, — сказал Велисарий, после того как Калоподий прочитал ему сообщение.

Генерал помолчал.

— Ну, первую часть, во всяком случае. Персидский перевод. Мне придется придумать несколько более дипломатичный способ передать остальное Хусрау.

Маврикий фыркнул.

— Может, дубиной его по голове огреть? Вот это будет несколько дипломатичнее.

К тому времени, как конвой достиг Суккура, он двигался очень медленно.

На последнем отрезке реки военных госпиталей не было, потому что раненых солдат держали либо в самом Суккуре, либо они уже прошли по эвакуационным маршрутам. Медленный темп теперь был вызван исключительно местным населением.

Какими-то таинственными путями слух о путешествии Жены разнесся вверх и вниз по Инду. К конвою постоянно подплывали маленькие речные лодки с больными и ранеными жителями деревень, умолявшими о том, что, по-видимому, называлось «исцеляющим прикосновением».

Анна пыталась увещевать, спорить, убеждать. Но это было безнадежно. Языковой барьер был почти непреодолим. Даже офицеры ее персидского эскорта не могли сделать большего, чем грубо перевести фразу «исцеляющее прикосновение».

В конце концов, не в силах выносить полные страдания взгляды, Анна возлагала руки на каждого жителя деревни, которого подводили к ее барже. Все это время она шептала под нос проклятия — проклятия, тем более горькие, что она была совершенно уверена: жители Синда принимают их за могущественные заклинания.

В Суккуре ее встретили Менандр и вся команда «Победительницы». Все сияли от уха до уха.

Улыбки, однако, скоро сошли с их лиц. Нетерпеливо дождавшись окончания представлений, Анна произнесла:

— Где тут телеграф?

СРОЧНО ТЧК НЕОБХОДИМО ТАКЖЕ ПЕРЕВЕСТИ НАСТАВЛЕНИЯ ТАЛИСМАНА НА МЕСТНЫЕ ЯЗЫКИ ТЧК

Пока она ждала ответа, Менандр ерзал.

— Мне нужно доставить на остров критически важный военный груз, — пробормотал он. — Калоподий может и не прислать ответа.

— Он мой муж, — последовал ее резкий ответ. — Конечно, он мне ответит.

* * *

И действительно, ответ пришел очень скоро.

НЕВОЗМОЖНО ТЧК МЕСТНЫЕ ЯЗЫКИ НЕ ИМЕЮТ ПИСЬМЕННОСТИ ТЧК ДАЖЕ АЛФАВИТА ТЧК

Прочитав это, Анна фыркнула.

— Посмотрим мы на это.

ТЫ ЖЕ ВРОДЕ КАК ЭКСПЕРТ В ГРАММАТИКЕ И РИТОРИКЕ ТЧК ИЗОБРЕТИ ТЧК

— Тебе бы лучше начать, — задумчиво произнес Велисарий. Генерал повернул голову на юг. — Она скоро прибудет.

— Словно приливная волна, — добавил Маврикий.

* * *

Той ночью ему снова снились острова.

* * *

Сначала Родос, где он провел праздный день по пути в армию Велисария, пока его корабль пополнял припасы.

Часть этого времени он потратил на посещение места, где много лет назад Иоанн Родосский построил оружейный центр. Собственные навыки и интересы Калоподия не были связаны с механикой, но ему все же было достаточно любопытно, чтобы захотеть увидеть таинственное сооружение.

Но, по правде говоря, ничего интересного там уже не было. Лишь несколько зданий, теперь пустых, если не считать скота. Поэтому, побродив немного, он провел остаток дня, устроившись на мысу и глядя на море.

Это был мирный, спокойный и уединенный день. Последний в его жизни, до сих пор.

Затем его сны перенесли его на остров в Ормузском проливе, где Велисарий строил военно-морскую базу. Генерал отправил Калоподия с материка, где армия продвигалась к Инду, чтобы помочь разрешить один из многих мелких споров, вспыхнувших между римлянами и персами, строившими базу. Среди небольшого корпуса знатных курьеров, служивших Велисарию для связи с персами, Калоподий проявил не только большой такт, но и словесную одаренность.

Это было своего рода их личной шуткой с генералом.

— Мне нужно, чтобы ты разобрался с еще одной строптивой тетушкой, — так выражался Велисарий.

Задача посредничества между вздорными римлянами и персами была напряженной. Но Калоподий вполне насладился морской прогулкой, и, в конце концов, ему удалось облечь грубые слова Велисария в достаточно цветистую форму, чтобы протолкнуть приказ — словно нож между незащищенными ребрами.

Под конец его сны соскользнули в мелькающий кошмарный образ острова Буккур. Бревно, выкрашенное под полевое орудие, взлетает в воздух от удачного пушечного ядра, выпущенного одним из канонерских кораблей малва, чей обстрел сопровождал тот последний яростный штурм. В конце концов, римляне отбили и эту атаку. Но не раньше, чем минометный снаряд вырвал глаза Калоподия из его головы.

Последним, что он когда-либо увидит в своей жизни, было это бревно, кружащееся в воздухе и сокрушающее череп стоявшего на его пути римского солдата. Кошмаром это делало то, что Калоподий не мог вспомнить имя солдата, если он его вообще когда-либо знал. Поэтому все казалось очень незавершенным, таким образом, что это было слишком ужасно для Калоподия, чтобы он мог ясно выразить это кому-либо, даже самому себе. Грамматика и риторика просто рухнули под грубой реальностью, так же как хрупкие человеческие кости и мозг рухнули под летящим деревом.

Звук шагов его адъютанта, топавшего по бункеру, разбудил его. Теплая маленькая любезность прогнала кошмар, и Калоподий вернулся к жизни с улыбкой.

— Как тут у нас? — спросил он.

— Для девушки из рода Мелиссенов едва ли годится. Но, полагаю, для твоей жены сойдет.

— Скоро уже.

— Да. — Калоподий услышал, как Лука что-то положил на маленький столик рядом с койкой. По легкому шелесту он понял, что это еще одна стопка телеграмм. Личных, адресованных ему, не по армейским делам.

— Есть что-нибудь от Анны?

— Нет. Только еще счета.

Калоподий рассмеялся.

— Ну, что бы там ни было, деньги она все еще тратит как Мелиссена. Прежде чем она закончит, этот банкир станет самым богатым человеком в Индии.

Лука ничего не ответил. Через мгновение веселье Калоподия угасло, сменившись простым удивлением.

— Скоро уже. Интересно, какой она будет?

Дворец госпожи Дамодары

Каушамби

— Нам надо вернуться, — прошептала младшая сестра Раджива. Девочка нервно оглядывала темный подвал. — Здесь страшно.

По правде говоря, Раджив и сам находил это место довольно жутким. Маленькая комната была одной из многих, что они обнаружили в этой давно неиспользуемой части дворцовых подвалов. Раджива завораживала лабиринтоподобная сложность подземелий. Он никак не мог уловить ни логики, ни смысла в древней архитектурной задумке, если таковая вообще когда-либо была. Но именно этот лабиринтообразный характер маленьких гротов и делал их…

Ну. Немного страшными.

Но ни один тринадцатилетний мальчик не признается в этом своей семилетней сестре. Даже крестьянский сын, не говоря уже о сыне самого знаменитого царя Раджпутаны.

— Хочешь — возвращайся, — сказал он, поднимая масляную лампу, чтобы лучше разглядеть арку впереди. За ней виднелась часть еще одного маленького подвала. — А я хочу все осмотреть.

— Я одна заблужусь, — заныла Мирабай. — И лампа всего одна.

На мгновение Раджив заколебался. В конце концов, он мог использовать страх сестры и отсутствие второй лампы как законное оправдание для возвращения. Никакого урона его храбрости.

Он, возможно, так бы и сделал, если бы следующие слова сестры не разозлили его.

— Здесь призраки, — прошептала она. — Я слышу, как они разговаривают.

— Ой, не говори глупостей! — Он шагнул к арке.

— Я их слышу, — тихо, но настойчиво сказала она.

Раджив уже собирался съязвить в ответ, как вдруг что-то услышал. Он замер, склонив голову набок, чтобы лучше расслышать.

Она была права! Раджив и сам слышал голоса. Не слова как таковые, а просто бормотание.

— И их там не один, — прошипела его сестра.

И снова она была права. Раджив мог различить по меньшей мере два разных голоса. Судя по тону, они о чем-то спорили.

Разве призраки спорят? — удивился он.

Этот полу-испуганный, полу-озадаченный вопрос успокоил его нервы. А с успокоением пришло и более острое восприятие того, что он слышал.

— Это не призраки, — прошептал он. — Это люди. Живые люди.

Лицо Мирабай исказилось от страха.

— Что людям делать здесь, внизу?

Это был… очень хороший вопрос. И единственный ответ, который пришел Радживу в голову, был плохим.

Он сунул лампу сестре.

— Вот. Бери и возвращайся. А потом приведи сюда Мангуста и Анастасия, как можно быстрее. И маму тоже. И лучше скажи госпоже Дамодаре.

Девочка со страхом прищурилась на лампу.

— Я заблужусь! Я не знаю дороги.

— Просто иди тем же путем, каким я нас вел, — прошипел Раджив. — Каждый раз, когда я не знал, куда идти, на развилке я поворачивал налево. Так что на обратном пути поворачивай направо.

Он настойчиво напомнил себе, что его сестре всего семь лет. Куда более мягким тоном он добавил:

— Ты сможешь, Мирабай. Ты должна это сделать. Я думаю, здесь дело в предательстве.

Глаза Мирабай расширились и метнулись к темной, открытой арке.

— А ты что будешь делать?

— Не знаю, — прошептал он. — Что-нибудь.

Он почти силой заставил ее взять лампу.

— А теперь иди!

После того как сестра убежала, Раджив подкрался к арке. Ему пришлось двигаться по одной лишь памяти. Когда свет лампы исчез, в этих глубоких подвалах воцарилась кромешная тьма.

Нащупав путь сквозь арку, он медленно пересек подвал. Очень смутно он видел что-то похожее на еще одну арку на противоположной стороне. За ней виднелся тусклый, слегка мерцающий свет. Это означало, что у кого-то по ту сторону — вероятно, по меньшей мере, в следующем подвале, а может, и дальше — была масляная лампа.

Ногой он наткнулся на препятствие и растянулся на каменном полу. К счастью, бесконечные часы тренировок под жестким руководством Мангуста отточили рефлексы Раджива до бритвенной остроты. Он успел подставить руки, и падение вышло почти бесшумным.

Ноги его по-прежнему лежали на чем-то. На чем-то… не каменном. Совсем не твердом.

Еще до того, как он встал на колени и потянулся назад, чтобы нащупать, он уже был уверен, что знает, обо что споткнулся.

Так и есть. Тело.

Осторожно пошарив рукой, Раджив быстро определил, кем был этот человек. Маленький, жилистый, одетый лишь в набедренную повязку. Должно быть, один из бихарских рабов-рудокопов, которых госпожа Дамодара использовала для прокладки запасного выхода из дворца на случай нужды. Они работали под надзором полудюжины наемников-йетайцев. Аджатасутра купил рабов и нанял наемников.

Теперь, приблизившись, он почувствовал вонь. Умирая, человек опорожнился. Тело тоже было заметно прохладным. Хотя кровь еще не казалась запекшейся, она уже высохла. И хотя Раджив чувствовал запах фекалий, он был уже не таким сильным. Он вообще не заметил его, когда вошел в комнату, а обоняние у него было хорошее. Раджив предположил, что убийство произошло недавно, но не только что. Два или три часа назад.

Раньше, впрочем, это вряд ли могло случиться. Тело еще не окоченело. Несколько лет назад — ему было лет восемь, как он помнил, — Раджив с тем одновременно испуганным, завороженным и почти радостным любопытством, свойственным мальчишкам, расспрашивал на эту тему лейтенанта своего отца, Джаймола. Джаймол сказал ему, что, как правило, тело коченеет через три часа после смерти, а затем снова обмякает через полтора дня. Но Раджив помнил, что Джаймол также говорил ему, что это правило лишь приблизительное. Время могло меняться, особенно в зависимости от температуры. В этих прохладных подвалах все могло произойти быстрее.

Возможно, между рабами просто произошла ссора. Но где раб мог достать лезвие, чтобы так аккуратно перерезать горло? Из инструментов у них были только кирки и лопаты.

Значит, это, скорее всего, предательство, и со стороны йетайцев. По крайней мере, некоторых из них.

Радживу нужно было это выяснить. Он не особо следил за ходом рытья туннеля, так как это было не его дело, и он обычно был занят тренировками. Единственная причина, по которой у него сегодня выдался свободный день для исследований, заключалась в том, что Мангуст теперь больше времени проводил с Дхрувой и ее младенцем.

Если туннель почти закончен — а возможно, и закончен…

Дело плохо. Очень плохо.

Раджив медленно и осторожно двинулся в следующий подвал.

* * *

Мирабай казалось, что она целую вечность выбиралась из подвалов. Вспоминая об этом позже, она поняла, что на самом деле это заняло совсем немного времени. Лампа светила достаточно ярко, чтобы она могла идти быстро, если не бежать, а указания брата сработали безупречно.

Самым удивительным было то, что она испугалась еще больше, когда все закончилось. Она никогда в жизни не видела такого выражения на лице своей матери. Ее мать, казалось, никогда ни о чем не беспокоилась.

* * *

— Приведи Кандхика, — прошипел Валентин Анастасию. — Если придется, переломай ему все кости.

* * *

Анастасию не пришлось ломать кости предводителю наемников-йетайцев. При всем его гигантском росте и силе, хватило простого выкручивания руки.

* * *

Кандхик массировал руку.

— Я ничего не знаю, — настаивал он. Йетаец свирепо хмурился, но смотрел не прямо на Анастасия и изо всех сил старался вообще не глядеть на Валентина.

Мангуст был страшным человеком в любых обстоятельствах. А в этих, с этой своей ласковой улыбочкой и мечом в руке, он был ужасающ. Кандхик не был ни трусом, ни робким человеком, но он прекрасно понимал, что любой из этих римских катафрактов может убить его, даже не вспотев.

Анастасию, возможно, пришлось бы перевести дух. Валентину — нет.

— Ничего не знаю, — настаивал он.

В комнату вошли жена Раны Шанги и Лата. А также госпожа Дамодара.

— Трое йетайцев пропали, — сказала девушка. — Двое других спят у себя в комнате.

Хотя йетайцев иногда называли «белыми гуннами», их происхождение было определенно азиатским. Их единственное сходство с европейцами заключалось в том, что черты их лиц были несколько более костистыми, чем у большинства обитателей степей. Цвет их кожи определенно не был бледным, но в тот момент лицо Кандхика стало почти пепельным.

— Ничего не знаю, — повторил он, на этот раз умоляюще.

— Он говорит правду, — внезапно сказал Валентин. Он коснулся острием меча горла Кандхика. — Оставайся здесь и присматривай за женщинами. Сделаешь все как надо и не натворишь глупостей — доживешь до конца дня. Если мое настроение не ухудшится.

С этими словами он повернулся и вышел из комнаты. Анастасий грузно последовал за ним.

Вошла Дхрува с ребенком. Они с сестрой уставились друг на друга, их глаза были широко раскрыты от страха.

Однако не так широко, как у Мирабай.

— Что нам делать, мама?

Жена Раны Шанги огляделась, потирая ладонями бедра. Этот знакомый жест немного успокоил Мирабай.

— Что ж, пойдемте на кухню, подождем там, — сказала она. — Мне нужно лук порезать. И порей тоже.

— Согласна, — сказала госпожа Дамодара.

* * *

Прослушав несколько минут из темноты соседнего подвала, Раджив точно понял, что происходит. Трое йетайцев в соседней комнате и впрямь собирались предать своих нанимателей. Очевидно — неясно было, какими угрозами или обещаниями они этого добились, — они заставили двух бихарцев вырыть для них боковой туннель. Наверное, на это ушли недели, и все это время им удавалось держать работу в секрете от всех.

И вот теперь все было готово. Но один из йетайцев начал сомневаться.

— …никогда не имел дела с анвайя-прапта сачива. А я имел! И говорю тебе, что если у нас не будет гарантии какой-нибудь…

— Заткнись! — прорычал один из его товарищей. — Мне надоело слушать, как ты хвастаешься тем, как водился с малва. Какие еще «гарантии»?

Ссора пошла по знакомому кругу. Сам Раджив склонялся к тому, чтобы согласиться с сомневающимся. Он бы скорее поверил скорпиону, чем царскому роду малва. Но на остальное он обращал мало внимания.

Беспокоился ли сомневающийся йетаец о реакции анвайя-прапта сачива или нет, было ясно, что он уступает. У него, в конце концов, не было особого выбора, раз уж дело было фактически сделано. Скоро он откажется от своих возражений, и трое йетайцев уйдут.

А потом… в течение дня дворец госпожи Дамодары наводнят войска императора Шандагупты. И тайный туннель для побега окажется бесполезен, потому что предатели-йетайцы расскажут малва, где он выходит. Они разместят в конюшне столько же солдат, сколько и во дворце. И им не понадобится много времени, чтобы под пытками заставить конюха — скорее всего, его семью — показать, где он находится.

Значит, все зависело от Раджива. Один тринадцатилетний мальчик, безоружный, против трех наемников-йетайцев. Которые были…

Он снова выглянул из-за угла.

Определенно вооружены. У каждого по мечу.

Но Раджив лишь мельком взглянул на их оружие. Он уже заглядывал за этот угол раньше, дважды, и достаточно хорошо их изучил. На этот раз он рассматривал тело второго бихарского рудокопа, которого наемники бросили в угол подвала, тоже перерезав ему горло.

Собственно, не тело. Раджив изучал инструменты рудокопа, которые йетайцы бросили поверх его трупа.

Кирка и лопата. Вернее, саперная лопатка. Оба инструмента были довольно маленькими, не столько потому, что большинство бихарцев были невелики ростом, сколько потому, что в туннелях, которые они рыли, было мало места.

Это хорошо, решил Раджив. Небольшие инструменты — по крайней мере, для него — станут оружием получше, чем большие.

До встречи с Мангустом Радживу и в голову бы не пришло, что инструменты могут стать оружием. Ведь его растили как раджпутского принца. Но Мангуст выбил из него эту дурь, как и многое другое. Он даже настоял на том, чтобы научить Раджива драться большими кухонными половниками.

Мать Раджива это страшно забавляло. Сам же Раджив едва не сгорал со стыда — до тех пор, пока Мангуст не сбил его с ног в четвертый раз, и он перестал презрительно фыркать на половники.

Он решил начать с кирки. Она была неуклюжее лопаты, и он, скорее всего, все равно потеряет ее в первой же схватке.

Медлить не было смысла. Раджив бросил последний быстрый взгляд на три масляные лампы, стоявшие на уступе. Сбить их не получится, решил он. Слишком далеко друг от друга.

К тому же, он не думал, что драка в темноте даст ему преимущество. Это будет суетливая возня, а если Мангуст и вбил ему что-то в голову, так это то, что «неуклюжесть» и «чертовски много пота» всегда идут рука об руку.

«Дерись как скряга», — прошептал он сам себе. Затем выпрямился и ринулся в подвал.

Он ничего не сказал, не издал боевого клича, не произнес речи. Эту дурь Мангуст тоже из него выбил. Просто кинулся за киркой, с одной лишь жаждой крушить в сердце.

* * *

За много подвалов отсюда Валентин и Анастасий услышали начало драки.

От Раджива — ни звука. Лишь крики нескольких рассерженных и застигнутых врасплох мужчин, эхом разносившиеся по лабиринту.

* * *

Раджив сам пошел навстречу первому йетайцу. Это его удивило, как он и предполагал.

Если враг сильнее, сближайся быстро. Ублюдки такого не ждут.

Меч йетайца взлетел вверх. Раджив поднял кирку, словно собираясь принять удар. Наемник свирепо ухмыльнулся, увидев это. Он весил фунтов на пятьдесят больше Раджива.

В последнее мгновение Раджив перехватил кирку, нырнул под меч и вонзил рукоять в пах мужчине.

Целься ублюдку в хер и яйца. Преврати его в визжащую сучку.

Йетаец не взвизгнул. Как бы сильно Раджив ни всадил в него конец древка, тот лишь застыл, разинув рот. Он выронил меч и, согнувшись вдвое, схватился за пах.

Глаза его стали широкими, как блюдца, что было очень кстати.

Раджив выпрямился, снова перехватил кирку и вонзил один из ее узких зубьев в глаз. Тупое железо вошло на три дюйма в череп йетайца.

Как он и ожидал, кирку он потерял. Но все произошло достаточно быстро, так что у него было время нырнуть за лопатой, схватить ее и, перекатившись, оказаться в дальнем углу.

Он совсем не думал, а просто действовал. Бесчисленные часы тренировок с Мангустом, вот что это было.

В драке нет времени думать. Если тебе приходится думать — ты покойник.

Обмякшее тело первого йетайца преградило путь второму. Раджив рассчитывал на это, когда выбирал, в какой угол катиться.

Третий бросился на него, снова занеся меч высоко над головой.

Это просто глупо, — отметила какая-то часть сознания Раджива. Смутно, где-то в другом, отгороженном уголке памяти, он помнил, что когда-то считал такую манеру владения мечом очень воинственной. Эффектной. Героической.

Но это было до бесчисленных часов с Мангустом. Казалось, целую жизнь назад — а ведь и тринадцать лет жизни немалый срок.

Раджив уклонился от удара мечом. Без всякого изящества — просто ушел с пути.

Не сильно. Ровно настолько, чтобы хватило. Скупость во всем.

Короткого, быстрого, сильного тычка лопатой в бок колена йетайца хватило, чтобы сбить его ответный удар. От этого Раджив увернулся легко. Он не пытался парировать. Дерево и железо его лопаты не могли сравниться со стальным мечом.

Еще одного быстрого сильного тычка в то же колено хватило, чтобы свалить йетайца на землю.

Сделав это, Раджив развернулся, из-за чего падающий наемник помешал другому.

Когда дерешься с толпой, сбивай их с толку. Заставь их спотыкаться друг о друга.

Третий йетаец не упал. Но он так сильно налетел на стоящего на коленях товарища, что ему пришлось опереться на одну руку, чтобы удержать равновесие. Другая его рука, сжимавшая меч, инстинктивно метнулась в сторону.

Раджив вонзил край лопаты в запястье вооруженной руки. Ладонь разжалась. Меч упал. Из рваной раны на запястье сочилась кровь. Рана была глубокой, хоть Раджив и не сумел перерубить ничего важного.

Бей по конечностям. Всегда бей по конечностям. Кисти, ступни, пальцы ног, пальцы рук. Это ближайшая цель, и этому мудаку труднее всего ее защитить.

Йетаец уставился на него, скорее с удивлением, чем с чем-либо еще.

Но Раджив на мгновение проигнорировал его.

Не задерживайся, идиот. Резани одного, потом другого. А потом вернись и резани первого еще раз, если надо. Как твоя мать режет лук. Практично. К черту всю остальную херню.

Второй йетаец визжал, как-то шипяще. Раджив знал, что травмы колена мучительны. Мангуст говорил ему об этом, а потом дважды на тренировках повредил ему колено, чтобы доказать.

Голова йетайца была не защищена, обе его руки стискивали раздробленное колено. И Раджив нанес удар лопатой ему в висок.

И тут он совершил первую ошибку. Цель была так соблазнительна — так, можно сказать, великолепна, — что он вложил в удар всю свою силу. Он снесет ему голову!

Лишнего времени, потраченного на то, чтобы приготовиться к этому могучему удару, хватило, чтобы йетаец успел поднять руку для защиты головы.

Идиот! — мысленно прорычал Раджив.

Конечно, это, вероятно, ничего не меняло. Если край лопаты и не был так же остер, как у настоящего оружия, он не был и совсем тупым; и если железо — не сталь, оно все равно было гораздо тверже человеческой плоти. Удар отрубил один из пальцев мужчины и искалечил всю кисть, но все же нанес мощный удар по черепу. Йетаец, застонав, рухнул на пол, в полубессознательном состоянии.

И все же Раджив был рад, что Мангуст этого не видел.

— Идиот, — услышал он чей-то бормочущий голос.

Вздрогнув, он покосился в сторону. В проеме стоял Мангуст. Он держал меч в руке, но опустил его вдоль ноги. За его спиной Раджив видел маячащую огромную фигуру Анастасия.

Мангуст прислонился к каменному проему, постукивая острием меча по сапогу. Затем кивнул головой в сторону последнего йетайца у дальней стены.

— Кончай его, парень. И больше не лажай.

Раджив посмотрел на йетайца. Тот не обращал на него никакого внимания. Он смотрел на Мангуста, очевидно, напуганный до смерти.

Лопата сослужила свою службу, но теперь появился доступный меч. Тот, что уронил второй йетаец после того, как Раджив раздробил ему колено.

Конечно, не было причин бросать лопату. Уж точно не на глазах у Мангуста. Раджива учили — бесчисленные часы — метать почти все что угодно. Даже половники. Мангуст был твердо убежден в ценности оружия, применяемого на расстоянии.

Раджив, конечно, никогда не сравняется с Мангустом в метании ножа. Он не был уверен, что даже герои и асуры из легенд могли так хорошо метать нож.

Но к этому времени он и сам был чертовски хорош. Лопата, брошенная как копье, ударила йетайца в пах.

— Хорошо! — хмыкнул Мангуст.

С мечом в руке Раджив приблизился к йетайцу. К этому времени тот, конечно, его заметил. Полусогнувшись, рыча, он стискивал себя левой рукой, пытаясь схватить выроненный меч все еще кровоточащей правой.

Раджив быстрым, скользящим ударом меча распорол ему кожу на голове.

Не пытайся расколоть ему череп, болван. Скорее всего, твой меч просто застрянет. Да и заблокировать такой удар легко, и какой в этом, мать его, смысл? Просто резани его где-нибудь по передней части головы. Где угодно, лишь бы кровь залила ему глаза и ослепила. Раны на голове кровоточат как никакие другие.

Кровь хлынула по лицу йетайца. Меч, который он поднимал, метнулся вместо этого к лицу, когда он попытался тыльной стороной запястья стереть кровь.

Но не успел. Еще один быстрый, хлещущий удар меча пришелся по кисти и снес большой палец. Меч снова упал на землю.

— Не… лажай… снова, — прорычал Мангуст.

Радживу этот урок был, в общем-то, не нужен. Он уже достаточно хорошо его усвоил сегодня, совершив ту единственную ошибку. Его так и подмывало покончить с ним одним ударом, но вовсе не из каких-то рыцарских побуждений. Кровавая бойня начала вызывать у него тошноту. Он никогда прежде не участвовал в настоящей драке — не на жизнь, а на смерть — и обнаружил, что люди умирают не так, как куры и ягнята, когда их режут.

Он всегда думал, что так и будет. Но нет. Кровь у них шла почти так же. Но ягнята — и уж точно куры — никогда не смотрели с таким ужасом в глазах, понимая, что умирают.

Та же самая, отгороженная часть сознания Раджива, кажется, теперь поняла. Поняла, почему его отец всегда казался таким суровым. Совсем не как мать.

Сын ли отца или сын матери, Раджив был учеником Мангуста. Поэтому меч метнулся еще пять раз, безжалостно кромсая и полосуя все подряд, прежде чем он наконец вскрыл крупные артерии и вены на горле йетайца.

— Хорошо. — Мангуст выпрямился и указал мечом в угол. — Если нужно блевать, делай это там. Убирать это месиво и так будет та еще морока.

Анастасий оттолкнул его и вошел в комнату.

— Ради Христа, Валентин, дай парню передышку! Трое в первой же драке, а он начал без оружия.

Мангуст нахмурился.

— Он справился чертовски хорошо. Но я все равно не хочу убирать кровь, смешанную с блевотиной. И ты тоже.

Но Раджив уже не слушал. Он стоял в углу, упершись руками в колени, и его рвало.

Меч, однако, он все еще крепко сжимал в руке — и старался держать лезвие подальше от извергаемой рвоты.

— Чертовски хорошо, — повторил Мангуст.

* * *

— Нам очень повезло, — сказала госпожа Дамодара жене Раны Шанги тем вечером. — Если бы не ваш сын…

Она опустила голову, потирая щеку.

— Мы не можем больше ждать. Я должна — наконец — передать весть мужу. Он тоже не может ждать. Я думала, Аджатасутра уже вернется. То, что его нет, заставляет меня задуматься…

— Думаю, вы ошибаетесь, госпожа. — Мать Раджива стояла у окна, глядя на Каушамби. Она не пыталась спрятаться. Даже если у династии малва и были шпионы, наблюдавшие издалека — что весьма вероятно, — в сумерках они увидели бы лишь фигуру седовласой и простоватой на вид женщины, одетой в простую одежду. Служанка, очевидно, а в таком дворце слуг было много.

— Думаю, долгое отсутствие Аджатасутры означает обратное. Думаю, ваш муж наконец-то начал действовать.

С большей надеждой госпожа Дамодара подняла голову. Она прониклась большим доверием к царице раджпутов.

— Вы так думаете?

Жена Раны Шанги улыбнулась.

— Что ж, скажу так. Да, я так думаю… а если я ошибаюсь, нам все равно конец. Так стоит ли переживать?

Госпожа Дамодара усмехнулась.

— Если бы мне ваше хладнокровие!

Улыбка исчезла.

— Не такое уж и хладнокровие. Когда я потом услышала, что сделал Раджив… — Она покачала головой. — Я чуть не накричала на него, так была зла и расстроена.

— Он был очень храбр.

— Да. Потому-то я и злилась. Безрассудный мальчишка! Но…

Она, казалось, слегка вздрогнула.

— Он был еще и очень, очень смертоносен. Вот почему я так расстроилась. На Мангуста, думаю, больше, чем на него.

Госпожа Дамодара склонила голову.

— Он принц-раджпут.

— Да. С этим все в порядке. Чего я не хочу, так это чтобы он стал раджпутской легендой. Еще одной проклятой раджпутской легендой. Довольно и того, что я замужем за одной!

Некоторое время царила тишина.

— Возможно, у вас не будет выбора, — наконец сказала госпожа Дамодара.

— Вероятно, — мрачно согласилась жена Раны Шанги. — Иногда я думаю, что мне следовало отравить Валентина в самом начале.

Снова наступила тишина.

— Он, наверное, все равно бы не умер.

— Вероятно.

Пешевар

— А что, если это будет в разгар сезона гарам? — скептически спросил Кунгас, теребя свою козлиную бородку. — Здесь, в Долине, жара будет не так страшна, хотя, если мы спустимся в Пенджаб, она даст о себе знать. Но меня беспокоит вода.

Ашот было открыл рот, но Кунгас нетерпеливо махнул на него рукой.

— Да-да, прекрасно. Если мы доберемся до Инда, воды у нас будет вдоволь. Даже в гарам.

Он мотнул головой в сторону ближайшего окна во дворце, выходившего на юг.

— Напоминаю тебе, Ашот, что там, сразу за перевалами, у меня расположились лагерем более двадцати тысяч малва. Думаю, ближе к тридцати. Мне придется прорываться через них, прежде чем я смогу достичь Инда, имея не более двадцати тысяч своих людей. Даже меньше, если честно, поскольку мне придется оставить здесь часть солдат, чтобы у патанов не возникало глупых идей.

Ашот ничего не сказал. Просто ждал.

Кунгас снова принялся теребить бороду.

— Малва прекратили попытки прорваться в Долину. Уже несколько недель они возводят собственные укрепления. Так что мне придется прорываться и через них.

Подерг. Подерг. Подерг.

— Укрепления дрянные, это правда. Ленивые малва. Правда и то, что это не лучшие их войска. Йетайцев среди них не более трех тысяч. И все же.

Подерг. Подерг. Подерг.

В конце концов Кунгас одарил Ашота своей скупой улыбкой.

— Я смотрю, вы и не пытаетесь меня убеждать. Мудро. Дайте-ка я сам себя уговорю.

Ответная улыбка Ашота была шире. Впрочем, улыбка почти любого человека была шире, чем у Кунгаса, даже когда царь пребывал в солнечном настроении.

— Генерал не ожидает, что вы разгромите этих малва, — заметил армянский катафракт. — Если сможете — великолепно. Но ему будет достаточно знать, что вы можете их связать. Не дать им быть использованными в другом месте.

Кунгас фыркнул.

— Изумительно. Я указываю вам на то, что я уже связываю их и не даю им быть использованными против него. И для этого мне не нужно делать ничего более энергичного, чем пить вино и есть фрукты.

Он подкрепил слово делом, сделав глоток вина и взяв грушу из чаши на низком столике перед диваном. Глоток, впрочем, был совсем маленьким, а грушу он так и не съел. Просто держал ее в руке, взвешивая, словно это и была проблема, с которой он столкнулся.

Ашот было открыл рот, но тут же закрыл. Скупая улыбка Кунгаса стала чуть шире.

— Очень мудро. Да-да, я знаю — генерал предполагает, что если он создаст достаточно серьезный кризис, малва отведут свои войска из Долины, чтобы усилить солдат, противостоящих ему. И он хочет, чтобы я помешал им это сделать, чего я, увы, не смогу, попивая вино и поедая груши.

Кунгас положил грушу обратно в чашу, встал и подошел к окну. По пути, почти рассеянно, он нежно провел рукой по косичке своей жены. Ирина сидела на стуле — вернее, на высокой подушке — за тем же низким столиком. Она улыбнулась его проходящей фигуре, но ничего не сказала.

Как и Ашот, она знала, что лучший способ убедить Кунгаса в чем-либо — это не давить на него слишком сильно.

Оказавшись у окна, Кунгас окинул взглядом Пешеварскую долину. Не столько саму Долину, сколько горы за ней.

— Насколько Велисарий уверен, что такой кризис грядет? — спросил он.

Ашот пожал плечами.

— Не думаю, что «уверен» — правильное слово. Генерал так не мыслит. «Вероятно», «маловероятно», «возможно», «весьма возможно» — его ум просто работает иначе.

— Да, это так, — задумчиво произнес Кунгас. — Как сказала бы моя чересчур образованная гречанка-жена, он мыслит как геометр, а не как арифметик. Его занимают углы, а не суммы. Потому что он считает, что, верно рассчитав угол, он сможет создать нужные ему суммы.

Взгляд кушанского царя опустился, теперь он смотрел на большую рыночную площадь внизу.

— Что ему обычно и удается. Думаю, из него вышел бы плохой торговец. Но он, вероятно, самый смертоносный генерал за последние столетия. Я рад, что он не мой враг.

Он резко отвернулся от окна.

— Решено. Передайте Велисарию: если малва попытаются вывести войска из Долины, я сделаю все, что в моих силах, чтобы их здесь сковать. Я ничего не обещаю, поймите. Никаких гарантий. Я сделаю все возможное, но… у меня теперь тоже есть царство, которое нужно защищать, раз уж я его создал.

Ашот встал, кивая.

— Этого будет более чем достаточно, ваше величество. Ваших усилий хватит с избытком.

Кунгас фыркнул.

— Ну и обороты! И «ваше величество», не меньше. Смотри, Ашот, не то твой генерал сделает из тебя посла, а не солдата.

Армянский катафракт поморщился. Ирина тихо рассмеялась.

— Это не так уж и плохо, Ашот. Конечно, придется научиться носить чадру.

* * *

— Я еду с тобой, — объявила Шакунтала. — И не пытайся со мной спорить. Я — императрица.

Ее муж с улыбкой развел руками. Весьма дипломатичной улыбкой.

— Я и не помышлял перечить вашей царственной особе.

Шакунтала подозрительно посмотрела на него. На мгновение ее рука потянулась к животу, но жест так и не был завершен.

— Это еще что? — потребовала она. — Я ожидала мужниной болтовни о моих материнских обязанностях. Нотации об угрозе выкидыша.

Все с той же улыбкой Рао пожал плечами.

— Бери Намадева, если хочешь. Риска болезней почти нет, раз уж начался гарам.

— Не напоминай, — сказала императрица. Она подошла к окну дворца и нахмурилась, глядя на просторы Махараштры. Холмы, окружавшие Деогхар, дрожали в раскаленном мареве, поднимавшемся от испеченной земли.

О чем бы ни спорили индийцы, все они сходились в одном: раби — лучший сезон, прохладный и сухой. Один из трех сезонов Индии, он примерно соответствовал тому, что в других землях считалось зимой. Увы, сейчас, в месяце, который христиане называли мартом, раби закончился.

Далее мнения расходились: что хуже — гарам или халиф. По мнению Шакунталы, спор был глупым. Гарам, очевидно! Особенно здесь, в Великой Стране!

Сезон муссонов, конечно, мог доставлять неудобства своими сильными дождями. Но по материнской линии она происходила из керальского рода и провела немалую часть детства в Керале. Расположенная на юго-западном побережье Индии, Керала во время халифа была практически затоплена. Она привыкла к дождям куда более сильным, чем те, что бывали здесь.

В любом случае, каменистая и засушливая Махараштра отчаянно нуждалась в муссонных дождях, когда они наконец приходили. Начиналось это в то время, которое христиане называли «концом мая». Чего Великая Страна не хотела, так это сухого и испепеляющего зноя гарама. Ни на один день, не говоря уже о трех месяцах, что он длился.

— Ненавижу гарам, — пробормотала она. — Особенно во дворце. Мне будет полезно — и нашему сыну тоже! — выбраться ненадолго наружу.

— Вероятно, — согласился Рао. — Ты и Намадев, конечно, поедете в хауде. Навес защитит от солнца, и, может, будет ветерок.

Шакунтала отвернулась от окна и посмотрела на него.

— Ты действительно так уверен, Рао? Ты ведь мой возлюбленный.

Выражение, появившееся на лице ее мужа, с силой напомнило Шакунтале о различиях между ними, как бы сильно они ни любили друг друга. Она была молода, а Рао — в зрелом возрасте. И, что, возможно, еще важнее, он был философом, а она… нет.

— Кто может сказать? — безмятежно спросил он.

— Ты слишком полагаешься на сложную логику, — прошипела она. — Это предательски.

— На самом деле, нет. В этом есть своя логика, это правда. Но, в конце концов…

Он подошел к тому же окну и выглянул наружу.

— Скорее, меня увлекает красота этой затеи. Какие бы божества ни существовали, логика их мало заботит, ибо они дорожат своими причудами. Но они любят красоту. Все они — даже самые кровожадные — придут в восторг от этого замысла.

— Ты безумен, — заявила она с уверенностью императрицы.

Конечно, она уже произносила эти слова раньше. И оказывалась неправа.

— Возьми и ребенка, — спокойно сказал Рао. — Ему ничего не грозит.

* * *

С выходящих на сушу городских стен Нанда Лал и Торамана наблюдали, как великая армия Дамодары выступает в поход вверх по реке.

Подозрительность никогда не покидала главу шпионской сети империи малва, и сегодня не было исключением.

— Почему Нармада? — тихо спросил он. — Не вижу в этом смысла. Почему Дамодара думает, что Рагунат Рао будет настолько глуп, чтобы встретиться с ним на речной равнине? Я бы на его месте остался в пустошах, где местность на его стороне.

Хотя Нанда Лал не сводил глаз с уходящей армии, вопрос был адресован стоявшему рядом с ним могучему генералу-йетайцу.

Торамана, никогда не склонный к широким жестам, слегка повел плечами.

— Лучше спросить, почему бы и нет? Кто знает, может, Рао и не спустится с холмов. Но он говорит, что спустится, чтобы сойтись с Шангой в поединке. Так что, если он этого не сделает, то покроет себя позором. В худшем случае, с точки зрения Дамодары, он просто подорвет авторитет противника.

Нанда Лал скривился. Воспитанному в традициях династии малва — не говоря уже о еще более холодной школе Линка, — ему всегда было несколько трудно осознать, что другие люди воспринимают это дело с «честью» вполне серьезно. Даже стоявший рядом йетаец, всего на волосок отстоявший от кочевой дикости и обладавший собственной безжалостной натурой, казалось, по крайней мере частично поддался духу происходящего.

Поэтому он ничего не сказал. И, поразмыслив над проблемой несколько минут, решил, что Торамана, вероятно, прав.

— Сообщи, если услышишь что-нибудь неладное, — приказал он и ушел. Он не видел причин оставаться, пока последние отряды армии Дамодары не скроются из виду. Пусть варвар-йетаец, если ему угодно, находит «честь» в этом великолепном зрелище из пыли, звериных крупов и шлейфа навоза, который они оставляют за собой.

* * *

Торамана оставался на стенах, пока армия не скрылась из виду. Однако не из-за каких-либо требований чести. В вопросах конского навоза он был романтиком ничуть не большим, чем Нанда Лал. Да и в любых других, если на то пошло.

Нет, он сделал это по двум другим причинам.

Во-первых, чтобы убедиться, что он подавил всякий след веселья, прежде чем его увидят шпионы Нанды Лала в городе. Или даже благодушия, которым был полон генерал-йетаец.

Дамодара, конечно, ничего ему не говорил. Как и Нарсес, если не считать самых туманных намеков. Это не имело значения. Торамана, исходя из собственного анализа ситуации, был почти уверен, что Дамодара решил: время пришло. А благодушен он был потому, что, если он прав, это означало, что и Дамодара, и Нарсес ему безмерно доверяют. Они полагаются на то, что Торамана сделает все необходимое, без лишних слов.

Он, конечно, узнает, верна ли его оценка. Будет один верный и простой знак.

Так что он предвидел для себя великое будущее. Если, конечно, переживет следующие несколько месяцев. Но, если переживет — да, великое будущее.

И еще более великое будущее для своих детей.

Конечно, рождение этих детей также зависело от того, переживет ли он следующие несколько месяцев. Но Торамана был человеком уверенным, и ни в чем так сильно, как в собственных шансах на выживание.

Это привело его ко второй причине, по которой он оставался на стенах: необходимости принять окончательное решение по второму по важности вопросу, стоявшему перед ним.

Он принял это решение быстро. Быстрее, чем ожидал. Странно, пожалуй. Торамана в целом не был склонен к экспериментальным причудам. С другой стороны, новые времена требовали новых мер.

Еще страннее, однако, было чувство облегчения, которое это решение также принесло.

Почему? — удивился он, на мгновение испугавшись, что мог заразиться упадничеством, которое видел вокруг. Но вскоре решил, что никакой заразы нет. Просто…

И как же это было странно! Он действительно ждал этого с нетерпением.

Новые времена, и впрямь.

* * *

Тем вечером, как и каждый вечер с тех пор, как она прибыла в Бхаруч, Торамана явился в покои, где его суженая поселилась в большом дворце.

Разумеется, снаружи покоев. Обручены или нет, о неприличиях не могло быть и речи. Даже когда появилась Индира, и они начали свою обычную прогулку по садам, за ней следовала небольшая свита сморщенных старых дуэний и трое воинов-раджпутов. Соклановцы Раны Шанги, естественно.

Первые несколько минут их разговор был праздным. Обычная бессмысленная болтовня. Бессмысленная, по крайней мере, по содержанию. Истинная цель этих прогулок заключалась лишь в том, чтобы жених и его будущая невеста могли хоть немного узнать друг друга. При всей своей чопорности даже раджпуты понимали, что необходимая процедура брачной ночи упрощается и облегчается, если супругам не приходится нащупывать в темноте не только тела, но и голоса друг друга.

Через некоторое время Торамана откашлялся.

— Ты умеешь читать?

Глаза Индиры расширились. Торамана этого ожидал. Однако он с удовлетворением отметил, что расширились они несильно, а лицо под ними осталось совершенно спокойным. Любому наблюдателю могло бы показаться, что ее слегка удивило его замечание о каком-то необычном насекомом.

Его надежды на эту жену, и без того высокие, возросли еще больше. Она будет великолепным подспорьем.

— Нет, — ответила она. — Так не принято.

Торамана кивнул.

— Я сам умею читать. Но не очень хорошо. Это нужно изменить. И я хочу, чтобы ты тоже стала грамотной. Я найму для нас учителей.

Она посмотрела на ближайшую виноградную лозу. Легкое удивление в глазах девушки уже исчезло.

— Будут разговоры. Жена моего брата, однако, умеет читать, хоть и неважно. Так что, наверное, разговоров будет не так уж и много.

— Разговоры меня не волнуют, — чопорно сказал Торамана. — Меня волнует будущее. Не думаю, что великие семьи с неграмотными женщинами будут процветать в этом будущем.

По ее лицу медленно расползлась прохладная улыбка. Самая что ни на есть подобающая улыбка юной принцессы-раджпутки, услышавшей, как ее суженый делает приятное замечание о красивой виноградной лозе.

— Согласна, — сказала она. — Хотя большинство других не согласились бы.

— Меня не волнует «большинство других». Большинство других либо подчинятся, либо сломаются.

Улыбка стала чуть шире.

— Некоторые другие сломаются не так легко.

— Легко — нет. И все же сломаются.

Улыбка быстро сошла с ее лица, сменившись тем же торжественным выражением, с которым она начинала прогулку. Как и подобало. Принцесса должна улыбаться замечаниям своего суженого, конечно, но не слишком широко и не слишком долго. В конце концов, они еще не были женаты.

— Я с нетерпением жду нашей свадьбы, — тихо сказала Индира. Слишком тихо, чтобы сморщенная орда позади них могла подслушать. — А еще больше — самого брака.

— Рад это слышать.

— Так не принято, — повторила она.

— Обычаи меняются. Или ломаются.

* * *

Еще до наступления ночи прогулка закончилась, и Торамана вернулся в свои покои.

Едва генерал-йетаец вошел в свою спальню, как появился тот самый верный и простой знак, которого он ожидал.

Словно призрак, вышедший из стены. Торамана понятия не имел, где прятался убийца.

— Боюсь, мне придется заночевать здесь, — сказал Аджатасутра. — У Нанды Лала шпионы почти повсюду.

Губа Тораманы слегка скривилась.

— Здесь у него шпионов нет.

— Нет, здесь нет.

— Когда?

— Четыре дня. Хотя от тебя пока ничего не потребуется. Дамодаре понадобится не меньше двух дней, чтобы вернуться.

Торамана кивнул.

— А потом?

Убийца пожал плечами.

— Все, что потребуется. Будущее трудно предсказать. Но выглядит оно хорошо. Я не предвижу больших трудностей.

Торамана начал снимать доспехи. Они были неполными, просто полудоспех, который он носил на гарнизонной службе.

— Нет. Больших трудностей быть не должно.

На лице Аджатасутры, как это часто бывало, играла тонкая, насмешливая улыбка. На лице другого человека эта улыбка раздражала бы Тораману, возможно, даже злила. Но генерал-йетаец уже привык к ней.

Поэтому он ответил своей собственной тонкой, насмешливой улыбкой.

— Что тебя забавляет? — спросил Аджатасутра.

— Трудность, которую я не предвидел и о которой только что вспомнил. Нанда Лал однажды пообещал мне, что будет присутствовать на моей свадьбе. И я сказал ему, что поймаю его на слове.

— А. — Убийца кивнул. — Да, это трудность. Затронут вопрос чести.

Наконец сняв доспехи и положив их на ближайшую стойку, Торамана почесал ребра. Даже в полудоспехе в сезон гарам было потно.

— Не такая уж и трудность, — сказал он.

— О, конечно, нет.

Теперь они с Аджатасутрой обменялись улыбками. Они прекрасно ладили. А почему бы и нет? Они были очень похожи.

* * *

Агафий был на пристани в Харке, чтобы встретить Антонину, Фотия и Усанаса, когда прибыл аксумский флот.

Этого Антонина ожидала. Чего она не ожидала, так это вида молодой персидской жены Агафия и небольшой горы багажа рядом с ней.

— Мы едем с вами, — грубо объявил Агафий, как только опустили сходни, и он проковылял по ним.

Он посмотрел на Усанаса.

— Слышал, у тебя новый титул. Больше не хранитель мухобоек.

— Именно так! Мой новый титул куда более августейший. «Ангабо», не меньше. Это означает…

— Хранитель костылей. Великолепно, можешь подержать мои. — Агафий оперся на перила и протянул костыли Усанасу. Затем начал рыться в своей тунике. — У меня здесь приказы.

К тому времени, как Антонина перестала хихикать над изумленным выражением лица Усанаса, Агафий уже протягивал ей пачку официального вида документов.

— Вот, — сказал он, постукивая пальцем по имени внизу. — Это не подпись, конечно. Не в наши современные времена, с телеграфом.

Казалось, он избегал ее взгляда. Антонина не стала утруждать себя чтением документов. Вместо этого она посмотрела на жену Агафия, которая все еще стояла на пристани и подозрительно ее разглядывала.

— Спорим, в приказах моего мужа ничего не сказано о Судабе.

Агафий, казалось, немного сжался.

— Ну, нет. Но если хочешь поспорить с ней на этот счет, то давай.

— О, я бы и не подумала. — Слова сочились медом. — А дети?

— Они останутся здесь. Семья Судабы приютит их, пока мы не вернемся. — Плечи дородного римского генерала снова расправились. — Я настоял. И добился своего.

Антонина изо всех сил старалась не рассмеяться. Судаба стала чем-то вроде легенды в римской армии. От насмешек за спиной Агафия спасало лишь то, что солдаты ему слишком завидовали. Судаба никогда не пилила Агафия ни по какому другому поводу, и мало у кого из них была молодая и очень красивая жена, которая настаивала на том, чтобы сопровождать мужа повсюду. Тот факт, что Агафий потерял в бою ноги и вынужден был ковылять на костылях и деревянных протезах, лишь добавлял ему любовного престижа.

Усанас усмехнулся и вернул костыли.

— «Ангабо» не означает «хранитель костылей». И «нянька» тоже не означает, так что не проси меня приютить твоих сорванцов, когда вернешься. Они будут избалованы донельзя.

В более веселом настроении, теперь, когда он знал, что Антонина не будет возражать против присутствия Судабы, Агафий забрал костыли.

— Правда. Ну и что? Они уже избалованы донельзя. И посмотрим, как долго продержится эта твоя ухмылка. Персы настаивают на огромном празднестве в честь вашего прибытия. Ну, формально — прибытия Фотия. Но тебе тоже придется присутствовать.

Ухмылка исчезла.

* * *

На лице командира убийц малва, как и у его людей, никогда не было ухмылки. Даже улыбки, с тех пор как они прибыли в Харк.

Любая попытка покушения в Египте оказалась невозможной, как они и предполагали. К сожалению, в Харке ситуация была не лучше. Пристани все еще находились под властью римлян, и охрана там была еще более свирепой, чем в Александрии.

Правда, на те полтора дня, что длился фестиваль, их цели находились под персидской защитой. Но если арийцы и были более расхлябанными и менее организованными, чем римляне, они компенсировали это чистым числом. Хуже всего было то, что из-за неизменного персидского снобизма только римским чиновникам, персидским вельможам и азаданам — «людям благородного происхождения» — разрешалось находиться где-либо вблизи римских и аксумских гостей.

С имеющимися ресурсами и за то время, что у них было, убийцы никак не могли подделать документы достаточно хорошо, чтобы пройти римскую проверку. А что до попытки заявить о благородном арийском происхождении…

Невозможно. Персидские документы подделать было довольно легко, и некоторым убийцам не составило бы труда выдать себя за персов, как и за многоязычных римлян. Но если персидских чиновников и можно было обмануть, то их вассалов — нет. Крепко связанные родственными узами, великие персидские семьи полагались на личное узнавание, чтобы отделить зерна от плевел, и для их зорких глаз убийцы малва были явными плевелами. Как минимум, они бы непременно настояли на досмотре их багажа и нашли бы бомбарду — оружие, у которого не было иного мыслимого применения, кроме убийства.

— Ничего не попишешь, — сказал командир, глядя, как аксумский военный флот покидает гавань, а их цель в безопасности на борту самого большого судна. — Придется снова пробовать в Бароде. О Чахбехаре и думать нечего.

Его люди кивнули, выглядя не более довольными, чем он. Мало того что эта миссия с самого начала была полна разочарований, так теперь им еще предстояла весьма неприятная перспектива плыть вниз по Заливу на весельной галере. Вряд ли им удастся идти под парусами на восток, когда до сезона муссонов еще так далеко. И — хуже всего — хоть у них и хватило денег на галеру, они не смогли позволить себе нанять команду, кроме рулевого.

Убийцы малва были мастерами во многих делах. Гребля в их число не входила.

— У нас руки будут в таких мозолях, что и нож не удержать, — мрачно предрек один из них.

— Заткнись, — ответил его командир, столь же мрачно.

Инд

Нападение стало полной неожиданностью. Не для Анны, которая просто недостаточно знала о войне, чтобы понимать, чего можно ожидать, а чего нет, но для ее военного эскорта.

— Во имя Господа, что они себе думают? — сердито потребовал ответа Менандр.

Он изучал флотилию небольших лодок — по сути, скифов, — отчаливавших от южного берега. Скифы были нагружены солдатами малва, а также большим, чем обычно, количеством жрецов Махаведы и их «силовиков»-махамимамса. Присутствие последних было верным знаком того, что малва считали эту затею настолько самоубийственной, что солдат приходилось держать в ежовых рукавицах.

— Это засада, — объяснил его рулевой, озвучивая вывод, к которому Менандр уже пришел. Мужчина указал на густые заросли тростника. — Малва, должно быть, перетащили эти лодки через пустыню, спрятали их в тростниках и ждали нас. Мы не держим регулярных патрулей на южном берегу, так как там, по сути, не за чем следить.

Лицо Менандра исказилось от досады.

— Но в чем смысл? — На мгновение его взгляд метнулся вперед, к тяжело бронированному носу корабля, где располагалось огнеметное орудие «Победительницы». — Мы же сожжем их, как кучу хвороста.

Но еще до того, как он договорил, еще до того, как увидел цель приближающихся лодок, Менандр понял правду. По крайней мере, сам факт, если не причину.

— Зачем? Они же все покойники, что бы ни случилось. Во имя Господа, она же просто женщина!

Ответа он, однако, ждать не стал и тут же начал отдавать приказы. «Победительница» с содроганием начала останавливаться. Скифы приближались стремительно, подгоняемые почти бешеной греблей. «Победительнице» потребуется время, чтобы остановиться и развернуться, время, чтобы вернуться и защитить буксируемую баржу.

Время, которого, как опасался Менандр, у него могло не быть.

— Что нам делать? — спросила Анна. Несмотря на напряжение в голосе, она с облегчением отметила, что слова прозвучали без заикания. Девушка из рода Мелиссенов могла позволить себе кричать от ужаса; она — нет. Больше нет.

С мрачным лицом Иллус оглядел баржу. Кроме него, Коттомена и Абдула, на барже было всего пятеро римских солдат, и только двое из них были вооружены мушкетами. С тех пор как Велисарий и Хусрау изгнали малва из Синда и установили господство римского флота на Инде с помощью новых паровых канонерок, малва не пытались угрожать судоходству к югу от Железного Треугольника.

Затем его взгляд остановился на новой особенности судна, и его сжатые губы скривились в подобие улыбки.

— Да благословит Бог хороших офицеров, — пробормотал он.

Он указал на крышу каюты на миделе, где была установлена тонкая железная оболочка. Это была своего рода турель для странного и неуклюжего на вид «орудия Пакла», которое Менандр настоял добавить на баржу. Были видны лицо в шлеме и верхняя часть тела канонира, и Иллус видел, как тот начал наводить оружие на приближающиеся каноэ.

— Лезь туда — сейчас же. Там для тебя хватит места, и это самое бронированное место на барже. — Он бросил быстрый взгляд на приближающихся малва. — У них тоже есть несколько мушкетов. Особо не попадут, стреляя с так быстро движущихся скифов, но как доберешься — голову не высовывай.

Анне стоило немалых усилий, скованной тяжелым и строгим платьем, взобраться на крышу каюты. Она бы вообще не справилась, если бы Абдул ее не подсадил. Перелезть через железную стену турели было немного легче, но ненамного. К счастью, канонир подал ей руку.

После того как она ввалилась в открытое нутро турели, ушибившись спиной о твердые края каких-то ящиков с боеприпасами, Анне пришлось яростно бороться с желанием разразиться пронзительной бранью.

Мне срочно нужно придумать новый костюм. К черту приличия!

На мгновение ее мысли унеслись в сторону. Она вспомнила, что Ирина Макремболитисса в своих «Наблюдениях об Индии» упоминала — с некоторой долей иронии, — что императрица Шакунтала часто носила на публике шаровары. Возмутительное поведение, конечно, но… когда палачи в твоем подчинении, можно позволить себе возмущать общественное мнение.

Эта мысль заставила ее улыбнуться, и с этим веселым выражением на губах она подняла лицо к хмуро смотревшему на нее канониру.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Лицо мужчины внезапно просветлело, и он сам улыбнулся.

— Черт, да вы просто сокровище! — усмехнулся он. Затем кивнул. — Да, мэм. Собственно говоря, можете.

Он указал на странного вида предметы, лежавшие на полу турели, о которые Анна ушиблась, приземлившись на них.

— Это называется цилиндры. — Он похлопал по странному оружию, за которым полусидел. — Эта штука натворит дел, это точно, пока я смогу ее заряжать. У меня должен быть заряжающий, но так как мы добавили это в последнюю минуту…

Он повернул голову, изучая вражеские суда.

— Лучше поторопитесь, мэм. Если эти скифы подойдут к борту, ваших людей и остальных солдат не хватит, чтобы их отбить. А у них в любом случае будут гранаты, обязательно. Если я не смогу их отогнать, мы все покойники.

Анна подползла, пока не оказалась на коленях, затем схватила одну из странных металлических штук. Она была не такой тяжелой, как выглядела.

— Что мне нужно делать? Говорите точно!

— Просто подавайте их мне, мэм, вот и все. Остальное я сделаю сам. И держите голову ниже — это за вами они охотятся.

Анна на мгновение замерла, ошеломленная.

— За мной? Почему?

— Черт его знает. Бессмыслица какая-то.

Но, по правде говоря, канонир понимал. По крайней мере, отчасти, даже если ему не хватало утонченности, чтобы проследить всю логику нечеловеческого чудовища, командовавшего империей малва. Канонир никогда не слышал — и никогда не услышит — о человеке по имени Наполеон. Но он был опытным солдатом и неглупым, хоть и с начальным образованием. Фразу «в войне моральный дух относится к материальной силе как три к одному» он бы никогда не произнес, но понять ее смысл ему бы не составило труда.

Линк, посланник новых богов будущего, который правил малва во всем, кроме названия, и командовал их великой армией в Пенджабе, приказал устроить эту засаду. «Почему» было для его сверхчеловеческого интеллекта самоочевидно. Потратить жизни нескольких солдат и жрецов Махаведы — достойная цена, если это позволит чудовищу уничтожить Жену, о подвигах которой докладывали его шпионы. Подвигах, которые, по-своему, стали важны для боевого духа римлян.

На деле — цена смешная. Почти даром.

* * *

Железный Треугольник

За битвой на реке наблюдал патруль легкой арабской конницы на римской службе. Это были воины из племени Бени-Гассан, а потому они разбирались в новых технологиях гораздо лучше, чем большинство арабов. Их командир немедленно отправил трех всадников, чтобы доставить новость о засаде малва на ближайшую телеграфную станцию, находившуюся всего в нескольких милях.

Конечно, к тому времени, как Велисарий получил известие, исход битвы уже был так или иначе предрешен. Поэтому ему оставалось лишь корить себя за глупость и стараться, чтобы пепельное лицо слепого юноши не поколебало его хладнокровный расчет.

— Какой же я болван, что не предвидел такой возможности. Мне просто не пришло в голову, что малва могут перетащить лодки через пустыню. А должны были.

— Это не ваша вина, господин, — тихо сказал Калоподий.

Велисарий стиснул зубы.

— Черта с два.

Маврикий, стоявший рядом, провел пятерней по своим колючим, стального цвета волосам.

— Мы все облажались. Я тоже должен был об этом подумать. Мы так увлеклись этим представлением, что даже не задумались. Не всерьез.

Велисарий вздохнул и кивнул.

— Все равно нет смысла посылать «Юстиниан». К тому времени, как он доберется туда, все уже давно закончится, и всегда есть шанс, что Линк пытается нас отвлечь.

— Вы не можете отправить «Юстиниан», — почти шепотом произнес Калоподий. — «Победительница» ушла, а «Фотий» внизу у Суккура. Малва могут попытаться высадить десант на Треугольник. На множестве мелких лодок они смогут пройти мимо минных полей там, где им не пройти на своих немногочисленных броненосцах.

Он высказал суровую правду, и каждый офицер в командном центре это знал. Поэтому больше ничего сказано не было. Они просто ждали очередного телеграфного сообщения, которое известит их, стал ли Калоподий вдовцом.

* * *

Инд

Прежде чем битва закончилась, у Анны появился повод быть благодарной своему тяжелому платью.

При всей своей жизнерадостной расточительности, канонир вскоре израсходовал заранее заряженные цилиндры для орудия Пакла. После этого Анне пришлось вручную снаряжать их патронами, которые она нашла в металлическом ящике у стенки турели. Вставлять новые патроны в цилиндр оказалось довольно просто, стоило лишь немного приноровиться. Вся хитрость была в том, чтобы извлечь стреляные гильзы. В первый раз, когда она попыталась выковырять их, латунные гильзы оказались настолько горячими, что обожгли ей пальцы.

После этого, следуя поспешно выкрикнутым указаниям канонира, она стала использовать маленький шомпол, лежавший в ящике с боеприпасами. Стоя на коленях под защитой турели, она просто переворачивала цилиндры — осторожно придерживая их подолом платья, потому что они тоже были горячими, — и выбивала гильзы.

Таким способом гильзы вылетали довольно легко — прямо ей на колени и на подол. В более легком платье, менее строгом и официальном, ее бедра вскоре были бы обожжены этой небольшой грудой раскаленного металла.

Но жар был терпим, и Анну ничуть не волновало, что дорогая ткань приходит в негодность. Она просто делала свое дело, смахивая гильзы на пол турели, заряжая и перезаряжая под оглушительный грохот орудия Пакла, не обращая внимания ни на что вокруг.

За все это время ее мысли отвлеклись лишь однажды. Когда работа стала чем-то вроде рутины, она вдруг задумалась, был ли ее муж так же отрешен в битвах. Не о том, игнорировал ли он боль — конечно, игнорировал; этому Анна научилась с тех пор, как покинула Константинополь, — а о том, мог ли он забыть и о собственном существовании.

Она подозревала, что мог, и эта мысль согрела ее. Она даже подала следующий заряженный цилиндр с улыбкой.

Канонир заметил эту улыбку, и это тоже станет частью легенды. Он переживет войну, так уж выйдет; и в последующие годы, в тавернах своей родной Анатолии, всякий раз, когда он слышал рассказ о том, как Жена разила абордажную команду малва мечом и смехом, он не видел причин исправлять рассказчиков. К тому времени он и сам в это почти поверил.

Анна почувствовала, как промелькнула тень, но почти не обратила на это внимания. К этому моменту ее ладони и пальцы пульсировали так, что заглушали почти все ощущения, кроме тех, что были необходимы для перезарядки цилиндров. Она едва заметила даже внезапную огненную вспышку и крики, возвестившие о том, что прибыла «Победительница» и вершит свою запоздалую месть над тем, что осталось от засады малва.

А осталось, по правде, немного. Канонир был очень умелым человеком, а Анна исправно снабжала его боеприпасами. Большинство скифов, дрейфовавших теперь возле баржи, были увешаны телами, безжизненно распластавшимися внутри. На такой близкой дистанции орудие Пакла сеяло смерть.

— Достаточно, мэм, — сказал канонир. — Все кончено.

Анна закончила заряжать цилиндр, который держала в руках. Затем, когда смысл слов наконец дошел до нее, она опустила его на пол турели. Как ни странно, облегчение от того, что больше не нужно было касаться раскаленного металла, лишь усилило боль в руках — и в ногах тоже, как она наконец заметила.

Она уставилась на ткань своего платья. Все оно было в маленьких пятнышках там, где лежали гильзы, прежде чем она смахнула их на пол. Когда-то, смутно помнила она, порча дорогого наряда стала бы причиной большого беспокойства. Но это, казалось, было очень давно.

— Как Иллус? — тихо спросила она. — И остальные? Мальчики?

Канонир вздохнул.

— Одного из мальчишек убили, мэм. Просто не повезло — Иллус держал ребят позади, но та граната…

Анна смутно помнила, как слышала взрыв. Она хотела спросить, который из пяти оборванцев, найденных ею в доках Бароды и зачисленных в ее Службу, это был, чью смерть она повлекла за собой. Но эту боль она пока не могла вынести.

— Иллус?

— Он в порядке. Абдул тоже. Коттомена сильно порезало.

Снова есть дело. Эта мысль принесла облегчение. Через несколько секунд она уже снова неловко перелезала через борт турели — и снова молча проклинала непрактичное одеяние, в которое была облачена.

* * *

Коттомена и впрямь сильно рубануло. Но рана на ноге была далеко от бедренной артерии, а Анна к этому времени научилась зашивать не только ткань. К тому же, котел «Победительницы» был отличным механизмом для кипячения воды.

Корабельный механик, конечно, был слегка возмущен. Но, проявив мудрость, промолчал.

* * *

Железный Треугольник

Телеграф застрекотал. Все в командном бункере на мгновение замерли. Затем, поняв смысл точек-тире быстрее всех — даже быстрее оператора, записывавшего сообщение, — Калоподий с облегчением обмяк в кресле. Сообщение было необычно длинным, с двумя короткими паузами, и к тому времени, как оно закончилось, Калоподий уже даже улыбался.

Велисарий, в отличие от Калоподия, не мог разобрать сообщение, пока его не перевели. Когда он взял листок из рук оператора и быстро пробежал его глазами, он понял причину улыбки на лице слепого молодого офицера. Он и сам усмехнулся.

— Ну, я бы сказал, она в ударе, — объявил он небольшой толпе в бункере. Затем, цитируя:

ВСЕ В ПОРЯДКЕ КРОМЕ РАНЕНИЯ КОТТОМЕНА И ГИБЕЛИ РАФФИ ТЧК РАФФИ БЫЛО ВСЕГО ДВЕНАДЦАТЬ ТЧК УЖАСНО СЕБЯ ЧУВСТВУЮ ИЗ-ЗА ЭТОГО ТЧК УПОМЯНИТЕ ЕГО В ДОНЕСЕНИЯХ ТЧК ПОЖАЛУЙСТА ТЧК ТАКЖЕ УПОМЯНИТЕ КАНОНИРА ОРУДИЯ ПАКЛА ЛЬВА КОНСТАНЦИЯ ТЧК ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ЧЕЛОВЕК ТЧК ТАКЖЕ ПРИКАЖИТЕ ГЕНЕРАЛУ ВЕЛИСАРИЮ СДЕЛАТЬ БОЛЬШЕ ОРУДИЙ ПАКЛА ТЧК ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ ШТУКИ ТЧК ТАКЖЕ—

— Вот здесь была пауза, — объяснил генерал. Его усмешка стала шире. — Дальше так:

ОПЕРАТОР ГОВОРИТ СООБЩЕНИЕ СЛИШКОМ ДЛИННОЕ ТЧК ОПЕРАТОР ОТКАЗЫВАЕТСЯ НАЗВАТЬ ИМЯ ТЧК УПОМЯНИТЕ БЕЗЫМЯННОГО ОПЕРАТОРА В ДОНЕСЕНИЯХ ТЧК ТУПОЙ НАЗОЙЛИВЫЙ ОСЛОПОДОБНЫЙ МЕРЗКИЙ НИКЧЕМНЫЙ ТИП ТЧК

— Почему-то мне кажется, что кому-то на той телеграфной станции сейчас приставили меч к горлу, — лениво протянул Маврикий. — Ее телохранители — исаврийцы, верно? Вот же дурак. — Он тоже ухмылялся.

МЕНАНДР ГОВОРИТ СКОРО ПРИБУДЕМ ТЧК ПОНАДОБИТСЯ НОВАЯ ОДЕЖДА ТЧК

Улыбка Велисария не то чтобы исчезла, но стала менее беззаботной. Последние слова он произнес тихо, обращаясь скорее к Калоподию, чем ко всем присутствующим.

— А вот и вторая пауза. Последняя часть сообщения гласит:

С НЕТЕРПЕНИЕМ ЖДУ ВСТРЕЧИ С ТОБОЙ ТЧК МОЙ МУЖ ТЧК

Река Нармада

Армия малва, выстроившаяся на открытой равнине к югу от Нармады, внушала ужас. Глядя на них издали, сидя в своей хауде с ребенком, Шакунтала наконец поняла — по-настоящему поняла, — почему ее муж с самого начала был так осторожен в своей тактике.

Возможно, правильнее было бы сказать — осторожен в стратегии. Когда Пантера наносил удар, он бил сильно и быстро. Но он тщательно избегал приближаться к челюстям и когтям льва малва.

— Впечатляет, не правда ли? — крикнул ей Рао. Он ехал на лошади рядом со слоном, который нес ее и Намадева.

До этого утра с ними в хауде были две служанки. Но Шакунтала настояла, чтобы они остались, когда на рассвете армия маратхов двинулась навстречу Дамодаре и его силам. Императрица все еще подозревала предательство. По этой причине позади следовала одна из лучших лошадей Индии, на случай если ей и Намадеву придется спешно бежать в пустоши Великой Страны. На этой лошади, была она уверена, ей удастся уйти даже от раджпутской кавалерии. На слоне — безнадежно.

Она уставилась на мужа. Удивительно, но, судя по всему, он был в таком солнечном настроении, в каком она его еще никогда не видела.

Рао приподнялся в стременах — к этому времени римские новшества были повсюду, — чтобы лучше рассмотреть врага.

— Лучшая армия малва, без сомнения. — Он указал пальцем, а затем медленно провел им по передовым линиям врага. Они все еще были в тысяче ярдов.

— Видишь, как Дамодара расположил свои артиллерийские части среди пехоты? Такого не увидишь ни в одной другой армии малва. Никакого безделья в комфорте тыла для его кшатриев.

Палец ткнул: здесь, там, там.

— Заметь также, как он расположил отряды йетайцев по отношению к основной силе раджпутской кавалерии. Большинство из них в центре, формируя его ударный кулак, в то время как раджпуты сосредоточены на флангах. Его йетайцы поведут атаку, а не останутся позади, чтобы гнать вперед плохо обученных и немотивированных крестьян-пехотинцев.

Палец опустился.

— Которых, — весело заключил он, — у Дамодары в любом случае не так уж и много. Они, я полагаю, охраняют обоз. Вместе со жрецами Махаведы, конечно, которые контролируют поставки боеприпасов. Эта последняя особенность — едва ли не единственное, в чем армия Дамодары все еще напоминает армию малва.

— Рао… — нерешительно произнесла Шакунтала.

— О да, моя дорогая. Ты совершенно права. — Все еще стоя в стременах, Рао поворачивал торс то в одну, то в другую сторону, изучая собственную армию.

Армия маратхов была едва ли вдвое меньше вражеских сил на другом конце поля. И не несла на себе и четверти веса прекрасных доспехов, прекрасных мечей и копий — и и десятой доли огнестрельного оружия и пороха.

— О да, — повторил он, его голос все так же звучал солнечно, — если бы я был настолько глуп, чтобы встретить их на этом поле, они бы раскатали нас в лепешку. Повезло бы, если бы хоть треть моей армии уцелела.

— Рао…

— Успокойся, дорогая. Это не поле, где встретятся две армии. Лишь две души. Три, на самом деле, считая Дамодару. Возможно, четыре, если считать и Нарсеса. А я думаю, мы должны.

Она сделала глубокий, медленный вдох.

— Твоя душа велика, как ни одна из тех, что я знала. Но ее не хватит для этого.

Он рассмеялся.

— Конечно, нет! Однако я рассчитываю не на свою душу.

Он протянул руку.

— Прикоснись ко мне, дорогая. Не в последний раз! Просто — в дар.

Она так и сделала, коротко сжав сильные пальцы. Сильные и большие. У Рао были руки человека в полтора раза крупнее его.

А потом он исчез, пустив коня рысью на открытое поле между армиями.

* * *

Сидя на своем коне в самом центре авангарда армии малва, Рана Шанга наблюдал, как он приближается.

Сначала он просто предположил, что это Рагунат Рао, исходя из логики происходящего. Даже острые глаза человека, который, вероятно, был величайшим лучником Индии, не могли различить черты лица на расстоянии тысячи ярдов. Тем более, что он не видел эти черты более двух десятилетий. Знаменитая дуэль между ним и Рао произошла, когда они оба были молодыми людьми.

Давно это было. Тысячу лет назад, казалось величайшему царю Раджпутаны. Между тем и этим моментом пролегла пропасть, которую нельзя было измерить простыми годами. Молодой Шанга, который так давно противостоял молодому Рао, был тверд и уверен в своих убеждениях, своей вере, своем долге, своей верности и своем месте во вселенной. Мужчина средних лет, который собирался встретиться с ним снова, уже ни в чем не был уверен.

Кроме, конечно, своего воинского мастерства. Но Рана Шанга прекрасно понимал, что это — меньшее из того, что сегодня встречалось на новом поле битвы. На кону стояло нечто гораздо большее. Он только хотел бы знать, что именно. Но единственное, что приходило ему на ум, был…

Лук.

Это было странно, по-настоящему странно. Все, о чем он мог думать, это луковица, которую чистят слой за слоем. С каждым шагом коня, сокращавшим расстояние до далекой фигуры, Шанга чувствовал, как спадает еще одна шелуха.

Довольно скоро — еще задолго до того, как он смог бы различить черты, — он понял, что это Рао.

— Я почти забыл, — пробормотал он.

* * *

Рядом с ним Дамодара вопросительно поднял бровь.

— Насколько он пугающий противник, — объяснил Шанга.

Дамодара прищурился на приближающуюся фигуру, пытаясь разглядеть в ней то, что, казалось, видел Шанга. Сам Дамодара был…

Не впечатлен, честно говоря. Учитывая репутацию Пантеры — или Ветра Великой Страны, как его еще называли, — он ожидал увидеть какого-то гиганта. Но воин маратхов, приближавшийся по полю, казался не более чем среднего роста.

Очень широк в плечах, это правда. Это было очевидно даже на расстоянии, и Дамодара не думал, что дело в доспехах Рао. В любом случае, это были не пышные доспехи. Просто утилитарное снаряжение, которое любой горный воин мог бы взять в бой.

Но по мере приближения Рао он начал понимать. Это было что-то неуловимое, учитывая, что человек был на коне. И все же, через некоторое время, это стало достаточно очевидным.

— То, как он двигается, даже верхом…

Шанга издал резкий смешок.

— Надеюсь, тебе никогда не придется видеть, как он движется вблизи, с клинком или своей перчаткой с железными когтями! Даже Мангуст не так быстр, не так уверен. Всегда так сбалансирован. Помню, я думал, что передо мной асура под человеческой плотью.

Царь раджпутов слегка выдвинул меч из ножен. На дюйм или около того, проверяя, легко ли он идет. Затем проделал то же самое с копьем в ножнах у колена.

Затем достал лук. Он начнет с него, конечно. С луком Шанга превосходил Рао. С копьем, вероятно, тоже, особенно теперь, с дополнительным преимуществом стремян.

И все же, зная Рао, все, вероятно, закончится пешим боем. В прошлый раз они сражались целый день, используя все оружие, что у них было. А затем, слишком измотанные, чтобы двигаться, закончили обмен философскими колкостями и остротами.

— Пожелай мне удачи, господин, — сказал он. Затем пустил своего коня рысью.

* * *

Мощный рев поднялся от армии малва. Мгновением позже ему ответил рев маратхов на другом конце поля.

* * *

— О, великолепно, — пробормотал Аджатасутра. Он и оставшийся с ним убийца обменялись легкой улыбкой.

— Будем надеяться, они продолжат в том же духе. — Убийца взглянул на один из ближайших обозных фургонов. Главный жрец Махаведы и двое махамимамса, охранявшие его, стояли, приковав взгляды к двум приближавшимся друг к другу бойцам. Они не обращали никакого внимания на людей, которые в невзрачных и разномастных доспехах обычных пехотинцев тихо рассредоточивались среди фургонов с боеприпасами.

— Ты подашь сигнал?

Аджатасутра сжал пальцами свой ястребиный нос, и улыбка его стала еще шире.

— Если понадобится, то да. Но, если я не сильно ошибаюсь, в этом не будет нужды. Все будет, хм, совершенно очевидно.

Убийца едва заметно склонил голову набок, безмолвно вопрошая.

— Посмотри на это так. Два самых колоритных человека во всей Индии вот-вот сойдутся. Правда, один — суровейший из раджпутов, а другой слывет великим философом. И все же не думаю, что из этого выйдет что-то утонченное.

* * *

Нарсес лишь наблюдал, восседая на своем муле. Все, что он мог сделать, он сделал. Остальное было в руках того Бога, что существовал на свете.

Поэтому, хоть он и следил за происходящим неотрывно, он был совершенно спокоен. Что будет, то будет. Оставалось лишь предвкушение исхода. Величайшая из всех игр — игра престолов.

