Эдвард Лир (1812–1888) – классик английской литературы абсурда XIX века. В настоящее издание практически полностью вошли четыре основных «книги нонсенса» (бессмыслицы, чепухи), вышедшие при его жизни. Они включают чепуху разных жанров: дурацкие стишки (лимерики), дурацкую ботанику, дурацкую кулинарию, дурацкие азбуки и прочее. Сверх того, в «Большую книгу нонсенса» входит ряд стихотворений, опубликованных посмертно.
У Лира примечательно всё – графика, живопись, книги путешествий с видами Италии, Греции и других стран, письма, которые он заполнял неподражаемой словесной игрой и забавным рисунками. В настоящее издание включены (впервые переведенные) избранные письма Лира и отрывки из его путевых дневников.
Все произведения сопровождаются собственными рисунками автора.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
v 1.0 – создание FB2 – (nvcvet)
© Г. М. Кружков, составление, предисловие, комментарии, 2021
© Г. М. Кружков, переводы, 1990, 2001, 2003, 2010
© М. Я. Бородицкая, перевод, 2010
© И. Б. Комарова, переводы, 2010
© Д. В. Крупская, переводы, 2008, 2010
© Д. Н. Смирнов, перевод, 2010
© С. Любаев, художественное оформление, макет, 2021
© Издательство Ивана Лимбаха, 2021
Рисунки Эдварда Лира и художников его времени
Горит бессмыслицы звезда, она одна без дна
Главное свойство шута можно, наверное, обозначить так – ветер в голове. Ветер, который начисто выдувает здравомыслие, срывает вещи с мест и перепутывает их как попало, перемешивает мудрость с глупостью, переворачивает все вверх ногами и переиначивает скучную рутину обыденности. Без такого вечного сквозняка невозможно искусство дуракаваляния и веселого шарлатанства.
Такой ветер гулял и в голове Эдварда Лира – великого Короля Нонсенса, несравненного Гения Нелепости и Верховного Вздорослагателя Англии (таковы лишь некоторые из заслуженных им громких титулов). Безусловно, он происходил по прямой линии от Джона Скельтона и Уильяма Соммерса, шута Генриха VIII, от знаменитых дураков Шекспира – зубоскалов и пересмешников, неистощимых на выдумки и каламбуры, но способных и неожиданно тронуть сердце пронзительно грустной песенкой под аккомпанемент лютни. Лир тоже сочинял и пел песни – и трогательные, и забавные. По сути, он и был шутом, – если забыть о лирической стороне его таланта, о нешуточном трудолюбии и упорстве, о трагической подоплеке его судьбы.
На одном из своих рисунков он изобразил себя в виде «перекати-поля», свернутого колесом и катящегося куда-то напропалую. Так примерно его и носило всю жизнь по свету – от Англии до Египта, от Греции до Индии. Как при этом он умудрялся всюду таскать с собой свои карандаши и краски, холсты и альбомы, да не растерять их по дороге, – загадка. На других рисунках (их множество) он изображает себя почти в шарообразном виде – сходном то ли с пузырьком любимого им шампанского, то ли с воздушным шаром. Летучесть, легкость его дара. Наверное, и о его смерти можно сказать, как о воздушном шаре: улетел.
Эдвард Лир, поэт и художник, знаменит, прежде всего, своими «книгами нонсенса». Когда первая из них
Откуда же взялся этот эксцентричный «дядюшка Дерри», ведущий за собой хоровод приплясывающих ребятишек? Все началось в 1830-х годах в имении графа Дерби, где молодой Лир жил в качестве художника-анималиста. Как-то само собой обнаружилось, что Эдвард замечательно умеет смешить малышей, рисуя картинки и делая к ним подписи в стихах. Вскоре он стал общим любимцем семьи. Однажды кто-то из гостей графа Дерби, зная пристрастия художника, подарил ему старую и довольно редкую книжицу «Приключения пятнадцати джентльменов». Оттуда Лир и почерпнул форму своих знаменитых лимериков – то есть он не сам их изобрел, а лишь усовершенствовал и пустил в оборот. Кстати, Лир никогда не звал лимерики лимериками, а лишь нонсенсами, – нынешнее название установилось лишь в конце XIX века и происходит оно от Лимерика – города в Ирландии, где такого рода стишки, как говорят, издавна складывались за чаркой вина. Каковы же были эти
Что тут смешного? Во-первых, нестыковка эпического начала «Жил один больной человек из Тобаго» – и скоропалительного финала Во-вторых, энергичный ритм с «приплясом» в укороченных строках. В-третьих, каламбурная рифма:
В лимерике найдена золотая середина между растянутостью романа и чрезмерной краткостью пословицы. Конструкция такова. В первой строке появляется герой (или героиня), с непременным указанием на место жительства, во второй – даются его (ее) свойства или что он(а) свершил(а). Причем второе определяется первым! Если наш герой из Тобаго, то он должен есть саго. Если, скажем, из Кельна – огурец малосольный. Дама из Салоников не может обойтись без поклонников, а леди из Атлантики просто обязана носить бантики. И прочее в таком духе. Герой лимерика, как он ни свободен совершать любые глупости, все-таки чем-то связан – но не пошлой логикой жизни, а рифмой.
