В основу книги, которую держит в руках читатель, главным образом, положены личные впечатления автора. Однако нельзя было обойтись и без обращения к палеонтологической литературе. Наиболее важные библиографические источники приведены в конце книги. Жанр книги – научно-популярный, но, как принято в научной литературе, в тексте приведены точные сведения о местонахождениях ископаемых животных и растений, а также латинские названия организмов, о которых рассказывает автор.

Многие из очерков, вошедших в это издание, были опубликованы ранее в научно-популярной книге «Встречи с прошлым», вышедшей в свет почти двадцать лет назад очень небольшим тиражом, который давно разошелся по библиотекам и среди любителей палеонтологии и геологии. В новой книге учтены и устранены все недочеты, имевшие место в первом издании, добавлены несколько новых очерков и практически полностью изменен иллюстративный ряд. Таким образом, «Встречи с доисторическими мирами» – это, по существу, новая книга. Автор будет искренне признателен всем, кто поделится своими замечаниями о содержании и оформлении книги, которые помогут в дальнейшей работе.

Ландшафты далеких планет, канувшие в вечность исчезнувшие цивилизации, манящие своими загадками подводные глубины, – к ним устремляется наше воображение в поисках невиданных и удивительных миров.

Но иные миры совсем рядом с нами. Стоит внимательно всмотреться в кусок известняка, найденный рядом с домом, – и вот мы уже на берегу доисторического моря, населенного диковинными и фантастическими существами. Тянущийся по поверхности плиты песчаника отпечаток ажурного листа папоротника, плетущего фрактальные[1] узоры перьев и перышек, повторяющих друг друга своими очертаниями, приоткрывает нам потаенный вход под покров каменноугольного леса, утопающего в туманных болотных испарениях. В стебельчатых глазах окаменелого трилобита, свернувшегося в бронированный шар, как будто бы застыл испуг, вызванный приближением гигантского допотопного головоногого моллюска…

В этой книге много рисунков. Однако рисунки эти – не плод фантазии, а, скорее, зарисовки историй, историй, которые рассказала палеонтологам сама наша мать-Земля, записав их на страницах своей каменной летописи. Они помогают нашему воображению совершить путешествие в давние геологические эпохи, опуститься на дно древних морей, пройтись под нависающими над землей перистыми листьями палеозойских папоротников, взглянуть своими глазами на доисторические миры.

Добавим несколько слов о структуре нашей книги. Сначала мы в хронологическом порядке рассказываем о том или ином геологическом периоде или эпохе. Затем также в хронологическом порядке представляем иллюстрации. Конечно, с одной стороны, далеко не все организмы, обсуждаемые в тексте, можно показать в иллюстрациях. В то же время не обо всех существах, изображенных на рисунках и фотографиях, мы рассказываем в очерках. Мы сделали это совершенно осознанно, чтобы читатель, заинтересовавшийся палеонтологией, мог самостоятельно отыскать нужные дополнительные сведения в интернете или литературе.

Кстати, еще раз о литературных источниках. От всей души призываем начинающих любителей палеонтологии и геологии, да и вообще всех, кто интересуется любыми естественно-историческими дисциплинами, не полагаться только на современные цифровые технологии. Книги, особенно те, которые проверены десятилетиями и несколькими поколениями и специалистов-ученых, и краеведов, станут вашими верными друзьями. Начните собирать свою собственную библиотеку палеонтологической и геологической литературы. В чем-то вам поможет список рекомендованной литературы в конце нашей книги, что-то вы найдете сами, какие-то книги посоветуют преподаватели и друзья. Кроме книг, настоятельно советуем вам внимательно просматривать научно-популярные периодические издания, в которых нередко палеонтологические новости появляются гораздо раньше, чем на страницах научных журналов. Копии журнальных публикаций вы можете хранить в специальных папках – файл-холдерах, удобных для того, чтобы при необходимости быстро найти нужную статью. А пока надеемся, что «Встречи с доисторическими мирами» найдут свое место на вашей книжной полке.

Наука о древней жизни – звучит довольно странно. Как можно изучать животные и растения, которые исчезли с лица Земли многие десятки и сотни миллионов лет назад? Тем не менее такая наука существует. Это – палеонтология.

Многим из вас наверняка приходилось сталкиваться с окаменелостями – ископаемыми остатками давно вымерших организмов. Окаменелые раковины или отпечатки листьев папоротников можно отыскать в заброшенном карьере, у крутого обрыва реки или в шахтных отвалах. С этими следами древней жизни и имеет дело палеонтолог. По ним он способен определить, какое животное или растение перед ним и в каких условиях оно существовало.

Геологическое строение Подмосковья

Профессия палеонтолога трудна и опасна, часто полна приключений. Но все неудачи и передряги, поджидающие ученого в дальних экспедициях, вознаграждаются удивительными открытиями. Сейчас всем известны динозавры и мамонты, а ведь представление о них и о массе других доисторических созданий люди смогли получить лишь после работы многих поколений палеонтологов.

Вместе с тем палеонтология – это не только подсчет скелетных элементов в известковой трубочке ископаемого коралла, прорисовка швов на черепе стегоцефала или построение замысловатых филогенетических древ. Конечно, сухая документация, научные выводы, связь с практическими запросами – ядро не только палеонтологии, но и большинства других естественных наук. Но сейчас все яснее становится другая сторона работы палеонтологов, другое значение исследований ископаемых организмов. Это мировоззренческая сторона дела, философская.

Романтика научного поиска, работа с объектами природы, позволяющими заглянуть в головокружительную бездну колодца времени, возвращает людям утерянное чувство единения со всем жившим и живущим на Земле. Может быть, именно эта скрытая потребность найти свои корни, доказать себе неслучайность появления Человечества на нашей планете, толкает многих людей совершенно разного возраста и профессий к занятиям естествознанием.

Очень хочется надеяться, что эта книга окажется для кого-то маленьким открытием нового мира, расширит кругозор, поможет увидеть то, на что раньше не обращалось внимание, а может быть заставит изменить ближайшие планы и отправиться на поиски встреч с прошлым.

При изучении истории Земли палеонтологам удалось выявить ряд закономерностей в развитии древних фаун и флор. На их основе была создана геохронологическая шкала, или шкала геологического времени, разбившая всю историю планеты на эры и периоды.

Мы начнем с самой глубокой древности Земли – докембрия (архейская и протерозойская эры) и далее будем двигаться в направлении современности.

…Суровый седой Урал. Затерявшаяся в поросших таежными чащами горах геологическая партия.

В русле ручья, который мы пересекли электроразведочным профилем, я нашел среди бесчисленного множества кусков кварца и сланцев несколько образцов конгломерата. Конгломерат – горная порода, образованная гальками, сцементированными песчаником или кварцитом.

С удивлением смотрел я на свидетеля Древнейшей истории Земли. Такой на первый взгляд унылый и заурядный камень, казалось, жил своей собственной жизнью, утопая в далеких докембрийских временах, настолько удаленных от нас, что человеческий разум просто не в силах оценить громаду потока времени, ушедшего с той поры. Вглядываясь в окатанные рифейским морем гальки, я постарался представить себе Землю того времени, с горечью осознавая, что это почти невозможно.

Кругом простиралась дремучая тайга. Сквозь большие прогалины за лохматыми елями голубела покатая спина Уральского хребта.

Один миллион лет назад здесь все было сковано стужей ледникового периода. Десять миллионов лет назад – неогеновый период, еще теплый и даже жаркий. Сто миллионов лет назад – разгар мезозоя. Урал, окруженный трансгрессирующими морями, возвышается островом среди просторов бореального океана.

Двести пятьдесят миллионов лет назад. Острые пики Уральских гор, не уступающие современным Альпам и Кавказу, еще дышат вулканическим жаром.

И так все дальше и дальше, сквозь десятки и сотни миллионов лет…

Нет ни конца, ни края бесконечной лавине времени, повернувшего вспять, снимающего слой за слоем пласты горных пород, переворачивающего страницу за страницей летопись нашей планеты.

И вот, наконец, протерозойский океан – колыбель всего сущего, арена будущих тектонических потрясений и катаклизмов. В теплых водах под космами фиолетово-красных облаков уже снуют носители жизни. Струятся у дна джунгли водорослей и колышутся в темной воде абажуры цикломедуз. У далекого берега разбиваются о прибрежные скалы волны, выполняющие свою вековую разрушительную работу.

Безжизненная равнина, ограненная океаном, пустынна. Нагромождения скал, гравийные пляжи – кладбища бесскелетных организмов, выносимых на берег мягким прибоем. Конуса вулканов, коронованные флуоресцирующими жерлами. То угрожающе низкое, то бесконечно далекое небо, мечущее молнии в мертвой атмосфере. Суша еще только просыпается из небытия, готовясь принять на себя первые семена Жизни.

Где-то здесь, на границе моря и суши рифейского времени, и образовался слой конгломерата, маленький, обмытый временем кусочек которого лежал в моей руке.

Чего только не нарисует наше воображение, столкнувшееся с необычным. Так ли все было? Может быть, так, а может совершенно иначе. Хранят в себе тайну своего времени докембрийские сланцы, песчаники, гравелиты и конгломераты, попадавшиеся нам то в крутом обрыве, то на перекатах таежного ручейка. Манит и притягивает к себе прошлое…

К концу докембрия, «времени скрытой жизни» или, иначе, криптозоя, Жизнь осуществила свой первый значительный скачок. В нижних толщах докембрия органические остатки крайне редки. В большинстве своем это цианобактерии, образовывавшие строматолиты и онколиты, слоистые постройки причудливых форм, появившиеся в результате жизнедеятельности этих синезеленых «водорослей»^*, как их когда-то называли. Синезеленые в действительности относятся в настоящее время к особому царству органического мира – цианобионтам. Клетки синезеленых еще не имели ядра, поэтому они являются очень примитивными, безъядерными организмами – прокариотами.

В венде – самом последнем геохронологическом подразделении докембрия (см. геохронологическую шкалу) появилась первая, по-настоящему богатая фауна бесскелетных организмов. Она настолько характерна для этого отрезка времени, что ее так и называют – вендской (или, иногда, эдиакарской, по названию местечка Эдиакара в Австралии, где были найдены первые остатки мягкотелых многоклеточных организмов этого возраста).

Самое широкое распространение в венде получили кишечнополостные – различные медузы, одиночные и колониальные полипы. Некоторые из них, например, медуза эдиакария (Esiacaria), были довольно крупными. Эдиакария представляла собой куполообразно выгнутый диск около полуметра диаметром с радиально расположенными сегментами – секторами и как бы усеченной верхушкой. Другими характерными формами вендской фауны являются немиана (Nemiana) и сходная с ней белтанелла (Beltanella). Колониальные кишечнополостные полипы, очень напоминающие и, по всей видимости, родственные современным «морским перьям», заселяли дно вендского моря. Они прикреплялись к дну, заякориваясь в грунт расширенным окончанием ножки.

В венде следует искать предков многих, если не всех, современных беспозвоночных организмов. К членистоногим или их предкам, возможно, относилась сприггина (Spriggina), возможный родственник предков трилобитов, широко заселивших моря палеозойской Земли. К далеким предкам иглокожих мог принадлежать трибрахидиум. Систематическое положение и роль в эволюции органического мира других вендских организмов пока остается загадочной.

Значение перехода от вендской биоты к кембрийской трудно переоценить. Появление огромного количества разнообразных организмов с твердыми раковинами, панцирями, всем тем, что в палеонтологии принято называть «скелетом», возможно, было связано с резким изменением химизма среды, или же с появлением активных хищников, отсутствовавших в докембрийские времена. Впрочем, нельзя исключать, что эти процессы были взаимодополняющими. Избыток карбоната кальция в морской воде способствовал появлению у древних беспозвоночных твердых частей тела (зубов, шипов и т. п.), которые можно было использовать как орудия нападения. Появление же хищничества как образа жизни усугубило важность приобретения потенциальными жертвами прочных панцирей.

Поздний протерозой. Подводный ландшафт вендского периода.

В толще воды парят сцифомедузы, на заднем плане видны перистые колонии чарний (Charnia).

На переднем плане – слева на дне лежит трибрахидиум (Tribrachidium), в центре – загадочная сприггина (Spriggina), справа от нее плоская червеобразная дикинсония (Dickinsonia), две парванкорины (Parvancorina) и многочисленные кишечнополостные полипы – немианы (Nemiana)

Ископаемые остатки немиан (Nemiana simplex Palij) в виде массовых скоплений встречаются в ведских отложениях многих регионов мира, в частности – на Зимнем берегу Белого моря в Архангельской области. О том, как жили немианы и к какой именно группе организмов они относятся, ученые продолжают спорить. Сейчас принято считать, что немианы относятся к кишечнополостным. Скорее всего, немианы образовывали плотные поселения на морском дне, состоявшие из организмов разного возраста и, соответственно, размера.

На фотографиях изображены образцы с остатками немиан, происходящие из вендских отложений могилевской свиты, обнажающихся в бассейне реки Днестр ниже плотины Новодестровской ГЭС на Украине. Средний диаметр полипов на верхнем образце – 7 мм; диаметр наиболее крупных полипов на нижних образцах – 3 см

Многоклеточные организмы венда (по: Seilacher, 1989; с изменениями и дополнениями).

1 – вендия (Vendia); 2 – альбумарес (Albumares); 3 – ругоконитес (Rugoconites); 4 – чарния (Charnia); 5 – филлозоон (Phyllozoon); 6 – птеридиниум (Pteridinium); 7 – оватоскутум (Ovatoscutum); 8 – схема строения отдельных сегментов вендского организма (так называемое «стеганное одеяло»); 9 – глесснерия (Glaessneria); 10, 12 – веретеновидные формы, возможно, родственными петалонамам (Petalonamae); 11 – рангея (Rangea)

Многоклеточные организмы венда (по: Seilacher, 1989; с изменениями и дополнениями).

1 – дикинсония (Dickinsonia); 2 – саарина (Saarina), органическая трубка с поперечной сегментацией, ширина – 5 мм, лев. берег р. Онеги, ниже с. Ярнема, Архангельская область (сходные формы изображены в: Соколов, 1997, с. 126–127, табл. XIV); 3 – вендомия (Vendomya); 4 – сприггина (Spriggina); 5 – парванкорина (Parvancorina); 6 – трибрахидиум (Tribrachidium)

Еще более бурный всплеск Жизни произошел в начале кембрийского периода. До этого, в конце протерозойской эры, на Земле существовали лишь бесскелетные организмы, сначала примитивные одноклеточные, а затем и более высокоорганизованные – различные медузоиды, полипы и уж совсем непонятные существа, которых трудно сравнивать с тем, что окружает нас сегодня или известно из сравнительно менее далекого прошлого.