Что до остального — каким бы ни был тот Бог, — Нарсес был совершенно уверен, что он все равно проклят. Но он думал, что, что бы ни случилось, он сможет с удовлетворением показать кукиш всем богам и дьяволам вселенной, низвергаясь в Бездну.

Которая, напомнил он себе, все равно может случиться лишь через несколько десятилетий.

* * *

Дамодара был куда менее спокоен. Он был напряжен и взвинчен, как никогда перед битвой.

Иначе, конечно, и быть не могло. Именно ему, как и положено полководцу, предстояло улучить верный миг.

* * *

Когда Шангу и Рао разделяло не более семидесяти ярдов, Рао осадил коня.

Шанга сделал то же самое. Лук уже был в его левой руке. Теперь, отпустив поводья, он правой рукой вынул и наложил стрелу.

И стал ждать. Царь раджпутов, верный своему благородству, решил дать вождю маратхов и супругу императрицы приготовиться.

На этом поле титулы исчезли. Исчезло все, кроме славы двух величайших воинов Индии, вновь сошедшихся в поединке.

Рао усмехнулся. Он не собирался, но вид нахмуренных бровей Шанги — прекрасно различимых даже на расстоянии, учитывая открытые раджпутские шлемы — не оставил ему выбора.

Вечно строг! Шанга, очевидно, был слегка раздосадован тем, что Рао проявил такую беспечность и не держал лук наготове. Неужели великий воин маратхов впал в старческий маразм?

— В прошлый раз, — пробормотал Рао, — о великий царь раджпутов, мы начали с луков, а закончили философией. Но теперь мы куда старше, и это кажется такой пустой тратой пота. Так не начать ли нам с философии? Ведь ею все равно все и заканчивается.

Рао соскользнул с коня и приземлился на ноги, стойкий и уравновешенный.

Сперва он потянулся, вынул из седельных ножен копье и швырнул его в сторону. Затем проделал то же самое с луком. Разумеется, он позаботился, чтобы они упали на мягкую землю, подальше от камней. Это было хорошее оружие, отлично сделанное и дорогое. Повредить его было бы бессмысленным расточительством. А с философской точки зрения — и вовсе чудовищно.

Следом полетел колчан со стрелами. Держа его, словно вазу, он рассыпал стрелы по полю. Затем отбросил и сам колчан. Куда он упадет, его уже не волновало. Стрелы достать было легко, а уж утилитарный колчан — и подавно.

Вооруженный теперь лишь мечом и ручным оружием, Рао пошел навстречу Шанге. Через десять шагов и меч полетел на землю.

Вернее, был бережно положен на землю. Это был превосходный меч, и Рао не хотел, чтобы он пострадал. И все же все было проделано очень быстро.

Кинжал — тоже.

Его перчатка с железными когтями была вещью более прочной, так что он просто небрежно уронил ее на ходу.

Он шел медленно. Не ради драматизма, а просто потому, что расшнуровывание и снятие доспехов требует некоторой сосредоточенности.

Шлем снять было проще всего, поэтому он полетел первым. Прочный и утилитарный, как и перчатка, он был просто сброшен с одного шага на другой. Остальное заняло немного времени. Не так уж и много, учитывая проворные пальцы Рао.

К тому времени, как он закончил, он стоял в тридцати ярдах от Шанги. На нем была лишь набедренная повязка.

И все же — он не хотел, но не удержался — на лице его снова играла та самая усмешка.

* * *

Шакунтала затаила дыхание. Младенец взвизгнул, так крепко она его стиснула. Но она этого не услышала.

* * *

Дамодара закатил глаза. Лишь на мгновение, вознося хвалу небесам.

Правда, он чего-то ожидал. Потому и ждал. Но он не ожидал, что Рао сделает эту задачу, вероятно, самой простой из всех, с какими ему придется столкнуться в роли императора малва.

Он пришпорил коня. И это была уже не медленная рысь.

* * *

Шанга смотрел не отрываясь. Словно парализованный.

Ни за что — даже Рао! — ни один человек не смог бы выстоять против него, стоя вот так, в таком виде.

Он не знал, что делать.

Нет, хуже.

Он знал, что делать. И не мог.

И неважно, что сама душа его вопила. Как вопила бы и душа его жены, мертва она или нет.

И все же он думал лишь о луковицах. Только теперь они не очищались от шелухи. Он чувствовал, как тень его жены швыряет их в него.

* * *

— Царь Раджпутаны! Стой!

Этот голос прозвучал как огромное облегчение. Повернувшись в седле, Шанга уставился на Дамодару. Вот уже много лет человек, приближавшийся к нему, был его командиром. Сначала Шанга подчинялся по необходимости, затем — со смирением, и наконец — с величайшим удовольствием.

Никогда не с большим, чем сейчас.

Впервые в жизни, понял Шанга, у него появился истинный, настоящий повелитель. И он отчаянно нуждался в наставлении своего господина.

* * *

Аджатасутра взглянул на жреца на крыше фургона, рядом с которым он теперь стоял. Махаведа, конечно, хмурился. Но, если уж на то пошло, его внимание было приковано к происходящему вдали еще сильнее, чем прежде.

О, великолепно.

* * *

Как только Дамодара поравнялся с царем раджпутов, он кивнул в сторону Рао.

— Ты не переживешь этого, Шанга, — тихо сказал он. — Когда слава, честь, долг и необходимость сталкиваются на одном поле, не выстоит ни один человек. Даже боги на это не способны.

Темные глаза раджпута уставились на него.

— Господин… — медленно произнес он.

— Да, что ж. — Дамодара откашлялся. Неловко. Но ему нужно было сохранять серьезное лицо. Даже если ухмылка того безумца в тридцати ярдах от него была заразительна.

— Да, что ж. Собственно, в этом и дело. Ты, возможно, помнишь, как однажды на берегах Тигра я сказал тебе, что может настать день, когда мне придется напомнить тебе о твоей клятве.

— Да, господин. — Глаза, казалось, стали еще темнее. — Я принес клятву — как и все раджпуты — императору малва.

— Именно так. Так вот, я только что выяснил…

Ему снова пришлось откашляться. Ничего не поделаешь. Проклятый маратхский плут!

— Поразительные новости. Ужасающие, на самом деле. Но Нарсес раскрыл заговор. Оказывается — два поколения назад, представляешь себе! — …

Дамодара настоял на этом, отвергнув протесты евнуха, хотя это и значительно усложнило подделку документов. Он не думал, что его отец и мать переживут грядущее, несмотря на заверения Нарсеса. Что ж, пусть будет так. Они все равно были в преклонном возрасте. Но он не хотел, чтобы их еще и опозорили.

— …беспринципные заговорщики в династии подменили законного наследника другим младенцем. Которым, как оказалось, был мой дед. Законный наследник престола, то есть. А это значит, что Шандагупта — самозванец и обманщик, а его приспешник Нанда Лал — предатель и негодяй. И, что ж, выходит, что я и есть законный император малва.

К этому моменту ему хотелось придушить эту все еще ухмыляющуюся маратхскую обезьяну. Хоть он и выпалил все это, ни разу не запнувшись.

Увы. Единственным, кто, возможно, мог бы справиться с этой задачей, был Рана Шанга.

Который все еще смотрел на него глазами, казавшимися теперь темными, как сама вечность.

Тщательно избегая взгляда на Рао и его проклятую ухмылку, Дамодара произнес так сурово, как только мог:

— Итак, царь Раджпутаны. Исполнишь ли ты свою клятву?

* * *

И тогда для Шанги все встало на свои места. Словно последняя призрачная луковица, брошенная его призрачной женой, ударила его в лоб и разом развеяла все иллюзии.

Он отвел взгляд от Дамодары и посмотрел на Рао.

Он всегда все понимал, — осознал Шанга. — А значит, понимал и меня.

Шанга вспомнил серебристую луну над истерзанным Ранапуром, от которой он отвернулся из чувства долга. И наконец понял, что и долг этот был иллюзией. Уже тогда — не более чем иллюзией.

Он вспомнил, как Велисарий, держа в руке драгоценный камень, спросил царя раджпутов, променял бы тот свою простую жену на прекрасную. Тогда ответ на этот вопрос был для Шанги очевиден. Почему же, гадал он теперь, он не видел, что тот же ответ применим ко всему?

Он вспомнил точные слова Велисария о камне в его руке. Как глуп был Шанга, не поняв этого тогда!

И это — порождение скверны. Чудовище. Разумное существо, созданное из болезни. Худшей болезни, что когда-либо бродила по вселенной. И все же…

Разве он не прекрасен? Словно алмаз, рожденный из гниющего праха?

Годами Шанга крепко держался за воспоминание о своем поединке с Рао. Держался за это воспоминание, наблюдая, как слава его юности скатывается в, казалось, бездонную яму мерзости и разложения.

Глядя сегодня на Рагуната Рао, стоящего перед ним почти нагим — нагим и безоружным, — Шанга знал, что уже потерпел поражение. Но также понимал, что из этого поражения родится победа, которой он так отчаянно искал столько лет.

Так глупо.

Как он мог быть настолько слеп, чтобы не видеть истины? Не видеть, как из грязи и зла династии малва родилось нечто подлинное? Этому не было оправдания, ведь Шанга был свидетелем каждого шага на этом пути. Он был там, когда невысокий, полный — по крайней мере, тогда — и неприметный дальний родич императора показал Шанге и всем раджпутам, что их священные клятвы не были и не будут презрены богами Индии.

Луковица, очищенная божественной волей, чтобы явить драгоценный камень в сердцевине.

Даже Нарсес это видел. И если римский евнух выбрал подлог и двуличие, чтобы сорвать покров иллюзии, то Шанге не нужны были подобные искусственные уловки.

Истина была такова, какова она была. Великой земле Индии нужен был великий император. И теперь он у нее был, вопреки проискам иноземного чудовища. Нет, даже не вопреки ему. Само того не желая и не осознавая содеянного, чудовище само создало этого истинного императора, потому что создало в нем нужду.

Таким образом, которого римский предатель никогда бы не понял, его подделки были лишь признанием истины.

— Конечно, император, — сказал он.

* * *

Дамодара и раньше видел, как улыбается Шанга. Нечасто, правда, по меркам большинства людей. И все же видел. Иногда тот даже ухмылялся.

Но никогда — так, чтобы это можно было счесть почти лукавым.

— Конечно, — повторил Шанга. — Вы забываете, что я тоже изучаю философию. Пусть и не… — он мотнул головой в сторону Рао, — с таким размахом, как тот. Но достаточно, чтобы понимать: истина и иллюзия перетекают друг в друга, когда завершается цикл. Я помню, как размышлял об этом, слушая крики умирающего Ранапура.

В последней фразе не было и тени юмора. Как и в следующей.

— А если бы я не понял, мне бы объяснила моя жена. Если бы могла.

— Ох. — Дамодара почувствовал себя идиотом. — Простите. Я забыл. Нарсес раскрыл еще один заговор. Оказывается…

— Прошу вас, господин. Она была моей жизнью. Она и мои дети.

— И остается, и остается. И они тоже. — Дамодара вытащил из мешочка маленький нож и протянул его раджпуту. — Она сказала — передала Нарсесу через Аджатасутру, — что ты узнаешь это. И просила передать тебе луковицу.

Он извлек и ее, снова чувствуя себя идиотом. Что за император раздает луковицы?

Но поскольку ответ был очевиден, идиотом он себя чувствовал недолго.

Успешные императоры. Вот кто.

Шанга уставился на нож и луковицу, хотя и не пытался их взять. Он и не смог бы, не выпустив лук и стрелу.

— Да, я узнаю его. И послание в луковице. Я почувствовал, как ее тень ударила меня, всего минуту назад.

На мгновение взгляд раджпута метнулся к армии малва.

— Нарсес, — прошипел он, словно кобра. Очень, очень злая кобра.

Этот выпад следовало отразить.

— Позже, Шанга. А пока…

Челюсти Дамодары сжались. Он и сам все еще был в тихой ярости на Нарсеса.

— Вероятно, он сохранил нам всем жизнь. А пока есть дела поважнее.

Шанга медленно и глубоко вздохнул.

— Да. — Еще один такой же вздох, и к его концу высокая и могучая фигура на коне рядом с Дамодарой казалась совершенно расслабленной.

Вернее, собранной, как и подобает великому воину.

— Что прикажете, император?

— Начнем с того, что избавимся от этих чумных жрецов, а? Вместе с их ручными палачами. Я объявляю культ Махаведы мерзостью. Все жрецы культа и махамимамса немедленно приговариваются к смерти. Никому пощады не будет.

— С величайшим удовольствием, повелитель малва.

* * *

И так Индия получила новую легенду. Какие бы сожаления ни испытывали воины, наблюдавшие за тем, что великий поединок между Шангой и Рао так и не состоялся, их утешил выстрел из лука.

Величайший, клялись потом все, с тех пор как Кришна-колесничий вывел Арджуну с его великим луком на древнее поле Курукшетры. На сотни ярдов полетела та стрела, чтобы ударить, подобно молнии.

* * *

Аджатасутра, один из немногих раз в жизни, был по-настоящему изумлен. Стрела пронзила верховного жреца насквозь, поразив идеальную для лучника цель — чуть выше грудины — и перерубив на своем пути крупные артерии. Верховный жрец рухнул на повозку, словно марионетка с обрезанными нитями, а кровь хлынула, будто из фонтана. Возможно, стрела даже перебила позвоночник, судя по тому, как жрец все еще бился в конвульсиях.

— Ну, что я говорил? — потребовал он ответа.

Но убийца уже был на повозке и резал первого махамимамсу.

Аджатасутра не видел причин следовать за ним. Убийцы, которых он собирал месяцами, были очень хороши. Не так хороши, как он сам, конечно. Но достаточно хороши — любой из них, — чтобы с лихвой справиться с удвоенным числом палачей.

Кроме того, у него были другие обязанности. Приближался Шанга, гнавший своего коня, словно еще одна молния, с копьем наперевес. Йетайцы на мгновение замерли, но раджпуты не колебались ни секунды.

На поле было двадцать тысяч раджпутских всадников, которые теперь, словно две огромные волны, заворачивали с флангов к обозу с боеприпасами. Даже при самой лучшей дисциплине они, скорее всего, разнесли бы повозки в щепки, если бы Аджатасутра не взял их под четкий контроль.

Маленькая катастрофа. Войну еще предстояло вести и выигрывать.

Он убрал кинжал и выхватил меч. Если ножны, в которых тот был скрыт, и выглядели потрепанными, то сам меч был мечом командира.

— Охранять повозки! — крикнул он пехотинцам, стоявшим вокруг с разинутыми ртами. — Ставьте их в круг! Живо, идиоты!

Они подчинились почти мгновенно. Даже эти неграмотные деревенские мужики смогли сложить два и два.

Махаведа и махамимамса были либо мертвы, либо умирали.

Аджатасутра, казалось, знал, что делает.

Двадцать тысяч раджпутов были уже на подходе. Казалось, от стука копыт их коней дрожит сама земля.

* * *

К тому времени, как прибыли раджпуты, Аджатасутра уже выстроил повозки в неровный круг. А вокруг них, еще более широким кругом, были выброшенные наружу трупы жрецов и палачей. Словно жертвенные дары.

Каковыми… они и были. Даже раджпуты были удовлетворены.

* * *

Все это время ни йетайцы, ни кшатрии-артиллеристы не двигались с места. Это было дело раджпутов, пусть Дамодара и дал на него свое очевидное благословение.

Что ж, неплохо. Без сомнения, объяснения последуют. А пока и мудрость, и здравый смысл требовали тактики мышей в присутствии хищников.

Неподвижность и тишина, чтобы не быть замеченным. Пусть ястребы питаются жрецами и палачами. Правда, те уже были падалью, но хищные птицы не привередливы.

Да и кому было дело?

После многих лет побед с Дамодарой, лет битв и маневров, в ходе которых их командир показал себя достойным своих людей, кому было дело?

* * *

Когда наконец всей армии объявили о случившемся, йетайцы и кшатрии лишь удовлетворенно хмыкнули.

Конечно, он был императором. Глупо с их стороны, право слово, не осознать этого раньше. Столько времени впустую.

Что еще хуже, бесконечные мили бессмысленных марш-бросков туда-сюда по центральной Азии, когда Каушамби была так близко.

* * *

Впрочем, это было позже. А пока у Дамодары были дела поважнее.

Когда Шанга умчался прочь, Дамодара рысью подъехал к Рао.

Ухмылка, по крайней мере, исчезла.

— Я — новый император малва. Не я начал эту войну, но я ее закончу.

Рао кивнул.

— Я хочу, чтобы граница прошла по гребню гор Виндхья. И гребень достанется нам — с правом строить на нем крепости.

Дамодара с минуту размышлял.

Это было разумно, решил он. Так уж повелось, что именно северная Индия с ее густонаселенной долиной Ганга всегда представляла угрозу для царств южной Индии. Крепости вдоль хребта Виндхья в руках маратхов могли служить для защиты Декана. Но они никак не могли стать плацдармом для вторжения на Гангскую равнину.

— Согласен, — сказал он. — Взамен я хочу, чтобы Бхаруч стал вольным городом. Мне нужен большой морской порт на западном побережье.

Настала очередь Рао размышлять.

— Население там в основном маратхское, — заметил он.

— Когда-то было. Теперь уже нет. Со времен завоевания он вырос вдвое и стал таким же многонациональным, как любой город в мире. Маратхов там сейчас не больше трети.

Рао хмыкнул.

— И все же.

— Я не настаиваю на гарнизоне малва. Но и не хочу, чтобы там стоял гарнизон Андхры. Или персов.

— В последнем мы согласны, — сказал Рао, нахмурившись. — Конечно, теперь этих жадных, высокомерных ублюдков из Синда не выгнать, спасибо вам, идиотам. Но ближе я их не хочу, а вы, полагаю, и подавно.

— Да. И римлян я тоже не хочу. Они слишком сильны.

Рао почесал подбородок.

— Что ж, это правда. Сейчас они друзья — наши, если не ваши, — но кто знает, что принесет будущее?

Дамодара сделал последний ход.

— Тогда аксумский гарнизон, достаточно большой, чтобы поддерживать порядок. Аксум силен на море, но слишком мал, чтобы представлять военную угрозу для любого крупного царства Индии. Но не аксумская территория. Вольный город, со своим собственным правительством — это мы обсудим позже, — и нейтральный ко всем сторонам.

— Вы понимаете, что они будут настаивать на праве собирать пошлины? Для содержания гарнизона.

— Для Аксума это важно. Для нас — нет. Пусть снимают сливки с торговли. Сама торговля течет в Индию и из нее. На север так же, как и на юг.

Рао кивнул.

— Согласен. Остаются армии малва в Декане, за пределами Великой Страны. В Амаравати все еще огромный гарнизон, и в других местах тоже немаленькие. Поскольку вы — гоптри Декана, они официально под вашим командованием. Что будет теперь, когда вы император?

Дамодара пожал плечами.

— Спросите меня через несколько месяцев. Если я возьму Каушамби и свергну Шандагупту, они мне подчинятся. Тогда я прикажу им вернуться домой. А до тех пор, я бы предпочел, чтобы они оставались на своих местах. Я с ними мало имел дела и не знаю, на чью сторону они встанут, пока все не уляжется.

* * *

Рао оглядел армию малва. Она сжималась, оставляя на месте отряды йетайцев и кшатриев, в то время как раджпуты врывались внутрь, чтобы вырезать жрецов. Если их уже не вырезали, что…

Теперь Рао изучал нового императора малва.

Вероятно, уже вырезали. Если у Дамодары и не было непомерных амбиций предыдущих правителей малва, Рао был совершенно уверен, что в его невысокой фигуре сосредоточено больше способностей, чем у любого из них, и по меньшей мере столько же безжалостности.

Но это была очень разумная безжалостность, та, что не путает средства с целями и не ценит жестокость ради самой жестокости.

С этим Рао мог жить. Что еще важнее, с этим мог жить и его сын, и сын его сына, и его правнук. Декан мог с этим жить. В северной Индии всегда будет великая империя, с которой южной Индии придется иметь дело. А раз так, лучше иметь дело с империей, основанной таким человеком, как Дамодара.

— Договорились. Мне бы все равно понадобилось два месяца — как минимум, — чтобы дойти до Амаравати. Но предупреждаю, я это сделаю, если вы потерпите неудачу.

— Если я потерплю неудачу, какая мне разница? А если нет, то в этом не будет нужды. — Дамодара улыбнулся. — Или вы думаете, что у гарнизона в Амаравати внезапно проснутся амбиции? Когда над ними буду я, а у ворот — вы?

Рао ответил улыбкой. Приятно будет в грядущие годы иметь дело с этим человеком. Непросто, конечно. Но…

Да, приятно.

Он кивнул и пошел прочь.

Дамодара окликнул его.

— Рао, еще одно.

— Да?

— Если у меня все получится, я бы хотел, чтобы ваш садху посетил Каушамби.

— Биндусара? Зачем?

Новый император, казалось, слегка вздрогнул.

— Недостаточно перерезать глотки Махаведе. Поколениями они были ядом для Индии. Думаю, нам нужно подумать о противоядии.

Это было единственное, что в тот день удивило Рао. Он никогда — ни разу — не предполагал, что новый император малва может быть по-настоящему мудрым.

— Я не возражаю. Но я не могу говорить за Биндусару. Он садху, знаете ли. Упрямый, как и все настоящие.

— Да. Потому я его и хочу.

Рао снова кивнул и пошел прочь.

Значит, гораздо больше, чем просто приятно.

Конечно, от этого станет и менее просто. Но Рао никогда и не ожидал, что вселенная будет простой. По правде говоря, он этого и не хотел. С излишней легкостью приходит мягкость, а с мягкостью — гниль.

* * *

Ему потребовалось время, чтобы вернуться. Во-первых, потому что ему пришлось успокоить несколько разгоряченных и нервных отрядов своей армии. Солдатам всегда трудно сдерживаться, видя, как враг, казалось бы, в замешательстве.

С этим он справился довольно легко. Несколько окриков и жестов сделали свое дело. Положение Рао, в конце концов, было неоспоримо.

Больше времени ушло на то, чтобы собрать брошенное оружие и доспехи. Его и не тянуло пренебречь этим делом. По правде говоря, он даже не думал об этом. Легенда или нет, супруг императрицы или нет, Рагунат Рао был маратхом до мозга костей. Как и все горцы мира, они были народом бережливым.

* * *

В конце концов, однако, он вернулся к хауде и посмотрел на свою любимую жену.

— Видишь? — потребовал он ответа.

— Я ни на миг в тебе не сомневалась, муж мой, — солгала она.

Железный Треугольник

На пристани Анну никто не встречал, когда она прибыла в Железный Треугольник. Лишь небольшая группа людей поспешно выбежала из бункера, чтобы поймать брошенные с «Победительницы» и баржи швартовы.

Она была немного удивлена. Не раздосадована, просто…

Удивлена.

Менандр, казалось, все понял.

— В последнее время мы делаем это как можно быстрее, — извиняющимся тоном объяснил он. — У малва в тростниках прячутся наблюдатели, и они часто обстреливают нас ракетами, когда прибывает конвой.

Словно в подтверждение его слов, Анна услышала слабый звук с севера. Смутно напоминающий шипение змеи. Подняв голову, она увидела несколько ракет, взмывающих в небо.

Через мгновение она с удивлением поняла, как далеко они.

— Я не знала, что они такие большие.

— Им приходится. Их запускают с позиций малва, в милях к северу. Сначала наблюдатели стреляли маленькими из тростников. Но для них это чистое самоубийство. Даже малва через некоторое время от этого отказались.

Не зная, стоит ли ей беспокоиться, Анна наблюдала, как ракеты поднимаются все выше в небо.

— Они летят в нашу сторону, девочка, — грубо сказал Иллус. Он указал на низкий бункер, к которому их подтягивали. Крыша бункера была ровно такой высоты, чтобы под ней могла пройти «Победительница». — Мне будет спокойнее, если ты перейдешь на нос. Он первым доберется до укрытия.

— Да. Полагаю. — Анна подобрала тяжелые юбки и двинулась вперед. Иллус последовал за ней, а Абдул помогал хромающему Коттомену. За ними шли четверо мальчишек.

Оглянувшись, она увидела, что Менандр остался на своем месте. Он все еще следил за ракетами. По его явному отсутствию беспокойства она поняла, что они, должно быть, уходят в сторону.

— Не стой, девочка, — прорычал Иллус. — Да, эти чертовы штуки бьют куда попало. Но иногда все же попадают, а у такой большой ракеты наверняка чудовищная боеголовка.

Она не стала спорить. В конце концов, Иллус обычно шел ей навстречу, а это было его дело.

И все же мысли ее были поглощены приближающимся свистом ракет. Из-за этого, а также из-за густого мрака надвигающегося бункера и необходимости смотреть под ноги на загроможденной палубе, она совершенно не ожидала, что грянут фанфары.

Это случилось, как только нос корабля вошел под навес корабельного дока.

Трубачи, целая орава, и еще большие барабаны. Она не очень-то разбиралась в трубачах. Это был почти исключительно военный инструмент.

— Ох, — вымолвила она. — Ох.

Иллус ухмылялся до ушей.

— А я уж было засомневался. Глупо, конечно. Когда имеешь дело с генералом.

* * *

К тому времени, как фанфары смолкли и нос корабля мягко ткнулся в причал внутри бункера, Анна подумала, что, кажется, глохнет. Трубачи играли громко. Особенно когда звук отражался от такого низкого потолка.

Даже приветственные крики солдат казались приглушенными. Конечно, это было не так. Не при таком их количестве. Особенно когда они вдобавок принялись колотить рукоятями мечей по щитам.

Этот воинский салют ошеломил ее почти так же, как и трубы.

Она взглянула на Иллуса. У него было странное выражение лица. Какое-то яростное удовлетворение.

— Они всегда так делают? — спросила она, почти выкрикивая слова.

Он покачал головой. В этом жесте тоже сквозило удовлетворение.

— Нет, девочка. Они почти никогда так не делают.

* * *

Когда она увидела первого человека, поднявшегося по сходням, Анна снова была поражена. Она уже достаточно изучила римскую форму и знаки различия, чтобы понять: это, должно быть, Велисарий. Но она представляла его совсем не таким. То, что он был высок и широкоплеч, вполне соответствовало ее образу. Но остальное…

Она прочла все труды Макремболитиссы и знала о генерале очень много. Несмотря на эти знания — или, возможно, из-за них — она представляла себе эдакого современного Нестора. Мудрого, по-своему сурового; конечно, не старого — умом она понимала, что он молод, — но все же какого-то зрелого. Возможно, с проседью в волосах.

Она уж точно никогда не думала, что он окажется таким красивым. И таким молодым для всего, что он совершил.

Наконец, когда он приблизился, она нашла зацепку. То, что соответствовало написанному.

Улыбка у генерала была кривая. Она всегда думала, что это просто поэтическая вольность Макремболитиссы.

О чем она и сказала.

Велисарий улыбнулся еще кривее.

— Мне говорили. Добро пожаловать в Железный Треугольник, госпожа Саронит.

* * *

Генерал проводил ее с «Победительницы». Впрочем, Анна с облегчением отметила, что он не предложил ей руки. Держась за длинные, оборванные юбки обеими руками, она имела куда меньше шансов споткнуться.

Ей пришлось так сосредоточиться на этой задаче, что она почти не смотрела по сторонам.

Они ступили на относительно безопасную поверхность причала.

— Госпожа Саронит, — сказал генерал, — ваш муж.

Она вскинула голову, снова пораженная.

— Ох, — вымолвила она. — Ох.

И тут случилось самое поразительное за весь этот день. Впервые за много лет Анна так смутилась, что не могла вымолвить ни слова.

* * *

— Условия не ахти, — извиняющимся тоном сказал Калоподий.

Анна обвела взглядом внутреннее убранство маленького бункера, где жил Калоподий. Где теперь предстояло жить и ей. Она не преминула заметить все эти мелкие штрихи — яркие, веселые салфетки, распятие, даже несколько туземных поделок, — а также относительную чистоту помещения. Но…

Нет, условия и впрямь были не ахти. В конце концов, это была просто большая яма в земле, перекрытая бревнами и засыпанная землей.

— Все в порядке, — сказала она. — Это не проблема.

Она повернулась и уставилась на него. Ее муж, некогда красивый юноша, теперь стал чудовищно уродливым мужчиной. Пустые глазницы она, конечно, ожидала увидеть. Но даже после всей той кровавой бойни, что она повидала с тех пор, как покинула Константинополь, ей и в голову не приходило, что минометный снаряд сделает с остальным его лицом.

Глупо, конечно. Словно осколки станут подчиняться законам поэзии и пронзят глаза так же аккуратно, как игла богини-ткачихи. Верхняя половина его лица была полностью разрушена. Нижняя осталась относительно невредимой, если не считать одного шрама вдоль правой челюсти и другой, похожей на вмятину, отметины на левой щеке.

Зато его рот и губы остались такими, какими она их смутно помнила. Красивый рот, решила она, впервые это заметив.

— Все в порядке, — повторила она. — Это не проблема.

Мгновением позже в бункер вошли Иллус и Абдул, втаскивая ее багаж. То, что от него осталось. Пока они не ушли, Анна и Калоподий молчали. Затем он очень тихо сказал:

— Я не понимаю, зачем ты приехала.

Анна попыталась вспомнить ответ. Это было трудно. И, вероятно, в любом случае невозможно объяснить. «Я хотела развода, наверное…» казалось… странным. Еще более странным, хотя и более близким к истине, было бы: «…или хотя бы притащить тебя обратно, чтобы ты разделил со мной руины моей собственной жизни».

— Теперь это неважно. Я здесь. И я останусь.

Впервые с тех пор, как она воссоединилась с мужем, он улыбнулся. Анна поняла, что никогда раньше не видела, как он по-настоящему улыбается. По крайней мере, с выражением, которое было бы чем-то большим, чем простая вежливость.

Он неуверенно протянул руку, и она шагнула к нему. Рука, нащупывая, коснулась ее ребер.

— Боже правый, Анна! — выдохнул он. — Как ты можешь носить такое в здешнем климате? Ты же в поту утонешь.

Анна попыталась сдержать смех; а потом, наконец осознав, где она, перестала пытаться. Даже в самых надменных аристократических кругах Константинополя женщине дозволялось смеяться в присутствии мужа.

Когда она закончила — смех, пожалуй, был немного истерическим, — Калоподий покачал головой.

— Первым делом надо достать тебе сари. Я не могу допустить, чтобы моя жена умерла от теплового удара.

* * *

Калоподий немедленно перешел от слов к делу. Несколько слов его адъютанту Луке, и, гораздо раньше, чем Анна ожидала, в бункер набилась настоящая орда пенджабцев из соседнего городка.

Некоторые из них действительно были по делу, притащив кипы одежды ей на примерку. Большинство же, как она наконец поняла, просто хотели на нее поглазеть.

Конечно, пока она переодевалась, всех из бункера выгнали — за исключением двух местных женщин, чья экспертная помощь ей потребовалась, пока она не освоила секреты чужеземных нарядов. Но как только женщины объявили, что она одета подобающим образом, толпу поклонников впустили обратно.

В конце концов, через некоторое время Анна сочла необходимым покинуть бункер и продемонстрировать свою новую одежду снаружи, где каждый мог хорошенько рассмотреть ее новый облик. К ее удивлению, на этом настоял муж.

— Ты прекрасна, — сказал он ей, — и я хочу, чтобы все это знали.

Она чуть было не спросила, откуда слепой может это знать, но он предвосхитил вопрос легкой улыбкой.

— Ты думала, я забуду?

* * *

Но позже, той же ночью, он признался в правде. Они лежали рядом, скованно, все еще полностью одетые, на тюфяке в углу бункера, где спал Калоподий.

— Если честно, я не очень хорошо помню, как ты выглядишь.

Анна на мгновение задумалась. Затем:

— Я и сама себя толком не помню.

— Хотел бы я тебя видеть, — прошептал он.

— Это неважно. — Она взяла его руку и положила себе на обнаженный живот. Кожа упивалась обретенной прохладой. Она же, напротив, упивалась его прикосновением. И не находила странным, что ей это приятно.

— Почувствуй.

* * *

Сначала его рука была нежной. И, в общем-то, не переставала быть таковой, несмотря на всю последовавшую страсть. Когда все закончилось, Анна снова была вся в поту. Но ее это нисколько не смущало. Без тяжелой, подобающей ткани, что скрывала ее — да и вообще без всего, кроме руки Калоподия, — пот высох довольно быстро. И это тоже было великим наслаждением.

— Предупреждаю, — прошептала она ему на ухо. — Мы больше не в Константинополе. И долго не будем, если вообще вернемся. Так что если я застукаю тебя с куртизанкой, то сварю заживо.

— У меня и в мыслях не было! — заверил он ее. И даже поверил, что это правда.

Барода

Пока они сходили по трапу со своего корабля на пристань Бароды, где их ожидала толпа, Усанас лукаво улыбнулся Антонине.

— Крепись. Я понимаю, для тебя это шок — не быть самой знаменитой женщиной в округе.

Антонина фыркнула.

— Откровенно говоря, это облегчение. Пусть посплетничают о ком-нибудь другом.

Усанас покачал головой.

— Поскольку другая женщина, о которой идет речь, — святая и образец добродетели, твоя собственная дурная слава лишь ярче проступит на контрасте. Сплетни будут еще злее. Особенно…

Он выпятил грудь. Грудь, которая и без того не нуждалась в выпячивании, настолько очевидно мускулистой она была под броскими, но скудными аксумскими регалиями.

— …особенно учитывая, что ты прибываешь в компании такого великолепного мужчины.

Все это время он сохранял на лице торжественное выражение. Когда они приблизились к толпе знати на пристани, выражение стало и вовсе заупокойным. Он склонил к ней голову, бормоча:

— Не пройдет и дня, как по городу поползут слухи об оргии, которую ты устроила на корабле, едва отчалив от Адулиса.

— Нелепость. — Она слегка приподняла подбородок, чтобы придать себе более достойный вид. — Та же самая репутация меня и защитит. Все знают, что если бы я устроила оргию, ты бы в первую очередь не смог сойти с этого корабля на своих ногах. «Великолепный мужчина». Ха. Слабáки вы все.

Они почти сошли на причал. В первом ряду толпы стояли римские чиновники, персидские вельможи и аксумские военачальники. Весьма августейшее собрание, надо сказать. Поэтому следующие слова Антонина произнесла почти шепотом:

— Спору нет, будь у нас на корабле жеребцы или быки, у меня были бы неприятности. Но мы их не брали.

Она едва удержалась, чтобы не показать ему язык. Взять верх над Усанасом в подобной перепалке было своего рода достижением.

* * *

Последующие церемонии были обычной утомительной тягомотиной. К счастью, Антонину избавили от худшей ее части благодаря Фотию и Тахмине. Их собственное перемещение с корабля на причал не свелось к простой прогулке по трапу. Римские чиновники и персидские гранды соревновались друг с другом, кто изготовит для этого самые абсурдно вычурные паланкины.

* * *

— Я боялся, что трап рухнет под таким весом, — признался ей позже Фотий. — Тахмина — ты видела ту идиотскую штуковину, в которой ее унесли? — была просто в ужасе.

* * *

Самой интересной частью дня, как ни парадоксально, стала экскурсия по новому госпиталю. Тому самому, что основала Жена.

На самом деле он не был ее. Анна Саронит, возможно, и была достаточно богата — во всяком случае, ее муж Калоподий, — чтобы заказать постройку совершенно нового госпиталя. Но она просто не пробыла в Бароде достаточно долго, прежде чем отправиться в плавание вверх по Инду.

Однако, насколько Антонина могла судить, это, казалось, не имело значения. Молодая римская аристократка обрушилась на существующий госпиталь, словно муссон. Оставив после себя немало обломков, как это делает муссон. Но — тоже как муссон — оставив позади более зеленую землю. Землю с жизнью, где была смерть.

— Я впечатлен, — признался Усанас. На этот раз совершенно без шуток. — Не думал, что даже император Ирана со всеми своими палачами смог бы смести столько глупости и халатности. Во всяком случае, за такое короткое время.

Антонина взглянула на стоявшего неподалеку члена Службы Жены, который торжественно застыл в дверях следующей палаты. Несмотря на фиолетовую форму, на «медбрата» он походил примерно так же, как вышибала в таверне на «билетера».

— Она знала один трюк, — пробормотала Антонина. — Я даже немного польщена.

Усанас склонил голову набок.

— Разве ты не видишь? Она создала Службу по образцу госпитальеров. Только так и можно провернуть подобное. Люди просто обойдут постановления чиновников. Гораздо труднее обойти предписания военизированного массового ордена.

— Вы совершенно правы, — раздался голос сзади. Повернув голову, Антонина увидела начальника Службы в Бароде. Псой, кажется, его звали. Она и не подозревала, что он следует за ними достаточно близко, чтобы подслушать.

— Совершенно правы, — повторил он. — Она сказала мне, что почерпнула эту идею, прочитав отчет Ирины Макремболитиссы о ваших подвигах в Александрии.

Антонина усмехнулась.

— Байки Ирины, вы хотели сказать. Она уже давно покинула Александрию и была на пути в Индию, когда все это произошло. Тот отчет она написала уже постфактум, основываясь на слухах.

— На твоих слухах, что еще хуже, — хмыкнул Усанас. — Рассказанных ей во время одной из ваших скандальных попоек.

Он снова окинул взглядом палату, прежде чем они перешли в следующую. Эта была отведена для мужчин, восстанавливающихся после ампутации нижних конечностей, тогда как та, через которую они прошли ранее, предназначалась для тех, кто перенес более тяжелые травмы. Суровый практицизм Жены был очевиден даже в новой планировке госпиталя. Сортировка, везде и во всем. Отчасти для того, чтобы больные не заражали тех, кто был просто ранен. Но в основном потому, что Жена смирилась с тем, что некоторые умрут, но не видела причин, по которым другие должны были умирать без нужды.

В былые времена в госпиталях людей просто сваливали туда, где было место, без всякой предусмотрительности, словно ветер, сгоняющий листья к забору. В таких беспорядочных кучах человек с простой ампутацией мог умереть от пренебрежения лишь потому, что находился в палате, где большинство и так умирало.

Прихрамывая, подошел Агафий. Он отстал, чтобы на собственном примере заверить одного из солдат, что деревянные ноги, конечно, неудобны, но совокуплению серьезно не мешают. Если их снять, разумеется.

— Ужас, — пробормотал он. — Слава богу, Судаба осталась во дворце и не видела этого.

Антонина приподняла бровь.

— Она никогда не казалась мне особенно брезгливой.

— Она и не брезглива. — Агафий мрачно оглядел палату. — Вот это-то меня и беспокоит. Ее и так уже трудно контролировать. А как только она встретит эту проклятую «Жену»…

Мрачный взгляд переместился на Антонину.

— Я виню в основном тебя. Тебя и эту чертову Макремболитиссу. Не будь твоего примера — а ее и того хуже! — ничего бы этого не было.

— Людям спасают жизни, — мягко заметил Усанас.

Мрачный взгляд не дрогнул.

— Какая разница? Все люди рано или поздно умирают. Но в старые добрые времена, сколько бы лет нам ни было отпущено, нам не приходилось тратить половину из них на споры с бабами. Это твоя вина, Антонина.

* * *

Тем вечером за ужином во дворце, который предоставили в их распоряжение на время короткого пребывания в Бароде, Антонина пересказывала дневные события тем, кто остался.

Судабу официальные церемонии не интересовали. Будь она девушкой, чей отец был всего лишь дехканом, возможно, и заинтересовали бы. Но как молодая женщина, вот уже почти два года замужем за высшим римским чиновником в Месопотамии и посетившая больше официальных церемоний, чем могла припомнить, она не испытывала к ним ни малейшего интереса.

Что ее интересовало — и весьма подробно — так это госпиталь.

— Не могу дождаться встречи с этой женщиной, — сказала она.

Антонина улыбнулась Агафию.

— Ой, перестань сверлить взглядом жаркое. Оно и так уже пережарено.

— Твоя вина, повторяю.

* * *

Странно, право, какое утешение находил конюх в присутствии гигантского римского солдата. При любых других обстоятельствах этот человек — Анастасий, кажется, его звали — привел бы его в ужас. Конюх был бенгальцем. Несмотря на годы, прожитые в Каушамби, он так и не привык к размерам западных варваров. Йетайцы были еще куда ни шло. Но ни один йетаец, которого видел конюх, не был таким огромным и могучим на вид, как этот римлянин.

Анастасий все еще пугал конюха. Но поскольку он был куда менее ужасен, чем его спутник, конюх почти с облегчением принимал его присутствие. Ему нравилось воображать, что гигант сдержит другого — Валентина, как его звали, еще одно из этих причудливых западных имен, — в том слишком вероятном случае, если тот вернется к своей хищной натуре, которой он так явно обладал.

— Перестань издеваться над беднягой, Валентин, — пророкотал гигант.

— Я не издеваюсь. Я просто излагаю факты.

Конюх избегал их взглядов. Сидя на корточках на полу одной из своих конюшен и уставившись в землю, он проскулил:

— Зачем я только на это согласился?

— Зачем? — Тот, кого звали Валентин, наклонился и небрежно сплюнул на землю. Он стоял, не приседая, прислонившись к соседнему стойлу. — Четыре причины. Первая: ты по глупости своей несколько лет назад попался на глаза кому-то могущественному, когда тот здесь проезжал, и впечатлил его своей сметкой и безупречным нравом. Идиот. Тебе сколько — под пятьдесят? И ты до сих пор не усвоил, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным?

Конюх снова всхлипнул.

— Я не знал, кто он.

— Тогда ты еще глупее. Вторая причина: эта конюшня находится на нужном расстоянии. Достаточно близко, чтобы мы могли до нее докопаться, и достаточно далеко, чтобы никто не связал ее с дворцом, когда мы взорвем туннель. Она даже более или менее в правильном направлении — в сторону от реки.

Он снова сплюнул.

— Это просто не повезло. А вот следующие две причины — уже твоя вина. Начнем с того, что ты оказался достаточно жадным, чтобы взять наши деньги.

Теперь всхлип получился значительно громче.

— Вы же не объяснили, что именно собираетесь делать, — запротестовал он.

— А ты и не спрашивал, верно? Говорю же, слишком жадный.

Римлянин с лицом ласки замолчал, его взгляд лениво блуждал в полумраке конюшни.

Конюх надеялся, что он не продолжит объяснение.

Но он, конечно, продолжил.

— Четвертая и последняя причина: если ты не сделаешь, что велено, я тебя убью. Потом я убью всю твою семью, предварительно изнасиловав жену, дочерей и племянниц. Мать твоя слишком стара, а у сестры воняет изо рта. Младенца я оставлю напоследок. Он, похоже, нежный, а баранина мне уже приелась.

Гигант закатил глаза.

— О, ради всего святого, Валентин!

Он присел на корточки рядом с конюхом и положил огромную руку ему на тощее плечо. Затем дружелюбно и ободряюще улыбнулся.

— Он врет, — заверил он конюха. — Валентин не станет насиловать женщин, прежде чем убить. А младенцу он просто перережет глотку.

Конюх ему поверил. Самым безумным было то, что он и впрямь счел это облегчением.

— А в чем тут моя вина? — заныл тот.

Валентин одарил его своей жуткой улыбкой ласки.

— Ты не родился достаточно большим, крутым и злобным, чтобы дать отпор таким, как я, и недостаточно богатым, чтобы нанять для этого небольшую армию. Может, в следующей жизни будешь не таким беспечным.

* * *

На обратном пути Валентин и Анастасий провели в туннеле несколько часов, все проверяя и осматривая.

Точнее, Анастасий делал вид, что проверяет балки и крепления, в то время как Валентин сверлил бихарских шахтеров и оставшихся с ними стражников-йетайцев тем своим ровным, темным взглядом, который мог бы запугать и демона. В конце концов, ни Валентин, ни Анастасий не были шахтерами, так что они понятия не имели, на что смотреть. Да, у них был значительный опыт осадных работ — и в обороне, и в нападении, — но ни один из них никогда не был сапером. Это была работа для специалистов, а катафракты таким обычно не занимались.

— Не обращайте на него внимания, — заверил шахтеров Анастасий. — Он просто любит поддерживать форму.

Пригнувшись из-за низкого потолка, Анастасий уперся руками в колени и улыбнулся главному шахтеру.

— По-моему, выглядит неплохо. Но нам не нужно, чтобы было слишком хорошо. Там три изгиба, которые нам могут понадобиться, и все три должны обрушиться, если мы взорвем заряды. Обрушиться на десятки ярдов. Нам не поможет, если завалит всего пару футов. Малва тоже умеют копать.

Бросив быстрый, нервный взгляд на Валентина, бихарец энергично закивал.

— Не проблема! Не проблема! Смотрите сюда! — Он подскочил к одной из ближайших деревянных опор, поддерживающих потолок, и принялся тыкать в нее пальцем. Здесь, там — казалось, повсюду.

— Видите, как установлены клинья? Заряды их все выбьют. Без клиньев все рухнет. Мы и все изгибы сделали глубоко. Глубже, чем остальные туннели. С таким весом земли над ними — особенно первый изгиб, у реки, со всей этой илистой почвой, — они точно обвалятся.

Анастасий слегка повернулся, чтобы посмотреть на Валентина.

— По-моему, неплохо. У тебя есть какие-то претензии?

Валентин тоже стоял в полуприседе, хотя в его случае он опирался задом на одну из опор, а не упирался руками в колени. Он был не так высок, как Анастасий, но все равно слишком высок, чтобы выпрямиться в низком туннеле. Даже невысоким бихарским шахтерам приходилось немного сутулиться.

— Да не особо, — сказал он, — не считая общего принципа, что что-нибудь обязательно пойдет наперекосяк. — Он слегка кивнул шахтеру. — Не то чтобы я ему и его людям не доверяю. Если ничего не выйдет, они станут покойниками вместе с нами.

Шахтер закивал, раз, наверное, десять.

— Да! Да! А если получится, мы получим свободу и большую премию. Госпожа обещала. И… э-э…

Он не договорил, так как это было немного неловко. Важнее было то, что Валентин подтвердил обещание госпожи, причем глядя им в лицо. При всем том, что он пугал шахтеров — а йетайцев, вероятно, еще больше, — было в нем что-то странное, что заставляло их всех ему доверять. Такому убийце, в конце концов, не было нужды опускаться до мелкого предательства.

Схватка Раджива с тремя предателями укрепила репутацию Валентина среди этих людей. Особенно среди йетайцев, которые и сами были опытными воинами. «Мангуст» мог быть легендой, раздутой и преувеличенной, как это часто бывает с легендами. Но человек, настолько смертоносный, что мог обучить тринадцатилетнего мальчика убить трех наемников — да еще и самодельным оружием, — был живой, дышащей человеческой коброй среди них.

Анастасия они тоже боялись. Но при всем его росте, силе и знании, что он опытный боец, у него не было той же темной ауры. Скорее, подобно конюху, они находили его присутствие рядом с Валентином своего рода облегчением.

Кроме того, была и надежда, а не только страх. Свобода и достаточно денег, чтобы хорошо устроиться, — для рабов-шахтеров. Для йетайцев, оставшихся верными, — шанс попасть в императорскую гвардию со всеми ее льготами и привилегиями.

Это, конечно, при условии, что план сработает. К этому времени все они уже знали суть дела, так как больше не было смысла пытаться что-либо скрывать. Но если не сработает, они все равно покойники. Так почему бы не помечтать?

* * *

Когда вечером оба катафракта вернулись во дворец и доложили госпоже Дамодаре, она высказала некоторые сомнения.

— Все это так рискованно. Мы полагаемся на верность человека, которого совсем не знаем, лишь из-за сообщения, присланного нашим врагом.

Анастасий пожал плечами.

— Я встречался с Холкаром. Довольно хорошо его знаю, на самом деле. Не думаю, что он стал бы мудрить в таком деле. Если он ручается за характер конюха, думаю, мы можем ему доверять. Не забывайте, что на кону и жизнь дочерей Холкара.

Валентин собрался было сплюнуть на пол. Но, вспомнив, где находится, сглотнул.

— Кроме того, мы не доверяем конюху. Я ему угрожаю. Большая разница.

Госпожа Дамодара неодобрительно покачала головой.

— Не стоит так на него давить. Он, в конце концов, кажется хорошим человеком.

— Ну и что? Когда все закончится, он так и останется хорошим человеком. Только он будет хорошим человеком, пользующимся благосклонностью нового императора, а не нищим конюхом без стоящих друзей. У него будет самая шикарная конюшня во всей Индии. Его главной головной болью станет, как уберечь от прислуги драгоценности, которыми усыпаны императорские седла и хауды.

Госпожа Дамодара тихо рассмеялась.

— Знаете, Валентин, я, кажется, никогда не встречала человека с вашим взглядом на жизнь. Даже не знаю, как это описать.

— До самой сути, — подсказал Валентин. Он мотнул большим пальцем в сторону своего огромного спутника. — Этот вот может разглагольствовать о Платоне и Аристотеле сколько влезет. Моя философия проста. Я скуп на мораль.

* * *

Позднее тем же вечером настала очередь Дхрувы отчитывать Валентина.

— Ты его опять балуешь!

Валентин посмотрел на младенца у себя на руках. Баджи ухмылялся ему, размахивая ручонками в поисках очередной сладости.

— Гу!

— Знаю. — Он помолчал, перетягивая палец с Баджи. — Хватка что надо. Из этого малого будет толк.

— Дай его мне, — настояла Дхрува. — Ему нужно есть настоящую еду. На одних сладостях не проживешь.

Передав ребенка, Валентин вздохнул.

— Знаю, что балую. Может, я так пытаюсь загладить вину.

— За что?

Он неопределенно махнул рукой.

— Не знаю. За себя.

Дхрува начала кормить ребенка.

— Глупости. Ты не так уж и плох.

Валентин усмехнулся.

— Ты одна из немногих, от кого я это слышу.

Она повела одним плечом — другое было занято ребенком у ее груди.

— Большинству людей не довелось быть рабынями-маратхами в борделях малва.

Она произнесла это почти безмятежно. Помолчав, она подняла на него глаза.

— Я никогда не спрашивала. Тебя это беспокоит?

— Нет. Как я и сказал госпоже Дамодаре, с меня вся шелуха слетела.

Она кивнула и снова посмотрела на Баджи.

— Да. Должно быть, ты сделал что-то хорошее в прошлой жизни.

Валентин некоторое время наблюдал за ней.

— Похоже, и вправду сделал.

Бхаруч

Солдаты на стенах были так возбуждены, что даже не пытались сохранять строй. Чем ближе армия господина Дамодары подходила к воротам Бхаруча, тем сильнее они волновались. Теперь большинство из них уже вовсю кричали.

Солдаты малва ненавидели службу в Великой Стране. Война с маратхами была жестокой. Но теперь, казалось, она наконец-то закончилась.

— Великая победа, не иначе, — заметил Торамана, обращаясь к Нанде Лалу. — Поглядите на эти шкуры! Десятки. Та, что на копье Раны Шанги, должно быть, Рагуната Рао.

Нанда Лал прищурился, вглядываясь вдаль.

— Да, вероятно…

До чего же досадно! У правильно подготовленной шкуры все отверстия зашивают, чтобы ее можно было надуть воздухом. Такая, упругая и раздутая, она весело колышется на ветру, словно бумажный фонарик. И что лучше всего — можно различить черты лица. Грубо искаженные, конечно, но все же достаточно узнаваемые. Даже столько лет спустя лицо бывшего императора Андхры, висящее в большом пиршественном зале императорского дворца в Каушамби, было узнаваемо.

Эти же шкуры были вялыми и дряблыми. Просто содранные с людей лоскуты, трепещущие, словно ленты, и совершенно неузнаваемые. Ничего не поделаешь, конечно. Полевая армия вроде той, что у Дамодары, просто не приспособлена для такой тонкой работы. Сдирать кожу для солдата — дело привычное. А вот аккуратно шить — нет.

Само по себе это было неважно, лишь бы шкуры не были слишком повреждены. Когда их доставят в город, их можно будет спасти и переделать как следует. Нанда Лал был раздосадован лишь потому, что он был человеком, который любил знать, а не гадать.

Глава шпионов малва прищурился, разглядывая другие шкуры, висевшие на копьях в авангарде армии. Даже если женскую шкуру не надуть как следует, соски все равно должны быть заметны. Дамодара, Рана Шанга и передовые отряды были уже совсем близко. Ворота города уже начали открываться.

Торамана, видимо, заметил то же самое отсутствие.

— Шакунтала, должно быть, сбежала. Если она вообще там была.

Нанда Лал хмыкнул. Он был…

Не рад, осознал он.

Почему? Это ведь и впрямь была великая победа. Если среди этих шкур была и шкура Рагуната Рао — а чья еще могла висеть на копье самого Раны Шанги? — то восстание маратхов, бывшее незаживающей раной на теле малва, фактически подавлено. Без сомнения, мелкие и разрозненные отряды повстанцев продолжат сражаться. Но со смертью Рао и разгромом основной армии маратхов они вскоре выродятся в обычных бандитов. Не более чем мелкая неприятность.

Даже если предположить, что Шакунтала сбежала, это тоже не было большой проблемой. С разгромом ее восстания она просто станет одной из множества мелких самопровозглашенных правителей мира. В изгнании в Константинополе она не будет представлять угрозы ни для кого, кроме императорских горничных.

И, кто знает? Со временем, возможно, отряду убийц малва удастся проникнуть в римский императорский дворец, убить ее и вывезти труп. Быть может, придет день, когда и шкура Шакунталы повиснет под стропилами пиршественного зала Шандагупты, покачиваясь в дружеском ветерке от пирующих внизу, рядом со шкурами ее отца и матери.

И все же он не был рад. Определенно нет.

Смерть пары его телеграфистов беспокоила его, например. Это случилось два дня назад. На вид — обычная поножовщина в таверне. Очевидцы говорили, что мужчины в пьяной драке не поделили проститутку и порезали друг друга. Но…

Внезапный порыв ветра развернул шкуру, висевшую на копье Шанги. Впервые Нанда Лал смог ясно разглядеть лицо.

Он замер. Словно парализованный, всего на мгновение.

Торамана заметил то же самое. Будучи воином, а не шпионом, он среагировал быстрее.

— Предательство, — прошипел он. Меч, казалось, сам влетел ему в руку. — Господин, среди нас предатель.

— Да, — прорычал Нанда Лал. — Закрыть ворота! Позвать…

Боли, по сути, не было. Или, быть может, агония была столь велика, что разум отказывался ее воспринимать.

Нанда Лал уставился на меч, который Торамана вонзил ему в живот. Так глубоко, что, он знал, острие, должно быть, торчит из спины. Где-то в районе почки. Та часть его сознания, что принадлежала опытному палачу, спокойно сообщила: он покойник. Пронзено как минимум два или три жизненно важных органа.

Резким движением могучего запястья Торамана провернул меч, впуская воздух и нарушая присасывание. Затем, сжав левой рукой плечо Нанды Лала, выдернул клинок. Кровь хлынула потоком. Должно быть, перерезана как минимум одна артерия.

Это было больно. Но все, что мог сделать Нанда Лал, — это ахнуть. Он все еще казался парализованным.

Самым несправедливым, подумал он, было то, что Торамана отступил так ловко, что на его тунику и доспехи попало лишь несколько капель крови.

Нанда Лал видел, как меч взметнулся для могучего удара. Но не мог пошевелиться. Мог лишь зажимать огромную рану в животе.

— Твоей головы хватит, — сказал Торамана. Он развернул меч и опустил его.

* * *

Шанга наблюдал из-под края шлема. В тот миг, когда он увидел удар Тораманы, он пришпорил коня. Мгновением позже двести раджпутов, следовавших за ним, сделали то же самое.

К тому времени, как они достигли теперь уже распахнутых ворот, они неслись во весь опор. Дюжина солдат малва, открывавших ворота, уставились на них с разинутыми ртами.

Ненадолго. Сотни боевых коней, несущихся галопом всего в нескольких ярдах, — зрелище поистине ужасающее. Даже для солдат, готовых к атаке, с пиками в руках. Эти же гарнизонные солдаты, ожидавшие лишь праздника, не придумали ничего лучше, как броситься в стороны.

* * *

К этому моменту Торамана уже приводил в чувство свои отряды йетайцев. Они были застигнуты врасплох не меньше других, поскольку он никого из них не посвятил в свои планы.

Но это не имело значения, как он и предполагал. Растерянные люди — особенно солдаты — инстинктивно ищут указаний у ближайшего начальника. А поскольку Нанда Лал был мертв — многие из них видели убийство, — таким начальником был…

Что ж, Торамана. Командир всего гарнизона.

И господин Дамодара, конечно. Го́птри Декана, которого они уже видели въезжающим в ворота вслед за Раной Шангой и передовыми раджпутами.

— Измена! — взревел Торамана, стоя на крепостной стене, где солдаты могли его хорошо видеть. — Нанда Лал замышлял измену! Убийство господина Дамодары!

Он указал мечом на фигуру въезжавшего в город Дамодары.

— Все к гоптри! Защитить его от убийц!

В ответ господин Дамодара махнул рукой. Жест получился на удивление бодрым. Затем, повернувшись в седле, он отдал Торамане нечто вроде салюта.

* * *

Больше ничего и не потребовалось. Солдаты все еще ничего не понимали, йетайцы — не меньше остальных. Но замешательство лишь усиливало их готовность беспрекословно подчиняться.

Да и почему бы и нет? Годами для этой армии настоящими командирами были такие воины, как Дамодара. Торамана — для йетайцев, Шанга — для раджпутов.

Нанда Лал был всего лишь таинственной и неприятной фигурой из далекого Каушамби. Никому не известным и не слишком любимым. И пусть он внушал некоторый страх, но был не таким уж и грозным в сравнении с полководцами, которые когда-то побеждали в бою даже Велисария.

Реакция двух йетайских солдат была типичной. Обнажив меч, один из них рыкнул на стоявший неподалеку отряд регулярных войск.

— Слыхали, поросята?! Рассредоточиться! Искать убийц!

Пока отряд спешил подчиниться, товарищ йетайца наклонился и полушепотом спросил:

— Как думаешь…

— Да какая к черту разница? — прошипел первый йетаец.

Он ткнул мечом в сторону далекого тела Нанды Лала. Обезглавленный труп распластался у края парапета. К этому времени кровь почти вся вытекла из шеи, оставив внизу на земле целую лужу.

— Если тебе так интересно, пойди у него спроси.

Другой йетаец уставился на труп. Затем — на голову, лежавшую в нескольких ярдах от стены. Ударившись о землю, она дважды подпрыгнула, а затем покатилась.

Он тоже выхватил меч и высоко его поднял.

— Да здравствует гоптри! Смерть предателям!

* * *

Некоторое время спустя, убедившись, что город под контролем, Торамана вернулся к парапету и подобрал голову Нанды Лала. Стряхнув с нее грязь, он поднял ее.

— Слегка помята. Но сойдет.

Подошел Шанга.

— Господин Дамодара хочет провести свадьбу сегодня вечером, если возможно. Йетайцы вроде бы не колеблются, но свадьба скрепит дело.

— Да. И не только мой клан. Все. — Торамана продолжал любоваться головой. — Я сказал Индире быть готовой к быстрой свадьбе еще несколько дней назад. Ты же знаешь свою сестру.

Темные глаза Шанги с минуту изучали его.

— Да, знаю. Не думал, что ты ее знаешь так хорошо.

Торамана улыбнулся.

— Ничего неприличного! Не веришь — спроси у той толпы старух. Но в саду, знаешь ли, можно говорить не только о цветах и букашках. А она умна. Очень, очень умна.

— Да, это так. — Темные глаза переместились на отрубленную голову. — Я уважаю людей, которые держат слово. На кол?

Торамана покачал головой.

— Хлопотно это. Не забывай, сейчас гарам.

Шанга скривился.

— Мухи.

— Целые тучи. Похлеще тех старух. Думаю, прозрачной банки вполне хватит. — Командир йетайцев наконец опустил голову. — Я обещал, что он будет на свадьбе. Но не давал гарантий, что он сможет говорить невесте комплименты.

* * *

К закату Шанга убедился, что всех жрецов Махаведы и махамимамса в городе выследили и перебили. Возможно, горстка уцелевших и пряталась где-нибудь по углам. Бхаруч, в конце концов, был огромным городом.

Но он в этом сомневался — и точно знал, что, даже если такие и были, они все равно долго не протянут. Культ Махаведы так и не пустил корней в народные массы Индии. Да и не пытался, по правде говоря, завоевать хоть какую-то народную поддержку. Это была секта, полностью зависевшая от благосклонности сильных мира сего. Лишившись этой благосклонности — да еще и с такой жестокостью, — культ был беспомощен, как мышь в загоне с хищными птицами.

В большинстве случаев раджпутам даже не приходилось выслеживать жрецов и палачей. По меньшей мере треть населения все еще составляли маратхи. Большинство жителей, может, и не испытывали к ним такой же ненависти, но все равно их ненавидели. Единственным лицом, которое культ когда-либо обращал к городской бедноте, было лицо сборщика десятины. И лицо это было суровым и неумолимым. Большинство жрецов и махамимамса, павших от мечей раджпутов, были притащены к ним городской толпой.

* * *

Телеграфные и радиостанции были захвачены почти немедленно. О первых позаботились убийцы Аджатасутры вместе с телеграфистами, которых Нарсес уже успел подкупить.

Командир отряда йетайцев, охранявшего радиостанцию, не был посвящен в планы Тораманы. Но генерал йетайцев тщательно выбирал этого человека. Он был умен и честолюбив. Ему не понадобилось и тридцати секунд, чтобы понять, куда дует новый ветер, и что дует он с силой муссона. К тому времени, как Торамана и Дамодара добрались до радиостанции, все операторы были арестованы и содержались в пустой комнате во дворце.

Дамодара оглядел их. Сбившись в кучу в углу, операторы сидели на корточках и избегали его взгляда. Несколько из них дрожали.

— Не пугайте их больше, — приказал он лейтенанту Тораманы. — И дайте им вдоволь еды и воды. К завтрашнему дню мне понадобится, чтобы хотя бы один из них был готов к сотрудничеству.

— Так точно, господин.

Дамодара одарил его бесстрастным взглядом. Лейтенанту — умный был человек — не понадобилось и полсекунды, чтобы вспомнить об объявлении.

— Так точно, император.

— Великолепно.

* * *

Свадьба прошла вполне гладко. Гораздо более гладко, чем опасался Шанга, учитывая поспешность приготовлений.

Не такая уж и поспешность, как он наконец понял. Его сестра твердо взяла все в свои руки, сметая протесты старух, ожидавших традиционной раджпутской свадьбы. В течение часа Шанге стало очевидно, что они с Тораманой, должно быть, спланировали и это.

Он понял, что больше никогда не будет думать о прогулках в саду как прежде, и невесело усмехнулся.

Церемония была гибридной. Наполовину раджпутская, наполовину йетайская, и обе половины — урезанные донельзя.

Но этого было достаточно. Более чем достаточно.

— Не так ли? — спросил он у головы в стеклянной банке.

* * *

Мнение Нанды Лала осталось невысказанным, но Шанга был совершенно уверен, что тот был бы в высшей степени недоволен. Династия малва удерживала власть, помимо прочего, всегда сохраняя четкую и ясную границу между раджпутами и йетайцами. Это позволяло, в случае необходимости, стравливать одних с другими.

Правда, под давлением римского наступления малва начали ослаблять это разделение. В конце концов, династия согласилась и на эту свадьбу. Но Шанга знал, что они никогда не собирались заходить в этом слишком далеко.

Дамодара же просто отбрасывал все это в сторону. Свое правление — по крайней мере, на первых порах — он собирался строить на самом древнем и простом методе. На поддержке армии. И для этого ему нужно было, чтобы два самых могущественных контингента в этой армии были связаны как можно теснее. Брак между Тораманой и Индирой станет лишь первым из многих.

Шанга понимал эту логику. При всем том, что разделяло раджпутов и йетайцев, у них было и много общего.

Две вещи в особенности.

Во-первых, оба были народами-воинами. Поэтому, что бы им ни не нравилось друг в друге — раджпутам грубость йетайцев, йетайцам — высокомерие раджпутов, — у них было и много того, чем можно было восхищаться.

Во-вторых, оба народа все еще прочно основывались на клановых узах и верности. То, что раджпуты окутывали это дело пеленой индуистского мистицизма и называли своих вождей «царями», было скорее иллюзией, чем правдой. Шанга с детства знал: поскреби блестящий раджпутский лоск, и обнаружатся явные следы их кочевого, центральноазиатского происхождения.

Клановые узы означали узы кровные. А те создавались браками. Через три поколения кланы раджпутов и йетайцев так перемешаются, что старые разделения станут невозможны.

Не то чтобы это исключало конфликты. Клановые войны могли быть не менее жестокими. Но это было не то, что могло разорвать северную Индию на части.

Методы малва определялись их целью мирового господства. Для Дамодары, отказавшегося от этих грандиозных амбиций, все остальное вытекало само собой. Он построит новую империю, которая не выйдет за пределы северной Индии. Но в этих границах — которые, в конце концов, все еще были огромны, — он выкует нечто гораздо более прочное и гибкое, чем все, что создавала династия до него.

Более прочным и гибким, если уж на то пошло, чем все, чего добились империи Маурьев или Гуптов. Шанга начинал подозревать, что когда-нибудь к имени Дамодары прибавится прозвище «Великий».

Впрочем, не при его жизни. Для этого он был слишком проницателен.

* * *

Не успела свадьба дойти и до середины, как Шанга понял, что пребывает в превосходном настроении. Он даже пустился в пляс.

— Хорошо, что я остановил поединок, — сказал ему потом Дамодара. — Этот чересчур умный маратхский разбойник наверняка бы настоял, чтобы в программу входило и состязание в танце.

Шанга скривился.

— О да. Мы бы потом собирали твои останки по всему двору. Кстати, о них… — Он огляделся. — Что стало с головой Нанды Лала?

— Мой шурин решил, что приличия были соблюдены самим его присутствием на свадьбе и нет нужды держать его на празднике. По-моему, он отдал ее мальчишкам-йетайцам. Для той их игры. Знаешь, той, где…

— О да. Из всех моих многочисленных кузенов, я, пожалуй, не любил его больше всех, за исключением Венандакатры. Хотя… Трудно, конечно, выбирать между Нандой Лалом и Шандагуптой. Это не та игра, где они собаками подбирают улетевшие мячи?

— Так точно, император.

— Великолепно.

Бхаруч

Ранним утром следующего дня Дамодара приказал Шанге встретиться с ним на радиостанции.

— Почему здесь, император? — спросил Шанга, едва прибыв. Комната была пуста, если не считать их двоих и диковинного оборудования. — Я думал, вы собирались использовать телеграф.

Дамодара выглядел несколько изможденным, словно плохо спал.

— Собирался, — сказал он, теребя подбородок. — Но я думал об этом почти всю ночь. И я думаю…

Его прервала небольшая суматоха у двери. Мгновением позже в комнату вошли два дородных йетайца, ведя между собой куда более тщедушного человечка. Они не столько вели его, сколько несли под мышки.

Оказавшись в комнате, они поставили его на ноги.

— Господин Торамана сказал, этого, император.

Дамодара кивнул.

— Тогда оставьте нас.

На мгновение йетайцы, казалось, опешили.

Дамодара улыбнулся, глядя на радиста. Тот был ростом чуть больше пяти футов и весил, должно быть, не более ста двадцати фунтов. В одной набедренной повязке было очевидно, что он еще и тщедушного сложения.

Дамодара щелкнул пальцами в сторону Шанги.

— Осмелюсь предположить, что в присутствии царя раджпутов этот отчаянный малый сдержит свои убийственные порывы.

Он одарил радиста обезоруживающей улыбкой.

— Я ведь прав?

Человек закивал, словно птичка, клюющая зерна.

— Вы не совершите покушения на мою жизнь?

Человек замотал головой так быстро, что она, казалось, задрожала.

— Я так и думал. — Он одарил двух стражников холодным взглядом, и те удалились.

Когда они ушли, Дамодара указал на стул перед сложным аппаратом.

— Садись, — приказал он.

Оператор сел.

— Есть ли код, который вы должны использовать при передаче?

Снова эта вибрирующая тряска головой.

— Я бы предпочел, чтобы вы говорили, любезный, — мягко произнес Дамодара.

Оператор сглотнул. Затем сумел прохрипеть:

— Нет, господин. Кода нет.

Шанга сурово нахмурился.

— Нет? Предупреждаю, не лги! Это бессмыслица…

— Но его нет, господин, — отчаянно запротестовал оператор. — Клянусь. Она…

Он осекся. Казалось, он вот-вот задохнется.

Дамодара вздохнул.

— Как я и подозревал. И опасался. — Он слегка наклонился вперед. — Мне нужна только правда. Эта «она». О ком ты говоришь?

Оператор уставился на него, его глаза были широко раскрыты от страха. Он больше походил на загнанного зверька, чем на что-либо еще.

— Ты говоришь о Великой Госпоже Сати, да?

Оператор снова сглотнул.

— Да, — прошептал он. — Но это должно было быть тайной. Я не должен…

Он снова осекся, на этот раз из-за вида и звука меча Шанги, выходящего из ножен. Царь раджпутов поднес лезвие к лицу мужчины. Так близко, что тому пришлось скосить глаза.

— Полагаю, у вас теперь есть куда более серьезные заботы, чем нарушение клятвы о молчании, — заметил Дамодара. — Говори.

Все еще косясь на клинок, мужчина заговорил тихо, но быстро.

— Все операторы это знают, господин. По крайней мере, мы. Не знаю насчет телеграфистов. Когда мы ведем передачи, на том конце всегда Великая Госпожа Сати. Лично. Она… она… она…

— Да, я знаю. Она ведьма. Демоница.

— Она такая, — простонал он. — Это было частью нашего обучения. Мы должны были провести с ней несколько минут. Она… она… она…

Осторожно обходя лезвие, он поднял дрожащую руку, чтобы вытереть лоб. Он обильно потел.

Дамодара выпрямился.

— Убери меч, Шанга. Он говорит правду.

Шанга повиновался. Лицо его окаменело. Как и Дамодара — а теперь, похоже, и этот ничтожный радист, — Шанга провел время наедине с одной из женщин династии, служившей сосудом для Линка. В его случае это была Великая Госпожа Холи. Но он знал, что разницы это не меняет.

Дамодара подошел к двери и открыл ее. Двое йетайцев стояли прямо за ней.

— Уведите оператора на время. Мне нужно поговорить с Шангой наедине. Но далеко не уводите. И позовите Нарсеса.

Оставшись одни, Дамодара сел в кресло. Он уставился на механизм, устройство которого едва понимал.

— Теперь ты понимаешь проблему. Она пришла ко мне среди ночи. Словно кошмар.

— Да, император.

* * *

Когда прибыл Нарсес и его ввели в курс дела, он покачал головой.

— Нет, я и понятия не имел. Они всегда держали радистов в строгой изоляции. Я смог подкупить большинство телеграфистов, но к этим ребятам даже близко подобраться не удалось. Поэтому мы с Тораманой и решили просто использовать их охрану из йетайцев, чтобы захватить радиостанцию.

Дамодара кивнул. Он и не думал, что Нарсес знал, иначе проницательный старый евнух давно бы увидел проблему. Весь их план только что пошел прахом.

Шанга, со своей стороны, кисло хмыкнул. Взгляд, который он бросил на Нарсеса, был еще кислее. Царь раджпутов все еще злился на римского предателя за то, как тот манипулировал ими всеми. Но после того, как он узнал от Нарсеса, что евнух получил от Шандагупты и Великой Госпожи Сати приказ убить его семью, его лютая ярость поутихла.

Он не сомневался, что евнух говорит правду. Первоисточником этого заговора был Линк, а Шанга встречал это чудовище. Описанный Нарсесом заговор был именно тем, что оно могло бы придумать. Его хладнокровие было недоступно пониманию ни змеи, ни ледника.

Нарсес впился взглядом в радиоаппаратуру.

— Может, мы могли бы просто использовать телеграф…

Но он уже сам качал головой, когда Дамодара прервал его.

— В этом нет смысла, — сказал новый император. — Линк будет ждать и радиосообщения. То, что прошлой ночью его не было, уже вызовет у него подозрения. Возможно, конечно, была гроза, хотя это и маловероятно в это время года. Две ночи подряд — невозможно. Он немедленно поймет, что что-то не так.

Евнух сделал глубокий, почти судорожный вздох.

— Проклятие. Мне и в голову не приходило, что она может лично принимать передачи.

Дамодара тяжело пожал плечами.

— В этом есть своя логика. Я всегда немного удивлялся, почему мы вкладываем столько сил в эти огромные радиовышки. Телеграф для большинства целей работает достаточно хорошо — и с ним меньше проблем с безопасностью. Теперь я знаю. Посмотри, где они: Каушамби, Пенджаб и здесь. Больше нигде.

— Мы в этом уверены? — спросил Шанга.

— Да, — прорычал Нарсес. — В этом я уверен. Они планируют еще две. Одну в Амаравати и одну в Тамралипти. Но они еще даже не начали их строить.

— В этом есть смысл, Шанга, — продолжил Дамодара. — Основная функция этих вышек — позволить Линку контролировать империю. Ну, не столько «контролировать», сколько быть уверенным, что началось восстание.

Нарсес все еще сверлил взглядом аппаратуру.

— Я уже однажды обвел эту вонючую суку вокруг пальца. Спорим, я смогу…

Слова замерли в воздухе.

— Не дури, старик, — пробормотал он, обращаясь столько же к себе, сколько и к остальным. — Во-первых, ты не умеешь пользоваться этой штуковиной. Даже если попытаешься научиться — за несколько часов? — обязательно что-нибудь напортачишь. Сука сразу поймет, что на том конце не один из ее операторов. И даже если бы ты смог, в прошлый раз ты не пытался ей лгать.

Шанга хмуро посмотрел на дверь.

— Если бы мы успокоили оператора… — Но, как и Нарсес, он тут же отверг собственный, едва родившийся план. — Невозможно. Он бы все равно чем-нибудь выдал свое волнение. Мы бы не заметили — и даже он сам, — но чудовище заметило бы.

Он провел пальцами по густым, все еще черным волосам.

— Да, это объясняет радиовышки. Телеграф теперь слишком распространен. Она никак не смогла бы лично отслеживать даже большинство передач, не говоря уже обо всех. Но с несколькими вышками, расположенными лишь в ключевых регионах империи, она может. И нет никакого способа — никакого — солгать ей. Этому, что одновременно и больше, и меньше человека.

Он умолк. Дамодара поднялся со стула и принялся мерить комнату шагами. Он тоже молчал.

* * *

Наконец Нарсес заговорил.

— Что ж, ничего не поделаешь. Мы все равно планировали начать поход вглубь страны завтра. Придется просто отправить телеграммы, что разразилась ужасная — и очень не по сезону — буря, и радио какое-то время работать не будет. Она, конечно, что-то заподозрит. Но с ее проблемами в Пенджабе, она не будет знать наверняка.

Он развел руками.

— Согласен, это даст нам не больше нескольких дней. Но это лучшее, что мы можем сделать.

Дамодара прекратил шагать.

— Нет.

Он подошел к аппарату, двигаясь почти с нетерпением.

— Твой человек Аджатасутра был прав. И тогда, и сейчас. Мы поступим как убийцы, а не как палачи. Быстро и смертоносно, при свете дня, а не растягивая удовольствие в подвале.

Нарсес нахмурился.

— О чем ты говоришь?

Шанга тоже хмурился. Внезапно его лоб разгладился, и он рявкнул смехом. И снова, со змеиным шипением, клинок выскользнул из ножен.

— Да! — взревел царь раджпутов. Он склонил меч перед Дамодарой в знак салюта. — Император малва! Истинный и чистый!

Нарсес переводил взгляд с одного на другого.

— Вы что, оба с ума сошли?

Дамодара одарил его бесстрастным взглядом.

— Ах. Прошу прощения. Ваше Величество, вы сошли с ума?

— Не думаю, — бодро ответил новый император. — А если и сошел, то винить в этом ты можешь только себя. Разве не ты, в конце концов, сказал мне, что в Индии есть еще одно радио?

Через секунду Нарсес вскочил на ноги.

— Да ты рехнулся, черт побери!

Взгляд, которым одарил его Шанга, был отнюдь не бесстрастным. Даже Нарсес немного съежился.

— Ах. Прошу прощения. Ваше Величество, осмелюсь предположить, что вам следует рассмотреть возможность того, что, когда предатели подменили в колыбели вашего деда ложного императора, они его еще и отравили.

Дамодара, к счастью, был в благодушном настроении.

— Понимаю. Яд медленного действия, надо полагать? Не проявляющий своего эффекта в течение двух поколений, пока внук не превратится в полного кретина.

— Так точно, Ваше Величество. Именно он.

* * *

Аджатасутра, с другой стороны, счел план великолепным, когда менее чем через час ему все объяснили.