Далее, в третьей и четвертой строке лимерика совершается то, что Аристотель называет перипетиями. Герой совершает некие поступки, зачастую опрометчивые, и обыкновенно успевает пожать плоды этих поступков. Здесь-то и появляются «они», «другие». Олдос Хаксли в своем блестящем эссе о Лире впервые исследовал этих странных персонажей. Впрочем, ничего особенно странного в них нет. Это законопослушные, хотя и недалекие люди, свидетели удивительных деяний героя. Порой они просто изумлены, порой задают всякие неуместные вопросы. Но бывает, что ведут себя и похуже: злорадствуют, изгоняют из родного города, а то могут и побить любым рифмующимся предметом.
Почему же чопорные (как мы их представляем) викторианцы так полюбили «книги нонсенса»? А потому, что и сам эксцентричнейший мистер Лир был викторианцем до мозга костей. Он, между прочим, давал уроки рисования самой королеве Виктории! Он настолько любил поэта-лауреата Альфреда Теннисона, что писал романсы на его стихи и вдохновенно исполнял их в обществе, аккомпанируя себе на фортепьяно.
Лучшие стихи Лира – органическая часть большой романтической традиции английской литературы. Неповторимый причудливый колорит, который создан в «Джамблях» и других великих балладах Эдварда Лира, никак не отменяет того, что эти стихи, по сути своей, совсем не пародийны. В них слышен пафос предприимчивости и стойкого мужества – что, вкупе с учтивостью и чувством юмора, составляет почти полный набор викторианских добродетелей. Неизбывная романтическая грусть и – вопреки всему – вера в победу духа над косными обстоятельствами жизни.
Возьмите знаменитые его стихи о «джамблях». Сюжет, если попробовать изложить его в прозе, таков.
В один из погожих дней 19** года из гавани N отчалило небольшое одномачтовое судно. Водоизмещение его, к сожалению, точно неизвестно: длина корпуса… достоверно можно сказать лишь то, что длина равнялась ширине, по причине его абсолютной округлости.
Что же это за неунывающая и неустрашимая команда, плывущая на таком необычном судне и где их порт приписки? По-видимому, это остров где-то в дальних морях, но мы не знаем ни широты, ни долготы, под которыми его искать. Имя капитана также не сообщается, но доподлинно известно, что снарядил корабль и отправил его в плавание некий мистер Эдвард Лир.
Надо сказать, что это было не первое и не последнее плавание такого рода в английской литературе. К безусловным предшественникам наших смелых моряков следует отнести фольклорных «трех мудрецов их Готема»:
Из последователей – прежде всего вспомним участников «Охоты на Снарка» Льюиса Кэрролла: Балабона и его решительную команду снарколовов – Банкира, Булочника, Бильярдиста и других.
Все три экспедиции по-своему замечательные, но совершенно разные. Мудрецы из Готема поступают нелепо ради абсолютно разумной морали. Негодные средства мореплавания приводят у них, естественно, к роковому финалу. «Не будьте дураками!» – как бы кричат мудрецы, накрывшись перевернувшимся тазом, и дружно идут ко дну в качестве наглядного примера.
У Плывущих На Решете – совсем другая судьба. Вопреки еще более ужасной конструкции своего судна, вопреки злорадным предсказаниям («Суждено вам пропасть ни за что ни про что!») и опасностям («Но вода в решете обнаружилась вдруг…»), они не только не гибнут, но благополучно приплывают в тот желанный зеленый край в Западном Море, где обретают все, что угодно для души.
В русском переводе есть кое-какие потери, и к таковым относится прежде всего направление плавания – на запад, туда, куда уходит солнце. «Земля, покрытая деревьями» в Западном Море, безусловно, напоминает блаженный остров Авалон кельтских мифов – Страну Вечной Молодости, которую искал за волнами ирландский герой Ойсин – далекий край, где под сенью невянущих крон любовь не ведает ни горечи, ни пресыщения.