В кембрийском периоде появляются почти все типы организмов, существующих сейчас на Земле. Первые их представители были очень примитивны. Некоторые из них напоминали наиболее просто устроенных современных животных. Растительное царство кембрия было однообразным – водоросли, водоросли, водоросли покрывали морское дно. Нам пока ничего не известно о населении суши этого времени, но скорее всего она была по-прежнему мертвой или, в самом лучшем случае, колонизована некоторыми бактериями, водорослями и низшими грибами. Это время палеоботаники так и называют – талассофит, эпоха растений, произраставших в океане.

Когда я был школьником и занимался в школьном геологическом кружке, нас очень интересовал ответ на один из вопросов геологической викторины, который звучал довольно интригующе: «Отчего вымерли трилобиты?»

О морфологии, общем строении панциря и даже внутренних органов трилобитов палеонтологами собрано много сведений. Эти морские беспозвоночные, отдаленно напоминавшие мокриц и относящиеся к особому классу в типе членистоногих, являются объектами исследования уже много лет. О них, без сомнения, знает каждый, кто хоть немного интересуется историей жизни на Земле. За долгое время изучения трилобитов многие из загадок их существования разгаданы, но остались, конечно же, и нерешенные вопросы.

Название свое трилобиты, что значит «трехлопастные», получили благодаря четкому делению их панциря на три части: осевую и две боковых. В продольном направлении также заметна сегментация на три основных отдела: голову, туловище и хвост. На головном щите находились сложно устроенные фасеточные глаза и антеннулы, с нижней стороны – рот. На туловищном отделе по обеим сторонам от осевой части под прикрытием панциря располагались ножки, выполнявшие тройную функцию – передвижения, дыхания и, как ни странно, пищеварения.

Как установлено учеными, большинство трилобитов на протяжении всей своей истории были крайне консервативны в отношении среды обитания. Все они жили, как правило, в нормально-соленых мелководных морских бассейнах. Однообразным был и образ жизни трилобитов: они медленно ползали по дну, илистому или песчаному, выискивая в грунте пищу. Некоторые, вероятно, были способны проплывать над дном, синхронно загребая всеми парами своих лапок. Редкие малютки освоили пелагиаль^* и стали планктоном^*. Удерживаться на плаву им помогали многочисленные шипы и выросты, увеличивавшие площадь тела.

На заре своей истории, в кембрийском периоде, трилобиты имели огромный успех. Они были наиболее распространенными организмами среди всего кембрийского бентоса^*. Примитивные, по сравнению с более поздними представителями класса, кембрийские трилобиты были в общем-то беззащитными. Это легко объяснить – прямых врагов, которые представляли бы реальную опасность для существования всего трилобитового рода, не было и в помине. Большой головной щит, длинное туловище из многочисленных сегментов, маленький, почти незаметный хвостик, часто заменявшийся шипом – все это было не броней, а скорее обтекаемым корпусом, позволявшим относительно быстро передвигаться по дну, изредка, быть может, даже взмывая вверх, описывая широкие дуги поворотов. Трилобиты расселились по всем морям и океанам кембрийской Земли.

Однако время шло. Огромной чередой провалились в прошлое миллионолетия кембрия. Прошла никем и ничем не омрачаемая пора благоденствия трилобитов. Хитрый и страшный противник заставил взяться трилобитов за оборону.

В верхнекембрийских отложениях ученым удалось разыскать интересные трубочки с перегородками. Специалисты-палеонтологи сразу определили их как остатки далеких предков многочисленных групп головоногих моллюсков – цефалопод, ставших соперниками трилобитов за господство в ордовикских и силурийских морях.

Итак, на рубеже кембрия и ордовика на сцене борьбы за существование дебютировала новая группа организмов, аналогов которой по строению, способу питания и образу жизни в истории Земли еще не было. Эти животные обладали легкими обтекаемыми раковинами, разделенными перегородками на многочисленные воздушные камеры. Совершенные органы зрения, хищные щупальца, быстрота передвижения в толще воды оказались одними из главных преимуществ. Не исключено, что древние головоногие, как и современные осьминоги и каракатицы, могли изменять окраску тела в целях маскировки. Совершенные «боевые машины», осваивая никем не занятую экологическую нишу, вскоре вступили в стадию гигантизма. В отложениях нижнего ордовика часто встречаются раковины таких моллюсков в один–полтора метра длиной. Известны даже трех- и четырехметровые колоссы.

Мы оставили наших трилобитов в конце кембрия с их новыми врагами. Простые изящные кембрийские «триеры» были не в состоянии противостоять головоногим. Вымирают гигантские парадоксидесы (Paradoxides), холмии (Holmia), оленусы (Olenus), оленеллусы (Olenellus) и многие другие.

Однако на этом история трилобитов не кончается. Многие роды исчезли, но в целом процветавшая группа не понесла решающего урона. Появились новые виды, роды, семейства, представители которых были более подготовлены к начинающейся войне, нежели их кембрийские родственники.

Если посмотреть на типичных ордовикских трилобитов и сравнить их с более ранними, легко заметить изменения их внешнего облика. Головные щиты стали высокими и прочными, отдельные хвостовые сегменты слились в сплошную броню, и эти хвостовые щиты увеличились в размерах. Появилась способность свертываться, укрывая от врагов мягкое брюхо и подставляя под удары известково-хитиновый панцирь. У некоторых форм при свертывании хвост соединялся с головным щитом при помощи специального замка, представляющего собой систему углублений и выступов.

Наряду с этими бронированными существами конечно же были и другие формы, облегченные и совсем миниатюрные, напоминавшие замысловатую елочную игрушку. Их образ жизни был достаточно хорошей защитой от хищников. Возможно, они обитали в густых зарослях морских водорослей или в щелях каменистого дна.

Силур. Жизнь в морях этого периода бьет ключом. Обилие животного корма создало небольшую передышку. И у трилобитов, и у головоногих разнообразие форм было еще очень велико, хотя общая численность их остатков в слоях пород силурийского возраста начинает снижаться. Именно в силуре по трилобитам, как впрочем, и по хищным головоногим с крупной прямой наружной раковиной, был нанесен последний, завершающий удар: появились хордовые.

Строго говоря, окаменелые остатки хордовых встречаются и в более древних отложениях. Но, судя по всему, именно в силурийском периоде эти животные распространились достаточно широко. Теперь трилобиты, защищенные настолько, чтобы не очень часто попадать в меню своих противников, не могли составить им достойной конкуренции в добыче пищи. Узость специализации сделала дальнейшую эволюцию невозможной.

Девон – «век рыб». Гибкий позвоночник, крепкие челюсти, высокая маневренность сделали их доминирующей группой животных. Трилобиты стали совсем редкими.

В каменноугольных и пермских отложениях изредка можно встретить разрозненные кусочки панциря мелких трилобитов, относящихся к немногочисленным родам. На границе с триасом и эта паутинка оборвалась. Группа, когда-то заполонившая все моря Земли, царившая над всей биотой, закончила свое существование.

Где-то в самом начале силура, а может быть и уже в ордовике, как сейчас принято считать, примитивные сосудистые растения, ведущие свою родословную, скорее всего, от зеленых водорослей (Chlorophyta), начали активно осваивать сушу. Возможно, этот процесс был облегчен тем, что первые почвы, или, точнее сказать, «предпочвы», видимо уже были сформированы к этому времени. Случилось это, отчасти, за счет действия наземных микроорганизмов (прежде всего, бактерий), а также вследствие процессов физического и химического выветривания горных пород. Существует мнение, что незадолго до этого в земной атмосфере образовался озоновый слой, уменьшивший поток жестких космических излучений на поверхность суши. Может быть, это также способствовало выходу растений из их океанической колыбели на сушу, а за ними последовали и относительно высокоорганизованные животные (прежде всего, членистоногие с прочным наружным панцирем).

Доктор философии, ученик знаменитого Кювье, Луи Агассиц задумчиво рассматривал образцы, лежащие перед ним на рабочем столе. Вот этот фрагмент прислан Робертом Диком из Турсо, эти были собраны Хьюго Миллером, а эти – подарок леди Гордон Кумминг. Все экземпляры происходят из отложений Древнего Красного Песчаника, датирующихся девонским периодом палеозойской эры, около 400 миллионов лет назад.

Агассиц снова и снова пытался понять природу таинственных остатков, вмурованных в красноватую породу. Хвост, пара грудных плавников, обтекаемая форма, даже жаберные отверстия в панцире – значит, это рыбы. Но какие?! Они гораздо более похожи на каких-то фантастических черепах или насекомых, покрытых броней, с узкими прорезями глазных орбит. Панцирные рыбы, плакодермы. В современной фауне абсолютно нет ничего похожего. Не удивительно, что первые исследователи принимали их за что угодно, но только не рыб. Справедливости ради надо отметить, что не все «панцирники» были рыбами. Часть из них, агнаты, были бесчелюстными, т. е. рыбами не являлись, но обитали в тех же лагунах, что и настоящие плакодермы.

Для чего нужна была панцирным рыбам и агнатам их броня?

Для защиты от хищных ракоскорпионов? Агассиц знал, что остатки таких созданий встречаются в Древнем Красном Песчанике. Монографию об этих императорах девонских морей и речных эстуариев^* написал сэр Генри Вудвард. Кроме этого, некоторые плакодермы сами были страшными хищниками – например, девятиметровые дунклеостеусы (Dunkleosteus) и титанихтисы (Titanichthys), а также плоурдостеусы (Plourdosteus) и коккостеусы (Coccosteus), имевшие несколько меньшие размеры. Правда, они тоже имели панцирь. Для защиты от еще более страшных плотоядных рыб?

В девонских морях обитали не только панцирные рыбы и панцирные же агнаты. Этот период считается «веком рыб», и по праву. Акантоды, примитивные акулы, двоякодышащие – дипнои и наши прямые предки – кистеперые рыбы – испытали в девоне свой расцвет. Однако все эти группы обошлись без панциря.

Плакодермы, в большинстве своем, не были активными пловцами. Вероятно, панцирь давал преимущества для придонного образа жизни. Закованными в панцирь грудными плавниками удобно было отталкиваться от дна или закапываться в ил. А может быть, виной всему были какие-нибудь физиологические особенности панцирников?

Загадка плакодерм до сих пор однозначно не решена. Может быть, новые находки прольют свет на тайну их существования.

Хьюго Миллер, известный английский коллекционер – знаток девонских окаменелостей, направлялся к небольшой каменоломне близ городка Кармайли, что в графстве Форфаршир. В карьере добывались плиты красноватого песчаника, известные в этих местах как арбротский мостильный камень. В последнее свое посещение карьера Миллер обнаружил странные отпечатки в песчанике и сегодня рассчитывал повторить находку.

У каменоломни его уже с нетерпением ждали.

Двое рабочих, завидев представительного господина, перестали переминаться с ноги на ногу и с почтительным видом направились в его сторону.

– Сэр… – заикаясь, начал первый.

– Нашли! – завершил второй, указывая на разложенные по траве в стороне от карьера красноватые плиты.

– Что нашли? – не сразу сообразив, о чем именно идет речь, но уже ощущая прилив горячего волнения, спросил Миллер.

– Крылоуха! – синхронно сообщили каменщики и кинулись вслед за устремившимся к образцам Миллером.

Рабочие нередко откладывали необычные с их точки зрения камни для Миллера, который некоторые из них покупал. Обычно это были отпечатки или фрагменты панцирей плакодерм. Но иногда попадались остатки не совсем обычные. Каменщики в таких случаях переглядывались и понимающе произносили таинственное слово «крылоух». Иногда речь шла о «крылатых серафимах». Действительно, некоторые из остатков напоминали крылообразные отростки. Но материал обычно был фрагментарен, и разобраться, что к чему, не было никакой возможности. И вот, наконец…

На разбитой плите, лежавшей перед глазами Гуго Миллера, отпечаталось что-то невообразимое, напоминающее сразу и гигантского рака, и скорпиона.

Длинное членистое тело из двенадцати сегментов с ромбической хвостовой пластинкой. Мощная головогрудь с парой плавников, несколькими ходильными ногами и – о ужас! – парой мощных шипастых клешней.

Эвриптериды, или гигантостраки, широко известные под названием «ракоскорпионы», являются полностью вымершим отрядом членистоногих, к которому, кстати, относятся и самые крупные их представители (Pterygotus buffaloensis, достигавший в длину свыше двух метров). Эвриптериды обладали обтекаемым удлиненным телом, покрытым прочным орнаментированным «хитиновым» покровом. В случаях особенно хорошей сохранности его удается снять с образца и изучать отдельно под микроскопом с очень высокой степенью детальности, как это было проделано, например, профессором Хольмом с ракоскорпионами рода эвриптерус (Eurypterus [Baltoeurypterus]).

Первые достоверные остатки примитивных эвриптерид известны из ордовика, последние – из пермских отложений. Возможно, к эвриптеридам принадлежит белтина Уолкотта (Beltina) из кембрия штата Монтана.

Временем расцвета эвриптерид можно считать поздний силур – девон. В отложениях этого возраста они встречаются довольно часто и, как правило, совместно с рыбами (панцирными, дипонями, кроссоптеригиями, эласмобранхиями). Гораздо реже остатки эвриптерид можно обнаружить в угленосных каменноугольных и нижнепермских отложениях совместно с отпечатками рыб, наземных растений, насекомых и земноводных – стегоцефалов.

Эвриптериды обитали в основном в солоноватоводных водоемах типа речных эстуариев, лагун или опресненных морских заливов. Впервые эта мысль была высказана палеонтологами Грабо и О’Коннелом, а затем поддержана Шухертом.