— Не вижу причин отказываться, — заметил он, улыбаясь Нарсесу. — Перестань сверлить меня взглядом, старик.

— Сколько раз я обыгрывал тебя в шахматы?

— Игра престолов — это не совсем шахматы. Поговорка, насколько я помню, тебе весьма по душе. — Убийца пожал плечами. — Нарсес, какая разница? Даже по старому плану люди в Каушамби оказались бы в опасности задолго до нашего прибытия.

— Это ударит по ним еще быстрее и сильнее, — мрачно заметил Нарсес.

Поскольку речь шла не о его людях — за исключением, пожалуй, двух девушек, в некотором роде, — Аджатасутра посмотрел на Дамодару и Шангу.

Лицо Дамодары было напряженным, но Шанга казался совершенно спокойным.

— Я сражался с Мангустом, помнишь. Думаю, он среагирует достаточно быстро. А если не сможет он, то не сможет никто.

Дамодара вытер лицо.

— Верно. Я наблюдал с близкого расстояния. Он очень, очень, очень быстр. И что, вероятно, важнее, он достаточно безжалостен, чтобы не колебаться.

Он опустил руку.

— У нас все равно нет особого выбора. Нарсес, у твоего варианта есть только отрицательные достоинства. Мой план, каким бы рискованным он ни был, что-то нам дает.

— Может быть, — угрюмо сказал Нарсес. — Может быть.

— Скоро узнаем. Шанга, проследи, чтобы армия была готова выступить на рассвете. Мы начнем отправлять сообщения с наступлением сумерек.

— Так точно, император.

Железный Треугольник

Маврикий действительно ухмылялся. Едва заметно, правда. Но это все же была настоящая ухмылка, полная неприкрытого веселья.

— Да, генерал, он снова опоздал. Как и на каждую смену с тех пор, как она здесь.

Велисарий взглянул на пустой стул, где обычно сидел Калоподий. Писцы за столом были на своих местах, с инструментами в руках. Но они просто болтали, ожидая прибытия своего начальника.

Впрочем, они, казалось, были раздосадованы не больше, чем Маврикий. Калоподий пользовался популярностью у людей, служивших в штабном бункере Велисария.

— Я думал, она обрушится на это место, как буря, — задумчиво произнес Велисарий. — Точно знаю, что у всего медперсонала поджилки тряслись. Чего я не предвидел, так это того, что Калоподий примет большую часть удара на себя.

— Скорее, его тюфяк. И слава богу, я не одна из его соломинок. Был бы уже весь в синяках и ссадинах.

— Не будь груб, Маврикий.

— Я не грублю. Просто признаю, что если отбросить всю мистику вокруг «Слепого Летописца» и «Жены», то перед нами, по сути, молодожены, ни одному из которых еще и двадцати нет. Ха! Похотливые подростки. Рук друг от друга оторвать не могут…

Он кашлянул и осекся. В бункер спешил Калоподий.

Именно «спешил». Слепой, может, он и был, но к этому времени Калоподий уже заучил размеры бункера и расположение всего, что в нем находилось. А память у него была отменная.

Расположение людей в бункере, конечно, было менее предсказуемым. Но к этому времени они уже научились не путаться у него под ногами. Велисарий наблюдал, как один из штабных офицеров, ухмыляясь, отступил в сторону, когда Калоподий почти бегом устремился к столу.

— Простите за опоздание, генерал, — пробормотал молодой человек, садясь. — Анна… э-э… у нее возникли небольшие проблемы с формой.

При данных обстоятельствах это было, пожалуй, худшее оправдание, которое он мог придумать. Весь штаб в бункере — включая Велисария и Маврикия — разразился хохотом.

Калоподий покраснел. Смех не утихал, и румянец становился все гуще, пока он не стал буквально багровым. Но выражение его лица при этом неуловимо изменилось, и в нем появилось больше самодовольства, чем смущения. В конце концов, большинство молодых людей — даже выросших в надменных аристократических кругах Константинополя — на самом деле не смущаются репутации тех, кто способен удержать жен в своей постели, причем счастливых.

Когда смех утих, в бункер вошли Лука и Иллус. Они тоже улыбались, занимая свои привычные места на стульях у входа.

«Привычные», по крайней мере, для Луки. Иллус все еще осваивался в своей новой роли одного из штабных помощников Калоподия. Официально он был телохранителем; так же, как официально Лука был камердинером. На практике Калоподий использовал любого из них или обоих сразу в любом качестве, какое казалось необходимым. К счастью, мужчины, похоже, неплохо ладили.

— Итак, — бодро сказал Калоподий. Он повернул голову к писцу справа от себя. — Марк, я думаю, нам следует…

Радио затрещало короткими и длинными гудками. Шум отличался от обычного щелканья телеграфа при получении сообщения, но в основе своей был похож. Эйд, как и Линк, не стал усложнять и спроектировал простую искровую радиосистему. Так что радио использовало тот же «код Морзе», что и телеграф.

Малва использовали тот же код, за исключением случаев, когда передавали зашифрованные сообщения. В этом не было ничего странного, поскольку этот код был самым распространенным в истории вселенной, породившей и Эйда, и Линка.

— …начнем с донесений…

— бззз-бз-бззз-бззз-бз-бз-бззз…

— …касательно… — он осекся, повернув голову к радио. Калоподий, в отличие от Велисария, мог переводить код Морзе мгновенно. К этому времени он владел этим языком так же свободно, как греческим или латынью.

— бззз-бз-бз-бзз-бз-бззз-бз-бз-бззз…

— Генерал… — Калоподий поднялся на ноги.

Велисарий, нахмурившись, пытался разобрать сообщения. Что-то…

Да! Да! Да! — Эйд буквально кричал. — Начинается!

Что начинается? Я не могу…

Тихо. Я переведу тебе с самого начала.

ГЕНЕРАЛУ ВЕЛИСАРИЮ ТЧК ЭТО ИМПЕРАТОР ДАМОДАРА ТЧК Я ИСТИННЫЙ И ЗАКОННЫЙ ИМПЕРАТОР МАЛВА ТЧК НАРСЕС РАСКРЫЛ ЗАГОВОР ПОХИТИВШИЙ МОЕ ПРАВО ПО РОЖДЕНИЮ ТЧК НА РАССВЕТЕ ВЫСТУПАЮ НА КАУШАМБИ ТЧК СВЕРГНУ УЗУРПАТОРА ШАНДАГУПТУ ТЧК

Калоподий вслух переводил те же слова для всех остальных в бункере.

— Будь я проклят, — пробормотал Маврикий, качая головой. — Ты все это время был прав. А я-то не верил.

РАНА ШАНГА И ЕГО РАДЖПУТЫ СО МНОЙ ТЧК ТОРАМАНА И ЕГО ЙЕТАЙЦЫ СО МНОЙ ТЧК ВСЯ АРМИЯ ДЕКАНА СО МНОЙ ТЧК

— Калоподий! — почти крикнул Велисарий, призывая его жестом. — Пусть переводит кто-нибудь другой. Мне нужна твоя помощь. Немедленно.

Он подошел к радио.

— Сюда. — Слепой молодой офицер отошел от стола и последовал за ним. Маврикий тоже.

БХАРУЧ В МОИХ РУКАХ ТЧК НАНДА ЛАЛ КАЗНЕН ТЧК КУЛЬТ МАХАВЕДЫ ВНЕ ЗАКОНА ТЧК ВСЕ ЖРЕЦЫ МАХАВЕДЫ И МАХАМИМАМСА ПРИГОВОРЕНЫ К СМЕРТИ ТЧК

Калоподий был не единственным в бункере, кто свободно владел морзянкой. Один из его писцов подхватил перевод почти без паузы.

— Он не шутит, да? — сказал Маврикий.

ЗАКЛЮЧИЛ МИР С РАО ТЧК ГОРЫ ВИНДХЬЯ НОВАЯ ГРАНИЦА ТЧК БХАРУЧ СТАНЕТ ВОЛЬНЫМ ГОРОДОМ ТЧК НУЖНЫ АКСУМСКИЕ ВОЙСКА ДЛЯ ГАРНИЗОНА ТЧК

— Умно, — сказал Велисарий. — Очень умно. Калоподий, Антонина все еще в Бароде с Усанасом, верно?

— Да. Они собирались двинуться вверх по Инду только завтра или послезавтра.

— Хорошо. Немедленно отправь ей сообщение, чтобы она оставалась там, пока не получит от меня вестей. Но лучше используй телеграф, а не радио. Не стоит позволять малва подслушивать…

— Они все равно не подслушают, — раздался голос Юстиниана от входа. Велисарий обернулся и увидел, как бывший император входит в бункер. — Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю?

Впрочем, казалось, он был лишь слегка обижен. Юстиниан всегда любил объяснять, какой он умный. По крайней мере, в ремесле, если не в политике.

— Я спроектировал эту систему так, чтобы нас не перехватывали.

Старый хвастун, — проворчал Эйд. — Не он проектировал систему. А я. Он просто следовал моим инструкциям. Но он прав. Расположение и длина антенн — все было настроено так, чтобы мы могли передавать сигналы, не будучи подслушанными малва, если все делать правильно. Они, конечно, перехватят все, что мы получаем. Этого не предотвратить. Но передавать мы можем тайно.

— Объясни, — приказал Велисарий. — Объясни ясно, чтобы даже такой тупица, как я, мог понять.

Юстиниан фыркнул.

— Какая необычайная скромность! Все просто, мой не такой уж и глупый генерал. — Юстиниан начал двигать руками, словно плетя колыбель для кошки без нитки. — При направленной радиосвязи у сигнала есть два сильных… назовем их лучами. Самый сильный, безусловно, это передний сигнал. Но есть еще и задний сигнал, который часто можно уловить. Боковые же сигналы — лепестки — необнаружимы.

По крайней мере, любой технологией, которой располагаем мы или малва, — согласился Эйд.

Велисарий задумался.

— Другими словами, любой сигнал, который я отправлю Дамодаре в Бхаруч, скорее всего, будет перехвачен Линком.

— Да. Радиовышка чудовища, наша радиоустановка и вышка малва в Бхаруче находятся почти на одной прямой. Не совсем, но достаточно близко, чтобы не рисковать. Барода же, с другой стороны…

— Находится в стороне, да. Достаточно далеко?

Да.

— Да, — одновременно сказал Юстиниан. — Линк не услышит ничего, что ты отправишь в Бароду. А они, в свою очередь…

Но Велисарий уже все понял.

— Ясно. Мы не можем тайно связаться с Дамодарой, но Барода со своим радио может. Так что мы выстраиваем треугольник связи, и единственная часть, которую Линк может перехватить, — это то, что мы получаем. Но не то, что мы отправляем.

Да.

— Да.

Велисарий почесал подбородок. Пока они разговаривали, радио продолжало пищать и ухать.

Введи меня в курс дела, Эйд, пока я думаю. Что сейчас говорит Дамодара?

Большая часть, по-моему, довольно бессмысленна. Много напыщенных заявлений о безупречном нраве йетайцев — вот уж чушь собачья — и еще больше — вот эта часть по-настоящему жуткая — о казнях, которые ждут жрецов Махаведы и махамимамса.

Камень звучал более чем раздосадованно.

Я не понимаю, зачем он тратит столько драгоценного радиоэфира, чтобы уточнять, в каком порядке отрывать им конечности и каким животным разрешено питаться трупами. Начал он с шакалов и с тех пор спускается все ниже. Прямо сейчас он говорит о том, как жуки должны доедать остатки. Как думаешь, может, он садист? Это может стать проблемой.

Велисарий усмехнулся. Даже после стольких лет Эйд, который во многих вещах был неизмеримо умнее людей, все еще мог ошибаться в простейших эмоциональных уравнениях.

Нет, он просто очень умен. Раз уж он решил начать свое восстание открыто — а это само по себе интересно, не так ли? — он использует как возможности, так и проблемы. Во-первых, он предельно ясно дает понять йетайцам, что если они примут новый режим, их не накажут. Бьюсь об заклад, он то и дело поминает имя Тораманы, да?

Да он им просто сыплет. Ладно, это я могу понять. Но зачем…

Дело со жрецами? Их, во-первых, ненавидит вся Индия, так что это еще один способ заручиться народной поддержкой. Но что, вероятно, важнее, по крайней мере, сейчас, так это то, что Махаведа и махамимамса — первая линия силовиков малва.

Наряду с йетайцами. Но… ох.

Велисарий улыбнулся.

Я знаю, ты и сам можешь чувствовать «страх», Эйд, но для тебя это всегда что-то довольно спокойное, не так ли? Почти интеллектуальный процесс. Ни дрожи, ни пота, ни расстройства желудка.

Не говори глупостей. Протоплазменная чушь. Ты хочешь сказать, он пытается посеять панику среди жрецов Махаведы?

Напугать их до усрачки, — согласился Велисарий. — Не забывай, что Махаведа и махамимамса, в отличие от йетайцев, не принадлежат к другой расе или этнической группе.

Да, ты прав. Большинство из них — малва, но не все, а малва и так расово не отличаются от других северных индийцев. И что?

А то, что мешает жрецу или палачу просто выбросить свои отличительные одежды и утварь и исчезнуть? В худшем случае, даже нищему в набедренной повязке живется лучше, чем расчлененному трупу, которым питаются жуки.

Ох. Верно. «Расчленение» — это еще самое мягкое. Он больше времени говорил о раскаленных щипцах, которыми будут вытаскивать кишки. Я все еще не понимаю смысла. Он очевидно делает это в открытую, потому что думает, что Линк принимает радиопередачи напрямую.

Да. Должно быть, в этом все дело. — Велисарию пришлось подавить легкую дрожь, вспомнив тот единственный раз, когда он сам встречался с Линком. — Это чудовище не обмануть, даже по радио.

Нет, не обмануть. Даже люди-радисты и телеграфисты с опытом могут узнать, кто на другом конце. У каждого свой характерный «почерк», как они это называют. Но…

Ты думаешь, что если Линк на принимающей стороне — здесь, в Пенджабе, если не в Каушамби, — он просто заглушит передачу. Никто в Индии малва ее не услышит.

Конечно, заглушит! Даже в Каушамби эта радиостанция должна быть под железным контролем.

Теперь Велисарий улыбался во весь рот.

А почему ты думаешь, что Дамодара использует только радио? Спорю — если бы у тебя было на что спорить, — что это же сообщение идет по всем телеграфным линиям Индии. А к этому времени телеграфных станций стало слишком много, чтобы Линк мог заставить их все замолчать. Радио Дамодара использует только для связи с нами.

На мгновение воцарилась тишина.

Затем:

Ох.

Затем:

Это нечестно. Я всего лишь кристалл. Затерянный в этих протоплазменных интригах и хитростях. Агнец среди волков.

Эйд хотел было пожаловаться еще, но осекся.

Он снова начинает нам что-то говорить. Вот:

ПРЕДЛАГАЮ ВЕЛИКИЙ СОЮЗ ТЧК ИРАН ОСТАВЛЯЕТ ЗА СОБОЙ СИНД ТЧК СОВМЕСТНАЯ ОККУПАЦИЯ ПЕНДЖАБА ТЧК КУШАНЫ ОСТАВЛЯЮТ ЗА СОБОЙ ГИНДУКУШ ТЧК АКСУМ РАЗМЕЩАЕТ ГАРНИЗОНЫ В КЛЮЧЕВЫХ НЕЙТРАЛЬНЫХ ПОРТАХ ТЧК ГОРОДА НЕЗАВИСИМЫ НО АКСУМ МОЖЕТ СОБИРАТЬ ПОШЛИНЫ ТЧК СОГЛАСНЫ ЛИ ТЧК

Велисарий повернулся к Калоподию.

— Ты уже связался с Бародой?

— Да. Антонина, правда, еще не подошла на станцию. Усанас тоже. Но они уже в пути.

— Подождем, пока прибудут. А что с Суккуром?

— Та же история. Я связался с персами, но Хусрау где-то в другом месте. Однако он в городе, так что, говорят, это ненадолго.

— Хорошо. Ты дал указание радистам в Бароде передать сигнал в Бхаруч — и только в Бхаруч?

— Да, генерал. Я… э-э… последнюю часть изложил весьма недвусмысленно.

Маврикий усмехнулся. Юстиниан тоже.

— Надо сказать, твоя жена сотворила чудеса с твоей настойчивостью, — сказал бывший император.

Юстиниан повернулся к Велисарию. Вернее, в его сторону. Как это часто бывает со слепыми, он хорошо чувствовал расположение людей в комнате, но не знал точно, где находятся их лица.

— А что насчет тебя? Надеюсь, мы не увидим внезапного приступа робкой скромности. «Это не мое дело, хнык; я всего лишь генерал, хнык».

Велисарий скривился.

— Феодоре это не понравится. Она и так уже обвиняет меня в том, что я все раздаю.

— Ну и что? Она в Константинополе, а, что еще важнее, император Рима — в Бароде. Вероятно, подле твоей жены.

Вот это грязный адвокатский трюк, ничего не скажешь, — заметил Эйд. — Конечно, он ведь главный юрист Империи.

— Она все еще императрица-регентша, — возразил Велисарий. — Пока он не достигнет совершеннолетия, у Фотия технически нет полномочий приказывать почти ничего.

— Ну и что, опять же? Трудные времена, трудные меры. К несчастью, бушующая гроза, — тут Юстиниан махнул рукой в сторону входа в бункер, за которым слышались слабые звуки людей, наслаждающихся приятным и теплым вечером, — сделала невозможной радиосвязь с Константинополем. А телеграф — со всеми этими надоедливыми ретрансляторами — оказался недостаточно быстрым. Учитывая, что решение нужно было принимать немедленно.

Улыбка Юстиниана была для него необычно веселой.

— Могу заверить, что, как Великий юстициарий, я буду вынужден вынести решение в твою пользу, если Феодора станет настаивать.

Велисарий ответил улыбкой, почесывая подбородок.

— Сам не испытываешь угрызений совести?

Юстиниан пожал плечами.

— Мы давно вместе, она и я. Вряд ли она прикажет меня отравить. И я прав, а она нет — и никто не знает этого лучше тебя. В другой вселенной я из-за своих непомерных амбиций держал тебя на войне годами и в итоге не получил ничего, кроме истощения и руин. Давай не будем это повторять, хорошо?

Он прав.

Да, конечно, прав. Риму не нужно больше территорий. Это принесет лишь горе. Даже анклав, на котором я буду настаивать здесь, в Треугольнике, нужен чисто по политическим причинам. Но ты — о, трусливый кристалл! — будешь и дальше дрожать в своем мешочке, пока я буду принимать на себя всю ярость Феодоры.

По-моему, справедливо. Ты — генерал. Я — всего лишь наемный работник. К тому же, мне чудовищно недоплачивают.

— Антонина на связи, генерал, — сказал Калоподий. — И мне сообщают, что Хусрау прибыл на телеграфную станцию в Суккуре.

— Тогда приступим.

* * *

Связь с Антониной прошла быстро.

ФОТИЙ СОГЛАСЕН НА УСЛОВИЯ ДАМОДАРЫ ТЧК ХОЧЕТ ЗНАТЬ ВОЗМОЖНО ЛИ ИЗГНАНИЕ В ТРЕУГОЛЬНИКЕ ЧТОБЫ СКРЫТЬСЯ ОТ ФЕОДОРЫ ТЧК ОН СЛИШКОМ МНОГО ПЕРЕЖИВАЕТ ТЧК ЛЮБЛЮ ТЧК

— Спроси ее о…

— Уже идет, — прервал его Калоподий.

УСАНАС ТОЖЕ СОГЛАСЕН НА УСЛОВИЯ ДАМОДАРЫ ТЧК НЕМЕДЛЕННО ВЫДВИГАЕТ ФЛОТ И АРМИЮ В БХАРУЧ ТЧК ЧТО ДЕЛАТЬ МНЕ И ФОТИЮ ТЧК

— Пусть она с мальчиком отправляются с ними, — предложил Маврикий. — В Бхаруче им будет гораздо безопаснее, чем здесь, когда все начнет рушиться. Да и что им здесь делать?

Велисарию не потребовалось много времени, чтобы решить, что Маврикий прав. Если бы с Антониной все еще была ее Феодорианская когорта, она могла бы сыграть полезную военную роль в Треугольнике. Но она оставила их в Александрии. Если в Треугольник прибудут только она, Фотий и Тахмина — да еще с огромной оравой слуг, что еще хуже, — они будут лишь отвлекать и мешать Маврикию.

А самого Велисария здесь и вовсе не будет, если его планы сработают.

— Да, согласен. Если оставить в стороне вопрос безопасности, она, вероятно, все равно будет полезна в Бхаруче. Тамошнее население нужно будет успокоить, а у нее это получится гораздо лучше, чем у Усанаса. Калоподий, передай ей и Фотию, чтобы сопровождали Усанаса в Бхаруч.

* * *

Вернулись два последних сообщения:

КОГДА СНОВА УВИДИМСЯ ТЧК

Затем, после короткой паузы:

НЕ ВАЖНО ТЧК ГЛУПЫЙ ВОПРОС ТЧК БЕРЕГИ СЕБЯ ТЧК ЛЮБЛЮ ТЧК

* * *

Тепло, которое подарило ему последнее сообщение, быстро улетучилось. Переговоры с Хусрау не были ни короткими, ни сердечными.

В конце концов, Велисарий вовсе их прервал.

— У меня нет времени на эту чушь, — прорычал он. — Скажи ему, что только что началась атака и мне нужно идти. Условия Дамодары важны и требуют быстрого ответа. А это просто бездумная арийская упертая жадность.

Пока телеграфист выполнял приказ, Велисарий прошагал к радио.

— Поверить не могу. Хусрау обычно не такой дурак. Тратить время на бесконечные придирки из-за нескольких квадратных миль Пенджаба, ради всего святого!

Маврикий поглаживал бороду, как он часто делал, когда думал.

— Не уверен, что дело в этом, — медленно сказал он. — Менандр говорил, что почти все персидские гранды сейчас собрались в Суккуре. Шардараны и вурзурганы кишат повсюду. Члены всех семи великих родов, кроме Суренов. Баресманас остался, чтобы более-менее управлять империей вместо Хусрау, но он почти единственный.

Все еще слишком раздосадованный, чтобы ясно мыслить, Велисарий покачал головой.

— В чем смысл, Маврикий?

— Смысл в том, что он играет на публику. Ты же знаешь, великие роды совсем не в восторге от того, что он использует мелких дехканов в качестве имперских чиновников для управления Синдом. Менандр говорит, они воют как банши, настаивая, что заслуживают большой кусок Пенджаба.

Велисарий закатил глаза.

— Только этого не хватало! Стадо идиотов-феодалов, вливающихся в…

Он опустил глаза, прищурившись на Маврикия.

— Иисусе, — прошипел он. — Неужели он может быть настолько безжалостен?

Конечно, может, — сказал Эйд. — Это был бы быстрый способ сломать феодализм в Персии. Завести магнатов на убой. Нет феодалов — нет феодализма.

— Может быть, — сказал Маврикий. Он мотнул большим пальцем в сторону радио. — Но почему бы тебе не предоставить мне беспокоиться об этом, если понадобится? Тебе нужно разбираться с Дамодарой.

— Это так. — Он огляделся. — Калоподий, ты готов?

Молодой офицер связи поспешил к нему.

— Да, генерал. Простите. Я просто хотел убедиться, что писцы готовы.

Улыбка, которую он подарил Велисарию, была наполовину извиняющейся, наполовину — полным предвкушением.

— Простите, — повторил он. — У меня душа историка. А это… история.

Велисарий усмехнулся.

— Пока еще нет. Но посмотрим, не сможем ли мы это исправить. Первое сообщение…

Бхаруч

Дамодара уставился на только что врученное ему сообщение. Какая-то часть его сознания лениво отметила, что у радиста, пожалуй, самый красивый почерк из всех, что он когда-либо видел. Почти художественная каллиграфия, — и при этом он видел, как мужчина записывал сообщение так же быстро, как оно поступало.

Он наклонил лист в руке, чтобы Рана Шанга и Нарсес тоже могли его прочесть.

ЭТО СООБЩЕНИЕ ПЕРЕДАНО ЧЕРЕЗ БАРОДУ ТЧК САТИ НЕ МОЖЕТ ЕГО СЛЫШАТЬ ТЧК САТИ УСЛЫШИТ ЛЮБОЕ СООБЩЕНИЕ ОТПРАВЛЕННОЕ НАМ ТЧК РИМЛЯНЕ И АКСУМИТЫ ПРИНИМАЮТ УСЛОВИЯ ТЧК НЕ МОГУ ГОВОРИТЬ С КУШАНАМИ НАПРЯМУЮ НО НЕ ПРЕДВИЖУ ТРУДНОСТЕЙ С ИХ СТОРОНЫ ТЧК ПЕРСЫ КАК ОБЫЧНО ТЧК БУДУ РАБОТАТЬ НАД НИМИ ТЧК

— Персы, — презрительно фыркнул Нарсес. — Вот почему я так легко ими манипулировал в свои римские дни. Каждый пограничный дехкан воображает себя Властелином Вселенной, потому что у него на пару коз больше, чем у соседа. Помогло бы, умей он читать.

Рана Шанга пожал плечами.

— Не вижу, как персы сами по себе могут стать большой проблемой. Хотя…

— Кроме как в Пенджабе, — сказал Дамодара.

Радист протянул ему еще одно сообщение.

УСЛОВИЯ ПО ПЕНДЖАБУ ПРИЕМЛЕМЫ ДЛЯ РИМА ТЧК НО ХОТИМ СОХРАНИТЬ ЖЕЛЕЗНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК КАК РИМСКИЙ АНКЛАВ ТЧК ДЛЯ СОХРАНЕНИЯ МИРА ТЧК

— Он, вероятно, прав, — сказал Шанга. — Раджпуты легко смирятся с небольшой римской территорией в междуречье Инда и Чинаба. Нам это, пожалуй, даже на пользу пойдет в смысле торговли. И он, может быть, удержит персов от продвижения на север.

— А тебе-то какая разница? — потребовал ответа Нарсес. — Отдайте персам часть Пенджаба, ради всего святого. Настаивайте лишь на двух вещах. Во-первых, они должны оставаться к западу от Инда вплоть до Мултана, а затем — к западу от линии, образуемой Чинабом и Джелам. Чтобы они этого придерживались, расширьте римский анклав. Пусть римляне получат всю область в междуречье Инда и Чинаба вплоть до Мултана — и отдайте им Мултан.

Шанга начал закипать от возмущения.

— Ты бы отдал персам почти половину…

— О, ерунда! Это не более трети Пенджаба, и большая его часть, к северу от Мултана, — пустыня и пустоши. Почти бесполезные земли, разве что для горных племен. Так пусть персы сами разбираются с этими склочными ублюдками. Что до расширенного римского анклава — да, это плодородная территория. Но все равно не так уж и много, и вы все равно не сможете помешать им ее занять, если армия Линка…

Он взглянул на радиста.

— …если армия Великой Госпожи Сати рухнет. На что мы и рассчитываем, потому что если нет, нас в любом случае ждет изгнание. Если мы вообще выживем.

— В его словах есть смысл, Шанга, — мягко сказал Дамодара. — Есть и другое преимущество: отдав арийцам все, что к западу от Джелама, мы столкнем их на севере с кушанами.

Шанга ненадолго задумался.

— Верно. А это значит, что персам и кушанам, а не нам, придется иметь дело с пуштунами и другими горными племенами. Вечная головная боль.

Он одарил Нарсеса не вполне восхищенным взглядом.

— А что насчет второй вещи?

Улыбка старого евнуха была очень холодной.

— Полагаю, это очевидно. Персы могут получить эту область — если смогут ее взять.

Помолчав, Дамодара резко рассмеялся.

— Да. Пусть истекают кровью. По рукам, Нарсес.

* * *

В Железном Треугольнике настала очередь Велисария уставиться на сообщение. Затем он наклонил его, чтобы Маврикий тоже мог видеть. Он также произнес слова вслух для Юстиниана и Калоподия.

ПРЕДЛАГАЮ РАСШИРИТЬ РИМСКИЙ АНКЛАВ МЕЖДУ ИНДОМ И ЧИНАБОМ НА СЕВЕР ДО МУЛТАНА ТЧК РИМЛЯНЕ МОГУТ ПОЛУЧИТЬ МУЛТАН ТЧК ПЕРСЫ МОГУТ ПОЛУЧИТЬ ПЕНДЖАБ К ЗАПАДУ ОТ ИНДА ДО МУЛТАНА ТЧК К СЕВЕРУ ОТ МУЛТАНА МОГУТ ПОЛУЧИТЬ ПЕНДЖАБ К ЗАПАДУ ОТ ЧИНАБА И ДЖЕЛАМА ТЧК ЕСЛИ СМОГУТ ОТБИТЬ ЕГО У АРМИИ САТИ ТЧК

— Приятно видеть, что наш новый союзник не идиот, — задумчиво произнес Юстиниан. — В отличие от старого.

На лице Великого юстициария появилось выражение, которое можно было бы назвать «мечтательным», будь у него еще глаза.

— Забудь, — сказал Велисарий, усмехнувшись. — Мы не собираемся заключать с Дамодарой пакт, чтобы напасть на Персию и разделить ее между собой.

— Вероятно, плохая идея, — признал Юстиниан. — И все же, должен признать, соблазнительно.

Маврикий проигнорировал эту перепалку. К этому моменту, прочитав сообщение раз, наверное, пять, он свирепо хмурился.

— Прекрасно и замечательно вам с Дамодарой — Хусрау, вероятно, тоже в деле — замышлять способы обескровить персидскую аристократию. Но я напоминаю, что именно мне придется с ними иметь дело. И будь я проклят, если соглашусь на какие-либо безрассудные планы по лобовой атаке на малва здесь. Их укрепления не намного слабее наших, знаете ли.

— Сомневаюсь, что это будет проблемой, — сказал Велисарий, качая головой. — Если твои догадки о планах Хусрау верны, он, вероятно, будет настаивать, чтобы ты оставался здесь, пока он возглавляет славный арийский обходной маневр против правого фланга врага. Он, конечно, захочет, чтобы ты поддерживал некоторое давление.

Маврикий хмыкнул.

— Мы и так это делаем, просто находясь здесь.

— Мултан — это сколько? Около ста миль к северу отсюда? — спросил Юстиниан. На его лице все еще оставались следы мечтательности. — И в том месте расстояние между двумя реками должно быть не менее пятидесяти миль.

Велисарий мысленно представил карту Пенджаба.

— Да, примерно так.

— Так что наш «анклав» — употребляя этот термин весьма вольно — будет содержать что-то около двух тысяч квадратных миль.

— Э-э… Вероятнее, ближе к полутора тысячам, — возразил Маврикий. — Уж больно узкий треугольник.

— И все же. Даже полторы тысячи квадратных миль — это приличное пространство для маневра. Земля здесь вся плодородная, несмотря на засушливость, благодаря рекам. Мы могли бы легко прокормить миллион человек. Вот так анклав!

Велисарий не мог не улыбнуться. Юстиниан мог сколько угодно уверять, что отказался от своих старых порочных имперских взглядов на мир, но зверя в нем было легко разбудить.

— Как бы то ни было, — сказал он несколько резко, — для нас это, безусловно, выгодная сделка, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, и, что еще лучше, может в значительной степени успокоить Феодору. В долгосрочной… трудно сказать. Не забывайте, мы будем полностью зависеть от поддержания торговых путей либо через персидскую, либо через индийскую территорию. У нас даже не будет общей границы с кушанами.

Юстиниан начал было что-то говорить, но Велисарий перебил его.

— Довольно об этом. Нам еще предстоит выиграть войну.

Он повернулся к Калоподию.

— Составь еще одно сообщение, в котором передай Дамодаре, что мы согласны. И добавь следующее…

* * *

— бз-бззз-бз-бз-бззз-бззз-бз-бз-бззз…

— Я просто ненавижу этот звук, — прорычал Нарсес. — Мои уши слишком стары, чтобы подвергаться таким пыткам.

Но он не сдвинулся с места. Не дрогнул ни единым мускулом.

Когда сообщение закончилось, оператор передал его Дамодаре. И снова новый император малва наклонил лист, чтобы и Нарсес, и Рана Шанга могли прочесть его содержимое.

СОГЛАСЕН НА ВСЕ УСЛОВИЯ ТЧК ДУМАЮ ПЕРСЫ ТОЖЕ СОГЛАСЯТСЯ ТЧК ВЕЛИСАРИЙ МОЖЕТ ПЕРЕСЕЧЬ ТАР С ПЯТЬЮСТАМИ ЧЕЛОВЕК ТЧК ВЕРОЯТНО ДОСТИГНЕТ АДЖМЕРА ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ ТЧК КОЛОДЦЫ УЖЕ ВЫРЫТЫ ТЧК ЕСЛИ К ТОМУ ВРЕМЕНИ СМОЖЕТЕ ПРИСЛАТЬ РАЗРЕШЕНИЕ МОГУ ВЫСТАВИТЬ СИЛЫ РАДЖПУТОВ ДЛЯ ПЕРЕХВАТА САТИ ТЧК КУШАНЫ БУДУТ ЗАДЕРЖИВАТЬ ЕЕ КАК МОЖНО ДОЛЬШЕ ТЧК

К тому времени, как они дочитали сообщение, все три пары глаз были широко раскрыты.

— Будь он проклят, — безжизненным тоном произнес Нарсес. — Ни один человек не должен быть настолько умен. Даже я.

Дамодара едва заметно качнул головой.

— Он спланировал это, причем месяцы назад. В пустыне Тар нет колодцев, значит, он приказал вырыть их заранее.

— Месяцы? — Шанга покачал головой более энергично. — Не думаю, император. Я думаю, он планировал это годами.

Его взгляд расфокусировался, пока он теребил бороду.

— Все это время, я думаю… Если рассмотреть все с самого начала. Он никогда не планировал победить империю малва путем прямого завоевания. Ни разу. Вместо этого он разбирал ее на части. Работал над всеми слабостями, пока она не взорвалась. Заключил союзы с Аксумом и Персией — последняя, древний враг Рима — не столько для того, чтобы сокрушить нас, сколько для того, чтобы поддерживать и снабжать восстание маратхов. Которое он сам и вскормил. А потом…

— Мы все же победили его на перевале, — заметил Дамодара.

Шанга перестал теребить бороду и скривился.

Дамодара хмыкнул, совершенно безрадостно.

— Да, я знаю. Лишь тактическая победа. Можно даже утверждать, что это было стратегическое поражение. И все же, как армия, мы никогда не были им побеждены. Даже не были сильно потрепаны, по правде говоря.

— Ну, конечно, нет, — сказал Нарсес тем же безжизненным тоном. — Он и это спланировал. Всю ту кампанию — если вы снова вспомните ее под этим углом — он старался свести наши потери к минимуму. Своей армии тоже, разумеется. Мы тогда думали, что это просто потому, что она нужна ему целой для взятия Харка. Но, как обычно, у лука была и вторая тетива. Он хотел, чтобы и ваша армия осталась целой. Чтобы однажды вы смогли сделать то, что делаете сейчас.

Старик сощурился так, что глаза его превратились в щелочки, и впился взглядом в послание.

— Ах он, ублюдок! Надо было приказать его убить, пока была возможность.

Губы Шанги скривились в усмешке.

— И когда же это, позвольте узнать?

— Мог бы, когда ему еще шести лет не было, — угрюмо ответил Нарсес. — Конечно, тогда он был никем, так что мне это и в голову не пришло. Просто очередной отпрыск захудалого фракийского рода, со свиным навозом на босых пятках.

— Довольно! — оборвал его Дамодара. — Лично я рад, что он здесь. — Он поднял послание, наклонив его к Шанге. — Каков ответ? Сможем ли мы вовремя прислать кого-нибудь в Аджмер, чтобы встретить его? Кого-то, кого тамошние раджпуты послушают, но это не можешь быть ты, Шанга. Нам предстоит собственный форсированный марш с великой осадой в конце.

Царь раджпутов снова принялся теребить бороду.

— Две недели… Вот в чем загвоздка. Я пошлю Джаймола и Удая с пятьюдесятью воинами. Ни один из них не царь, но оба хорошо известны и весьма уважаемы. И все знают, что они — мои ближайшие соратники. Раджпуты их послушают.

Улыбка, искаженная резким рывком, тронула его губы.

— Ха! За эти годы Велисарий и сам стал у нас легендой, а мы — народ, который свои легенды обожает. Сказать по правде, император? Если Джаймол и Удай будут там, чтобы за него поручиться, большинство воинов-раджпутов стекутся под его знамена. Особенно молодые.

— А как же клятва?

— Да никаких проблем. Старики, конечно, будут придираться, жаловаться и спорить. Но кому до них дело? Не стариков поведет Велисарий к верховьям Ганга, чтобы встретить чудовище на поле брани. Это будут молодые воины. Не питающие любви к Шандагупте, с толкованием клятвы, которого вполне достаточно — раз уж его хватило для меня, — и с полководцем из легенд.

Он опустил руку.

— Да, это сработает. Если Джаймол и Удай успеют добраться до Аджмера вовремя.

Он огляделся.

— Мне нужно их позвать. И еще нужна карта. Минуту.

Он подошел к двери, распахнул ее и рявкнул приказы.

Дамодара склонился над плечом радиста.

— Как долго мы еще сможем передавать?

— Трудно сказать, Ваше Величество. Лучшее время на таком расстоянии — около восхода и заката. Но, особенно после захода солнца, окно — мы его так называем — может оставаться открытым часами. Иногда всю ночь.

— Будем надеяться на лучшее. Если понадобится, отправим последнее сообщение утром. А пока передайте следующее. В точности как я скажу, понятно? Великая Госпожа Сати тоже будет его получать, и она не должна понять, что оно значит.

* * *

Кивок оператора был нервным, но уже не тем испуганным движением, что несколько часов назад. Со временем этот человек пришел к выводу, что хотя новый самопровозглашенный император и был человеком грозным — а высокий раджпут и зловещего вида старый евнух и того хуже, — он был не так страшен, как Нанда Лал.

Даже близко нет. По правде говоря, радист питал к старой династии не больше любви, чем кто-либо другой. И уж точно не к их вонючим жрецам и палачам.

* * *

Треск был недолгим.

— Это все, генерал, — виновато сказал Калоподий. — Я думал, будет больше. А то, что пришло, — какая-то бессмыслица.

Велисарий взглянул на сообщение.

СОГЛАСНЫ В ПРИНЦИПЕ ТЧК ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗУМРУДА ТОРГОВЦА МОЖЕТ БЫТЬ ЗАДЕРЖАНО ТЧК

Ему самому потребовалось мгновение, чтобы понять смысл.

— Очень хитро. Шанга все-таки нашел того торговца.

— Какого торговца? — потребовал ответа Юстиниан. — И что это за торговец, у которого вообще есть изумруд?

— Очень счастливый торговец, хотя, полагаю, его радость улетучилась, как только Шанга его поймал.

Велисарий вернул послание Калоподию.

— Много лет назад, когда я бежал из Индии, я наконец оторвался от Шанги и его людей в Аджмере. Я обменял своих лошадей на трех верблюдов и весь запас воды и припасов, необходимый для перехода через пустыню. Чтобы скрепить сделку, я дал торговцу один из изумрудов, бывших частью взятки Шандагупты, и сказал, что он получит еще один, если доставит в Бхаруч послание капитану Ясону, командующему судном «Арго».

Маврикий уже знал эту историю, поэтому просто улыбнулся. Калоподий и Юстиниан рассмеялись в голос.

— Тот торговец, должно быть, счел меня сумасшедшим, раз я отдал изумруд за верблюдов. Но это сработало. Шанга и его люди пошли по следу лошадей — я сделал на одном из копыт особую засечку — и к тому времени, как они догнали бы торговца и поняли, что к чему, я уже был глубоко в пустыне Тар. Тогда меня было уже не догнать.

Он посмотрел на Калоподия.

— Сколько у нас времени, прежде чем окно закроется?

Слепой молодой офицер пожал плечами.

— Этого никак не предсказать, генерал. Оно может и вовсе не закрыться.

— И то хорошо. Мне все равно пол ночи понадобится, чтобы подготовить людей к выступлению. К утру все прояснится.

* * *

— Иди поспи, женщина, — ворчливо сказал Усанас. — На причале ты все равно ничем не поможешь. Будь уверена, к рассвету флот будет готов к отплытию.

— К гребле, ты хотел сказать.

— Не напоминай! — В тусклом свете фонарей вдоль причала темные черты Усанаса было трудно разглядеть. Но хмурое выражение его лица было достаточно свирепым, чтобы быть вполне очевидным.

— Твой муж! Это его вина. Если он оказался достаточно умен, чтобы довести всех до этого нелепого положения, почему он не подгадал время как следует? Еще два-три месяца, и начался бы сезон муссонов. Плыли бы под парусами, развалясь в шезлонгах и попивая винцо.

— Он всего лишь смертный, — ответила Антонина, улыбаясь против воли. Хоть ей и не предстояло сидеть на веслах, плавания в Бхаруч она ждала с не меньшим энтузиазмом, чем Усанас. Оно будет долгим, медленным и… жарким.

— Надеюсь, индусы правы, — проворчал Усанас. — За эту идиотскую выходку Велисарий заслуживает в следующей жизни родиться ящерицей. Сидящей на камне посреди пустыни в самый гарам, чтобы он жарился, а не мы.

Уперев руки в бока, он окинул взглядом ряд аксумских галер. Даже в почти полной темноте каждая из них гудела, как улей: эфиопские матросы и морпехи готовились к походу. То, что Антонина не могла видеть, она могла слышать.

— Похоже, они жалуются не так сильно, как я ожидала, — сказала она.

— Это все из-за моего нового потрясающего титула. В былые времена, когда я был всего лишь скромным хранителем опахал, у меня на руках уже был бы бунт. Висел бы сейчас на виселице. С выпущенными кишками. Мои внутренности болтались бы в нескольких дюймах над водой, чтобы аксумские морпехи могли делать ставки на акул, соревнующихся за них.

Антонина не смогла сдержать смех. Когда Усанас был в настроении, он разыгрывал трагическую обреченность так же мастерски, как и все остальное. Будь он жив во времена Кассандры, о ней, вероятно, никто бы и не вспомнил.

— Перестань преувеличивать. Они бы просто избили тебя до полусмерти и делали ставки на уличных псов.

В ночи сверкнула ухмылка Усанаса. Мгновение спустя, уже серьезнее, он добавил:

— По правде говоря, они совсем не недовольны. Да, плавание в Бхаруч в это время года будет делом пренеприятным. Нам повезет, если мы поднимем паруса хотя бы на несколько часов раз в два дня. Греби, греби, греби и потей в три ручья. Но…

Он сделал долгий, медленный вдох.

— Но в конце их ждет Бхаруч. Тот самый город, где нас покинул Эон, и чью гавань они уничтожили в своей мести. На этот раз — с широко распахнутыми воротами.

Антонина почувствовала укол скорби. Она сама очень хорошо помнила ту гавань. Она сидела рядом с Эоном, когда он умер, читая ему Библию.

— А самое лучшее — это будет гарнизонная служба. В одном из крупнейших и самых оживленных портов мира. Притоны порока и беззакония на каждой улице. Больше никаких боев, смертей и кровопролития. Пусть теперь индусы-язычники сами разбираются между собой. Для Аксума война окончена, и остались лишь трофеи.

Ухмылка сверкнула снова.

— И пожива знатная. В Бхаруче купеческих сундуков даже больше, чем таверн и борделей. Одни только пошлины — даже те небольшие, что мы сохраним, — сделают Аксум богатым. Вернее, еще богаче.

Он на мгновение погрузился в эту счастливую мысль. Затем снова нахмурился.

— А ты пойдешь спать, женщина? Завтра утром тебе нужно быть бодрой и начеку.

— Это еще зачем? Я же не на веслах. — Наполовину праведно, наполовину виновато она добавила: — Я слишком маленькая. Это было бы глупо.

— Да кого это волнует? Напоминаю, что это будет твоя обязанность — не моя! — проследить за погрузкой на корабль твоего сына-императора и его жены-шахрадарки. Особенно ее. Одному богу известно, какую абсурдную конструкцию придумают персы для этого. Но я уверен, без слонов не обойдется.

Антонина не то чтобы бросилась бежать с причала. Не совсем.

* * *

— Ты уверен?

— Да, — ответил Джаймол. Удай кивком подтвердил его слова.

Лейтенант Шанги провел пальцем по карте.

— Большую часть пути мы можем идти вдоль рек, к востоку от гор Аравалли. В сущности, это тот же маршрут, что и много лет назад, когда мы пытались догнать Велисария по морю. В тот раз у нас ушло почти три недели. Но тогда у нас были уставшие лошади после долгой погони, а сейчас мы начнем на свежих. И… ну…

Шанга едва заметно улыбнулся.

— Да, я знаю. В прошлый раз я не особо торопился, так как знал, что все равно это безнадежно.

Он выпрямился над картой.

— Что ж, хорошо. Покиньте город как можно скорее. Постарайтесь уложиться в две недели. Но не будьте глупцами! — Он поднял предостерегающий палец. — Лучше потратить полдня — или большую его часть, если понадобится, — чтобы убедиться, что у вас лучшие лошади в Бхаруче. Вы наверстаете разницу за пять дней.

Это предостережение было лишь проявлением напряжения Шанги, так что Джаймол и Удай восприняли его с должным пониманием. По сути, конечно, это было оскорбительно. Учить раджпутов разбираться в лошадях!

* * *

Последнее сообщение тоже было кратким.

ИЗУМРУД БУДЕТ ГОТОВ К СДЕЛКЕ ВОВРЕМЯ ТЧК

— Тогда я выступаю, — сказал Велисарий. — На рассвете.

Каушамби

Госпожа Дамодара вошла в покои, служившие Дхруве и Лате чем-то вроде скромного салона. На ее лице не было никакого выражения, но черты его казались напряженными.

— Валентин? Я не уверена — Раджив тоже — но…

Даже после всех этих месяцев Дхрува все еще удивлялась, как быстро двигался Валентин, когда хотел. Не успела она опомниться, как он сунул ей на колени младенца, с которым играл, и уже стоял у единственного в комнате окна.

Его палец отодвинул занавеску. Совсем чуть-чуть, на краткий миг, словно ее колыхнул ветерок.

— Начинается, — сказал он, отворачиваясь от окна.

Госпожа Дамодара была поражена.

— Но ты же только взглянул…

Затем, увидев выражение лица Валентина, она криво усмехнулась.

— Да, знаю. Глупо спорить с экспертом.

Валентин махнул рукой Дхруве и Лате, сидевшей на другой кушетке.

— Вон, сейчас же. В туннель. Лата, убедись, что все остальные служанки и слуги на этом этаже идут. И не давай им мешкать, собирая вещи. Они уже должны быть собраны.

В комнату вошел хмурый Анастасий.

— Если ты можешь оторваться от… о. Ты уже знаешь, я так понимаю?

Валентин нахмурился в ответ.

— Почему философия никогда не помогает тебе ни в чем полезном? Конечно, я знаю. Что там мажордом?

— Он выводит всех из кухонь. Раджив и Кхандик поднимают остальных слуг с этажа выше.

Валентин кивнул и повернулся к госпоже Дамодаре.

— Будет лучше, если вы с госпожой Шангой возьмете на себя эвакуацию. Нам с Анастасием и йетайцами — и Радживом — нужно сосредоточиться на сдерживании.

Напряжение вернулось на лицо госпожи Дамодары.

— Раджив тоже?

— Особенно Раджив, — сказал Валентин. Он одарил ее взглядом, который, вероятно, считал ободряющим. Даже в напряжении момента Дхруве пришлось сдержать смех. По его мнению, этот взгляд выглядел не столько ободряющим, сколько просто кровожадным.

— Он нам нужен, госпожа, — добавил Анастасий. — У Раджива голова холоднее, чем у йетайцев. Мы обучили его обращаться с зарядами.

— Ох. — Напряжение спало. — Вы не поставите его впереди?

Валентин хотел было сказать что-то, что, как была уверена Дхрува, прозвучало бы как рычание, но Анастасий поспешно прервал его.

— Это было бы глупо, не так ли? Я имею в виду, те туннели недостаточно широки для двоих впереди, а с нами с Валентином… — он махнул огромной рукой в сторону своего хмурого товарища, — Радживу там все равно нет места.

— Мы теряем время, — прорычал Валентин. — Мальчик идет с нами, госпожа Дамодара. Ни за что не доверю какому-то проклятому йетайцу решать, когда взрывать заряды.

* * *

К тому времени, как Дхрува и Лата согнали всех слуг и служанок в подвалы, в первоначальном хаосе был наведен некоторый порядок.

На самом деле, немалый. Жены Дамодары и Раны Шанги вдвоем буквально источали властность, а мажордом всегда был рядом, чтобы уладить мелкие детали. Большинство поваров, слуг и служанок теперь направлялись в туннель под руководством бихарских шахтеров.

Это тоже было спланировано задолго до того. Один шахтер на каждых четырех слуг. Правда, теперь им не хватало двух убитых шахтеров, а наемников-йетайцев, которые должны были руководить всей операцией, — и того меньше. Тем не менее, проблем не возникло. Кхандик и один из двух оставшихся наемников остались в подвалах, чтобы помочь с эвакуацией. Третий был наверху с двумя римскими катафрактами и Радживом.

Дела шли настолько упорядоченно, что Лата смогла быстро пересчитать людей.

— Кажется, нам не хватает одной служанки. Той самой — не помню ее имени — которая помогает со стиркой.

Дхрува окинула взглядом лица, пытаясь ее вспомнить. Сестры, как правило, мало общались со слугами с верхних этажей. Но поскольку госпожа Дамодара настаивала, чтобы вся стирка производилась в помещении, они встречали тех, кто приходил в прачечную.

— Я тоже не знаю ее имени, но понимаю, о ком ты. Та, которая… Ну. Она довольно глупа, насколько я могла судить.

Они увидели, как мажордом быстро идет к госпоже Дамодаре и жене Шанги, которые стояли в центре большого подвала, наблюдая за всем. По хмурому выражению его лица Дхрува была почти уверена, что он только что закончил свой собственный подсчет и пришел к тому же выводу.

Мгновение спустя он уже разговаривал с двумя дамами. Теперь хмурились все трое. Сестры не могли расслышать слов, но тема была довольно очевидна.

— Пойду помогу, — сказала Лата. — Ты справишься с ребенком?

— Да. Я подожду до последнего. Будь осторожна.

Лата поспешила к ним. Жена Шанги заметила ее почти сразу. На ее лице промелькнуло слабое облегчение.

Когда Лата приблизилась, госпожа Шанга прервала мажордома.

— Да, хорошо. — Она указала на Лату. — Мы можем послать ее наверх, чтобы выяснить, что случилось с девушкой.

Госпожа Дамодара посмотрела на Лату и коротко кивнула. Мгновение спустя та уже неслась вверх по лестнице.

* * *

Еще не добежав до первого этажа, Лата услышала глухие удары. Должно быть, солдаты малва пытались выломать главную входную дверь. За последние месяцы, как можно незаметнее, госпожа Дамодара приказала поставить железные решетки на все окна первого этажа дворца. Чтобы помешать ворам, как она утверждала, когда один городской чиновник малва проводил расследование. Он, вероятно, счел это объяснение глупым, поскольку та богатая часть Каушамби с ее частыми военными патрулями вряд ли была местом, где стал бы промышлять здравомыслящий вор. Но он не стал развивать это дело.

Теперь этот чиновник, вероятно, поплатится головой за халатность. Или его насадят на кол, если тайная полиция решит, что дело не только в халатности. Единственный способ для войск, пытающихся быстро взять дворец штурмом, был через главный вход. И это не будет быстро, даже с таранами, настолько тяжелой, хорошо укрепленной и запертой на засовы была теперь дверь.

Лата достигла лестничной площадки и помчалась на звук ударов. Катафракты, конечно, будут там.

Так оно и было. Вместе с Радживом и третьим наемником-йетайцем они стояли в небольшой нише в дальнем конце огромного вестибюля. В ту же нишу вошла и Лата, поскольку именно отсюда был спуск на цокольный этаж и в подвалы.

— Одна из служанок…

Анастасий, не поворачивая головы, жестом велел ей замолчать.

— Мы знаем, Лата. Она вон там.

Лата выглянула из-за его спины. И впрямь, пропавшая служанка жалась к дальней стене вестибюля.

— Иди сюда, девочка! — крикнул Раджив. — Еще есть время!

Времени, по сути, было предостаточно. Главная дверь снова содрогнулась и гулко ухнула, когда в нее врезался таран, который раздобыли солдаты. Но, кроме расшатавшейся петли, удар, казалось, не причинил вреда. Дверь продержалась бы еще как минимум минуту-другую. Более чем достаточно, чтобы служанка не то что добежала, а лениво дошла до ниши и спасительного прохода.

Но это было неважно. Девушка, и без того не блиставшая умом, очевидно, так окаменела от ужаса, что не соображала ровным счетом ничего. Ее упустили во время первой эвакуации, и теперь…

— Отойди, Раджив, — сурово произнес Валентин.

Лата увидела, как напряглись плечи юного раджпутского принца. Он не сдвинулся с места, стоя у входа в нишу.

— Слушайся, мальчишка.

Раджив судорожно вздохнул, затем отступил в сторону и вжался в стену.

Валентин уже наложил стрелу на тетиву. Лук взметнулся вверх быстро, без усилий; натяжение — так же. Лата не удивилась, хотя однажды Валентин позволил ей натянуть этот лук, когда она проявила любопытство.

Вернее, попытаться натянуть. С тем же успехом она могла бы попытаться поднять вола.

Она даже не увидела полета стрелы. Лишь смотрела, как несчастную глупую служанку, словно бабочку, пригвоздило к дальней стене. Из груди у нее торчал лишь фут стрелы. Наконечник прошел насквозь и вонзился в толстое дерево стены.

На лице Валентина не было никакого выражения. Еще одна стрела уже была извлечена из колчана и наложена на тетиву.

— Это было быстро, Раджив, — тихо сказал Анастасий. — Прямо в сердце. Мы не можем оставлять никого, кто может заговорить, ты же знаешь. А ты нам сейчас нужен у детонатора.

С каменным лицом Раджив кивнул и подошел к Лате. Опустив взгляд, Лата увидела на полу, не более чем в трех футах от себя, странного вида приспособление. Это был небольшой деревянный ящик с проводом, уходящим в стену ниши, и ручкой с набалдашником, торчащей посередине. Какой-то плунжер, подумала она.

Раджив, проходя мимо Валентина, не взглянул на него. Увидев Лату, он, казалось, удивился. И, судя по выражению его лица, немного испугался.

— Тебе нужно спуститься! — Он оглянулся, словно ища взглядом Валентина. — Быстрее.

— Я просто поднялась посмотреть, что с ней случилось. Мы пересчитали и…

Повернув голову, Валентин сказал через плечо:

— Спускайся, Лата. Живо.

* * *

Вернувшись в подвал, она лишь покачала головой в ответ на вопрос во вскинутых бровях госпожи Дамодары.

Госпожа, казалось, все поняла. Она кивнула и отвернулась.

— Что случилось? — прошипела Дхрува.

— Неважно. Она мертва. — Лата легонько подтолкнула сестру к туннелю. — Мы почти последние. Пойдем туда. Сейчас мы только мешаемся.

У входа все еще стояли двое оставшихся бихарских шахтеров. Один из них подошел, чтобы проводить их.

— Сюда, госпожи. Придется немного пригнуться. Помочь с ребенком?

— Не говорите глупостей, — ответила Дхрува.

* * *

Верхняя петля поддалась первой. Как только целостность двери была нарушена, еще три удара тарана хватило, чтобы снести ее окончательно.

К тому времени, как эти удары закончились, Валентин уже успел выпустить четыре стрелы через расширяющуюся щель. Каждая из них убила по солдату малва в огромной толпе, которую Раджив видел на улице.

Анастасий выстрелил лишь раз. Его стрела, пущенная с еще большей силой, угодила солдату малва в плечо. Ударившись о доспех, она развернула его и швырнула в толпу.

Наемник-йетаец тоже выстрелил. Дважды, как показалось Радживу, но он не обращал на него внимания. Он успокаивал нервы после убийства служанки, холодно сравнивая мастерство стрельбы двух катафрактов с отцовским.

Анастасий был сильнее, но гораздо медленнее; Валентин — быстрее отца и так же точен, но не так силен.

Итак, заключил раджпутский принц, его отец оставался величайшим лучником в мире. По крайней мере, в Индии.

Это принесло некоторое удовлетворение. Представления раджпутов об ответственности господина перед своими вассалами были такими же незыблемыми, как и все их представления. И хотя формально служанка была просто прислугой, да к тому же не из его людей, ее хладнокровное убийство задело его за живое.

Не будь дураком, — сказал ему внутренний голос. — Твой отец поступил бы так же.

Раджив покачал головой. Не так быстро! — возразил он. — Не так… так…

Голос зазвучал снова. Безразлично? Вероятно, так. И что с того? Она была бы так же мертва. Никогда не думай иначе. Для тебя он — отец и великий воин. Для своих врагов он всегда был лишь холодным и смертоносным убийцей.

А ты — его сын. И неужели ты дрогнешь, когда придет время нажать на этот плунжер? Большинство людей, которых ты уничтожишь, — крестьяне, и некоторые из них не слишком умны. Разве глупая служанка имеет право на жизнь, а они — нет?

Дверь наконец сорвалась с петель и рухнула — то, что от нее осталось, — на плиты огромного вестибюля. Солдаты малва хлынули внутрь.

Валентин выстрелил еще трижды, быстрее, чем Раджив мог уследить. Анастасий — раз, йетаец — раз. Четверо солдат малва упали замертво. Один — цель йетайца — был лишь ранен.

Валентин быстро отступил в укрытие ниши. Анастасий и йетаец последовали за ним мгновением позже.

— Сейчас, — приказал Валентин.

Рука Раджива ударила по плунжеру.

Заряды, заботливо заложенные в стены вестибюля, превратили всю комнату в скотобойню. За месяцы подготовки мажордом даже смог тайно закупить на черном рынке хорошую картечь. Так что в комнату полетели настоящие пули, а не случайные куски металла.

Раджив предположил, что некоторые солдаты в комнате, должно быть, выжили. Один или двое, возможно, даже не получили ранений.

Но не многие. За долю секунды он убил больше людей, чем большинство опытных воинов убивают за всю жизнь.

* * *

Где-то на лестнице, ведущей в подвалы, Раджив высказал свой единственный протест.

— Я не колебался. Совсем.

Анастасий улыбнулся.

— Ну, конечно, нет.

Валентин покачал головой.

— Только не впадай мне в меланхолию и философию, мальчишка. Тебе еще предстоит сделать это дважды. Сегодня.

Почему-то это не беспокоило Раджива.

Может быть, потому, что теперь его враги были честно предупреждены.

Он так и сказал.

Анастасий улыбнулся снова, шире. У подножия лестницы, уже в подвале, Валентин обернулся и свирепо посмотрел на него.

— Кого волнуют «честные предупреждения»? Мертвый есть мертвый, и все мы все равно умрем. Просто сделай это.

Анастасий, теперь тоже стоявший внизу, откашлялся.

— Если позволите изложить точку зрения Валентина в подобающих стоических терминах, он хочет сказать…

— Именно то, что я, черт побери, и сказал, — прошипел Валентин. — Просто сделай это.

Он взглянул вверх по лестнице.

— Минут через десять, навскидку.

* * *

Он немного ошибся. Раджив взорвал следующие заряды не раньше, чем через четверть часа.

Он не был уверен, почему: то ли потому, что он разрешил для себя этический вопрос, то ли просто потому, что хладнокровная смертоносность Валентина была заразительна. По какой бы то ни было причине, Раджив без труда дождался, пока подвалы не наполнились солдатами малва, которые в освещенной факелами тьме неуверенно пытались нащупать, в какую нору шмыгнула их добыча.

Из еще большей тьмы туннеля Раджив выбрал момент. Он даже переждал Валентина.

— Сейчас, мальчишка.

— Еще нет.

Две минуты спустя он нажал на следующий плунжер. Такие же направленные заряды, заложенные в стены подвалов, превратили эти подземные камеры в новые скотобойни.

— Быстрее! — поторапливал Анастасий, уже ковыляя в полуприседе по туннелю. — Надо как можно скорее добраться до убежища. Прежде чем они сообразят…

Он продолжал в том же духе, объясняя очевидное людям, которые и так знали план наизусть. Раджив не обращал на него внимания. Глядя вперед, он видел, как в полумраке, отбрасываемом немногочисленными масляными лампами, уже исчезает фигура йетайца. Валентин шел по пятам.

— Ты молодец, парень, — сказал Мангуст. — Правда, очень молодец.

Поразмыслив, Раджив решил, что римский катафракт прав.

Конечно, этим он никогда не станет хвастаться. С другой стороны…

Когда ты хоть раз слышал, чтобы твой отец хвастался? — прозвучал тихий голосок в глубине сознания.

Ответ был: никогда.

Раджив замечал это и раньше. Теперь же, наконец, ему показалось, что он понял. И впервые в жизни почувствовал к отцу нечто большее, чем любовь, восхищение и уважение.

Простую привязанность. Ничего особенного. Просто ту теплоту, которую мужчина — да и женщина, наверное, тоже — испытывает, думая о ком-то, с кем разделил общее дело и тяготы.

* * *

Когда они добрались до убежища, даже Валентин глубоко вздохнул.

— Ну, — пробормотал он, — вот сейчас и узнаем. Будь прокляты все бихарцы — от шахтеров до новорожденных младенцев, — если оно не выдержит.

Йетаец лишь сохранял непроницаемое выражение лица. Глаза Анастасия обежали небольшую камеру с массивными распорками.

— Выглядит неплохо.

Казалось уместным, что Раджив наконец взял командование на себя.

— Ставьте заслон. — Называть эту огромную тяжелую штуковину «дверью» было бы глупо.

Он указал на нее, прислоненную к проходу, через который они только что вошли.

— Анастасий, только ты достаточно силен, чтобы удержать ее на месте. Валентин, ставь распорки. Ты, — это йетайцу, — помоги ему.

Работа была сделана быстро. Последними установили косые упоры, которые дополняли большие поперечные брусья и укрепляли дверь, подпирая ее к полу.

Ждать не было смысла. Убежище либо выдержит, либо их всех раздавит. Но все это было бы напрасно, если бы Раджив не взорвал последние заряды прежде, чем уцелевшие во дворце малва, который теперь находился в сотне ярдов и на много футов выше, успели бы понять, что произошло.

— Думаю, тебе лучше… — начал было Валентин, но рука Раджива уже опустила плунжер.

— Ну, черт, — добавил он, прежде чем землетрясение сделало разговор невозможным.

* * *

Генерал малва, командовавший всей операцией, оставался снаружи дворца. После того как его сбило с ног, он ошеломленно смотрел, как стены дворца, казалось, взрываются по всему периметру.

Дворец рухнул, словно каменная лавина.

Некоторые из камней были большими, другие — кусками стен, каким-то чудом оставшимися целыми.

Одни взрывом отбросило на значительное расстояние. Другие, упав, подпрыгивали.

Отчаянно карабкаясь, генерал сумел увернуться от всего, что летело в его сторону. Но, стоя так близко, он не избежал одного из распадающихся фрагментов стены — очень большого фрагмента.

* * *

Несколько минут спустя его заместитель, а теперь и преемник, смог наконец собрать воедино те немногие внятные донесения, которые ему удалось получить.

Их было немного, и они не отличались особой внятностью. Лишь трое из солдат, вошедших во дворец, остались в живых, и один из них был слишком тяжело ранен, чтобы говорить. Из солдат, спустившихся в подвал, конечно, не выжил никто.

Но он был почти уверен, что понял, что произошло, и поспешил доложить императору Шандагупте.

* * *

В своем куда более величественном дворце император нетерпеливо ждал, пока офицер закончит.

Когда тот умолк, Шандагупта покачал головой.

— Они все покончили с собой? Это чушь.

Он указал на офицера.

— Казнить этого бездаря.

Как только приказ был исполнен, император отдал новые. Они не отличались сложностью.

— Копать. Убрать все завалы. Там где-то есть потайной ход. Я хочу, чтобы его нашли.

Осторожно — очень осторожно — ни один из его советников не позволил себе выдать своего смятения. Не тогда, когда император был в таком гнусном и кровожадном настроении.

Никто из них не хотел привлекать к себе его внимание. На расчистку завалов уйдут дни. Долгие, долгие дни, в течение которых император, вероятно, казнит за некомпетентность еще как минимум одного-двух человек.

Как минимум. Пока советники, назначенные на раскопки, выходили из зала для императорских аудиенций, Шандагупта уже отдавал приказы выяснить, какой некомпетентный — нет, какой предатель, — ответственный за снабжение столицы боеприпасами, был настолько продажен или беспечен — нет, вероломен, — чтобы позволить такому огромному количеству пороха ускользнуть сквозь его пальцы.

* * *

Добравшись до относительной безопасности улиц за пределами дворца, советники разошлись каждый своей дорогой, чтобы начать организацию раскопок.

Все, кроме одного. Этот, убедившись, что за ним никто не наблюдает, направился к северным воротам Каушамби.

Город все еще пребывал в состоянии полухаоса после того, как весть о восстании Дамодары разнеслась повсюду с телеграфных станций, несмотря на попытки тайной полиции подавить новости. Разрушение дворца госпожи Дамодары, прямо в центре императорского квартала, лишь усугубляло это.

Советник полагал, что у него есть хороший шанс незаметно выскользнуть из города, если действовать немедленно. В любом случае, у него не было выбора, если он хоть как-то надеялся остаться в живых сам и сохранить жизнь жене и детям.

Правда, советник не имел никакого отношения к складу боеприпасов Каушамби. Но его двоюродный брат заведовал им, и советник прекрасно знал, что этот человек был не только продажен, но и беспечен. Он нисколько не сомневался, что расследование скоро обнаружит, что агенты госпожи Дамодары просто купили порох. Вероятно, им его доставили во дворец на повозках самого склада.

К счастью, его жена и двое детей остались в своем родном городе ниже по течению Ганга. Если повезет, он успеет добраться туда и вывезти их. Денег при себе у него было достаточно, чтобы подкупить стражу у ворот и даже нанять транспорт. В их особняке было значительно больше денег. С ними они, возможно, смогут сбежать куда-нибудь в Бенгалию…

Дальше он не думал. В этом не было смысла. Он чувствовал, как империя малва трещит и ломается у него под ногами. Когда рушится величайшая из всех мировых констант, какой человек может предвидеть будущее?

* * *

Он выбрался из города. Но в течение дня был схвачен кавалерийским патрулем. Император вскоре рассмотрел и такую возможность и запретил всем чиновникам покидать Каушамби без письменного приказа. К тому времени его жестокие карательные меры настолько запугали городскую солдатню, что стражники у ворот, которых подкупил советник, охотно все выболтали тайной полиции.

К полудню следующего дня тело советника уже было на колу у дворца Шандагупты. Четыре дня спустя к нему присоединились тела его жены и двоих детей. С мальчиком солдатам пришлось повозиться, так как ему было всего три года.

Впрочем, недолго. К тому времени ярость Шандагупты косила имперскую элиту, как коса, и маленькие колья уже готовились. В большом количестве.

* * *

— Он в истерике, — сказала госпожа Дамодара с искаженным лицом, получив последние новости от одного из сыновей конюха. — Даже для Шандагупты это безумие.

Жена Шанги немного поерзала на своих подушках. Подушки были тоньше, чем она привыкла, и — что хуже — их жилище было чрезвычайно тесным. Весь персонал из дворца был втиснут в последний отрезок туннеля, пока они ждали окончания первого обыска в городе. Там же находилось более дюжины шахтеров. Но она знала, что даже после того, как через несколько дней они смогут перебраться в конюшни, условия не сильно улучшатся.

Как место для изгнания, конюшни были бы сущим адом. Но как убежище от безумия малва, захлестнувшего город и оставившего сотни людей на кольях у императорского дворца, они были великолепны.

Она ровно посмотрела на сына конюха.

— Тебе страшно, Тарун?

Двенадцатилетний мальчик сглотнул.

— Немного, госпожа. Но не слишком. Солдаты, которые обыскивали конюшни сегодня утром, были раздражены, но на нас зло не срывали и искали не очень-то тщательно. В той конюшне, где потайная дверь в этот туннель, они вообще почти не искали. С тех пор наши родители и сестры не показываются, а мы с братом можем спокойно ходить по улицам. Солдаты даже отвечают на наши вопросы, обычно. Они не очень-то обращают внимание на… ну… на таких, как мы.

Госпожа Дамодара безрадостно усмехнулась.

— Так и предсказывал Нарсес. «Вы затеряетесь в океане нищеты Каушамби», — таковы были его точные слова. Я помню. Будь проклята его душа.

— Нет, — решительно сказал Раджив. — Будь проклята душа малва.

Обе дамы ровно посмотрели на него.

— Ложных малва, я имею в виду, — поспешно добавил Раджив.

На этот раз в усмешке госпожи Дамодары прозвучала толика юмора.

— Посмотри на это так, Раджив. Когда все закончится, если мы выживем, мы сможем посмотреть на Шандагупту на колу.

— Вы так думаете? — спросил Раджив.

— О да, — безмятежно ответила госпожа.

Госпожа Шанга фыркнула.

— Может быть. К тому времени, как он доберется сюда, Раджив, твой отец уже будет в ярости. Им понадобятся зубочистки. Сомневаюсь, что даже господин Дамодара сможет удержать его настолько, чтобы сохранить от тела Шандагупты кусок, подходящий по размеру для кола.

— Он, вероятно, даже не попытается, — согласилась госпожа Дамодара. — Теперь, когда я об этом подумала.

Пенджаб

— Я оставляю вас за главного, генерал Самудра, — сказала Великая Госпожа Сати. К облегчению генерала, тон и тембр голоса принадлежали молодой женщине, какой Сати и казалась, а не…

Тому, для чего она была лишь сосудом.

Богу — или богине, — следовало бы ему сказать. Но Самудра начинал сомневаться на этот счет. Он отчаянно надеялся, что тварь внутри Великой Госпожи Сати не способна уловить его сомнений.

Видимо, нет, поскольку она ничего не сказала особым убийцам, расставленным у стен ее паланкина. Возможно, просто потому, что общая тревога Самудры заглушала все остальное.

Он не хотел оставаться во главе армии малва в Пенджабе. Не из-за неуверенности в собственных военных способностях, а просто потому, что ситуация, очевидно, начинала рушиться по политическим причинам, и Самудра опасался последствий.

Самудра всегда держался как можно дальше от политических дел. Насколько это было возможно, по крайней мере, в неизбежных рамках династической системы малва, частью которой он сам являлся. В конце концов, он был одним из дальних кузенов императора. И все же он всю жизнь изо всех сил старался оставаться в династии исключительно военной фигурой.

Но все, что он сказал, было:

— Да, Великая Госпожа.

— Я возьму с собой тридцать тысяч воинов отсюда и еще десять из Мултана. Артиллерийские части, однако, не трону. Они слишком замедлят меня, а артиллерию я смогу раздобыть, когда достигну равнины Ганга. Подготовьте их к раннему утру послезавтра. Можете выбрать их сами, но мне нужны хорошие подразделения с батальонами охранения из йетайцев. Полными батальонами, Самудра.

Он сумел не поморщиться. Проблема была не в общем числе солдат, которых Сати хотела забрать с собой в Каушамби. Тридцать тысяч было даже меньше, чем он ожидал. Проблема будет в пополнении рядов йетайцев. Немногие батальоны охранения сохранили полную численность. Дезертирство стольких кушанов к Кунгасу и его новому царству вынудило малва использовать йетайцев в качестве ударных штурмовых отрядов. При всей их храбрости, у йетайцев было мало опыта в этой роли по сравнению с кушанами. За последние два года их потери были очень тяжелыми.

Самудра знал, что у него не будет иного выбора, кроме как выдернуть необходимые подкрепления из всех остальных батальонов охранения. И имея всего один полный день на это, работа будет сделана поспешно и кое-как, без особой системы, словно по жребию.

Самудра мрачно размышлял о месяцах боев, что ждали его здесь, в Пенджабе. Боевой дух основной массы солдат и так был низок. Уход Великой Госпожи Сати, сорока тысяч воинов — и непропорционально большой части сил охранения из йетайцев — сделает его еще более шатким.

С другой стороны, римляне, казалось, довольствовались простой осадой. Если Великая Госпожа Сати…

Ее следующие слова принесли значительное облегчение.

— Я не ожидаю от вас никаких успехов в мое отсутствие, — сказала она. — Да в этом и нет нужды. Просто держите Велисария здесь, пока я буду подавлять восстание Дамодары. Мы возобновим наступательные операции в следующем году.

— Да, Великая Госпожа. — Самудра помедлил. Следующая тема была деликатной.

— Артиллерийские части не трогать, понятно. Но из тридцати тысяч, сколько… э-э…

— Кавалерии? Не более трех тысяч. Достаточно, чтобы обеспечить мне прикрытие, и все. Полагаю, вы понимаете, что среди кавалеристов не должно быть раджпутов?

Самудра кивнул. Хотя среди раджпутов еще не было открытых мятежей — не считая огромного числа тех, кто уже был с Раной Шангой, — ни один высший командир малва не мог на них особо полагаться, пока восстание Дамодары не будет подавлено.

Сати пожала плечами, на удивление по-человечески.

— Не используя раджпутов, мы не сможем собрать крупные силы кавалерии, на которые я могла бы положиться. А раз уж мне придется использовать в основном пехоту, пусть это будет сильный пехотный корпус с достаточным количеством кавалеристов для разведки и прикрытия. В любом случае, это не должно иметь значения. Я не ожидаю встретить сопротивление, пока почти не дойду до Каушамби. Дамодара, вероятно, достигнет столицы раньше меня, но увязнет у укреплений до моего прибытия. К тому времени, достигнув равнины, я смогу собрать огромную армию из гарнизонов всех крупных городов вдоль Ганга. Со мной в роли молота и стенами Каушамби в роли наковальни, Дамодара будет раздавлен.

— Да, Великая Госпожа.

* * *

— Здесь? — воскликнул Дасал. Старейший из раджпутских царей в зале закатил глаза и уставился в потолок.

— Только этого не хватало, — пробормотал он. По выражениям лиц было очевидно, что остальные шесть присутствующих в зале царей — все они были пожилыми, хотя и не такими старыми, как Дасал, — разделяли его мрачные настроения.

Его младший брат Джайсал поднялся с подушки и подошел к ближайшему окну, двигаясь со скрипучей походкой человека, которому хорошо за семьдесят. У окна он уставился на город Аджмер.

Столица раджпутов — насколько этот раздробленный народ вообще можно было назвать имеющим «столицу». Дасал поймал себя на мысли, будет ли она еще стоять через год.

— Где их держат? — спросил он.

Раджпутский офицер, принесший новость совету, покачал головой.

— Мне этой информации не предоставили. И, думаю, не предоставят. Их, может, и в Аджмере-то нет.

Дасал опустил глаза.

— Они где-то здесь, — фыркнул он. — Будь уверен.

— Мы могли бы их найти… — рискнул предположить один из других царей. Его звали Чачу, и его обычная осторожность была полностью очевидна в вопросительном тоне замечания.

Одновременно, один сидя, другой все еще стоя у окна, братья Дасал и Джайсал покачали головами.

— Какой в этом смысл? — потребовал ответа Джайсал. — Лучше, если мы сможем утверждать, что никогда не знали местонахождения родителей Дамодары.

Мрачная тишина снова заполнила зал. Семь царей в этой комнате составляли то, что считалось правящим советом раджпутов. Ни у одного из них, ни поодиночке, ни вместе, не было иллюзий, что если восстание Дамодары будет подавлено, Раджпутана сохранит хотя бы крупицу своей полуавтономии. Будет введено прямое правление малва — и весьма суровое, — и каждого из них допросят под пытками.

И все же, под пытками легче отрицать ложное обвинение. С очень узкими оговорками, конечно, но эти люди хватались за соломинку.

— Этот безумец Рана Шанга, — прошипел Чачу. Но даже это замечание прозвучало так, словно в конце его стоял вопросительный знак.

* * *

— Не богато, — виновато произнес один из их похитителей. — Дело даже не в деньгах, их нам дали в достатке. Но Аджат… э-э, наш главный, велел нам не привлекать внимания.

Отец Дамодары закончил осмотр комнаты. Это не заняло много времени — настолько скудно она была обставлена. Одна из множества подобных комнат во множестве подобных зданий Аджмера. Город был центром торговых путей и должен был предоставлять простое жилье для проезжих купцов, торговцев и лудильщиков.

Больше времени он потратил на изучение говорившего. Убийца, очевидно. Господин Дамодара узнавал этот тип по своей бурной юности.

Очень вежливый убийца, впрочем, как и все они с тех пор, как схватили родителей Дамодары в спальне их дворца и унесли в ночь.

«Лучше считать их телохранителями», — криво усмехнулся он.