И они не только приплывают в тот волшебный край, но и возвращаются обратно (в решете!), и устраивают пир, на котором друзья и родные чествуют их – и завидуют, и мечтают, что когда-нибудь «и они по волнам поплывут в решете…»
Необыкновенна мелодия этой баллады, ее радостный мажор, облагороженный мягкими обертонами печали. Основная тема – детское, дерзкое счастье авантюр, обретений, открытий; но за ним слышится еле различимое журчание – воды, секунд, жизни утекающей, просачивающейся сквозь бесчисленные дыры решета… Впрочем, все возможные неприятности небрежно объявляются «чепухой» и исправляются самым решительным образом:
Так неужели «Джамбли» – просто нелепый стишок? О нет! – одна из лучших романтических баллад викторианской эпохи: хотя ее героический дух и скрыт под оболочкой нонсенса. Рядом с «Джамблями» я мог бы поставить разве «Улисса» Альфреда Теннисона. Его герой – постаревший Одиссей, истомившийся скучным покоем рядом с верной Пенелопой, – тоже отправляется на поиск Блаженных Островов.
Знаменитая последняя строка «Улисса» стала девизом эпохи. Недаром она была вырезана на деревянном знаке Роберта Скотта, дошедшего до Южного полюса и погибшего на обратном пути. Вилла «Теннисон» – так назывался дом, где провел свои последние годы Эдвард Лир.
Несмотря на свое, прямо скажем, шаткое здоровье, он объездил изрядную часть Средиземноморья – пешком, верхом и как придется, – побывал в Египте, в Палестине и даже в Индии, ни на день не расставаясь с карандашом, тушью и бумагой, выполняя сотни и сотни новых рисунков и акварелей; иные из них он продавал, иные впоследствии литографировал для своих книг, а некоторые ложились в основу больших живописных картин, над которыми он с огромным усердием работал месяцами и годами.
А его дневники, а бесчисленные письма друзьям, полные прелестных автошаржей, абсурдных стихов и юмористического ворчания! Его раздирали противоречивые наклонности. С одной стороны, он сочинял песни, любил музицировать, был типичным «детским праздником», профессиональным рисовальщиком птиц, обожателем котов; а с другой стороны, более всего его раздражал неуместный шум детей, котов, птиц и музыки!
Он явно любил уют и уединение; и в то же время, некое смутное беспокойство, «охота к перемене мест» толкали его в новые и новые путешествия.
Внутри него жил какой-то вечный неугомонный припляс. Приглядитесь к его рисункам, украшающим «Книги нонсенса»; все его персонажи стоят на пуантах, размахивают руками и ногами, они как бы танцуют.
Был ли Лир женоненавистником? Возможно, он предъявлял слишком высокие требования к женщинам; но ведь находились же особы, вызывавшие его искреннее уважение и даже восхищение! Так, он дружил с Эмили Теннисон, женой своего любимого поэта, и писал о ней:
В 1857 году на острове Корфу он познакомился с Еленой Кортаччи, очень милой и поэтичной девушкой, полуитальянкой-полуангличанкой, которая не только знала наизусть множество стихов Теннисона, но вдобавок переводила их на латинский язык и даже сочиняла к ним музыку. Лир был очарован, почти влюблен… но он колебался. Во – первых, он не имел средств, во-вторых, был на двадцать лет старше и весьма критического мнения о своей внешности (очки, солидный нос, наклонность к «шарообразности»), в-третьих, страшили неизвестные рифы и мели семейного моря. Вероятно, он не мог изжить своих горьких детских воспоминаний, той полученной им психологической травмы, когда мать совершенно охладела к четырехлетнему Эдварду и оставила все заботы о нем; он инстинктивно не доверял женщинам, боялся нового охлаждения и заброшенности.
Но дело было не только в этом. С семилетнего возраста Лир страдал эпилепсией и тщательно это скрывал. По характерным признакам («предвестникам») он умел определять приближение припадка и вовремя уединялся.
Лишь дневники рассказывают, сколь неотвязны и часты были пришествия «Демона» (так он называл свою болезнь). Более того, эпилепсией страдала и одна из сестер Лира, так что у него было достаточно оснований считать свой недуг наследственным, способным перейти и к его потомкам. Остается лишь удивляться, как мужественно он нес свой крест, не перелагая ни на кого даже часть этой ноши. Вообще, многие из «нонсенсов» Лира становятся намного яснее, когда знаешь, откуда взошли ростки этой «чепухи». Биографические факты неожиданно освещают даже такие, казалось бы, случайности, как обилие птиц, досаждающих Старику из лимериков.
Рядом с этими беспечными глупостями эффектно выглядит список книг, для которых Лир делал рисунки птиц. Если учесть, что только, скажем, для нескольких томов, посвященных попугаям, ему приходилось сперва делать измерения птиц с помощью служителей зоосада, кучу набросков, а затем окончательные рисунки тушью, проработанные «до перышка», и, наконец, переводить все рисунки вручную на литографский камень, то некоторая засиженность лировского Старика птицами становится, по-моему, вполне понятной.