Крупное исследование этологических, т. е. поведенческих признаков (как ни странно это звучит!) ракоскорпионов было проведено великим бельгийским ученым Луи Долло. Предварительно Долло подверг критике существовавшие представления о родственных взаимоотношениях внутри этой группы, установленных в соответствии с типом расположения глаз у ракоскорпионов. Долло считал, что расположение глаз является чисто приспособительным признаком. Те эвриптериды, которые имели глаза, располагавшиеся по бокам головы (роды Erettopterus, Pterygotus, Slimonia, Hugmilleria) одновременно обладали хвостом в виде плоского плавника. Эти формы Долло интерпретировал как активных хищников, ведущих нектонный^* образ жизни. Формы с центральными глазами и с шипообразным или мечевидным хвостом (роды Eurypterus, Stylonurus, Belinurus) видимо были бентосными животными, обитавшими на дне и периодически зарывавшимися в ил.

Те, кто путешествовал по Северскому Донцу, вниз по течению от Белой Калитвы, наверняка хорошо помнят спокойные широкие пейзажи Восточного Донбасса. Ровные просторы степей, изредка прорезанные глубокими балками со скалистыми уступчатыми склонами, или окаймленные густыми вишневыми садами, аккуратными казачьими станицами и шахтерскими городками. Кое-где у горизонта вздымаются огромные конические терриконы угольных шахт.

Среди отвесных обрывов одной из балок недалеко от станицы Краснодонецкой мне попался небольшой слой углистого песчаника, залегавшего во внушительной толще немых песчаников, гравелитов и глинистых сланцев – аргиллитов^*. Мне показалось, что этот участок обнажения стоит осмотреть поподробнее. И я не ошибся! Маленький углистый пропласток оказался настоящей сокровищницей.

За несколько дней упорного труда мне удалось отобрать из этого слоя коллекцию остатков разнообразных растений, 300 миллионов лет назад произраставших на этом месте и образовывавших удивительный лес, давший начало пластам донецких углей. Лучшими образцами коллекции были несколько мощных, до 20 см в диаметре, стволов каламитов – растений, родственных современным хвощам, которых, как помнит читатель, подчас и не разглядишь в траве – такие они маленькие и незаметные. Мои находки относились к двум видам каламитов – Calamites suckowi и C. cistii. Кроме этого мне посчастливилось найти отпечаток раздваивавшегося ствола гигантского карбонового плауновидного – лепидодендрона (Lepidodendron), его корневые «поддержки» – стигмарии (Stigmaria), и артизии (Artisia) – ядра сердцевинных частей стволов голосеменных растений – кордаитов (Cordaites).

После тщательного исследования всех окрестных балок я к тому же смог отыскать небольшую линзу в серо-голубых аргиллитах со скоплением крупных перистых листьев каменноугольного древовидного папоротника, относящегося к роду астеротека (Asterotheca).

Каменноугольный лес, окаменелых свидетелей жизни которого я нашел у Краснодонецкой, был настоящим раем для произраставших здесь споровых и голосеменных растений. Безусловными доминантами низкоширотной растительности того времени были гигантские плауновидные – лепидодендроны и сигиллярии, а также реже встречающиеся ботродендроны, лепидофлойозы и асолянусы, их ближайшие родственники. Все эти растения палеоботаниками часто называются «лепидофитами» или, иначе, «чешуедревами» (так это слово переводится на русский с латинизированного греческого). Климат в то время в Европе и большей части Северной Америки был влажным и жарким, очень напоминающим современный климат Амазонии, экваториальной Африки и Индокитая, где произрастают дождевые леса. Вместе с гигантскими плауновидными отлично себя чувствовали и гигантские каламиты, отдаленные родственники современных хвощей. Судя по находкам укорененных каламитов, эти растения селились ближе к мелководью обширных озер карбона. Здесь же располагались заросли полупогруженных в воду клинолистников или сфенофиллов (Sphenophyllum), представлявших собой травянистые растения с листьями, собранными в мутовки. На кончиках побегов сфенофиллов находились шишки – стробилы, в которых созревали споры. Немало в каменноугольных лесах было и папоротников, причем они были представлены как травянистыми формами небольших размеров, так и крупными древовидными формами с колоннообразными стволами и плюмажем широких перистых листьев на верхушке (Megaphyton, Psaronius, Caulopteris).

Помимо разнообразных и многочисленных споровых растений, в лесах карбона вполне комфортно чувствовали себя и голосеменные. Из них, в первую очередь, следует упомянуть птеридоспермы – очень интересные растения, листья которых напоминали листья папоротников, но на них сидели семена! В окрестностях все той же Краснодонецкой мне попались крупные семена, относящиеся к роду тригонокарпус (Trigonocarpus), принадлежавшие невроптерису (Neuropteris), классическому представителю каменноугольных птеридоспермов. Здесь требуется сделать одно небольшое пояснение: в палеоботанике разные части одного и того же растения нередко относят к разным формальным родам, поскольку их прижизненная связь не всегда очевидна.

Рассказывая о флоре карбона, нельзя не упомянуть кордаиты – крупные голосеменные растения с длинными ланцетовидными или мечевидными листьями. Именно кордаиты рассматриваются в качестве возможных предков хвойных растений. Сами хвойные во второй половине карбона тоже изредка встречаются, но не во влаголюбивой растительности низменностей, а на более высоких и сухих местах.

Как-то мне пришлось совершать геологическую экскурсию по берегу Волги недалеко от города Рыбинска. Я шел вдоль обрыва, сложенного серыми глинами и песчаниками, внимательно рассматривая расколотые куски породы и конкреции в надежде найти отпечаток плевромейи (Pleuromeia) – древнего плауновидного растения.

Внезапно под ударом молотка одна из конкреций раскололась, и в плотном камне сверкнул блестящий ряд острых конических зубов с темно-коричневой эмалью.

Я привез удивительную находку домой и, аккуратно счищая остатки породы, обнажил окаменелость полностью.

Передо мной лежал череп существа, представляющий собой сплошной костяной панцирь с небольшими круглыми отверстиями для глаз и ноздрей (хоан). Еще одно отверстие – пинеальный глаз – располагалось на темени. Мне очень повезло – я нашел череп стегоцефала – лабиринтодонта.

Стегоцефалы полностью соответствуют своему названию, которое переводится с латинизированного греческого как «панцирноголовые». К самому термину «стегоцефалы» палеонтологи относятся очень по-разному. Сейчас стегоцефалы считаются сборной группой, отражающей не степень родства, а уровень организации древних земноводных (Обручева, 1987). Но в научно-популярной литературе этот термин используется очень широко (Голосницкий, 1957; Чижевский, 1963; Яковлева, 1977).

Первые, очень примитивные стегоцефалы – ихтиостеги (Ichtyostega), тулерпетоны (Tulerpeton) – появились еще в девонском периоде и имели много общего в строении со своими предками – кистеперыми рыбами. В карбоне и перми стегоцефалы испытали расцвет; в триасе их стало меньше, хотя отдельные роды (например, мастодонзавр – Mastodonsaurus) достигли просто гигантских размеров. Череп мастодонзавра достигал одного метра в длину!

В юре стегоцефалы исчезли с лица Земли. Один из самых последних стегоцефалов – гобиопс (Gobiops), относящийся к группе лабиринтодонтов, обитал в конце юрского периода в Монголии. Моя находка была сделана в нижнетриасовых отложениях: это был череп стегоцефала бентозуха (Benthosuchus).

Панцирноголовые были типичными амфибиями, давшими, по всей видимости, начало современным группам земноводных: тритонам, саламандрам и лягушкам. Кроме этого, от одной из ветвей обширного родословного древа стегоцефалов произошли пресмыкающиеся, а затем и млекопитающие.

Начало исследования стегоцефалов было положено в 1840 году, когда во время просмотра образцов, собранных в каменоломне Котон-Энд (графство Варвикшир, Англия) знаменитый английский палеонтолог Ричард Оуэн обратил внимание на необычные зубы, имевшие складчатое, лабиринтовидное строение. Сходные зубы были описаны чуть раньше из триаса Германии (Вюртемберг) профессором Эгером. Оуэн просмотрел образцы из Германии и убедился, что их складчатое строение полностью соответствует таковому зубов из Котон-Энда. Оуэн понял, что столкнулся с ранее неизвестной и необычной группой позвоночных животных, для которой он и предложил новое название – лабиринтодонты (Labyrintodontia) или лабиринтозубые.

Лабиринтодонты были одной из самых распространенных групп панцирноголовых.

Обширные каменноугольные леса, очевидно, служили роскошным прибежищем несметного числа различных стегоцефалов: от мелких форм до гигантских многометровых, змееобразных и четырехногих, с широкими и сплюснутыми телами или напоминавших крокодилов. Воистину, карбон и начало перми можно назвать «золотым веком» земноводных. Первые, тогда еще только что появившиеся пресмыкающиеся не могли составить им серьезной конкуренции.

В некоторых случаях находки стегоцефалов бывают исключительно интересными в отношении возможности реконструировать экологию этих удивительных земноводных. Так, например, в 1852 году Ч. Ляйель и Г. Даусон, изучавшие каменноугольные отложения в Новой Шотландии, обнаружили остатки лабиринтодонта дендрерпетона (Dendrerpeton) в дупле древовидного плауна сигиллярии, где тот видимо и обитал.

Ископаемые остатки пеликозавров, относившихся к роду диметродон (Dimetrodon), впервые были обнаружены в прошлом веке американским охотником за ископаемыми животными Чарльзом Штернбергом в пермских слоях Техаса. Пермские отложения во всем мире довольно бедны ископаемыми остатками. Долгое время Штернберг безуспешно исследовал обширные выходы континентальных отложений перми в верхнем течении реки Большая Вичита, штат Техас. Через пару месяцев безрезультатного труда, уже доведенный до отчаяния, Чарльз Штернберг все-таки наткнулся на слой с окаменелыми остатками пермских ящеров и стегоцефалов. Вот выдержки из его дневника:

«…Выбираясь на тропинку, проложенную животными, ходившими на водопой, мистер Галайси вдруг остановился, поднял что-то и крикнул: «Э, да тут тоже кость!» Я взял из его рук поднятый им предмет и был очень изумлен, увидев целехонький череп, покрытый твердой кремнистой оболочкой извлеченный из толстого слоя красной глины со множеством конкреций, разбросанных по его поверхности. […]

Через три дня я нашел отличный экземпляр пресмыкающегося со спицеобразными остистыми отростками позвонков, которого профессор Коуп назвал тонкоспинным наозавром (второе название диметродона – С.Н.). Найдено было множество совсем целых позвонков, которые позволяли собрать полный скелет. Я очень старательно работал над этим скелетом, надеясь добыть его целиком и в хорошем состоянии. Он лежал в песчанике с красными и белыми прослоями, который на поверхности легко распадался на сланцеватые куски…» (Штернберг, 1936, с. 200, 202).

Диметродоны жили на американском континенте более 270 миллионов лет назад. Как вы помните, палеонтологи относят их к пеликозаврам – «парусным» ящерам. Диметродоны были хищниками, обладавшими острыми коническими зубами. Некоторые из крупных самцов превышали три метра в длину. Конечности диметродонов были развиты довольно слабо, особенно по сравнению с более поздними родственниками этих ящеров.

Самой удивительной особенностью диметродонов и сходных с ними, но растительноядных, эдафозавров (Edaphosaurus), были очень длинные остистые отростки позвонков, которые возвышались над спиной рептилии подобно частоколу. Предполагается, что эти отростки соединялись между собой тонкой кожистой пленкой, образуя некое подобие паруса. Функциональное назначение этого образования остается неясным. Некоторые исследователи считают, что «парус» служил для регуляции температуры тела и был пронизан сетью кровеносных сосудов.

Над Пермью шел снегопад. Довольно обычная погода в начале ноября на Урале. Несмотря на ранний вечер, город тихо погружался в темноту, и только свет фонарей пробивался сквозь мокрую снежную пелену.

Трамвай остановился на предпоследней остановке, недалеко от вокзала. Осталось пройти небольшую улочку с еще сохранившимися с начала века купеческими особняками, поднырнуть под арку каменного железнодорожного моста – и вот он, университет, с величественными и слегка мрачноватыми кирпичными зданиями, напоминающими то ли демидовские заводы, то ли готические башни.

С трудом открылись большие створчатые двери геологического факультета, несколько шагов по лестнице и направо.

– Здравствуйте. Мне передали, что вы должны зайти сегодня. Все уже разошлись, но я еще посижу, надо приготовить коллекции для студентов на завтра.

Маргарита Николаевна Черных, хранительница музея, прошла со мной к витринам, где в сумраке были видны ряды трилобитов, огромные кольца раковин головоногих моллюсков, поблескивающие перламутром, плиты песчаника с кусками окаменелой древесины.

– Коллекция пермских растений из Приуралья хранится у нас в этих лотках. Их довольно много, но никто их толком-то так и не посмотрел. Есть кое-где определения, полевые этикетки еще с тридцатых годов, но все это, наверное, устарело. Надо разбираться. Вот и разбирайтесь, раз интересно. Бинокуляр и лампу я вам сейчас принесу. Садитесь за этот стол, лотки ставьте рядом. Через часик попьем чайку, если заскучаете.

Лоток за лотком я просматривал коллекцию, собранную в течение многих десятилетий. В ней попадались и образцы из полуслучайных сборов местных геологов, и представительные собрания тематических палеонтологических экспедиций факультета, проводимых в двадцатых и тридцатых годах. Правда, за полвека ни одной публикации, основанной на этих сборах, так и не появилось. Более того, никто из палеоботаников и не догадывался о сокровищах, скрытых под большими листами крафта в древних дубовых лотках с пылью полувековой давности.

Аккуратно передвигая образцы, смачивая наименее отчетливые отпечатки спиртом, сопоставляя полевые номера на образцах и этикетках, делая схематические зарисовки и подробно записывая все увиденное, я сидел в тихом полумраке музейного зала, огражденный от остального, медленно покрывающегося за окном снежными хлопьями мира, и погружался в яркий и сказочный пермский лес.

Лес начинался почти сразу у низкого берега, вдоль которого тянулись заросли сфенофиллов, полупогруженные в воду неглубокой опресненной морской лагуны. Спороносные колоски сфенофиллов тут и там поднимались над водой. В местах наибольшего скопления этих растений вода была слегка подернута желтоватой пленкой – это рассеивались из колосков многочисленные споры. Побеги сфенофиллов, прикреплявшиеся в грунте к общим стелющимся под поверхностью субстрата корневищам, тесно переплетались между собой, давая приют разной мелкой живности, в основном, водным личинкам насекомых, гревшимся в теплых лучах солнца у поверхности воды.