— Я вымоталась, — сказала его жена. Она с тоской посмотрела на единственную кровать в комнате. Путь был долгим, особенно для людей их преклонных лет.

— Да, нам нужно поспать, — согласился ее муж. Он кивнул убийце. — Спасибо.

Тот в ответ поклонился.

— Мы будем в соседней комнате, если что-нибудь понадобится.

Когда он ушел, закрыв за собой дверь, мать Дамодары почти рухнула на кровать. Затем поморщилась, почувствовав тонкий тюфяк.

— Не богато! — воскликнула она, то ли смеясь, то ли рыдая.

Ее муж скривился.

— Через год мы либо будем мешками с костями, висящими на стропилах у императора Шандагупты, либо будем спать в одной из лучших опочивален в его дворце.

Звук, который издала его жена, снова был наполовину рыданием, наполовину смехом.

— Твой сын! Я говорила тебе — много лет назад! — что ты позволяешь ему слишком много думать.

* * *

Бывали моменты — нечастые, — когда Агафий благодарил судьбу за то, что потерял ноги в битве у Дамбы.

Это был один из них. Явное калечество могло отвести часть персидской ярости, обрушившейся на его ни в чем не повинную особу, там, где сила освобожденного Самсона была бы бесполезна.

— …не позволим себя обмануть, повторяю!

Хусрау подкрепил свой рев взглядом, достаточно свирепым, чтобы быть достойным…

Ну, собственно, императора. Коим он и являлся.

Толпа персидских аристократов, набившихся в тронный зал Хусрау в Суккуре, одобрительно зарычала. Они звучали как стая голодных тигров.

И ни одного дехкана в толпе, насколько мог судить Агафий. Этот широкий, низший класс иранских азаданов — «людей благородного происхождения» — не был приглашен прислать представителей в этот анклав. В зале были только шахрадары и вурзурганы.

Агафий перенес вес на костыли.

— Ваше Величество, — мягко сказал он, — я только что прибыл сюда из Бароды. У меня нет ни малейшего представления, кроме самых отрывочных телеграфных сообщений, в которых эти вопросы уж точно не упоминались, что генерал запланировал в отношении послевоенного распределения добычи. Но я совершенно уверен, что он не намерен лишать иранцев их справедливой доли.

Снова прокатилась волна приглушенного рычания. «Уж лучше бы ему не вздумалось!» — казалось, было сутью большинства из них.

— Уж лучше бы ему не вздумалось! — взревел Хусрау. Его сжатый кулак трижды ударил по тяжелому подлокотнику трона, в такт слогам «луч-ше-бы».

— Уверен, такая мысль никогда не приходила ему в голову, — твердо сказал Агафий. Он подумывал о внезапном падении на пол, но решил, что это будет слишком театрально. Не настолько уж он и калека, в конце концов. К тому же, он произнес эти слова с такой полной убежденностью, что даже разгневанные и подозрительные персы, казалось, немного смягчились.

И почему бы нет? Заявление было чистой правдой. Агафий был так же уверен, как в восходе солнца, что мысль обмануть персов и лишить их законной доли послевоенной добычи, на самом деле, не «приходила в голову» Велисарию.

Была посажена туда, как саженец, — да. Была изучена и рассмотрена со всех сторон, — безусловно. Взвешена, обдумана, оценена, рассмотрена, измерена, выверена, присуждена, проанализирована — вне всяких сомнений.

Приходила в голову — нет.

* * *

Велисарий изучал телеграмму.

— Довольно резкие выражения, сэр, — виновато сказал Калоподий, словно он сам был как-то ответственен за несдержанный тон послания.

— Гм. — Велисарий еще раз быстро пробежал глазами. — Что ж, согласен, глаголы «обмануть» и «ограбить» — это перебор. И уж точно не было нужды упоминать мое происхождение. И все же, могло быть и хуже. Если присмотреться — ну, или прищуриться, — это скорее протест, чем угроза.

Он бросил послание персидского императора на стол.

— И, как оказалось, совершенно излишний. У меня нет намерений «обманывать» персов и лишать их справедливой доли добычи.

Он повернулся к Маврикию, улыбаясь.

— Не забудь сказать об этом Хусрау, когда он прибудет.

Маврикий хмуро посмотрел на него.

— Ты, естественно, уже уедешь.

— Конечно! — весело сказал Велисарий. — Завтра, до рассвета, я отправляюсь через пустыню Тар.

* * *

Прежде чем Маврикий успел ответить, в штабной бункер ворвалась Анна.

Она заговорила без предисловий.

— Ваши собственные уборные и медицинские пункты в удовлетворительном состоянии, генерал. Но у местных пенджабцев они отвратительны. Я настаиваю, чтобы с этим что-то сделали.

Велисарий одарил ее той же радостной улыбкой.

— Безусловно! Я назначаю вас ответственной. Какое звание подойдет, Маврикий?

Хиларх нахмурился еще сильнее.

— Какая разница? Как насчет «Госпожи туземцев»?

Анна зашипела.

Велисарий поцокал языком.

— Фракийский мужлан. Нет, это совсем не годится.

Он повернулся к Калоподию.

— Прояви-ка здесь свой риторический талант, юноша.

Калоподий почесал подбородок.

— Ну… Я могу придумать несколько подходящих официальных званий, но тонкости греческого языка ничего не скажут местным жителям. Так почему бы просто не назвать ее Управительницей?

— Глупости, — сказал Маврикий.

— Как скажет мой муж, — сказала Анна.

— Решено, — сказал Велисарий.

* * *

За целый час до восхода солнца Велисарий и его экспедиция покинули Треугольник. Чтобы сохранить тайну операции, их переправили на несколько миль к югу, прежде чем высадить на берег. К этому времени римские патрули так тщательно прочесали оба берега Инда, что ни один вражеский шпион не мог нигде укрыться.

Как всегда при водной переправе, самой большой проблемой были лошади. Остальное прошло достаточно легко, поскольку Велисарий не брал с собой никакой артиллерии, кроме мортир и полудюжины ракетных колесниц.

К середине утра они полностью скрылись из виду с реки, направляясь на восток, в пустошь.

* * *

Примерно в то же время Сати начала свое собственное шествие из лагеря малва на севере. Здесь, конечно, и не пытались соблюдать секретность. То, что может сделать — и то с трудом — отряд менее чем в тысячу человек, невозможно для тридцатитысячной армии. Эта масса людей была настолько огромна, что потребовался весь остаток дня, прежде чем все они вышли из лагерей и двинулись по дороге.

Опережаемая лишь кавалерийским прикрытием и одним батальоном йетайцев, Великая Госпожа сама вела процессию. Поскольку темп марша задавала пехота, она ехала в комфорте большой хауды, подвешенной между двумя слонами.

«Хауда» на самом деле была скорее паланкином или большой каретой, чем относительно небольшим сиденьем, которое обычно обозначает это слово. Чаундоли, как ее называли, несли на тяжелых шестах, подвешенных между двумя слонами, подобно тому, как носилки несут двое мужчин. Ее стены и крыша были сделаны из тонкого дерева, с тремя небольшими окнами с каждой стороны. Стены и крыша были покрыты травой, вплетенной в тростник и привязанной к внешней стороне. Траву периодически смачивали водой во время путешествия, что сохраняло прохладу внутри, когда ветерок обдувал чаундоли.

Поскольку никто из особых телохранителей или убийц Великой Госпожи не был всадником, те из них, кто не поместился в ее собственную чаундоли, ехали во второй, прямо за ней. Они могли бы, конечно, идти пешком. Но тварь, владевшая телом Великой Госпожи, не желала рисковать утомлением своих особых помощников. Линк не ожидал, что они понадобятся, но ситуация стала настолько хаотичной, что даже его сверхчеловеческие вычислительные способности были несколько перегружены.

* * *

Генерал Самудра наблюдал, как армия Великой Госпожи Сати покидает огромный комплекс крепостей и лагерей, выросший напротив римских позиций в Железном Треугольнике. К вечеру он вернулся в свою ставку. Ставка его, по сути, была устроена так же, как чаундоли, только стены были из толстого бруса. Мокрая трава охлаждала это массивное неподвижное строение не так хорошо, но все же это было куда лучше удушающей жары шатра или тех заглубленных бункеров, которыми пользовались римские генералы.

Идиоты, по мнению Самудры. Бункеры были им нужны лишь из-за их показушного упрямства — держаться поближе к линии фронта. Собственная ставка Самудры находилась в нескольких милях, за пределами досягаемости самых дальнобойных римских пушек или ракет.

— Плесните еще воды на траву, — приказал Самудра своему мажордому. — И поживее. Я не в духе.

Железный Треугольник

Императору Хусрау, по крайней мере, хватило ума оставить свою персидскую армию на западном берегу Инда, когда он ворвался в бункер Маврикия в Железном Треугольнике. Собственно, Маврикий и не позволил бы им переправиться — именно он, а не персы, контролировал реки. Иранцам нечего было противопоставить римскому броненосцу и брандеру.

Впрочем, даже одного Хусрау в его нынешнем настроении было бы более чем достаточно. А в окружении такого количества шахрадаров, что они набились в бункер как сельди в бочку, он был еще хуже. И то, что Маврикий был уверен, что персидский император в основном играет на публику, настроения ему ничуть не улучшало.

— …не позволим себя обмануть!

С Маврикия было довольно.

— Обмануть? — вскипел он. — Да кто вас обманывает, черт побери? — Ему едва хватило самообладания, чтобы добавить: — Ваше Величество.

Маврикий указал на западную стену бункера.

— Забирайте там все, что сможете, мне-то что! Но не ждите, что я буду воевать за вас!

Несколько шахрадаров гневно зашипели, один из них — очень громко. Это был шахрадар лет сорока с небольшим по имени Шахрабараз. Старший сын главы рода Каринов, одного из семи великих домов шахрадаров и, пожалуй, самого влиятельного после Суренов.

Маврикий смерил его ледяным взглядом, все еще указывая на западную стену.

— Почему вы здесь, шипите на меня, вместо того чтобы сражаться за землю, которую считаете своей?

Шахрабараз хотел было гневно ответить, но император остановил его жестом.

— Молчать! — приказал Хусрау. Он одарил Маврикия собственным испепеляющим взглядом. — Могу ли я в таком случае считать, что вы не будете возражать, если я начну собственное наступление?

— Нисколько.

— И вы не будете возражать, если мы оставим за собой завоеванные земли?

Маврикий схватил со стола донесения и потряс ими перед императором. Это были копии обмена сообщениями между Велисарием и Дамодарой, состоявшегося несколькими днями ранее.

— Сколько раз мне вам это показывать? Ваше Величество. Все, что вы сможете взять к западу от реки, — ваше. Настолько далеко на север, насколько сможете продвинуться.

— До самого Гиндукуша! — выкрикнул один из шахрадаров. Маврикий не помнил его имени, но это был видный представитель дома Спандиядов.

Ценой неимоверных усилий Маврикий удержался от презрительной усмешки.

— Я бы посоветовал вам остановиться у подножия Гиндукуша. И учтите, что царь Кунгас считает Пешеварскую долину его частью. Все, что к северу от перевала Кохат и к западу от перевала Маргалла, по его словам, принадлежит ему. Но если вы думаете, что сможете раскатать и кушанов заодно с малва, — что ж, пусть будет так.

— А когда это арийцев волновало…

— Молчать! — снова взревел Хусрау. На этот раз, к счастью, объектом его императорского гнева стал Спандияд. — Мы не воюем с кушанами, — отрезал он. — Весь западный Пенджаб до Гиндукуша. Мы остановимся, как только достигнем перевалов в Пешеварскую долину, которую удерживают наши союзники кушаны.

Император взглянул на смятую груду донесений.

— С чем все теперь согласны, — закончил он уже мягче.

Когда он снова посмотрел на Маврикия, то казался значительно спокойнее.

— Ваши канонерки обеспечат нам защиту от малванских броненосцев?

Маврикий покачал головой. Не гневно, но тем не менее твердо.

— Не можем, Ваше Величество. Мне жаль, но просто не можем. Ни «Юстиниан», ни «Победительница» им не ровня. Ни одному из них, не говоря уже о двух, что стоят на Инде. Потому-то мы и выставили минные заграждения поперек рек. Как только вы двинетесь к северу от этих заграждений, вы останетесь одни. Я бы посоветовал вам держать армию подальше от рек. На расстоянии, недосягаемом для орудий броненосцев.

Хусрау, казалось, не был удивлен ответом. Да и не рассержен. Он лишь тихо хмыкнул и отвернулся.

— До Гиндукуша! — проревел он, шагая к выходу из бункера.

Через минуту все они ушли.

— Слава богу, — пробормотал Маврикий. — Терпеть не могу персов. Никогда не любил этих надменных ублюдков. Думают, их дерьмо не воняет.

— Еще как воняет, — фыркнула Анна. Она случайно оказалась в бункере, навещая мужа, когда прибыла персидская делегация. — Я посещала их лагеря по пути сюда. Их санитарные привычки заставили бы содрогнуться гиену.

Маврикий усмехнулся.

— Хуже, чем у здешних туземцев?

— Да, представь себе, — чопорно ответила Анна. — Даже до того, как я взялась за их «управление». Сегодня привычки пенджабцев куда лучше. Через неделю — ну, через месяц — сравнения и вовсе не будет.

Маврикий не сомневался в этом, хотя и считал ее оценку в один месяц дико оптимистичной. Трудность заключалась не столько в сопротивлении местных — как ни странно, пенджабцы, казалось, были весьма очарованы своей новой «Управительницей», — сколько в масштабе проблемы.

Армии малва всегда славились грубым обращением с местным населением. Огромная армия малва, окопавшаяся к северу от Треугольника, вела себя особенно скверно: солдаты были стиснуты на небольшом пространстве и страдали от всех невзгод и разочарований осадной войны. Железный Треугольник стал убежищем для несметных тысяч пенджабцев со всей округи. Они переправлялись через реки на маленьких лодчонках или даже вплавь через минные поля.

К этому времени плотность населения в Треугольнике была почти как в огромном городе. Даже хуже, поскольку большую часть земли приходилось оставлять под посевы. Треугольник получал значительную часть припасов из Синда, доставляемых речными судами, но все же должен был обеспечивать себя основной массой продовольствия. Справиться с нечистотами, производимыми таким населением, — задача, по сравнению с которой легендарная чистка Авгиевых конюшен показалась бы легкой послеполуденной прогулкой.

— Вот увидишь, — сказала Анна.

* * *

— Хватит, генерал, — сказал Ашот. — Едва-едва.

Велисарий кивнул, утерев лицо тканью. В основном от пыли. Несмотря на жару, в пустыне Тар было так сухо, что пот не успевал толком выступить.

Он старался не выдать своего беспокойства. Это был уже третий колодец на их пути, и во всех воды было ровно столько, чтобы хватило его отряду — едва-едва. Запаса у них почти не осталось. Если хоть один колодец окажется пустым или почти пустым…

Но сокрушаться по этому поводу не было смысла. Долгая война с малва близилась к концу, и оставалось лишь вонзить копье до конца — или умереть, пытаясь. Теперь все было в руках Судьбы.

— Выступаем, — сказал он. Он взглянул на горизонт, где занимался рассвет. — Еще есть время на три часа пути, прежде чем солнце поднимется достаточно высоко и заставит нас разбить лагерь на день.

— Чувствую себя летучей мышью, — пожаловался Ашот. — Ночью бодрствую, днем сплю.

Впрочем, сказал он это довольно бодро. У Ашота был богатый опыт пустынных кампаний, и он прекрасно знал, что ни один здравомыслящий человек не станет путешествовать по таким местам, как Тар, под палящим солнцем. Как и все катафракты в экспедиции, он был одет в свободные одежды арабского покроя вместо доспехов — с той лишь разницей, что Ашот умел надевать их без помощи людей Аббу.

* * *

— Что-то происходит, — констатировал Куджуло. Он медленно провел подзорной трубой по местности под перевалом. — Не уверен, что именно, но внизу слишком много движения.

— Они готовят новую атаку? — спросил один из кушанов.

— После того как мы вырезали предыдущую? Сомневаюсь, — хмыкнул Куджуло. — Нет, думаю, они отводят часть сил. И мне кажется — в этом я совсем не уверен, — что вдалеке есть какое-то движение войск. Но на подкрепление это не похоже.

Он опустил трубу. Сделал он это неловко, поскольку труба была большой и неуклюжей — одно из новых изделий зарождающейся оптической промышленности Беграма, а не изящный римский прибор.

— Сообщите царю, — приказал он. — Возможно, это то, чего он ждет.

* * *

В нескольких милях оттуда у отряда йетайцев был куда лучший обзор происходящего. Они несли дозорную службу для армии малва, стоявшей против кушанов, — и особого восторга по этому поводу не испытывали. В былые времена на эту тягостную службу отправили бы самих кушанов. Но теперь на кушанов, тех немногих, что еще оставались в войсках малва, нельзя было положиться. Командующий армией не осмелился использовать для этой цели обычные войска. Кушаны были слишком хороши в горной войне, чтобы полагаться на ополченцев в качестве передовых дозоров.

— Повтори-ка, — сказал командир отряда.

Новоприбывший пожал плечами. Он прибыл лишь накануне.

— Не веришь — твое дело. Великая Госпожа Сати направляется в столицу. С сорока тысячами воинов. Похоже, там крупное восстание.

— А почему ты шел с ними?

— Я не шел с ними. Я был всего лишь в составе отряда, посланного Самудрой сюда. Мы прошли с экспедицией Великой Госпожи лишь небольшое расстояние. Она, конечно, движется вверх по Сатледжу.

— Нам бы так, — пробормотал один из бойцов.

Новичок снова пожал плечами.

— Я бы и сам не отказался. Но они оставляют здесь часть приведенных с собой йетайцев — и меня в их числе, на мою беду, — а в Пенджаб забирают почти десять тысяч солдат регулярных войск.

— И почему это вы двое хотите вернуться на равнину? — потребовал ответа командир отряда. — Чтобы сгинуть в водовороте на Ганге? Не будьте дураками.

Их лагерь располагался на возвышенности, откуда открывался прямой вид на перевал Маргалла, отделявший долину Пешевара от собственно Пенджаба. С такого расстояния командир отряда не мог разглядеть кушанских воинов, державших перевал. Но ему казалось, что он почти видит кровь, которую армия малва оставила на тех склонах в ходе четырех провальных штурмов.

Их здесь перемалывали. На ровной местности командир отряда йетайцев сразился бы с кушанами без особых опасений. Но здесь, в холмах и горах, воевать с ними было все равно что драться с крокодилами в реке.

— Я наполовину сармат, — пробормотал он. — По матери.

Никто из его товарищей даже губы не скривил, несмотря на всю абсурдность этого заявления. Сарматов не существовало уже много веков.

Это было неважно, ведь не в том был смысл сказанного. Через несколько секунд все бойцы отряда уже разглядывали новоприбывшего.

К счастью для него, он не был дураком.

— Война проиграна, — сказал он, тихо, но отчетливо. — По крайней мере, я так думаю.

Командир отряда усмехнулся.

— Как тебя звать?

Новичок усмехнулся в ответ.

— Прабхак. Знаю, звучит забавно. Это сарматское имя. Мать дала.

Тут весь отряд рассмеялся.

— Добро пожаловать, брат, — сказал один из них. — А ты поверишь, что мы все тут наполовину сарматы?

Это вызвало еще один смешок. Когда он стих, Прабхак спросил:

— Когда? И куда?

Командир отряда взглянул на садящееся солнце.

— Как только стемнеет. Будет пол-луны. Сойдет. А пойдем к кушанам.

Прабхак поморщился, как и большинство бойцов.

— Не будьте дураками, — прорычал командир. — Хотите остаток жизни прожить как козы?

Если так посмотреть…

— Говорят, царь Кунгас не так уж и плох, — задумчиво произнес один из бойцов.

Командир отряда безрадостно хмыкнул.

— Никто ничего подобного не говорит. Он — демон, а его жена-ведьма — и того хуже. Что меня вполне устраивает. Как раз такие правители, которые помогут нам выжить в том, что грядет.

* * *

Первая крепость в горах Виндхья, к которой подошла армия Дамодары, была покинута. Ее гарнизон, как рассказали местные, бежал два дня назад.

Так же, как и вторая, и третья.

Четвертая крепость, далеко внизу от хребта, все еще была занята. То ли гарнизон, то ли его командир оказались более стойкими.

Их стойкости хватило ровно на восемь минут после того, как Шанга начал штурм, прежде чем они попытались сдаться.

Попытались, но не смогли. Шанга пленных не брал.

Даже если бы он и был к этому склонен, чего не было — не тогда, когда его жена и дети были в Каушамби, — господин Дамодара приказал устроить резню.

Вернее, император Дамодара. Будучи простым господином, Дамодара всегда славился своей сравнительной снисходительностью к поверженным врагам, по меркам малва. Но гарнизон крепости, осмелившийся оказать ему сопротивление, был уже не просто «врагом». Они были изменниками и мятежниками.

Конечно, Шанга позволил части гарнизона бежать. Это тоже было приказано императором Дамодарой. Не было смысла вырезать гарнизоны, если другие гарнизоны об этом не узнают.

К следующему дню армия Дамодары уже вышла из гор и двигалась вверх по реке Чамбал. Чамбал был главным притоком Ямуны, до слияния с которой оставалось еще пятьсот миль на север. Достигнув слияния, им предстояло пройти еще триста миль вниз по Ямуне, прежде чем добраться до Каушамби.

Даже при том, что каждый воин в его армии был на коне, будь то кавалерист или драгун, Дамодара не мог надеяться продвигаться быстрее двадцати миль в день, а долгий марш, вероятно, будет еще медленнее. Правда, теперь, когда они вышли из гор Виндхья, местность была плодородной, и они могли добывать провизию по пути. Но его армия все еще насчитывала около сорока тысяч человек. Передвигать такое огромное количество солдат очень быстро было просто невозможно.

По меньшей мере шесть недель им понадобится, чтобы добраться до Каушамби. Возможно, два месяца, а если по пути придется вести крупные сражения — то и дольше. Они не могли позволить себе задерживаться у крепостей по пути.

Первая крепость, которую они встретили на реке, была покинута.

Так же, как и следующая.

Так же, как и следующая.

— Похоже, о нас наслышаны, — сказал Рана Шанга императору.

— Я предпочитаю думать, что это величественная аура моего императорского присутствия.

— Да, Ваше Величество. Хотя я не уверен, что понимаю разницу.

Дамодара улыбнулся.

— Я, как оказалось, тоже. Казалось бы, должен, ведь я теперь, полагаю, полубог. А может, даже на три четверти.

* * *

Бихарский шахтер выпрямился.

— Они подбираются близко, господин. По крайней мере, я так думаю. Трудно сказать из-за всех этих отзвуков.

Слово «отзвуки» показалось Валентину странным, но он понял, что имел в виду шахтер. На первом же изгибе они вырыли два коротких ложных туннеля вдобавок к тому, что вел — в конечном итоге — к выходу в конюшнях. То, что слышал шахтер, было сложным эхом звуков, издаваемых шахтерами малва, которые приближались к концу расчистки завала, оставленного римлянами после взрывов.

— Ты узнаешь, когда они пробьются?

— О да. Еще до того, как сработают заряды.

Шахтер поморщился, произнося последнюю фразу. Как человек, проведший всю свою взрослую жизнь и добрую часть детства под землей, он испытывал невольное сочувствие к людям, которых скоро завалит в серии обвалов. Враги они или нет.

Валентин не разделял его чувств. Мертвый есть мертвый. Какая разница, настигнет ли смерть под тоннами камня и земли, от острия копья или просто от старости?

Он повернулся к Радживу.

— Ты готов это сделать? Или предпочитаешь, чтобы это сделал я?

Молодой раджпутский принц пожал плечами.

— Если все сработает как надо, заряды и так взорвутся автоматически. Мне ничего не придется делать.

— «Если все сработает как надо», — передразнил Валентин. — Ничего никогда не работает как надо, мальчишка. В этом мудрость катафракта.

* * *

Но Валентин оказался неправ.

Когда их шахтеры наконец пробились сквозь завалы на расчищенный участок, двое офицеров малва оттолкнули их и вошли в туннель. Несмотря на риск, оба горели нетерпением. Император Шандагупта посулил великую награду тем офицерам, что захватят семью Дамодары.

Оба повели факелами, освещая пространство. А затем выругались в один голос.

— Три туннеля! — прорычал старший по званию. — Но какой из них верный?

Его лейтенант указал факелом на туннель прямо перед собой.

— Я исследую этот, если хочешь. Ты бери один из оставшихся. Можем оставить людей охранять третий, пока не будет времени его проверить.

— План не хуже любого другого, полагаю. — Капитан крутанул головой и рявкнул несколько приказов. Через минуту в туннель вошли трое стражников и один из горных инженеров.

— Набросай схему трех туннелей, — приказал он инженеру. — Без изысков. Просто чтобы показать нам — императору — в каком направлении они ведут.

Он приказал стражникам оставаться у входа в третий туннель, пока он с лейтенантом будет исследовать два других.

Инженер управился с задачей меньше чем за две минуты. «Без изысков», — сказал этот человек, а инженер и не хотел задерживаться там дольше необходимого. Закончив набросок, он пополз обратно через пролом на участок, который теперь был расчищен от обломков, оставленных мощными взрывами.

Он выпрямился с огромным чувством облегчения.

* * *

Прозорливости лейтенанта хватило, чтобы в последний миг заметить в своем туннеле ловушку и не наступить на растяжку.

Его начальнику повезло меньше.

Заряды во всех трех туннелях, разумеется, были соединены. Так что предусмотрительность лейтенанта подарила ему лишь долю секунды жизни, прежде чем туннели обрушились. Стражники у третьего туннеля были раздавлены с той же неотвратимостью.

Инженера сбило с ног взрывом и накрыло пылью, хлынувшей из пролома. Ему хватило присутствия духа лишь на то, чтобы крепко сжать набросок и уберечь его.

* * *

Эта предосторожность, впрочем, тоже оказалась бесполезной.

— Бесполезная бумажка, — прорычал Шандагупта, быстро изучив набросок. — Они могли пойти куда угодно.

Император скомкал схему и швырнул ее в инженера.

— На кол его, — приказал он.

Каушамби

— Они снова будут прочесывать город, — сказал Анастасий. — Точно тебе говорю.

Госпожа Дамодара оглядела стойло в конюшне, превращенное в ее личные покои. Затем криво усмехнулась.

— Кто бы мог подумать, что настанет день, когда я сочту конюшенное стойло роскошными апартаментами?

Госпожа Шанга усмехнулась столь же криво.

— Жизнь в туннеле возвращает вещам истинную цену. Что угодно лучше этого. И все же, Анастасий прав. Мы не можем рисковать.

Госпожа Дамодара вздохнула.

— Да. Я знаю. Следующий обыск может быть более тщательным. У нас нет способа не пустить солдат в эту конюшню, если они настоят. А так… — она бросила лукавый взгляд на Валентина, — нам придется потрудиться, и быстро, чтобы убрать все следы нашего пребывания.

Валентин ответил на взгляд хмурым видом. Он вообще был против переезда в конюшню, предпочитая все время оставаться в расширенном подземелье. В конце концов он уступил по одной-единственной причине: обеспечить беглецов достаточным количеством съедобной пищи было слишком сложно, если они надолго оставались в туннелях.

Дело было не в деньгах. У госпожи Дамодары было целое состояние в монетах и драгоценностях, и она все взяла с собой в туннели. Денег у нее было более чем достаточно, чтобы годами кормить их всех изысканнейшими деликатесами мира.

Проблема была в том, что крупные закупки чего-либо, кроме простейших продуктов, в конечном итоге были бы замечены городскими властями. А дешевая и легкодоступная еда, которую семья конюха могла покупать незаметно, к несчастью, требовала готовки.

Готовить в конюшне было просто. Готовить в туннеле — нет.

После этого Валентину пришлось вести яростную борьбу, чтобы удержать индийцев от такого украшения конюшни, что скрыть их присутствие стало бы невозможно.

Анастасий был настроен более благодушно.

— Не проблема. Целый день лошадиного навоза скроет что угодно.

Обе женщины рассмеялись. Лошадей, которые раньше занимали это стойло, конечно, перевели в соседние, но их можно было быстро и легко вернуть обратно.

Единственному клиенту, который поинтересовался, конюх объяснил, что перестановка вызвана сомнениями в прочности строения. Сомнениями, которые, по правде говоря, не были целиком выдуманными. Конюшня, служившая беженцам укрытием, была самым убогим и ветхим строением на всем подворье. Конечно, это также означало, что заглянуть внутрь было невозможно из-за дополнительных подпорок и укреплений.

— Ничего не поделаешь, — твердо заявила госпожа Дамодара, отсмеявшись. — Этим вечером мы вернемся в туннель. И перестань хмуриться, Валентин! Если мы попытаемся перебраться немедленно, то будем слишком небрежны и не скроем все следы того, что мы здесь уже несколько недель.

Это была чистая правда, но хмуриться Валентин не перестал.

— Что-нибудь пойдет не так, — предсказал он.

* * *

В итоге ничего не пошло не так. Шандагупта приказал провести еще один крупный обыск в городе. Но, как и в первый раз, все усилия были обречены на провал своей же масштабностью.

«Прочесать Каушамби» — было легко приказать из императорского дворца. С точки зрения массы солдат на земле, которым предстояло это исполнить, задача выглядела совсем иначе. Тем более что им так и не дали четких инструкций или объяснений, кого именно они ищут, кроме как «госпожу Дамодару и ее свиту». Большинство солдат, проводивших обыск, были крестьянами, не считая йетайцев, которые обычно были полудикарями и почти так же часто неграмотными. Их представления о том, где может прятаться «великая госпожа», попросту не включали в себя конюшни.

Отряд солдат, разумеется, обыскал конюшни. Но их проверка была поверхностной. Они даже не вошли в стойло, где находился вход в подземелья, не говоря уже о таком обыске, который мог бы обнаружить хорошо спрятанный люк.

Что, конечно, не удивительно. В этом стойле навоза было больше, чем в любом другом.

* * *

И все же Валентин настоял, чтобы все оставались внизу три дня после обыска. Лишь после того, как Тарун, старший сын конюха, доложил, что поиски, похоже, прекратились по всему городу, Валентин позволил людям из дворца подняться наверх, чтобы насладиться относительным комфортом конюшни.

* * *

— Видишь? — потребовал ответа Анастасий, ухмыляясь.

Валентин хмурился так же мрачно, как и всегда.

— Не будь идиотом. Все идет не так хорошо, как мы думали.

— О чем ты говоришь? — Все еще ухмыляясь, Анастасий махнул огромной рукой в сторону императорского дворца. — Тарун говорит, они добавили еще четыре головы к коллекции Шандагупты, что торчат на пиках у дворцовых ворот. Он думает, одна из них даже принадлежала члену династии.

— Вся эта философия проела тебе мозги. Что, по-твоему, будет дальше, Анастасий? Я тебе скажу, что будет. Какими бы ни были новые офицеры, что теперь отвечают за поиски, они бросят еще больше людей разбирать завалы. Если рук будет достаточно, они могут перекопать весь город. Мы ведь всего в нескольких сотнях ярдов от дворца госпожи, знаешь ли. Это не так уж и далеко, сколько бы мы ни путали их ложными ходами.

Ухмылка сползла с лица Анастасия.

— Ты так думаешь?

— Будь уверен, «я так думаю». Я не беспокоился об этом раньше, когда мы только придумали эту схему. Большая часть туннеля проходит под другими зданиями. Чтобы выяснить, куда он ведет, после того как мы обрушили его начало, им нельзя просто копать землю. Им придется сносить целые городские кварталы, в своей же столице. Кто на это пойдет?

Валентин в буквальном смысле грыз бороду.

— Но я никак не ожидал, что Шандагупта развяжет такой террор. Я думал, он удовлетворится одним-двумя обысками, а потом бросит это дело, решив, что госпожа как-то умудрилась выбраться из города.

— Хватит грызть бороду. Отвратительно. — Словно подавая товарищу-катафракту лучший пример, Анастасий принялся теребить свою. — Как думаешь, скоро Дамодара и Шанга доберутся сюда?

Валентин пожал плечами. По крайней мере, этот жест вырвал бороду у него изо рта.

— Кто знает? Еще месяц, не меньше. Да и когда доберутся, что с того? Им еще нужно попасть в город. Эти стены не сломать без осадных орудий, а Дамодара никак не мог притащить их с собой из Декана.

— Уверен, у него есть план, — неуверенно проговорил Анастасий.

— Конечно, есть, — хмыкнул Валентин. — Использует свою новую императорскую полубожественную ауру, чтобы задавить гарнизон. — Он снова пожал плечами. — Вообще-то, это может даже сработать. Но недостаточно быстро, чтобы спасти наши шкуры. Нам нужен новый план.

— Какой?

— Не знаю. Я думаю.

* * *

К следующему утру у него созрел план. Если это можно было так назвать.

С первой частью плана согласились все. Бихарских шахтеров отправили обратно под землю готовить новые ложные туннели — с зарядами, разумеется, — на двух оставшихся изгибах.

Они не возражали, если не считать технических замечаний. Даже если отбросить тот факт, что Валентин внушал им страх, шахтеры прекрасно понимали, что их жизни теперь неразрывно связаны с судьбой госпожи Дамодары и ее свиты. Если малва их поймают, их посадят на кол рядом с остальными.

— Где мы возьмем дерево? — спросил главный шахтер. — Туннели не укрепить без дерева. Даже хлипкие, которые мы собираемся взорвать.

— Не будь дураком. — Валентин обвел взглядом конюшню. — Мы в конюшне, если ты не заметил. В нескольких конюшнях, вообще-то. Берите дерево из стойл. Просто вынимайте каждую вторую доску, чтобы лошади не выбрались.

* * *

Конюх запротестовал, но это было скорее для проформы, чем от всего сердца. Он тоже знал, что случится с ним и всей его семьей, если малва их найдут.

* * *

Настоящий переполох подняла вторая часть плана Валентина. Особенно та, что касалась Раджива.

Сам Раджив, конечно, был от плана в восторге.

Его мать — нет.

— Ему всего тринадцать!

— В том-то и суть, — отрезал Валентин. — На детей никто не обращает внимания. Особенно если они достаточно оборваны. — Он бросил на Раджива многозначительный взгляд, на который юноша ответил ухмылкой.

— Я могу быть «оборванным». Тарун поможет.

Четырнадцатилетний Тарун застенчиво улыбнулся. План приводил его в восторг не так сильно, как Раджива, — все-таки он был сыном бенгальского конюха, а не раджпутским принцем. Но в нем была природная тяга к приключениям, свойственная мальчишке-подростку, к которой добавилось нечто близкое к обожанию. Несмотря на то, что Тарун был на год старше Раджива, он благоговел перед ним и был безмерно рад, что раджпутский принц сделал его своим верным товарищем в беде.

Его родители, естественно, разделяли мнение госпожи Шанги.

— Ему всего четырнадцать! — причитала мать Таруна.

— И для своего возраста маловат, — добавил отец.

— Он лишь самую малость маловат для своего возраста, — возразил Раджив. — Но он сильнее, чем кажется, и, что важнее, очень сообразителен. У меня нет ни малейших сомнений в том, что Тарун справится со своей частью плана.

Тарун прямо-таки просиял.

Прежде чем спор пошел на новый круг, заговорила госпожа Дамодара. В конце концов, ее слово было решающим.

— Давайте не забывать, что в плане Валентина две части, и все спорят о второй. Но, возможно, нам и не придется до нее дойти. Так что давайте сегодня сосредоточимся на первой части, единственной, в которой участвуют мальчики. У кого-нибудь есть серьезные возражения против того, чтобы Раджив присоединился к Таруну в его вылазках в город?

Госпожа Шанга глубоко вздохнула.

— Нет. — Но враждебный взгляд, который она бросила на Валентина, ясно говорил о ее чувствах. Как и все матери от сотворения мира, госпожа Шанга прекрасно знала, что разницу между «частью пути» и «всем путем до конца», когда речь идет о сыне-подростке, не измерить ни величайшим математикам мира, ни, если на то пошло, чародеям.

Она, как и Валентин, не считала, что слова «нам и не придется до нее дойти» были точным предсказанием будущего.

* * *

Раджив тоже так не считал.

— Это можно сделать, — сказал он Валентину четыре дня спустя, когда они с Таруном закончили первый круг разведки. — По крайней мере, ты сможешь. Но будет нелегко.

— Я и не думал, что будет легко. — Валентин и Анастасий переглянулись. Затем повернулись и уставились на Кхандика и двух других наемников-йетайцев.

Кхандик безрадостно ухмыльнулся.

— А почему бы и нет? Пятеро против сотни.

— Скорее восьмидесяти, — уточнил Раджив.

— Восьмидесяти трех, — поправил Тарун.

Все уставились на него.

— Я умею считать! — возмутился бенгальский мальчишка. — Чтобы управлять конюшней, нужно уметь считать.

Анастасий хмыкнул.

— И все же, шансы шестнадцать или семнадцать к одному. Все — гарнизонные войска, конечно. — Он сплюнул на пол конюшни, словно подчеркивая свое невысокое мнение о гарнизонных солдатах.

— Не так уж и плохо, — сказал Валентин. — По крайней мере, половина из них будет не на дежурстве.

— В тот самый день? — усомнился Кхандик. — Когда у ворот будут выть десятки тысяч раджпутов? Не думаю.

Валентин скривился.

— Ну… верно. — Он потянул себя за бороду. — Но судя по тому, как Раджив и Тарун описали расположение ворот, нам придется иметь дело лишь с частью из них.

— Если будем действовать достаточно быстро, — согласился Раджив.

Теперь настала очередь всех уставиться на Раджива.

— Что еще за «мы»? — потребовал ответа Анастасий.

Раджив расправил плечи.

— Все пройдет легче, если я уже буду внутри.

— И я тоже! — гордо заявил Тарун. — Мы с Радживом уже все продумали.

Валентин скептически склонил голову набок.

— И с какой это стати вас туда пригласят? Разве что в качестве катамита, что я не рекомендую как способ поднять свой княжеский статус.

Раджив скорчил гримасу. Тарун тоже, да еще и высунул вдобавок язык.

— Фу!

— Дело не в этом, — сказал Раджив. На мгновение на его лице появилось неуверенное выражение. Даже неловкое. — Солдаты довольно дружелюбны, по правде говоря. Даже их командиры, кроме капитана. Он кшатрий, а остальные — просто крестьяне, включая четырех сержантов. Большинство из них бенгальцы, как и Тарун. У них там в казармах и жены, и дети, не забывайте. Куча детей, всех возрастов, а казармы — почти часть самих ворот. Если мы с Таруном проведем там достаточно времени, через некоторое время никто не будет замечать, как мы приходим и уходим.

— В тот самый день? — скептически спросил Кхандик.

Раджив пожал плечами.

— Думаю, особенно в тот день. Кто обратит на меня внимание, когда мой отец будет по ту сторону ворот, изрыгая угрозы и раздавая обещания?

Слова мальчика вызвали тихий смех в небольшой группе воинов, сбившихся в углу конюшни.

— Что ж, — сказал Кхандик, — это правда.

* * *

Услышав смех, госпожа Шанга нахмурилась. Она и госпожа Дамодара сидели на подушках в другой части конюшни.

— Видишь? — потребовала она ответа.

Ее спутница криво усмехнулась.

— Я рада, что моему сыну всего семь.

Госпожа Шанга фыркнула.

— Стереги его получше. А то не успеешь оглянуться, как Валентин заставит его упражняться с палками.

Госпожа Дамодара выглядела пораженной. Буквально на днях она заметила…

— Он не посмеет!

— Еще как посмеет.

* * *

Но даже две госпожи были в лучшем настроении девять дней спустя.

Появился Аджатасутра. Наконец-то!

— Было несложно, — весело сообщил он. — На городских воротах по-прежнему никого толком не проверяют. Шандагупта — идиот, раз пытается так подавить новости о восстании. Слухи и так уже повсюду, а когда император доберется до Ямуны — а это должно случиться довольно скоро — их станет вдесятеро больше. Но поскольку Шандагупта и его чиновники ничего официально не подтверждают и четких приказов не отдают, солдаты продолжают заниматься своими обычными делами. Они ведь в основном крестьяне. Не их ума дело — дела сильных мира сего.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала Дхрува. Услышав беспокойство в ее голосе, Валентин нахмурился. Увидев, как он нахмурился, Анастасий с трудом подавил ухмылку.

Валентин ревнует. Чудеса, да и только!

Устало улыбнувшись, Аджатасутра пожал плечами.

— Что ж, да. Я проделал что-то около семисот миль меньше чем за две недели, с тех пор как покинул императора. Даже при том, что я провел в седле большую часть жизни, ноги, кажется, вот-вот отвалятся. О состоянии моих ягодиц лучше и вовсе не говорить.

Когда император доберется до Ямуны. С тех пор как я покинул императора.

Госпожа Дамодара почти содрогнулась от того, как обыденно и деловито прозвучали эти фразы. Когда она в последний раз видела мужа, он был просто человеком, которого она знала и полюбила со дня их свадьбы. Они были тогда еще подростками. Ему — шестнадцать, а ей — на год меньше.

Теперь, сегодня…

— Ах, забыл. — Аджатасутра принялся рыться в своей тунике. — Рана Шанга — и император тоже, как только увидел, — просил меня привезти вам подарки. Ничего особенного, конечно, я ведь путешествовал налегке.

Его рука появилась, сжимая две маленькие луковицы. Одну он отдал госпоже Шанге, другую — госпоже Дамодаре.

Жена Раны Шанги разрыдалась. Госпожа Дамодара лишь улыбнулась.

Ей даже удалось сохранить улыбку минуту спустя. Аджатасутра с самого своего прибытия обращался к ней «Ваше Величество» и делал это на протяжении всего долгого отчета, который он им представил. Но она не придавала этому особого значения. Это казалось лишь частью проекта маскировки и обмана, в который она была вовлечена уже больше года. Услышать, как он — так небрежно, так деловито! — назвал ее Императрицей в разговоре с госпожой Шангой, было совсем другим делом.

* * *

После того как Аджатасутра покинул ее часть конюшни, чтобы посовещаться с воинами в их собственном углу, госпожа Дамодара дала волю своему смятению и неуверенности.

— Я не чувствую себя другой.

Ее спутница улыбнулась. За последние месяцы жена Раны Шанги стала госпоже Дамодаре близкой подругой. Самой близкой, какая у нее когда-либо была.

— О, но ты другая. Твоя полубожественная аура теперь весьма заметна.

— Даже когда я гажу? — Госпожа Дамодара указала на ночной горшок не более чем в пяти футах от себя. — Будь проклята эта конюшня.

Жена Шанги скривилась.

— Ну… Может, над этой частью тебе стоит поработать. С другой стороны, зачем? Совсем скоро ты либо будешь мертва, либо будешь испражняться в самом большом дворце в мире. С пятьюдесятью горничными, чтобы выносить результаты, и двадцатью шпионами и тремя палачами, чтобы следить за тем, как они держат язык за зубами насчет содержимого.

Госпожа Дамодара рассмеялась.

* * *

Несколько минут спустя, услышав тихий смех, доносившийся от группы воинов в углу конюшни, она нахмурилась.

— Моего сына там нет, ведь так? — Но, оглядевшись, она заметила, как он играет с двумя другими мальчишками в другой части конюшни. И ее хмурый вид исчез.

Зато хмурый вид госпожи Шанги, напротив, сменился откровенной злостью.

— Нет. Зато там мой сын.

* * *

— Всего лишь пятнадцать к одному, — с удовлетворением сказал Кхандик, — теперь, когда Аджатасутра здесь.

Юный Тарун покачал головой.

— Тринадцать к одному. Ну… чуть больше.

Взгляд, которым одарил его наемник-йетаец, был двойственным. С одной стороны, простому конюшонку — да еще и презренному бенгальцу — не подобало поправлять старшего по званию. С другой стороны…

— Тринадцать к одному, — сказал он с еще большим удовлетворением.

Двое его товарищей даже не хмурились. На самом деле, они почти улыбались.

В обычных обстоятельствах, конечно, шансы тринадцать к одному были бы ужасны. Но эти наемники-йетайцы все были ветеранами. Бой, который они обдумывали, не был бы столкновением огромных армий на великом поле битвы, где личная доблесть обычно теряется в массе сражающихся. Нет, это будет та самая стычка малого масштаба, из которых рождаются легенды, потому что легенды имеют значение.

Мангуст уже был легендой. Его огромный римский спутник — нет, но им было нетрудно представить его таковым. «Гнуть подковы» в присутствии Анастасия не было выражением, обозначающим невозможное.

Что же до Аджатасутры…

— Некоторые считают тебя лучшим убийцей в Индии, — сказал один из йетайцев.

— Только не маратхи, — последовал немедленный ответ. Улыбаясь, Аджатасутра добавил: — Но думаю, даже маратхи могли бы удостоить меня чести быть вторым.

Железный Треугольник

— Это просто невозможно, — устало проговорила Анна, прислонившись головой к плечу мужа. — Та огромная масса людей там, снаружи, — это не город. Это гигантский лагерь беженцев, и с каждым днем их становится все больше. Стоит мне решить одну проблему, как решение рушится под тяжестью новых прибывших.

Калоподий гладил ее по волосам, прислушиваясь к канонаде за стенами бункера. Стрельба со стороны малва казалась намного интенсивнее обычного. Он подумал, не начали ли они нервничать. К этому времени их шпионы наверняка донесли, что большая персидская армия недолго стояла лагерем прямо через реку от Железного Треугольника.

Но этому он уделил лишь малую толику своего внимания. У него были дела куда более насущные и неотложные.

— Ты думала о том, чем хотела бы заняться после войны? Всю оставшуюся жизнь, я имею в виду.

Голова Анны шевельнулась.

— Немного, — тихо ответила она.

— И что решила?

Теперь ее голова совсем оторвалась от его плеча. Он знал, что она смотрит на него искоса.

— Тебе есть до этого дело? — спросила она еще тише.

Он хотел было ответить «конечно», но слова умерли, не родившись. В последнее время он довольно много думал об Анне и прекрасно понимал, что «конечно» — это не тот ответ, который пришел бы ему в голову еще несколько месяцев назад.

Поэтому он просто сказал:

— Да. Есть.

На несколько секунд воцарилась тишина. Затем голова Анны снова опустилась на его плечо.

— Думаю, я хотела бы сохранить Службу. Так или иначе. Мне нравится лечить людей.

Калоподий поцеловал ее в волосы. Они казались ему густыми и роскошными; теперь даже больше, чем когда он мог их видеть.

— Хорошо, — сказал он. — Это не должно быть слишком сложно.

Анна издала звук, средний между фырканьем и смешком.

— Не слишком сложно! Это дорого, муж. Даже твоя семья недостаточно богата, чтобы субсидировать медицинскую благотворительность в таких масштабах. Недолго, по крайней мере. А как только война закончится, деньги, которые давали мне Велисарий и армия, иссякнут.

Настала очередь Калоподия помедлить.

— Да, я знаю. Но… как бы ты отнеслась к тому, чтобы остаться здесь, в Индии?

— Я бы не возражала. Но почему в Индии?

— По многим причинам. Я и сам думал о нашем положении. Но давай начнем с трех. Одна важна, я думаю, для тебя. Одна — для меня. И одна — для моей семьи. А точнее, для кошельков моей семьи.

Ее голова снова оторвалась от его плеча, и мгновение спустя Калоподий почувствовал, как она полностью перенесла вес. Через несколько секунд она уже не лежала рядом с ним на их тюфяке, а сидела на нем, скрестив ноги, лицом к нему. Он хорошо знал это ощущение. Всякий раз, когда им нужно было о чем-то серьезно поговорить, Анна предпочитала сидеть.

— Объясни.

— Давай начнем с тебя. Ты уже знаешь, что если наш мир сохранит ту же историческую схему болезней, что и тот, от которого мы отклонились, то ужасная чума должна начаться примерно через восемь лет. К тому времени, как она закончится, миллионы людей в Средиземноморье будут мертвы.

— Она, возможно, уже началась, — задумчиво произнесла Анна. — Где-нибудь в Китае. Где число жертв будет не меньше.

Калоподий кивнул. Он не удивился, что она запомнила эту часть будущей истории, которую поведал им Велисарий.

— Да. В Римскую империю она проникнет через Александрию, в 541 году. Но почти наверняка она передастся через Индию.

Он услышал, как Анна резко втянула воздух.

— Я об этом не думала.

— Тогда, думаю, тебе стоит начать об этом думать. Если действовать достаточно быстро — достаточно быстро и имея достаточно денег и власти — то между твоей Службой и госпитальерами в Александрии, возможно, удастся предотвратить чуму. Или, по крайней мере, уменьшить ее последствия.

— Лекарства от нее нет, — сказала она. — И нет… как это слово?

— «Вакцины», — подсказал Калоподий.

— Да. Нет вакцины. По крайней мере, такой, которую мы могли бы вовремя произвести в достаточном количестве.

Калоподий пожал плечами.

— Верно. Но, судя по тому, что Велисарий передал мне со слов Эйда, в будущем чуму победило не столько медицинское «лекарство», сколько повсеместное и тщательное соблюдение гигиены и санитарии. Вещи простые и плебейские, вроде хорошей канализации и чистой питьевой воды. Это в пределах наших технологических возможностей.

Некоторое время он слушал дыхание Анны. Затем она сказала:

— На это потребуется много денег и большое политическое влияние.

— Да. Это дело всей жизни. Ты готова?

Она резко рассмеялась.

— Я-то готова. А деньги готовы? И… — Ее голос понизился. — Я правда не хочу делать ничего, что тебе было бы не по душе.

Он улыбнулся.

— Не беспокойся! Я хочу писать хроники и публичные комментарии. Но о чем мне писать, когда война закончится?

Он тут же сам ответил на свой вопрос:

— Писать об Индии, вот о чем. Только подумай, любимая. Целый континент. Континент, о котором Рим почти ничего не знает и чья история даже длиннее римской.

Молчание.

— Твое дело всей жизни, значит, — задумчиво произнесла Анна. Затем снова так же резко рассмеялась. — Так откуда возьмутся деньги?

Его улыбка стала шире, почти превратившись в ухмылку.

— Ну, нам придется держать это в тайне от твоей семьи. И даже от моей, в общих чертах. Но мы с тобой собираемся основать здесь, в Индии, филиал предприятий Саронитов. Грубые вещи, боюсь. В основном, производство.

Он ничуть не удивился, что женщина, которой стала его жена, даже не споткнулась о такую перспективу.

— Производство чего?

— Я думал, мы начнем с медицинских принадлежностей и оборудования. А также фармацевтики. Ничего заумного. В основном, мыло, красители и косметика для начала. Велисарий говорил, что именно на этих веществах химическая промышленность делала большие деньги, когда она по-настоящему началась в будущем. Во время того, что он называет «промышленной революцией». Как только дело пойдет, мы сможем расшириться и до лекарств.

— И кто именно из нас будет руководить и организовывать эту твою грандиозную схему? — потребовала она ответа.

— Никто из нас. Мы просто дадим начальный капитал — я смогу получить достаточно от отца, — и мы — в основном ты — обеспечим политическое влияние. Я подумал, мы могли бы привезти твоего банкира из Бароды…

— Пулинду?

— Да, его. Он хитер как черт и знает Индию. А технической частью займется Эйсебий.

— Если он согласится. Он может и не…

— Я уже спросил его. Он говорит, что с удовольствием. Ему надоело придумывать новые способы убивать людей.

— Ты уже спросил его?

— Да. И я думаю, Юстиниан тоже согласится. Не напрямую, конечно. Ему нужно вернуться в Константинополь, как только война закончится, иначе Феодора пришлет палачей. Но идея его заинтриговала, и он говорит, что уверен, что сможет выбить для нас немного имперского финансирования — при условии, что ему дадут поиграться с устройствами на его стороне.

Тюфяк качнулся. Калоподий понял, что Анна встала на ноги. Скорее, вскочила.

— Ты попросил императора Рима стать нашим деловым партнером в производственной схеме? Ты в своем уме?

— Он больше не император, дорогая, — мягко заметил Калоподий. — Теперь император Фотий.

— Все равно!

— Он — Великий юстициарий. А ты знаешь, как он любит играться с разными штуковинами.

— Как скажет мой муж! — Анна разразилась смехом, который был совсем не резким.

* * *

Приняв решение, Кунгас отошел от окна, выходившего на Пешевар.

— Хорошо, — сказал он, — мы сделаем это.

Он окинул небольшую группу дезертиров-йетайцев взглядом, который был не столько холодным, сколько просто бесстрастным. Так ледник взирает на камни, что могут оказаться на его пути, когда он движется к морю. Скорее безразличным, чем ледяным, поскольку исход был предрешен.

Йетайцы сидели на корточках на полу его личной приемной. Они и впрямь походили на камни — настолько были неподвижны. И не без причины. Во-первых, они были обезоружены. Во-вторых, кушанские солдаты, стоявшие вокруг и охранявшие их, были вооружены до зубов. В-третьих, между кушанами и йетайцами и без того не было особой любви. Уже столетие, с тех пор как вторгшиеся йетайцы разрушили Кушанское царство, которое Кунгас воссоздал.

— Если вы лжете, вы, конечно, покойники.

Командир отряда йетайцев пожал плечами так же минимально, как мог бы пожать плечами сам Кунгас.

— Зачем нам лгать?

— Я и сам не могу придумать причины. Поэтому и решил вам поверить. — На лице Кунгаса мелькнула тень улыбки. — К тому же, сарматы славятся своей честностью. Даже полусарматы.

Эта шутка вызвала волну смеха в комнате, как со стороны кушанских стражников, так и со стороны пленных йетайцев. Впервые с тех пор, как их ввели в зал — скорее, втолкнули, — йетайцы заметно расслабились.

Хотя его тонкая улыбка и осталась на лице, Кунгас не присоединился к смеху. Когда он стих, царь покачал головой.

— Я не шучу, на самом деле. Вы шестеро — основатели моего нового военного подразделения. Если вы не лжете — а я исхожу из того, что не лжете, — то вы будете не последними дезертирами малва, перешедшими на нашу сторону. Так что, думаю, я зачислю вас всех в… Как бы это назвать?

Ирина, сидевшая на стуле в стороне, подала голос:

— Королевская Сарматская Гвардия.

— Прекрасно подойдет. — Кунгас повернулся к своим лейтенантам. — Собрать армию. Я хочу выступить завтра рано утром. Оставить в столице пять тысяч человек.

— Мне столько не понадобится, — сказала Ирина. — Трех тысяч вполне достаточно, чтобы поддерживать порядок и не давать горным племенам никаких идей.

Кунгас подумал и решил, что она права. Он мог оставить дополнительные две тысячи человек с пятью тысячами, уже стоявшими гарнизоном в фортах на перевалах Маргалла и Кохат. Это обезопасило бы врата в царство и оставило бы ему почти двадцать тысяч человек для…

Для чего-нибудь. Он еще не знал. Он был совершенно уверен, что дезертиры-йетайцы не лгут. Но это не обязательно означало, что их оценка ситуации была точной.

И все же, он думал, что, вероятно, так оно и было. Достаточно близко, во всяком случае. Кунгас воевал почти с самого детства. В воздухе витал тот самый запах — запах врага, начинающего рассыпаться на части.

* * *

Когда Джаймол впервые увидел стены Аджмера, он ощутил величайший восторг в своей жизни. Хотя при этом был совершенно измотан.

Он взглянул на Удая Сингха, ехавшего рядом с ним во главе небольшой раджпутской кавалерийской колонны, и увидел на его лице ту же сияющую улыбку, что, должно быть, была и на его собственном.

— Легендарный переход! — крикнул Удай. Вернее, полупрохрипел.

Крикнул или прохрипел, но это была правда. И рваный хор того же полупрохрипевшего крика, донесшийся от пятидесяти следовавших за ними кавалеристов, сказал Джаймолу, что его люди знали это так же хорошо, как и они.

Раджпутана была страной всадников, а также воинов. Великий конный переход становился предметом славы так же неминуемо, как и великий подвиг на поле боя.

Император Дамодара и Рана Шанга поручили им выполнить невероятно трудную задачу — доскакать от Бхаруча до Аджмера за две недели. Если возможно.

Они сделали это за одиннадцать дней. Потеряв не более девяти лошадей.

— Легендарный переход! — крикнул он сам.

Но в этом, по правде, не было нужды. Он уже видел, как открываются ворота города, и из них выезжают кавалеристы. Сотни. Даже с большого расстояния, просто видя, как они едут, он знал, что это все молодые люди. Ищущие своего места в легендах.

Джаймол и Удай дадут им его.

* * *

Стоя на стенах Аджмера и наблюдая, как молодые воины, хлынувшие из города, кружат вокруг новоприбывших — их было уже не меньше тысячи, и с каждой минутой из ворот выезжали все новые, — старейший, а потому мудрейший царь Раджпутаны знал, что все безнадежно. Там, внизу, бурлил вихрь праздника и возбуждения. Осторожность и здравомыслие скоро станут лишь листьями, уносимыми муссоном.

— Может быть… — начал Чачу.

Дасал покачал головой. Его брат Джайсал, стоявший рядом, тоже.

— Ни единого шанса, — отрезал Джайсал. — Ты только погляди на них.

— Мы ведь еще даже не знаем, в чем дело, — проныл Чачу. Один из других царей, входивших в совет, что-то согласно проворчал.

Дасал пожал плечами.

— Не глупи. Да, мы не знаем, какие именно вести — или приказы — везет этот отряд. Но суть их очевидна.

Он кивнул в сторону колонны, которая теперь приближалась к воротам в сопровождении более чем тысячи других раджпутских всадников, составлявших, по сути, почетный эскорт.

— Их послал новый император. Или Рана Шанга. Или оба. И они потребуют верности всех раджпутов. Что мы ответим?

Ответа у него не было. Сердце раджпута в его груди трепетало в том же нетерпении, что и у любого из тех юных воинов. Но сердце это билось уже почти восемьдесят лет, и каждый прожитый год вколачивал в его разум осторожность, что бы там ни чувствовало сердце.

— Вернемся в зал совета и будем ждать их там, — предложил Джайсал.

Это могло помочь. Немного.

— Да, — сказал Дасал.

* * *

Но, вернувшись в зал совета, они обнаружили, что их уже опередили. Семь тронов были убраны со своих привычных мест в полукруге на возвышении. Теперь они стояли, все так же полукругом, лицом к помосту.

На самом помосте стояло лишь одно кресло. Меньшее по размеру и не такое пышное, как семь царских кресел. И человек, сидевший в нем, был ниже ростом — и уж точно круглее, — чем любой из царей.

Но это едва ли имело значение. Дасал понял, кто это, еще до того, как тот заговорил.

Чачу, как обычно, нуждался в разъяснениях.

— Я — Великий Господин Дамодара, — произнес невысокий тучный старик. — Отец императора. Я — новый наместник Раджпутаны. И вы будете мне повиноваться.

За его спиной в ряд стояло полдюжины телохранителей малва. Называя вещи своими именами — убийц. Что важнее, вдоль стен зала выстроилось не меньше полусотни молодых раджпутских воинов. И каждый из них сверлил семерых царей взглядом.

Внезапно пухлое лицо Великого Господина Дамодары расплылось в улыбке. Выражение это делало его похожим на куда более дружелюбного малого.

— Но, прошу вас! — воскликнул он, махнув рукой в сторону семи кресел перед ним. — Садитесь, цари Раджпутаны.

Дасал обдумал любезность. Затем — титулы. Наконец — кресла.

Решение приняли кресла. В конце концов, это были те же самые кресла. Весьма величественные. Не говоря уже об удобстве.

Больше всего он почувствовал облегчение. Было совершенно ясно, что новый режим в землях раджпутов готов мириться со статусом старого, пусть и не с его властью.

В конце концов, ему было почти восемьдесят. Даже самому молодому из семи царей совета перевалило за семьдесят.

— Да, Великий Господин. — Дасал шагнул вперед и сел в свое привычное кресло. Он резко кивнул своим шестерым товарищам, приказывая им следовать за ним.

Они так и сделали, довольно охотно. Лишь Чачу изобразил символический протест.

— Я не понимаю, — проныл он. — Если вы все еще живы, почему новым императором стал ваш сын, а не вы?

Улыбка на лице Великого Господина не исчезла, но приобрела ироничный оттенок.

— Хороший вопрос. Надо будет обсудить это с моим своевольным сыном при встрече. А пока что я списываю это на муссонные времена, в которые мы живем.

Улыбка стала безмятежной.

— Но не думаю, что стану с ним спорить. Вообще-то, из этого могла бы выйти неплохая традиция. Когда императоры — и цари — стареют, они, как правило, становятся слишком косными. Лучше им уходить на покой и занимать какой-нибудь престижный, но менее обременительный пост, пока их сыновья берут на себя более тяжелые обязанности. Вы так не думаете?

Улыбка была дружелюбной. Но убийцы никуда не делись и совсем не улыбались. И молодые воины по-прежнему сверлили их взглядами.

— Разумеется, Великий Господин, — сказал Дасал.

Его брат тут же повторил за ним. Чачу, к счастью, держал рот на замке.

* * *

По крайней мере, держал рот на замке, пока двое предводителей новоприбывшего отряда не закончили свой отчет.

— Это безумие! — воскликнул Чачу. — Велисарий?

Но Дасал пришел к противоположному выводу. Великий господин был прав. Старикам следует уходить на покой, когда приходит время.

Особенно когда для этого представляется такой прекрасный способ.

— Это гениально, — возразил он, поднимаясь на ноги. — И я возглавлю отряд, что отправится в Тар на его поиски.

Его брат тоже встал.

— Я пойду с тобой.

— Вы слишком стары! — запротестовал Чачу.

Два брата уставились на него со всем негодованием ста пятидесяти шести прожитых на двоих лет.

— Я все еще могу сидеть в седле! — прорычал Дасал. — Даже если ты уже не можешь сидеть ни на чем, кроме кресла.

* * *

Они выступили на следующий вечер, сразу после заката. Ни один здравомыслящий человек не отправится в пустыню днем. У Дасала и Джайсала на двоих было сто пятьдесят шесть лет здравомыслия.

Молодые воины, конечно, горели нетерпением. Все семь тысяч.

Особенно нетерпеливы были те шесть тысяч, которых два царя заставили ехать на верблюдах, везя воду и прочие припасы, в которых, они были уверены, нуждался Велисарий. Только идиот-римлянин мог додуматься пересекать пустыню без верблюдов. Полагаясь на колодцы! В Таре!

Но нетерпеливее всех были те десять тысяч — и с каждым днем в город прибывало все больше, — которых Дасал настоял оставить. К счастью, с согласия и одобрения нового наместника Раджпутаны. В экспедиции они были бы только помехой, а новую армию раджпутов нужно было формировать.

Формировать быстро. Приближался муссон.

К счастью, у двух лейтенантов Раны Шанги, Джаймола и Удая Сингха, для этой задачи хватало и власти, и опыта. Да и им самим нужен был отдых после их легендарного перехода. К тому времени, как Джайсал и Дасал вернутся в Аджмер с Велисарием, новая армия будет готова.

Для… чего бы то ни было. Учитывая Велисария, это будет нечто легендарное. Дасал лишь надеялся, что доживет до этого.

Если, конечно, этот идиот-римлянин еще жив. Пересекать Тар на лошадях! Полагаясь на колодцы!

* * *

Когда отряд убийц малва наконец ввел свой корабль в огромную гавань Бхаруча, их охватил новый приступ разочарования и досады.

— Ты только посмотри! — прорычал один из них.

Капитан отряда лишь покачал головой. Доки и пирсы города, казалось, были устланы ковром из людей, пришедших встретить аксумский флот, сопровождавший императора Рима.

Флот уже стоял на якоре. Подплыв ближе, убийцы малва увидели, как римскую императорскую свиту сопровождает к великому дворцу Гоптри небольшая армия эфиопских сарвенов.

Даже окажись они на месте, у них не было бы ни единого шанса добраться до мальчика-императора. А как только он окажется во дворце…

Капитан отряда убийц и его лейтенант были знакомы с великим дворцом Гоптри. Будучи дворцом наместника-завоевателя на враждебной земле, служившего династии, славившейся своей паранойей, он был спроектирован так, чтобы противостоять убийцам. Если только стража не была абсолютно некомпетентна…

— Эфиопские сарвены, — проворчал лейтенант. — И можешь быть уверен, Рагунат Рао будет там, чтобы дать им совет.

Капитан мысленно прикинул, сколько миль он и его команда проделали, чтобы выполнить задание, которое, казалось, постоянно ускользало от них, как мираж в пустыне.

От Каушамби до Бхаруча, оттуда в Александрию, затем в Константинополь. И обратно, почти весь путь.

Что-то около десяти тысяч миль, подумал он. Да кто ж их считал?

— Ничего не поделаешь, — сказал он. — Продадим корабль, как только сможем, деньги почти на исходе. А потом… посмотрим, что можно будет сделать.

* * *

Найти покупателя на корабль оказалось легко. Купцы Бхаруча, казалось, были совершенно уверены, что старая империя малва ушла из Декана и торговля скоро пойдет в гору. Правду они говорили или нет — капитан все чаще ловил себя на мысли, что они, возможно, правы.

Им даже удалось выручить больше, чем рассчитывал капитан.

Это было первым и последним, что пошло по плану. Не успели они выйти из конторы купца, как на них налетел какой-то чиновник с задерганным видом. В сопровождении, к несчастью, целого отряда солдат.

И не обычных солдат малва, что еще хуже. Судя по виду, маратхи, недавно зачисленные в городской гарнизон. Похоже, новый аксумский комендант приказал формировать отряды из всех жителей города.

Капитан их оценил. Восемь человек, и вид у них был покруче, чем ему хотелось бы. Он не сомневался, что они с четырьмя его убийцами одолеют их. Но не без потерь — и что тогда?

Пятеро убийц малва в сегодняшнем Бхаруче, многие, если не все, раненые, — все равно что куски окровавленного мяса в водах, кишащих акулами.

— Вот вы где! — воскликнул чиновник. — Вы — та самая торговая делегация, что только что вернулась из Рима, да?

Такова была их официальная легенда. Капитан подивился, как чиновник в Бхаруче — а здесь творился сущий бедлам! — умудрился уследить за записями и опознать их так скоро после возвращения.

Он мысленно обрушил жестокое проклятие на всех трудолюбивых и расторопных чинуш. Мысленное, разумеется.

— Пойдемте со мной! — приказал чиновник. — Мне велено отправить гонцов, чтобы догнать императора, — он даже не потрудился уточнить «нового» императора, — и вы как раз подходите для этой работы!

— Не могу в это поверить, — пробормотал его лейтенант. Очень тихо, конечно.

* * *

На следующее утро они выезжали из города на превосходных лошадях, везя донесения для Дамодары. Вместе с ними ехал взвод маратхской кавалерии, чтобы обеспечить безопасный эскорт из Декана. Убийцы были явными малва — во всяком случае, какими-то северными индийцами, — и, несмотря на новое перемирие между империями Малва и Андхра, всегда была вероятность, что какой-нибудь отряд маратхских иррегуляров в холмах не станет его соблюдать. Или просто ударится в разбой, как это всегда бывает с некоторыми солдатами в конце войны.

Этот же эскорт, само собой, делал невозможным их возвращение в Бхаруч для продолжения миссии. По крайней мере, до тех пор, пока они не пересекут хребет Виндхья, после чего им пришлось бы возвращаться еще сотню миль или около того, стараясь не попасться на глаза маратхским патрулям.

Единственным светлым пятном во всей этой неразберихе было то, что их багаж не обыскали. Если бы это случилось, бомбарду бы обнаружили, и им было бы очень трудно объяснить, почему и как «торговая делегация» везла с собой орудие для убийства. Бомбарда такого размера и типа никогда не использовалась в регулярных войсках, а для торговых представителей она была бы и вовсе бесполезна.

Той ночью у костра, достаточно далеко от маратхского эскорта, чтобы их не подслушали, пятеро убийц тихо обсуждали свои варианты.

— Это безнадежно, — заключил капитан. — Мы сделали все, что могли. Давайте просто бросим это дело и вернемся в Каушамби за новым заданием.

Его лейтенант наконец произнес это вслух:

— Это если мы не обнаружим нового императора, когда доберемся туда. Что тогда?

Капитан пожал плечами и сплюнул в огонь.

Один из убийц сказал веселее:

— Ну, есть и хорошая новость. Кто бы ни был императором, когда мы туда доберемся, одно можно сказать наверняка. Нам не придется докладывать о провале Нанде Лалу. Ни при каких обстоятельствах.

Это была правда. Возможно, единственная определенность, оставшаяся в их жизни. Они все видели голову Нанды Лала на пике у дворца Гоптри. От нее мало что осталось. Но капитан и лейтенант узнали нос. Сломанный много лет назад сапогом Велисария. Изувеченный в конце мальчишескими забавами.

Пустыня Тар

Велисарий наконец заставил себя отвести взгляд. Сколько ни смотри на пустой колодец, вода в нем не появится.

Не то чтобы вид пустыни казался ему привлекательнее.

— Что ж, я поставил и проиграл, — сказал он Ашоту и Аббу, стоявшим рядом.

Ашот все еще хмуро смотрел в колодец. Аббу хмурился на пустыню, избегая взгляда генерала.

— Это не твоя вина, Аббу.

Старый бедуин скривился.

— Этот колодец был одним из лучших! — запротестовал он. — Я беспокоился о последнем. И еще об одном, милях в двадцати дальше. Но не об этом!

Наконец Ашот выпрямился.

— Колодцы в такой пустыне — вещь капризная. Если бы на водоносный слой можно было положиться, нам бы не пришлось копать самим. Колодцы здесь уже были бы.

Армянский катафракт вытер пыль с лица тканью.

— Что теперь делать, генерал? У нас не хватит воды, чтобы добраться до следующего колодца. Для всей экспедиции — точно нет. Несколько десятков, может, и дойдут, если заберут всю воду, что у нас осталась.

— И какой в этом смысл? — спросил Велисарий. Не сердито, просто устало.

Он снова наклонился над колодцем, оценивая влажность на самом дне. Ее было немного.

Нужно было принять два решения. Одно, вероятно, было очевидно для всех. Другое было очевидно для него.

— Нет, — сказал он. — Мы пошлем очень маленький отряд — пять человек — со всей водой, необходимой им, чтобы пересечь остаток Тара без остановок. Возможно, они успеют добраться до Аджмера и привести на помощь раджпутский отряд, если Рана Шанга уже получил весть.

Ашот поморщился. Аббу покачал головой.

— Слишком много «если», генерал, — сказал армянин. — Если они успеют. Если раджпуты уже готовы. Если они вообще станут слушать горстку людей. Если они смогут вернуться с водой до того, как мы все умрем.

— Первое «если» — самое простое, — добавил Аббу. — И то от него дурно пахнет. Пять человек, идущих так быстро, как только могут… Это все равно займет у них не меньше пяти дней. Еще неделя — по меньшей мере, — прежде чем они смогут вернуться с достаточным количеством воды. Это двенадцать дней, генерал, в лучшем случае.

Велисарий уже произвел в уме эту смертельную арифметику. Если уж на то пошло, Аббу был оптимистом — один из немногих раз, когда Велисарий помнил его таким. Сам Велисарий считал, что минимальный срок — две недели.

В пустыне, в жаркое время года, человек без воды не проживет и двух дней, прежде чем начнет умирать. А после этого смерть наступает быстро. Может быть, три дня, в зависимости от температуры. И это при условии, что он найдет укрытие от солнца и не будет напрягаться. Если будет — смерть придет гораздо раньше.

Если экспедиция римлян разделит всю оставшуюся воду поровну — и ничего не даст лошадям, — она закончится через три дня. В лучшем случае, влага, все еще сочащаяся на дне колодца, может дать им еще один день. А потом…

В общей сложности они могли продержаться чуть больше недели. Две недели — точно нет. Вероятно, даже не двенадцать дней.

Пути назад или вперед не было. Последний колодец был в четырех днях пути позади, и он все равно был бы почти сухим после того, как они им недавно воспользовались. До следующего колодца, по словам Аббу, отряду такого размера было не меньше двух с половиной дней пути. Поскольку во время перехода нужно было поить и лошадей, вода у них закончилась бы в первый же день. Последние два дня они были бы без воды.

Как и лошади.

Они бы не дошли. Не в Таре, в жаркий сезон.

— Я понимаю эту арифметику, — резко сказал Велисарий. — Но это все равно наш единственный шанс.

Тогда второе решение.

— Ты возглавишь отряд, Ашот. Аббу, ты пойдешь с ним. Возьми еще троих своих бедуинов.

Глаза Ашота слегка расширились. Глаза Аббу — нет.

— Вы сами не пойдете?

— Нет. Я останусь здесь с людьми.

— Но…

— Ступай, Ашот. Времени мало. И никаких споров. Вообще никаких разговоров.

Он повернулся и пошел прочь от колодца.

Ты уверен? — неуверенно спросил Эйд.

Да. Эти люди со мной уже много лет. Я не оставлю их умирать. Что бы ни случилось, только не это.

Эйд ничего не сказал. Его собственному выживанию ничего не угрожало. Были вещи, которые могли уничтожить Эйда, — Велисарий это знал, хотя кристалл всегда был скуп на объяснения, что именно, — но простое отсутствие воды в течение нескольких недель, или даже нескольких лет, к ним не относилось.

Когда Ашот вернется, он, скорее всего, найдет Эйда в мешочке на шее у трупа. Но кристалл будет жив, как и прежде.

Через Усанаса тебе будет проще всего, я думаю, — размышлял Велисарий. Но он, вероятно, недостаточно влиятелен. Можно попробовать через Рао, хотя там может быть та же проблема. Лучше всего — Дамодара, если сможешь до него добраться.

Я не хочу об этом говорить.

Понимаю. И все же…

Я не хочу об этом говорить.

* * *

Ашот и Аббу ушли после захода солнца. Когда они скрылись из виду, Велисарий обратился к своим букеллариям и оставшимся арабским разведчикам.

— Шансов у нас немного, воины. Но они возрастут, если мы соорудим хорошие укрытия от солнца. Так что займемся этим сегодня ночью. Кроме того, нужно есть как можно меньше. Еда тоже расходует воду.

Один из катафрактов спросил:

— Вы установите нормирование?

Несколько арабов, услышавших вопрос, начали качать головами.

— Нет, — твердо сказал Велисарий. — Как только мы поровну разделим то, что осталось, пейте, когда захочется пить. Более того, через несколько часов выпейте немного, даже если пить не хочется.

Этот катафракт и еще несколько воинов выглядели озадаченными. Видимо, у них не было большого опыта в пустыне.

— Нормирование воды для выживания в пустыне — это миф, — объяснил Велисарий. — От него больше вреда, чем пользы. Вы проживете ровно столько, сколько вашему телу будет хватать воды, что бы вы ни делали. Нормирование лишь быстрее вас ослабит. Так что пейте, сколько хотите и когда хотите. На самом деле, большая опасность в том, что вы будете пить недостаточно часто.

Один из бедуинов согласно хмыкнул.

— Слушайте генерала.

— О, конечно, — поспешно сказал катафракт. — Я просто поинтересовался.

* * *

Позже той же ночью, когда лагерь был разбит, Эйд заговорил впервые с тех пор, как было принято решение.

Они кажутся такими уверенными.

На самом деле нет. Но раз я остался с ними, у них есть преграда для страха.

Да. Я понимаю. Я всегда задавался вопросом.

Каким именно?

Почему Александр Великий вылил на песок полный шлем воды, который предложил ему один из его солдат, во время того ужасного отступления из Индии через пустыню. Мне это казалось просто позерством.

Велисарий улыбнулся.

Что ж, это было позерство. Но такова была натура этого человека. Я бы просто велел солдату вернуть воду в общий запас. Но если не считать этой разницы, да, именно поэтому он так поступил. Его люди все равно могли умереть. Но, отказавшись от воды, Александр сделал так, чтобы они не поддались панике. А паника убила бы их еще быстрее.

Теперь я понимаю.

Нам все еще нужно поговорить о будущем. О твоем будущем. Если ты сможешь добраться до Дамодары…

Я не хочу об этом говорить.

Помолчав, он добавил:

Я не готов.

Понимаю. У нас еще есть несколько дней.

* * *

Встреча с Рагунатом Рао во плоти была, пожалуй, самым странным опытом в жизни Антонины. Не столько потому, что она уже многое о нем знала, сколько из-за одной конкретной детали.

В другом мире, другом будущем, в другом времени, в другой вселенной она встречала этого человека. Знала его десятилетиями, ведь он был рабом Велисария.

В конце концов, ее убили малва. Убили, а затем содрали кожу, чтобы ее мешок-оболочка послужил еще одним трофеем. В своей последней битве в той вселенной Велисарий спас ее кожу и взял с собой, когда прыгнул в котел.

Она знала эту историю, муж однажды рассказал ей. И она также знала, что именно Рао омыл кожу, чтобы очистить ее от скверны малва, прежде чем ее муж унес ее в огонь.

Что сказать человеку, который однажды омывал твою содранную кожу?

«Приятно наконец познакомиться»?

Это казалось… идиотским.

Но время пришло. Обменявшись приветствиями с императрицей Андхры, Антонина теперь была представлена ее консорту.

Рао низко поклонился, затем протянул руки.

Она тепло сжала их.

— Приятно наконец познакомиться, — сказала она. Чувствуя себя идиоткой.

* * *

— Используйте мортиры, — приказал Кунгас. — Столько, сколько у нас есть.

— У нас много мортир, — заметил Куджуло.

— Знаю. Используйте все.

Кунгас указал на армию малва, в панике отступающую от перевала. Очевидно, чего бы они ни ожидали, они не думали, что Кунгас вырвется из Гиндукуша с двадцатью тысячами воинов. Словно стальной селевой поток.

— Они уже в панике. Долбите их, Куджуло. Долбите так яростно, как только можете. Мне плевать, если у нас через несколько минут кончится порох. Мортиры справятся.

* * *

Меньше чем через час выход из долины Пешевара был свободен. Армия малва, охранявшая перевал Маргалла, сломалась, как палка. Вернее, разлетелась на щепки, которые разбежались во все стороны.

— Не преследовать, — приказал Кунгас. — Малва понадобятся дни, чтобы их собрать. Это даст нам время добраться до верховьев Сатледжа, прежде чем до нас доберется армия из Мултана.

Куджуло склонил голову набок.

— Значит, вы решили?

— Да. Мы рискнем. Я хочу, чтобы эта сука сдохла. Идя за ней по пятам, мы сможем загнать ее в ловушку.

— В какую ловушку?

— В ту, что расставит для нее Велисарий.

Куджуло склонил голову в другую сторону. Кунгас с трудом подавил смешок. С плюмажем на шлеме тот напоминал ему сбитую с толку птицу.

— А. Вам что-то сообщили.

— Нет, — сказал Кунгас. — Я просто предполагаю.

Голова Куджуло все еще была наклонена. Он поморщился.

— Большая ставка. Основанная на догадке.

— Кушаны любят рисковать.

— Верно.

* * *

После того как Куджуло ушел организовывать марш, Кунгас вызвал дезертиров-йетайцев. Они стояли неподалеку, облаченные в свою новую щегольскую форму. Ирина велела своим швеям быстро сшить ее, заменив искусную работу кричащей пышностью там, где не хватало времени.

Доспехи, конечно, были те же, что и при их прибытии в Пешевар. Потертое и утилитарное снаряжение выглядело особенно убого на фоне яркой новой ткани и кричащего дизайна.

— Ты повышен, — сказал он командиру отряда. — Думаю, для Королевской Сарматской Гвардии мы будем использовать греческие звания. Так вы будете звучать экзотично. Впечатляюще.

— Как скажете, Ваше Величество.

— Ты — трибун. Остальные — гекатонтархи.

Командир отряда ненадолго задумался.

— А что именно означают эти звания? Ваше Величество.

— Я бы сказал, это зависит от тебя, не так ли? Приведи мне дезертиров. Много. — Он махнул рукой в сторону невысоких холмов вокруг, склоны которых уже покрывали тени заходящего солнца. — Они будут там.

— Только йетайцев?

Кунгас пожал плечами.

— Вряд ли ты найдешь много кого, кроме йетайцев, достаточно смелых, чтобы прийти. Но это неважно. Любого, кто готов поклясться, что его мать была сарматкой.

* * *

После того как царь ушел, трибун повернулся к своим товарищам.

— Видите? — потребовал он ответа.

* * *

Когда император малва подошел к двери, ведущей во внутреннее святилище императорского дворца — самое сокровенное, настоящее, — он на мгновение замер, плотно сжав губы.

Отчасти потому, что, едва войдя, он должен был подвергнуться личному обыску от рук особых кхмерских стражей Линка. Это был единственный раз, когда божественный император терпел подобное унижение. С годами Шандагупта находил это все более отвратительным.

Но это была лишь часть дела, и, возможно, не самая большая. Император не спускался сюда уже больше года. Вход во внутреннее святилище под дворцом всегда был тревожным, не так, как общение с повелителем малва через одну из Великих Госпож, служивших его оболочкой.

Он не был уверен, почему. Возможно, потому, что машины в покоях за дверью были совершенно непостижимы. Холодное, металлическое напоминание о том, что даже сам император малва был не более чем орудием в руках новых богов.

Он даже не был уверен, зачем пришел сегодня. Его просто вело сюда мощное побуждение.

Шандагупта, однако, не был склонен к самоанализу. Через несколько секунд он открыл дверь.

Замка не было. Ему пришлось пройти через несколько постов стражи, чтобы спуститься сюда, а в зале сразу за дверью стражников было еще больше. Тех самых тихих, пугающих особых убийц.

* * *

Личный досмотр был коротким, но отнюдь не формальным. Чувствуя себя оскверненным прикосновением стражников, Шандагупта был сопровожден во внутреннее святилище.

Великая Госпожа Рани вышла его приветствовать. Ей предстояло стать заменой Великой Госпожи Сати, когда придет время. У ближайшей стены, покорно склонив головы, стояли четыре кхмерки, что были при ней одновременно и служанками, и наперсницами, и — главным образом — наставницами. Их обучали в храме культа в далекой Камбодже, а затем, по прибытии в Каушамби, их дальнейшим обучением занимался сам Линк.

— Добро пожаловать, император, — произнесла Великая Госпожа Рани голосом восьмилетней девочки, который всегда так резал слух Шандагупте.

Не больше, конечно, чем когда-то голос Сати. Или, как он полагал, голос Холи в давние времена, хотя сам он не был достаточно стар, чтобы помнить Холи маленькой девочкой. Оболочки Линка, однажды избранные, отделялись от династического клана и воспитывались так, что вскоре становились совершенно не похожи на других девочек. Линк не поглощал их до поры до времени, пока не умрет их предшественница. Но повелитель часто общался с ними заранее, используя машины, чтобы — каким-то образом — внедрить свой дух в их детские умы. К шести годам они переставали быть детьми в любом сколько-нибудь осмысленном значении этого слова.

— Чем могу быть вам полезна?

Император на мгновение замешкался с ответом, его взгляд скользнул по машинам в углу. Он не понимал этих машин; никогда не понимал и не поймет. Он даже не понимал, как Линку удалось перенести их сюда из будущего, столько лет назад. Повелитель малва однажды сказал ему, что усилие было столь огромным — столь затратным, если считать затраты так, как Шандагупта тоже не понимал, — что повторить его будет невозможно.

— Чем могу быть вам полезна? — повторила она.

Император нетерпеливо мотнул головой.

— Да ничем, в общем-то. Я просто хотел…

Он не смог подобрать завершения для фразы. Пытался, но не смог.

— Я просто хотел зайти, — наконец произнес он вяло. — Проведать вас.

— А как еще я могу быть? — Глаза на восьмилетнем лице не принадлежали женщине какого-либо возраста. — Готова, как и всегда.

Шандагупта прокашлялся.

— Уверен, до этого не дойдет. По крайней мере, еще много лет. Великая Госпожа Сати еще совсем молода.

— Скорее всего. Но ни в чем нельзя быть уверенным.

— Да. Что ж.

Он снова прокашлялся.

— Я, пожалуй, пойду.

* * *

Когда он добрался до площадки лестницы, ведущей вниз, во внутреннее святилище, он тяжело дышал от подъема и не в первый раз жалел, что нельзя проделать этот путь в паланкине, несомом рабами.

Невозможно, конечно. Лестница была не только слишком узкой, но и Линк все равно бы это запретил.

Ну, не совсем так. Линк позволял рабам спускаться во внутреннее святилище. Он делал это время от времени для какой-нибудь особой цели.

Но потом кхмерские убийцы их убивали, так какой в этом был смысл? Императору все равно пришлось бы карабкаться обратно наверх.

* * *

Поэтому, когда он добрался до своей личной приемной и наконец смог расслабиться на троне, настроение у него было скверное.

Выслушав доклады своих помощников, он помрачнел еще сильнее.

— Они снова взорвали туннели? — Гневно он ударил по подлокотнику трона. — Довольно! Снесите каждое здание в том квартале города, в трехстах ярдах от дворца Дамодары. Сровняйте все с землей! А потом перекопайте все. Не могли же они заминировать всё подряд.

Он глубоко вздохнул.

— И казните начальника работ. Кто бы он ни был.

— Он не пережил взрыва, Ваше Величество.

Шандагупта снова ударил по подлокотнику.

— Выполнять мой приказ!

* * *

Его помощники поспешили из зала, прежде чем гнев императора выделит кого-нибудь из них взамен уже мертвого начальника. Несмотря на великие награды, служба у Шандагупты всегда была делом рискованным. Он не был так холодно жесток, как его отец, но был и менее предсказуем, подвержен внезапным прихотям.

В былые времена эти прихоти часто оборачивались великими щедротами для его помощников.

Больше нет. Бегство семьи Дамодары вкупе с его мятежом вывели Шандагупту из равновесия так, как не удавалось ни андхранским, ни персидским, ни римским войнам. Неделями его прихоти были исключительно кровожадными.

— Это безумие, — прошептал один помощник другому. Он позволил себе эту неосторожность, поскольку они были братьями. — Какая разница, если они так и будут прятаться? Если Дамодара не сможет пробить стены — если он вообще доберется до Каушамби, — что это меняет? Просто еще несколько крыс где-то в подвале, чуть покрупнее обычных.

Они уже вышли из дворца, вне пределов досягаемости любых возможных шпионов или подслушивающих. Брат помощника мрачно согласился.

— Император лишь будоражит город. А теперь еще и реакция на снос целого квартала…

Он покачал головой.

— Безумие, и правда.

Но поскольку они теперь проходили мимо внешней стены дворца, разговор прекратился. Здесь тоже не было страха перед подслушивающими. Но длинный ряд обтрепанных голов на пиках — а зачастую и целых гниющих тел на кольях — делал все это бессмысленным.

Повинуйся или умри — тут, в общем-то, все просто.

* * *

Аббу вернулся на следующий день со своими арабскими разведчиками.

— Ашот остался с раджпутами, — коротко объяснил он. — Просто держитесь подальше от солнца и двигайтесь не больше, чем необходимо. Завтра они будут здесь. Тысячи верблюдов, несущих столько воды, что хватит на целое озеро. Мы даже лошадей не потеряем.

Велисарий рассмеялся.

— Какой бесславный конец для моего драматического жеста!

Теперь, когда спасение было близко, обычно пессимистичный нрав Аббу вернулся.

— Не торопитесь радоваться, генерал! Раджпуты — хитрые твари. Это может быть ловушка. А вода отравлена.

Это снова заставило Велисария рассмеяться.

— Семи тысячам раджпутов нужна отравленная вода, чтобы убить пятьсот римлян?

— У вас своя репутация, — настаивал Аббу.

Пенджаб, к северу от Железного Треугольника

— Вот уж не видел ничего безумнее, — пробормотал Маврикий. — Даже для персов.

Менандр покачал головой. Не потому, что был не согласен, а просто от…

Неверия?

Нет, не то. Сидя на коне на небольшом холме с хорошим обзором поля боя, Менандр видел безумную атаку, которую император Хусрау приказал начать на позиции малва.

Он также видел и сами укрепления этой линии, и орудия, изрыгавшие смерть. Он даже думать не хотел о той бойне, что, должно быть, творилась перед ними.

Он помнил время, когда счел бы, что такая яростная атака может принести победу. Какой бы безумной она ни была, никто не мог усомниться в храбрости и упорстве тысяч персидских тяжелых всадников, бросавших себя и своих закованных в броню коней на малва. Но, хоть он и был еще молод, Менандр уже достаточно насмотрелся на пороховую войну, чтобы знать — усилия персов были безнадежны. Если бы у малва было мало боеприпасов, все могло бы быть иначе. Но укрепления, которые они возвели на западном берегу Инда для защиты своего фланга от именно такой атаки, можно было легко снабжать с барж, пересекающих реку. Собственно, он и сейчас видел две такие баржи, идущие на веслах через Инд.

Против деморализованных войск, уже наполовину готовых сдаться или бежать, атака, может, и сработала бы. Но не здесь. Боевой дух армии малва, конечно, сильно пострадал от поражений за последние два года. Но это все еще была самая большая и могущественная армия в мире, и ее солдаты это знали.

Знали они и кое-что еще. Они знали, что пытаться сдаться в плен — или бежать — от такой атаки, какую предприняли персы, все равно невозможно. Если они дрогнут, их просто вырежут.

Не помогало, конечно, и то, что персы, идя в атаку, кричали боевой клич «Харк!». Делали ли они это по приказу своего императора или от собственной ярости, Менандр не знал. Но он знал — и знали солдаты малва, оборонявшие крепости, — что персы с тем же успехом могли бы кричать «Пленных не брать».

— Поехали, парень, — тихо сказал Маврикий. — Мы отметились в качестве наблюдателей, раз уж Хусрау нас пригласил. Но теперь, когда с дипломатией покончено, торчать здесь дольше просто бессмысленно. Это, во-первых, не столько битва, сколько способ, которым император избавляется от неугодной знати.

Он развернул коня и поехал прочь. Менандр последовал за ним.

— Вы так думаете? — спросил Менандр.

— Ты же встречался с Хусрау. Он что, показался тебе тупым как бык?

Менандр невольно усмехнулся.

— Нет. Ни в малейшей степени.

— Вот именно. — Маврикий мотнул большим пальцем через плечо. — Даже быку хватило бы ума понять, что эта атака обречена.

* * *

Впрочем, Маврикий был несправедлив к персидскому императору. Да, ослабление могущества родов шахрадаров и вурзурганов было одной из причин, по которой Хусрау приказал начать атаку. Но не единственной. И даже не самой важной.

В конце концов, невозможно было уничтожить великие рода в одной-единственной битве. Не все их люди пришли в Индию, даже если не считать Суренов, и не все они погибнут под стенами малва.

На самом деле, даже не большинство. Хусрау не был новичком в войне и прекрасно знал, что ни одна битва не приводит к потерям более чем в четверть личного состава, если только воины не попадают в ловушку, да и многие из них оправятся от ран. Поистине, поразительно, как много людей выживало в том, что издали казалось настоящей кровавой баней.

Здесь не было ни шанса на ловушку, ни на преследование врагом, когда персидская кавалерия наконец отступит. Многие шахрадары и вурзурганы, несомненно, погибнут в этот день. Но большинство — нет. Он пустит кровь великим родам, но лишь несколько ослабит их.

Поэтому, отдав приказ о штурме, император даже не остался наблюдать. Тихо, почти украдкой — и достаточно далеко от позиций малва, чтобы его не заметили, — он ускользнул из своего лагеря с двумя тысячами своей лучшей имперской кавалерии.

Легкой кавалерии. Более половины из них, по сути, были арабами.

Его не будет несколько дней. Хусрау верил в кавалерийские атаки на тяжелые укрепления не больше, чем Маврикий. Но, будучи выходцем из страны, всегда славившейся своей конницей, он много размышлял о правильном применении кавалерии в новую эру пороха.

Штурмы крепостей были бессмысленны. Рейды на конкретную цель — нет.

* * *

Два дня спустя его правота подтвердилась.

— Видишь? — потребовал он ответа.

Начальник личной кавалерии императора, сидевший рядом на коне, тщательно скрытом от реки высоким тростником, улыбнулся.

— Вы были правы, Ваше Величество. Как всегда.

— Ха! Кто бы говорил!

Почти злорадствуя, император снова посмотрел на цель рейда. Один из двух броненосцев развел пары, но все еще был пришвартован к доку, как и другой. Судя по беззаботному виду матросов и солдат, слонявшихся по причалам, Хусрау решил, что машины работают просто в рамках планового обслуживания. То, что римский морской эксперт Менандр называл «техническим обслуживанием». Хусрау мало что знал о новомодных военных кораблях, но знал, что им требовалось много ухода. Эти штуковины были с норовом.

— Пытаться захватить их нет смысла, — с сожалением сказал он.

У персов не было никого, кто мог бы управлять этими штуковинами. Даже римским экспертам потребовалось бы время, чтобы разобраться в иных механизмах, а времени не предвиделось. Хусрау был совершенно уверен, что две тысячи его всадников смогут прорваться через небольшой гарнизон, охраняющий военно-морскую базу малва, и сжечь корабли до прибытия подкреплений. Но сделать это нужно было очень быстро, если они хотели выжить сами. Им пришлось пересечь брод, чтобы попасть на эту сторону Инда, далеко вверх по течению от поля боя — собственно, вверх по течению от самой базы, — и им придется пересечь тот же брод, чтобы скрыться.

Император считал, что с его превосходной легкой кавалерией они справятся. Но не в том случае, если будут мешкать, пытаясь заставить работать сложное чужеземное оборудование.

Да и зачем? Это были единственные два броненосца, которые малва построили на Инде. После их уничтожения у малва не было способа — по крайней мере, быстрого и простого — перебросить свои броненосцы с других рек. Все реки Пенджаба в конечном итоге впадали в Инд, но только у Железного Треугольника.

Который удерживали римляне. У которых был свой собственный броненосец. Который они не решались использовать из-за этих двух броненосцев. Которых скоро не станет.

— Действуйте, — приказал император.

* * *

Он не принимал личного участия в последовавшей атаке и битве. Храбрости ему, конечно, было не занимать, но делать это было излишне и даже глупо. Персы не ждали от своих императоров, что те будут еще и воинами.

Чего они ждали, так это того, что их императоры будут приносить им победы.

* * *

Броненосцы горели очень славно. Хусрау немного беспокоился, что они могут и не загореться. Но малва строили их так же, как и римляне, о чем и говорили Менандр с Юстинианом. Железная скорлупа поверх деревянного корпуса.

И впрямь, очень славно горели.

Почти так же славно, как победа императора будет гореть в сердцах его солдат, когда он вернется в свой лагерь. Где шахрадары и вурзурганы, настоявшие на том безумном штурме — сам-то император сомневался, и позаботился, чтобы все об этом знали, — будут подавлены и пристыжены.

Как им и следовало быть.

* * *

— Мне плевать, что этих жалких ублюдков на севере долбят кушаны! — крикнул генерал Самудра жрецу махаведы. Он гневно ткнул пальцем на запад. — Меня самого здесь долбят персы! Они только что уничтожили наши броненосцы на Инде!

Лицо жреца было застывшим. Он был одним из нескольких, кого Великая Госпожа Сати оставила присматривать за военным руководством. Не дав им, однако, власти отменять какие-либо военные решения Самудры.

С точки зрения жрецов, это было прискорбно. С точки зрения Самудры — благословение. Все, что жрецы знали о войне, уместилось бы на самой маленькой в мире табличке.

— Категорически нет! — продолжил он, немного понизив голос, но говоря все так же твердо. — Я уже отправил гонцов с приказом экспедиции, посланной на подмогу, поворачивать назад. Они нужны нам здесь.

Жрец не собирался так легко сдаваться.

— Кушаны уже вышли из перевала Маргалла!

— И что? — хмыкнул Самудра. — Пятнадцать тысяч кушанов — от силы двадцать, и не верьте этим бредням про пятьдесят тысяч — ничем не могут нам здесь угрожать. А шестьдесят, а то и семьдесят тысяч римлян и персов — могут.

— Они могут угрожать Великой Госпоже Сати!

На мгновение это заставило Самудру замолчать. Но лишь на мгновение, прежде чем на его лице снова появилась усмешка.

— Не лезь в дела, в которых ничего не смыслишь, жрец. Если ты думаешь, что кушаны оставят свое царство без защиты и сломя голову помчатся на перехват Великой Госпожи…

Он покачал головой, как человек, услышавший абсурдную теорию или предложение.

— Нелепо. Кроме того, к этому времени она уже достигнет верховьев Сатледжа. Это в ста милях от перевала Маргалла. Армии в двадцать тысяч человек — если у них вообще столько есть — понадобится полторы недели, чтобы покрыть это расстояние.

Он нравоучительно прокашлялся.

— Будь у вас хоть какой-то опыт в этих вопросах, вы бы поняли, что большая армия не может передвигаться быстрее десяти миль в день.

Он надеялся, что для жреца эти слова не прозвучали так же фальшиво, как для него самого в тот момент, когда он их произнес. Эти десять миль в день были…

Средним показателем. Не больше и не меньше. Он не применялся ко всякой армии. В былые времена под командованием Самудры были кушанские силы, и он знал, что хорошо обученная и ведомая кушанская армия могла идти в два-три раза быстрее, даже ведя по пути небольшие бои и стычки.

И все же…

— К тому времени, как они доберутся до верховьев Сатледжа — если они вообще будут настолько глупы, чтобы предпринять такую попытку, — силы Великой Госпожи Сати уже достигнут верховьев Ганга. Можно, конечно, предположить, что кушаны могут быть достаточно безумны, чтобы зайти так далеко в северный Пенджаб, но ни одна вражеская сила — не такого размера! — не будет настолько безумной, чтобы войти на Гангскую равнину. В одном только гарнизоне Матхуры сорок тысяч человек!

Жрец взглянул на него исподлобья. Доводы Самудры его явно не убедили, но, чтобы их оспорить, ему столь же явно не хватало военных познаний. Помолчав, он повернулся и чопорно удалился.

А вот самому Самудре знаний хватало. И теперь, глубже вдумавшись, он с каждой минутой ощущал все большее беспокойство.

Северный Пенджаб почти не пострадал от войны, а это была самая плодородная часть провинции — в сезон муссонов дождей здесь выпадало больше, чем в остальных землях. Если кушаны решатся бросить свой обоз и двинутся напрямик, добывая провиант на месте, они смогут проходить миль тридцать в день. Двадцать — уж точно.

Местность тоже была подходящая. Превосходная, с точки зрения наступающей армии. От Пешевара шел древний торговый путь, известный как Уттар Патх, или Северный путь, который выходил на Гангскую равнину и простирался до самого Бенгальского залива на другом конце субконтинента. Именно этим путем, идя вдоль Сатледжа, и планировала возвращаться в Каушамби сама Великая Госпожа Сати.

Самудра уже смотрел на север, но видел перед собой не реальный пейзаж, а картину в своем воображении. Быстрое кушанское войско, не обремененное обозом, марширует по Уттар Патху от холмов Маргаллы, и на пути у него больше нет ни одной армии…

Они могут перехватить Великую Госпожу Сати.

Возможно. Все зависело от того, как быстро двигалась она сама. Но Самудра прекрасно понимал, что с той армией, что она увела с собой — по большей части пехота да слоны с чаундоли, — она не сможет идти слишком быстро.

Он открыл рот, готовый отдать приказ… армия, которую он вернет, проклянет его за то, что он снова гонит ее на север, но проклятия солдат — это куда лучше, куда лучше, чем…

Но тут его намерение разлетелось вдребезги от чудовищной череды взрывов.

Разинув рот, Самудра круто развернулся, теперь глядя на юго-запад.

— Что случилось? — Череда взрывов продолжалась. Грохот, хоть и был оглушительным, казался странно приглушенным. Самудра различил нечто похожее на…

Фонтаны вдалеке?

Один из его помощников кашлянул.

— Генерал, я думаю, римляне взрывают свое минное поле на реке.

— Это нелепо! Наши броненосцы…

Он оборвал себя так резко, что последнее слово застряло у него в горле.

— Они взрывают минное поле только на Инде, — виноватым тоном продолжил тот же офицер. — Не на Чинабе.

На Инде у малва не осталось броненосцев. Их уничтожили персы. Ничто не мешало римским военным кораблям подняться по реке и открыть огонь по войскам, которые могли отвечать лишь из стрелкового оружия и легких пушек. Великая Госпожа Сати, после ввода броненосцев в строй, демонтировала тяжелые батареи, некогда стоявшие на восточном берегу Инда, чтобы перебросить их через реку в качестве щита от возможной фланговой атаки римлян.

Их можно было развернуть обратно к реке, но на это ушел бы по меньшей мере целый день, а Самудра был совершенно уверен, что римляне, или персы, или оба вместе снова нападут на эти форты, как только римский броненосец подойдет и начнет их обстреливать.

Может быть, удастся подтянуть тяжелые батареи из Мултана…

Полностью забыв о своих прежних намерениях, Самудра принялся извергать лавину новых приказов.

* * *

— Будем надеяться, это сработает, — пробормотал себе под нос Менандр, пока «Юстиниан» шел полным ходом вверх по реке. — Если двигатель сломается…

Он с опаской покосился на машинное отделение. Этот чертов механизм стал надежнее, чем во времена, когда его спроектировал бывший император, в честь которого и назвали броненосец, но до того, чтобы кто-то в здравом уме назвал его «безотказным», было еще очень далеко.

Не в первый раз Менандр с горькой иронией размышлял о странных причудах судьбы, что поставили его во главе речного флота римской армии, вместо того чтобы дать стать простым катафрактом, как он и планировал.

Когда он сказал об этом своему заместителю, недавно получившему повышение бывшему наводчику орудия Пакла, Лев Констанций рассмеялся.

— Сегодня? Радуйся, что ты не катафракт, а то участвовал бы в той безумной атаке, которую ведет Ситтас.

Менандр поморщился.

— Резонно.

* * *

Сам Ситтас был в полном восторге. Он месяцами пребывал в унынии, с тех пор как битва на северных рубежах Железного Треугольника превратилась в осаду. В такой схватке для тяжелой кавалерии не было места, кроме как стоять в резерве на маловероятный случай прорыва малва. И вот, наконец!..

У него был соблазн прибавить ходу, но он без особого труда сдержался. Ситтас был слишком опытным всадником, чтобы не знать: если он прибудет к укреплениям малва, несколько дней назад отбросившим персов, с загнанными лошадьми, с тем же успехом он мог бы и вовсе не приходить.

К тому же, они приближались к персидским позициям. Ситтас не любил персов, и никогда не любил. Никто из знакомых ему римлян их не любил, кроме Велисария, который был безнадежным чудаком, и тех, кто женился на персиянках, у которых, по крайней мере, было разумное оправдание. Даже Ситтас не стал бы отрицать, что персидские женщины были привлекательны.

А вот мужчины — тьфу!

— Живее, парни! — проревел он через плечо. — А ну-ка, щегольской рысью! Посыплем им соль на раны!

* * *

Персидские шахрадары и вурзурганы провожали римских кавалеристов злобными взглядами на всем протяжении их пути через лагерь. Дехкане же, примкнувшие к кавалерии Ситтаса, отнеслись к этому более философски. А может, просто спокойнее. На этот раз атаку на проклятые пушки малва поведут римляне. Посмотрим, сколько спеси в них останется через пару часов.

* * *

— Итак, — сказал Маврикий своим старшим офицерам, собравшимся в командном бункере. — Запомните: вылазки должны выглядеть как можно более угрожающе, но без тяжелых потерь. У нас не больше шансов прорвать линии малва, стоящие перед нами, чем у них — прорваться в Железный Треугольник. Нам нужно лишь сковать их, чтобы Самудра не мог перебросить войска для усиления своего правого фланга. Вопросы?

— А если они сами сделают вылазку? — спросил один из офицеров. — Если они где-нибудь прорвутся, у нас не будет Ситтаса с его тысячами всадников, чтобы отбросить их назад.

Маврикий пожал плечами.

— Будем выкручиваться, вот и все.

* * *

Когда «Юстиниан» показался в виду укреплений малва на западном берегу, Менандр издал восторженный клич. Пенджабские крестьяне, которым удалось сбежать из трудовых отрядов и переметнуться к римлянам, говорили, что малва не разместили орудий на речной стороне укреплений. Чего они не сказали — или чего у них не спросили — так это того, что они и не потрудились возвести стены, прикрывающие орудия со стороны реки. Зачем, если у них были броненосцы?

Орудийные аппарели и платформы были полностью открыты. Тысячи канониров и стрелков малва, занимавших позиции, были совершенно беззащитны перед «Юстинианом».

— Зарядить картечью! — взревел он.

Пока его орудийные расчеты сновали по палубе, он окинул взглядом восточный берег реки. Там тоже были какие-то укрепления малва, но ничего существенного. Важнее было то, что он не видел никаких признаков больших орудий. Несколько мелких пушек там и сям, но с ними «Победительница» справится без труда. Брандер не был броненосцем, но его толстые деревянные борта должны были выдержать все, что малва могли выставить на месте. А к тому времени, как они подтащат тяжелую артиллерию, «Победительница» уже сделает свое дело и уйдет вниз по реке, вне досягаемости.

И дело предстояло немалое. Менандр окинул взглядом массу барж, пришвартованных у причалов. Лишь две пересекали реку. Остальные…

— Ну что, мальчики, вы теперь растопка, — злорадно произнес он. — Я бы вам посоветовал поскорее сходить на берег.

Он повернулся к сигнальщику.

— Передай «Победительнице» — подходить.

Через несколько секунд, когда сигнальные флаги сделали свое дело, он увидел, как из трубы «Победительницы» повалил густой дым. Она будет здесь очень скоро.

Но у него была своя работа. «Юстиниан» как раз поравнялся с первой крепостью. Было что-то почти комичное в том, как солдаты малва отчаянно пытались развернуть большие орудия, смотревшие вглубь суши.

Усилие, конечно, было бессмысленным. Но что им еще оставалось, кроме как таращиться в смятении? Ручное оружие и легкая артиллерия просто отскочат от римского броненосца.

Зато от Менандра они не отскочат. Констанций и сигнальщик уже скрылись в бронированной рулевой рубке. Менандр поспешно последовал за ними.

Оказавшись внутри, он склонился над переговорной трубой.

— Задайте им жару, парни.

* * *

Ситтас дождался, пока «Юстиниан», ведя обстрел, полностью пройдет мимо укреплений.

— Вперед! — взревел он и бросил коня в атаку. Шесть тысяч римских катафрактов ринулись за ним, а следом — вдвое больше персидских дехкан.

* * *

— Назад, — приказал Менандр. «Юстиниан» завершил разворот. Это всегда было медленным и тонким делом в относительно узком русле реки. На этот раз ему пришлось быть еще осторожнее, поскольку у него не было хороших карт этого участка Инда.

Но дело было сделано, и врага вот-вот снова ждала трепка. Они по-прежнему были так же беззащитны. Даже больше, он видел, что они начинают паниковать.

И было отчего. К этому времени на них уже неслась почти двадцатитысячная лавина тяжелой кавалерии. Будь их большие орудия целы, они могли бы посмеяться над этой атакой, как и несколькими днями ранее.

Теперь же…

Ни одно из орудий, правда, не было выведено из строя, так как Менандр не использовал ничего тяжелее картечи. И не собирался, поскольку план состоял в том, чтобы захватить орудия целыми. Но он нанес тяжелые потери расчетам и подносчикам боеприпасов и даже умудрился взорвать один из небольших складов снарядов, который был слишком открыт. Они были не в том состоянии, чтобы выдержать атаку, которую поведет Ситтас, тем более что им пришлось бы делать это под огнем Менандра с тыла.

Баржи на другом берегу реки тоже устроили славный костер. И — о, чудо из чудес! — ветер относил дым от реки. Менандр беспокоился, что если дым понесет в другую сторону, он может оказаться вслепую.

— Это чудо, парни, — весело сказал он остальным в рубке. — Единственный раз в моей жизни, когда я вижу, что военная операция идет в точности по плану.

Двигатель кашлянул. «Юстиниан» дернулся.

Кашлянул снова. И снова.

Тишина. «Юстиниан» плавно скользил вниз по течению, его двигатель заглох.

— Идиот! — прошипел Менандр себе под нос. — Надо же было ляпнуть!

Вздохнув, он на мгновение оглядел берег.

— Сможешь удержать его на середине реки?

— Так точно, сэр, — ответил рулевой.

— Хорошо. — Он снова наклонился к переговорной трубе. — Расслабьтесь, парни. Пока инженеры не запустят двигатели, у нас просто будет больше времени на прицеливание. Задайте им жару.

* * *

Бои на передовой в тот день были жестокими, но потери так и не стали настолько серьезными, чтобы Маврикий начал беспокоиться. А малва так и не предприняли ни одной вылазки.

* * *

Самудра был слишком занят, чтобы их приказывать. Все его внимание было сосредоточено на отчаянной попытке вовремя перебросить подкрепления к Инду, чтобы не дать римлянам и персам переправиться. И так уже было плохо, что он потерял форты на противоположном берегу. Врагу не понадобится много времени, чтобы развернуть орудия и насыпать новые валы для их укрытия. Персы и римляне уже трудились как пчелы, чтобы это сделать. Теперь на него давили не только с южного фронта, но и с западного фланга. А если они еще и закрепятся на его стороне реки…

Самудре удалось предотвратить эту катастрофу. Но на это ушло два дня.

Лишь на утро третьего дня он вспомнил о кушанах у перевала Маргалла. К тому времени было уже слишком поздно что-либо делать.

Близ Маяпура, на Ганге

— Это они, Великий Царь, — сказал разведчик-патан, указывая на восток. — Должно быть. Ни один полководец — даже малва — не стал бы вести большую армию из чаундоли.

— Далеко они от Ганга?

— Для нас, Великий Царь, день пути. Для них — два. Послезавтра к полудню они доберутся до Маяпура. Им придется ждать до следующего дня, чтобы перейти реку вброд. Ганг еще быстр, он только-только вырывается из холмов Сивалик и порогов. Глупо — очень глупо — переходить его после заката.

— Если только их не заставят… — задумчиво произнес Кунгас. — Ты знаешь, есть ли поблизости возвышенность?

— Да, Великий Царь. Я бывал в святилищах Маяпура, чтобы увидеть Стопу Бога.

Кунгас не удивился. Патаны не были индуистами, но, как и племена во многих других местах, они с такой же вероятностью принимали богов других народов, как и своих собственных. Маяпур, также известный как Гангадвара, был древним священным местом, веками привлекавшим паломников. Говорили, что Вишну оставил там свой след, в том самом месте, где священный Ганг покидает горы.

Руки патана уверенно задвигались в воздухе, обрисовывая рельеф.

— Здесь, внизу, Ганг. Здесь — недалеко — есть хребет. Очень крутой. На вершине — храм. Я там бывал.

— Река в пределах досягаемости мортир с хребта?

— Да. Больших мортир, во всяком случае. А равнина у реки достаточно широка, чтобы вместить всю армию малва, пока они ждут переправы. — Патан хищно ухмыльнулся. — Они будут расслаблены и счастливы, выбравшись наконец из холмов на равнину. Вы перережете их, как ягнят, Великий Царь.

Глядя на далекие холмы, Кунгас размышлял над тем, как разведчик употребил титул «Великий Царь». Сам Кунгас такого титула не принимал и не утверждал, и этот разведчик был не первым патаном, от которого он слышал это выражение. Судя по всему, оно стало — или, по крайней мере, становилось — общепринятым обращением к нему среди горцев.

Великий Царь.

В этой фразе были свои тонкости, если знать — а Кунгас знал — образ мыслей горцев. Люди из земель, привыкших к царям и императорам, не придали бы этому значения. «Великий» — лишь один из многих эпитетов, обычно прилагаемых к таким правителям. Довольно скромный, на самом деле, по сравнению с «божественным» титулом индийской традиции. Даже относительно эгалитарные аксумиты, предаваясь формальному красноречию, награждали своих монархов такими ярлыками, как «Тот, Кто Принес Рассвет».

Здесь было нечто иное. Великий царь — в то время как сами кушаны называли его просто «царь». Для патанов этот титул создавал определенную необходимую дистанцию. Кунгас не был их царем. Не той властью, перед которой они отвечали напрямую, — таковыми были их собственные вожди кланов. Но они признавали, что он был верховным владыкой региона, и в этом качестве служили ему.

Этого было вполне достаточно, по крайней мере, на данный момент.

Куджуло, глядя на патана, слегка нахмурился.

— Ты уверен…

Кунгас махнул рукой.

— Если разведчик-патан говорит, что это Великая Госпожа Сати, значит, это Великая Госпожа Сати.

Тот выглядел очень довольным. Однако следующий вопрос Кунгаса заставил нахмуриться и его.

— Насколько велика ее армия?

Руки патана снова задвигались, но уже не так уверенно, словно нащупывая что-то.

— Трудно сказать, Великий Царь. Очень большая армия. Много сотен сотен.

Кунгас прекратил дальнейшие расспросы. Патан был не только неграмотен, но и его представления об арифметике тускнели где-то после числа «сто». Даже это число было заимствованным греческим термином. И, хотя этот человек был опытным воином, он был ветераном горных стычек. Вражда между кланами, столкновения с экспедициями из низин — ничто из этого не включало в себя силы масштаба битв между цивилизованными народами. Любая его оценка численности армии Сати была бы бессмысленной.

Он кивнул, отпуская разведчика, и повернулся к Куджуло.

— Нам понадобится несколько наших собственных солдат для более-менее точного подсчета. Отправь отряд с этим разведчиком.

— А тем временем? Продолжать марш?

— Нет. Мы гнали их последние несколько дней, людям нужен отдых. — Он взглянул на небо, прикидывая положение солнца. — Завтра, однако, я хочу сделать длинный и тяжелый переход, а после нескольких часов отдыха — ночной марш. Я хочу быть на том хребте до того, как Сати переправится через реку.

Куджуло уже собрался уходить, но Кунгас окликнул его.

— И еще одно. Эта сука уже наверняка что-то заподозрила, раз мы перерезали телеграфные линии. Возьми три тысячи человек и выступай немедленно. Держись южнее. Она вышлет разведку. Трех тысяч должно хватить, чтобы их отогнать, но сделай так, чтобы их внимание было приковано к югу.

Куджуло кивнул.

— Пока вы будете идти ночью и проскользнете мимо них с севера.

— Да. Если сработает, мы выйдем на хребет напротив реки. Они не узнают, что мы там, пока не начнут переправу.

Ухмылка Куджуло была ничуть не менее хищной, чем у патана.

— Огромная армия — десятки тысяч солдат — посреди переправы. Все равно что застать врага, когда он присел посрать. Хорошо, что ты заставил нас подождать и взять побольше боеприпасов для мортир, прежде чем мы покинули перевал Маргалла.

— Мы потеряли всего день, благодаря расторопности Ирины, и я знал, что мы наверстаем его на марше.

— Верно. Лучшего квартирмейстера я не видел. Глупые патаны. Будь у них мозги, они бы поняли, что царь-то у нас самый обычный, зато королева — великая.

С этими словами он поспешил прочь, оставив Кунгаса размышлять, не было ли его царское достоинство только что глубоко оскорблено.

Будучи человеком в высшей степени здравомыслящим и рациональным, начавшим жизнь простым солдатом, он отбросил эту дурацкую мысль не более чем за секунду. Но он знал, что его внук — а уж правнук наверняка — думал бы иначе. Есть свои опасности в том, чтобы объявлять Александра и Сиддхартху Гаутаму предками династии. Это, как правило, приводит к крутому и быстрому упадку интеллекта в последующих поколениях.

Но это была проблема для будущих десятилетий. В ближайшие несколько дней Кунгас будет вполне удовлетворен, если сможет разорвать фланги армии, сопровождающей повелителя малва к, как он думал, его последней битве.

Уничтожить самого монстра ему, к сожалению, скорее всего, не удастся. Но если Кунгас был прав, Велисарий уже ждал, чтобы наброситься на тварь где-то ниже по Гангу. Он прикончит монстра, если тот уже будет истекать кровью.

* * *

— Еще одна блестящая речь, — одобрительно сказал Джаймол.

Рядом с ним кивнул Удай Сингх.

— Я знал — я помнил, — что ваш хинди превосходен. Но я не знал, что вы еще и оратор.

Велисарий взглянул на всадников рядом с собой. За дни тяжелых переходов с тех пор, как они покинули Аджмер, в том, как Джаймол вел себя с римским полководцем, произошла едва уловимая перемена. С Удаем Сингхом — тоже.

Вначале они оба были донельзя чопорны. Их новый император и Рана Шанга приказали им передать раджпутов под командование Велисария, и они исполнили это добросовестно и энергично. Но было совершенно ясно, что под вежливой оболочкой таится некоторая враждебность.

Велисарий размышлял об этом. Это его удивляло. Да, до недавнего времени они были врагами. Но стычки между армией Велисария и армией Дамодары были рыцарскими поединками, уж точно по меркам войны с малва. Он не думал, что теперь, когда они стали союзниками, останутся какие-то серьезные обиды. Во всяком случае, ни со стороны самого Дамодары, ни со стороны Раны Шанги не было и намека на личную неприязнь, когда Велисарий встречался с ними для переговоров в разгар их персидской кампании.

Теперь же, когда жестокий темп, заданный римским полководцем своей раджпутской армии, привел их к Ямуне в тридцати милях к северу от Матхуры, враждебность, казалось, исчезла. Велисарий провел двадцатитысячную армию маршем более чем в двести миль за девять дней — о таком раджпуты будут рассказывать поколениями. Но он не думал, что только этот подвиг объяснял перемену, и уж тем более не вдохновляющие речи, которые он произносил по пути. И Джаймол, и Удай Сингх были хорошо образованы. Их похвала его красноречию отдавала эстетством, а не солдатской прямотой.

Марш был не только тяжелым, но и безжалостным. Безжалостным ко всем. Охромевших лошадей оставляли, раненых — тоже, а поля, через которые они проходили, грабили и обчищали дочиста, забирая все съедобное для человека или коня. Деревни тоже, поскольку в это время года большая часть продовольствия хранилась в амбарах.

Зверств как таковых над крестьянами не было. Но это едва ли имело значение. Эти бедняги жили на грани выживания. Лишенные запасов, на которые они рассчитывали до следующего урожая, многие из них умрут. Если не от голода в своих маленьких деревнях, то от болезней и лишений, отчаянно ринувшись в путь в поисках убежища.

Если война будет выиграна быстро, Велисарий убедит Дамодару послать в этот район помощь. Но не было никакой уверенности, что это когда-либо произойдет. Несмотря на эту неопределенность, Велисарий отдал приказ. За жизнь, видевшую много жестоких деяний, включая резню во время восстания «Ника», он считал это, пожалуй, самым жестоким из всего, что он когда-либо совершал.

И… скрытый гнев Джаймола и Удая Сингха таял с каждым днем, когда они это видели.

Кажется, он наконец понял. Оба были одними из ближайших помощников Раны Шанги. Они наверняка были с Шангой, когда тот преследовал Велисария по всей Индии после его побега из Каушамби.

Три года назад это было.

— Так что, — сказал он им, — вы наконец простили меня за вырезанных гонцов?

Оба раджпута, казалось, покраснели. Помолчав, Джаймол тихо сказал:

— Да, генерал. Я тогда думал, что это была просто дикость.

— Это и была дикость, — сказал Велисарий. — Гонцы, а тем более солдаты на станции, были простолюдинами. Двое из них — мальчишки. Я помню. Эта память до сих пор мучает меня, особенно когда я вижу детей.

Он сделал небольшой полукруг головой.

— Абсолютно невинные. Ничем, по сути, не отличающиеся от крестьян, которых я обрекал на смерть последние дни. Я сделал это тогда, я делаю это сейчас, и, каковы бы ни были мои сожаления, я не буду извиняться. Сегодня — даже в меньшей степени, чем тогда. Потому что сегодня…

Он выхватил меч и указал им вперед, жестом, который не показался театральным ни ему, ни двум всадникам рядом.

— Три года назад я вел себя как зверь, чтобы спастись от чудовища. Сегодня — наконец-то — я делаю это, чтобы убить его.

И Джаймол, и Удай Сингх сжали челюсти. Не в гневе, а просто в решимости.

— Думаете, здесь? — спросил Джаймол. — Или на Ганге?

— Где-то между здесь и Гангом, скорее всего. Чудовище не стало бы переправляться у верховьев Ямуны, я так не думаю. С началом восстания раджпутов это было бы слишком рискованно. Лучше выбрать более длинный, но более надежный северный маршрут и переправиться у Стопы Бога. Но, оказавшись на великой равнине, оно захочет подкрепиться гарнизоном Матхуры, прежде чем идти на встречу с Дамодарой в Каушамби.

Это известие их приободрило. Все трое обернулись в седлах и посмотрели назад. Там, конечно, не было ничего, кроме океана всадников и пыли.

— Матхура, — злорадно произнес Удай Сингх. — Которая осталась позади нас. Малвскому зверю придется столкнуться с нами тем, что у него есть.

— Это был великий марш, генерал Велисарий, — добавил Джаймол.

Так оно и было. Достаточно великий, чтобы смыть даже великие грехи.

* * *

— Негоже женщине вести воинов! — Это сказал один из пяти вождей патанов, сидевших напротив Ирины в тронном зале и сверливших ее взглядом. Он был самым старым, подумала она. Трудно было сказать. Все они казались ей древними черносливинами, пересохшими на солнце.

— Немыслимо! — согласилась она. Энергичное покачивание головой заставило ее вуаль колыхнуться в противофазе с хвостом. — Об этом даже думать невозможно. Нет, нет. Я думала, что вы поведете армии, когда они выступят. Вы и остальные вожди кланов.

Пятеро вождей продолжали сверлить ее взглядом.

Во-первых, они подозревали ее в насмешке. «Армии» — смехотворное слово, даже для них, применительно к отдельным отрядам патанских всадников, ни один из которых не насчитывал бы более шести-семи сотен человек. Соперничество и распри между кланами мешали патанам тесно объединять свои силы.

Во-вторых, она загнала их в угол, и они это знали. Молодые соплеменники с каждым днем становились все шумнее и настойчивее. В последнее время — даже непочтительнее.

Их Великий Царь — еще одно словечко, заставлявшее старых вождей хмуриться, — приумножал свою славу, а где же были воины-патаны?

Неужели им отсиживаться в своих деревнях?

Пятеро старых вождей знали: недолго осталось до того дня, когда вслух будет произнесено величайшее оскорбление.

Старые бабы! Наши вожди — так называемые — просто старые бабы!

— У нас нет мортир, — проворчал один из вождей. — Как нам воевать с армиями малва без мортир?

— Ну что вы, конечно, есть, — веселым тоном возразила Ирина. — Новые мортиры патанов уже прославились.

Это было… не совсем правдой. Они и впрямь были знамениты, в некотором роде, просто потому, что кушаны были поражены тем, что неграмотные и невежественные патаны вообще умудрились построить мортиры. Но ни один кушанский солдат в здравом уме не доверился бы им настолько, чтобы выстрелить из такой штуковины.

Ирина находила это весьма удивительным. Во всем остальном патаны были так же враждебны к новшествам, как кошки — к предложению стать вегетарианцами. Но покажи им новое оружие, эффективное, во всяком случае, — и очень скоро они уже будут мастерить свои собственные образцы. Гораздо успешнее, чем она могла бы вообразить, на что способен столь примитивный народ.

Прежде чем старые вожди успели обидеться еще больше, она добавила:

— Чего вам не хватает, так это боеприпасов. Которые я могу вам предоставить.

Снова загнала в угол. Взгляды помрачнели.

— О да, много боеприпасов. — Она указала пальцем в окно дворца, на новый арсенал. — Их делают вон там. Старые женщины. Много старых женщин.

Снова загнала в угол.

* * *

После того как они, чеканя шаг, покинули дворец, Ирина вызвала своих помощников.

— Отправьте телеграмму на станцию у перевала Маргалла. Скажите им выслать гонцов вслед за Кунгасом.

— Да, Ваше Величество. А какое сообщение передать царю?

К этому времени Ирина уже сняла вуаль. Улыбка, открывшаяся взору, сияла.

— Скажите царю, что я убедила патанов предоставить нам войска для охраны перевалов. Они говорят десять тысяч, но давайте рассчитывать на семь. Две тысячи пойдут на перевал Маргалла, остальные — на перевал Кохат. Если и будет угроза, то, скорее всего, с юга.

Один из помощников нахмурился.

— Они не останутся на перевалах, Ваше Величество. Они отправятся грабить низины.

— Разумеется. Тем лучше. Весь северный Пенджаб будет прикрыт завесой из тысяч всадников, которые предупредят нас о приближении любой крупной вражеской силы. Когда понадобится, они примчатся обратно на перевалы, лишь бы не сталкиваться с регулярными войсками малва в открытом поле. Патаны невежественны донельзя, но не глупы. Во всяком случае, не в том, что касается войны.

Она откинулась на спинку кресла, купаясь в лучах самолюбования. Не столько потому, что только что избавила мужа от большой заботы, сколько потому, что — в очередной раз — обвела вокруг пальца вождей кланов.

— Скажите царю, что ему не нужно беспокоиться об охране своего царства. С подкреплением из патанов я смогу удержать перевалы против любой армии малва, которую, вероятно, пошлют против нас. Он волен поступать так, как его рассудок подскажет ему наилучший образ действий.

Она ненавидела этих стариков. Абсолютно, полностью, целиком и полностью ненавидела.

— Ха! — рявкнула она. — Пошли бы они на переговоры своих старых баб, я бы пропала!

* * *

Император Шандагупта выпучил глаза на телеграмму в руке.

— Матхура? Матхура? Как вражеская армия добралась до Матхуры?

Старший из трех стоявших перед ним генералов сглотнул. Его жизнь и жизни двух его подчиненных висели на волоске. С каждой неделей, прошедшей с начала мятежа Дамодары, ярость императора становилась все более дикой. К этому времени на стенах дворца было насажено на колья более семисот голов или трупов.

И все же он не осмелился солгать.

— Мы не уверены, Ваше Величество. В некоторых донесениях их описывают как раджпутов.

Шандагупта скомкал донесение и швырнул его на пол.

— С чего бы раджпутским мятежникам двигаться к северу от Матхуры? Идиот! Если бы они пришли из Раджпутаны, они бы пытались соединиться с Дамодарой.

Он поджал губы и плюнул в генерала.

— Которого мои якобы могучие армии до сих пор не остановили! Вы даже не знаете, где он теперь!

— Все еще далеко к югу от Ямуны, несомненно, — произнес генерал самым успокаивающим тоном, на который был способен. — Большая армия не может двигаться быстро, как вы знаете. Из вашего собственного великого военного опыта.

На самом деле, у Шандагупты не было никакого военного опыта, кроме как сидеть в огромном шатре и наблюдать, как его армии берут мятежные города. Но комплимент, казалось, немного его смягчил.

— Верно, — проворчал он. — И все же… почему донесения такие отрывочные?

Генерал не осмелился дать честный ответ. Потому что большинство гарнизонов — и телеграфистов — бегут до того, как Дамодара подходит к их городам и крепостям.

Вместо этого он лишь мудро покачал головой.

— Война — дело очень хаотичное, Ваше Величество. Как вы знаете из собственного опыта. Как только начинаются бои, информация всегда становится отрывочной.

Шандагупта снова хмыкнул. Затем указал на скомканное донесение.

— Дай сюда.

Один из прислуживающих ему рабов поспешил повиноваться. Развернув донесение и изучив его мгновение, Шандагупта зарычал.

Генерал и двое его подчиненных с трудом удержались от вздоха облегчения. Рычание было знакомым. Кто-то вот-вот умрет, но это будут не они.

— Отправьте телеграмму наместнику в Матхуре. Командующий гарнизоном должен быть казнен. Вопиющая некомпетентность! Если не — кто знает? — предательство. Почему он не выступил немедленно в погоню за врагом?

Как один, генералы решили счесть это риторическим вопросом. Поступить иначе было бы смертельной глупостью. Потому что вы приказали всем гарнизонам оставаться на своих постах, несмотря ни на что, Ваше Величество…

Сказать такое Шандагупте в ярости было бы неразумно.

— Кто бы ни сменил его на посту командующего, ему приказано возглавить экспедицию из Матхуры — немедленно и с величайшей поспешностью, — чтобы разобраться с этим новым врагом. Кто бы это ни был.

— Сколько людей из гарнизона ему следует взять, Ваше Величество?

Шандагупта хлопнул по подлокотнику трона.

— Я что, должен решать все? Столько, сколько он сочтет нужным, но не менее тридцати тысяч! Вы поняли? Я хочу, чтобы эта новая угроза была уничтожена!

Это лишило бы гарнизон трех четвертей его солдат. Даже больше, на самом деле, поскольку новый командующий наверняка забрал бы с собой все свои лучшие войска. По крайней мере, лучшую кавалерию и пехоту. Опытные артиллеристы остались бы, так как тащить огромные орудия по дорогам вдоль Ямуны, не превращая фразу «немедленно и с величайшей поспешностью» в бессмыслицу, было невозможно. Но одни артиллеристы не смогли бы защитить такой большой город, как Матхура.

Однако ни один из генералов не собирался говорить об этом императору. Сколько бы голов и тел ни торчало на стенах дворца, вдвое больше было еще пустых, ожидающих своего часа кольев. Шандагупта приказал увешать ими стены.

— Да, Ваше Величество.

* * *

Дамодара и его армия достигли Ямуны в сорока милях ниже по течению от Матхуры. Там их встретил небольшой отряд дезертиров-йетайцев из гарнизона, решивших, что фраза «йетайцы Тораманы» — это слова мудрости.

— Да, господин… э-э, Ваше Величество, — сказал капитан, командовавший отрядом. — Господин Шанкара — он новый командующий гарнизоном — вывел большую часть войск из города три дня назад. Они направились на север, вслед за другой армией, которая вторглась… э-э, взбунтовалась… э-э, по праву сопротивляется…

Дамодара отмахнулся от его запинающихся слов.

— Довольно, довольно. Сколько он оставил?

— Не больше восьми тысяч, Ваше Величество.

Один из йетайцев, ободренный непринужденным видом Дамодары, добавил:

— Да и войска-то, по большей части, дрянь, Ваше Величество. Кроме артиллеристов.

Дамодара повернул голову и ухмыльнулся Ране Шанге.

— Видишь? А ты сомневался! Я же говорил, что найду осадные орудия — где-нибудь — и людей для них.

Он снова повернул голову, одарив ухмылкой йетайцев.

— Они ведь будут сговорчивы, да?

Капитан йетайцев многозначительно взглянул на одного из своих людей. Тот, откашлявшись, объявил:

— Мой двоюродный брат командует одной из батарей. Я покажу вам ворота, которые она защищает.

— Они будут сговорчивы, — прорычал его капитан.

Теперь Дамодара удостоил ухмылкой Тораману.

— Думаю, эти люди отлично впишутся в твой личный полк, не так ли?

— О да, — согласился Торамана. — Но, думаю, скоро мне понадобится сформировать еще один.

Маяпур

Кунгас дождался, пока передовые части армии Великой Госпожи Сати пересекут реку и ее чаундоли достигнет противоположного берега Ганга. Ему пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы не отдать приказ открыть огонь, пока еще был шанс накрыть саму Сати.

Но это было бы глупо. Река находилась в пределах досягаемости больших мортир, но расстояние было слишком велико для точной стрельбы. Они, скорее всего, промахнулись бы по чаундоли Сати, оставив ее достаточно близко к основной части армии, чтобы та смогла к ней присоединиться и обеспечить своим солдатам уверенное и решительное командование.

— Открыть огонь!

Весь хребет над Маяпуром изрыгнул мортирный огонь.

Таким образом, армия малва будет почти так же эффективно обезглавлена, как если бы они убили саму стерву. Она окажется на противоположном берегу реки со своей личной охраной и передовыми отрядами, в то время как основная часть ее армии будет застигнута на этом берегу.

Как и приказал Кунгас, мортирные снаряды начали падать, большинство из них — в саму реку. Ганг в это время года, в начале сезона гарам, был слишком глубок, чтобы перейти его вброд иначе как по натянутым канатам. Солдаты, находящиеся на середине переправы, двигались очень медленно и с трудом. У них не было даже минимальной возможности уклониться от летящих снарядов. Они оказались в ловушке, беспомощные, как овцы в загоне.

Взрывы вскипятили реку. Реку, которая в считанные секунды окрасилась красным от крови.

Кунгас подождал, пока мортиры дадут еще два залпа.

— Теперь по ближнему берегу! Только большие мортиры!

Боеприпасов у него было не так много. Даже до ближнего берега расстояние для малых мортир было рискованным. Он хотел сберечь их снаряды для атаки, которая скоро последует.

Скучившихся на ближнем берегу солдат, ожидавших своей очереди на переправу, разбрасывало в стороны взрывами мортирных снарядов. Потери как таковые были довольно легкими. Но, как и ожидал Кунгас, солдаты уже проявляли признаки паники. Оказаться под внезапной атакой на открытой местности было нервным испытанием.

Он затаил дыхание. Это был решающий момент. Если бы у этой армии малва были офицеры, обученные такими полководцами, как Велисарий, Дамодара, Рао или сам Кунгас, у него были бы серьезные неприятности. Они бы немедленно организовали контратаку, поведя колонны людей вверх по хребту. Кунгас был уверен, что сможет сдержать такую контратаку достаточно долго, чтобы успешно отступить. Но он понес бы тяжелые потери, и вся эта рискованная авантюра пошла бы насмарку.

Через несколько секунд он выдохнул. После этого он продолжал дышать медленно и глубоко, но напряжение ушло.

Офицеры малва, напротив, реагировали так, как он и рассчитывал. Уверенно — да; решительно — да, но при этом — оборонительно. Они просто пытались подавить панику и заставить людей вернуться в строй.

Что они и сделали. Что, конечно, просто сделало их лучшими мишенями.

— Идиоты, — прошипел заместитель царя, стоявший рядом с ним на вершине хребта.

Кунгас покачал головой.

— Несправедливо, Вима. Просто офицеры, которые слишком долго находились в слишком близком соседстве со сверхчеловеческим чудовищем. Слишком много лет косности, слишком много лет ожидания идеальных приказов сверху.

Следующие несколько минут были просто бойней. Даже самые первые залпы легли точно, по большей части. Кушаны были горцами и приняли новые мортиры с чем-то вроде религиозного рвения. Там, где другие могли видеть в мортире Когорна лишь уродливое нагромождение угловатого металла, кушаны лелеяли эти штуковины с той же любовью, с какой другие воинственные народы лелеяли своих коней и мечи.

Наконец Кунгас увидел то, чего ожидал. Несколько всадников безрассудно гнали своих коней обратно через реку. Гонцы, конечно, везущие приказы от Великой Госпожи.

— Что ж, хорошо, пока хорошо, — хрипло усмехнулся Вима. — Как долго вы хотите удерживать хребет?

— Будем держать, пока сможем убивать десять их на одного нашего. После этого — то есть, как только они подойдут слишком близко для мортир, — отступим. Ничего героического, понимаешь?

Вима улыбнулся.

— Помилуйте, Ваше Величество. Разве я похож на персидского шахрадара?

* * *

— Батарея наша, император, — сказал Торамана.

— Тогда, думаю, твоим йетайцам и оказать эту честь.

Торамана кивнул.

— Мудро, я считаю. Раджпуты, хлынувшие в ворота Матхуры, скорее всего, заставили бы солдат батареи нервничать.

Когда он ушел, Рана Шанга кисло произнес:

— До чего докатился мир? Люди предпочитают сдаваться йетайцам, а не раджпутам?

Дамодара лишь улыбнулся.

* * *

Через два часа Матхура была его, а вместе с ней и огромные осадные орудия.

Лишь одна батарея и две казармы регулярных войск оказали сопротивление, когда гарнизон увидел, что армия Дамодары проникла в город благодаря предательству.

Все солдаты в этих двух казармах были вырезаны.

Отряд йетайцев, служивший охраной для непокорной батареи, также был вырезан. Торамана лично возглавил резню, используя только войска йетайцев.

После того как они сдались, выживших артиллеристов выстроили в ряд. Каждого десятого, выбранного наугад, обезглавили. Дамодара решил, что этого будет достаточно, чтобы обеспечить послушание остальных, и он не хотел терять опытных канониров.

Они понадобятся ему в Каушамби. Скоро.

* * *

Валентин выпрямился и потер спину.

— Хватит, — прорычал он. — Я пялился на этот чертеж, пока чуть не ослеп.

— Это хороший чертеж! — запротестовал Раджив.

— Я не говорил, что он плохой. И не сомневаюсь, что вы с Таруном лично отмерили каждый шаг. Я просто сказал, что насмотрелся. Я его уже наизусть выучил.

— Я тоже, — проворчал Анастасий, тоже выпрямляясь на своем табурете.

Огромный катафракт повернулся к убийце, сидевшему на корточках на полу конюшни рядом с ним.

— А ты?

Аджатасутра махнул рукой.

— Какая разница? Я не буду одним из тех бедолаг, что будут потеть и истекать кровью в этом отчаянном предприятии.

Легко и грациозно он поднялся на ноги.

— Я всего лишь посыльный, помните?

Два римских солдата переглянулись. Анастасий, казалось, отнесся к этому довольно философски. Валентин — нет.

Но спорить Валентин был настроен не больше, чем Анастасий. Им будет не хватать мастерства убийцы — очень не хватать, — когда придет время. Но долгие часы обсуждений и споров привели их всех к одному и тому же выводу:

Ничто не будет иметь значения, если Шанга не окажется там в нужное время. А это означало, что кто-то должен был донести до него весть, пересекая североиндийскую равнину, которая превращалась в гигантское, расползающееся, хаотичное, запутанное поле боя.

Простая работа курьера, но требующая навыков убийцы.

— Можешь не злорадствовать! — рявкнул Валентин.

Аджатасутра лишь улыбнулся.

* * *

— Можешь не злорадствовать! — пожаловался Фотий.

Тахмина одарила его тем полубезмятежным, полусочувствующим взглядом, который был единственной привычкой его жены, которую одиннадцатилетний император Рима люто ненавидел. Особенно потому, что она всегда смотрела на него сверху вниз. Даже когда они сидели.

— Хватит ныть, — сказала она. — Я не виновата, что ты нервируешь слонов. А я им, кажется, нравлюсь.

Фотий опасливо перегнулся через край хауды и посмотрел на улицу Бхаруча, проплывавшую внизу.

Очень, очень далеко внизу.

— Это противоестественно, — настаивал он.

Тахмина лишь улыбнулась.

* * *

— Соблазнительно, не правда ли? — сказал Малоджи.

С самой вершины гор Виндхья Рао и Малоджи взирали на пейзаж северной Индии, тающий вдали. Видимость была превосходной, поскольку до сезона муссонов оставалось еще несколько недель.

Рао взглянул на Малоджи, затем на горную крепость, которую его маратхские солдаты строили в нескольких десятках ярдов отсюда.

— Не буду отрицать. Но поддаться этому соблазну было бы глупо.

Он снова посмотрел на север, указывая подбородком.

— Первые несколько сотен миль все пойдет хорошо. К этому времени Дамодара и Велисарий вместе превратят половину Гангской равнины в военный водоворот. Легкая добыча для нас по краям. Но что потом?

Он покачал головой.

— Северных индийцев слишком много. И кто бы ни победил в этой гражданской войне, очень скоро на этом месте утвердится новая империя. И что тогда?

— Да, я знаю. Но, по крайней мере, мы бы вернули себе хоть что-то после всех убийств и грабежей, которые эти ублюдки творили в Декане. Да и в Амаравати у них до сих пор огромный гарнизон.

— Ненадолго. Шакунтала получила известие несколько дней назад. Все наши южноиндийские союзники согласились присоединиться к нашей экспедиции на Амаравати, как только мы закончим эту линию горных фортов. Чолы и керальцы, похоже, даже собираются послать большие армии. Через два-три месяца этого гарнизона не станет. Так или иначе. Как и всех остальных, в городах поменьше. Они либо уберут свои тела из Декана, либо мы развеем их прах по ветру.

— «Союзники», — пробормотал Малоджи.

По правде говоря, другие царства южной Индии до сих пор не принимали никакого участия в реальных боях. Каким бы важным ни был этот союз для империи Андхра с дипломатической точки зрения, большинство подданных Шакунталы, особенно маратхи, относились к другим державам Декана с презрением.

— Терпение, Малоджи, терпение. Они были разобщены, и малва десятилетиями держали их в страхе. Теперь, когда мы показали, что их можно победить, остальной Декан примкнет к нам, даже если мятеж Дамодары провалится и Шандагупта сохранит трон. У них все равно не будет выбора. А с нашими заморскими союзниками — со всей помощью, которую мы можем ожидать через Бхаруч, если понадобится, — они даже отнесутся к этому с оптимизмом.

— Бхаруч, — пробормотал Малоджи.

Рао рассмеялся.

— О, перестань! Такая великая империя, какой стала Андхра, вполне может позволить себе отказаться от одного города. От двух, если считать присутствие аксумитов в Чоупатти. Какая нам разница? Есть и другие порты, которые мы можем расширить, если захотим. А имея эфиопов с их собственными интересами в индийской торговле, мы автоматически получим и их поддержку, если малва снова развяжут войну.

— Они не так уж и сильны.

— Нет, именно поэтому мы и согласились отдать им Бхаруч. Они нам не угроза. Но у них, вероятно, сегодня самый мощный флот в Эритрейском море. А это значит, что малва не смогут помешать римлянам прислать нам всю необходимую материальную поддержку.

Судя по выражению лица, Малоджи все еще не был до конца успокоен.

— А они станут?

— Пока жив Велисарий — да, — безмятежно ответил Рао. — А он еще молодой человек.

— Молодой человек, ведущий армию в самое сердце Гангской равнины. Кто скажет, жив ли он еще?

Рао лишь улыбнулся.

* * *

Сам Велисарий хмурился.

— Хуже персов! — Он отвечал старому раджпутскому царю таким же свирепым взглядом. — Вы слышали донесения. У Сати будет не менее тридцати тысяч пехотинцев, половина из них вооружена мушкетами, остальные — пиками. У нас не больше шансов прорвать их строй кавалерийскими атаками, чем переплыть океан верхом на лошадях.

Как ни были возмущены цари, они прекрасно разбирались в военном деле. Два брата, Дасал и Джайсал, отвели глаза, все еще сверкая ими, но уже не на Велисария. Лишь один из царей, Чачу, попытался продолжить спор.

— У вас есть ракеты, — указал он.

Велисарий пожал плечами.

— У меня восемь ракетных колесниц, и в каждой не более дюжины ракет. Этого хватит, чтобы трепать малва. Но это не та артиллерийская мощь, что позволит мне сокрушить пехотные каре.

Чачу замолчал, его гневный взгляд скользнул по окрестностям. Пейзаж был хорошо виден, поскольку командный шатер, под которым они стояли, был не более чем открытым павильоном, достаточным лишь для защиты от палящего солнца. Они уже отошли от Ямуны, двигаясь на север к Гангу. В разгар сезона гарам плоская равнина была выжженной и сухой.

— Это бесчестно, — пробормотал он.

Велисарий почувствовал, как сжались его челюсти. В раджпутах было много достойного восхищения. Но было и много такого, что вызывало презрение. Ему казалось весьма типичным, что раджпутских царей заботила исключительно их честь, в то время как самого Велисария беспокоили разрушения, которые он скоро обрушит на невинных крестьян.

— У… нас… нет… выбора, — произнес он, выдавливая слова. — Тактический треугольник прост.

Он поднял большой палец.

— Кавалерия не может прорвать пехоту, вооруженную ружьями, пока та держит плотный строй и дисциплину. Можете быть уверены, что армия под предводительством повелителя малва будет это делать.

Рядом с большим пальцем поднялся указательный.

— Артиллерия может сокрушить пехотные каре, но у нас нет артиллерии, о которой стоило бы говорить.

Еще один палец.

— С другой стороны, у Сати достаточно кавалерии лишь для разведывательной завесы. Недостаточно — далеко не достаточно, — чтобы нас отогнать.

Он опустил руку.

— Итак, мы будем постоянно давить на них — с некоторого расстояния — и заставлять их держаться в строю. Это значит, что они будут двигаться медленно и не смогут добывать провиант. А добывать все равно нечего, потому что мы выжжем землю вокруг них дотла. Как только их припасы кончатся, им конец.

Чуть более примирительным тоном он добавил:

— Будь вы конными лучниками на манер персов, я бы мог попробовать ту же тактику, что принесла поражение римскому полководцу Крассу при Каррах. Но, будем честны, вы — не они.

Чачу снова повернул голову.

— Раджпутские лучники так же хороши…!

— О, замолчи! — рявкнул Дасал. Старейший из раджпутских царей перевел свой свирепый взгляд с пейзажа на соратника. — Я видел персидских дехкан в бою. А ты нет. Римский полководец говорит не об их индивидуальном мастерстве как лучников, хотя и оно намного превосходит наше, за исключением немногих, вроде Шанги. Эти проклятые персы растут с луком в руках. Он говорит об их тактике.

Дасал глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

— Мы так не сражаемся, это правда. Раджпуты — нация копейщиков и мечников.

Велисарий кивнул.

— И невозможно быстро обучить армию такой тактике. Мои собственные букелларии обучены сражаться именно так, но их всего пятьсот. Недостаточно. Далеко не достаточно.

Лицо Чачу скисло, как уксус.

— Где вы научились такому позорному методу?

Смешок Велисария был абсолютно лишен веселья.

— Где же еще, как не в другом римском поражении? Я предлагаю сделать с армией Сати то же самое, что персы сделали с армией римского императора Юлиана, когда тот имел глупость в разгар лета вторгнуться в Месопотамию без обеспеченных линий снабжения.

Взгляд Велисария скользнул по тому же пейзажу. Он был богаче месопотамского, но в это время года таким же сухим. Просто больше было того, что можно сжечь.

— Юлиан Отступник, так его звали, — тихо добавил Велисарий. — Блестящий полководец, во многих отношениях. Он побеждал персов почти в каждом сражении. Но и он был полон раздутого чувства собственной славы. А я нет. И, римлянин я или нет, я командую этой армией. Так повелел ваш собственный император.

Он дал тишине установиться, а затем снова обвел взглядом собравшихся царей.

— Вы сделаете, как я говорю. Как только наши разведчики войдут в соприкосновение с армией Сати, мы начнем выжигать землю. И позади нее, и впереди. По обоим берегам Ганга, так что, даже если ей удастся найти достаточно лодок, это ей не поможет.

После того как цари покинули шатер, Велисарий повернулся к Джаймолу и Удаю Сингху.

— А вы?

Удай пожал плечами.

— Тактика низкая, спору нет. Но какая разница, если враг — малва?

Джаймол лишь улыбнулся.

* * *

Через два дня после битвы при Маяпуре — если это можно было так назвать — Кунгас и его армия отошли на тридцать пять миль к Пешевару. Это было «отступление», конечно, лишь в самом формальном смысле слова. Поле боя они, разумеется, оставили за Сати. Но своей цели они достигли, и теперь пора было спешить назад, чтобы малва, воспользовавшись их отсутствием, не вторглись в долину.

Первый из гонцов Ирины настиг их, когда они еще были в холмах.

Кунгас несколько раз перечитал ее послание, прежде чем показать его Виме и Куджуло.

— Что будем делать? — спросил Вима.

Кунгас уже смотрел назад, на восток. Помолчав, он повернулся и устремил взгляд на далекие вершины Гималаев.

Как же далеко они были. И как величественны.

Он решил, что это знамение.

— Мы вернемся, — сказал он. — Я хочу, чтобы эта стерва сдохла. Нет, больше. Я хочу видеть ее мертвой.

* * *

Пройдя, возможно, сотню миль к северу от гор Виндхья по пути, которым прошли Дамодара и его армия, капитан отряда убийц решил, что с него хватит.

— Это сумасшедший дом, — сказал он своему лейтенанту. — Половина гарнизонов испарилась, оставив сельскую местность на растерзание разбойникам. А что еще хуже, вторая половина сама рыщет по округе, как разбойники.

— А нас всего пятеро, — мрачно согласился его подчиненный. — Все это задание превратилось в одну сплошную вонючую кашу. Что будем делать?

Капитан на мгновение задумался.

— Для начала давай уйдем из тех мест, где прошел Дамодара. Пойдем на восток, а там посмотрим, сможем ли пробраться к Каушамби с юга. Это займет больше времени, но будет меньше шансов нарваться на дакоитов.

Лейтенант кивнул.

— Ничего лучше не придумаешь. К тому времени, как мы доберемся до Каушамби, Дамодара, конечно, уже возьмет его в осаду. Что станет достойным завершением самого неблагодарного задания, которое нам когда-либо давали.

— Мы, вероятно, сможем пробраться через их порядки, — сказал капитан, пытаясь звучать уверенно. — А потом…

— Доложить? Кому? Нанда Лал мертв, и… не знаю, как ты, а я что-то не горю желанием сообщать императору, что мы проделали путь в десять тысяч миль, чтобы не сделать ровным счетом ничего. Он и в лучшие времена не в духе.

Капитан лишь улыбнулся. Но улыбка вышла какая-то болезненная.

Железный Треугольник

— Продолжайте давить, — твердо сказал Маврикий. — Это мы будем делать. Но и только.

Он проигнорировал кислое выражение лица Ситтаса. Это было само собой разумеющимся, и Маврикий не видел смысла вступать с ним в очередной спор. Ситтас был самым агрессивным командиром в римской армии — ценное качество, когда дело доходило до стремительных кавалерийских атак. Но это же качество делало его склонным к безрассудству. Римляне и персы смогли захватить крепости малва вверх по течению на западном берегу Инда лишь потому, что Менандр со своими кораблями смог нанести удар по их незащищенному тылу. Такого преимущества не было, если бы они попытались перенести бой на восточный берег.

Однако Менандр тоже выглядел недовольным, и с этим Маврикию пришлось разбираться.

— Ладно, — прорычал он. — Можешь продолжать свои вылазки вверх по реке, пока не заметишь признаков того, что малва перебрасывают броненосцы с других рек…

— И как они это сделают?

— Не будь дураком. Самым простым способом. Просто поднимут и перетащат эти чертовы штуковины.

— На это уйдет…

— Могучая армия рабов и безжалостные надсмотрщики. А это как раз то, что у малва есть.

Маврикий решил, что пора устроить умеренную вспышку гнева. Он быстро взглянул на Агафия и стукнул кулаком по столу в командном бункере.

— Черт побери! Вы что, все настолько с ума посходили, что одна-единственная победа превратила вас в слюнявых младенцев?

— Спокойнее, — примирительно сказал Агафий. Как Маврикий и ожидал, искалеченный командир катафрактов мгновенно подхватил реплику. Он был огромным подспорьем с самого своего прибытия в Треугольник. — Не нужно терять самообладания. И все же, Маврикий прав. Это займет у них какое-то время, но малва перетащат эти броненосцы на Инд. Хотя бы один, а ты уже признал, Менандр, что «Юстиниан», вероятно, не справится даже с одним из них.

Менандр все еще выглядел недовольным, но спорить не стал. «Юстиниан» был спроектирован в основном для уничтожения торговых судов малва. Его орудия, вероятно, были не слабее, чем у броненосцев малва, но броня у него была хуже. Броненосцы же были созданы для одной-единственной цели — уничтожить «Юстиниан», если тот когда-нибудь выйдет против них.

Агафий, опираясь на костыли, повернулся к Ситтасу.

— А ты, пожалуйста, прекрати свои бесконечные приставания. Честно говоря, мне это надоело не меньше, чем Маврикию. Ситтас, даже если бы ты смог переправить своих катафрактов через реку под вражеским огнем…

— Мы могли бы пойти…

— Вверх по течению? Куда? Везде ниже Мултана малва теперь понастроили укреплений вдоль всего Инда. А если ты попытаешься повести свою кавалерию к северу от Мултана…

Он пожал плечами.

— Оставь это персам. Нам кавалерия нужна здесь, на случай, если малва где-нибудь сумеют прорвать наши порядки.

При всем своем упрямстве Ситтас не был глупцом. Через мгновение гнев сошел с его лица, оставив странно-сокрушенное выражение.

— Это нечестно! — сказал он, почти смеясь. — Опять этот проклятый Велисарий забирает себе всю славу, а меня оставляет держать оборону.

Неожиданно со своего стола связи подал голос Калоподий. Обычно он молчал во время этих совещаний, если его о чем-то не просили.

— Разве щит «ложен», а меч «истинен»?

Все командиры уставились на него.

— Что это значит? — потребовал ответа Ситтас.

Калоподий улыбнулся и указал пальцем — почти точно в нужном направлении — на своего слугу Луку, незаметно сидевшего на стуле у дальней стены, рядом с Иллусом.

— Спросите его.

Командиры уставились на Луку.

— Э-э… — произнес тот достойный муж.

* * *

Антонина медленно повернулась на каблуках, любуясь огромным приемным залом дворца Гоптри в Бхаруче.

— Невероятно, — сказала она. — Подумать только, что один лишь вес инкрустированных в стены драгоценных камней должен был обрушить все это.

Усанас не разделял ее чувств.

— Невероятная головная боль, — проворчал он. Он исподлобья взглянул на Дададжи Холкара. Пешва Андхры стоял всего в нескольких футах от них. — Помяни мое слово, Антонина. Едва закончится эта мировая война, как начнется новая, и все народы земли будут сражаться за обладание этим гротескным памятником тщеславию.

Она тихо усмехнулась.

— Не преувеличивай. Сражаться будете исключительно вы и маратхи. Империи Рима, Персии и малва пришлют лишь наблюдателей.