Дальше от воды начинались заросли хвощей. Конечно же, эти растения являлись только отдаленными родственниками современного Equisetum, но, тем не менее, значительно напоминали его как членистыми побегами с собранными в мутовки листьями, так и стремлением занять хорошо увлажненную часть побережья. Их органы размножения, в отличие от современных хвощей, представляли собой не один стробил на верхушке побега, а относительно сложную многоярусную конструкцию, образованную чередованием фертильных зон и мутовок стерильных листьев (Equsetinostachys).

Эти хвощеобразные были не очень высокими, хотя и значительно более крупными, чем большинство современных хвощей. Они поднимались над землей на полтора – два метра. Но изредка, как правило, на более возвышенных участках, можно было заметить настоящих гигантов до 5–7 метров в высоту с толщиной ствола в 20–30 сантиметров. Это были реликтовые, сохранившиеся с каменноугольного периода каламиты, относившиеся к виду «каламит гигантский» (Calamites gigas).

Над хвощами, слегка потрескивающими от соприкосновения побегов под легким приморским ветерком, в лучах яркого и жгучего пермского солнца в сухом воздухе реяли многочисленные насекомые. Сквозь их веселые компании изредка проносились, сея смятение и смерть, гигантские хищные стрекозы Arctotypus с сорокасантиметровыми крыльями. Эти стрекозы напоминали своих каменноугольных предшественниц меганевр, к одному семейству с которыми они и относились (Meganeuridae).

Миновав низкую и болотистую, полузатопленную часть берега, входим в лес, как-то незаметно начинающийся с зарослей папоротников и птеридоспермов. Папоротники довольно разнообразны; часть из них мелкоросла и невзрачна, но многие поднимаются над поверхностью земли на колоннообразных стволах, образованных проводящими тканями и основаниями от опавших листьев. Эти растения тоже напоминают своих карбоновых предков. Вместе с папоротниками небольшие рощицы здесь образуют птеридоспермы – голосеменные растения с листьями, имеющими перистое строение и напоминающие листья настоящих папоротников. Другие формы, также относящиеся к птеридоспермам, имели крупные вееровидные листья и слегка напоминали современные «веерные» пальмы. Семена этих птеридоспермов, относившихся к порядку пельтаспермовых (Peltaspermales), были лишены крылатки и, после отпадения от семеносных органов, падали здесь же в подстилку под пологом материнских растений и давали новую поросль, следующее поколение птеридоспермов. По мере завершения относительно короткого влажного сезона птеридоспермы начинали формировать новую генерацию листьев, уже более мелких, с толстой кутикулой, приспособленных к засушливым условиям. Влаголюбивым хвощам и папоротникам, жавшимся к увлажненным и затененным низинкам, такая предосторожность была ни к чему.

Кое-где среди зарослей древовидных папоротников и птеридоспермов поднимались стройные деревца с тонкими прямыми ветвями и четырехлопастными листьями, сидевшими на длинных черешках. Это керпия (Kerpia), голосеменное растение, родственное гинкговым.

За поясом папоротников и птеридоспермов начинался хвойный лес, в котором преобладали невысокие, но кряжистые деревья, с ветвями, собранными в мутовки на мощном стволе. Ветви были покрыты иглами, у одних видов толстыми и короткими, у других – более тонкими и длинными. Эти пермские хвойные слегка напоминали современные сосны и ели, когда те еще молодые и сохраняют мутовчатое расположение ветвей, доставшееся им в наследство от отдаленных предков. Наиболее древние хвойные пермского периода относились к семейству вальхиевых (Walchiaceae). Здесь же произрастали деревья более высокие, с длинными мечевидными листьями, напоминавшими листья экваториальных кордаитов. Однако приуральские растения относились к другому роду – руфлория (Rufloria), и были более характерны для Ангариды, материка, располагавшегося в северо-восточной части современной Евразии в конце палеозойской эры. К западной окраине этого материка примыкало и Приуралье. В неблагоприятные засушливые или более холодные сезоны листья руфлорий опадали, образуя питательный субстрат для обитавших в лесной подстилке гриллоблаттид – мелких, питающихся полуразложившимися растительными тканями насекомых.

Поднимаясь еще выше, постепенно минуем плотно населенную зону побережья и, направляясь в сторону заснеженных вершин величественных Уральских гор, в пермском периоде не уступавших своими размерами современному Кавказу, идем уже по предгорьям с редкими зарослями хвойных, хорошо приспособленных к недостатку влаги. Поднявшись на один из пиков берегового хребта, оглянувшись, видим вдали у горизонта в открытом море в жарком мареве, повисшем над водой, безжизненные острова, покрытые сверкающими кристаллами каменной соли, появившимися в результате постепенного испарения огромных масс морской воды. Прямо под нами лежит мелководная лагуна с ярко-голубой прозрачной водой и густые, полные жизни заросли пермского леса.

На скалистый уступ из зарослей гигантских хвощей и птеридоспермов, относящихся к роду компсоптерис (Compsopteris) выбрался и огляделся в поисках добычи ивантозавр (Ivantosaurus) – один из самых страшных хищников пермского периода. Своими дециметровыми клыками он напоминал саблезубых тигров, появившихся спустя сотни миллионов лет и которых застали наши первобытные предки.

Обитали зверообразные ящеры ивантозавры в середине пермского периода в Приуралье. Пеликозавры, о которых шла речь выше, довольно значительно сходны с ивантозавром строением черепа. Палеонтологи считают, что эти животные были родственниками, которые и обитали, к тому же, в сходных условиях.

В Пермской области, недалеко от города Очера, остатки ивантозавра были обнаружены известным палеонтологом П.К. Чудиновым. Вместе с ними были найдены скелеты жертв ивантозавров – крупных растительноядных ящеров эстеменнозухов (Estemmenosuchus).

Любопытна история открытия этого местонахождения древних животных. Закладывались разведочные шурфы недалеко от деревни Ежово для поиска ценного минерала – волконскоита, приуроченного именно к верхнепермским отложениям. И вдруг в породе стали попадаться окаменелые кости! Находка заинтересовала ученых, и вскоре была организована специальная экспедиция на раскопки древних гигантов. Палеонтологи работали три года, собрав несколько почти полных скелетов зверообразных ящеров. Эти экспонаты сейчас являются украшением Палеонтологического музея в Москве.

Мне, уже спустя тридцать лет после работы экспедиций Палеонтологического института Российской академии наук, удалось побывать на месте раскопок у деревни Ежово. Ямы раскопов почти заросли травой, но по склонам близлежащих овражков обнажались красные глины и песчаники, среди обломков которых я без труда нашел отпечатки раковин двустворчатых моллюсков и окаменелые куски древесины – последние следы пермского болотистого леса, где когда-то обитали диковинные животные.

А может быть, не последние? И может быть еще удастся найти где-нибудь на одном из окрестных холмов «кладбище» древних ящеров, еще неизвестных науке.

В конце каменноугольного и в пермском периоде рептилии начали крупномасштабное заселение континентов. Тем не менее часть из них вновь стала осваивать водную среду.

Более совершенная физиология и сравнительно высокоорганизованная нервная система позволили первым водным пресмыкающимся составить очень серьезную конкуренцию стегоцефалам.

Одними из первых ящеров, вернувшихся в море, были представители рода мезозавров (Mesosaurus). Их нельзя путать с гигантскими морскими мозазаврами, о них мы расскажем в одном из последующих очерков. По внешнему облику мезозавры слегка напоминали современных крокодилов – гавиалов, а в длину достигали около одного метра.

Остатки мезозавров были обнаружены палеонтологами на южных континентах: Африке и Южной Америке. Несмотря на свою способность плавать, мезозавры не могли бы преодолеть такую водную преграду, как Атлантический океан. На тех же материках (и еще в Австралии, Антарктиде и Индии) были найдены кости листрозавров (Lystrosaurus) – сухопутных рептилий – и листья птеридоспермов родов глоссоптерис (Glossopteris) и гангамоптерис (Gangamopteris). Все эти данные заставили ученых предположить, что в это время, приблизительно на рубеже палеозойской и мезозойской эр, Африка, Южная Америка, Индия, Австралия и Антарктида составляли единый суперматерик, который назвали Гондваной.

Мезозавры были только «первой попыткой» в освоении пресмыкающимися водной среды. Пришедшие на смену мезозаврам триасовые нотозавры и плакодонты, а затем и юрско-меловые ихтиозавры, плезиозавры и мозазавры стали на долгое время хозяевами мезозойских морей и океанов.

Трилобиты – это своего рода «визитная карточка» морей раннего палеозоя. В отличие от более поздних форм, трилобиты кембрия имели крупный головной щит (цефалон) и небольшой хвостовой щит (пигидий).

На фотографиях изображены скопления ископаемых остатков трилобитов Ellipsocephalus hoffi (Schlotheim) из среднего кембрия Чехии (вверху и справа) и целый панцирь трилобита Elrathia kingii (Meek) из среднего кембрия штата Юта (США). Средняя длина панциря эллипсоцефалюсов – 1,5 см; длина панциря элрафии – 3,5 см

Ранний палеозой. Обобщенный подводный ландшафт кембрийского периода.

На заднем плане слева – сцифомедузы, справа – близкородственные губкам археоциаты (Archaeocyatha), на переднем плане – многочисленные и разнообразные трилобиты родов оленеллус (Olenellus; трилобит с длинным хвостовым шипом), парадоксидес (Paradoxides; самый крупный трилобит на рисунке; слева от него показан молодой трилобит, относящийся к тому же роду), эллипсоцефалюс (Ellipsocephalus; три мелких трилобита на среднем плане справа и трилобит слева от головы парадоксидеса); оленоидес (Olenoides) с восемью шипами на хвостовом щите и шипом на затылочном кольце; птихопария (Ptychoparia) – на переднем плане слева; агностус (Agnostus) – мелкий трилобит с двумя шиповидными выростами на хвостовом щите, показан на переднем плане справа; пагетиеллюс (Pagetiellus), справа от агностуса

Различные представители ордовикских и силурийских беспозвоночных.

Слева вверху – Coronocephalus sp., силур, провинция Хэнань, местонахождение Гуйжоу, Китай; длина панциря – 5,5 см. Справа вверху – раковина головоногого моллюска наутилоида Lituites sp., средний ордовик, провинция Хэнань, Китай; длина раковины – 16 см. Слева внизу – целый панцирь трилобита Asaphus expansus (Wachlenberg), нижний ордовик, р. Волхов, ст. Волховстрой, Ленинградская область; длина панциря – 7 см. Справа внизу – колония «цепочечных» табулятных кораллов Halyzites sp., силур, р. Кожим; ширина изображенного фрагмента – 1,5 см

Подводный ландшафт ордовикского периода.

На заднем плане слева – разнообразные стебельчатые иглокожие из группы цистоидей: шарообразные эхиносферитесы (Echinosphaerites) и эхиноэнкринитесы (Echinoencrinites) с башенковидной чашкой или текой, справа от них в толще воды плавает головоногий моллюск эстониоцерас (Estonioceras) со спиральной раковиной, около дна ищет добычу в водорослях камероцерас (Cameroceras). В центре – трилобиты птихопиге (Ptychopyge; слева), мегистаспиделла (Megistaspidella; в середине) и азафус (Asaphus; справа). На переднем плане многочисленные брахиоподы рода ортис (Orthis), среди которых виден панцирь цистоидеи рода эхиносфера (Echinosphaera)

Различные представители палеозойских беспозвоночных.

Слева вверху – трилобит Metacryphaeus caffer Reed, девон, местонахождение Ла Паз, Боливия; длина панциря – 4 см. Справа вверху – целый панцирь трилобита Asaphus raniceps Dalman, нижний ордовик, р. Волхов, ст. Волховстрой, Ленинградская область; длина панциря – 4,5 см. Слева внизу – трилобит Megistaspis limbata (Boeck), нижний ордовик, р. Лава, Ленинградская область; длина панциря – 12,5 см. Справа в середине – раковина брахиоподы из отряда спириферид – Cyrtospirifer disjunctus (Sowerby), верхний девон, Воронежская область; ширина раковины – 5 см. Справа внизу – трилобит Cheirurus (Crotalurus) gibbus Beyrich, нижний девон, местонахождение Алниф, Марокко; длина панциря – 8 см

Один из интереснейших обитателей ордовикских морей – примитивное хордовое промиссум (Promissum), которому принадлежали мелкие, похожие на зубы, образования – конодонты, изучение которых исключительно важно для расчленения и корреляции палеозойских отложений.

На заднем плане видны сферические панцири эхиносферитов Echinosphaerites aurantium (Gyllenhaal), представителей цистоидей или, иначе, «морских пузырей», относящихся к иглокожим

Поздний силур: куксония.

Одно из первых наземных растений – куксония (Cooksonia crassiparietilis Jurina). Куксонии, вместе с примитивными грибами и лишайниками, образовывали архаичные наземные сообщества, ставшие приютом для других переселенцев из водной среды на сушу

Ископаемые остатки ракоскорпионов Eurypterus fischeri Eichwald, верхний силур, р. Днестр, Подолия, Украина.

Длина наиболее крупных экземпляров на изображенных образцах – 9 см

Девонский период. Гиганский ракоскорпион рода птериготус (Pterigotus). Птериготус достигал трехметровой длины и был самым крупным представителем членистоногих за всю их долгую историю

Ископаемые остатки бесчелюстных рыбоообразных (агнат) подоласписов Podolaspis podolica Alth – типичных представителей отряда птераспид, относящегося к подклассу разнощитковых бесчелюстных. Панцири подоласписов встречаются в нижнедевонских отложениях Украины. Длина панциря – 12 см

Над дном раннедевонской лагуны проплывают подоласписы Podolaspis podolica Alth, надежно защищенные прочным панцирем от нападения хищников

В конце силурийского и начале девонского периодов в устьях крупных рек, эстуариях и опресненных лагунах широкое распространение получили представители бесчелюстных – агнат (класс Agnatha).

На фото – остатки цефаласпид из нижнедевонских отложений, обнажающихся в бассейне реки Днестр, Украина

Передняя часть тела многих агнат была заключена в костный панцирь. С одной стороны, он защищал от нападения хищников – ракоскорпионов, а с другой, по мнению некоторых палеонтологов, выполнял функцию своеобразного «скафандра», предохранявшего от нестабильного, постоянно меняющегося химизма воды в условиях ее периодического опреснения.