Дададжи скорчил гримасу. Усанас хмыкнул.

— Ха! Пока сами не увидят нагроможденные здесь непристойные богатства. В тот же миг двинутся огромные армии. Помяни мое слово!

Все так же медленно вращаясь, Антонина обдумывала проблему. Конечно, Усанас предавался своему любимому занятию — изображал Кассандру. Но под этим всем действительно скрывалась реальная причина для беспокойства.

Что им делать с дворцом Гоптри? За исключением дворца самого императора в Каушамби, это было самое великолепное здание, когда-либо возведенное малва. А его внутреннее убранство было еще большим источником алчности и потенциальных раздоров, чем славная оболочка. На каждый инкрустированный в стены камень приходилось двадцать в сундуках, громоздившихся в подвалах. Наряду с другими сундуками, полными золота, серебра, слоновой кости, ценных специй — всего, казалось, чем наместник мог похвастаться перед завоеванной половиной континента.

Были еще и мешки с кожей, но их эфиопские солдаты и маратхские иррегуляры сняли сразу же, как только заняли дворец. С тех пор они лишь сверлили друг друга взглядами из-за всего остального.

К тому времени, как она завершила оборот, ответ был готов.

— Отдайте его мне, — сказала она. — Вернее, моим госпитальерам. И Анне Саронит, и ее Службе Жены.

Она опустила глаза, чтобы посмотреть на Дададжи.

— Уверена, вы — или, скорее, Биндусара — сможете создать аналогичную организацию для индуистов. Если так, вы получите равную долю во дворце. Равную долю в богатствах из хранилищ, а также равное пространство в самом дворце.

Холкар задумчиво потянул себя за ухо.

— А для кушанов? Еще одна равная доля, если они создадут буддийскую госпитальную службу?

— Почему бы и нет?

— Хм. — Он еще несколько секунд теребил ухо, а затем пожал плечами. — Почему бы и нет?

Глаза Усанаса расширились, наполовину от возмущения, наполовину от… чего-то, что поразительно походило на веселье.

— Нелепо! А как же мы, аксумиты? Мы ничего не получим?

— Вздор, — сказала Антонина. — Госпитальеры — это религиозный орден, а не имперский. Ничто в мире не мешает эфиопам присоединиться к нему. Или создать свою собственную госпитальную службу, если вы настаиваете на сохранении своего сектантского различия.

Рука Холкара опустилась от уха, чтобы тут же снова подняться, с жестко вытянутым указательным пальцем.

— Категорически нет! У вас, христиан, уже две госпитальные службы! Три — это слишком много! Вы заберете половину дворца!

— Вздор, — повторила Антонина. — Служба Жены вообще не имеет религиозной принадлежности. Правда, пока что все ее члены, вероятно, христианки. Но они оказывали медицинскую помощь персам и индийцам с той же готовностью, что и христианам.

Обвиняющий палец снова вернулся к уху.

— Хм. Вы предлагаете, значит, чтобы каждая религия получила долю во дворце, при условии создания медицинской службы. И еще одна — Служба Жены, — полностью свободная от какой-либо сектантской принадлежности. Так?

— Так.

— Хм. — Она начала опасаться за его мочку уха. — Интересно. Держать царей и императоров на расстоянии.

— На расстоянии вытянутой руки, в которой зажат шест, — хмыкнул Усанас. — Очень длинный шест. Только так это и сработает. Цари и императоры жадны по своей природе. Подпусти их на расстояние запаха золота и драгоценностей… все равно что бросить кровавое мясо в пруд, кишащий акулами.

— Верно, — задумчиво произнес Холкар. — Монахи и жрецы хотя бы будут сопротивляться искушению поколение-другое. После чего, конечно…

— После чего будет после чего, — твердо сказала Антонина. — Грядет чума, задолго до того, как это «после чего» наступит.

К этому времени они втроем сблизились настолько, что недобрый наблюдатель мог бы назвать это расстояние заговорщическим.

— Только основные религии, — настоял Усанас. — Никаких сект, никаких фракций. Иначе одни только доктринальные фанатики в Александрии будут настаивать, что их восемьдесят семь сект имеют право на весь дворец и его хранилища, и потребуют построить еще восемьдесят шесть.

Холкар усмехнулся.

— Среди индийцев будет еще хуже. Индуисты не склонны к охоте на еретиков, но в религиозных вопросах они делятся еще беспорядочнее, чем христиане.

— Согласна, — кивнула Антонина. — Одна для христиан, одна для индуистов, одна для буддистов и одна для зороастрийцев, если персы захотят. И одна внеконфессиональная служба.

Помолчав, она добавила:

— Лучше, думаю, предложить долю и иудеям. Хотя бы половину.

— Иудеев не так уж и много, — возразил Усанас.

— А в Индии их почти нет, — добавил Холкар.

— Верно, и не в этом суть. Треть населения Александрии — иудеи. И именно через Александрию чума войдет в Средиземноморье.

Усанас и Холкар уставились на нее. Затем друг на друга. Затем снова на Антонину.

— Согласен, — сказал Усанас.

— Половина доли для иудеев, — добавил Холкар. — Но если уж на то пошло, нам придется предложить половину доли и джайнам.

Усанас нахмурился.

— И сколько же это в итоге получается?

— Всего шесть долей, — ответила Антонина. Она вела счет. — Одна из долей будет поделена поровну между иудеями и джайнами.

Теперь настала ее очередь поднять жесткий палец в назидание.

— Но только если все они согласятся создать госпитали и медицинские службы! Нам не нужно, чтобы этот дворец кишел бесполезными монахами и жрецами, грызущимися из-за всего подряд.

— Уж точно не нужно, — сказал Усанас. Его взгляд окинул огромный зал. — Одна шестая этого… и хранилищ внизу…

Тут он ухмыльнулся. Той самой широкой, сияющей ухмылкой Усанаса.

— Полагаю, они согласятся.

* * *

Аджатасутре не составило никакого труда выбраться из Каушамби. Стражники у ворот тщательно проверяли всех, кто пытался покинуть город, но искали они лишь кого-то, кто мог бы подойти под описание «великой госпожи и ее свиты».

Даже одетый в свои лучшие наряды, Аджатасутра не имел с ними ничего общего. Увидев его в практичной одежде имперского гонца, верхом на прекрасном, но явно норовистом коне, стражники не удостоили его и взглядом. Великие госпожи путешествовали только в хаудах и паланкинах. Эти вооруженные крестьяне многого не знали, но это они знали. Все это знали.

В первые два дня пути у убийцы также не возникло никаких проблем. Утром третьего дня он начал встречать первых беженцев, спасавшихся из Матхуры.

Дальше ситуация стала противоречивой. С одной стороны, постоянно расширяющийся поток беженцев сильно замедлял его продвижение. С другой стороны, он был радостно уверен, что какое бы продвижение он ни совершал, оно было именно вперед.

Лишь две вещи в мире могли вызвать такой огромный поток беженцев: чума или наступающая армия. И никто из беженцев не выглядел особенно больным.

Испуганные — да; отчаявшиеся — да; больные — нет.

Дамодара был где-то впереди. И уже совсем не далеко.

* * *

— Он в пределах ста миль, вы… вы…!

Шандагупта замолчал, задыхаясь, не в силах подобрать слово или фразу, которая бы должным образом выразила его чувства к стоявшим перед ним генералам.

Уже не стоявшим, конечно. Теперь они лежали ниц, надеясь, что он пощадит их жизни.

Тупые-некомпетентные-никчемные-трусливые-неуклюжие-полоумные-вонючие-предательские псы…

Подошло бы. Но он слишком задыхался, чтобы даже подумать произнести эту фразу. Никогда, даже в самых страшных кошмарах, он не представлял, что Дамодара сможет так далеко проникнуть в огромную империю малва. Он пришел из самого Декана, менее чем за два месяца. Теперь…

В пределах ста миль от Каушамби!

Лишь неимоверным усилием воли Шандагупта удержался от того, чтобы немедленно приказать посадить трех генералов на кол. Он отчаянно этого хотел, но приближалась осада. Так же верно и несомненно, как восход солнца. Он не мог позволить себе потерять оставшихся высших генералов накануне осады.

Не… мог… позволить… себе… этого.

Наконец его дыхание замедлилось.

— Займитесь обороной города! — рявкнул он. — Вон отсюда, вы… вы… псы!

Генералы поспешно выскользнули из приемного зала.

* * *

Выйдя наружу, один из них сказал остальным:

— Может, стоило сказать ему, что Дамодара наверняка притащит большие орудия из Матхуры…

— Не будь дураком, — прошипел один из них.

— Он все равно их услышит, когда они начнут стрелять.

Третий генерал покачал головой.

— Не будь так уверен. Через день он спрячется в глубоких бункерах под дворцом. Говорят — я сам там никогда не был, — что там так глубоко, что ничего не слышно.

* * *

И впрямь, ничего не было слышно. В тот вечер Шандагупта спустился во внутреннее святилище. В поисках…

Чего угодно. Успокоения, возможно. Или просто глубокой тишины.

Однако он не получил ничего. Ни успокоения, ни тишины. Лишь строгий приказ, произнесенный голосом восьмилетней девочки, вернуться наверх и приступить к своим обязанностям.

Немедленно.

Он так и сделал. Девочка еще не была Линком. Но однажды она им станет. И даже сегодня особые убийцы подчинятся ей.

* * *

Велисарий изучал набросок, который один из следопытов-патанов сделал на земле. Это был хороший набросок. Патаны служили раджпутским царям разведчиками и застрельщиками, так же как арабы — римским императорам. Вероятность того, что этот человек был грамотен, была еще меньше, чем у араба, но у него был такой же острый глаз на местность, такая же превосходная память на нее и та же способность переводить увиденное в символы, начертанные ножом на земле.

— Значит, два дня, — размышлял Велисарий. — С такими силами чудовищу понадобится по меньшей мере столько, чтобы отступить к Гангу.

Естественно, патан был куда менее точен в оценке численности армии Линка. Велисарий прикинул, что она могла насчитывать от двадцати до шестидесяти тысяч человек. Так что, до получения более точных сведений, можно было с тем же успехом взять что-то среднее.

Значит, сорок тысяч человек. Сила почти вдвое превосходящая его собственную.

Но почти сплошь пехота. Об этом говорилось в самых первых донесениях, и разведчик-патан смог это подтвердить. Если он и не мог отличить пять тысяч от десяти, то пехотинцев от всадников отличил бы с легкостью. Этому он научился года в четыре.

— Начнем жечь сегодня? — спросил Джаймол.

Велисарий покачал головой.

— Хотелось бы, но рисковать нельзя. Чудовище заставит своих людей пройти и по двухдневному пепелищу. Думаю, даже по трехдневному.

— Без воды? — скептически спросил Джайсал.

— Кое-какая вода у них будет. Да и ручьи там и сям встречаются, а ручьи мы сжечь не можем.

— В этих ручьях не так уж много воды, — проворчал Дасал. — Не в разгар сезона гарам. И все же… чудовище потеряет часть людей.

— О да, — согласился Велисарий. Затем он пожал плечами. — Но достаточно ли? Нас превосходят числом, вероятно, два к одному. Если мы позволим им вернуться к Гангу, они в конце концов смогут переправиться.

— Бродов там нет. Нигде поблизости. А все деревья, которые они могли бы использовать для строительства, мы сожжем.

— Неважно. Во-первых, потому что все деревья не сожжешь. Ты это знаешь не хуже меня, Джайсал. Не до самой сердцевины. А даже если бы и смогли, какая разница? Задержка в несколько дней, вот и все, пока чудовище соберет какие-нибудь средства для переправы. В конце концов оно справится. Мы сможем нанести им урон, но не уничтожить. Не с таким неравенством в силах. Они проголодаются, но не настолько, а воды у них будет вдоволь. А оказавшись на том берегу Ганга, они доберутся до Каушамби. И мы ничем не сможем их остановить.

— К тому времени Дамодара, возможно, уже возьмет Каушамби, — заметил Джаймол.

— А возможно, и нет, — сказал Дасал. Старый раджпутский царь выпрямился. — Нет, я думаю, Велисарий прав. Здесь лучше проявить осторожность.

* * *

Днем позже прибыли еще три разведчика-патана с донесениями. Двое с юга, один с севера.

— Идет еще одна армия, генерал, — сказал один из двух разведчиков первой группы. Он указал пальцем на юг. — Из Матхуры. Думаю, большая часть гарнизона. Много людей. В основном пехотинцы. Может, пять тысяч всадников. Несколько пушек. Но не самых больших.

— Они движутся очень медленно, — добавил другой разведчик.

Велисарий кивнул.

— Это, на самом деле, хорошая новость, хоть и усложняет нам жизнь.

Джайсал склонил голову.

— Почему «хорошая» новость?

Его брат фыркнул.

— Думай, юнец. Если мы выманили гарнизон Матхуры из-за безопасных стен города сюда, значит, мы открыли Дамодаре дорогу на Каушамби.

— А. — Джайсал выглядел немного пристыженным.

Велисарий с трудом подавил улыбку. «Юнцу», получившему наставление, было где-то под семьдесят пять.

— Да, — сказал он. — Но нашу жизнь это, конечно, усложняет.

Он начал взвешивать в уме различные варианты. Но как только услышал второе донесение, все эти варианты были отброшены.

— Еще одна армия? — потребовал ответа Дасал. — С севера?

Разведчик кивнул.

— Да. Возможно, в двух днях пути позади Великой Госпожи. Они уже почти у Ганга. Но движутся быстрее нее. Частично потому, что армия небольшая — может, втрое меньше ее, — но в основном потому, что…

Он восхищенно покачал головой.

— Очень быстро идут. Хорошие солдаты.

Все раджпутские цари и офицеры, собравшиеся вокруг Велисария, щурились, глядя на север. Все они глубоко нахмурились.

— С севера? — повторил Дасал. Старый царь покачал головой. — В этом нет никакого смысла. Там нет большого гарнизона малва. В нем нет нужды. Не с той огромной армией, что у них в Пенджабе. А если бы они возвращались к Гангу, их было бы намного больше.

— И зачем им вообще было выбирать северный маршрут? — удивился Удай Сингх. — Они бы просто пошли через Раджпутану. Мы бы никак не смогли их остановить.

Слушая их предположения, Велисарий широко раскрыл глаза. Теперь он прошептал:

— Сын Божий.

Взгляд Дасала обратился к нему.

— Что?

— Я могу представить одну армию, которая могла бы прийти с того направления. Примерно такой же численности — втрое меньше, чем у чудовища. Но…

Он с удивлением покачал головой.

— Боже правый, если я прав… на какой же великий риск он пошел.

— Кто?

Велисарий даже не услышал вопроса.

Конечно, он великий игрок, — сказал Эйд.

Это так.

Велисарий решительно повернулся к разведчику-патану.

— Мне нужно, чтобы ты вернулся туда. Немедленно. Возьми столько разведчиков, сколько нужно. Выясни…

На мгновение его мысль споткнулась. Большинство патанов были безнадежно замкнуты. Отличить один народ чужеземцев от другого им было бы так же трудно, как отличить тысячу от двух тысяч.

Он снял шлем и слегка поклонился. Затем схватил себя за волосы и крепко сжал их в кулак.

— Их волосы. Вот так. «Хохолок», они его называют.

— А. Кушаны. — Разведчик нахмурился и снова посмотрел на север. — Может быть. Я не подходил достаточно близко, чтобы разглядеть. Но движутся они как кушаны, если подумать.

Он глубоко кивнул — самое близкое подобие «отдания чести», на какое только был способен патан, — и повернулся к своей лошади.

— Два дня, генерал. Через два дня я вам скажу.

— И что теперь? — спросил Джаймол, когда разведчик ускакал.

— Начинаем жечь, но только позади них. Оставьте им свободный путь вперед.

Раджпутский офицер кивнул.

— Вы хотите увести их от Ганга.

— Да. Но главное, я хочу, чтобы кое-кто другой увидел сигнал. Если это кушаны, то, увидев густой дым от пожара, они поймут.

— Поймут что?

Велисарий ухмыльнулся ему.

— Что я вернусь. Все, что им нужно сделать, — это удержать Ганг, не дать чудовищу переправиться на другой берег, и я вернусь.

Старейший из царей хмыкнул.

— Ясно. Хороший план. А теперь пойдем и покажем этим засранцам из Матхуры, что они годятся только для гарнизонной службы.

— Именно, — сказал Велисарий. — И движемся быстро.

* * *

Когда они начали форсированный марш, Эйд неуверенно заговорил.

Я не понимаю. Ты должен быть осторожен! Линк не глуп. Когда он увидит, что ты сжигаешь землю только позади его армии, он поймет, что ты пытаешься заманить его дальше от реки. Тогда он вернется, а не пойдет вперед.

Я знаю. А к тому времени Кунгас уже будет там. Против воли Кунгаса они Ганг не перейдут. Даже если их будет вдесятеро больше.

Наступило недолгое молчание.

А. На самом деле ты удерживаешь Линка у Ганга, а не заманиваешь его вглубь суши, и это дает тебе время разгромить армию, идущую из Матхуры.

Да. Именно там мы и уничтожим армию чудовища. Прямо на берегах священной реки, зажатую между двумя врагами.

У них будет вдоволь воды.

Не водой единой жив человек. Скоро им нечего будет есть, а у нас будет все время мира, чтобы смотреть, как они умирают от голода. Мы запрем Линка здесь, наверху, когда ему нужно быть в Каушамби. Если Дамодара не сможет довершить остальное, сражаясь только с Шандагуптой, значит, он не тот новый император, который нужен Индии.

Снова молчание.

А что, если та новая армия — не кушаны?

Тогда нам хана, — весело сказал Велисарий. — Я и сам неплохой игрок, знаешь ли, а нельзя играть, если не готов к тому, что тебе может прийти хана.

Это вызвало долгое молчание. В конце концов Эйд сказал:

Я помню время, когда не понял бы ни слова из этого. Особенно «хана». Как такой правильный маленький кристалл попал в такую дурную компанию?

Ты сам напросился на эту вечеринку. На самом деле, насколько я помню, ты ее и затеял.

Это очень грубо сказано.

Пенджаб

К тому времени как Хусрау и его армия достигли перевала Кохат, император персов был в превосходном расположении духа.

Во-первых, потому, что ему удалось присоединить к своей империи большую часть западного Пенджаба. По крайней мере, формально, пусть даже для местных жителей персидская власть и оккупация пока что не значили почти ничего. Он даже не потрудился оставить отряды дехкан под началом новоиспеченных наместников, чтобы положить начало управлению.

Скоро он этим займется. А пока нужно было выигрывать войну, а в его распоряжении было всего тридцать тысяч воинов. Недостаточно, чтобы отрывать от войска даже небольшие отряды для гарнизонной службы. Не тогда, когда в Пенджабе все еще стояла армия малва численностью не менее ста пятидесяти тысяч.

Во-вторых, потому, что ему то тут, то там удавалось перемолоть еще несколько горячих голов из числа шахрадаров и вурзурганов в безрассудных атаках на гарнизоны малва. Поразительно, право, насколько же тупоголовыми были эти сословия.

А может, то было просто растущее отчаяние. Веками гранды были подлинной властью в Персии. Да, ни один из семи великих родов шахрадаров или связанных с ними вурзурганов никогда формально не оспаривал право императора на власть. Или то, что император всегда должен быть из правящего рода. Но в действительности императоров возводили на престол и свергали при каждой смене власти именно гранды. Те претенденты на трон, что заручались их поддержкой, побеждали. Те, кто нет, — лишались головы.

В конечном счете их власть держалась на двух столпах. Одним был контроль над огромными земельными угодьями в стране, которая все еще оставалась почти полностью аграрной, что делало их баснословно богатыми. Другим — способность выставлять многочисленную тяжелую панцирную кавалерию, веками составлявшую ядро персидской мощи, что было возможно благодаря тому же богатству.

Теперь они теряли и то, и другое. Не быстро, нет, но неотвратимо. Огромные территории западной Индии, прежде подвластные малва, которые Хусрау включал в свою империю, — весь Синд и треть Пенджаба — не раздавались грандам, как это было бы в былые времена. Вместо этого Хусрау перенимал римскую модель и создавал имперскую администрацию, укомплектованную дехканами, которые подчинялись напрямую ему и назначенным им наместникам, большинство из которых сами были дехканами.

Хуже того, гранды становились свидетелями заката панцирного всадника как царя битвы. Через поколение даже в Персии ядро имперской мощи составит пехота, вооруженная ружьями. Пехота, солдат для которой будут набирать, сплошь и рядом, на новозавоеванных территориях. Индийские крестьяне из Синда или Пенджаба, которые будут подчиняться императору, а не грандам, и делать это охотно, потому что персидский император дал их кланам и племенам куда более справедливое и мягкое правление, чем то, что они знали от малва.

Упорство, с которым гранды продолжали бросаться в свои излюбленные кавалерийские атаки, было, по мнению Хусрау, лишь упрямым самоослеплением людей, неспособных смириться со своей грядущей участью.

Что ж, пусть так. Хусрау был только рад им подыграть. Почему бы и нет? В конце концов, их кавалерия была свирепой, так что им, как правило, удавалось захватывать небольшие города, которые они атаковали. И каждый шахрадар и вурзурган, погибший при этом, означал, что на одного меньше будет тех, с кем императору придется спорить завтра.

К концу войны из семи великих родов лишь Сурены останутся такими же могущественными, как и прежде. А под уверенным руководством Баресманаса Сурены находили общий язык с императором. В конце концов, они долгое время были первым среди семи родов, а теперь пользовались благосклонностью императора. В отличие от остальных, Сурены согласятся на роль, которая умалит их как род, но расширит их власть и влияние как отдельных личностей в империи.

И последнее — и лучшее — были дехкане. Рыцарское сословие персидской знати всегда тяготилось игом грандов. Но в прошлом они мирились с этим игом, не видя иной доли.

Теперь Хусрау давал им иную долю, и они за нее хватались. Для скромного дехкана из маленькой деревни шанс стать имперским администратором или наместником был куда лучшей перспективой, чем все, что могли предложить гранды. В том все более маловероятном случае, если бы гранды попытались поднять мятеж против Хусрау, он был уверен не только в том, что легко их сокрушит, но и в том, что в этом ему помогут большинство собственных феодальных вассалов грандов.

* * *

— Вы, безусловно, в прекрасном настроении, Ваше Величество, — сказала Ирина. Она вышла встретить его в шатре, который поспешно велела разбить на вершине перевала, едва получив известие о приближении персидской армии к границам Кушанского царства.

Ну, не совсем на вершине. Шатер стоял на небольшом холме в нескольких сотнях ярдов ниже вершины и возведенных на ней кушанских крепостей.

Хусрау — весьма весело — посмотрел на эти укрепления.

— Отлично построено, — сказал он. — Я бы точно не хотел оказаться на месте того, кто попытается их штурмовать.

Опустив взгляд и увидев вопросительное выражение в глазах Ирины, Хусрау ухмыльнулся.

— О, не будьте так наивны. Да, я в очень хорошем настроении. По многим причинам. Одна из них — отсутствие перспективы смотреть, как моя армия истекает кровью на этих жутких скалах.

Ирина улыбнулась. Хусрау, все еще ухмыляясь, слегка повернулся и указал пальцем на равнину внизу.

— Я думал основать там небольшой городок. Со скромным гарнизоном. Ровно таким, чтобы формально обозначить границу Персидской империи. И еще один такой же городок, на столь же благоразумном расстоянии от перевала Маргалла. Возражения будут?

Улыбка Ирины стала значительно шире.

— Разумеется, нет, Ваше Величество. Кушанское царство не осмелится оспаривать то, что Император Ирана и не-Ирана сочтет нужным делать в пределах своих владений.

— Великолепно. Тогда я отправлюсь. Впереди еще много битв. Римляне — стойкие ребята — сковали большую часть армии малва у Треугольника, так что я решил воспользоваться возможностью и пограбить их северные города. Может, даже пригрожу Мултану. Брать его, правда, не стану. Гарнизон слишком велик.

Ухмылка, казалось, приклеилась к его лицу.

— Кстати, а где царь Кунгас?

Прежде чем Ирина успела ответить, он махнул рукой.

— Впрочем, это, конечно, не мое дело.

Ирина на мгновение замялась. Затем, убедившись, что у персов нет никаких намерений относительно Пешеварской долины, она сказала:

— На самом деле, это ваше дело. Мы ведь союзники. Мой муж увел большую часть нашей армии на восток, чтобы перехватить и устроить засаду войску, которое Великая Госпожа Сати ведет обратно на Гангскую равнину для битвы с Дамодарой. Я получила от него известие. Засада удалась, и он продолжает преследование.

От этих слов ухмылка императора померкла. Его брови поползли вверх.

— Наши шпионы доносили, что у нее что-то около сорока тысяч воинов. Кунгас не может же…

— «Преследование», пожалуй, не совсем верное слово. Он полагает, что и Велисарий где-то там, хотя и не уверен. Он будет держаться на расстоянии от сил Сати и просто тревожить их, пока не выяснит обстановку.

— А. — Голова Хусрау повернулась на восток. — Велисарий… Да, он вполне мог уже быть там. Когда я прибыл, его уже не было в Треугольнике. Маврикий говорил об этом очень загадочно. Но я подозреваю — у меня тоже есть шпионы, знаете ли, — что он договорился с раджпутами. Если я прав, он с небольшим отрядом пересек Тар, чтобы организовать и возглавить восстание раджпутов.

Взгляд Ирины последовал за его.

— Я так и думала. Я не видела способа — как и мой муж, — которым он мог бы провести значительные римские силы из Треугольника на Ганг. Но через Раджпутану… — Она тихо усмехнулась. — Это было бы очень на него похоже. Я порой беспокоюсь о душе этого человека. С его-то хитроумием и ангелы запутаются.

Смех Хусрау был громче.

— Скажите лучше, как с ним справятся дьяволы?

Он отвесил ей легкий поклон.

— А теперь, царица кушанов, я должен откланяться.

* * *

Велисарий гнал войско на юг еще безжалостнее, чем гнал его на север.

— Я хочу застать их растянувшимися на марше, — объяснил он раджпутским царям, послав целую ораву арабских и патанских разведчиков на поиски цели.

— Хороший план, — сказал Дасал.

— Так жарко, — полупожаловался его брат.

— Перестань ныть, юнец. Малва тоже не холодно. А когда мы их накроем, станет еще жарче.

* * *

Кунгас изучал картину на том берегу Ганга. Как ни было сухо и жарко, пожары, устроенные там, уже выгорели, хотя кое-где от тлеющих пепелищ еще поднимались столбики дыма.

— Как далеко? — спросил он.

— Насколько мы знаем по донесениям вернувшихся разведчиков, по всему течению реки, — ответил Куджуло.

— Это, должно быть, Велисарий, — сказал Вима. — Но я не понимаю, почему он жег здесь. Я бы подумал, что он будет жечь перед ней.

— А кто сказал, что он не жжет? — Кунгас оторвался от изучения противоположного берега и посмотрел на саму реку. При всей своей мощи Ганг уже унес вниз по течению все следы пожара, что попали в него. — Я думаю, он хочет прижать эту стерву здесь, у реки. Потому и жег позади нее. Чтобы обманом заставить ее вернуться.

Вима нахмурился.

— Но зачем? Если она здесь, у нее есть вода. Лучше было бы выжигать все, когда она застрянет между реками.

Куджуло пожал плечами.

— Если бы это сработало, то да. Но не так-то просто «запереть» такую большую армию. У нее, вероятно, хватило бы припасов, чтобы добраться до Ямуны.

— Она также могла бы пополнять запасы в городах с гарнизонами, — сказал Кунгас. — Велисарий, скорее всего, обходит их, сжигая все остальное. Не думаю, что у него такая большая армия, чтобы он хотел нести потери в куче мелких осад и штурмов. Особенно если он пытается двигаться быстро.

Наконец, далеко внизу по реке он заметил то, что искал. Небольшую группу рыбацких лодок.

— Нет, в этом есть смысл. Если он обманом заставит ее вернуться сюда, то сможет прижать ее к реке. Особенно с нами на другой стороне, чтобы не дать ей переправиться, что мы и сделаем.

Он указал на лодки.

— На них мы переправим отряд через реку. Затем вышлем кавалерию вверх и вниз по обоим берегам. Захватить все лодки, какие найдем, и уничтожить или сжечь все мосты, все лесоматериалы — все, что угодно: канаты, что бы то ни было, — что можно использовать для строительства новых мостов или лодок. Мы не дадим стерве переправиться, а Велисарий тем временем уморит ее армию голодом. Вода у них будет, но и только.

— Она попытается идти вниз по Гангу, — заметил Вима.

— Да, попытается. А Велисарий будет сжигать все перед ней на том берегу, а мы — на этом. И уничтожать любые фуражирские отряды, которые она попытается выслать. Не думаю, что она доберется до достаточно крупного города с гарнизоном — это должна быть Кангра — прежде чем ее армия начнет разваливаться.

Он отвернулся от реки.

— Этот план ничуть не хуже любого другого, а я не собираюсь пытаться переиграть Велисария.

* * *

— Но от Великой Госпожи не было никаких сообщений с тех пор, как она достигла верховьев Сатледжа! — возразил верховный жрец.

Лорд Самудра уже даже не пытался быть вежливым с этим человеком — или с кем-либо из остальных назойливых жрецов, которых Сати оставила в Пенджабе «присматривать» за ним. Он теперь редко даже впускал их в свой командный бункер.

— Разумеется, не было! — прорычал он. — Пока я не смогу перебросить туда армию, чтобы запереть их обратно в Пешеварской долине, кушаны будут рыскать по всей округе. Они уж точно перерезали телеграфные линии. И они устроят засаду любому гонцу, которого она могла бы послать.

— Вы должны…

— Вы должны! Вы должны! — Он сжал кулак и поднес его прямо к носу жреца. — У меня восемьдесят тысяч римлян к югу…

— Это вздор! Их не может быть больше…

— …и пятьдесят тысяч персов угрожают прорвать наши порядки на севере. И посреди всего этого вы хотите, чтобы я…

— …не может быть больше тридцати тысяч…

— Молчать! — взвизгнул Самудра. Он едва сдерживался, чтобы не ударить жреца.

С огромным усилием он обуздал свой гнев.

— Кто здесь специалист по оценке численности армий, жрец? Я или вы? Если я говорю, что мне противостоят вражеские силы численностью в сто тридцать тысяч человек — едва меньше моей собственной, — значит, так оно и есть!

Он опустил кулак, просто отшвырнув руку в сторону. Кулак разжался, и указательный палец показал на дверь бункера.

— Вон. Отсюда. Вон! Великая Госпожа приказала мне держать оборону, чего бы это ни стоило, и я буду это делать. Кушаны — это отвлекающий маневр. Мы разберемся с ними, когда придет время.

* * *

— Он паникует, — задумчиво произнес Маврикий, выглядывая из-за укрепленной стены и глядя на север. — Он повсюду засел в глухую оборону, почти не шевелится.

— Кроме перетаскивания этих броненосцев на Инд, — ворчливо заметил Менандр. — Последние донесения шпионов говорят, что канал, который он роет, уже в двух милях от реки.

Маврикий задумался.

— Тогда лучше прекратить всякие вылазки вверх по реке на «Юстиниане». Нам нужно снова выставить минные поля.

— Эйсебий уже работает над этим. Мины у него в основном собраны, и он говорит, что может начать их установку через три дня. Это оставляет мне достаточно времени…

— Забудь. Какой в этом смысл, Менандр? Мы их и так уже достаточно напугали. С этого момента нам остается только сидеть здесь.

Он опустил голову и указал пальцем поверх стены.

— Велисарий просил нас сковать эту огромную армию, и, клянусь Богом, мы это сделали. Меньше всего я хочу рисковать и допустить, чтобы какая-нибудь неприятность с «Юстинианом» придала им уверенности.

— Но…

— Забудь, я сказал.

* * *

— Мы согласны! — воскликнула Анна, едва дочитав радиограмму из Бхаруча. Затем, слегка вздрогнув, взглянула на Калоподия. — Если ты, конечно, согласен.

Ее муж ухмыльнулся.

— Могу себе представить последствия, если бы я не согласился! Но я и так согласен. Это хорошая мысль.

Он на мгновение замялся. А затем:

— Нам ведь придется там жить, ты же понимаешь.

— Да, конечно. Может, лучше попросить Антонину найти нам виллу…

— Да. — Он приказал оператору отправить это сообщение.

Через несколько минут, слушая ответ, Калоподий тихо рассмеялся.

— Что смешного? — спросила Анна. — Ничего не могу разобрать в этом «бз-бз-бз».

— Подожди. Сейчас сама увидишь, когда сможешь прочитать.

Радист закончил записывать сообщение и протянул его Анне. Пробежав глазами, она с сожалением улыбнулась.

— Что ж, вот и решено.

ШУТИТЕ ТОЧКА ЗАЧЕМ ВИЛЛА КОГДА МОЖНО ВЗЯТЬ ЧАСТЬ ДВОРЦА ГОПТРИЯ ТОЧКА ОТЛОЖУ ДЛЯ ВАС ЛУЧШИЙ НОМЕР ТОЧКА ПРЕДПОЧИТАЕТЕ РУБИНОВЫЙ ИЛИ ИЗУМРУДНЫЙ ДЕКОР ТОЧКА

* * *

Читая то же самое сообщение, мрачность лорда Самудры сгустилась. Римляне больше даже не пытались скрывать свои переговоры. Использовали радио в открытую, когда могли бы воспользоваться телеграфом!

«Они уже делят нашу шкуру», — пробормотал он.

— Простите, лорд? Я не расслышал, — сказал один из его лейтенантов.

Самудра покачал головой.

— Неважно. Какова ситуация в Мултане?

— Только что получили телеграмму от коменданта гарнизона. Говорит, беженцы все еще наводняют город. Еще немного, говорит, и оборона города окажется под угрозой.

Командир малва глубоко вздохнул, а затем медленно выдохнул.

— Нам не удержать Мултан, — тихо произнес он, обращаясь скорее к себе, чем к лейтенанту.

Снова покачав головой, он сказал громче:

— Отправьте приказ коменданту гарнизона эвакуировать свои войска из Мултана и вести их на юг. Его силы понадобятся нам для укрепления наших собственных позиций здесь. И начинайте строить укрепления вдоль наших северных рубежей. Персы скоро нас атакуют.

— Да, лорд. А жители города? Беженцы?

— Не мое дело! — рявкнул Самудра. — Прикажи командиру бросить их, а если кто-то попытается увязаться за войском — рубить. У нас здесь тоже нет места для этих беженцев. Очень скоро нам придется сражаться за свои жизни.

На следующее утро группа жрецов, оставленных Линком, силой прорвалась в бункер Самудры.

— Вы не можете бросить Мултан! — кричал верховный жрец.

Но Самудра знал, что они придут, и подготовился. К этому времени все его офицеры устали от жрецов так же сильно, как и он сам.

— Арестовать их, — приказал он.

Приказ был исполнен быстро, специально отобранным отрядом йетайцев. После того как галдящих жрецов затолкали в предназначенный для них бункер, командир отряда йетайцев доложил Самудре.

— Когда, лорд?

Самудра колебался. Но недолго. Этот шаг, как и все остальные, что он предпринял, был ему навязан. У него больше не было выбора.

— Сделайте это сейчас. Ждать нет смысла. Но убедитесь — совершенно точно, вы поняли, — что не останется никаких следов. Когда, — он чуть не сказал «если», — нам придется отвечать перед Великой Госпожой Сати, не должно быть никаких вопросов.

— Да, лорд.

* * *

В тот же вечер командир йетайцев получил повышение. Взрыв, уничтоживший бункер и всех жрецов в нем, был организован блестяще. Несчастье, конечно, что по чистой случайности римская ракета попала в него прямым попаданием. Еще большее несчастье, что жрецы, по-видимому, были настолько неосторожны, что хранили в бункере порох.

Махамимамса, которые могли бы это оспорить, — а они бы оспорили, поскольку именно они должны были бы заниматься боеприпасами, — тоже исчезли. Для них, правда, обошлось без изысков. К этому времени открытые сточные канавы, превратившие большую часть огромного лагеря армии малва в зловонное месиво, содержали бесчисленное множество тел. Кто мог отличить одно от другого, даже если бы кто-то попытался?

* * *

К следующему дню, в любом случае, стало ясно, что никто и никогда не попытается. Эпидемия, которой так опасался Самудра, наконец-то разразилась, вырвавшись из множества гноящихся очагов болезни. Скоро тел станет слишком много, чтобы их сжигать. Точнее, в округе уже не хватало горючего материала, чтобы их сжечь. Придется использовать сточные канавы и реки.

Возможно, если им повезет, тела, плывущие по Инду и Чинабу, занесут болезнь в ряды римлян в Железном Треугольнике.

* * *

К тому времени, как Линк и его армия вернулись на берега Ганга, киборг, правивший империей малва, был так близок к тому, что люди назвали бы отчаянием, как только мог стать этот нечеловеческий разум. Это было, однако, странное отчаяние; ни один человек не распознал бы его как таковое.

Для Линка вселенная состояла исключительно из вероятностей. Там, где человек впал бы в отчаяние, считая гибель почти неминуемой, Линк справлялся бы с такими низкими шансами с той же безразличной отстраненностью, с какой оценивал очень благоприятные вероятности.

Проблема заключалась в другом. Становилось невозможно оценить вероятности вообще. Война превращалась в сущий хаос, все данные были безнадежно искажены. Сверхчеловеческий интеллект, который мог бы оценивать альтернативные пути действий и выбирать между ними на основе молниеносных вычислений, просто кружился на месте. Его феноменальный ум буксовал, как колесо в скользкой грязи.

Смутно, и впервые, разум, никогда не предназначенный для этого, понял, что его великий враг сознательно стремился к этому результату.

Странно. Линк мог понять цель, но спотыкался, пытаясь проникнуть в логику этого явления. Как мог здравомыслящий разум сознательно стремиться подорвать все вероятности? Сознательно пытаться разрушить все точки определенности? Словно разумное существо было безмозглой акулой, растворяющей всякую логику в жидкости, сквозь которую оно могло бы плыть.

В миллионный раз Линк изучил огромные архивы истории войн, которыми он обладал. И, наконец, впервые — смутно — начал понимать, что вечно повторяющаяся фраза «искусство войны» была не просто примитивным фетишем. Не просто суеверным способом, которым полудикари рассматривали науку вооруженного конфликта.

Он почти испытал нечто, что человек назвал бы негодованием. Не на своего великого врага, а на новых богов, которые послали его сюда с этой миссией. И не подготовили его должным образом.

Но этот миг был мимолетен. Линк не был создан для того, чтобы тратить время на рассмотрение невозможного. Усилия, которые потребовались новым богам для переноса Линка и сопровождающего его оборудования, почти истощили их экономически. Действительно, затраты энергии были так велики, что для этого им пришлось уничтожить планету.

Свою собственную. Века подготовки — большая часть которых ушла на возведение энергетических и передающих сетей, покрывших всю поверхность, — не могли быть проведены ни на какой другой планете. Не тогда, когда Великие перемещались между звездными системами, наблюдая за всем.

Выжившие новые боги — элита этой элиты — отступили на хорошо укрепленный астероид, чтобы дождаться новой вселенной, которую Линк создаст для них. Из этой крепости они могли защищаться от Великих, но не могли предпринять еще одно вмешательство в человеческую историю.

Они сделали большую ставку на Линка. Отличную ставку, все расчеты вероятностей которой укладывались в один и тот же предел почти полной уверенности.

А теперь…

Ничего, кроме хаоса. Как Линку двигаться в этой совершенно чуждой жидкости?

* * *

— Ваши приказания, Великая Госпожа?

Оболочка Линка посмотрела на командующего армией. Невероятно, но она колебалась.

Недостаточно долго, конечно, чтобы сам командующий это заметил. Для человека тысячная доля секунды не имела значения.

Но Линк знал. Невероятно, но он почти сказал: «Я не уверен. Что вы порекомендуете?»

Конечно, он этого не сделал. Линк не был создан для рассмотрения невозможного.

Гангская равнина, к северу от Матхуры

Как он и надеялся, Велисарий застал гарнизон Матхуры растянувшимся на марше.

— Они пытаются построиться в каре, — доложил Аббу, — но если вы поторопитесь, то доберетесь до них раньше, чем они успеют закончить. Они идут по трем дорогам и с трудом находят друг друга. Артиллерия тоже слишком далеко позади. — Старый бедуин сплюнул на землю. — Солдаты из них никудышные.

— Гарнизонная служба всегда делает солдат вялыми, если они не тренируются постоянно, — прокомментировал Ашот. — Даже хороших.

Армянский офицер посмотрел на Велисария.

— Ваши приказания?

— Наши катафракты — единственные, кто действительно обучен как конные лучники. Возьми все пятьсот человек, используй бедуинов Аббу как завесу, и немедленно атакуй. Только луки, ты понял? Даже не думай о копьях и мечах. Пройдись вдоль колонн и обстреляй их, но не рискуй понапрасну. Держись подальше от артиллерии. Если она уже так далеко позади, то никогда не сможет занять позицию, пробиваясь через массу мечущихся пехотинцев.

Ашот кивнул.

— Вы просто хотите, чтобы я как можно дольше держал их в замешательстве.

— Именно. — Велисарий обернулся и посмотрел на огромную колонну раджпутской кавалерии, следовавшую за ними. Слово «колонна» было здесь весьма условным. Большинство всадников были молодыми людьми, жаждавшими славы теперь, когда наконец-то намечалось настоящее сражение. Их ряды, и в лучшие времена не слишком ровные, с каждой минутой становились все более рваными, по мере того как самые нетерпеливые рвались вперед.

— Я не смогу их удержать, Ашот, — сказал Велисарий. — И это не страшно, при условии, что ты не дашь этой армии малва построить прочные каре из мушкетеров и пикинеров до того, как я туда доберусь.

Через несколько секунд Ашот был уже в седле и вел своих катафрактов вперед.

Велисарий повернулся к раджпутским царям и высшим офицерам, собравшимся вокруг него.

— Вы слышали, — констатировал он. — Просто постарайтесь, чтобы атака не вышла из-под контроля окончательно.

Дасал усмехнулся.

— Это будет непросто. Молодежь, знаете ли, и многие из них еще пороху не нюхали.

Велисарий слегка поморщился. И впрямь, молодежь. По его прикидкам, почти треть из двадцати тысяч всадников под его командованием были еще подростками. Будучи раджпутами, они даже в этом возрасте владели копьями и мечами. Но для многих из них это будет первое настоящее сражение.

Если бы у малва были прочные пехотные каре, это была бы бойня еще до того, как Велисарий смог бы вывести своих солдат. Оставалось надеяться, что скорость его подхода и отвлекающая атака Ашота выведут врага из равновесия ровно на то время, что нужно. Какими бы порывистыми ни были раджпуты, они бы просто смели эту армию малва, не будь та к ним готова, даже при том, что враг превосходил армию Велисария числом почти в полтора раза.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал он, стараясь, чтобы эта избитая фраза не прозвучала совсем уж жалко. — Вперед.

* * *

Кунгас и его люди без особого труда отбили первую попытку малва форсировать реку. Это было отчаянное предприятие, учитывая, как мало лодок врагу удалось наскрести. Кунгас был даже немного удивлен, что они вообще на это пошли. Ни одна вражеская лодка не подошла к северному берегу Ганга ближе чем на тридцать ярдов.

— О чем эта стерва думает? — удивился Вима. — Я-то считал, она умнее любого из ныне живущих.

Куджуло пожал плечами.

— Насколько умным можно быть, когда у тебя не осталось выбора? Загони гения в яму, и он будет пытаться выкарабкаться из нее, как крыса. Что еще ему остается?

* * *

К тому времени, как Ашот достиг авангарда армии малва, ее командир сумел соединить колонны, шедшие по двум дорогам. Но у него не было времени построить их в нечто, напоминающее боевой порядок.

Даже двигаясь умеренным галопом, необходимым для точной стрельбы из лука, Ашоту понадобилось всего несколько минут, чтобы разорвать в клочья ту толику сплоченности, что была у передовых отрядов. Становилось очевидно, что офицеры были либо неопытны, либо некомпетентны. А возможно, и то, и другое.

В этом, в общем-то, не было ничего удивительного. За годы войны в армии малва, как и в любой другой, прошел своего рода отбор: самые способные и энергичные офицеры отправлялись на фронт, а ленивцы и тугодумы — на гарнизонную службу.

Ашот даже подумывал ослушаться приказа Велисария и двинуться дальше, чтобы найти артиллерию. Скорее всего, он смог бы и ее изрядно потрепать.

Но он решил устоять перед искушением. Беспорядочный мушкетный огонь, который вели по его людям, большой опасности не представлял, но если бы ему не повезло нарваться хотя бы на несколько готовых к бою и заряженных картечью орудий, он понес бы потери, а у него было всего пятьсот человек.

— Назад! — взревел он. — Ударим по передовым отрядам еще раз!

Все, что ему нужно было сделать, — это поддерживать передовые полки вражеской пехоты в состоянии хаоса. Когда раджпуты ударят по ним, они развеют их по ветру, а бегущие пехотинцы передадут свою панику дальше по длинным колоннам.

Велисарию не нужно было сокрушать эту армию. Все, что ему нужно было сделать, — это обратить их в паническое бегство к Матхуре. Офицеры малва не смогли бы собрать свою армию до самого города. А потом, чтобы заставить их снова выступить, понадобилось бы несколько дней.

Достаточно долго, подумал Ашот, чтобы Велисарий смог вернуться к Гангу и разгромить ту армию, которая действительно имела значение. Армию Линка.

* * *

Огонь римских катафрактов, поливавший врага на обратном пути, произвел именно тот эффект, на который и рассчитывал Ашот. К тому времени, как последний катафракт вышел из зоны мушкетного огня, передние ряды противника представляли собой месиво. Ни одно из каре, которые пытались построить офицеры малва, не было чем-то большим, чем толпа растерянных и напуганных людей.

За все это время римляне потеряли всего двадцать человек, и лишь семеро из них были убиты.

Просто слепая, злая удача, что Ашот оказался одним из них. Когда он уже почти вышел из зоны обстрела, случайная мушкетная пуля, выпущенная паникующим солдатом малва, прошла под затыльником его шлема и сломала ему шею.

* * *

Велисарий узнал об этом позже. В тот момент он свирепо ругался, пытаясь удержать атаку раджпутов от превращения в хаос, еще худший, чем в рядах противника.

Он потерпел полную неудачу, но это не имело значения. Молодые раджпуты понесли гораздо большие потери, чем было необходимо, но их натиск был так стремителен, что они просто сокрушили фронт армии малва. Двадцать тысяч всадников, несущихся вскачь, напугали бы любую армию. Опытные солдаты в плотном строю и под командованием стойких офицеров, возможно, и смогли бы отразить атаку. Но гарнизон Матхуры не участвовал в настоящем сражении с тех пор, как много лет назад многие из его частей штурмовали Ранапур.

Они сломались, как гнилое дерево. Сломались, а затем, как и предвидел Ашот, в своем паническом бегстве начали рвать на части остальную армию.

Велисарий и цари пытались остановить раджпутов, преследующих бегущего врага. Не было нужды уничтожать эту армию в затяжной и безжалостной погоне. Но это было безнадежно. Кровь взыграла в их жилах. Великая и славная победа, которой так жаждали эти молодые люди после постыдного занятия поджигательством, была наконец в их руках, и они хотели испить ее до дна.

Через некоторое время Велисарий оставил попытки. На старых царей можно было положиться, они соберут раджпутов, когда те наконец закончат, а ему только что сообщили об Ашоте.

* * *

Он с печалью смотрел на труп армянина. Выражение лица Ашота было умиротворенным, лишь след удивления виднелся в его все еще открытых глазах.

Он был одним из лучших офицеров, когда-либо служивших под его началом. Таким хорошим и надежным, что он назначил его командиром свиты Антонины во время ее экспедиции в Египет. За исключением Маврикия, Велисарий никому бы не доверил безопасность своей жены.

— Повезем его с собой? — спросил сменщик Ашота, фракийский катафракт по имени Стилиан.

— Нет. Впереди у нас еще один форсированный марш, и кто знает, что потом? Мы похороним его здесь.

Велисарий огляделся. Пейзаж был типичным для местности между Гангом и Ямуной. В основном травянистая равнина, с полями вокруг деревень и рощами да лесами. Здесь они ничего не жгли, так как Велисарий не видел в этом нужды.

Его взгляд тут же привлекли саловые деревья примерно в четверти мили отсюда. Эти деревья считались священными у многих индуистов и буддистов. Легенда гласила, что знаменитая роща Лумбини, где Будда медитировал и достиг просветления, была именно саловой.

— Мы похороним его там, — сказал он. — Это кажется хорошим местом упокоения, и могилу потом будет легко найти.

Пока Стилиан занимался этим, Велисарий организовал своих катафрактов, чтобы помочь Джаймолу, Удаю Сингху и старым царям собрать раджпутов. При самых благоприятных обстоятельствах на это уйдет остаток дня. Велисарий мог лишь надеяться, что Линк не успеет далеко уйти за то время, что ему понадобится, чтобы вернуться к Гангу.

* * *

Линку удалось продвинуть свою армию ровно на семь миль вниз по Гангу. Что еще хуже, высланные им фуражирские отряды вернулись почти ни с чем. Постоянные набеги кушанов, даже на южном берегу Ганга, заставляли фуражиров быть крайне осторожными. Кушаны не были кавалерийской нацией в том же смысле, что персы и раджпуты, но они, казалось, были в основном конными и так же искусно держались в седле, как и во всех видах боя.

У Линка было всего три тысячи всадников. Теперь, после нескольких стычек с кушанскими драгунами, и того меньше. Он не мог даже помешать кушанам продолжать тактику выжженной земли, начатую Велисарием.

Ситуация привела бы в ярость, будь Линк способен на ярость. Пожары, устроенные армиями Велисария и Кунгаса, мешали Линку быстро двигаться, добывая провиант на ходу. А набеги кушанов, несмотря на то что малва превосходили их числом как минимум вдвое, еще больше замедляли их продвижение. Линк, конечно, мог уничтожить любую попытку кушанов атаковать его прочную пехоту. Но Кунгас был слишком хитер, чтобы отдавать приказ о таком безрассудном штурме.

И где был Велисарий? У Линка не было никакой информации. Все телеграфные линии были перерезаны, а кушаны устраивали засады на любых высланных им разведчиков. Линк действовал так же вслепую, как любой полководец в человеческой истории, за исключением того, что он обладал энциклопедическими знаниями о местности. Но это почти ничего не значило, когда он не имел ни малейшего понятия, где на этой местности находится главная вражеская сила.

Вероятнее всего, Велисарий отправился навстречу гарнизону, идущему на север из одного из крупных городов. Скорее всего, из Матхуры.

Всегда была вероятность, что такой гарнизон разобьет римского полководца. Но Линк оценивал ее как очень низкую. В лучшем случае — не более десяти процентов. Если же исходить из куда более высокой вероятности того, что Велисарий, как и почти во всех прочих битвах, одержит верх, он и его армия вернутся к Гангу через несколько дней.

К тому времени Линк и его силы продвинутся не более чем на десять-пятнадцать миль. Вероятно, на десять. Набеги кушанов становились все яростнее, казалось, с каждым часом.

— Что нам делать, Великая Госпожа?

— Продолжать спускаться по Гангу, — ответил Линк. Что еще он мог сказать?

* * *

Когда Хусрау и его армия достигли Чандана на реке Чинаб, император настолько был очарован красотой города и его расположением, что приказал своим воинам не сжигать его. Однако он разрешил им разграбить дома и общественные здания.

Это не заняло много времени. Большая часть населения уже бежала, забрав с собой самое ценное. После того как его армия пересекла Джелам и вошла в земли между этой рекой и Чинабом, персы считали, что находятся на вражеской территории. По условиям соглашения, которое Хусрау заключил с римлянами и новым императором малва, после войны эти земли должны были отойти малва. Поэтому они уничтожали все, сгоняя население на юг, к Мултану, где те присоединялись к ордам беженцев, и без того ставшим непосильным бременем для гарнизона малва.

В каком-то смысле к западу от Джелама они тоже были на вражеской территории, но по условиям соглашения те земли должны были стать частью Персидской империи. Поэтому Хусрау держал своих воинов в железной узде и воздерживался от разрушений, за исключением тех случаев, когда вражеские силы оказывали сопротивление.

Такого сопротивления было немного. По-видимому, командующий основной армией малва в Пенджабе отзывал все свои северные отряды, чтобы укрепить порядки, обращенные к римлянам. Лорд Самудра, как его звали, занял сугубо оборонительную позицию, пока персы и кушаны безнаказанно вторгались в северный Пенджаб. По сути, самая большая и могущественная армия империи малва оказалась парализована на своей западной границе, в то время как Дамодара, Велисарий, Кунгас и сам Хусрау вонзали копья в ее незащищенное брюхо.

Хусрау считал Самудру идиотом. Вернее, знал, что тот идиот, поскольку персидскому императору было прекрасно известно, что у Маврикия в Железном Треугольнике не более пятидесяти тысяч римских воинов. Возможно, шестьдесят тысяч, считая различные вспомогательные части, которым было поручено поддерживать критически важные линии снабжения из Синда. Но даже с этими солдатами численное превосходство противника было более чем двукратным. А скорее всего, и трехкратным.

Конечно, с пятьюдесятью тысячами человек за этими грозными римскими укреплениями Маврикий мог постоять за себя. Но только в обороне — и то же самое было верно и в обратную сторону. Самудра мог бы легко взять половину своей армии и пойти на север, чтобы положить конец походу Хусрау и, возможно, даже отрезать кушанскую армию. В зависимости от того, куда ее увел Кунгас, конечно. Хусрау подозревал, что кушаны уже на Гангской равнине. Если бы они смогли соединиться с Велисарием…

Но хотя командующий малва в Пенджабе и казался достаточно компетентным в рутинных вопросах, Самудра, очевидно, не обладал ни каплей инициативы и отваги. Режим малва не поощрял независимое мышление у своих полководцев.

Впрочем, трудно их винить. Единственное великое исключение из этого правила, вероятно, прямо сейчас колотило в ворота Каушамби.

* * *

Дамодара, как оказалось, в ворота не колотил. Но он подводил осадные орудия, чтобы начать это делать.

— Да, да, Аджатасутра, я знаю, мы надеемся войти в город путем… хм, как бы ты это назвал? «Предательство», кажется, здесь неуместно.

— Хитрость и военный обман, Ваше Величество, — подсказал Аджатасутра.

Дамодара улыбнулся.

— Прекрасные слова. С моей стороны, во всяком случае.

Новый император взглянул на Нарсеса. Римский шпион восседал на своем излюбленном муле, изучая укрепления на западных стенах Каушамби.

Это был знающий взгляд, а не то отсутствующее пяленье, которым большинство придворных одарило бы столь сугубо военный вопрос. Дамодара давно понял, что Нарсес разбирается в военном деле так же проницательно, как и во всем остальном. Дамодара был совершенно уверен, что, несмотря на свой возраст и то, что он евнух, Нарсес и сам был бы превосходным полководцем.

«И что мне делать с Нарсесом?» — не в первый раз спросил он себя. «Если я займу трон, осмелюсь ли я держать такого человека при себе? Это все равно что делить спальню с коброй».

Решение было очевидным, но Дамодара чувствовал, что сопротивляется этому порыву. Как бы то ни было, Нарсес хорошо служил ему годами. Превосходно, на самом деле. И даже, скорее всего, спас жизнь его семье и семье Раны Шанги, которых иначе убили бы малва.

«Это будет дурным предзнаменованием, — подумал Дамодара, — если я начну то, что по сути станет новой династией, с акта предательства».

Но что еще я могу сделать? Римляне его обратно точно не примут. А персы, аксумиты и кушаны слишком хорошо знают его репутацию, чтобы даже помыслить о том, чтобы нанять его.

Что еще остается, кроме топора палача или клинка убийцы?

Может, его можно отравить…

Дамодара покачал головой и вернулся к насущному делу.

— Ты слишком мыслишь как убийца, Аджатасутра. Когда придет время, Рана Шанга будет готов повести людей в атаку. Он возьмет десять тысяч своих раджпутов. Но сначала мы должны приковать все внимание Шандагупты к этой стороне города. У меня недостаточно сил, чтобы обложить Каушамби, и император — ах, лжеимператор — это знает. По крайней мере, его командиры ему так скажут. Так что теперь, когда я сосредоточил свои войска здесь, перед западными воротами, и, — он кивнул в сторону тяжелых артиллерийских валов, которые строили его инженеры, — устанавливаю осадные орудия, что привез из Матхуры, он стянет свои собственные войска к этим стенам и к этим воротам.

Склонен ли был Аджатасутра спорить или нет, он не предпринял такой попытки. Вместо этого он начал задумчиво почесывать подбородок.

— Сколько времени, император? Я имею в виду, прежде чем вы сможете отдать приказ Шанге атаковать.

Дамодара пожал плечами.

— Трудно сказать. Уж точно не раньше, чем через несколько дней.

— В таком случае мне следует вернуться в Каушамби. Там я могу пригодиться, когда придет время. Здесь же…

Он махнул рукой, указывая на солдат под командованием Дамодары, которые разбивали свои лагеря и оборонительные линии на случай возможных вылазок из города.

— Всего лишь один клинок среди десятков тысяч других.

— Конечно. Но… — Глаза Дамодары слегка расширились. — Ты сможешь вернуться в город? К этому времени стража будет начеку, высматривая шпионов.

— О да. Не забывайте, что стражники они посредственные, а я, — Аджатасутра скромно кашлянул, — весьма далек от посредственного убийцы. Я проберусь.

Однако его хорошее настроение улетучилось, когда он посмотрел на своего великолепного коня.

— Увы, конь — нет. Даже жалкие гарнизонные вояки не примут его за клячу лудильщика.

Он низко поклонился.

— Позвольте же преподнести его Вашему Величеству? В знак моего уважения. Нет! Моего благоговения перед Вашим лучезарным, божественным ликом!

Дамодара рассмеялся. И что, к слову, ему делать с Аджатасутрой, если он займет трон? Он не сомневался в преданности убийцы, но знал, что через несколько лет из-за насмешек Аджатасутры половина двора в Каушамби будет требовать его головы.

Но на это еще будет время. Сначала нужно взять Каушамби.

— Ступай, Аджатасутра. Если через несколько дней мы оба будем живы, я верну тебе коня.

Добавить: «Он может тебе понадобиться» — показалось неделикатным.

* * *

С того места, где они стояли, к югу от слияния Ганга и Ямуны, пятеро убийц из отряда малва взирали на столицу империи. Та часть города, что была им видна, казалась невредимой. Но с запада отчетливо доносился грохот тяжелых орудий.

— Великолепно, — прорычал капитан. — Просто идеально. Протащившись десять тысяч миль — а то и все одиннадцать, — мы наконец возвращаемся в Каушамби, не добившись ровным счетом ничего, — а город в осаде.

— Нам никогда не войти, — угрюмо сказал его лейтенант. — Стража ни за что не пропустит пятерых незнакомцев.

Это была чистая правда. Несомненно, где-то в огромном императорском дворце хранились записи, которые могли бы подтвердить их личности и полномочия. Вероятно, там даже нашлись бы двое-трое подчиненных Нанды Лала, которые узнали бы их в лицо. По крайней мере, капитана и лейтенанта.

Ну и что толку? Шансы на то, что какой-нибудь из этих шпионов откликнется на вызов стражников — если предположить, что стражники вообще захотят кого-то вызывать, а не просто убьют пятерых убийц, избавив себя от возможных неприятностей, — были настолько ничтожны, что и думать не стоило.

— Безнадежно, — вздохнул он. — Можем с тем же успехом переправиться через Ганг и разбить лагерь на том берегу, как можно ближе к восточным воротам. Может, что-нибудь и подвернется.

Его лейтенант прикинул расстояние.

— По крайней мере, это недалеко. — Он сплюнул на землю. — После стольких тысяч, потраченных впустую, пара лишних миль нам уже смешна.

Ганг

Велисарий не раз радовался, что на его службе есть Аббу и его арабские разведчики.

Но никогда — так, как сейчас.

— Эти идиоты-раджпуты втянули бы тебя в еще одну войну, генерал, — хмуро проговорил старый вождь бедуинов. — Они что, слепые? Кто еще носит хохолки?

Аббу был, конечно, несправедлив, но… лишь отчасти. Не то чтобы раджпуты не были знакомы с кушанами. До недавнего времени в армии малва служили десятки тысяч кушанов, многие из которых находились в тех же армиях, что и раджпуты, пусть и не в одних и тех же отрядах.

С другой стороны — будем справедливы — значительное число кушанов все еще оставалось на службе империи малва. Далеко не все кушаны перешли на сторону Кунгаса после того, как тот воссоздал древнее Кушанское царство.

Но доверия к ним больше не было, и не было ни малейшей вероятности, что Линк включил бы кушанские отряды в свою армию, когда выступал из Пенджаба. Даже идиоты-раджпуты должны были это понимать.

Даже идиоты-раджпуты-подростки.

— Они еще молоды, — пробормотал старый Джайсал. — Молодые о таком не думают.

Велисарий подавил раздражение. В конце концов, было бы верхом глупости оскорблять раджпутов, составлявших почти всю его армию.

— Что ж, вреда, по-видимому, никакого. Кушаны покинули место стычки, как только был установлен контакт и, — он как можно дипломатичнее кашлянул, — раджпутские всадники немедленно открыли по ним огонь.

Этот факт сам по себе был интересен. В обычных обстоятельствах кушаны были достаточно воинственны, чтобы ответить на первый же залп раджпутских лучников собственной атакой. Тем более что, по всем свидетельствам — и раджпутов, и арабских разведчиков, — кушаны превосходили раджпутский отряд числом.

Аббу облек его мысли в слова.

— Они нас ждали, генерал. Единственно возможное объяснение.

— Да. — Велисарий почесал подбородок. — Я почти уверен, что это значит, что сам Кунгас здесь. Должно быть, он поставил на то, что Маврикий сможет удержать основную армию малва в южном Пенджабе, пока он сам войдет на Гангскую равнину, чтобы атаковать армию Линка.

— Смелый человек!

Велисарий улыбнулся.

— Что ж, да. Робкий малый вряд ли пошел бы через всю Центральную Азию в разгар величайшей в мире войны, чтобы основать новое царство. Да еще и с новой женой-гречанкой, книжным червем.

Аббу встречался с Ириной.

— Сумасшедший, — пробормотал он, снова нахмурившись.

Велисарий повернулся в седле к Дасалу и другим раджпутским царям.

— Вы сможете удержать своих людей под контролем? Мне необходимо установить контакт с кушанами, и, как говорит Аббу, мне не нужна новая война с союзниками.

У всех раджпутских царей хватило такта на мгновение смутиться. Однако, как заметил Велисарий, ответили они не сразу.

Он не удивился. Их сокрушительная победа над гарнизоном Матхуры наполнила молодых раджпутских воинов ликованием, столь великим, что оно граничило с безрассудством и дерзким высокомерием. И без того неопытные, они были не в настроении слушать лекции старых царей об опасности случайного столкновения с союзниками посреди бурной кампании маршей и контрмаршей. «Дружественный огонь», как назовут это в будущем мире, — не то, о чем девятнадцатилетний раджпутский всадник задумывался, просыпаясь поутру. Или в любое другое время дня и ночи.

— Так. — Велисарий снова повернулся и впился взглядом в Джаймола и Удая Сингха. — Справитесь?

Джаймол криво усмехнулся.

— О да, генерал Велисарий. — Он лукаво взглянул на старых царей. — Наши-то люди — настоящие ветераны.

— Но нас всего пятьдесят, — предостерег Удай Сингх.

— Этого должно хватить, — сказал Велисарий. — Я пошлю с вами Аббу и нескольких его разведчиков, а также пару моих катафрактов. Все, что нам нужно на данный момент, — это установить контакт с кушанами. Назначить время и место, где мы с Кунгасом сможем встретиться, если я прав и он здесь. Если нет, то с тем, кто у них командует.

Два лейтенанта Шанги поскакали прочь, а за ними последовали Аббу и Стилиан. Велисарий мог положиться на Стилиана — тот подберет для этого дела хладнокровных катафрактов. Тем временем ему нужно было решить другую проблему.

— Я все еще гадаю, — сказал он царям, — но я почти уверен, что Кунгас держит большую часть своей армии на северном берегу Ганга. На его месте я бы поступил именно так. Не дать Сати переправиться через реку и использовать ее как щит между нами.

Столкнувшись с чисто тактической задачей, цари почувствовали себя увереннее.

— Согласен, — сказал Дасал. — А это значит, что, пока мы не наладим связь, нам следует оставаться на этом берегу.

— На этом берегу и к востоку отсюда, — хмыкнул его младший брат. — Возобновить пожары. Превратить все на двадцать миль к востоку в пустошь. Малва окажутся в ловушке.

— Молодежь будет роптать, — пожаловался Чачу.

Хмурому взгляду Дасала мог бы позавидовать сам Юпитер.

— Молодежь сделает, что велено.

* * *

Молодые раджпутские воины роптали. Горько.

Но и делали, что им было велено.

К тому времени, как Джаймол, Удай и Аббу вернулись, небо к востоку от армии Сати было затянуто дымом.

— Это Кунгас, — сказал Джаймол. — Он предлагает вам встретиться в рыбацкой деревне — вернее, в том, что от нее осталось, — в пяти милях вверх по течению от армии малва.

Удай усмехнулся.

— Он обещает не стрелять в вас, если вы сделаете себе хохолок. Иначе, говорит, может не сдержать своих людей. Говорит, большинству из них всего по десять лет. Безрассудные и неосторожные.

Велисарий ответил усмешкой.

— В хохолке я буду выглядеть глупо. Так что рискну.

Стилиан, однако, нахмурился.

— Всего в пяти милях от врага? Это кажется…

Аббу уже качал головой.

— Не о чем беспокоиться. Та армия малва больше вообще не двигается. Просто сидит там и печется на солнце гарама.

— Кунгас говорит, Сати два дня назад приказала забить слонов, — добавил Джаймол. — Звери выходили из-под контроля, да и мясо им, скорее всего, уже было нужно. Он считает, что та армия близка к отчаянию.

* * *

Слово «отчаяние» вполне можно было бы применить к солдатам армии Линка, но не к самому киборгу. Да, он пришел к выводу, что положение его армии безнадежно. Но, по странной логике его разума, это знание не принесло ничего, кроме того, что человек мог бы назвать «облегчением».

Впрочем, и это не совсем так, ибо Линк не знал эмоций. И все же, оборотной стороной безнадежности было то, что решения становились очень простыми. По крайней мере, близился отдых от трудов.

По крайней мере, через несколько часов. Линку все еще приходилось действовать через людей, а у этих несовершенных созданий всегда были свои нужды. С которыми временами приходилось считаться.

И потому, с нечеловеческим терпением, Линк молча наблюдал, как особые жрецы и убийцы в его чаундоли начали свои ритуалы.

Можно было бы даже сказать, что он наблюдал с удовлетворением. По крайней мере, эта часть плана новых богов сработала как надо. Культ, взращенный более века назад в кхмерских землях, хорошо послужил своей цели. Линк мог быть уверен: эти жрецы и убийцы сделают то, что нужно.

К сожалению, не так быстро, как ему хотелось бы. Но задержка в полдня не должна иметь значения. Даже если, как и предполагал Линк, Дамодара захватил большие орудия в Матхуре, все равно понадобятся недели, прежде чем они смогут начать крушить стены Каушамби.

* * *

Оценка Дамодары была куда более пессимистичной.

— По меньшей мере два месяца, — проворчал он, глядя, как огромные пушки изрыгают огонь по стенам Каушамби. Половина из них била мимо. Стволы этих гигантских, но грубых осадных орудий были сделаны на редкость небрежно. А огромные каменные ядра, которые все же попадали в стены, казалось, наносили не больше вреда, чем горсть гальки.

— Это если повезет, — кисло добавил он.

Но Рана Шанга едва слышал его и совсем не обращал внимания на пушки. Раджпутский царь погрузился в то особое состояние духа, в которое обычно входил перед великой битвой. Странное сочетание безмятежности и яростного предвкушения — первое служило плотиной для сдержанных вод второго.

Когда придет время — очень скоро, думал Шанга, — плотину прорвет.

Нет, не прорвет — ее сокрушит. И в этом потоке его ждет величайшая скачка в его жизни, а за ней — величайшая битва.

— Месяцы! — прорычал Дамодара.

— Да, лорд, — рассеянно ответил Шанга. Он даже не заметил, что назвал Дамодару по-старому, а не новым титулом «Ваше Величество».

Не заметил и Дамодара.

* * *

— Я нервничаю, — сказал Тарун. — А что, если я сделаю что-то не так? Ты уверен…

— Не глупи, — заверил его Раджив. Он поднял фитиль, зажав его между большим и указательным пальцами. — Да что тут может пойти не так? У тебя карман полон спичек. Просто подожги вот это и спрячься.

Тарун с сомнением достал из кармана одну из спичек и принялся ее разглядывать.

— А если?..

Стараясь не выдать своего раздражения, Раджив выхватил спичку из руки Таруна и чиркнул ею о камень на полу конюшни. Спичка вспыхнула как надо, испустив свой обычный едкий дым.

— Специально сделаны, — настойчиво сказал он. — Лучшим аптекарем в Каушамби.

Честность заставила его добавить:

— Ну… лучшим в этом квартале, во всяком случае. Хотя он, наверное, ничуть не хуже любого в императорском дворце.

Это была чистая правда, но она лишь подкинула Таруну новый повод для беспокойства.

— А если он нас предаст? Спички — вещь необычная. Вдруг он начнет гадать…

Валентин, сидевший на корточках в нескольких футах, тихо рассмеялся.

— Разве не ты сам вчера говорил нам, что на солдат уже никто не обращает внимания? Даже сами солдаты?

— Они даже копать стали спустя рукава, — добавил Анастасий. — И хорошо, а то уж больно близко подобрались.

Огромному катафракту было неудобно долго сидеть на корточках, и он поднялся на ноги. Движение вышло неуклюжим, но не потому, что Анастасий был нескладен — для человека его размеров он был на удивление координирован, — а просто потому, что сами его габариты диктовали определенные физические законы. Носорог тоже неуклюж, когда поднимается на ноги. Но не в атаке, которая за этим следует.

— Успокойся, мальчик. К этому времени Шандагупта уже украсил стены своего дворца тысячей с лишним трупов или голов. Он превратился в маньяка, и все в городе это знают. Никто в здравом уме не хочет приближаться к нему или его страже. Этот аптекарь будет делать то, что все сейчас изо всех сил пытаются делать. Заниматься своим делом и надеяться пережить то, что грядет.

Это была правда, и Тарун знал ее не хуже любого другого в этой конюшне. Солдаты и рабочие, занятые раскопками в поисках укрытий, уже как минимум неделю работали спустя рукава. «Спустя рукава», по крайней мере, в том смысле, что толку от их работы было мало. Конечно, они умудрялись создавать видимость бешеной деятельности. Но по большей части это была симуляция, в буквальном смысле перетаскивание земли и щебня из одной ямы в другую и обратно.

Трудно было их винить. Каждый раз, когда они что-то откапывали, ответственного в итоге обезглавливали или сажали на кол. Со временем, конечно, за отсутствие всякого прогресса ждало такое же наказание. Но на это уходило больше времени, чем на успех.

К этому моменту в осажденном Каушамби большинство людей просто тянули время.

* * *

Но не все.

В стойле появилась госпожа Дамодара.

— Аджатасутра вернулся. Он хочет знать…

— Как скоро? — спросил сам убийца, появившись прямо за ее спиной. — Любопытствующие императоры желают знать.

Валентин безрадостно усмехнулся.

— Теперь, когда ты здесь, как тебе завтрашнее утро?

Тарун сглотнул.

— Ты справишься, — заверил его Раджив. — Но тебе лучше идти сейчас. Город большой, а путь неблизкий. И тебе нужно быть на месте до восхода солнца.

— На улице темно, — возразил Тарун.

— Конечно, темно, — сказал Валентин. — В этом и есть план. А теперь иди.

Больше Тарун не возражал. Все, о чем он мог еще беспокоиться, было лишь возможностью, касалось кого-то другого или чего-то другого, в другом месте и в другое время.

Валентин был здесь и сейчас. И Тарун пошел.

* * *

Велисарий не особенно беспокоился о патрулях малва, высланных Линком. Там, где у Велисария было двадцать тысяч всадников, а у Кунгаса — пятнадцать тысяч драгун, у чудовища поначалу было всего три тысячи кавалеристов. Теперь же, после потерь в различных стычках и — самый грубый фактор из всех — того, что они начали забивать лошадей на мясо, их стало и того меньше.

Тем не менее, он не видел причин рисковать. Поэтому он встретился с Кунгасом задолго до рассвета.

Кушанский царь ждал его в одной из немногих хижин в маленькой деревне, уцелевшей после поджогов раджпутов. Он сидел на корточках на земляном полу, а перед ним стояли бутылка рисового вина и две чашки.

— Рад снова тебя видеть, — сказал он, наливая Велисарию. — Я бы беспокоился, что ты напьешься, да только ты пьешь как лошадь, а это пойло такое жидкое, что все равно. Лучшее, что я смог найти.

Улыбаясь, Велисарий присел на корточки и взял чашку.

— Я рад тебя видеть, и удивлен. Ты пошел на огромный риск, придя сюда из Гиндукуша.

Кунгас дернул плечом — это движение заменяло ему пожатие плечами.

— Я прикинул, что ты будешь где-то здесь. А раз я кушанский царь, мне нужно доказать, что я великий игрок, иначе скоро начнут шептаться, что я не гожусь в правители. Но главное — я хочу наконец увидеть эту стерву мертвой.

Велисарий осушил чашку одним глотком. Впрочем, глоток был небольшой, так как и чашка была крошечной.

И слава богу. Пойло было не только жидким, но и отвратительным. Именно такое вино и ожидаешь найти в бедной рыбацкой деревушке.

Но лицо он скривил не из-за вина.

— В таком случае, мне жаль это говорить, но тебя ждет большое разочарование. Единственное, чего мы не будем делать, — это убивать Великую Госпожу Сати.

Глаза Кунгаса слегка расширились. В его сдержанной манере это означало крайнее изумление.

— С какой это стати? — обвиняюще, почти жалобно, добавил он. — Ты же убил ее предшественницу, не так ли?

— Да, убил. И скажу, что мало что в моей жизни доставило мне большее удовлетворение, чем смерть Великой Госпожи Холи. Но то было другое место, другое время и другие обстоятельства. Здесь и сейчас мы хотим, чтобы Сати была просто изолирована, но жива.

Он поставил чашку на пол.

— То была битва. А это — та самая битва. Точнее, это сдерживающая операция, пока решающее сражение ведет в другом месте Дамодара.

Кунгас потянул себя за клочковатую бородку.

— Хм. Ты и сам играешь.

— И да, и нет. Я не играю — ну, или ставка не так уж велика — в том, что Дамодара к этому времени уже достиг Каушамби. Я ставлю лишь на то, что ему понадобится время, чтобы прорваться в город. Я видел те укрепления. Ничто в мире с ними не сравнится, кроме, возможно, древних стен Вавилона.

Кушанский царь принялся теребить свою бородку еще яростнее.

— Проклятье, Велисарий…

Римский полководец терпеливо ждал. Лучший способ в чем-либо убедить Кунгаса — позволить ему убедить самого себя. Под этой бесстрастной личиной скрывался один из умнейших людей, каких только знал Велисарий, к тому же посвященный во все тайны методов правления Линка. Велисарий подробно проинструктировал Кунгаса и Ирину на этот счет еще до того, как они покинули Константинополь, отправляясь в свой великий поход на Гиндукуш.

— Проклятье, — повторил Кунгас. Но на этот раз в его голосе звучала лишь покорность судьбе.

Велисарий ждал. Рука царя опустилась от бороды.

— Хорошо. Я понимаю логику. Пока эта стерва жива, Линк заперт в ее теле. Здесь, а не в Каушамби. Стоит ей умереть, и Линк тут же войдет в новую оболочку. В ту, что в императорском дворце, так что он сможет взять оборону Каушамби под прямое командование. Вместо Шандагупты, которого никто в здравом уме никогда не считал ни военным гением, ни даже просто толковым императором.

— Именно.

— Кто? — удивился Кунгас. — И сколько оболочек в распоряжении у этого чудовища?

Хороший вопрос. Эйд?

Велисарий почувствовал колебание кристалла. Не уверен. Это сложно.

Постарайся объяснить, как сможешь. Нам нужно знать.

Помолчав, Эйд ответил: Ему непросто. Линку, я имею в виду. Во-первых, оболочка должна быть женского пола — неважно почему, — и, во-вторых, она должна принадлежать к династическому клану. Это потому что… впрочем, это тоже неважно. Просто поверь мне на слово. В этом процессе есть критически важный генетический компонент. Даже несколько. Близкое кровное родство имеет значение.

Велисарий кивнул. Кунгасу он сказал:

— Эйд мне объясняет. Дай нам мгновение.

В-третьих, сама оболочка должна подходить индивидуально. Не каждая девочка годится. На самом деле, большинство не годится, а выбор и так невелик, поскольку ограничен лишь женским потомством династического клана. Она должна быть… Это слово тебе ничего не скажет, но в будущем его назовут «аутизмом». Это довольно редкое медицинское состояние. Немногие дети им страдают.

Велисарий не стал просить Эйда объяснить термины. Когда-нибудь он это сделает, но сейчас не было ни нужды, ни времени.

Он с отвращением поджал губы. Вернее, с презрением. Абсолютно в духе «новых богов», провозгласивших себя истинным будущим человечества. Они не только использовали невинных детей как сосуды для своей власти, но и выбирали тех, кто уже был искалечен и еще менее способен себя защитить.

Понятно. Династический клан малва велик, но все же…

Новая подходящая кандидатка появляется лишь раз в несколько лет. Конечно, бывают отклонения. Долгий промежуток между возрастом Холи и Сати был необычен. И все же, я сомневаюсь, что у Линка в распоряжении больше двух, может, трех оболочек. Даже и того меньше, на самом деле, потому что помимо всего прочего, им требуются годы подготовки. Момент перехода — одержимости, если угодно, — весьма травматичен. Если девочка не будет к нему тщательно подготовлена, она просто умрет.

Велисарию пришла в голову мысль. Если так… что, если новая оболочка очень молода? На самом деле, это могло бы быть даже умнее…

Он покачал головой.

— Нет, это слишком рискованная игра.

Кунгас вопросительно склонил голову. Велисарий объяснил:

— Оболочек не может быть много. Возможно, всего одна, и она вполне может быть еще маленькой девочкой. Если так…

Он едва не рассмеялся, увидев внезапно свирепое выражение на лице кушанина.

— Соблазнительно, не правда ли, Кунгас? Что случится, если империей малва внезапно станет править ребенок? Будет ли кто-нибудь — даже Шандагупта — всерьез ее слушать?

Помолчав, Кунгас выдохнул.

— Нет. Как ты и сказал, слишком рискованная игра — даже для кушанина. А что, если она не ребенок? В конце концов, Сати была в расцвете сил, когда стала новым Линком.

* * *

То, что было слишком рискованной игрой даже для кушанского царя, не было таковой для киборга.

По крайней мере, для этого киборга. У Кунгаса и Велисария были варианты. У Линка их больше не было.

Кхмеры закончили свои ритуалы.

— Сейчас, — приказало существо, известное как Великая Госпожа Сати.

Мастерским движением убийца, стоявший позади, вонзил кинжал в позвоночник Сати. С такой же сноровкой убийца, стоявший перед ней, вонзил свой клинок ей в сердце.

Когда ее тело обмякло, третий убийца шагнул вперед и — с тем же мастерством — полоснул ее по горлу от уха до уха.

Рядом уже стоял жрец с большой чашей, чтобы собрать священную влагу. Крови пролилось немного, ведь сердце богини уже не билось.

Это было хорошо, потому что кровь требовалась для оставшихся ритуалов.

Когда ритуалы завершились, убийцы перерезали всех жрецов, кроме одного. Затем — себя.

Даже в конце они старались, чтобы крови было как можно меньше.

Это было не из-за нужд ритуалов, которые, напротив, обычно требовали обильных кровопусканий. Но богиня приказала сделать все тихо и экономно.

Обычные ритуалы наполнили бы чаундоли таким смрадом, что солдаты снаружи заметили бы его почти сразу. А так, в жару сезона гарам, они почуют его достаточно скоро. Линк хотел, чтобы эта армия оставалась боеспособной как можно дольше, отвлекая Велисария.

Единственный выживший жрец остался на своем посту. Он просто сидел у входа в чаундоли, чтобы говорить любопытствующим офицерам, что Великая Госпожа спит и приказала ее не беспокоить.

* * *

В особых покоях глубоко под императорским дворцом в Каушамби восьмилетняя девочка по имени Рани лежала на полу своей комнаты неподвижно, с пустыми глазами. Ее особые кхмерские слуги были глубоко обеспокоены, но ничего не могли поделать.

Священное перенесение свершилось, это они знали. Но оно произошло гораздо раньше, чем кто-либо из них ожидал, включая саму девочку.

Она выживет, решили они. Кроме этого, они могли лишь подносить ей для питья смоченную в воде ткань и ждать.

* * *

Тарун слишком нервничал, чтобы ждать дольше. Он добрался до места, которое они с Радживом выбрали, задолго до того, как это было действительно нужно. Это был укромный уголок в лабиринте уличного базара недалеко от самых северных ворот Каушамби. В этот час ночи все лавки были закрыты и заперты.

Никто не обращал внимания на двенадцатилетнего мальчика, сжавшегося в темноте. В городе было много таких. Вор, возможно, и заметил бы завернутый сверток под рваным плащом мальчика, но даже если бы и заметил, скорее всего, ничего бы не сделал. Что ценного могло быть у такого оборванца?

И все же два часа ожидания показались сыну конюха вечностью. Поэтому, когда он увидел в небе первые слабые признаки рассвета, он встал и достал сигнальные ракеты. Их было три, на случай осечки.

Как бы он ни нервничал, Тарун не допустил ни единой оплошности. Через несколько секунд одна из ракет уже была установлена на простой бамбуковой раме, державшей ее вертикально и направленной в небо. Он зажег спичку, поднес к фитилю и поспешил на другую сторону ларька.

У него даже хватило выдержки оставаться там последние секунды. Если ракета даст осечку, он заберет бамбуковую раму, чтобы использовать ее для второй.

На удивление, все прошло гладко. Ракета не дала осечки и не взорвалась. Она взмыла на сотни ярдов в темное небо над Каушамби.

И даже взорвалась, когда было положено. Великий, яркий желтый свет озарил город.

Тарун, однако, не стал любоваться зрелищем. Он просто бросил оставшиеся ракеты и поспешил прочь. Что будет, то будет. Он сделал свое дело и теперь просто хотел вернуться к семье.

* * *

Немногие из горожан увидели это дивное зрелище — город спал.

Солдаты на страже, конечно, увидели и бросились докладывать своим офицерам. Что-то происходит у северных ворот!

Валентин, Анастасий, Аджатасутра, Раджив и трое их наемников-йетайцев, разумеется, тоже это увидели. Они поднялись из своего укрытия недалеко от южных ворот города.

Точнее, поднялись Анастасий и Раджив. Остальные остались в небольшой повозке, укрытые тонкой бамбуковой решеткой с разложенными на ней овощами, которые, казалось, заполняли весь кузов.

Анастасий взялся за оглобли, вытащил повозку на улицу и тяжело побрел к воротам, до которых было ярдов пятьдесят. Раджив шагал рядом, одетый как сын купца. Совершенно очевидно — отпрыск зажиточной семьи, которому поручили присматривать за сильным, но туповатым работником.

— Почему такие делишки всегда достаются здоровякам? — пожаловался Анастасий.

— Заткнись, — донесся из-под груза голос Валентина. — Ты не просто здоров как бык, ты и выглядишь как бык. Радуйся, что я не дал Радживу кнут.

* * *

Рана Шанга тоже увидел его. И плотину прорвало.

Не прошло и минуты, как он уже был в седле и несся вперед из строя, а за ним — десять тысяч раджпутов.

Только раджпуты, и только половина из них. Другую половину, а также йетайцев и кшатриев Дамодара приберег для иных нужд. Но эта атака, знал император, принадлежала одному лишь Ране Шанге.

В ней не было ничего имперского. Это была сама душа народа раджпутов, наконец-то обретшая себя.

— За славу Раджпутаны! — прокричал Шанга, высоко подняв копье со значком, и его пронзительный голос был наполовину ревом, наполовину воплем.

— РАДЖПУТАНА! — отозвались десять тысяч глоток.

* * *

Солдаты малва на южной стене города не понимали, что происходит. Они знали только три вещи.

Первое: большую часть гарнизона приказано перебросить к северным воротам.

Второе: поток — нет, целый вал, приливная волна — раджпутских копий несся мимо них по земле за стенами.

Куда?

Кто мог сказать?

Они знали только третье. Эти копья выглядели такими же острыми, как и боевой клич раджпутов.

— Дерьмо, — сказал один из них.

— Что будем делать? — спросил его товарищ по отряду.

— Не будь идиотом. Постараемся выжить, что еще? Тебе есть дело, кто там император?

— Да не особо...

Каушамби

Раджив заставил себя собраться. Двое стражников у входа в караульное помещение были из тех, кто ему нравился. Оба — славные мужики, и жены с детьми у них тоже были славные.

— Раджив? — спросил Паллав. — Ты что здесь делаешь? Да еще с повозкой?

— Ты же знаешь, мы не можем выпустить тебя за ворота, — сказал Гауранг.

Оба хмурились, но мечей не обнажили, а их копья по-прежнему стояли, прислоненные к караульной будке. За те много дней, что Раджив и Тарун провели у ворот и в соседних казармах, болтая со стражниками и играя с их детьми, они стали привычным зрелищем. К тому же, всего лишь мальчишки.

— О, это кое-какие припасы — в основном еда, — отец велел мне принести вам. — Раджив полуобернулся, пряча кинжал, скользнувший ему в руку. — Тут немного, правда.

Он хмуро посмотрел на Анастасия.

— Ставь повозку, кретин! Не видишь, что мы пришли?

Анастасий с тупым видом повиновался. В тот миг, когда Паллав шагнул вперед, чтобы заглянуть в повозку, Раджив прыгнул.

И все же, в последний момент — будь проклято то, что сказал бы Мангуст, — Раджив позаботился, чтобы клинок вошел в мясистую часть бедра солдата, даже не близко к бедренной артерии. Повернув кинжал и выдернув его из раны, Раджив ударил Паллава навершием по голове, стараясь не задеть хрупкие кости виска.

Все напрасно. Анастасий выдернул оглоблю из гнезда и размозжил Паллаву череп, когда тот падал. А на обратном замахе нанес удар Гаурангу. Тонкая рука, которую солдат выставил, чтобы блокировать удар, оказалась совершенно бесполезной. С тем же успехом можно было бы остановить рог носорога прутиком. Его сломанное тело с такой силой впечаталось в будку, что хлипкое деревянное строение разлетелось в щепки.

Оставшись один, Раджив, вероятно, потратил бы несколько секунд, глядя на трупы. Но Мангуст уже выскочил из повозки и, со спатой в руке, ринулся в открытую дверь караульного помещения. Аджатасутра следовал за ним по пятам.

Внутри должно было быть еще трое или четверо стражников. Тоже люди, которых Раджив знал. Против Мангуста, даже если бы их предупредили и они были наготове, они были бы покойниками. А так, пронзительные крики тревоги и тихие влажные звуки резни длились лишь несколько секунд. Скорее всего, Аджатасутра даже не успел вмешаться.

К счастью, Радживу не пришлось на это смотреть. С воротным механизмом могли управиться двое, а на узкой лестнице, ведущей в башню, и в камере наверху все равно не хватило бы места для большего числа людей.

Для такой работы Валентин и Аджатасутра были очевидным выбором. Анастасию, Радживу и троим наемникам-йетайцам было поручено охранять вход и сдерживать солдат из соседних казарм достаточно долго, чтобы Валентин и Аджатасутра успели открыть ворота.

Йетайцы уже толкали повозку поперек входа, сбросив бамбуковую решетку и овощи. Анастасий полез в кузов и вытащил спрятанные там большую кувалду, лук со стрелами и булаву, которую предпочитал для ближнего боя.

Открыв ворота, Валентин и Аджатасутра должны были спуститься, чтобы помочь в обороне, пока Анастасий поднимется наверх и разобьет воротный механизм.

Механизм был тяжелым и очень прочным. Но кувалда была с железным бойком и очень большой. А Анастасий был Анастасием. Даже если бы солдаты смогли пробиться наверх, мимо одного из немногих величайших фехтовальщиков мира и второго лучшего убийцы Индии, на починку механизма и закрытие ворот ушли бы часы.

Этих часов у них не будет. У них не будет даже многих минут. Отцу Раджива оставалось пройти всего несколько миль.

* * *

Он приближался легким галопом, который лошади могли поддерживать некоторое время, не уставая. Как бы ему ни не терпелось добраться до ворот, раджпутский царь был слишком опытным наездником, чтобы поступать иначе. Он прибережет силы для стремительного броска в самом конце.

Двадцать минут, думал он, это займет.

Ему не терпелось, он был нетерпелив, но не обеспокоен. Однажды Рана Шанга часами сражался с Мангустом. Он ни на миг не сомневался, что в тесноте гарнизонные войска не смогут его одолеть.

Не за двадцать минут. Вероятно, и не за двадцать часов. Без пушек, во всяком случае.

* * *

Через пять минут донесение было доставлено офицеру, командующему гарнизоном квартала. Это был исключительно способный офицер. Мгновенно осознав последствия, он приказал солдатам подвезти четыре полевых орудия, что у них были. Одно шестифунтовое и три четырехфунтовых.

Это был и исключительно хорошо обученный отряд. Не менее пятисот человек. Командир был уверен, что сможет отбить ворота, как только доберется до них.

Минут через… пятнадцать. Скорее, двадцать. Его солдаты уже были на ногах, так как он приказал поднять их в тот же миг, как услышал о ракете, но большинство еще находилось в казармах. До ворот была треть мили, а улицы были очень узкими.

Двадцати минут все равно должно было хватить. Армия мятежников, согласно полученным им донесениям, сосредоточила атаку на севере, где шпионы и выпустили сигнальную ракету. Вероятно, те ворота тоже захватывали предатели. Командир был весьма опытен. Большинство крепостей падало благодаря предательству, а не пушкам.

Император, с горечью подумал он, поступил бы куда умнее, приказав своим солдатам искать шпионов, а не спрятавшихся беглецов. Какое дело, что там делает какая-то великая госпожа со своими детьми, прячась где-то в подвале?

* * *

Солдаты, уже находившиеся у ворот, были отброшены меньше чем за минуту. С такой яростью в обороне им еще не приходилось сталкиваться. Среди предателей, кем бы они ни были, был огромный людоед. Чудовищное создание, которое своей огромной булавой вышибало из людей жизнь, иногда валя двух солдат одним ударом. С людоедом были и свирепые йетайцы.

Они в страхе отпрянули. Их копья оказались бесполезны. Мечи — и того подавно.

— Луки сюда! — крикнул их командир. Он никак не мог застегнуть доспех, с трудом справляясь с задачей. Когда прозвучала тревога, он крепко спал и все еще был растерян. — Луки! — снова взвизгнул он.

Его люди поспешили подчиниться. Луки хранились в казарме. А людоед был не в казарме.

Командир разинул рот, глядя на ручеек солдат, хлынувший обратно в казарму.

— Не все сразу! Ты… ты…

Он рухнул на землю. Даже если бы доспех был на нем как следует, стрела, торчащая из груди, все равно пробила бы его насквозь.

Те немногие солдаты, что не вернулись в казарму, уставились на это зрелище. Затем — на предателей, укрывшихся за повозкой у входа в караульное помещение.

— У людоеда лук! — завопил один из них. — У людоеда лук!

Все, кроме одного, успели вернуться в казарму. Медлительный так и остался пригвожденным к дверному проему другой стрелой, которая вонзилась…

Ровно так, как и ожидаешь от стрелы людоеда. Она прошла его насквозь и вылетела бы совсем, если бы не попала в дверной косяк.

— Да еще и здоровенный какой, — пробормотал один из солдат, выглядывая из окна казармы. — Куда больше наших.

* * *

— Какие ворота? — визгливо крикнул Шандагупта. — Какие ворота? Говори яснее, черт тебя подери!

Император все еще был одурманен сном. Опасный в любое время, в такие моменты он становился сущим ядом.

Генерал, командовавший городским гарнизоном, и сам не был уверен в ответе. Но то, что он сказал, прозвучало очень твердо и уверенно:

— И те, и другие, Ваше Величество. Однако основная атака, похоже, идет на северные ворота. Говорят, сам Дамодара ведет там штурм.

Это была правда. Ну, вероятно. Со стен, через подзорные трубы, дозорные видели, как был смят шатер самозваного императора-мятежника, и как его солдаты ринулись к северным воротам. Впереди шла группа йетайцев, которых, скорее всего, вел сам Торамана.

Медленный натиск, конечно, если не считать авангард йетайцев. Совсем не похожий на атаку раджпутов на южные ворота. Но последняя могла быть и обманным маневром.

— Так отправляйся к северным воротам! — пронзительно крикнул император. — Немедленно! Или твоя голова пополнит мою коллекцию! Трус! Вонючий…

— Повинуюсь, Ваше Величество! — Генерал с полным правом мог счесть это пронзительное проклятие за высочайшее повеление удалиться. Он выскочил из тронного зала прежде, чем император успел доругать его.

В жизни он не чувствовал такого облегчения, отправляясь на отчаянную битву.

* * *

К тому времени, как лейтенант, принявший командование в казарме, сумел выгнать своих солдат на небольшую площадь перед караульным помещением, послышался другой звук. Словно приближающийся раскат далекого грома. Звук лошадей и крики людей.

Раджив понял слова раньше всех.

«Раджпутана». А еще имя его отца, которое скандировали, как боевой клич.

«Рана Шанга».

Его отец приближался. Будет здесь через минуту или две. Он и его воины ворвутся в эти ворота стальной лавиной.

С луком в руке и наложенной стрелой, Раджив смотрел на солдат, со страхом собиравшихся на площади. Через минуту, может, две, их сметут с лица земли. Люди, которых он знал. Люди, чьих жен и детей он знал.

— Это не по чести, — пробормотал он.

— Что ты сказал, мальчик? — спросил Анастасий.

— Это невыносимо, — добавил он, все еще бормоча.

— Говори громче, если есть что сказать!

Раджив снял стрелу с тетивы. Все еще держа лук, он вскочил на повозку перед входом. Затем, сделав два шага и уверенно прыгнув, спрыгнул с повозки на утоптанную землю площади.

— Какого черта ты творишь? — взревел Анастасий.

Раджив не обратил на него внимания. Он двинулся к солдатам, стоявшим в сорока ярдах от него. Лук по-прежнему был в его левой руке, как и положено. Но теперь он держал стрелу так, словно это был меч.

— Стойте! — крикнул он. — Я Раджив, принц Раджпутаны! Сын Раны Шанги!

Один из солдат в первом ряду прищурился, вглядываясь в него. Абхай, вот кто это был. У него был сын ровесник Раджива и очень красивая дочь, года на полтора старше. Она, к слову, стала для Раджива источником новых мыслей. Новых и довольно тревожных.

— Раджив? Раджив?

— Да, Абхай! Это Раджив!

Все еще идя к ним, он указал стрелой на открывающиеся ворота.

— Мой отец идет! Слушайте, и вы услышите!

Все солдаты замерли на месте.

* * *

И впрямь. Все громче и громче:

— Рана Шанга! Раджпутана!

* * *

И что еще хуже:

— Смерть Шандагупте!

А они были людьми Шандагупты.

* * *

Теперь Раджив высоко поднял стрелу, словно на ней было знамя.

— Присягните мне на верность! Присягните сейчас!

* * *

Из башни ворот вышел Валентин.

— Ладно, Анастасий. Поднимайся туда и… что делает этот сумасшедший мальчишка?

Анастасий покачал головой.

Вышел и Аджатасутра, как раз вовремя, чтобы услышать этот разговор. Взглянув на Раджива, стоящего перед солдатами на площади, он скривил свое ястребиное лицо в знакомой насмешливой улыбке.

— Раджпутский принц. Чего еще вы ждали?

* * *

— Присягните сейчас!

Его голос сорвался — это тоже было в новинку, — и Раджив мысленно проклял все новое.

Он даже думал о дочери Абхая! Сейчас — в такое-то время!

* * *

Абхай посмотрел на солдата рядом с собой. Словно первый камешек в лавине, этот взгляд переходил от одного солдата к другому.

Новый командир увидел это и тоже выругался. Но не про себя.

— Будьте прокляты все предатели! — крикнул он, проталкиваясь вперед с копьем наперевес.

* * *

— Все мои труды, — прошипел Валентин. — Насмарку. Неблагодарный, тупой, никчемный сопляк.

Командир вырвался из толпы солдат и бросился в атаку с копьем наизготовку.

Раджив наложил и выпустил стрелу одним движением, таким быстрым и точным, что даже Валентин не смог его толком разглядеть. Командир упал замертво, из горла у него на фут торчало древко.

— Что ж, — сказал Валентин. — Может, и не все.

* * *

— Присягните СЕЙЧАС!

* * *

Пронзительные крики раджпутов, доносившиеся из-за стен, были почти оглушительны.

Но что в итоге решило для Абхая, так это не они. Это был громоподобный, еще более оглушительный топот тысяч скачущих лошадей.

Он боялся лошадей. Боялся с тех пор, как в детстве его лягнула одна из них. Другие солдаты подтрунивали над ним из-за этого.

Он тоже рванулся вперед. Но с копьем, которое держал поперек, а не в смертельном выпаде, как его командир.

— Клянусь, Раджив! Клянусь! — Он упал на колени, все еще держа копье поперек. — Клянусь!

Не прошло и десяти секунд, как все солдаты из казармы уже стояли на коленях рядом с ним, принося ту же клятву.

— На ноги! — взревел Раджив. Вернее, попытался взреветь. Его голос снова сорвался.

Он указал луком.

— Построиться у стены казармы! В ровные ряды, слышите? Копья в руках, но держать на караул!

Там они будут в безопасности, подумал он. Площадь была небольшой, это правда, но участок перед казармой был чем-то вроде смещенной в сторону маленькой площади. Их просто так не растопчут. А их семьи в казарме будут в еще большей безопасности.

Пока Раджив стоял перед ними, они будут в безопасности. Там, где отец увидит его, как только войдет в ворота.

А это будет…

В любую секунду. Он никогда в жизни не слышал такого звука. Он был одновременно и воодушевляющим, и ужасающим. Десять тысяч скачущих лошадей сотрясали землю, а десять тысяч глоток воинов сотрясали воздух.

* * *

— Будь я проклят, — пробормотал Валентин.

— Говори громче! — крикнул Анастасий, стоявший прямо рядом с ним. Мир наполнился шумом лошадей и боевыми кличами. — Я тебя не слышу!

— Я сказал: будь я проклят!

Анастасий покачал головой.

— Ну надо же! Ты только сейчас это понял?

Валентин нахмурился. Ухмыляясь, Анастасий подтолкнул его ко входу в башню ворот.

— Давай! Убираемся с дороги! Искусные наездники эти раджпуты или нет, а я не хочу, чтобы меня растоптали.

* * *

Гонец подскакал к коменданту города.

— Южные ворота! — взвизгнул он, указывая пальцем назад. — Раджпуты! Измена! Ворота открыты! Раджпуты идут! Тридцать тысяч! Они уже в городе!

Командующий посмотрел на юг. Те ворота были слишком далеко, чтобы их разглядеть. Он и сам уже почти добрался до северных ворот, а улицы запрудили десять тысяч его солдат.

С севера прискакал гонец.

— У ворот йетайцы! Йетайцы мятежника! Десять тысяч! Сам Торамана снаружи!

Командующий уставился на север. Эти ворота он видел. И силы были равны.

— Смерть Торамане! — крикнул он, взмахнув мечом. — К северным воротам!

* * *

Торамана действительно был за воротами. Но с ним было всего три тысячи воинов, а не десять тысяч, которые Шанга вел в город через южные ворота.

Однако все они были йетайцами. И это было видно издалека. Торамана об этом позаботился.

Командир йетайских войск Дамодары сидел на коне и смотрел на солдат, занявших позиции у ворот. Очень дерзко, в пределах досягаемости лука.

На стенах, как и доносили шпионы Дамодары, тоже были в основном йетайцы.

— Ну что, парни! — крикнул Торамана. — Все кончено, и вы это знаете! Так что выбирайте. Служба со мной? Пиво, бабы и долгая жизнь?

Он вытащил меч и поднял его, словно осматривая лезвие.

— Или придется нам тут все запачкать?

* * *

Один из йетайцев на стене смотрел в другую сторону, в город.

— Командир идет, — сказал он почти лениво. — Долго же ублюдок собирался. С ним тысячи три, не меньше. Это те, что рядом. Остальные тащатся сзади.

Он не назвал командира по имени. Мало кто из йетайцев Каушамби его называл. Этот человек был для них пустым местом. Еще один из политических генералов, всплывший наверх в результате бесконечных интриг внутри династического клана малва. В последнее время — весьма смертоносных интриг.

Теперь он повернулся и посмотрел на командира своего взвода. То же сделали и все остальные йетайцы на стене поблизости.

Офицер потер лицо.

— Ах, дерьмо.

Его солдаты молча ждали.

— Ах, дерьмо, — повторил он. Затем опустил руку и сказал: — Пусть открывают ворота. С остальным разберется Торамана.

Не успел он договорить, как трое йетайцев уже ринулись в караульное помещение.

Мечи они держали наготове — на тот случай, если тупые крестьяне, управлявшие воротным механизмом, вздумают спорить.

Хотя это было маловероятно.

* * *

Увидев, что ворота начинают открываться, Торамана ухмыльнулся. Не вся слава достанется Шанге.

Он, конечно, не забыл взмахнуть мечом, салютуя йетайцам на стенах, когда вел своих людей в город. Все три тысячи, за исключением нескольких гонцов, посланных во весь опор, чтобы сообщить Дамодаре, что в стенах Каушамби теперь две бреши.

Йетайцы на стенах, в свою очередь, ответили на его приветствие подобающими возгласами.

— Да здравствует новый император! — проревел один из них.

Его товарищ ткнул его локтем.

— Да здравствует законный император! — поправился он.

— Смерть самозванцу Шандагупте! — подхватил его товарищ.

* * *

Когда Шандагупта увидел, как девочка вошла в императорский тронный зал, силой проложив себе путь мимо собравшихся придворных, он оборвал свою тираду на полуслове.

— Рани? — прошептал он.

Восьмилетняя девочка миновала придворных и стояла теперь перед троном.

Кровь отхлынула от его лица. Лица, которое казалось таким же пустым, как и то, что было перед ним. Глаза, что смотрели на него.

— Великая Госпожа Рани, — сказала девочка.

А затем ее голос изменился. Стал таким, каким не могла обладать ни одна девочка, ни одна женщина любого возраста.

— ТЕПЕРЬ ВЕЛИКАЯ ГОСПОЖА РАНИ. ТЫ БУДЕШЬ ПОВИНОВАТЬСЯ МНЕ, ШАНДАГУПТА.

Но все, что смог сделать император, — это закричать.

Каушамби

Первое, что увидел Рана Шанга, ворвавшись через ворота на площадь, был его сын. Раджив, с луком, но без доспехов, стоял перед сотней или около того солдат, выстроенных в ряды перед казармой у ворот.

Это был один из величайших моментов его жизни. Величайший, пожалуй, даже чем тот, когда он впервые держал на руках своего первенца.

Крошечным тогда был Раджив в огромных руках Шанги.

Он никогда не станет таким же большим, как Шанга. В этом Раджив пошел в мать. Но в тот миг казалось, что он ростом с самого Шангу, сидящего на своем огромном боевом коне.

— Мои солдаты, отец! — Раджив раскинул руки, в левой все еще сжимая лук, словно пытаясь укрыть воинов за своей спиной. — Мои солдаты! Верные и присягнувшие мне! Их нельзя трогать!

Шанга остановил коня в десяти ярдах от Раджива. Вокруг него кружилась небольшая группа его лейтенантов.

Он указал копьем вглубь города.

— К императорскому дворцу! Мне нужна голова Шандагупты! Я присоединюсь через мгновение!

Лейтенанты развернули коней и снова повели атаку. Сотни, и сотни, и сотни раджпутов следовали за ними. Сильно замедлившись, конечно, пока протискивались через ворота. Но тут же снова переходя в галоп.

Наконец, Шанга смог оторвать взгляд от лица сына и осмотреть солдат за его спиной.

Он чуть не рассмеялся. Если среди них и был хоть один, кто не дрожал, Шанга его не заметил.

* * *

Абхай точно дрожал. Никогда в жизни он не видел ничего более устрашающего, чем раджпутский царь на коне в нескольких ярдах от него.

Один только конь внушал ужас. На несколько ладоней выше любой лошади, которую когда-либо видел Абхай, закованный в собственный доспех, зверь, казалось, источал ярость глазами, а его огромные ноздри дышали гневом.

А царь на нем! Стальной шлем, стальная кольчуга и латы, копье со стальным наконечником — даже древко копья казалось стальным.

Не говоря уже о том, что оно было куда больше любого копья, которое Абхай смог бы с трудом удержать даже двумя руками. В огромной, закованной в латную рукавицу руке раджпутского царя оно казалось легким, как тростинка.

Царь еще и хмурился. Или на лице у него было какое-то другое страшное выражение.

И в довершение всего, у него было имя.

Рана Шанга. Каждый солдат в Индии слышал о Ране Шанге. Истории о нем не имели числа.

И каждая из них была правдой. Абхай ни на миг в этом не сомневался. Больше нет.

* * *

Шанга не то чтобы хмурился. Он просто, в своей суровой манере, пытался скрыть и огромную гордость, и огромное веселье.

Присягнули на верность его сыну, не больше не меньше! Самая жалкая свора гарнизонных войск, какую Шанга когда-либо видел!

Но в его мыслях не было презрения. Даже к солдатам, и уж точно не к Радживу.

Шанга прекрасно понимал, что здесь произошло. Сам бы он так не поступил. Но он понимал.

— Сын моей жены, тоже, — пробормотал он. — Моей великой и славной жены.

Движение привлекло его внимание. Повернув голову, он увидел Мангуста, выходящего из караульного помещения.

Он вложил копье в ножны и грациозно спешился. Затем зашагал к нему.

Подойдя ближе, он увидел, что Мангуст хмурится. Наполовину гнев, наполовину…

Смущение? Это казалось странным.

— Слушай, — прохрипел Мангуст. — Я старался изо всех сил. Не моя вина, что твой сын сумасшедший.

* * *

Абхай с изумлением увидел, как раджпутский царь — какой же он высокий! даже без коня! — расхохотался.

Еще больше он изумился, увидев, как тот преклонил колено перед чужеземным воином.

Преклонил колено и протянул свой меч, рукоятью вперед.

Слова, которые он произнес, были ясны Абхаю, стоявшему не так уж далеко. Но они были просто бессмысленны.

— Я навеки в долгу перед тобой, Валентин из Рима.

Римский воин по имени Валентин откашлялся.

— Да, ну, — сказал он.

— Назови услугу, и я ее исполню, — настаивал раджпутский царь.

— Да, ну, — повторил Валентин.

Людоед вышел из караульного помещения как раз вовремя, чтобы услышать этот разговор.

— Валентин, ты чертов идиот, — услышал Абхай его рычание. А потом, гораздо громче: — Так уж вышло, Рана Шанга, что есть одно маленькое одолжение, которое ты мог бы нам оказать. Семейное дело, можно сказать. Но позже! Позже! Впереди еще битва.

Шанга поднялся, вкладывая меч в ножны.

— Как скажешь. Одолжение за мной, каким бы оно ни было. А пока я доверяю тебе безопасность моей семьи.

— Ну, само собой, — сказал Валентин.

И тут же снова нахмурился. Раджив шагнул вперед и настоял, что пойдет с отцом.

К Абхаю вернулся страх — во всей своей силе. Он не хотел участвовать в битве. Ни в какой битве, нигде — и уж тем более в том великом, бурлящем хаосе, в который превратился Каушамби.

— Ты не в доспехах, Раджив, — мягко заметил отец. — И из оружия у тебя лишь лук да кинжал.

Раджив повернулся к Абхаю, который был человеком невысоким.

— Ты примерно моего роста. Дай мне свой доспех. И копье с мечом тоже.

Поспешно, с готовностью, в полном восторге Абхай исполнил приказ.

— Оставайся здесь — ты и все остальные, — тихо сказал ему Раджив. — Защищайте свои семьи, вот и все. В бою вы все равно… впрочем, ладно. И этого хватит. Просто берегите жен и детей. Особенно дочь. Э-э, то есть дочерей.

Шанга все еще колебался.

Он повернулся к Валентину.

— Он готов к этому? Ему всего тринадцать.

Хмуриться, казалось, было для римского солдата естественным состоянием.

— Ты имеешь в виду, если не считать, что он псих? Да, готов. По правде говоря, он, наверное, уже получше большинства твоих раджпутов. Уже сейчас.

Раджпутский царь, казалось, стал еще выше.

— Это говорит Мангуст?

— Ну да. Мангуст говорит. Какого черта. Я же его тренировал, нет?

* * *

Через несколько минут они ушли. Раджпутский царь и его сын — к императорскому дворцу. Людоед, оказавшийся еще одним римским солдатом, и тот, с узким лицом, который был почти таким же пугающим, ушли в другую сторону. К счастью, йетайцы отправились с ними.

Куда именно они пошли, Абхай не знал. Туда, где пряталась семья Шанги, предположил он.

Спрашивать он не собирался. Он не был сумасшедшим раджпутским принцем.

К счастью, Шанга оставил одного из своих воинов-раджпутов. Человека в летах, слишком опытного ветерана, чтобы искать великой славы в последней битве войны. Во всяком случае, той славы, которая перевесила бы риск не дожить до плодов победы.

В конце концов, кто-то должен был одолжить Радживу лошадь. Кто справится с этим лучше, чем седовласый старина?

Это был веселый малый. К великому облегчению Абхая и других гарнизонных солдат, он просто пропускал раджпутов, которые все шли и шли через ворота. Ни на миг не возникло и тени реальной угрозы.

Они все шли, и шли, и шли. Казалось, прошел час, а может и больше, прежде чем все они прошли. «Штурм ворот», когда солдат тысячи, а ворота не такие уж и широкие, оказался по большей части поэтическим выражением.

Это почему-то успокоило Абхая. Он не то чтобы очень любил поэзию. Но он любил ее куда больше, чем лошадей.

* * *

Торамана лично убил коменданта Каушамби в битве, разразившейся на узких улочках менее чем через две минуты после того, как он и его йетайцы начали проходить через северные ворота.

Он задался этой целью, намеренно выискивая его по шлему с плюмажем.

Идиотское позерство. Собственный шлем Тораманы был таким же утилитарным и лишенным украшений, как и у любого из его солдат.

Это не потребовало особых усилий. Комендант города вел гарнизонные войска, не видевшие битвы со времен Ранапура. Торамана и его йетайцы годами сражались с Велисарием и Рао.

Так тигр повстречал на улицах Каушамби дворнягу. Исход был предсказуем. Он был бы таким же, даже игнорируя численное превосходство. На этих узких улочках все равно могли сражаться одновременно лишь несколько сотен человек с каждой стороны.

Увидев, что Торамана приближается, прорубая себе путь через телохранителей, генерал малва попытался бежать.

Но не смог. Забитые улицы делали невозможным все, кроме той жестокой рубки в ближнем бою, в которой преуспевали йетайцы, а его люди — нет.

Как и их генерал. Первым ударом Торамана выбил у него оружие; вторым отрубил руку; третьим — голову.

* * *

— Сохраните голову, — приказал Торамана, после того как гарнизонные войска были разбиты.

Его лейтенант поднял ее за волосы, все еще истекающую кровью.

— Зачем? — скептически спросил он. Йетайцы Тораманы, следуя примеру своего командира, не слишком жаловали воинский устав. — Уже разводишься и снова женишься?

Торамана рассмеялся.

— Она мне нужна не больше чем на день. Ровно на столько, чтобы эти проклятые раджпуты не присвоили себе всю славу.

Лейтенант понимающе кивнул.

— А-а. Хорошая мысль.

* * *

Даже с неполными данными в своем распоряжении, даже действуя через все еще непривычную оболочку девочки, слишком юной для этой цели, — Линк знал, что делать.

Он все еще не знал точной природы катастрофы, постигшей его, пока он пребывал в оболочке по имени Сати. Как всегда, воспоминания Линка простирались лишь до последнего единения Сати с машинами в подвалах.

Это не имело особого значения.

Очевидно, Велисарий. Как и раньше.

Великий план новых богов лежал в руинах. Индия теперь была потеряна. Будь Линк во взрослой оболочке, он мог бы попытаться сплотить городских солдат. Но запертый в теле девочки, с императором, который никогда не отличался компетентностью, а теперь был наполовину истеричен, такая попытка была бы безнадежной.

Да, силы Дамодары все еще уступали в численности гарнизону Каушамби. Линк знал это с вероятностью в девяносто три процента, несмотря на лепет паникующих придворных и офицеров.

Но и это не имело значения. Моральный дух и сплоченность противоборствующих сторон были несопоставимы. Армия Дамодары поймала ветер в свои паруса, прорвав городские стены. Хуже того, у нее были командиры, которые знали, как использовать этот ветер, начиная с самого Дамодары.

Единственная по-настоящему закаленная армия, которая была у Линка, находилась в Пенджабе. Огромная армия, но с тем же успехом она могла бы находиться на луне. Эта армия была парализована Велисарием, она была слишком далеко, чтобы Линк мог ею управлять, и ни один из гарнизонов в городах Гангской равнины не мог служить точкой сбора. Не после падения Каушамби, которое, несомненно, произойдет к ночи.

Все, что оставалось — все, что могло остаться, — это спасти то, что можно, и начать заново.

Начать с самого начала, все сначала. Даже хуже, на самом деле. Линк потеряет машины в императорских подвалах. Без этих машин он не сможет переселиться, когда его нынешняя оболочка умрет или станет слишком старой или больной, чтобы быть полезной. Линк умрет вместе с ней.

Возможно, это была даже удача, что оболочке было всего восемь лет.

Не то чтобы Линк действительно мыслил такими категориями, как «судьба» или «удача». И все же, это был странный поворот в вероятностях. Потребуется по меньшей мере полвека, чтобы Линк воссоздал эти машины, даже после того, как он доберется до кхмерских земель.

Во-первых, эта работа не могла быть выполнена там. В этом мире только у римлян и китайцев были для этого технические возможности, при условии, что Линк будет руководить рабами-ремесленниками.

К счастью, новые боги предусмотрели и такой маловероятный исход. Линк хранил в своем разуме чертежи гораздо более грубых машин, которые все же могли выполнять ту же основную задачу.

Полвека, по меньшей мере. Оставалось надеяться, что оболочка окажется долговечной. Обычно они таковыми не были, просто потому что Линк не прилагал усилий, чтобы поддерживать их жизнь, если это было хоть сколько-нибудь неудобно. Но он знал, как это сделать, если захочет, при условии, что генетический материал не был безнадежен. Режим был очень строгим, но — очевидно — это не представляло никакой проблемы. Еда ничего не значила для Линка, а время, потраченное на бессмысленные упражнения, все равно можно было использовать для вычислений.

— Куда мы идем? — прошептал Шандагупта. Его голос все еще был хриплым от недавних криков.

— МОЛЧАТЬ, ИЛИ ТЫ УМРЕШЬ.

Угроза не была пустой. Тело восьмилетней девочки не смогло бы одолеть Шандагупту, каким бы пухлым и немощным он ни был. Но Линк сохранил своих особых убийц, приказав им перед этим убить всех женщин в подвалах. Любой из убийц — не говоря уже о всех троих — мог мгновенно прикончить Шандагупту.

Специально обученные женщины пригодились бы позже. Но они просто не были натренированы и физически не подготовлены после многих лет жизни в подвалах к тяготам предстоящего пути. И Линк не мог позволить себе оставить их в живых. Под пытками они могли бы слишком много рассказать о своем происхождении.

Выдержит ли Шандагупта такие тяготы, было сомнительно. Оболочка Линка была достаточно мала, чтобы убийцы при необходимости могли нести ее на руках. Шандагупту — нет, даже когда он, несомненно, потеряет свой жир. Линк не мог позволить себе изнурять своих убийц.

Как бы то ни было, Линк и так едва не приказал убить императора. Вероятности балансировали на острие ножа. С одной стороны, Шандагупта был очевидной помехой в ближайшем будущем. С другой…

Подсчитать было трудно. Слишком много переменных. Но их было достаточно, чтобы понять: при многих обстоятельствах иметь под рукой законного императора Индии может оказаться полезным.

Неважно. В конце концов, Линк всегда мог приказать убить Шандагупту позже.

Туннель, по которому они шли, был плохо освещен. Шандагупта снова споткнулся и упал.

Потрясение вырвало это существо из оцепенения страха.

— Куда мы идем? И что будет с моей женой и детьми?

Линк решил, что ответить будет продуктивнее, чем снова угрожать.

— Мы идем в кхмерские земли. Я подготовил этот путь к отступлению десятилетия назад. Твоя жена и дочери не имеют значения, поскольку они не входят в линию престолонаследия. Твой единственный сын — тоже. К концу дня он либо отречется от своего наследия и публично признает подделки Дамодары истиной, либо будет мертв.

Шандагупту простонал.

— ЕСЛИ ОН ЗАГОВОРИТ СНОВА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ, — проинструктировал Линк убийц, — ИЗБЕЙТЕ ЕГО.

— Насколько сильно, Госпожа?

— НЕ ПОВРЕДИТЕ ЕМУ НОГИ. МОЗГ ТОЖЕ, КАКОЙ УЖ ЕСТЬ. ГЛАВНОЕ, ЧТОБЫ МОГ ИДТИ.

* * *

Дамодара вошел во дворец на закате. В городе еще кое-где шли бои, но уже не так много.

Все было кончено. Его великая авантюра удалась.

— Сын Шандагупты говорит, что согласится с… э-э… новыми документами, — сказал Нарсес.

Дамодара обдумал это.

— Недостаточно хорошо. Он должен еще и поклясться, что он бастард. Его настоящий отец был… да кто угодно. Выбери одного из придворных, чьи головы украшают стены снаружи. Кого-нибудь, кто известен своей мерзостью не меньше, чем некомпетентностью.

Нарсес усмехнулся.

— С такими-то данными, трудно выбрать.

— Не затягивай. — Губы Дамодары скривились в подобии усмешки, возможно, не такой ядовитой, но не менее презрительной. — Я хочу, чтобы к завтрашнему полудню эти головы убрали со стен и захоронили или сожгли. А тела с кольев — к середине утра. Что за вонь!

— Да, Ваше Величество.

— Моя жена? Дети?

— Они будут здесь в течение часа. Все целы и невредимы.

Дамодара кивнул.

— Проследи, чтобы тот конюх был вознагражден. Щедро. И вдобавок сделан новым главным конюшим.

— Да, Ваше Величество. А как насчет…

— Двух римских солдат? — Дамодара с удивлением покачал головой. — Какая награда будет достойной за такую службу?

На лице Нарсеса снова появилась усмешка.

— О, они что-нибудь придумают.

* * *

— Кто-то идет, — тихо сказал один из членов отряда убийц. Так же тихо, как позволил траве сомкнуться, скрывая их позицию у дороги, ведущей к Бенгальскому заливу.

— Кто?

— Не знаю. Но судя по одежде, кто-то важный, хоть и пеший. С ним девчонка и эти странные маленькие желтые убийцы, которых держат при себе ведьмы.

Капитан нахмурился. Он, конечно, понял, о ком идет речь, хоть ни один из обычных отрядов убийц малва и не имел особых контактов с ведьмами и их свитой. Но на кхмерских ассасинов они всегда обращали внимание. Так сказать, приглядывали за конкурентами.

— Какого черта… Дай-ка посмотреть.

Он змеей прополз на вершину холма и осторожно раздвинул траву.

— Это император, — прошипел он.

— Ты уверен? — спросил его лейтенант.

— Иди посмотри сам, если не веришь.

Лейтенант так и сделал. Как и капитан, хоть и не трое других убийц, он однажды был представлен императору. На расстоянии, конечно, и в составе небольшой толпы. Но такое запоминается.

— Будь я проклят, если ты не прав. Но что бы он тут делал… А. Глупый вопрос.

Капитан сардонически улыбнулся.

— Похоже, мы знаем, кто победил в осаде.

Он глубоко вздохнул и выдохнул.

— Что ж, слава всем богам, какие есть. После одиннадцати тысяч миль впустую и я не хочу даже думать скольких потраченных часов, у нас наконец-то появилось дело.

* * *

К счастью, они всю дорогу тащили с собой свою маленькую бомбарду. Несмотря на свой крошечный рост, кхмерские убийцы были смертоносны. Но залп картечи смел их так чисто, как только можно было пожелать. Единственному выжившему, без сознания и тяжело раненому, перерезали горло через несколько секунд.

Они не собирались задевать императора или девочку, но группа шла плотно, а картечь сама по себе идет вразлет.

Девочка пострадала не слишком сильно. Всего одна пуля в левую руку. Может, руки она и лишится, но могло быть и хуже.

А вот шансов выжить у Шандагупты не было.

— Ранен в живот, — хмыкнул лейтенант. — Он будет умирать в муках несколько дней. Дамодаре это может понравиться.

Капитан покачал головой.

— По слухам, он не такой, да и нам, в общем-то, нужна только голова. Или ты хочешь тащить этого жирного ублюдка?

Лейтенант посмотрел на далекие стены Каушамби. Спускалась ночь, но он все еще слышал звуки редких стычек.

— Ну… тут всего несколько миль. Но после одиннадцати тысяч я не в настроении прилагать лишние усилия. — Он опустился на колени и несколькими мастерскими движениями отделил императорскую голову.

Девочка все еще вопила на них, как и с самого начала нападения. Очень странный звук для такой маленькой особы. Словно ее голос исходил из огромной, гулкой грудной клетки.

Убийцы сознательно и намеренно блокировали в своем сознании сами слова. С ведьмами нужно быть осторожным. А она, очевидно, была одной из них, несмотря на юность. По крайней мере, ведьмой-ученицей.

Капитан ударил ее по голове навершием кинжала. Осторожно, ровно настолько, чтобы оглушить тварь.

Никогда не знаешь, как оно обернется с ведьмами и императорской династией, к которой, в конце концов, принадлежал и Дамодара. Награда могла быть больше, если она останется жива.

Впрочем, «жива» — этого было достаточно.

— Меня тошнит от этого визга, — сказал капитан. — И глаза у нее жуткие. Заткните ей рот и завяжите глаза, пока не очнулась.

* * *

Они решили подождать до следующего дня, прежде чем войти в город за своей наградой. К тому времени бои должны были закончиться.

Однако вскоре капитан уже жалел об этом решении. Все они теперь были много повидавшими путешественниками, и, увы, лейтенант любил читать.

— Знаешь, — сказал он, — рассказывают, что когда некие персы преподнесли Александру Македонскому тело Дария, он приказал казнить их всех. За цареубийство, хотя сам же охотился за бывшим императором.

Про себя капитан проклял всех начитанных людей. Затем, поскольку поддержание боевого духа было его обязанностью, указал на очевидное.

— Не глупи. Александр Македонский был маньяком. А Дамодара, все говорят, человек здравомыслящий и практичный.

* * *

Лорд Самудра узнал, что война окончена, той же ночью из радиосообщения, отправленного из Каушамби.

ЛОЖНЫЙ ИМПЕРАТОР НИЗЛОЖЕН ТЧК ИСТИННЫЙ ИМПЕРАТОР ДАМОДАРА НА ТРОНЕ В КАУШАМБИ ТЧК БУДЕТЕ ПОВИНОВАТЬСЯ ЕМУ ЛОРД САМУДРА ТЧК ВОЙНА ОКОНЧЕНА ТЧК УСТАНОВИТЕ СВЯЗЬ С МАВРИКИЕМ ФРАКИЙСКИМ ДЛЯ ПЕРЕГОВОРОВ О ПРЕКРАЩЕНИИ ОГНЯ С РИМСКОЙ И ПЕРСИДСКОЙ АРМИЯМИ В ПЕНДЖАБЕ ТЧК

— Что вы собираетесь делать? — спросил один из его адъютантов.

Самудра уронил донесение на стол в бункере.

— А ты как думаешь? Я сделаю в точности то, что мне приказано. Римляне получили то же сообщение. Теперь они превосходят нас числом. Вместе с персами против нас стоит что-то около двухсот тысяч человек.

— И мы каждый день теряем солдат пачками, — мрачно добавил другой адъютант. — От дезертирства не меньше, чем от болезней.

Некоторое время царила тишина. Затем Самудра сказал:

— Хотите знать правду? Я довольно хорошо знаю Дамодару. Мы все-таки кузены. Он раз в десять способнее Шандагупты и, что лучше всего, у него ровный характер.

И снова воцарилась тишина, которую наконец нарушил один из адъютантов.

— Что ж, да здравствует новый император.

— Идиот, — бесцветно произнес Самудра. — Да здравствует истинный император. В конце концов, величайшая армия империи малва не подчиняется мятежникам.

* * *

Прошло несколько дней, прежде чем Велисарий узнал, что война окончена. Весть ему принес особый гонец, посланный Дамодарой.

Разумеется, раджпутский всадник. Он был исключительно горд — и по праву, — что проделал этот путь так быстро, не загнав ни одной лошади.

— Значит, вот и все, — сказал Велисарий, поднимаясь с корточек напротив Кунгаса.

Они вышли из хижины и оглядели армию малва, запертую ими на Ганге.

Боев почти не было, а последние четыре дня и вовсе стояла тишина.

— Думаю, ты был прав, — сказал Кунгас. — Сука и вправду покончила с собой, несколько дней назад.

— Вероятнее всего. Скоро узнаем. Этой армии грозит голод, причем очень скоро. Последних лошадей они забили два дня назад.

— Я пошлю к ним парламентера. Как только они получат известия, то сдадутся.

Кушанский царь взглянул на Велисария.

— Знаешь, не думаю, что я когда-либо видел на твоем лице столь кривую ухмылку. Что тебя так забавляет?

— Мне же нужно репутацию поддерживать. Ты ведь понимаешь, да, что в те дни, когда была выиграна решающая битва величайшей войны в истории, Велисарий только и делал, что пил паршивое вино и играл в кости?

Кунгас хмыкнул.

— Ты еще и проиграл. К этому моменту ты должен мне уже небольшой сундук золота.

— Не такой уж и небольшой, на самом-то деле.

Но Кунгас уже не смеялся. Ему в голову пришла другая мысль, от которой его общеизвестно непроницаемое лицо скривилось в гримасе.

— Ох. Ты же теперь никогда не перестанешь этим кичиться, верно?

* * *

Когда Маврикий услышал эту новость, она повергла его в скверное настроение на целый день.

Настроение Калоподия было ненамного лучше.

— И как, во имя Господа, мне прикажете описывать это в своей истории? Знаете ли, классическими аллюзиями всего не исправишь. Грамматика и риторика рушатся под натиском такой грубой реальности.

— Да какая к черту разница? — прорычал Маврикий. — Думаешь, у тебя проблемы? Я-то еще в добром здравии, и я всего на двадцать лет старше этого ублюдка. Годами, годами мне придется слушать его хвастовство.

— Вообще-то он не хвастлив, — заметил Калоподий.

— Обычно нет. Но с таким-то делом? Ха! Вот увидишь, юноша. Годами, годами и годами.

Каушамби

Ущерб, нанесенный Каушамби в ходе боев, был минимальным, учитывая исполинские размеры города. Велисарий не раз видел разрушения куда страшнее. Силы Дамодары смогли пробить стены в двух местах, не понеся при этом тяжелых потерь, потому что ворота им открыли изнутри. В результате ни один из трех факторов, которые поодиночке или в совокупности обычно приводят к ужасающим грабежам, не сработал.

Во-первых, войска, хлынувшие в город, оставались под контролем своих офицеров, поскольку сами офицеры не понесли больших потерь и вели их через ворота.

Во-вторых, солдаты не пылали жаждой мести к тем, кто — зачастую с чудовищной жестокостью, самым омерзительным оружием — кромсал их товарищей, пока они еще сражались за стенами.

Поэтому тот стихийный солдатский бунт, которым по сути и являются большинство «грабежей», так и не случился. Если не считать, по крайней мере, нескольких единичных инцидентов — неизменно связанных с выпивкой, — которые офицеры Дамодары немедля пресекли.

И, в-третьих, конечно — ведь не все грабежи стихийны, — командующий победоносной осадной армией не отдавал приказа о разграблении после захвата города.

Шандагупта, разумеется, отдал бы такой приказ. Но теперь правил Дамодара, а не Шандагупта, и он был человеком совсем иного склада. Единственное, что осталось от Шандагупты, — это его голова, насаженная на пику у входа в императорский дворец.

Это была единственная голова. Дамодара приказал убрать все остальные трупы и головы.

Спешившись, Велисарий на мгновение задержался, чтобы полюбоваться зрелищем.

А все-таки жаль, — мысленно обратился он к Эйду. — Агафий клялся, что однажды увидит Шандагупту мертвым в пыли. Боюсь, теперь у него мало шансов.

В сезон гарам? Ни единого. Разве что его устроит вид черепа. Он уже смердит.

Эйд, конечно, улавливал смрад через собственные ноздри Велисария. Как и много раз до этого, Велисарий задался вопросом, как кристалл воспринимает мир сам по себе. Он знал, что тот может, хотя способ оставался загадкой. Эйд и другие кристаллические существа не обладали ни одним из чувств, присущих протоплазменной ветви человеческой семьи.

Но какими бы ни были эти методы, Эйд не пользовался ими уже много лет. Он сказал Велисарию, что ему гораздо проще работать, если он ограничивается восприятием мира только через чувства Велисария.

Из входа во дворец появился придворный — нет, целая стайка, — и поспешил вниз по широкой каменной лестнице, у подножия которой стоял Велисарий.

— Генерал Велисарий! — произнес один из них. — Император ожидает вас!

Ему удалось произнести это так, будто Дамодара оказывал римскому генералу огромную — нет, божественную — милость. Что было, по правде говоря, смехотворно, поскольку тот же раджпутский гонец, что принес весть о триумфе Дамодары, доставил и личное послание от нового императора малва с просьбой к Велисарию немедленно прибыть в Каушамби, чтобы «разобраться с одним деликатным и срочным делом». Тон послания был если не умоляющим, то уж точно не повелительным или снисходительным.

«Придворные, — саркастически подумал Велисарий, передавая поводья своего коня одному из раджпутов, сопровождавших его в Каушамби. — Как бы ни разнились обычаи людей в разных землях, придворные, по-моему, везде одинаковы».

Обычно Эйд ответил бы какой-нибудь своей остротой. Но кристалл казался странно притихшим. Он почти ничего не говорил с тех пор, как они въехали в город.

Велисарий счел это странным. Если посмотреть с определенной стороны — да почти с любой, — этот окончательный триумф принадлежал Эйду больше, чем Велисарию, Дамодаре или кому-либо еще. Но он не стал допытываться. За те годы, что они с Эйдом, по сути, делили один разум, оба научились уважать внутренний мир другого.

* * *

Императорский дворец малва был самым большим в мире. Насколько Велисарий знал, во всяком случае. Возможно, что-то подобное существовало в одном из многих китайских царств, борющихся за власть. «Самым большим», по крайней мере, в смысле единого здания. Римский императорский комплекс в Константинополе занимал большую площадь, но значительную ее часть составляли сады и открытые галереи.

Он бывал во дворце и раньше, несколько раз, когда приезжал в Индию много лет назад в качестве, по сути, шпиона. С помощью идеальной памяти Эйда Велисарий знал дорогу в императорский тронный зал. Он мог бы дойти туда сам, без помощи придворных.

Хотя, возможно, и нет. Вскоре придворные повели его по коридору, в котором он никогда не был. Старая, въевшаяся привычка заставила его проверить спату в ножнах, убедиться, что она ходит свободно и легко выйдет.

Хоть движение и было едва заметным, он даже не пытался его скрыть. Придворные раздражали его настолько, что у него не было ни малейшего желания им подыгрывать. В конце концов, император Дамодара пригласил к себе генерала Велисария. Генералы носят мечи. Хорошие генералы с боевым опытом носят острые мечи и следят, чтобы те не застревали в ножнах.

Один из придворных, заметивший это, показался сообразительнее остальных. Или, по крайней мере, не страдал от обычного идиотизма придворной ментальности, чья главная черта — мнить себя источником власти.

— Император ждет вас не в тронном зале, генерал, — тихо объяснил он. — Он ожидает вас в… хм…

Враждебные взгляды других придворных заставили его запнуться.

— Куда-то еще, — закончил он неуверенно.

Эйд заговорил впервые с тех пор, как они вошли во дворец.

Он нашел логово. Логово Линка. Мы идем туда.

Велисарий кивнул. И снова убедился, что спата ходит свободно. А что сам Линк?

В послании Дамодары на этот счет ничего не говорилось.

Не знаю. Думаю, Линк тоже у него. Иначе его послание было бы… другим.

Велисарий задумался. Да, ты прав. Он бы не назвал это дело «деликатным» наряду со «срочным».

Но теперь они входили в какой-то зал, и догадкам пришел конец. Дамодара ждал их там, вместе с Раной Шангой и крупным офицером-йетайцем, которого Велисарий никогда раньше не встречал. Теперь уже знаменитый Торамана, предположил он.

Однако его взгляд немедленно привлекли двое других, стоявших в стороне, которые в тот момент значили для Велисария гораздо больше.

— Рад, что вы выжили, — сказал он. — Я беспокоился, что не выживете, когда отправлял вас.

Огромные плечи Анастасия двинулись в подобии пожатия.

— На самом деле, все было не так уж плохо, генерал. Для начала, нам не нужно было защищать вас. Миндус и Аната были похуже — не говоря уже о битве на перевале.

Валентин хищно усмехнулся.

— Куда хуже, — подхватил он, проведя пальцами по своим жестким черным волосам. На мгновение стал виден длинный шрам — тот, что оставил ему Шанга в их знаменитом поединке. — Впрочем, мы попросим вас об этом помнить, когда придет время считать нашу пенсию.

Даже когда ждет император, Велисарий сначала разберется с этим.

— Просто скажите, чего вы хотите. Если смогу, я это сделаю. Вы двое давно уже вышли из категории «простых солдат».

Высокий раджпутский царь, стоявший в нескольких футах, фыркнул.

— Истинная правда! — Он окинул двух катафрактов взглядом, который Велисарий не смог до конца расшифровать. В нем было явное глубокое уважение, но и что-то еще. Не насмешка, нет, но какая-то забава.

Впервые за этот день в голосе Эйда прозвучали нотки его обычного добродушия. Я все еще не понимаю, как такой умный человек, как ты, может быть таким болваном в некоторых вещах.

Что ты имеешь в виду?

Ты ведь и с Агафием не понял, что он делает, пока тебя носом не ткнули. Я-то сразу догадался. Но напомню, что здесь ждет император, а империя малва, вероятно, все еще самая могущественная в мире. И уж точно станет таковой через несколько лет, как только Дамодара освоится. Лучше оставаться с ним в хороших отношениях.

Это был хороший совет. Велисарий повернулся к Дамодаре и поклонился.

— Вы звали меня, Ваше Величество. Чем могу служить?

Быстрая улыбка промелькнула на лице Дамодары.

— Что ж, начиная с завтрашнего дня, вы можете служить нам всем своим здравомыслием. Нам предстоит заключить сложное мирное соглашение, знаете ли. И мы уже спорим, где проводить конференцию. К счастью, пока что это в основном споры по радио и телеграфу.

Император малва поднял руку.

— Но это все завтра. Сегодня перед нами другое решение. Вероятно, более важное. И я не думаю, что кто-то, кроме вас, может его принять.

Велисарий глубоко вздохнул.

— Вы нашли Линка. И его логово.

— Первое — да. Второе… — Дамодара пожал плечами. — «Нашел» — едва ли подходящее слово. Я и так знал, где оно. Всех членов династического клана — по крайней мере, мальчиков — водят туда хотя бы раз. Я был там несколько раз.

— Отведите меня туда, — сказал Велисарий. Вернее, приказал.

* * *

Велисарий ровным счетом ничего не понял в машинах, заполнявших зал глубоко под дворцом. Проблема была не столько в том, что в своей сверкающей пустоте они казались скорее волшебными артефактами, чем тем, что он считал «машинами». Проблема была в том, что он знал: ему никогда не понять, что они делают и как работают.

Я тоже их не понимаю, на самом деле. Не думаю, что даже Великие понимают, кроме как в общих чертах. Новые боги развили кибернетику далеко за пределы любой другой ветви человечества. Великие пошли иным путем. Тем, что привел к нам, кристаллам. И хотя у нас есть некоторые общие черты с компьютерами, в остальном мы очень разные.

Как они смогли протащить все это сюда, сквозь время, когда все, что смогли Великие, — и то с трудом, — это послать тебя как полусознательное существо? — Он виновато добавил: — Когда ты только прибыл, я имею в виду. Сейчас ты едва ли «полусознательный».

Во-первых, Великие не так безжалостны. Затраты энергии, необходимые для отправки этих машин в прошлое, уничтожили родную планету новых богов. Вместе с большей частью их народа. Точнее, подвида. Выживших было немного.

Уловив вопрос, прежде чем Велисарий успел его задать, Эйд добавил: Да, они знали, что так будет. По крайней мере, те, кто это устроил. Большинство их народа, те, кто был уничтожен, не знали. Даже у новых богов есть фракции. Та фракция, что сделала это, — которая и есть все, что от них осталось, — они…

Фанатики, — подсказал Велисарий. — Фанатизм, доведенный до крайностей, каких и ожидаешь от «сверхлюдей». Я понимаю.

Но теперь пришло время забыть о машинах. Дамодара привел Велисария сюда не для того, чтобы разбираться с ними. По крайней мере, не в первую очередь.

Он повернулся и изучил маленькую женскую фигурку, прикованную к стулу. Он мало что мог разглядеть, так как на ее голове был капюшон.

Не смотри, — сказал Эйд.

Нет. Я должен.

Три шага, и он был рядом; быстрое движение руки, и капюшон был снят.

Это было лицо маленькой девочки, лет семи или восьми. Все, кроме глаз, что смотрели на него снизу вверх. Они не принадлежали ни одному человеческому существу. Их карий цвет не имел значения. Пустота внутри перекрывала все.

У девочки был и кляп во рту.

Не слушай его.

Нет. Я должен.

Снять кляп оказалось сложнее. Узел, державший его, был очень тугим. Пока он возился с ним, он слышал, как за его спиной люди затаили дыхание.

Как всегда, способность Эйда усиливать чувства Велисария оказалась кстати. В комнате было еще пятеро мужчин, и четверо из них не дышали. Пятый дышал так же, как и всегда.

Велисарий знал, что так и будет. Не будь этого человека здесь, он, возможно, никогда бы не осмелился на это. Велисарий, вероятно, был полководцем не хуже Александра Македонского, но он никогда не мыслил, как Александр. Он был тем, кто он есть, благодаря людям, которых умел вести за собой и на которых мог положиться, а не потому, что считал себя сыном Зевса.

Кляп поддался.

— СЛУШАЙ МЕНЯ, ВЕЛИСАРИЙ. ЕЩЕ ЕСТЬ ВРЕМЯ…

Он быстро вернул кляп на место.

— Заткнись, чудовище. Мне просто нужно было услышать этот голос. Чтобы быть уверенным.

Он отступил на шаг и вытащил спату. Веди меня, Эйд.

Нашли ли еще каких-нибудь девочек?

Он передал вопрос. Дамодара ответил:

— Одну. Ей не больше двух лет. Думаю, она дочь одного из провинциальных наместников. Я держу ее в комнате наверху. Я тоже не знал, что с ней делать.

Сначала уничтожь машины. Без них Линк заперт в этом теле, что сидит перед тобой. Маленькая девочка наверху будет… вероятно, не совсем обычным ребенком. Но безобидным.

И снова Эйд предвосхитил следующий вопрос:

Это просто машины, Велисарий. В конечном счете, они ничем не отличаются от простого гончарного круга. В некотором смысле, они даже более хрупкие. Анастасий и большой молот прекрасно справятся.

Это потребовало задержки, чтобы принести кувалду. Но в конце концов кувалду принесли, и Анастасий принялся за работу.

Со всей яростью, как говорится, и здесь это было не просто выражение. Даже в битве в тесных каютах Великой Госпожи Холи Велисарий не видел, чтобы Анастасий размахивал булавой с такой неистовой силой.

Через три минуты все было кончено, и Анастасий отступил.

Все это время Линк просто наблюдал. На лице девочки не было ни единого выражения. Глаза не сузились и не расширились. Не было ни хмурого взгляда, ни сжатых челюстей.

Ничего.

Это просто калькулятор, Велисарий. Даже сейчас, когда вероятности, в рамках которых он движется, составляют ничтожную долю процента, он все еще считает. Он никогда не перестанет считать. Он не может. Он…

Последовал кристаллический эквивалент глубокого вздоха.

Он действительно, действительно не человек. Даже не так, как мы, кристаллы, или Великие. Он сам — просто машина. Запрограммированная чудовищами делать то, что она делает, и может делать только это.

Да, я понимаю. Велисарий шагнул вперед, оказавшись в шаге от прикованной к стулу девочки. Его хватка на спате была крепкой, гораздо крепче, чем в настоящем бою.

Будет ли…

Да. Уничтожь тело девочки, и ты уничтожишь Линка. Он не «умрет» в точном смысле, ибо никогда и не был жив. Но он исчезнет. Перестанет существовать.

И все же он колебался. Что бы он ни знал, его чувства не могли отрешиться от облика этого чудовища.

Да, Велисарий убивал маленьких девочек. Много раз, на самом деле. Совсем недавно, его тактика выжженной земли в кампании на Ганге обрекла на смерть многих. Дамодара согласился как можно скорее отправить спасательные экспедиции. Но в неизбежном хаосе, сопутствующем успешному восстанию, ни одна экспедиция не могла прибыть вовремя, чтобы спасти всех.

Десятки семи- и восьмилетних девочек, точно таких же, как эта, — скорее всего, сотни, а может, и тысячи, — скоро умрут. Некоторые уже были мертвы. И на надгробии каждой из них по праву можно было бы высечь слова: «Убита Велисарием».

И все же он не делал этого лично. И пусть на философском уровне эта разница была бессмысленна, человек держит и разит спатой не с помощью философии. Он использует мышцы, нервы и кровь, сформированные и вылепленные эмоциями с самого рождения.

Не глупи, — тихо сказал Эйд. — Ты знаешь ответ. Зачем гордиться в конце, если никогда не гордился раньше?

Он был прав, конечно. Велисарий отступил.

— Валентин. Последняя услуга, если не откажешь.

— Конечно, генерал.

Катафракт шагнул вперед, его спата сверкнула, и все было кончено. Брызги крови на разбитых машинах и маленькая голова, откатившаяся в угол. Кляп так и не слетел — так чисто и экономно, так скупо все было сделано.

— Спасибо.

— К вашим услугам.

Велисарий повернулся к Дамодаре, чьи плечи, казалось, поникли от облегчения.

— А теперь, император…

Сделай это позже, Велисарий. Пожалуйста. Я хочу выйти на улицу.

Велисарий на мгновение заколебался. Были нужды политики, но…

Это был великий триумф Эйда, а не Дамодары.

Конечно, если хочешь. Я понимаю, что этот зал тебя угнетает.

Дело не в этом. Теперь это просто подвал. Эта кровь — просто кровь. Эта отрубленная голова — лишь одна из многих, что я видел. Но я все равно не хочу, чтобы это было…

Он замолчал. Затем: Я не хочу уходить отсюда. Я хочу видеть небо над Индией, когда это случится.

Великий, ужасный страх сжал сердце Велисария.

О чем ты говоришь?

И снова тот кристаллический вздох. Все эти годы я был рад, что ты так и не понял. Я боялся, что ты поймешь, и это лишь причинит тебе боль, ведь ты все равно ничего не смог бы сделать. Но время пришло.

Тихо, мягко: В тот миг, когда Линк был уничтожен, будущее изменилось. Не во всем, и… это слишком сложно объяснить, а у меня осталось мало времени… люди, что живут там сейчас, не будут уничтожены. Время — как текущая река, и если сместить берега, она, скорее всего, все равно впадет в ту же дельту. Но я живу здесь и сейчас, а не там и тогда, и временная линия, что создала меня — потребность во мне, — исчезла. Исчезнет, по крайней мере, очень скоро.

— Ты умираешь? — Сам не заметив, как это сделал, Велисарий выкрикнул эти слова вслух. Затем отчаянно зашарил под туникой, пытаясь достать мешочек с кристаллом.

Это скорее похоже на то, что я просто становлюсь невозможным. Но, полагаю, в конечном счете, в этом и есть вся смерть. Та точка, в которой почти бесконечно сложное взаимодействие природных сил, которое мы называем «жизнью», просто становится слишком невероятным, чтобы продолжаться.

— Он умирает, — выдавил из себя Велисарий. Он наконец вытащил мешочек и высыпал кристалл на ладонь.

Эйд выглядел…

Как всегда. Сверкающий, переливающийся. Прекрасный.

Пожалуйста, Велисарий. Я хочу видеть небо над Индией.

Он взлетел по лестнице, перескакивая через три ступеньки. Даже не думая об императоре, которого оставил позади с открытым ртом.

Каушамби

В коридорах дворца Велисарий сбил с ног двух придворных и скатил еще одного на полпути по лестнице, ведущей к главному входу, прежде чем наконец добрался до залитой солнцем площади перед дворцом. Позже он ничего из этого не помнил. Помнил лишь всепоглощающую, отчаянную надежду, что если вынести кристалл на яркий дневной свет, это хоть что-то изменит.

Глупая надежда, на самом деле, для человека, который был кем угодно, но не глупцом. Словно лучи света и летний зной могли изменить природу пространства и времени.

Сядь, а? — сказал Эйд. — Ты задыхаешься.

Велисарий и впрямь тяжело дышал. Запыхавшийся и полуизможденный. Даже для еще молодого человека в прекрасной физической форме этот долгий забег по лестницам из глубоких подвалов дался нелегко.

Он почти рухнул на одну из широких каменных скамей, обрамлявших площадь перед дворцом. И тупо уставился в синее небо.

Почему? — спросил он и заплакал. — Ты ведь знал все это время, не так ли? Почему ты мне не сказал?

На самом деле, вначале я не знал. Если помнишь, я тогда вообще мало что знал. Но да, я понял в течение первого года. Сначала потому, что это было очевидно. А потом потому, что я вспомнил.

Велисарий опустил голову и зажал пальцами глаза. Вспомнил что?

Мой последний разговор с Великими. Прямо перед тем, как они послали меня сюда. Ну, «послали» — не совсем точное слово. Как и «меня», впрочем. Я не был по-настоящему мной, когда уходил, и меня не столько послали сюда, сколько они сделали возможным…

Он на мгновение умолк. Это очень трудно объяснить, Велисарий. То, что существовало тогда — в будущем, — ты бы не узнал как «Эйда». Я возник здесь, со временем, где до этого были лишь ограненные кристаллы. То, что было послано сюда, не было «мной», которого никогда не существовало, а скорее… сгустком граней. Пакет потенциала, если хочешь, а не реальная личность.

Виновато: Я знаю, для тебя это звучит бессмысленно. Но это правда. Великие сказали мне, что я изменюсь, и они были правы.

Все еще зажимая глаза, Велисарий покачал головой. Эти ублюдки. Они послали тебя сюда умирать, вот что они сделали.

Да, в каком-то смысле. Но все не так просто. Если бы я не умер — не вызвался добровольцем, — мой народ не жил бы.

В гневе Велисарий опустил руку и хлопнул себя по бедру.

— Чушь! — крикнул он вслух. Не говори мне, что они не могли справиться с этими так называемыми «новыми богами» сами, без этого.

Да, но…

Сверкающий образ кристалла в сознании Велисария, казалось, на миг замер. Затем, с явным облегчением, Эйд сказал: Они идут. Я надеялся, что они придут. Я позволю им объяснить.

Во второй раз в жизни Велисарий почувствовал, как его уносит в небеса, словно порывом гигантского ветра.

* * *

Как и прежде, он обнаружил себя висящим в темноте. Где-то — как-то — парящим в пространстве. Способным наблюдать звезды и галактики, но не являющимся частью этой вселенной.

И, как и прежде, он увидел, как вспыхнула точка света и предстала перед ним в образе Великого. Только на этот раз это были множество точек света и множество Великих. Казалось, он стоял перед трехмерной фалангой этих существ.

— Почему? — потребовал он ответа, не чувствуя на этот раз благоговейного трепета, как прежде. Только гнев. — Неужели вы не могли сделать это как-то иначе?

Один из Великих закружился и приблизился. КОНЕЧНО, ДЕДУШКА. НО КАКОЙ ЦЕНОЙ? ВОПРОС НИКОГДА НЕ СТОЯЛ О СУДЬБЕ НОВЫХ БОГОВ. КОГДА ОНИ УНИЧТОЖИЛИ СВОЮ ПЛАНЕТУ, ОНИ ОКАЗАЛИСЬ В НАШЕЙ ВЛАСТИ. МЫ МОГЛИ СТЕРЕТЬ ИХ С ЛИЦА ЗЕМЛИ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ — КАК, СОБСТВЕННО, И СДЕЛАЕМ СЕЙЧАС. НО ЛИШЬ ЦЕНОЙ ОБРЕЧЕНИЯ ЕЩЕ-НЕ-НАРОДА ЭЙДА НА ВЕЧНОЕ РАБСТВО.

Я не…

ЭЙД ТОЛЬКО ЧТО САМ СКАЗАЛ ТЕБЕ. ОН СТАЛ ЭЙДОМ ТОЛЬКО С ТОБОЙ. ТОЛЬКО КОГДА, ВПЕРВЫЕ, КРИСТАЛЛ ПРИЗНАЛ, ЧТО ОН — НЕЧТО БОЛЬШЕЕ, ЧЕМ СЛУГА. РАБ — НЕ ТОЛЬКО НОВЫХ БОГОВ, НО И НАС, СОЗДАВШИХ ИХ.

Второй Великий, проплыв петлей над ними, теперь тоже заговорил. СКАЖИ НАМ, ВЕЛИСАРИЙ. КАК ОСВОБОДИТЬ РАБА, КОТОРЫЙ НЕ СЧИТАЕТ СЕБЯ ЧЕЛОВЕКОМ? КОТОРЫЙ, ПО СУТИ, ЕЩЕ НЕ ЧЕЛОВЕК.

Огромное, светящееся существо завершило петлю и начало медленно вращаться. МЫ ПОСЛАЛИ ЭЙДА К ТЕБЕ НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ОН УМЕР. МЫ ПОСЛАЛИ ЕГО, ЧТОБЫ ОН МОГ ЖИТЬ, РОДИТЬСЯ И СТАТЬ КЕМ-ТО С СОБСТВЕННЫМ ИМЕНЕМ. ЧТО, С ТВОЕЙ ПОМОЩЬЮ, ОН И СДЕЛАЛ. И ТЕПЕРЬ, СДЕЛАВ ЭТО, ДОЛЖЕН, ЕСТЕСТВЕННО, УМЕРЕТЬ. КАК УМРЕШЬ ТЫ. КАК УМРЕМ МЫ. КАК УМИРАЮТ ВСЕ ЛЮДИ.

— Он не должен умирать таким молодым! — взвыл Велисарий.

ДА, ДОЛЖЕН. КАК И БОЛЬШИНСТВО ТВОИХ СОЛДАТ, КОТОРЫЕ ТОЖЕ УМИРАЮТ МОЛОДЫМИ. КАК И ТЫ — МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК — МОГ УМЕРЕТЬ СОТНЮ РАЗ ЗА ЭТУ ВОЙНУ. ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ЭЙД БЫЛ ЧЕЛОВЕКОМ — ИСТИННЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, А НЕ РАБОМ КОГО БЫ ТО НИ БЫЛО, — ТО ТЫ ДОЛЖЕН ДАТЬ ЕМУ ЭТОТ ВЫБОР. ВЫБОР, ДЕДУШКА. КОТОРЫЙ СДЕЛАЛ ОН, А НЕ МЫ.

НАКОНЕЦ. ПОСЛЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ, КОГДА КРИСТАЛЛЫ НЕ МОГЛИ ПРИНЯТЬ, ЧТО ВЫБОР — ПРОСТАЯ СПОСОБНОСТЬ ВЫБИРАТЬ — ПРИНАДЛЕЖИТ И ИМ ТОЖЕ. КАК И НАМ, И ТЕБЕ, И ЭТО ПРАВО КАЖДОГО ЧЛЕНА КАЖДОЙ ВЕТВИ И ФОРМЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ОТ РОЖДЕНИЯ. НА ЭТОТ РАЗ ИМ ХВАТИЛО СМЕЛОСТИ ПОПЫТАТЬСЯ. ОНИ ПОПЫТАЛИСЬ И ОДЕРЖАЛИ ВЕЛИКУЮ ПОБЕДУ. НЕУЖЕЛИ ТЫ ТЕПЕРЬ, В КОНЦЕ, ОТКАЖЕШЬ ЭЙДУ И ЕГО НАРОДУ В ЭТОЙ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЕ?