На рисунке изображен раннедевонский цефаласпис (Cephalaspis), представитель отряда цефаласпидид подкласса костнощитковых

Возможно, именно так выглядели первые наземные сообщества высших растений, существовавшие в конце силура и начале девона. Высота растений, изображенных на переднем плане, относящихся к роду куксония, обычно не превышала 5 см

Ископаемые остатки девонских псилофитов – Protopteridium hostimense (Krejci) Krausel et Weyland, средний девон, с. Вистра, р. Днестр, Украина.

Протоптеридиум сейчас нередко рассматривают в качестве одного из древнейших прапапоротников, но крайне простое строение этого растения позволяет отнести его к отделу псилофитов (или, иначе, риниофитов или проптеридофитов). Средняя ширина дихотомирующих побегов – 4 мм

Девонский период: саудония.

Еще одно примитивное наземное растение – саудония (Sawdonia). Несмотря на очень простое общее строение, у саудонии, в отличие от куксонии, стебли уже не голые. На них появились эмергенцы – игловидные выросты. Настоящих листьев ни у куксонии, ни у саудонии, ни у других первых наземных растений, относящихся к псилофитам, еще не было

Представители бесчелюстных «панцирников» – агнат (внизу – Cephalaspis) и настоящих панцирных рыб – плакодерм (вверху – Bothriolepis canadensis Whiteaves) нашли один и тот же эволюционный ответ на решение проблемы защиты в морях девонского периода, изобиловавших различными хищниками. Агнаты и плакодермы имели мощный панцирь, закрывавший переднюю часть тела и голову, с располагавшимися там жизненно важными органами. Подвижный хвост, обеспечивавший возможность сделать мощный рывок с места и совершить маневр, был покрыт чешуей

Девонский период. Панцирная рыба ботриолепис Пандера (Bothriolepis panderi Lahusen).

Этот вид не отличался очень большими размерами. Его панцирь достигал 30–40 см длины. Однако родственный ему другой вид – метровый ботриолепис максима (B. maxima Gross; см. фото на следующей странице) – был одним из настоящих гигантов девонских лагун и эстуариев

Ископаемые остатки панцирных рыб. Вверху – голова гигантского ботриолеписа Bothriolepis maxima Gross, верхний девон Новгородской области; ширина головы – 30 см.

Внизу слева – Bothriolepis sp., частично реконструированный панцирь, верхний девон Курской области; длина панциря – 12,5 см. Внизу справа – Bothriolepis canadensis Whiteaves, верхний девон провинции Квебек, Канада; длина панциря – 12 см

Еще один девонский гигант – динихтис (Dinichtys), или данклеостеус (Dunkleosteus), представлял собой чудовищную по своим размерам хищную панцирную рыбу, длина которой могла достигать девяти (!) метров

К числу «звезд» эволюционного учения заслуженно можно отнести представителей родов псилофитон (Psilophyton) и астероксилон (Asteroxylon), изображения которых украшают подавляюще большинство учебников биологии. Псилофитон дает хорошее представление о морфологии первых наземных растений – лишенные листьев голые побеги со спорангиями, располагающимися на концах веточек. Астероксилон (показан на заднем плане) устроен сложнее. На его побегах располагались многочисленные листья, примитивно организованные, но вместе с данными о проводящей системе и спороношениям, заставляющие отнести астероксилон к предкам плауновидных. Высота псилофитона и астероксилона не превышала полметра

Обобщенная реконструкция девонского ландшафта.

В мелководной лагуне видны представители членистоногих – ракоскорпионы птериготус (слева внизу) и эвриптерус (Eurypterus; справа, около уреза воды), бесчелюстные – агнаты: птераспис (Pteraspis; проплывает над птериготусом), телодус (Thelodus; слева на переднем плане) и цефаласпис (Cephalaspis; прямо перед птериготусом), панцирные рыбы коккостеус (Coccosteus; справа на переднем плане) и птерихтиоидес (Pterichtyoides; справа от цефаласписа). Под водой в середине изображена кистеперая рыба остеолепис (Osteolepis); на берег выползает другая кистеперая – эустеноптерон (Eusthenopteron). Из представителей растительного мира на рисунке показаны псилофиты стокманселла (Stockmansella; слева на переднем плане) и реналия (Renalia; справа на переднем плане), а также примитивные плауновидные археосигиллярия (Archaeosigillaria; крупные растения слева на среднем плане) и астероксилон (Asteroxylon; справа, за реналией)

Девонский ландшафт в зоне активной вулканической деятельности; центральный Казахстан.

На переднем плане показаны многочисленные травянистые плауновидные протолепидодендрон (Protolepidodendron) со стелющимися по субстрату горизонтальными побегами (столонами); справа – кладоксилеевый прапапоротник, относящийся к роду псевдоспорохнус (Pseudosporochnus)

К концу девонского периода и, в особенности, в следующем каменноугольном периоде на суше развилась богатейшая растительность, состоявшая преимущественно из споровых и первых голосеменных растений.

На фотографиях изображены ископаемые остатки различных представителей высших растений каменноугольного периода. Вверху – фрагменты перистых листьев папоротника Pecopteris miltonii (Artis) Brongniart, средний карбон Восточного Донбасса, станица Краснодонецкая, пос. Мельничный, Ростовская область; длина изображенных фрагментов вайи 6 см. Слева внизу – сохранившиеся рядом побег древовидного плауновидного (лепидофита) Lepidophloios laricinus Sternberg (слева) и фрагмент вайи птеридосперма Neuropteris heterophylla Brongniart (справа), средний карбон Донбасса; длина побега лепидофлойоза – 8 см. Справа внизу – фрагмент вайи птеридосперма Alethopteris decurrens (Artis) Zeiller, средний карбон Донбасса; длина пера – 8 см

Вверху – низкоширотная растительность каменноугольного периода. Видны древовидные плауновидные Lepidodendron, отдаленные родственники хвощей каламиты Calamites, папоротники и другие споровые растения. Над болотом летит гигантская стенодиктия (Stenodyctia).

Внизу – сложноперистые листья (вайи) одного из каменноугольных птеридоспермов – Mariopteris nervosa Brongniart, средний карбон Донбасса; длина изображенных фрагментов вайи – 9 см

Экваториальный лес каменноугольного периода.

В растительности доминируют гиганты мира споровых растений. На переднем плане видны древовидные представители плауновидных растений, относящиеся к роду ботродендрон (Bothrodendron) с раскидистыми кронами, образованными многократно ветвящимися побегами. В верхней части стволов ботродендронов располагаются органы размножения – компактные собрания спорофиллов, называемые стробилами. За ботродендронами на берегу лесного озера видны густые заросли каламитов (Calamites), членистостебельных растений, внешне напоминавших современные хвощи. На переднем плане между основаниями стволов ползет крупный представитель рептилий карбона – эдафозавр (Edaphosaurus), относящийся к группе пеликозавров, с широким «парусом» на спине. В небе парит стенодиктия (Stenodyctia) – один из представителей гигантских насекомых каменноугольного периода.

Внизу – реконструкция эдафозавра. Длина этого ящера, остатки которого встречаются в каменноугольных и пермских отложениях Северной Америки и Европы, могла достигать трех метров

Стегоцефал – лабиринтодонт рода мелозавр (Melosaurus) выпригивает из воды в попытке поймать пролетающую рядом стрекозу. В длину мелозавр достигал одного метра.

Опушка леса пермского периода, окруженная мелководьем теплого тропического моря.

Справа на переднем плане показана выступающая из морских волн верхушка мшанково-водорослевого* рифа с его многочисленными обитателями. В толще воды видны гониатиты, древние головоногие моллюски – родственники современных осьминогов, каракатиц и кальмаров. На среднем плане, на небольшой поляне в окружении споровых и голосеменных растений, показан диметродон (Dimetrodon) – древний ящер из группы пеликозавров с высоким спинным гребнем, образованным остистыми отростками спинных позвонков. Справа от него расположился лабиринтодонт, представитель древних земноводных. На вершине рифа виден еще один представитель пермской фауны – гигантская стрекоза меганеврида

Симфизные зубные спирали геликоприонов Helicoprion bessonowi Karpinsky из фондов Красноуфимского краеведческого музея. Образцы найдены в отложениях аринского яруса (нижняя пермь) окрестностей Красноуфимска. Диаметр верхней спирали – 12 см, диаметр нижней спирали – 15 см

В морях позднего палеозоя появились и широко распространились эдестиды и геликоприониды – акуловые рыбы с весьма своеобразными изогнутыми или свернутыми в спираль выростами на челюстях, несущими острые треугольные зубы с пильчатой нарезкой по краю.

На реконструкции показаны два геликоприона, проплывающих рядом с артинскими рифами в Приуралье

Реконструкция раннепермской растительности Среднего и Южного Приуралья. Слева на переднем плане – заросли хвощевидных Equisetinostachys peremensis (Zalessky) Naugolnykh с характерными многоярусными спороношениями, относящихся к семейству черновиевых (Tchernoviaceae); за ними – древовидный мараттиевый папоротник; справа, на переднем плане – пельтаспермовый птеридосперм Permocallipteris retensoria (Zalessky) Naugolnykh с крупными перистыми листьями и свернутыми в спираль молодыми вайями; за ним слева – колоннообразные побеги изоэтовых плауновидных, справа – войновскиевые (высокие деревья), и менее рослые, но кряжистые представители вальхиевых хвойных. На листе пельтаспермового сидит поденка Misthodotes sharovi O. Tschern., а в тени под листьями прячется таракан Kunguroblattina microdictya Becker-Migdisova et Vishniakova. Над лесом летит гигантская стрекоза арктотипус (Arctotypus)

На рисунке вверху изображен раннепермский ландшафт Приуралья. На переднем плане слева вверху виден побег примитивного гинкгового, относящегося к виду керпия крупнолопастная (Kerpia macroloba) с листьями, очень напоминающими листья современного гинкго; в центре расположен древовидный мараттиевый папоротник конвексокарпус двурядный (Convexocarpus distichus) с перистыми листьями. Слева внизу на побеге хвощевидного Paracalamites cf. similis Zalessky сидит крупный таракан Kunguroblattina microdictya Becker-Migdisova et Vishniakova с длинным мечевидным яйцекладом. Внизу – листья гинкгофита Psygmophyllum expansum (Brongniart) Schimper, нижняя пермь Приуралья, местонахождение Мазуевка, р. Сылва. Длина левого фрагмента листа – 10 см, правого – 7 см

Парадунбария (Paradunbaria), насекомое из группы палеодиктиоптер, сидит на побеге вальхиевого хвойного Walchia bardaeana. Ранняя пермь, кунгурский век, Приуралье

Хищный зверозубый ящер ивантозавр (Ivantosaurus) приготовился пообедать своей добычей – растительноядным диноцефалом – эстемменозухом (Estemmenosuchus)

Эннатозавр (Ennatosaurus tecton Efremov), ящер из группы пеликозавров, остатки которого были обнаружены в местонахождениях Морозница и Нисгора (Архангельская область) и описаны Иваном Антоновичем Ефремовым, классиком российской палеонтологии и знаменитым писателем-фантастом. Вслед за В.В. Булановым (2006), автор показал кожу эннатозавра чешуйчатой. Длина ящера могла превышать полтора метра

Ископаемые остатки организмов, характерных для пермского периода.

Слева вверху – череп парейазавра Deltavjatia vjatkensis (HartmannWeinberg), верхняя пермь, г. Котельнич; длина черепа – 18 см. Справа вверху – лист пельтаспермового птеридосперма Pursongia amalitzkii Zalessky, верхняя пермь, урочище Соколки, Архангельская область; длина листа – 21 см (оригинал М.Д. Залесского; хранится в Палеонтологическом музее им. Ю.А. Орлова). Слева внизу – скелет сеймуриаморфа Discosauriscus austriacus (Macowskyi), нижняя пермь Чехии; длина скелета – 15,5 см. Справа внизу – череп дицинодонта Australobarbarus platycephalus Kurkin, верхняя пермь, г. Котельнич, Кировская область; длина черепа – 16 см

На рисунке показаны позднепермские скутозавры Scutosaurus karpinskii (Amalitzky), пасущиеся в зарослях пурсонгий (Pursongia amalitzkii Zalessky). Остатки скутозавров, вместе с отпечатками листьев пурсонгий и другими интересными окаменелостями, были найдены в урочище Соколки, на правом берегу р. Северная Двина недалеко от г. Котлас (Архангелькая область). На заднем плане – дюны (слева) и хвойные растения из семейства вольциевых (Voltziaceae)

Лист глоссоптериса (Glossopteris) из пермских отложений Австралии

Мезозавр охотится за рыбой в водах раннепермского озера где-то в Гондване

Мезозойскую эру часто называют «Веком рептилий». Действительно, пресмыкающиеся испытали в течение мезозоя настоящий расцвет, а в конце эры – невиданный по масштабам упадок.

Однако кроме разнообразных ящеров, заселивших и сушу, и море, и воздух, во времена Средней Жизни (так переводится с греческого слово «мезозой») существовали и другие, типично мезозойские группы животных и растений. В первую очередь надо назвать головоногих моллюсков со спиральной раковиной и сложной системой внутренних перегородок. В мезозое они были представлены четырьмя основными отрядами, которые иногда объединяются одним собирательным названием «аммониты». Кроме них были обильны и другие головоногие – белемниты (в народе их еще называют «чертовы пальцы»), с тяжелыми коническими внутренними раковинами, напоминавшими своей обтекаемой формой торпеду.

Вместе с головоногими в морях мезозоя, помимо животных, уже очень сходных с современными, жили рудисты – двустворчатые моллюски, на двустворок абсолютно непохожие. Они скорее походили на какие-то замысловатые бокалы или рога. В меловом периоде в океанах расселились мельчайшие водоросли – кокколитофориды, микроскопические скорлупки которых, накапливаясь на дне, дали нам сегодня многометровые залежи писчего мела.

Среди растений суши в мезозое ведущее место заняли различные голосеменные – гинкговые, цикадовые, беннеттиты и хвойные. В конце эры появились и широко расселились по всей Земле цветковые растения или покрытосеменные – магнолиофиты, сделавшие леса второй половины мелового периода немного похожими на наши. Происхождение цветковых до настоящего времени остается, по меткому выражению Чарльза Дарвина, «неприятной тайной». Вместе с тем судя по наибольшему количеству палеоботанических находок остатков растений, подходящих на роль потенциальных предков покрытосеменных, в приэкваториальных районах, произошли цветковые среди растительности низких широт, во влажном и жарком климате, и только затем мигрировали в области умеренного климата. Как считают некоторые палеоботаники, продвигались первые покрытосеменные по речным долинам, занимая свободные экологические ниши после опустошительных паводков или пожаров.

Природа в самом начале мезозойской эры еще напоминала позднепермскую. Конец пермского периода и начало триасового ознаменовались геократической эпохой: климат стал суше и жарче. Примитивные амфибии – стегоцефалы и леса споровых растений стали сходить на нет.

Палеозой завершился большим вымиранием как растений, так и животных. Но уже в середине триаса, когда климат вновь стал мягким, Жизнь на континентах опять заняла покинутые было позиции. На смену гигантским птеридофитам пришли голосеменные, на смену стегоцефалам и древним группам рептилий – новое изобретение природы, динозавры, или «ужасные ящеры».

Среди ветвей большого глоссофиллума (Glossophyllum), отдаленно родственного современному гинкго, раздалось странное стрекотание. Оно не было похоже на звуки, издаваемые крупными кузнечиками, прыгавшими далеко внизу среди перистых листьев папоротников. Оно не походило и на гортанный крик какой-нибудь из многочисленных рептилий, чувствовавших себя весьма привольно в лесах триасового периода.

Внезапно на изящно изогнутую ветку спланировало какое то необыкновенное существо. Внешне оно было похоже на небольшую ящерицу с длинным и гибким хвостом и цепкими длиннопалыми лапками. Однако в отличие от обыкновенной ящерицы спинку неведомого животного украшали вытянутые, слегка изогнутые чешуи, напоминавшие перья. С их помощью маленький ящер и спланировал подобно бадминтонному волану с верхних ветвей дерева. При посадке ящер несколько раз сложил и расправил свои чудесные чешуи со стрекотанием, которое и удивило нас сначала.

Ловко перепархивая с ветки на ветку «ящерица-парашютик», относящаяся к роду лонгисквама (Longisquama), ловила пестрых насекомых, в изобилии сновавших между листьями глоссофиллума. Перекусив, лонгисквама пружинисто спрыгнула с конца длинной ветки и, распростав в воздухе свои чудо-чешуи, начала пологий планирующий спуск.

Под летящей лонгисквамой простирался густой тропический лес, удививший бы любого ботаника разнообразием и великолепием форм растительной жизни. На более возвышенных и сухих местах росли древние родственники гинкго – современного «живого ископаемого», сохранившегося практически без изменений с мезозойской эры. Триасовые родственники гинкго, произраставшие в лесах, где жила лонгисквама, относились к родам сфенобайера (Sphenobaiera) и гинкгоитес (Ginkgoites). Их эффектные рассеченные на длинные сегменты вееровидные листья устилали золотым ковром лесную подстилку. В более влажных местах можно было заметить заросли птеридоспермов родов сцитофиллум (Scytophyllum) и виттаефиллум (Vittaephyllum) с широкими перистыми листьями с вильчатой верхушкой. Здесь же неподалеку росли древние представители саговников или цикадовых, в наши дни сохранившиеся лишь в тропиках. По берегам широких лесных озер поднимались густые заросли членистостебельных, принадлежавших роду неокаламитес (Neocalamites). И весь этот лесной край буквально кишел жизнью: в водах озер обитали различные рыбы, в прибрежных зарослях можно было услышать треск хвощей, ломающихся под пробирающимся к водопою динозавром, и, конечно же, надо всем этим реяли несметные полчища разнообразных насекомых.

По соседству с лонгисквамой планировал с ветки на ветку другой удивительный ящер – шаровиптерикс (Sharovipteryx), или, как он был первоначально назван за свой необычный облик, «ногокрыл». Главной особенностью этого ящера было то, что функцию крыльев, образованных летательной перепонкой, у него несли не передние, а задние конечности! Этот эксперимент в освоении воздушного пространства вызывает не меньше удивления, чем «воланчик» лонгисквамы.

На южных материках, объединявшихся в то время в единый суперконтинент Гондвану, не менее успешно, чем в лесах Северного полушария, развивались потомки позднепермского архозауруса (Archosaurus) и его ближайших родственников. В триасовых отложениях южной Африки, например, были обнаружены остатки таких родов как хасматозаурус и эупаркерия. Однако надо отметить, что здесь эти животные обитали на фоне развития совершенно иной растительности.

Наиболее многочисленными здесь были птеридоспермы рода дикроидиум (Dicroidium), в изобилии произраставшие по берегам опресненных лагун. В более сухих обстановках нашли приют древовидные плауновидные вида плевромейя лонгикаулис (Pleuromeia longicaulis) с длинными неветвящимися стволами с копной прямых жестких листьев, расположенных в верхней части побега. Верхушки плевромей были увенчаны стробилами, в которых вызревали споры. На склонах холмов теснились перелески из хвойных растений рода волтциопсис (Voltziopsis). Кое-где еще попадались отдельные реликтовые экземпляры птеридоспермов рода глоссоптерис (Glossopteris) с изящными ланцетовидными листьями с характерным сетчатым жилкованием, однако основное разнообразие глоссоптерид осталось далеко позади, в палеозойской эре.

В триасе представители новых групп рептилий (в том числе динозавров) еще не были очень многочисленными и разнообразными, но реальных конкурентов на роль доминантов в мире позвоночных животных на многие и многие миллионы лет у них уже не осталось.

Море сверкало всеми оттенками голубовато-изумрудного цвета под лучами полуденного солнца. Мягкий и неторопливый прибой нежно накатывал легкие волны на гладкий пляж, тянувшийся вдоль берега мелководной лагуны. Пляж был широким, не менее трех десятков метров в ширину. Дальше от берега за пляжем начинались пышные заросли прибрежной растительности.

По гладкому ровному песку пляжа тянулась цепочка чьих-то следов. Следы были небольшими, около пяти сантиметров в длину. Отчетливо были заметны отпечатки трех когтистых пальцев, делавших следы похожими на птичьи. Следы шли вдоль берега, огибая небольшой мысок, вдававшийся в лагуну. Хозяин следов явно исследовал береговую полосу, тыкаясь носом то в полузанесенную тонким песком раковину головоногого моллюска аммонита, то перетряхивая влажный комок водорослей, кишевший мелкими ракообразными.

Но вот из-за пологого мыска показался и сам хозяин следов. Это был небольшой ящер, передвигавшийся на двух задних лапах, с изящно изогнутой шеей, маленькой головой и длинным тонким хвостом, которым динозаврик то и дело помахивал из стороны в сторону.

Ящер действительно удивлял своими миниатюрными размерами. Длина его тела немногим превышала пятьдесят сантиметров. Видимо сейчас этому охотнику за дарами моря действительно попалось что-то интересное. Он катал лапами и пытался подковырнуть коготком какой-то утыканный шипами шарик.

Шарик был ничем иным, как оставленным отливом морским ежом вида педина литографика (Pedina lithographica). Его острые иголки образовывали как бы два яруса: более редкие, но длинные иглы устрашающе торчали вверх, а под ними виднелись короткие, но густо посаженные небольшие иголочки, полностью покрывавшие панцирь морского ежа.

Покрутив педину и так и сяк, маленький динозаврик нехотя оставил попытки полакомиться своей находкой. Издав недовольный резкий крик с легким клекотанием, он повернулся и грациозно, по-птичьему помахивая головкой, двинулся в направлении прибрежных зарослей.

Мы можем познакомиться с этим мини-динозавриком поближе. Этот ящер относится к роду компсогнатус (Compsognathus). В юрском периоде среди динозавров было уже много настоящих гигантов как среди растительноядных форм, так и среди хищников. Можно вспомнить, например, такого юрского колосса как вегетарианца-диплодока (Diplodocus) или довольно крупного плотоядного динозавра – цератозавра (Ceratosaurus). Однако компсогнатус освоил достаточно удобную и мало-мальски безопасную экологическую нишу, которая позволяла ему сносно добывать пищу и находиться в сравнительной безопасности, оставаясь маленьким и, по существу, беззащитным. Компсогнатус ловил различных насекомых, которыми кишели густые заросли, спасавшие его от свирепых хищников, а также совершал вылазки на пустынный пляж, где время от времени ему удавалось найти выброшенного прибоем моллюска или рыбу.

Сейчас компсогнатус углублялся в пышные заросли, состоявшие в основном из различных голосеменных растений. Мезозойскую эру можно без лишних преувеличений назвать временем расцвета голосеменных. Компсогнатуса окружали заросли птеридоспермов рода цикадоптерис (Cycadopteris) с большими перистыми листьями, каждый из сегментов которых был надрезан на дополнительные лопасти. Среди цикадоптерисов виднелись толстые стволы настоящих саговников родов отозамитес (Otozamites), замитес (Zamites) и сфенозамитес (Sphenozamites); изредка попадались таинственные бакландии (Buclandia) и сьюордии (Sewardia), точное систематическое положение которых остается не совсем определенным. За зарослями саговников и птеридоспермов начинался более разреженный хвойный лес, царство летающих ящеров, куда компсогнатус без необходимости старался не соваться. Среди хвойных особенно многочисленными были представители рода брахифиллум (Brachyphyllum), реже встречались араукарии (Araucaria) и палеокипарисы. В некоторых местах можно было заметить пирамидальные кроны гинкго (Ginkgo), а также отдельно стоящие деревья артротакситесов (Arthrotaxites) с очень маленькими чешуевидными листочками и подозамитесов (Podozamites), хвойных с широкими ланцетовидными листьями, так непохожими на иголки наших елей и сосен.

Внезапный шум хлопающих над головой крыльев заставил компсогнатуса, как раз в этот момент поймавшего большого жука с изумрудной спинкой, вжаться в землю под раскидистой листвой молодого цикадоптериса. Среди птерозавров, летающих ящеров, в изобилии гнездившихся по берегам мелководной юрской лагуны, попадались и довольно крупные малоприятные экземпляры, встреча с которыми компсогнатусу не сулила ничего хорошего. Но на этот раз это был не птерозавр.

Прямо на покачивающийся над компсогнатусом лист птеридосперма села странная пестрая птица, внимательно и не мигая рассматривавшая крошечного динозаврика. В отличие от современных птиц у нее были зубастые челюсти, покрытые чешуей и придававшие голове птицы вид, скорее свойственный пресмыкающемуся, чем пернатому. На каждом крыле у странной птицы виднелось три хорошо развитых пальца, которыми она придерживалась за раскачивающийся лист, поэтому ее крылья можно было бы с той же степенью точности назвать и лапами, покрытыми перьями. Хвост диковинной птицы не уступал своей длиной хвосту компсогнатуса, но с обеих его сторон располагались перья.

Как вы наверное уже догадались, компсогнатусу встретилась первоптица – археоптерикс (Archaeopteryx lithographica). В ее строении было так много рептилийных черт, что некоторые палеонтологи даже считают более справедливым относить ее к оперенным динозаврам, нежели к настоящим птицам.

Здесь мы можем сделать небольшое отступление от основной линии повествования, и добавить: то, что птицы произошли от пресмыкающихся, стало ясно палеонтологам уже довольно давно. Но вот среди какой именно группы древних рептилий следует искать непосредственных предков птиц, оставалось, да во многом и остается, неясным. Кроме археоптерикса, можно упомянуть еще о двух интересных созданиях, возможно находившихся где-то на полпути к птицам. Первое из них – небольшой динозавр авимимус (Avimimus), достигавший в длину полутора метров и описанный московским палеонтологом С.М. Курзановым. Обитал авимимус в позднемеловую эпоху в центральной Азии. Его остатки были найдены в Монголии, в пустыне Гоби. Интересной особенностью строения авимимуса было то, что его передние лапы и хвост, по всей видимости, были покрыты перьями! Летать этот ящер, все же скорее всего, не мог, но вот вспархивать, расправив перед встречным потоком воздуха свои лапы-крылья, он мог наверняка. Под стать авимимусу был и другой оперенный динозавр – каудиптерикс (Caudipteryx). Судя по всему, эти находки, как и многие другие, сделанные в последние годы, говорят о том, что попытки изобрести перо в процессе эволюции делались неоднократно и в разных группах древних пресмыкающихся.

Но давайте вернемся к нашему компсогнатусу. Увидев, что прилетевший археоптерикс ничем ему не угрожает, он, проглотив золотисто-изумрудного жука, двинулся дальше. Вскоре ему попалась большая зазевавшаяся стрекоза вида либеллулиум лонгиалата (Libellulim longialata). Схрумкав сочное тельце либеллулиума и оставив на лесной подстилке жемчужные крылышки, компсогнатус наконец почувствовал сытое удовлетворение.

С момента, когда маленький ящер покинул песчаный пляж, прошло несколько часов. Солнце начинало клониться к горизонту. Пора было подумать о ночлеге.

Компсогнатус прокрался к большой куче прелых листьев сфенозамитеса, раскинувшего свою крону невысоко над хорошо прогревшейся за день почвой. Ящер начал устраиваться в опавших листьях поудобнее, когда по соседству, в такой же куче листьев заворочался кто-то еще. Это был каллимодон (Kallimodon), маленький ящер из группы клювоголовых. Каллимодон был совсем небольшим, около тридцати сантиметров в длину, и компсогнатусу был совсем не страшен.

Солнце наконец утонуло в безбрежной дали юрского моря. Сумерки накрыли заросли саговников и птеридоспермов, где все живое, кроме громко стрекочущих ночных насекомых, притаилось в ожидании следующего дня.

Впервые остатки ихтиозавров, а именно, их позвонки, напоминающие сплюснутые песочные часы, были изображены Шейхцером в его знаменитом труде «Квэрекае писциум». В 1814 году были описаны кости ихтиозавров из раннеюрских отложений Дорсетшира, и после этого рыбоящерам (так переводится название «ихтиозавр») было посвящено огромное количество научных работ. Гом, Де ля Беш, Конибир, Кениг, Гокинс, Баклэнд, Эгертон, Оуэн и многие другие палеонтологи, ставшие для нынешнего поколения естествоиспытателей классиками, стояли у истоков изучения ихтиозавров.