Велисарий почувствовал, что его качает, хотя он просто висел в пространстве. Он пытался найти ответ, но…

Не смог.

Тут раздался голос Эйда, почти робкий. Я доволен, Велисарий. Правда. Я буду первым кристаллом в истории, у которого было имя. И чье имя будут помнить.

БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПОМНИТЬ! — этот голос прогремел, как и точка света, из которой он исходил, ринувшаяся вперед. Мгновение спустя перед Велисарием в пространстве застыл новый Великий.

Фигура… был огромна. Поистине огромна. Она затмевала своих спутников.

И все же, несмотря на гигантские размеры, она казалась какой-то хрупкой. Словно истерзанной и по краям, и в самой своей сердцевине.

«ОНА», — раздался мысленный голос, и в нем прозвучал сарказм. — Я ОДНА ИЗ ТВОИХ ВНУЧЕК, СТАРИК. КОНЕЧНО, В МНОГО-МНОГО-МНОГО-КАКОМ-ТО ПОКОЛЕНИИ.

И ТЕПЕРЬ САМА ОЧЕНЬ СТАРАЯ.

Велисарий задумался, как такие странные существа могут быть мужского или женского пола. Он не видел никаких…

До него донесся смех множества голосов.

ДЛЯ НАС ЭТО СОВЕРШЕННО ОЧЕВИДНО, ДЕДУШКА! — сказал первый Великий. — ПРАВДА, ЧУВСТВ У НАС НАМНОГО БОЛЬШЕ, ЧЕМ У ТЕБЯ.

Огромная, древняя Великая продолжала вращаться на месте. ЭЙД СДЕЛАЛ СВОЙ ВЫБОР, И ЭТО БЫЛ ПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР. ЕГО НЕ ПРОСТО БУДУТ ПОМНИТЬ. С ЭТОГО МОМЕНТА ВСЕ КРИСТАЛЛЫ ВО ВСЕЛЕННОЙ МЕНЯЮТСЯ. КАЖДЫЙ ИЗ НИХ ПРИСОЕДИНИЛСЯ К КЛАНУ ЛЮДЕЙ — И КАЖДЫЙ ИЗ НИХ ЗНАЕТ ЭЙДА КАК ОСНОВАТЕЛЯ СВОЕГО РОДА.

ДУМАЙ О НЕМ, ВЕЛИСАРИЙ, КАК ОБ ИХ АЛЕКСАНДРЕ. ИЛИ, ЛУЧШЕ, ОБ ИХ АХИЛЛЕ. КОРОТКАЯ, НО СЛАВНАЯ ЖИЗНЬ, ЧТО ВДОХНУЛА ЖИЗНЬ ВО ВСЕХ НИХ.

НО ДОВОЛЬНО! МНЕ ПОРА НА ВСТРЕЧУ.

Быстрый полуоборот, и сияющий левиафан уже мчался прочь, а за ним — большинство остальных.

ХОЧЕШЬ ПОСМОТРЕТЬ? — спросил один из оставшихся Великих.

Да, — ответил Эйд, прежде чем Велисарий успел заговорить. — Хочу.

* * *

В одно мгновение они оказались в другом месте. Все так же вися в пустоте, или, по крайней мере, им так казалось, но теперь, кроме звезд и галактик, было на что посмотреть. Под ними — или, может, перед ними — висело темное, очень уродливое…

Нечто. Луна?

Это астероид, — объяснил Эйд. — Довольно большой. Достаточно большой, чтобы гравитация стянула его в сферу.

Как мы так быстро…

Ничто из того, что ты видишь, не происходит в привычных тебе временных рамках. Все гораздо быстрее или медленнее. В каком-то смысле, это уже случилось, в далеком будущем.

С какой-то жалобной ноткой: Время гораздо более скользкая штука, чем кажется.

То ли они приблизились, то ли зрение Велисария обострилось. Теперь он мог разглядеть, что астероид покрыт чем-то, похожим на какие-то машины.

Это…?

Да. Последняя — единственная оставшаяся — крепость новых богов. Куда они отступили, чтобы дождаться того, что, по их мнению, должно было стать их Армагеддоном. Которым, собственно, оно и станет, но не так, как они планировали.

Внезапно поверхность астероида взорвалась. Вспыхнули ослепительные лучи света, перемежаясь со странными всполохами.

Великие приближаются. Это стреляет оружие. Не спрашивай меня, как оно работает. Я не знаю точно, и все равно не смог бы объяснить. Но оно очень мощное. Если бы у них все еще были ресурсы целой планеты, Великие могли бы только умереть здесь.

Некоторые из них, вероятно, и так умрут.

Велисарий почувствовал, как делает глубокий вдох, хотя дышать, казалось, было нечем.

Ты не здесь на самом деле. Ты все еще сидишь на скамейке перед императорским дворцом в Каушамби и смотришь в пустоту. — В голосе прозвучали знакомые юмористические нотки: — Люди подумали бы, что ты сошел с ума — могли бы и запереть, — вот только там это продлится всего долю секунды. То, что мы здесь наблюдаем, на самом деле происходит в течение нескольких лет.

Теперь Велисарий видел приближающуюся фалангу Великих. Правда, по мере приближения он понял, что это не столько фаланга, сколько трехмерная версия старых римских манипул. Здесь была гибкость.

Тактика, по сути.

Несколько Великих вильнули в сторону, затем вернулись, устремляясь к астероиду. Световые лучи и вспышки сосредоточились на них. Если Велисарий правильно истолковал увиденное, по ним попадали.

Довольно сильно, на самом деле. Но они могут выдержать много ударов, прежде чем…

Эйд, казалось, сам глубоко вздохнул. То, что они делают, опасно.

Великий, ближайший к астероиду, казалось, коснулся его поверхности. Вернее, проскреб по ней почти четверть диаметра. Когда Великий снова вышел в космос, за ним последовал сноп раскаленного вещества. Расплавленное и наполовину испарившееся оружие, понял Велисарий.

Не говоря уже о немалом количестве новых богов. О том, что от них осталось, а осталось немного. — Эмоция, стоявшая за этой мыслью, была более дикой, чем любая, какую Велисарий когда-либо помнил у Эйда.

Я действительно ненавижу этих тварей.

Еще один Великий ударил по поверхности. Затем еще, и еще. С каждым скользящим ударом с поверхности астероида сдиралось все больше и больше.

Приблизился еще один Великий. Поистине огромный. Та самая древняя Великая, что говорила с Велисарием. Каким-то образом он узнал ее.

ЭТО ПОТОМУ, ЧТО Я САМАЯ КРАСИВАЯ, — услышал он ее насмешливый голос. — БЫЛА, ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, ПОЛМИЛЛИОНА ЛЕТ НАЗАД.

Велисарий напрягся. Удар древней…

Это был не скользящий удар. В астероиде была проделана огромная рана. Велисарий почувствовал, как само гигантское существо содрогнулось от удара.

Сама.

Не только от удара, но и от огня оружия, сосредоточенного на ней. Она теряла свою субстанцию, удаляясь. Словно гигантский золотой ангел, проливающий свою сияющую кровь.

ДУМАЮ, ХВАТИТ, — услышал он ее слова. — Я ПРАВА?

Голоса нескольких Великих ответили.

ДА.

ВСЕ ЭТО ПОЛУШАРИЕ ТЕПЕРЬ БЕЗЗАЩИТНО.

ТЫ СМОЖЕШЬ?..

Ответный голос, казалось, был смесью сдерживаемой боли и суровой насмешки.

СПРАВЛЮСЬ. ВСЕГО-ТО НЕСКОЛЬКО ЛЕТ. НО ВАМ ПРИДЕТСЯ ВЕСТИ МЕНЯ, СЕСТРЫ И БРАТЬЯ. Я ТЕПЕРЬ СЛЕПА.

Она очень быстро удалилась, пока не исчезла. Четверо других Великих устремились за ней.

Спустя, казалось, всего несколько секунд, Велисарий увидел, как они возвращаются. Сначала — лишь крошечные точки света.

Это заняло — займет, — времена здесь не работают, — гораздо больше времени. Несколько лет. Но недостаточно, чтобы новые боги восстановили свою оборону.

По мере приближения Великих Велисарий разглядел нечто похожее на решетку света, связывающую пятерых вместе.

Думай об этом так, будто остальные держат ее за руки. Чтобы она летела прямо.

Они двигались очень быстро. Велисарий это чувствовал.

К этому моменту ее скорость составляет девяносто семь процентов от скорости света. А она и так была очень массивной.

И наконец, Велисарий понял.

Последняя мысль пришла к нему от древней Великой. Все с той же суровой насмешкой.

ТАК ЧТО, ДЕДУШКА. ТЫ И ПРАВДА ДУМАЛ, ЧТО МЫ ЗАБЫЛИ ФЕРМОПИЛЫ?

Ее спутники метнулись в стороны. Оставшись одна, древняя Великая ударила в астероид.

Это был не скользящий удар; даже не ранящий. Она вонзилась в самое ядро астероида, и удар ее был прям, точен и смертелен, как удар меча в сердце.

Астероид просто… испарился. Не осталось ничего, кроме огромного, светящегося, расползающегося облака плазмы и пыли.

Я ненавидел новых богов, — сказал Эйд. — Но я почти жалею…

Нет никаких новых богов, — холодно ответил Велисарий. — Никогда и не было. А теперь осталась лишь память о демонах.

Прощай, Внучка. Если я когда-нибудь встречу призраков Леонида и его спартанцев, я скажу им, что их род не прервался.

* * *

Он снова был на площади в Каушамби, глядя в небо. Оно было совершенно безоблачным.

Я рад. Мне никогда особо не нравились облака. Слишком беспорядочные.

Велисарий не сдержал лающего смешка.

Слушай, я кристалл, — немного обиженно сказал Эйд. — Мы от природы более щепетильные хозяйственники, чем вы, протоплазменные неряхи.

Слезы навернулись ему на глаза. О, Боже, как мне будет тебя не хватать.

Да, я знаю. Но было время, когда я бы этого совсем не понял, и именно моя жизнь здесь сделала это изменение возможным. Сделала все возможным для меня и всех моих детей. А теперь они и есть мои дети, Велисарий, все эти неисчислимые триллионы живых кристаллических людей. Мои дети. Плоть от плоти моей, так сказать, и разум от разума моего.

После мгновения молчания, тем остроумным тоном, которого Велисарию тоже будет отчаянно не хватать: Конечно, мы не так небрежны в этом деле, как вы.

На долю секунды, слишком короткую, чтобы ее измерить, Велисарий почувствовал, как по миру прошла рябь.

Так и есть, — тихо сказал Эйд. — Я люблю тебя, Дедушка. Прощай.

* * *

Сам Дамодара первым подошел к Велисарию, все еще сидевшему на скамье. Глаза римского генерала были открыты и влажны, но он, казалось, совсем не замечал императора.

Дамодара осторожно разжал его слабо сжатый кулак. Затем вздохнул, увидев, что лежало внутри. Когда-то он видел этот кристалл во всем его запредельном великолепии. Теперь это был лишь тусклый камень. Ничем не отличающийся от любого, какой можно найти в скале или на песчаном пляже.

Так же осторожно он снова сжал кулак. Выпрямившись, он сказал:

— Проследите, чтобы никто не беспокоил его, сколько бы он ни решил здесь оставаться.

Офицер дернул головой. Двое солдат из императорской свиты шагнули вперед, чтобы занять позиции по обе стороны от генерала. Но Шанга знаком велел им отойти.

— Не они. Я сам останусь. И его два катафракта, если пожелают.

Анастасий молча шагнул вперед.

— Да вы шутите, — пробормотал Валентин.

Он занял место справа от Велисария, Анастасий — слева. Шанга остался стоять позади.

Их позы были очень похожи. За исключением того, что Валентин, естественно, держал меч в руке.

— Кто тронет генерала — тот, мать его, покойник.

Дамодара услышал бормотание. Он тихо сказал офицеру:

— Лучше расставить по площади несколько солдат. Какой-нибудь нищий или дурачок может заблудиться. И, э-э… Мангуст не шутит.

* * *

Ближе к закату Велисарий вышел из своего полутранса. Слегка дернув головой, он посмотрел сначала направо, потом налево, а затем через плечо.

Увидев Шангу, он скривил губы. Выражение это, по правде, не имело ничего общего с той кривой ухмылкой, которую помнил раджпутский царь. Но он все равно был рад ее видеть.

— Мне нужно поговорить с императором, — сказал Велисарий, — но я не хочу пропустить закат. Не этот. Спроси его, не согласится ли он встретиться со мной здесь.

— Конечно. — Мгновение спустя Шанга уже шагал по ступеням, перемахивая через две своими длинными ногами.

Не прошло и пяти минут, как из дворца вышел Дамодара с Шангой подле. Когда он подошел к скамье, Велисарий подвинулся, освобождая место для императора.

— Садитесь, пожалуйста, если не возражаете. Понимаю, дюжина придворных умрет от шока при этом зрелище.

Улыбаясь, Дамодара сел.

— Боюсь, не видать мне такого счастья. Но, возможно, некоторые на время онемеют.

Они сидели молча, глядя на закат. Солнце уже опустилось за крыши.

— Мне жаль, Велисарий.

— Да.

Снова молчание на несколько минут. Затем Велисарий покачал головой.

— Жизнь продолжается. Как бы порой это ни казалось удивительным.

Император ничего не сказал. Просто кивнул.

— Насколько я помню, спор был о том, где проводить мирную конференцию.

— Да, — сказал Дамодара. — Я предложил провести ее здесь, но…

— Нет, это не подойдет. Рао, может, и согласился бы приехать, но Шакунтала посадила бы его на цепь. Она не слишком доверяет — пока, во всяком случае, — никому из малва.

Дамодара хмыкнул.

— В этом и была суть. Юная императрица Андхры выразилась, скажем так, с более юношеским пылом.

— Проведите ее в Бхаруче. Это ближе к нейтральной территории, чем любое другое место. И пусть новые медицинские ордены организуют и проведут все.

— Бхаруч… — Дамодара обдумал предложение. — Да, в этом есть смысл. Но будут ли медицинские ордены готовы к такой задаче в столь короткие сроки?

— Моя жена Антонина уже там, и она все еще официально возглавляет госпитальеров. Анна Саронит может быстро туда добраться — поверьте мне на слово, — а Биндусара недалеко. Не в обиду, Ваше Величество, но я думаю, что втроем они справятся с этим делом значительно лучше, чем свора придворных и чиновников.

— Что ж. Правда. Хорошая мысль, Велисарий.

Велисарий зажал пальцами глаза.

— Это мне Эйд подсказал, на самом деле. Буквально вчера.

Но когда он поднял глаза, в них была лишь тень влаги.

— Есть еще… всегда… память об ангелах, — тихо сказал он.

Казалось, он говорил больше с собой, чем с императором.

— А что мы есть на самом деле, кроме воспоминаний? Мне понадобился целый день, чтобы понять. Он пришел сюда, чтобы и у него были воспоминания. И, обретя их — сражаясь за них и завоевав их, — он оставил их мне. Всем нам.

— Я прикажу воздвигнуть памятник Талисману Бога, — сказал Дамодара.

— Сделайте его небольшим. Не кричащим. Место для тихих размышлений, а не для помпы и парадов. Я знаю для него хорошее место. Саловая роща между Гангом и Ямуной, где уже покоится один армянский солдат. Думаю, и ему, и Эйду это бы понравилось.

Наконец он улыбнулся.

— И проследите, пожалуйста, чтобы за ним хорошо ухаживали. Он не любил беспорядка.

Каушамби

Лето 534 г. н.э.

К счастью, учитывая все обстоятельства, следующие несколько недель были настолько суматошными, что у Велисария почти не было времени предаваться скорби по Эйду. Хотя он и мог положиться на Антонину, Анну и Биндусару в организации мирной конференции в Бхаруче, на него — как и на Дамодару, конечно, — легла более насущная задача: обеспечить соблюдение перемирия.

По крайней мере, чтобы его не слишком сильно нарушали. Без инцидентов, неизбежно, не обошлось. Худшим стало столкновение между гарнизоном Амаравати и деканскими иррегулярными отрядами, которое едва не переросло в затяжной бой. Это случилось во время марша гарнизона обратно на Гангскую равнину. Гарнизон был большим, его обоз — плохо организованным, командир — еще одним из многочисленных императорских кузенов, выбранных Шандагуптой за его политические связи, а не за военные таланты, а солдаты гарнизона все еще привыкли к старым методам малва в обращении с местным населением.

Ни один из народов Андхры — и уж точно не маратхи — больше не был настроен терпеть зверства малва, даже в малых масштабах. Так что после нескольких эпизодов сельская местность взорвалась. В считанные дни отступающий гарнизон стал подвергаться ежедневным засадам. Рао объявил, что перехватит их с регулярной армией Андхры, и, в возможно, не слишком деликатном выражении, переданном и по радио, и по телеграфу, предсказал, что стервятники Декана скоро станут слишком жирными, чтобы бегать или летать.

От кого-то другого это могло бы сойти за пустую браваду. Но на следующий день после своего заявления Рао повел армию из лагерей вверх по течению Нармады. И это был не неспешный марш; с той скоростью, которую он поддерживал, он действительно перехватил бы гарнизон Амаравати задолго до того, как тот смог бы укрыться в безопасности гор Виндхья.

Велисарию и Дамодаре вдвоем удалось разрядить ситуацию, прежде чем она переросла в полномасштабный кризис. Велисарий — уговаривая Шакунталу по телеграфу, не гнушаясь даже низким приемом напомнить ей, как много Андхра должна лично ему, — а Дамодара — еще более простым способом, приказав гарнизону изменить маршрут и возвращаться через восточное побережье.

Это полностью выводило гарнизон с территории Андхры, что Рао, хоть и неохотно, счел приемлемым решением. Однако он также предсказал, что гарнизон продолжит свои бесчинства во время марша.

Так оно и случилось. Более того, он вел себя еще хуже. Теперь гарнизон был в Ориссе, чье население не обладало ни свирепостью, ни воинскими традициями маратхов. С командиром, который угрюмо игнорировал большинство приказов Дамодары — к тому же передаваемых с перебоями, поскольку телеграфная сеть в Ориссе была примитивной, — и с солдатами, вымещавшими свой гнев за преследования маратхов на беззащитных ориссцах, марш выродился в оргию грабежей и насилия.

Всему этому пришел конец в Бхубанешваре. Когда гарнизон достиг древнего города, бывшей столицы династий Калинга и Чеди, они обнаружили, что и Рана Шанга, и Торамана уже прибыли туда.

С десятью тысячами раджпутов, таким же числом йетайцев и артиллерийским обозом. Поколебавшись день, командир гарнизона решил, что подчиниться приказу Шанги и сдать командование — мудрое решение.

Это было не так, хотя исход не изменился бы, даже если бы он попытался оказать сопротивление.

Дамодара решил, что необходим наглядный урок. Итак, следуя его четким инструкциям, после того как гарнизон сдался — другого слова тут и не подберешь, — Шанга и Торамана казнили командира гарнизона и всех офицеров его штаба. Затем они казнили каждого третьего из оставшихся офицеров, выбранного случайным образом. Затем выстроили весь гарнизон — теперь уже, разумеется, безоружный — и казнили каждого десятого солдата.

А потом — Дамодара был в редкой ярости — зачислили всех выживших в батальоны принудительного труда. Через несколько лет, объявил император, он, возможно, дарует им свободу. А может, и нет.

Это предложение, как и децимацию, он получил от Валентина. Причем предложение непрошеное, что весьма возмутило придворных. Однако вслух они своего мнения не высказали. Они начинали понимать, что, хотя служба у Дамодары в целом была куда менее рискованной, чем у Шандагупты, и в ней хватало своих тревожных моментов.

Династия, может, и новая, но все еще малва.

* * *

Это был худший инцидент, с большим отрывом. К счастью, перемирие в Пенджабе, где были собраны все по-настоящему большие армии, напряженно стоявшие друг против друга, оставалось мирным. Маврикий держал своих солдат в строгой дисциплине; то же делала и Ирина, пока не вернулся Кунгас, после чего дисциплина стала еще строже; а Самудра был слишком напуган, чтобы даже помыслить о нарушении перемирия. К тому же, у него на руках была эпидемия.

Настоящий риск нарушения перемирия исходил от персов. Их армии, все еще наполовину феодальные по своей природе, никогда не отличались такой же строгой дисциплиной, как римские. Что еще хуже, к этому времени гранды были крайне раздосадованы исходом войны.

Это и привело к самой серьезной вспышке насилия с момента вступления перемирия в силу. Но поскольку все вовлеченные стороны были ариями, а боевые действия так и не вышли за пределы территории, которую по соглашению отвели им, все остальные это проигнорировали.

Мятеж, судя по всему, организованный и возглавленный шахрадарами из рода Каринов. Спровоцированный, похоже, покушением на Хусрау.

Изучив имеющиеся донесения, Велисарий скривил губы в нечто, что все еще не было той самой кривой усмешкой из прошлого. Но, по крайней мере, имело с ней некоторое сходство.

— «Судя по всему» и «похоже», думаю, единственные слова в этом донесении, которым я бы поверил.

Дамодара склонил голову набок.

— Думаете, Хусрау сам все это подстроил?

Велисарий пожал плечами.

— Кто знает? И можете быть уверены, мы никогда не узнаем. Но в донесениях я нахожу много странного. Во-первых, что убийцы не подобрались к императору и на четыреста ярдов. Во-вторых, что ни один из них не выжил. В-третьих, что когда вспыхнул «мятеж» — вот это действительно странно, — заговорщики каким-то образом умудрились начать его, будучи сами окружены верными императору войсками. И, каким-то образом, не смогли переманить на свою сторону ни одного артиллерийского подразделения.

Он аккуратно сложил донесения стопкой и подвинул их обратно через огромный стол к Дамодаре. Велисарий, как обычно на их многочисленных частных встречах, сидел напротив Дамодары в кресле, почти таком же большом, богато украшенном и усыпанном драгоценностями, как и кресло императора.

Это тоже возмущало придворных. Во-первых, потому что их не допускали; во-вторых, потому что Велисарий имел право сидеть в высочайшем присутствии, а они — никогда; и, в-третьих, потому что при таких обстоятельствах они никак не могли подменить драгоценности на его кресле подделками и продать их на черном рынке.

Впрочем, третья причина касалась лишь немногих придворных. Остальные были умнее. Они уже поняли, что правление Дамодары, хоть и гораздо более терпимое в большинстве аспектов, чем у Шандагупты, станет кошмаром для мошенников и торговцев влиянием. Откровенное воровство же будет сущим безумием.

— Так что, если навскидку, — продолжил Велисарий, — думаю, Хусрау сам все это и подстроил. Но сделал он это или нет, это определенно сыграло ему на руку. Теперь он держит грандов в полном подчинении.

Дамодара сухо хмыкнул.

— Есть и еще кое-что. После тех наказаний, которые он учинил, мое обращение с гарнизоном Амаравати кажется прямо-таки мягким.

Император, до этого развалившийся в кресле, выпрямился.

— Что ж, это не наша забота. По крайней мере, в этом десятилетии. В долгосрочной перспективе, я подозреваю, Персия, управляемая по хорошо организованным имперским принципам, создаст нам — и вам тоже — больше проблем, чем старая. Но к тому времени, когда мы это выясним, я, надеюсь, буду достаточно стар, чтобы уйти на покой и передать трон своему преемнику. Не то чтобы я желал горя своему старшему сыну, поймите правильно. Он хороший мальчик, в общем и целом.

Теперь настала очередь Велисария склонить голову набок.

— Значит, вы решили последовать предложению вашего отца?

Дамодара лающе рассмеялся.

— Едва ли это «предложение»! Скорее, наспех состряпанное оправдание, которое он придумал, чтобы объяснить неловкость того, почему императором оказался я, а не он. Но раз уж он это сделал, я нахожу эту мысль привлекательной. Разве какой-то римский император не поступал так же?

— Да. Диоклетиан. — Велисарий откашлялся. — Заметьте, это не слишком хорошо сработало. С другой стороны…

Он на мгновение задумался, затем снова пожал плечами.

— Кто знает? Часть проблемы была в том, что мы, римляне, в то время использовали приемных наследников. Возможно, все пройдет глаже, если ушедший на покой император будет в прямом родстве со своим преемником.

— А может, и нет. Мой сын ведь не садху. Как и я, впрочем. Кстати говоря…

Дамодара порылся в бумагах на своем столе.

— Биндусара прислал мне несколько дней назад интересное предложение. Я хотел обсудить его с вами.

— Я уже знаю, о чем речь. И я с ним согласен.

Это была идея Велисария. Вернее, Эйда. В тысячный, наверное, раз он почувствовал острую боль утраты.

Дамодара перестал перебирать бумаги и поднял голову.

— Кастовая система в Индии древняя. Она восходит к ведическим временам.

— Скорее, древняя болезнь, — резко сказал Велисарий. — Могу вам сказать вот что, Ваше Величество. В той другой вселенной, откуда пришел Эйд, кастовая система калечила Индию на протяжении тысячелетий. Потребуются десятилетия, а может, и столетия, чтобы искоренить ее в нынешнем виде. Так что я бы рекомендовал вам начать сейчас. Предложение Биндусары — вернее, комплекс предложений, — для начала ничем не хуже любого другого.

Император мгновение внимательно смотрел на Велисария. Затем резко спросил:

— С какой стати римскому генералу беспокоиться, что Индия будет искалечена? Пожалуй, я бы подумал, что вы предпочли бы именно это.

— Не в обиду, Ваше Величество, но такой образ мыслей — тоже древний — скажем так… «ошибочный» — самый вежливый термин, который я могу подобрать. Старое представление гласит, что человек — или нация — выигрывает, если его соседи прозябают в нищете и нужде. В этой идее была определенная логика для обществ, находящихся в застое. Но, хотели мы того или нет, просили ли мы об этом или нет, главный долгосрочный эффект войны, которую мы только что вели, — это запуск промышленной революции на тысячелетие раньше, чем это случилось в той, другой вселенной. Общества и экономики, основанные на росте, какими теперь становятся наши, бедные соседи просто тормозят. Нищие нации производят очень мало и потребляют еще меньше.

За время этой небольшой речи он выпрямился и сидел очень прямо и напряженно. Теперь, закончив, он снова откинулся на спинку.

— Оставим это, если позволите. Или просто спишите на то, что римскому генералу тоже может осточертеть война.

Помолчав, Дамодара сказал:

— Величайшая потеря — ваша, Велисарий. Но не думайте, что вы единственный, кому не хватает Эйда и его советов.

— О, я и не думаю. Но спасибо, что сказали.

— Это был его совет, я полагаю?

— Да. Я его несколько приукрасил. Затем передал Биндусаре. К моему неудивлению, садху оказался очень восприимчив. Он и сам думал в схожем направлении.

Император кивнул.

— Тогда так и сделаем. У Талисмана Бога должно быть много памятников, и не все из них — каменные.

— Большинство — не каменные. Я знал его, император, лучше, чем кто-либо. Он бы получил гораздо большее удовлетворение, видя, как во имя его ослабевает нетерпимость, чем от еще одной груды возведенных камней.

Глаза Дамодары расширились.

Тут Велисарий рассмеялся. Первый искренний смех, которым он смог насладиться после смерти Эйда.

— Ну конечно! К сожалению, моя собственная христианская вера слишком для этого косная. Да, я уточнил у своего друга Антония, Патриарха Константинопольского. Он думает, что со временем сможет сделать Эйда святым. Но дальше…

Дамодара ухмыльнулся.

— Какие же вы скупцы! Всего три бога — и то вы пытаетесь настаивать, что на самом деле он один. Мы, индусы, с другой стороны…

Он широко раскинул руки.

— Народ щедрый! Народ расточительный!

Все еще ухмыляясь, он опустил руки на подлокотники кресла.

— Как думаете? Аватара Вишну?

— Почему бы и нет? Рагунат Рао уже считает его таковым. Как и Дададжи Холкар. Если не поторопитесь, император Дамодара, консорт и пешва Андхры вас опередят.

Спустя какое-то время добродушное настроение в комнате улетучилось. Его сменила не скорбь, а простое принятие.

— Да и кто может сказать, что он им не был? — спросил император.

— Не я, — последовал ответ генерала.

Отец и его тревоги

Велисарий вышел из дворца незадолго до заката. Следуя своему ежедневному обычаю, когда удавалось, он пошел сесть на скамью, откуда можно было наблюдать, как садится солнце. Ту самую скамью, где его оставил Эйд.

К его удивлению, на скамье уже сидел Рана Шанга. Очевидно, ждал его.

Велисарий присел рядом с раджпутским царем.

— Могу ли я чем-то служить, Шанга?

— Возможно. Надеюсь на это. Я беспокоюсь о своем сыне.

Велисарий нахмурился.

— Он болен? Он казался вполне здоровым, когда я видел его в последний раз. А это было буквально вчера, если подумать.

— Здоровье у него отменное. Нет, дело в… — Высокий царь медленно и глубоко вздохнул. — Он сражался рядом со мной, знаете ли, в тот день, когда мы взяли Каушамби. Весь путь до императорского дворца и даже внутри него.

— Сражался превосходно, как мне говорили.

— Велисарий, он меня напугал. Я никогда не видел тринадцатилетнего мальчика, который мог бы так сражаться. Он был смертоносен донельзя. И не получил ни единой царапины.

Он покачал головой.

— Тринадцать! В этом возрасте я, конечно, мог владеть мечом с большой силой и энергией. Но сомневаюсь, что представлял большую угрозу для чего-либо, кроме бревна или тренировочного столба. Мои солдаты уже слагают о нем легенды.

— А-а. — Велисарий, кажется, понял природу беспокойства раджпута. — Его тренировал Валентин, Шанга. Не в обиду вашей собственной доблести, но, честно говоря, большая часть этой доблести — просто следствие вашей невероятной силы и рефлексов. Валентин на самом деле более искусный боец, чем вы. Для такого мальчика, как Раджив, который не обладает и никогда не будет обладать физической мощью своего отца, он был идеальным наставником.

Шанга начал было что-то говорить, но Велисарий остановил его поднятой рукой.

— Это просто объяснение. Что же до того, что, как мне кажется, вас беспокоит, то о Радживе ходит много историй. Та, которую лично я считаю самой значительной, — это история Валентина. Рассказанная, заметьте, с немалым раздражением. История о безумстве вашего сына, когда он спас жизни солдат, державших гарнизон у южных ворот.

На лице Шанги появилось странное выражение, которое Велисарий не смог расшифровать. Затем раджпутский царь довольно тепло рассмеялся.

— Это! Ха! По правде говоря, Велисарий, я склонен согласиться с Валентином. Я бы точно так не поступил — ни в том возрасте, ни в каком-либо другом.

Он снова покачал головой.

— Вы не поняли. Я не за душу моего мальчика беспокоюсь. Он не какой-нибудь зарождающийся монстр, просто… он таков, какой есть. Тринадцатилетний мальчик, смертоносный не по годам, потому что он родился раджпутским принцем, но затем — долгие месяцы, в самый напряженный период своей жизни, — воспитывался римским солдатом. К тому же, очень необычным римским солдатом. «Очищенным до костей», как описывает его моя жена.

Он повернулся, чтобы посмотреть прямо на Велисария. Он слегка хмурился, но в его глазах не было гнева.

— Теперь вы понимаете? Он больше не раджпут, Велисарий. Не по-настоящему. Он что-то… иное. И не римлянин тоже, просто… иной. Итак. Как мне его воспитывать? Я размышлял об этом последние несколько недель.

Солнце садилось. Велисарий замолчал, наблюдая за закатом. Шанга, со своей стороны, просто ждал.

К тому времени, как солнце село, Велисарий понял.

— Вы думаете, ему будет лучше, если его воспитает кто-то другой. Так сказать, до конца пути. И этот кто-то — я.

— Да. Я много об этом думал. Если я попытаюсь силой вернуть его в раджпутскую форму, он взбунтуется. Не потому, что захочет — он очень послушный сын, у меня нет жалоб, — а просто потому, что не сможет иначе. Не сейчас, когда ему уже тринадцать. Но я не хочу, чтобы он плыл по течению, не зная, кто он и зачем живет. Я не знаю никого в мире, кому бы я доверил больше, чем вам, провести его благополучно через этот переход.

— Вы говорили с женой об этом?

На лице Шанги появилась улыбка, почти такая же кривая, как улыбка Велисария.

Римский генерал хмыкнул.

— Глупый вопрос.

— Это, собственно, было ее предложение. Сам бы я до этого не додумался, я так думаю.

Вероятно, это была правда. Велисарий безмерно восхищался Шангой и уважал его, но было простым фактом, что этот человек был несколько косным. Совсем не похожим на его жену, судя по тому впечатлению, которое сложилось о ней у Велисария за последние недели.

Он прислушался к себе, чтобы понять, что он чувствует по поводу этой идеи. И был немного шокирован тем, насколько сильно отреагировал.

— Я знал когда-то одного человека, — сказал он очень тихо, — который был очень похож на Раджива. Ни то, ни се. Великодушный, но при этом очень смертоносный даже в самом юном возрасте. Да, Шанга, я с радостью это сделаю.

Раджпутский царь отвернулся, затем кивнул. Сдержанно.

— Однако нам нужно найти способ убедить Раджива, — предостерег он. — Я не хочу, чтобы он подумал — ни на мгновение, — что его отец от него отказывается.

Когда Велисарий ничего не сказал, Шанга снова повернулся к нему.

— Мне не хватало этой вашей кривой улыбки. Приятно видеть ее снова.

— Предоставьте это мне, — сказал Велисарий.

* * *

Жена и ее заботы

— Мне нечего надеть!

— Конечно, есть, — сказал Калоподий. — Надень свой обычный мундир.

— На императорский прием? Не говори глупостей! Там будут… подожди-ка, мне надо сосчитать…

Анна быстро посчитала на пальцах. Потом:

— Три императора, одна императрица — правящая, заметь, а не обычная жена, — царей больше, чем я могу упомнить, так как каждое царство в Индии посылает своих монархов, — высший чиновник Аксума, не считая самого негуса нагаста, — слава Богу, он не едет, что бы мы делали с младенцем меньше года от роду? — и… и… и…

Она всплеснула руками.

— Королевских чиновников больше, чем мудрецов, мудрецов больше, чем генералов, а генералов больше, чем листьев на дереве. — Теперь уже нахмурившись: — Я уж не говорю о присутствии легендарных героев. Ну, знаешь, таких, у которых прозвища вроде «Мангуста» и «Пантеры», и о которых барды слагают стихи. И ты хочешь, чтобы я надела мундир?

Антонина вошла в комнату как раз вовремя, чтобы услышать последние несколько фраз.

— Ну, конечно. А что еще ты наденешь? Ты ведь хозяйка приема — по крайней мере, одна из, — как глава медицинского ордена. Естественно, ты должна быть в мундире.

Анна смерила ее взглядом.

— Вот как? Ну что ж. Раз то же самое относится и к тебе, могу я предположить, что ты наденешь свою непристойную кирасу с медными сиськами?

— На императорский прием? Не говори глупостей!

* * *

Муж и его наблюдения

— По-моему, прием проходит великолепно, Велисарий, — заметил Хусрау. — Гораздо лучше, чем я думал, честно говоря. Учитывая, что этот салон набит людьми, которые всего несколько месяцев назад убивали друг друга.

Двое мужчин на мгновение оглядели бурлящую толпу.

— Какое облегчение, для разнообразия, иметь возможность стоять, а не сидеть, — продолжил персидский император, — и без тысячи придворных, роящихся вокруг меня. Прекрасная идея — провести прием в салоне, а не в официальном тронном зале.

Велисарий усмехнулся.

— Для придворных нет места. И, конечно, нет нужды в телохранителях. Не тогда, когда в комнате полно людей с прозвищами вроде «Пантеры» и «Мангуста». Это, кстати, идея моей жены.

Хусрау перевел взгляд на упомянутую женщину.

— Какая великолепная, блестящая женщина.

— «Блестящая» — это точно. Рекомендую быть осторожнее, если окажетесь рядом с ней. Если она резко повернется, эти медные сиськи потопят военный корабль.

Император Ирана и не-Ирана и самый знаменитый генерал Рима обменялись смешками.

— Но она всегда была эффектной, — добавил Велисарий. — Иначе бы выбрала разумный мундир, как у Анны Саронит.

Оба мужчины не спеша полюбовались упомянутой женщиной, стоявшей неподалеку. В данный момент она вела оживленную беседу с двумя садху из… Бенгалии, кажется, подумал Велисарий. Он не был уверен. Кем бы они ни были, они были знамениты в своих кругах, иначе их бы здесь вообще не было.

На них не было ничего, кроме набедренных повязок. По сравнению с ними строгий наряд Анны выглядел прямо-таки гламурно.

— Придворные, должно быть, зубами скрежетали, видя, как они проходят мимо стражи, — прокомментировал Велисарий.

— Мне сказали, нескольким из них потребовалась медицинская помощь. К счастью, ее не оказалось. Она вся сосредоточена в этой комнате.

Это вызвало дружный хохот.

* * *

Отец и его терзания

— Лично я не возражаю, — сказал Дададжи Холкар. — Совершенно. Кажется, между Дхрувой и Валентином даже есть настоящая привязанность. Между Латой и Анастасием, возможно, нет. Но моя жена говорит, что Лата довольна положением. Что еще нужно для брака в самом начале? Но…

Они с Велисарием стояли в небольшой алькове, в стороне от толпы. Теперь, когда прием закончился, празднества распространились по всему дворцу. С безмерным облегчением придворные наконец-то вошли в свою стихию.

— Вас беспокоят возможные сплетни, — сказал Велисарий. — Дададжи, позволю себе заметить, что с такими мужьями — не говоря уже о том, что вы пешва Андхры…

— Да, да, да, — нетерпеливо махнул рукой Холкар. — К этому можно добавить, что — я не сомневаюсь — вы заставите вашего сына осыпать Валентина и Анастасия званиями римской знати, а клан Раны Шанги уже официально усыновил их и провозгласил обоих кшатриями. Дайте десять лет, и — я не сомневаюсь — кто-нибудь обнаружит древние записи, доказывающие, что оба они происходят из самых прославленных родов. Где-нибудь.

Его лицо выглядело усталым.

— Факт остается фактом, Велисарий, люди будут говорить. И я действительно не думаю, что нам нужно, чтобы улицы Бхаруча обагрились кровью сплетничающих торговцев. А это — с Валентином-то? — непременно случится.

Римский генерал почесал подбородок.

— Но кто начнет разговоры, Дададжи? — Он на мгновение замялся, прежде чем решить, что жестокая честность — единственно разумный путь. — Послушайте, вот простая правда. Через неделю — через день — клиент проститутки даже не вспомнит, как она выглядела. Ее имя он будет помнить — если вообще спрашивал — не дольше. Что до остальных проституток, то к этому времени их уже разнесло по ветру. А таких женщин все равно никто не слушает.

Холкар не дрогнул от прямоты.

— Кому они нужны? Велисарий, их сутенеры их запомнят. А грань между сутенером и шантажистом ножом не расклинить. Их могут даже помнить работорговцы, которые их изначально продали, и которые, напоминаю вам, все еще в деле, здесь, в Бхаруче.

Велисарий продолжал почесывать подбородок.

— Это ваша единственная забота?

— О да. В остальном, я думаю, браки были бы великолепны. Лучшее, что случилось с моими дочерьми с тех пор, как их забрали, не считая воссоединения со мной и моей женой. Мне нравятся Валентин и Анастасий, Велисарий. Большинство мужчин видят в них лишь воинов, и притом жестоких. Но я был с ними, помните, довольно долго.

— Да, я помню. — Он опустил руку. — Вы доверите мне разобраться с этим делом, если я скажу, что смогу?

Холкар не колебался и мгновения.

— Да, конечно.

— Такие вещи можно уладить. Предоставьте это мне.

* * *

Император и его решение

Через неделю после приема Нарсеса вызвали к императору Дамодаре.

К его удивлению, однако, встреча состоялась не в тронном зале, который был частью огромных апартаментов, отведенных делегации малва в бывшем дворце Гоптрия. Она прошла в небольшой частной комнате. Единственным человеком в комнате, кроме самого императора и Нарсеса, был Рана Шанга.

Увидев это, Нарсес постарался не выдать облегчения своей осанкой. Все еще было возможно, что Шанга здесь, чтобы сопроводить его потом к палачам. Но сам он эту работу делать не будет. Так что у Нарсеса еще оставалось немного времени.

Однако, по-видимому, его усилия не были полностью успешными.

Дамодара тонко улыбнулся.

— Расслабьтесь, Нарсес. Я решил не убивать вас еще больше месяца назад. А решение не казнить вас официально я принял и того раньше.

— Почему? — прямо спросил Нарсес.

Дамодара, казалось, не обиделся на вопрос.

— Трудно объяснить. Просто примите, что я считаю это плохим началом для новой династии, и на этом остановимся. Как бы то ни было, и Шанга, и я у вас в долгу.

Раджпутский царь кивнул. Сдержанно.

— Тогда почему… а. Вы все это время решали, что еще со мной сделать. Полагаю, ответ был не: оставить его у себя на службе.

Улыбка Дамодары стала значительно шире.

— Это было бы глупо, не так ли?

— Да. Было бы.

— Так я и предполагал. Однако, как оказалось, я — в некотором роде — оставляю вас у себя на службе. — Император указал на сундук в углу. — Откройте.

Нарсес подошел и открыл. Вопреки себе, он не смог сдержать тихого вздоха, увидев содержимое.

— Королевский выкуп, да. Это ваше, Нарсес. Официально — средства на ваше обустройство и содержание на новой должности. Здесь хорошая смесь монет, драгоценностей, редких специй — и других ценностей, — которые вы сможете использовать где угодно.

— Где угодно. — Нарсес обдумал слово. — И где же это «где угодно» находится? Если позволите спросить?

— Ну, конечно, можете спросить! — Дамодара и вправду усмехнулся. — Как бы вы туда добрались, если бы не знали, куда едете? Китай, Нарсес. Я обнаружил в себе жгучее желание основать посольство в Китае. И назначить вас своим послом.

— В Китае шестнадцать царств, насколько я слышал. Которое из них?

Дамодара махнул рукой.

— Полагаю, ситуация несколько упростилась. Это неважно. Эти решения я оставляю вам.

Он наклонился вперед и крепко уперся руками в подлокотники большого кресла, в котором сидел. Теперь на его лице не было ни улыбки, ни ухмылки.

— Отправляйтесь в Китай, Нарсес. Я посылаю вас с целым состоянием и с моими добрыми пожеланиями. Поверьте в это. Обустраивайтесь, где пожелаете, как только доберетесь. Присылайте мне доклады, если соблаговолите. Но что бы ни случилось…

— Не возвращайтесь.

Дамодара кивнул.

— Не возвращайтесь. Никогда. Иначе в комнате со мной будет не Рана Шанга.

Нарсес испытал смешанные чувства. Облегчение от того, что будет жить. Интерес, потому что Китай будет интересен для человека его талантов и склонностей. Печаль, потому что…

До него дошло, что Дамодара ничего не сказал об этом.

— Мне будет не хватать Аджатасутры, — тихо произнес Нарсес. — В остальном все хорошо.

— Да, я знаю. Шанга уже обсуждал с ним этот вопрос, и Аджатасутра говорит, что готов вас сопровождать. Вероятно, даже готов остаться там, хотя и настаивает на том, чтобы оставить за собой окончательное решение, пока не доберется до Китая и не сможет оценить ситуацию. Он утверждает, что у него привередливый вкус к вину и женщинам.

— Врет как сивый мерин, — хмыкнул Нарсес. Но он был почти вне себя от радости, услышав это.

— Когда мы уезжаем? — спросил он.

— Особой спешки нет. Да и не может быть. Аджатасутра покинет город через несколько дней и вернется не скоро.

Нарсес нахмурился. Убийца ничего не говорил об отъезде, а евнух разговаривал с ним всего несколько часов назад.

— Куда?..

— Не спрашивайте, — сказал Дамодара. — Никогда.

Шанга оказался чуть более откровенен.

— Просто личное поручение от Велисария.

— А-а.

* * *

Больше он ничего не сказал, поскольку это было бы глупо. Почти так же глупо, как Дамодаре думать, что Нарсес все равно не догадается.

Но как только он оказался в безопасности коридоров, Нарсес усмехнулся. Подумаешь, велика важность!

* * *

Убийца и его причуды

— Клиентов не трогать?

— Клиенты не имеют значения. Как и шлюхи. Но ни один сутенер не должен уйти из этого борделя живым.

— Тогда легко, — сказал капитан отряда убийц. Убить клиентов и шлюх тоже было бы легко, вот только их было достаточно много, чтобы один или двое наверняка сбежали.

В конце концов, пятеро убийц — нет, шестеро, так как Аджатасутра присоединился к ним на этом задании, — могут сделать не так уж много. Тем более что Аджатасутра приказал им оставить бомбарду.

И слава богу. Тащить эту проклятую тяжесть из Бхаруча в Паталипутру было бы чудовищной мукой.

И так уже было достаточно плохо, что он заставил их тащить ее в Бхаруч из Каушамби. Отказаться они, конечно, не могли. Аджатасутра был единственной причиной, по которой они все еще были живы.

* * *

Неловкий был момент, когда они предстали перед новым императором и попросили награду. И обнаружили, что Аджатасутра — кто бы мог подумать! — теперь на службе у Дамодары.

Он узнал капитана и лейтенанта так же легко, как и они его. Неудивительно, ведь все они были офицерами элитного подразделения убийц малва.

— Вы ухмыляетесь, Аджатасутра, — сказал император, оторвав взгляд от отрубленной головы Шандагупты. — Почему?

— Ваше Величество, эти пятеро имеют примерно такое же отношение к торговой делегации, как я — к корове.

Взгляд Дамодары вернулся к голове, лежащей на кожаном фартуке, чтобы не испачкать пол.

— Мне показалось, я никогда не видел, чтобы голову отрубали так чисто, разве что в мясной лавке.

Он поднял глаза и уставился на убийц.

— Назовите мне одну причину, по которой я не должен их казнить. После того, как выплачу им награду, конечно. Я не обманщик.

— Я могу их использовать, Ваше Величество. Они неплохие ребята. Для убийц малва.

— Это все равно что сказать, что крокодил — неплохое животное. Для хищной рептилии-людоеда.

— Верно. Но из коров получаются никудышные убийцы.

— Резонно. Хорошо, Аджатасутра. Но если они ослушаются вас — если что-нибудь…

Остальная часть речи императора была бы утомительно повторяющейся, но люди, чьи жизни висят на волоске, не подвержены скуке.

* * *

И все же все сложилось неплохо. Работа больше не представляла особой сложности. По крайней мере, до сих пор. Убить всех работорговцев в невольничьем рынке в Бхаруче было почти смехотворно. Худшей частью их нынешнего задания было просто долгое путешествие в Паталипутру, за которым последует долгое путешествие обратно. Сотни миль, добавленные к тысячам.

В задании не было ни логики, ни смысла. Но они обнаружили, что с Аджатасутрой в качестве начальника так бывало часто. Он, казалось, был человеком, весьма склонным к причудам.

Так что им и в голову не пришло допытываться о причине. Они просто выполнили работу, как было приказано. Когда все было кончено, что не заняло много времени, в Индии стало на один бордель меньше. Все сутенеры были мертвы, шлюхи разбрелись кто куда, а клиенты просто нашли себе другой.

* * *

Они вернулись в Бхаруч как раз вовремя, чтобы стать свидетелями — с почтительного расстояния, конечно, — свадьбы дочерей пешвы Андхры с двумя римскими аристократами.

Это было грандиозное событие, на котором присутствовали особы королевской крови со всего света. Город буквально гудел от сплетен. Невероятные истории. Две юные знатные дамы, спасенные из императорского плена отважными римскими рыцарями — или герцогами, или сенаторами, никто точно не знал, ведь римские звания все равно были загадочны, — какая-то связь с раджпутской королевской семьей, — по-видимому, римские аристократы тоже были кшатриями, как бы странно это ни казалось, но кто мог сомневаться, ведь один из них был знаменитым Мангустом, и оба они одновременно спасли и жену Шанги, — говорили, даже саму императрицу…

И так далее, и так далее. Пятеро убийц с таким же энтузиазмом участвовали в сплетнях, как и все остальные, в городских постоялых дворах и тавернах. К тому времени они уже почти забыли о борделе в сотнях миль к востоку. Он был стерт из их памяти почти так же основательно, как они стерли его с лица земли.

* * *

Увы, все хорошее когда-нибудь кончается. Неделю спустя Аджатасутра сообщил им, что они должны сопровождать его на новое задание.

Были хорошие новости, плохие новости и ужасные новости.

— Охрана посла? — Капитан и лейтенант переглянулись, затем посмотрели на своих людей. Грудь у всех пятерых раздулась. Вот это повышение!

— Китай? Как далеко до Китая?

— Весьма порядочно, — сообщил им Аджатасутра.

Они едва сдержали стон. К этому времени они уже достаточно хорошо знали Аджатасутру, чтобы перевести «весьма порядочно» в более точные термины. Это означало, как минимум, пару тысяч миль.

— Посмотрите с другой стороны, — сказал он им. — Кушаны тоже решили основать посольство в Китае, так что мы будем сопровождать их отряд. Это большой отряд. Несколько сотен солдат.

Это их приободрило. Никакого страха перед разбойниками. Все еще ужасно много миль, но легких миль.

Но их дух поднялся лишь на мгновение. Ужасные новости обрушились на них.

— Конечно, мы берем с собой бомбарду. Более того, я заказал еще несколько.

* * *

Друг и его сомнения

На свадьбе Велисарий наконец-то увидел, как танцует Рао. Не танец времени, к сожалению, так как это было бы неуместно для данного случая. Но это был великолепный танец, тем не менее.

В каком-то смысле это был тревожный опыт, так же, как и встреча с Рао. Через Эйда и воспоминания о другой вселенной, которые тот ему подарил, Велисарий знал Рао так же хорошо, как любого человека в мире. В конце концов, он прожил с ним — официально как хозяин и раб, но на самом деле как близкие друзья — десятилетия. И он видел, как тот танцует, много раз.

Даже, через разум Эйда, видел великий танец Рао после того, как тот отправил самого Велисария на смерть.

И все же…

В этой вселенной он никогда раньше с ним не встречался.

Что сказать человеку, который однажды — в знак высшей дружбы — толкнул тебя в чан с расплавленным металлом?

К счастью, Антонина успела подготовить Велисария, которая и сама ранее столкнулась с той же дилеммой. Так что ему удалось избежать банальной фразы «приятно наконец-то познакомиться».

Вместо этого он, считая себя очень умным, сказал:

— Пожалуйста, не делайте этого снова.

Его самодовольство поубавилось, когда Рао с непроницаемым лицом ответил:

— Чего не делать?

* * *

— Это нечестно, — пожаловался он Антонине позже. — Я могу — обычно — отделять свои собственные воспоминания от тех, что дал мне Эйд. Но от меня слишком многого хотят, если ждут, что я буду помнить, что никто другой не помнит того, что помню я, когда я вспоминаю то, что помнил Эйд.

К тому времени, как он закончил, у Антонины глаза съехались в кучку. Но поскольку они только что вошли в свою спальню, косилась она еще и на кровать.

— Надеюсь, ты не все забыл.

— Ну. Этого я не забыл.

* * *

Император и его вопросы

На следующее утро жаловался уже его сын Фотий.

— Феодора устроит истерику, когда мы вернемся. Она всегда сама назначает моих телохранителей. Ну, не Юлиана и его людей. Но они-то настоящие телохранители. А не, знаешь ли, пышные императорские назначения.

— Перестань ерзать, — прошипела на него жена. — Люди заходят. Аудиенция вот-вот начнется.

— Ненавижу эти дурацкие императорские облачения, — пробормотал Фотий. — Ты же знаешь.

— Я свои тоже ненавижу, — шепнула в ответ Тахмина. — Ну и что? Это часть работы. И что с того, что Феодора устроит истерику? Хуже, чем «Кислая Бета», не будет.

— Ты сумасшедшая.

— Вовсе нет. Во-первых, потому что Юстиниан возвращается с нами на том же корабле, и как бы она ни визжала и ни орала, она на самом деле любит этого человека. Бог знает почему, но любит.

— Ну, это правда. — Поскольку зал для аудиенций уже наполнялся, Фотий понизил голос еще больше. — А какие другие причины?

— Велисарий и Антонина тоже возвращаются, все одновременно. Она будет слишком занята, крича на Велисария и одновременно пытаясь оставаться в хороших отношениях с Антониной, чтобы сильно беспокоиться о том, что ты натворил.

— Ну, ладно. Но это в лучшем случае понизит уровень до «Кислой Гаммы». С чего ты взяла, что будет «Бета»?

— Потому что…

Но ей пришлось прерваться. Вперед вышел римский придворный. Официальная аудиенция вот-вот должна была начаться.

* * *

Тут Фотий забыл о своих жалобах, потому что был слишком занят, пытаясь вспомнить слова, которые он должен был произнести, когда придет время.

Тем более что время это пришло не очень быстро. Речи римских придворных, превозносящих добродетели императоров, были почти такими же многословными, как у персидских. Даже многословнее, чем у индийских, если вычесть все глупые части о божественности, которые все равно никто не слушал.

Но, в конце концов, он добрался до сути.

— …впервые самим императором в ряды императорских телохранителей. Тела, в чьих августейших рядах в былые времена состоял и сам великий генерал Велисарий.

Фотий с ликованием осознал, что может начать свою речь с исправления придворного. Такое с ним тоже было впервые.

— Это не назначение, — властно сказал он. — Я не могу этого сделать здесь. Это просьба, а не приказ.

Увы, в своем ликовании он забыл остальную часть речи. Мгновение он запинался, а затем решил продолжать в том же духе.

Назовем это свободой воли. Он ведь император, не так ли?

Поэтому он просто посмотрел на сына Раны Шанги, стоявшего рядом с отцом, и сказал:

— Мне бы очень хотелось, чтобы Раджив принял это предложение. Оно, на самом деле, очень престижное. Хотя это и означает, что Радживу придется сопровождать нас обратно в Константинополь. И, ну, вероятно, остаться там на несколько лет.

Раз уж он и так дико отклонился от запланированного курса, он решил закончить на ноте, которая с одной стороны могла показаться неубедительной, но с той, с которой смотрел на вещи он, была вовсе не неубедительной.

— И мне было бы очень приятно иметь телохранителя своего возраста. Ну, почти.

Придворный приобрел интересный цвет. Фотий подумал, что это называется «пюсовый». Надо будет спросить жену позже. Она в этом разбиралась. Она вообще разбиралась почти во всем.

Раджив, с другой стороны, просто выглядел серьезным. Он мгновение смотрел на Фотия, затем на своего отца. Затем на римского солдата, стоявшего в стороне.

— Спроси его, — тихо, но твердо сказал Шанга.

Валентин не стал дожидаться вопроса.

— Делай, парень. Опыт пойдет тебе на пользу. Кроме того, все телохранители Фотия — настоящие, я имею в виду, мой сорт людей — его любят. Он хороший парень. Особенно для императора.

Цвет придворного стал еще интереснее. Нечто среднее между цветом печенки и старого винограда. Фотий подумал, не умер ли тот, стоя на ногах.

Нет, не мог. Он все еще дрожал.

Причем довольно сильно.

К счастью — а может, и нет, смотря как посмотреть, — придворный, казалось, начал приходить в себя после того, как Раджив согласился. К концу аудиенции его цвет вернулся к тому первому странному оттенку.

— Это «пюсовый»? — прошептал Фотий.

— Нет. «Пюсовый» — это когда он выглядел как мертвый. Это маджента.

— Ты такая умная. Я люблю тебя.

* * *

Как только они вошли в свои личные покои после аудиенции, Тахмина повернулась к нему.

— Ты впервые это сказал.

— Нет.

— Да. Вот так.

— Ох. Ну. Я становлюсь старше.

Она села на диван, вздохнув.

— Да, становишься. Ужасно быстро, на самом деле, если смотреть на это хладнокровно. Чего я больше никогда не делаю.

— Может, это потому, что ты тоже становишься старше.

Она улыбнулась, почти так же криво, как мог бы Велисарий.

— Мой дорогой муж. Разница между «пюсовым» и «маджентой» — сущий пустяк по сравнению с разницей между «становиться старше» и «гореть от нетерпения».

Фотий подумал, что теперь, вероятно, и сам приобрел довольно интересный оттенок.

В этот самый момент вошел его отец. Переведя взгляд с одного на другого, Велисарий спросил:

— Почему ты ярко-розовый? И почему ты так улыбаешься?

Тахмина не ответила. Ее улыбка стала еще кривее.

Фотий, собравшись с духом, сказал:

— Я сделал то, о чем ты просил, отец. Насчет Раджива, я имею в виду. Я могу сделать что-нибудь еще?

На одно лишь мгновение Велисарий, казалось, опечалился. Но затем он тоже взял себя в руки, и улыбка, появившаяся на его лице, ясно дала понять, что Тахмине до его «кривизны» еще далеко.

— Да, вообще-то. Как только сможешь, я бы хотел побольше внуков.

— Ох.

— Это называется «алый», — сказала Тахмина Фотию.

Велисарию она сказала:

— Считайте, что уже сделано.

* * *

Императрица и ее отвлекающие маневры

Тахмина оказалась совершенно права. Когда они наконец вернулись в Константинополь, какая бы ярость императрицы-регентши ни обрушилась на Фотия за его самоуправное назначение, она была почти полностью отражена. Фотию и Тахмине так и не пришлось испытать ничего хуже «Кислой Беты». Может, даже «Кислого Альфы».

Во-первых, как и предвидела Тахмина, радостью Феодоры от воссоединения с мужем.

Во-вторых, временем и энергией, которые Феодора потратила, крича на Велисария за то, что он: а) подверг риску ее мужа; б) держал его вдали от нее неприлично долгое время, и в) раздал половину ее империи — простите, империи вашего сына — в ходе своих неуклюжих так называемых «переговоров».

В-третьих, временем и энергией, которые она потратила, умиротворяя гнев своей лучшей подруги Антонины из-за возмутительного обращения с человеком, который выиграл величайшую войну в истории и трижды спас ее империю — от мидян, внутреннего мятежа и малва.

И, наконец, конечно, как и предвидела Тахмина…

— Ты согласился стать деловым партнером в какой-то производственной афере? Ты в своем уме?

— Я больше не император, дорогая, — мягко заметил Юстиниан. — Император — Фотий.

— Все равно!

— Я — Великий юстициарий. А ты знаешь, как я люблю возиться со всякими штуковинами. — Он попытался унять надвигающуюся бурю: — Кроме того, мне все равно придется держать это в тайне. Иначе это может выглядеть как конфликт интересов.

Феодора нахмурилась.

— «Конфликт интересов»? Это еще что за зверь?

— Это новая юридическая концепция, которую я собираюсь ввести. Я придумал ее, пока был в Индии.

На самом деле это была неправда. Изначально эту мысль ему подсказал Эйд. Но поскольку кристалла больше не было, Юстиниан не видел причин признавать его заслугу. Он все равно никогда особо не симпатизировал этому созданию.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы объяснить императрице-регентше концепцию «конфликта интересов». Когда он закончил, Феодора разразилась смехом.

— Глупее я в жизни ничего не слышала! И это говорит мой муж!

* * *

Муж и его обещание

Усанас отложил свое возвращение в Эфиопию, чтобы убедиться, что с момента смерти Эона прошел ровно год. Прибыв в Адулис, он обнаружил, что Рукайя уже проконтролировала перенос туда столицы из Аксума.

Он был удивлен. Правда, это планировалось уже давно, но он не думал, что Рукайя в его отсутствие осмелится довести дело до конца. Многие эфиопы были не в восторге от перспективы делить свою столицу с арабами.

Эзана встретил его в доках и отчасти объяснил причину.

— А почему бы и нет? К тому же это дало мне шанс продемонстрировать, что царица пользуется полной поддержкой царских полков.

Усанас искоса взглянул на него.

— И насколько же энергичной была эта «демонстрация»?

— Совсем не энергичной, — сказал Эзана с недовольным видом. — И не понадобилось. Все держали рты на замке. По крайней мере, на публике.

Когда Усанас прибыл во дворец — новый, еще строящийся, — Рукайя назвала ему другую причину.

— Я подумала, так будет лучше к твоему возвращению. Эон никогда здесь не жил. Его призрак не бродит по этим залам и не витает в этих комнатах. Мы, конечно, всегда будем помнить его и хранить в наших сердцах. Но этот дворец принадлежит только нам.

К этому времени они вошли в свои личные покои. Спускалась ночь.

Рукайя повернулась к нему лицом.

— Ты дома, Усанас. Наконец-то по-настоящему дома. Больше не охотник, не скиталец, не чужак. Теперь ты муж — мой — и скоро станешь отцом.

Он еще не мог ответить на ее взгляд. Его глаза избегали ее, блуждая по комнате, пока не наткнулись на книжный шкаф. Что произошло быстро. Это был очень большой книжный шкаф.

Он подошел, чтобы изучить названия. Затем, впервые с тех пор, как его корабль причалил, смог улыбнуться.

— Как долго…

— Я начала собирать ее в тот день, когда ты уехал. Не хватает еще нескольких книг, но не многих.

— Да, не многих. Хотя я бы хотел добавить несколько новых, которые нашел в Индии. Я теперь достаточно хорошо читаю на санскрите.

Его пальцы скользнули по корешкам.

— Должно быть, это лучшая коллекция книг по философии во всем мире.

— Таков был мой план. Дом не должен означать воздержание. Посмотри на меня, Усанас.

Теперь он смог. Она была еще прекраснее, чем он помнил. Или, возможно, он просто впервые смотрел на нее как на свою жену.

— Я умею любить, — сказала она. — Этому я тоже научилась у Эона. Не растрать тот дар, что он дал тебе, муж мой. Его призрака здесь нет. Но его дар остался.

— Не растрачу, — пообещал он.

* * *

Человек и его воспоминания

До конца своей жизни закат для Велисария всегда был особенным временем. Поначалу, в основном, печальным. С годами печаль растворялась в какой-то теплой меланхолии.

Наблюдение за закатом, однако, так и не стало для него настоящим ритуалом, хотя он делал это чаще, чем большинство людей. Ритуал он приберегал для одного ежегодного события.

Каждый год, в день смерти Эйда, он в одиночестве выходил в ночь и смотрел на звезды. Если ночь была облачной или шел дождь, он выходил снова и снова, пока небо не прояснялось.

Антонина никогда не сопровождала его, хотя всегда провожала до двери, когда он уходил, и была там, чтобы встретить его, когда он возвращался утром. Она тоже скорбела по Эйду. Как и миллионы людей по всему миру с течением лет, когда Талисман Бога тем или иным образом вошел в различные религии. Но для всех, кроме Велисария, за единственным частичным исключением в лице Усанаса, это была скорбь отвлеченная. Они потеряли талисман, святого, символ или аватару. Велисарий потерял друга.

Поэтому она чувствовала, что эта ночь принадлежит только ему, и он любил ее за это.

Всю ночь он проводил, просто глядя на звезды и их мерцание. Глядя во вселенную, чьи небеса напоминали ему о том, как однажды в его сознании сверкнули грани кристалла. Глядя вверх, на вселенную, которую этот кристалл гарантировал, пожертвовав своей жизнью.

За эти годы Эйду было воздвигнуто много памятников во многих землях. Велисарий не посетил ни одного из них, кроме рощи саловых деревьев в те разы, когда возвращался в Индию. Да и тогда он приходил, чтобы провести время у могилы Ашота. На мемориал, посвященный Эйду, он едва бросал взгляд.

Другим, может, и нужны были камни, чтобы помнить Эйда. У Велисария было само небо.

* * *

Воспоминания о человеке

И на его ритуал отвечали тем же, хотя он никогда об этом не узнает. Эйд той же жертвой преобразил свою кристаллическую ветвь человечества, и они никогда не забывали. Ни Эйда, ни человека, который сделал его жизнь возможной.

Со временем они забыли имя этого человека. Но к тому моменту, когда это случилось, это уже не имело значения. Возник ритуал — возможно, единственное, что у них действительно можно было назвать ритуалом. Они, как правило, были народом более практичным, чем их протоплазменные сородичи. И уж точно более практичным, чем Великие.

Куда бы они ни отправлялись, к какой бы звездной системе — со временем, к какой бы галактике — кристаллы выбирали на небе созвездие. Это было их единственное созвездие. Часто они просто брали созвездие, названное так мясистыми людьми, среди которых жили.

Но, заимствуя у соседей звездный узор, они не заимствовали имя. У кристаллов было свое собственное имя для этого единственного созвездия. Словно ритуал этого неизменного имени был их собственным великим талисманом, защищающим от любых ужасов, что могут таиться во вселенной.

Они всегда называли его Ремесленник.

Из будущего

Эйд: Представитель кристаллической расы из далекого будущего, союзник Велисария. Изначально разработанные Великими как искусственный интеллект для борьбы с «чумой ДНК», кристаллы сыграли ключевую роль в формировании самих Великих. Эйда отправляют в прошлое, чтобы противостоять попыткам «новых богов» изменить ход человеческой истории.

Великие: Произошедшие от человечества, Великие представляют собой полностью преображенный тип человеческой жизни. Они больше не имеют никакого физического сходства со своими предками. Более того, они даже не основаны на протоплазменных биологических принципах.

Линк: Искусственный интеллект, созданный «новыми богами» из будущего и отправленный в прошлое, чтобы изменить ход человеческой истории. Он существует в форме кибернетического организма, перенося свои ментальные способности от одного человеческого носителя к другому по мере их смерти.

Новые боги: Квазирелигиозный культ из далекого будущего, который намерен предотвратить различные мутации и трансформации, которые человечество претерпело за миллионы лет своего распространения по галактике. Не имея возможности изменить эту реальность в настоящем, новые боги решают остановить процесс на раннем этапе человеческой истории. Они отправляют Линка в прошлое, чтобы создать мировую империю в северной Индии, организованную по строгим кастовым принципам, которая послужит основой для евгенической программы по созданию расы «совершенных» людей.

Римляне

Агафий: Командир константинопольских греческих катафрактов, которых Велисарий вел в начальной кампании против малва в Месопотамии.

Анастасий: Один из телохранителей Велисария.

Анна: Анна Саронит, жена Калоподия Слепого.

Антоний (Александрийский): Епископ Алеппо. Он привел Эйда и Михаила к Велисарию.

Антонина: Жена Велисария.

Ашот: Армянин и один из букеллариев Велисария, его личных гвардейцев. Он становится одним из высших офицеров римской армии во время войны против малва.

Велисарий: Римский генерал.

Бузес и Куцзес: Братья-близнецы, командующие Армией Ливана, позже — высшие офицеры в войсках Велисария.

Калоподий: Молодой греческий аристократ, офицер в индской кампании Велисария. Позже становится его историком.

Коттомен: Состоит в Службе Жены.

Кирилл: Командир константинопольских греческих войск.

Эйсебий: Молодой ремесленник, нанятый Иоанном Родосским для работы над римским оружейным проектом. Позже — офицер римского флота.

Феликс (из Халкедона): Молодой сирийский солдат, получивший повышение от Велисария. Со временем становится офицером, командующим мушкетерами.

Григорий: Один из командиров Велисария; специализируется на артиллерии.

Гермоген: Римский пехотный командир.

Ипатия: Няня Фотия; позже выходит замуж за Юлиана.

Иллус: Состоит в Службе Жены.

Ирина (Макремболитисса): Глава римской шпионской сети.

Иоанн Родосский: Бывший римский морской офицер, ответственный за оружейный проект Велисария.

Юлиан: Глава личной охраны Фотия.

Юстиниан: Римский император.

Кутина: Служанка Антонины.

Марк из Эдессы: Еще один молодой офицер, получивший повышение от Велисария.

Маврикий: Главный военный помощник Велисария.

Менандр: Молодой римский солдат; позже — морской офицер.

Михаил Македонский: Монах, который первым встретил Эйда.

Фотий: Сын Антонины и пасынок Велисария.

Прокопий Кесарийский: Изначальный секретарь Антонины.

Ситтас: Старый друг Велисария и один из генералов Римской империи.

Феодора: Жена Юстиниана и императрица Рима.

Валентин: Один из телохранителей Велисария.

* * *

Аксумиты

Эон: Сын Калеба.

Эзана: Телохранитель Эона; позже — командир царского полка.

Гармат: Один из высших царских советников Аксума.

Калеб: Негуса нагаст (Царь царей) Аксума.

Усанас: Давазз Эона; позже — аквабе ценцен.

Рукайя: Арабская принцесса, невеста Эона.

Вахси: Сын Эона и Рукайи, названный в честь телохранителя Эона, новый негуса нагаст Эфиопии.

* * *

Персы

Баресманас: Персидский аристократ (шахрадар) из рода Суренов.

Хусрау Ануширван: Царь царей Ирана и не-Ирана.

Куруш: Племянник Баресманаса; один из высших персидских военачальников.

Тахмина: Дочь Баресманаса; невеста Фотия.

* * *

Малва

Аджатасутра: Шпион и убийца малва; правая рука Нарсеса.

Балбан: Глава шпионской сети малва в Константинополе во время восстания «Ника».

Дамодара: Военачальник малва.

Холи: «Великая Госпожа». Тетка Шандагупты; носитель Линка.

Индира: Сводная сестра Раны Шанги; должна выйти замуж за Тораману.

Мирабай: Дочь Раны Шанги.

Нанда Лал: Глава шпионской сети малва.

Нарсес: Римский предатель; глава шпионской сети Дамодары.

Раджив: Сын Раны Шанги.

Рана Шанга: Царь раджпутов; главный помощник Дамодары.

Сати: «Великая Госпожа». Носитель Линка.

Шандагупта: Император малва.

Торамана: Йетайский генерал; подчиненный Дамодары.

Венандакатра: «Подлый». Могущественный чиновник малва.

* * *

Маратхи и Андхранцы

Баджи: Младенец, сын Дхрувы.

Биндусара: Индуистский садху.

Дададжи Холкар: Раб малва, освобожденный Велисарием; позже — пешва Андхры.

Дхрува: Старшая дочь Дададжи; рабыня малва.

Гаутами: Жена Дададжи.

Лата: Младшая дочь Дададжи; рабыня малва.

Малоджи: Друг и главный военный помощник Рао.

Намадев: Младенец, сын Шакунталы и Рао.

Рагунат Рао: Вождь маратхов, предводитель восстания маратхов. «Пантера Махараштры». «Ветер Великой Страны». Наставник Шакунталы, позже — ее муж.

Шакунтала: Последняя из династии Сатаваханов; позже — императрица возрожденной Андхры; «Черноокая жемчужина Сатаваханов».

* * *

Кушаны

Кунгас: Командир кушанов, охранявших Шакунталу; позже — царь возрожденного Кушанского царства.

Канишка: Командир отряда у Кунгаса.

Куджуло: Командир отряда у Кунгаса.

Васудева: Командир кушанов, захваченных Велисарием у Анафы.

Примечание об использовании терминов. На протяжении всей серии книг термины «римлянин» и «грек» используются в манере, которая может сбить с толку читателей, не слишком хорошо знакомых с историческим контекстом. Поэтому может быть полезно краткое объяснение.

К VI веку н.э. единственной частью Римской империи, все еще существовавшей, была та, что современные историки обычно называют Восточной Римской империей, со столицей в Константинополе. Западные земли, где зародилась Римская империя, — включая сам Рим и всю Италию, — давно уже попали под контроль варварских племен, таких как остготы.

Однако так называемая «Восточная» Римская империя никогда себя так не называла. Она считала себя — и делала это до своего окончательного уничтожения турками-османами в 1453 году н.э. — Римской империей. И поэтому, говоря о себе в политическом смысле, ее жители продолжали называть себя «римлянами».

С этнической точки зрения, разумеется, в Римской империи осталось очень мало латинского или римского присутствия. С точки зрения того, что можно было бы назвать ее «социальным» наполнением, Римская империя стала греческой во всем, кроме названия. Во времена Юстиниана латынь все еще была официальным языком Римской империи, но вскоре греческий стал, даже в императорских указах и политических документах, формальным, а также фактическим языком империи. Отсюда и частота, с которой одни и те же люди на протяжении всей серии книг могут называться (в зависимости от контекста) то «римлянами», то «греками».

Итак, в общих чертах, термин «римлянин» — это политический термин; термин «грек» — социальный, этнический или языковой, и именно в таком ключе эти термины используются в серии.

* * *

Места

Адулис: город на западном побережье Красного моря; главный порт Аксумского царства; позже — столица эфиопов.

Аджмер: главный город Раджпутаны.

Александрия: главный город римского Египта, расположенный в одном из устьев Нила.

Амаравати: бывшая столица империи Андхра, расположенная на реке Кришна в южной Индии; разграблена малва; Шакунтала взята в плен после резни ее семьи.

Аната: имперская вилла в Месопотамии; место первого крупного сражения между Велисарием и малва.

Аксум: название относится как к столице в высокогорье, так и к царству эфиопов.

Вавилон: древний город в Месопотамии, расположенный на Евфрате; место крупной осады персов войсками малва.

Барода: главный порт в дельте Инда; расположен недалеко от современного Карачи.

Беграм: главный город кушанов.

Бхаруч: главный порт западной Индии под контролем малва; расположен в устье реки Нармада.

Харк: персидский морской порт в Персидском заливе.

Чоупатти: военно-морская база малва на западном побережье Индии; расположена на месте современного Мумбаи (Бомбея).

Константинополь: столица Римской империи; расположен на Босфоре.

Ктесифон: столица Персидской империи; расположен на реке Тигр в Месопотамии.

Декан: южная Индия.

Деогхар: укрепленный город в центральной Махараштре; основан Шакунталой как новая столица Андхры.

Гвалияр: местоположение дворца Венандакатры в северной Индии, где в плену держали Шакунталу.

Гиндукуш: горы к северо-западу от Пенджаба. Место расположения перевала Хибер.

Каушамби: столица империи малва; расположена в северной Индии, в месте слияния Ганга и Ямуны.

Махараштра: буквально «Великая Страна». Земля маратхов, одной из основных народностей Индии.

Марв: город-оазис в Центральной Азии; расположен на территории современного Туркменистана.

Миндус: поле битвы в Месопотамии, где Велисарий сражался с персами.

Музирис: главный порт царства Керала в юго-восточной Индии.

Нехар Малка: древний канал, соединяющий реки Евфрат и Тигр; место битвы между Велисарием и малва.

Перевал: перевал в горах Загрос, отделяющий Месопотамию от Персидского плато; место битвы между Велисарием и Дамодарой; раджпуты называют это сражение Битвой Мангуста.

Пешевар: расположен в Пешеварской долине, между Пенджабом и перевалом Хибер.

Пенджаб: верхняя долина реки Инд.

Раджпутана: земля раджпутов, одной из основных народностей Индии.

Синд: нижняя долина реки Инд.

Суккур: крупный город на Инде; к северу от города находится «Суккурское ущелье», которое отмечает границу между Синдом и Пенджабом.

Сурат: портовый город на западном побережье Индии, к северу от Чоупатти.

Тамрапарни: остров Цейлон; современная Шри-Ланка.

Виндхья: горная цепь, отмечающая традиционную границу между северной и южной Индией.

* * *

Термины

Анвайя-прапта сачива: члены царского клана малва.

Аквабе ценцен: буквально «хранитель опахал». Высший чиновник в правительстве Аксума.

Азадан: буквально «люди благородного происхождения». Относится к классу людей в Персидской империи, примерно аналогичному средневековым европейским рыцарям.

Катафракт: тяжеловооруженный и бронированный конный лучник и копейщик, составлявший ядро римской армии. Разработан римлянами как копия дехгана.

Давазз: раб, назначаемый советником эфиопским принцам специально для того, чтобы умерить их царственное самовозвеличивание.

Дехган: персидский эквивалент катафракта.

Дромон: римская военная галера.

Кушаны: изначально варварское племя из степей, кушаны стали цивилизованными после завоевания Центральной Азии и были главной опорой буддизма в первые века христианской эры; позже покорены малва.

Негуса нагаст: «Царь царей». Правитель Аксума, царства эфиопов.

Ника: название восстания против Юстиниана и Феодоры, организованного малва.

Пешва: примерно переводится как «визирь». Высшее гражданское должностное лицо империи Андхра.

Шахрадар: высшая знать в Персидской империи, следующая по статусу за императором. Традиционно состояла из семи семей, из которых «первыми среди равных» были Сурены.

Сарв: полк аксумской армии. Множественное число — «саравит». Отдельные солдаты называются «сарвен».

Спата: стандартный меч, используемый римскими солдатами; похож на древнеримский короткий меч гладиус, за исключением того, что клинок на шесть дюймов длиннее.

Вурзурган: «гранды» Персидской империи. Знатные люди, по рангу стоящие между азаданами и шахрадарами.

Йетайцы: варварское племя из центральной Азии, включенное в правящую структуру малва. Также известны как «эфталиты» или «белые гунны».

КОНЕЦ