Название «ихтиозавр» было придумано еще в 1814 году Г. Кенигом, сотрудником Британского музея. Кениг долго колебался, взвешивая признаки, и никак не мог окончательно решить, на кого же больше походило существо, окаменелые кости которого попали в коллекцию. Крокодил? Или, быть может, какая-то чудовищная рыба? Компромисс был достигнут в названии.

Сейчас всем хорошо известно, что ихтиозавры относятся к группе ихтиоптеригий – пресмыкающихся, перешедших к жизни в море и настолько приспособившихся к обитанию в водной среде, что их внешнее сходство с рептилиями было утеряно почти полностью.

Совсем недалеко от Москвы, в фосфоритовых карьерах у Егорьевска и Воскресенска вместе с перламутровыми раковинами аммонитов можно найти позвонки и зубы офтальмозавра (Ophtalmosaurus) – рыбоящера, жившего в Подмосковье в позднеюрскую эпоху. На некоторых воскресенских аммонитах и белемнитах попадаются следы зубов офтальмозавров, которые кроме крупных рыб видимо питались и головоногими моллюсками.

Одна из наших университетских геологических практик проходила в Крыму, но не на южном берегу, а в Бахчисарайском районе, в самом сердце второй гряды Крымских гор.

Несмотря на удаленность от морского побережья, наш полигон обладал великолепной и экзотической для жителя средней полосы природой.

Обрывистые куэсты^* с древними пещерными городами, тенистые сосновые перелески, быстрые чистые речки со стайками рыб в глубине, огромные фиолетовые жужелицы, перебегающие, подобно миниатюрным броневикам, лесные тропинки, благоухающие заросли лимонника и душицы на горных склонах, субальпийское разнотравье на вершинах, головокружительные ландшафты, открывающиеся с высоты – все это производит на человека, впервые попавшего в эти края, огромное впечатление.

Мы, как и было положено всем нормальным студентам, проводили время в небольших сабантуйчиках и локальных конфликтах с администрацией. Наши экскурсионные вылазки в начале практики ограничивались маршрутами на опорные разрезы и носили чисто стратиграфический характер. Собирать окаменелости не было времени.

Однако вскоре нашему молодому преподавателю наскучило общество нигилистически настроенных студентов и студенток, часть из которых вообще странным образом попала на геологический факультет. Наш руководитель прибег к довольно простому и популярному среди преподавателей способу освобождения своего времени и уничтожения оного у подчиненных: мы начали ходить в самостоятельные маршруты. Не считая пары случаев, когда мы слегка заплутали и выбирались к базе к началу вечерних камеральных работ, самостоятельные маршруты начались довольно успешно.

Освобождавшиеся таким образом временные ресурсы все использовали по-разному. Я с неизменным фанатизмом то занимался индексацией и определением своих коллекционных образцов, количество которых перевалило к тому времени за сотню, то совершал одиночные (что категорически запрещалось) вылазки на местные карьеры и обнажения.

Чаще всего, на время забывая свою пристрастность к ископаемым растениям, я посещал дальние уступы куэст, находившихся в нескольких километрах от лагеря и протягивавшихся длинным крутым скалистым обрывом почти субширотно, от Симферополя к Севастополю, образуя главную часть второй Крымской гряды.

Куэсты были сложены, в основном, мергелями^* позднемелового возраста. В них встречались прекрасные двустворки – иноцерамы, как правило, вида Inoceramus balticus, кубки губок разнообразнейшей формы и размеров, а также ростры белемнитов родов белемнителла (Belemnitella) и белемнелла (Belemnella). Изредка попадались крупные, сплющенные давлением вышележащих пластов раковины позднемеловых аммонитов гаудрицерас (Haudriceras) и пахидискус (Pachydiscus). Выше по разрезу мергели становились все более и более песчанистыми, в верхней части меловых отложений постепенно превращаясь в известковистый песчаник, слагавший нижнюю часть уступов куэст. На породах верхнего мела с перемывом залегали известняки датского яруса, долгое время относившегося к меловой системе, но впоследствии перенесенного в палеоген. В датских известняках при большом везении можно было обнаружить клешни и даже целые панцири крупных крабов и большие спиральные раковины наутилусов герцоглосса даника (Hercoglossa danica). Но меня влекли на куэсты не они.

Поскольку датские известняки отличались крайней однородностью и массивностью, их с большим успехом использовали в местном строительстве. С пологой северной стороны к белоснежным уступам куэст подбирались дороги, у самых вершин упиравшиеся в ступенчатые стенки карьеров, отчасти действующих, а отчасти старых и заброшенных.

Карьерами вскрывались не только слои палеогена, но и меловые, представленные главным образом песчаниками. Вот в этих-то известковистых песчаниках и находилась моя самая желанная добыча.

Помимо огромного количества разнообразнейших устриц, в основном родов грифея (Griphea) и экзогира (Exogyra), составлявших в позднемеловое время население мелководных устричных банок, в мягких песчаниках попадались зубы меловых акул.

Я ползал по выветривающимся уступам карьера, внимательно рассматривая каменное крошево и щебень, местами уже покрытые мхом и пожелтевшими от летнего зноя травинками. Время от времени я орудовал геологическим молотком и вновь с прежним вниманием осматривал породу. За несколько таких экскурсий я стал обладателем довольно внушительной коллекции акульих зубов. В основном это были зубы родов анакоракс (Anacorax) с характерной пильчатой нарезкой по краю, креталамна (Cretalamna) с двумя маленькими зубцами, располагающимися по бокам от большого центрального зубца, и исурус (Isurus) в виде длинного, слегка изогнутого клинка.

Обычно я ограничивался небольшой частью карьера, в нижних уступах и основании которого выходили интенсивно разрушавшиеся песчаники верхнего мела. Но однажды мне захотелось пройти дальше, к дальнему уступу, торчащему в виде останца над высоким обрывом и обычно не привлекавшему внимания ни моего, ни моих товарищей.

Подходя ближе к останцу и миновав совершенно пустую, лишенную окаменелостей зону, я заметил, что слой со следами перемыва, в котором и встречалось особенно много акульих зубов, вновь появившись, стал расширяться. Я, как охотник, почуявший добычу, мгновенно собрался и опустился на корточки, медленно прослеживая «акулий» слой дальше по простиранию.

Вскоре в породе стали попадаться мелкие буроватые «камешки». Они были немного окатаны, но тем не менее их общий вид и пористая структура не оставляли сомнений – это кости! Я присел, чтобы перевести дух: где-то в двух шагах от меня покоились останки древнего морского ящера.

Под нестерпимым солнечным жаром я аккуратно собрал все крошки до одной и пополз дальше. Слой все расширялся и расширялся по направлению к намеченному мной в качестве первоначальной цели уступу.

Через пару метров мне попались обломки костей побольше. Я попытался сопоставить их краями, и часть совпала, образовав гладкую поверхность с пористым орнаментом изнутри. Часть костей находилась в слое песчаника. Через двадцать минут я собрал все кости в радиусе нескольких метров. Самой замечательной находкой стали несколько больших конических зубов с продольной штриховкой на гладкой поверхности. Это были зубы мозазавра!

Позабыв обо всем я выслеживал вожделенный слой дециметр за дециметром, как вдруг оказался на краю маленького обрывчика, слагавшего борт выработки. Моему огорчению не было предела – продолжения слоя на противоположном борту не было. Он, вероятно, был здесь разрушен полностью при разработке карьера.

Но все же в моих ладонях лежали кости и зубы мозазавра – «ящера с реки Маас», древнего гиганта, о котором я столько слышал и читал.

Господин Гоффман, голландский военный хирург, в свободное от служебных обязанностей время увлекался сбором ископаемых в окрестностях города Маастрихт. На берегу полноводной реки Маас в склоне горы Святого Петра располагались каменоломни, в которых добывали песчаник и известняк. В них-то и сделал в 1770 году одну из своих самых замечательных находок Гоффман: в одной из шахт из стенки торчала челюсть огромного животного. После недель кропотливого труда Гоффману удалось извлечь остатки ящера без повреждений.

Однако удивительная находка вызвала массу разговоров и пересудов и до такой степени взволновала общественное мнение, что настоятель собора Святого Петра, которому и принадлежали каменоломни, потребовал вернуть находку Церкви. После долгого судебного разбирательства, священнослужитель решил спор в свою пользу и Гоффману пришлось расстаться со своим сокровищем.

Прошли годы. Гоффман умер, так и не получив назад уникальный образец, добытый ценой кропотливого труда. Но и настоятель церкви недолго упивался своей победой. Началась французская революция. Вот как описывает дальнейшие события английский палеонтолог Гетчинсон:

«…Республиканские войска подошли к воротам Маастрихта. Город был бомбардирован, но по приказанию ученой комиссии, сопровождавшей французские войска, артиллерию не допустили разрушить ту часть города, в которой хранилось, как было известно, замечательное ископаемое. Между тем, настоятель, быстро поняв причину такого особенного внимания к его резиденции, взял ископаемое и поместил его в склеп; но когда город был взят, французы заставили его выдать им этот приз, который и был немедленно перевезен в Париж» (Гетчинсон, 1898, с. 150–151).

Особенно хорошие экземпляры мозазавров были обнаружены в верхнемеловых отложениях Северной Америки. Наиболее крупные из североамериканских мозазавров относятся к роду тилозавр (Tylosaurus): их длина достигала 12 метров, а иногда и более. Вот что пишет об одной из находок мозазавров знаменитый американский палеонтолог Ч. Штернберг:

«Помню, как однажды во время приступа лихорадки я нашел прекрасный образец канзасского мозазавра. Коуп назвал его клидаст свертывающийся (Clidastes tortor), потому что добавочные сочленения в позвоночнике давали ему возможность свертываться в кольцо. Голова лежала в середине, позвоночный столб обвивался вокруг, а четыре лапы вытягивались в стороны. Он был прикрыт только несколькими сантиметрами рыхлого мела… Со своим змееподобным хвостом и способностью к гибким движениям он показался Коупу настоящей змеей, так что тот включил его в новый подотдел змеевидных».

Вслед за насекомыми на завоевание стихии воздушного океана ринулись рептилии. Первые попытки были не совсем удачными. Так, например, у мелкого летающего ящера ногокрыла – шаровиптерикса (Sharovipteryx), – крылья были образованы не передними конечностями, а задними, что нарушило устойчивое положение центра тяжести, для уравновешивания которого сразу же потребовался длинный хвост. У длиночешуйника лонгисквамы (Longisquama) появилась адаптация к парашютирующему полету: длинные спинные чешуи превращали это создание в маленький волан. Активный полет был еще недосягаем ни для шаровиптерикса, ни для лонгисквамы.

Тем не менее уже в конце триасового периода появилась новая группа летающих животных – птерозавры или крылатые ящеры, которые надолго стали безраздельными хозяевами неба.

Директор естественно-исторического музея города Мангейма доктор Коллини получил от одного из посетителей плитку литографского известняка из окрестностей Золенгофена, что в Баварии. На плитке четко отпечатался скелет странного существа с длинными зубастыми челюстями, коротким хвостом и поразительно вытянутыми тонкими мизинцами передних конечностей. Коллини, поразмыслив над курьезным остатком, так и не смог прийти к окончательному выводу, что же перед ним такое: летучая мышь, птица или земноводное. Однако, понимая важность находки, Коллини все же опубликовал изображение скелета странного животного в солидном журнале «Мемуарс оф Палатин Академи» в 1734 году.

Великий Кювье, ознакомившийся с мангеймской коллекцией в 1809 году, сразу же понял ошибку Коллини. Скелет явно принадлежал пресмыкающемуся. Но какому! Этот ящер обладал крыльями, образованными кожистой перепонкой, натянутой между передними конечностями, удлиненными за счет гипертрофированных мизинцев. Животное умело летать, и летало неплохо. Кювье дал ему название «пальцекрыл» или птеродактиль (Pterodactylus).

Спустя двадцать лет, прогуливаясь по побережью Дорсетшира недалеко от Лейм-Реджиса (Англия), где она еще девочкой помогала отцу собирать перламутровые раковины аммонитов для продажи, первая женщина-палеонтолог Мэри Эннинг обнаружила в раннеюрских (лейасовых) отложениях скелет другого птерозавра – диморфодона (Dimorphodon) с непропорционально большим зубастым черепом и длинным хвостом. Этот ящер был описан профессором У. Баклэндом, который дал диморфодону видовое название макроникс (D. macronyx) за его длинные и острые когти, располагавшиеся как на передних, так и на задних конечностях. Этот ящер, в отличие от более поздних юрских и, особенно, меловых форм, видимо, был способен довольно ловко передвигаться по земле и карабкаться по деревьям на всех четырех лапах.

Диморфодон дал начало ветви рамфоринхов (Rhamphorinchoidea), летающих ящеров, имевших длинные узкие крылья и хорошо развитый хвост с небольшой ромбической или четковидной лопастью на конце. Рамфоринхи жили только в юре и к концу периода вымерли. В Европе наиболее полные находки скелетов этих рептилий с сохранившимися отпечатками летательной перепонки были сделаны в литографских сланцах, добываемых в карьерах у немецких городков Золенгофен, Эйхштетт и Папенгейм. Неплохие экземпляры рамфоринхов, относящихся к роду сордес (Sordes), были найдены русским палеонтологом А.Г. Шаровым в юрских отложениях Казахстана (хребет Каратау). Эти находки также были сделаны в плитчатых сланцах, имеющих большое сходство с литографскими известняками Золенгофена.

Птеродактили существовали на протяжении юрского и мелового периодов. Они были довольно разнообразны как по особенностям строения, так и по размерам. Один из самых маленьких птеродактилей – Pterodactylus kochi – достигал в длину всего несколько сантиметров, т. е. был размером с воробья. Наиболее крупные птерозавры происходят из верхнемеловых отложений Северной Америки (штаты Канзас, Техас, Небраска). Эти ящеры принадлежат к роду птеранодон (Pteranodon) и его ближайшим родственникам. Птеранодон имел длинный, лишенный зубов клюв, высокий треугольный гребень-руль на затылочной части головы, сравнительно маленькое тело, лишенное хвоста и огромные крылья, достигавшие в размахе 10–14 метров.

Интересной особенностью некоторых птерозавров являлось наличие волосяного покрова на теле и крыльях. Видимо, по меньшей мере некоторые из птерозавров были теплокровными животными, как млекопитающие или птицы.

Раннетриасовый ландшафт Поволжья. На переднем плане – лабиринтодонты Benthosuchus korobkovi Ivakhnenko. На берегу произрастает плауновидное Pleuromeia rossica Neuburg, достигавшее в высоту 70–90 см. На прибрежном мелководье справа виден мечехвост Limulitella volgensis Ponomarenko

В триасовом лесу Мадыгена на побег голосеменного растения глоссофиллума (Glossophyllum), отдаленно родственного гинкговым, залезла лонгисквама (Longisquama), готовясь к одному из первых в истории наземных позвоночных затяжному прыжку, переходящему в планирующий полет

Ископаемые остатки морских беспозвоночных из юрских отложений Подмосковья.

Слева вверху – ростр белемнита Acrotheuthis sp., верхняя юра, волжский ярус, г. Воскресенск, Московская область; длина ростра – 7 см. Справа вверху – пиритизированные раковины аммонитов Amoeboceras spp., верхняя юра, Раменский район Московской области; диаметр наиболее крупных раковин – 2,5 см. Внизу слева – аммонит Cardioceras vertebrale (Sowerby), верхняя юра, г. Михайлов, Рязанская область; диаметр раковины – 7 см. Справа от центра – аммонит Rondiceras sp., верхняя юра, г. Михайлов, Рязанская область; диаметр раковины – 4 см. Внизу справа – аммонит Cardioceras cordatum (Sowerby), верхняя юра, г. Михайлов, Рязанская область; диаметр раковины – 4,5 см

Небольшой хищный динозавр компсогнатус (Compsognathus longipes Wagner), обитавший в позднеюрскую эпоху в Европе

Скелет первоптицы-археоптерикса Archaeopteryx lithographica Meyer с сохранившимися отпечатками перьев. Первые находки скелетов археоптериксов в верхнеюрских отложениях Германии убедительно показали наличие в палеонтологической летописи «переходных форм», сочетающих признаки предков и потомков (рептилий и птиц в случае археоптерикса). Новейшие открытия новых оперенных рептилий в верхнеюрских и нижнемеловых отложениях Китая красноречиво подтвердили выводы, первоначально сделанные при изучении археоптерикса

Юрский ландшафт. Хищный цератозавр (Ceratosaurus nasicornis Marsh) готовится к прыжку на спину растительноядного диплодока (Diplodocus carnegii Hatcher). На переднем плане – первоптицаархеоптерикс (Archaeopteryx)

Слева вверху – скелет птеродактиля (Pterodactylus elegans Edinger) из верхнеюрских литографских сланцев Золенгофена (Германия); длина скелета – 11,5 см. Справа вверху – лист гинкго (Ginkgo sp.), юра Таджикистана; длина листовой пластинки вместе с черешком – 8,5 см. Внизу – отпечаток стрекозы Mesuropetala kochleri Spannweite из верхнеюрских литографских сланцев Золенгофена (Германия); размах крыльев – 15 см

Летающие рептилии (птерозавры) середины мезозойской эры. На ветви древнего хвойного раскачивается, готовясь к планирующему полету, рамфоринх (Rhamphorhynchus). Внизу на земле «выясняют отношения» джунгариптерус (Dsungaripterus, слева) и галлодактиль (Gallodactylus, справа)

Летающий ящер джунгариптерус (Dsungaripterus), остатки которого были обнаружены в меловых отложениях Центральной Азии

Динозавры мелового периода. Вверху – корифозавр (Corythosaurus), внизу – торозавр (Torosaurus)

Среди мезозойских растений особенно широкое распространение получили различные представители голосеменных, из которых доминировали хвойные (в частности, представители семейства Araucariaceae; высокие деревья на среднем плане) и гинкговые (например, Ginkgo sibirica Heer; пробег с дланевидно рассеченными листьями на переднем плане). Кроме них часто встречались папоротники, как травянистые, так и древовидные. Эти растения и составляли основную кормовую базу гигантских растительноядных динозавров, таких, например, как изображенный на рисунке брахиозавр (Brachiosaurus)

По берегу раннемеловой лагуны идет двуногий динозавр – игуанодон (Iguanodon), оставляя на влажном песке цепочку трехпалых следов

В морях мелового периода, как и в юре, процветали аммониты, родовой состав которых обогатился такими причудливыми формами, как изображенный на снимке анцилоцерас (Ancyloceras) из нижнего мела Поволжья

Вверху – среди камней и пыли в пустынной дымке Монголии проявляется из небытия мезозойский пейзаж, оживающий под лопатой и кистью палеонтолога. Внизу – утконосый динозавр – зауролоф (Saurolophus angustirostris Rozhdestvensky) пытается скрыться в прибрежных зарослях от настигающего его тарбозавра Tarbosaurus bataar (Maleev). Позднемеловая эпоха, Монголия

Вымирание ящеров в конце мезозоя позволило млекопитающим реализовать свои «скрытые таланты». Прошло всего несколько миллионов лет, а млекопитающие уже сделали потрясающий рывок вперед. Теплокровность, способность вскармливать детенышей молоком и развитая нервная система давали зверям большие преимущества в борьбе за существование. Млекопитающие заселили все континенты, освоили и водную, и воздушную среду. Правда, в воздухе господство к тому времени уже принадлежало птицам, сосуществовавшим в меловом периоде с летающими ящерами, но пережившими их в эпоху позднемелового кризиса.

История млекопитающих, так же как и всех других организмов, не обошлась без трагических эпизодов, связанных с массовыми вымираниями. Были и стремительные вспышки разнообразия.

Одним из наиболее ярких и «героических» событий в развитии и расселении млекопитающих было освоение Южной Америки, отделившейся затем от остальных континентов. На этом материке эволюция млекопитающих шла независимо, дав множество линий, частично конвергентных^* группам, известным из фаун других материков. Большей же частью это были очень оригинальные эндемики. Природа как бы поставила фантастический по масштабам эксперимент, названный палеонтологом-эволюционистом Дж. Симпсоном «великолепной изоляцией». Сходная ситуация была в Австралии. По всей видимости, Австралия обособилась от остального мира даже раньше, чем Южная Америка.

Другим драматическим и вместе с тем исключительно важным эпизодом в кайнозойской истории Земли, повлекшим за собой вымирание многих видов млекопитающих, конечно же был Ледниковый период – время мамонтов, шерстистых носорогов, пещерных львов, пещерных медведей и пещерных людей.

Видимо, именно суровые условия недавнего оледенения и стимулировали развитие интеллектуальных способностей древнего человека, позволивших за несколько тысячелетий создать современную Цивилизацию.

Летом 1982 года в карьере, который находился в двух километрах от микрорайона Костарево города Перми, рабочими были обнаружены кости млекопитающих четвертичного периода: череп шерстистого носорога целодонта (Coelodonta) с хорошо сохранившимися зубами, кости пещерного медведя, позвонок и бивень мамонта длиной около полутора метров. Все находки были сделаны на глубине от 5 до 7 метров в красно-бурых глинистых озерных отложениях. Обнаружил окаменелости и сообщил о них в Пермский Государственный университет рабочий Юрий Телегин.

Мы побывали на этом карьере, поговорили с рабочими, прошлись по старым выработкам, приглядываясь к кирпично-красным обрывам. В осыпи около одного из них меня ждала находка – зуб шерстистого носорога.

…Пустая неуютная тундростепь с редкими порослями чахлых березок и елей у берегов большого озера. Кое-где лежит серый и ноздреватый талый снег. Порывисто дует ветер, пригибая к самой земле пучки прошлогодней травы.

К топкому илистому берегу, вспугнув стаю уток, медленно подошла чета огромных носорогов. У их ног, весело побрыкивая, резвился детеныш. Эти звери совершенно отличались от их современных родственников, обитающих в саваннах и джунглях Африки и Индии. Косматая шерсть животных, свисая с боков и живота, волочилась по земле. Конец морды самца украшал громадный саблевидный рог; рог поменьше располагался ближе к переносице. Самка была менее крупной и имела лишь один рог. Детеныш был совсем безрогий.

Утопая в жидкой красной глине, животные принялись пить, опустив морды в ледяную воду. Детеныш с разбегу кинулся в озеро, подняв фонтан брызг, и неожиданно остановился, увязнув в жидкой грязи. Он удивленно и испуганно замычал и что есть силы стал дергаться, пытаясь выбраться на берег. Оттуда трубным ревом ему ответили родители. Они тяжелым аллюром подбежали к тому месту, где метрах в пятнадцати от берега в мутной жиже сидел их сынок. Мотая рогатыми головами носороги, рискуя провалиться, то и дело заходили в воду, но податливая мягкость грунта вовремя останавливала их. Попытки детеныша выбраться из ловушки ни к чему не приводили. Он все больше и больше погружался в грязное месиво с непрерывным ревом. Еще немного, еще один всплеск – и по поверхности мутной воды пошли круги.

Всю ночь у большого озера среди кривых деревьев бродили две большие лохматые фигуры. Они порой останавливались и застывали, издавая тревожный тоскливый рев. Наутро они ушли.

Муть на озере снова села, над гладкой поверхностью повис туман. Далеко в тумане, ближе к противоположному берегу виднелась какая-то большая бурая масса. Это была уже застывшая туша гигантского мамонта, ставшего жертвой озера-ловушки за несколько дней до гибели носорога.

Ветер давно утих, туман сгустился. Тело мамонта скрылось за его белесой завесой. Все вновь погрузилось в первобытную тишину…

Прошло очень, очень много времени. Тундростепь сменилась редколесьем, затем лесом. Еще через тысячи лет над тем местом, где когда-то было древнее озеро, шумела тайга. И вот сюда пришел Человек. Он вспахал землю, вырубил и выжег леса. На месте, где была тайга, вырос огромный город, а на одной из его дальних окраин решили сделать карьер для добычи глины.

Геологические катаклизмы, эпохи горообразования и глобальных оледенений, быстрое появление и внезапное вымирание различных групп фауны и флоры, о которых мы узнали из «каменной летописи» Земли, убеждают нас в том, что мир наш, такой привычный и, казалось бы, постоянный, в действительности, очень хрупок. Человек, единственный из детей эволюции, обладающий разумом, не должен стать причиной ее завершения. Все мы обязаны сохранить этот мир таким, каким он попал в руки роду человеческому. Палеонтология – интереснейшая наука, но не хотелось бы, чтобы она осталась единственной наукой о Жизни.

Вверху – отпечаток рыбы Diplomystus из эоценовых отложений формации Грин Ривер, штат Вайоминг, США; длина рыбы – 13 см. Отпечаток бурой водоросли цистозейры (Cystoseira) из неогеновых отложений Кавказа; длина таллома – 14 см. Отпечаток листа ивы (Salix) из неогеновых отложений Камчатки; длина листа – 7 см

Эоценовое буроугольное болото в Центральной Европе. Среди поднимающихся над заболоченной почвой болотных кипарисов рода таксодиум (Taxodium) бродит древний родственник современого тапира – лофиодон (Lophiodon), не замечая проплывающего мимо крокодила вайгельтизухуса (Weigeltisuchus geiseltalensis Kuhn). На поверхности воды качаются листья и бутоны кувшинки, а среди ветвей можно заметить различных птиц и крупных ящериц (Eolacerta robusta Noeth)

Неогеновые млекопитающие Северной Америки. Вверху – мускусный саблезубый олень Longirostromeryx wellsi Matthew. В середине – верблюд Procamelus grandis Gregory. Внизу – носорог Teleoceras major Hatcher

Плейстоценовые млекопитающие Африки. Справа вверху – дейнотерий (Deinotherium), слон с направленными вниз, как у моржа, бивнями; в центре пасется в саванне сиватерий (Sivaterium), представитель древних жирафов с хорошо развитыми рогами; справа внизу – саблезубый тигр мегантереон (Megantereon) собирается напасть на крупного буйвола пелоровиса (Pelorovis), забравшегося в озеро.

Справа на переднем плане ползет по стволу дерева гигантский удав Boa, а на заднем плане к прибрежным зарослям летит фламинго (Phoeniconaias). Фаунистический комплекс дан по: Ламберт, 1991, с доп.

Шерстистый носорог (Coelodonta). Четвертичный период, плейстоцен

Плейстоценовый ландшафт.

Справа – мамонт (Mammuthus); на заднем плане – шерстистый носорог (Coelodonta)

Кремневые орудия верхнего палеолита.

Вверху справа – долотовидный скребок, длина 2,7 см; вверху посередине – заготовка под наконечник стрелы, длина 2,8 см; вверху справа – скребок, длина 2,8 см. Слева посередине – скребок, длина 4,4 см; слева внизу – остроконечник, длина 3 см; внизу посередине – скребок с выемкой, длина 4,4 см; внизу справа – скребок, длина – 4,3 см. Московская область, г. Раменское

Антропогенез. От австралопитека (Australopithecus), еще очень напоминавшего обезьяну, к первому представителю рода людей – человеку умелому Homo habilis Leakey et al., и, далее, через человека прямоходящего Homo erectus (Dubois) и неандертальца Homo neanderthalensis (King) – к человеку разумному Homo sapiens L. Каменный инвентарь древнейших людей также претерпел своего рода эволюцию – от древнейших грубо оббитых галек олдувайской культуры (олдован) к уже вполне профессионально изготовленным ашельским рубилам, мустьерским скребкам и, наконец, ориньякским и мадленским наконечникам стрел и копий, поражающих совершенством и законченностью своей формы

Кремневые орудия мезолита и неолита.

Вверху слева – часть наконечника дротика, окрестности Ижевска, длина 4,4 см. Вверху посередине – наконечник стрелы, длина 3,1 см; вверху справа – наконечник стрелы, длина 3,5 см; внизу слева – отщеп, длина 1 см; внизу справа – скребок, длина 3 см; Ярославская область, г. Удомля

Долгая история органического мира, появление и исчезновение огромного разнообразия животных и растений, кратковременность и гигантские масштабы природных катаклизмов должны научить нас с особым уважением относиться к тому биологическому разнообразию, которое досталось Человечеству в наследство от минувших эпох.

На рисунке – современная средиземноморская растительность. На переднем плане – магнолия грандифлора (Magnolia grandiflora L.); справа от нее – плющ (Hedera helix L.); на заднем плане – кипарисы Cupressus sempervirens L.