В лимериках кипит непрерывная упорная борьба – одного против всех. Еще Олдос Хаксли заметил, что их главный конфликт – между незаурядной, гениальной личностью (Старик) и не понимающими его ближними («Они»), Впрочем, иногда «Они» проявляли себя и с лучшей стороны (обыкновенные люди, как говорил Воланд, и милосердие порой стучится в их сердца). Так, они пожалели Старичка у Причала.
Не то чтобы Лир был противником здравого смысла. Скорее, наоборот: он видел, что закоснелый порядок порой начинает противоречить разуму и тогда необходима некоторая встряска, чтобы привести все в норму. Он, например, считал современную ему Церковь зашоренной и ханжеской.
В 1871 году он поселяется в Сан-Ремо, и в том же году выходит его вторая книга нонсенса: «Нелепые песни, истории, ботаники и азбуки», в которую вошли «Джамбли». В 1872 году – третья: «Новые нелепые стихи, рисунки и ботаники». К этому времени его абсурдная поэзия сделалась популярной, хотя и воспринималась неоднозначно: она даже стала приносить ему некоторый доход (переиздания «Книги нонсенса»). Он построил дом, завел кота. Теперь у него был постоянный приют, своя последняя гавань.
Именно здесь, в Сан-Ремо, и были написаны его лучшие романтические баллады. Он уже был очень слаб и болен, когда в феврале 1886 года в лондонском журнале «Пэл-Мэл» появилась статья Джона Рёскина. Знаменитый критик и философ, законодатель вкуса эпохи писал: «Поистине я не могу назвать никакого другого автора, которому моя праздная душа была бы наполовину так благодарна, как Эдварду Лиру. Я ставлю его первым в ряду ста моих любимых авторов».
Растроганный Лир послал Рёскину только что написанное стихотворение (которому суждено было стать последним) «Дядя Арли» – в сущности, свою автоэпитафию и погребальную элегию.
В этих стихах Дар, или Искусство, воплотилось еще в более парадоксальном образе – Сверчка, сидящего опять-таки на Носу (видимо, для Лира – это самая сущностная часть тела). Но чудаковатый Дядя Арли так же стойко и обреченно несет свою ношу, как нес ее Донг:
Признаюсь, я несколько усилил в переводе пафос и превратил «древнее жилище предков» на холмах, куда наконец приходит Дядя Арли, в «Скалистую Цитадель», ибо в ушах у меня звенело другое патетическое завещание – стихи у. Б. Иейтса, написанные за неделю до смерти. Там на защитников последней цитадели – «Черной Башни» – наступает какая-то новая наглая сила, неведомая тирания. Подвиг обороняющих Башню бессмыслен, ведь король, которому они служили, давно мертв, но решимость выполнить свой долг до конца у них та же, что у героя Лира.
Характерна шутовская фигура повара, ловящего сетью птиц на крыше башни. Этот повар, которого забота о харче для осажденных подняла на ноги рано на рассвете, когда остальные еще спали, клянется, что слышал звуки королевского горна – то есть спешащей подмоги. «Конечно, врет, старый пес!» – говорит поэт, который и сам, в сущности, врет во спасение.
Есть сквозные мотивы, совпадающие у Лира и Иейтса, – танец, плавание, маски.
Всю ночь танцуют Донг со своей синерукой и зеленоволосой джамблийкой девой на морском берегу, танцуют при свете луны Кот с Совой – «рука в руке на прибрежном песке», пляшут Король и Королева Пеликанов у Нила, приплясывают и персонажи лимериков.
Плавание – второй совпадающий мотив… Уплывают на какой-то счастливый остров джамбли; и грустный Комар Долгоног с коротконогой Мухой отправляются далеко-далеко в своей утлой лодочке; уплывает на Черепахе малютка Ионги-Бонги-Бой; лишь покинутый Донг обречен ждать у моря погоды.
Маска – еще один неотъемлемый элемент поэтики Иейтса. Всю жизнь он только и делал, что примерял личины различных персонажей (легендарных и вымышленных), вводя в лирику типичные приемы драмы. По сравнению с этим Ионги-Бонги-Бой, Донг и Дядя Арли – лишь простые alter ego автора. И все же…
Случайны ли эти параллели? Ведь и Эдвард Лир, и у. Б. Иейтс, несмотря на несовпадение во времени (один завершал свой путь, когда другой только начинал) – представители позднего романтизма (можно сказать, ретро-романтизма), оба стремились к обновлению традиции. Один – на путях абсурда и сказки, другой – через сказку и миф.
И пути их сближались. Это подтверждается, в частности, важнейшей для позднего Иейтса концепцией «веселости», которая стала его ответом «злобе дня». Обращаясь к героям и шутам Шекспира, к образам древнего искусства, Иейтс твердо формулирует свое кредо:
В сущности, это метафизическое утешение того же типа, что и лозунг известного Джентльмена из Девоншира:
В своей собственной поэтической мифологии, в теории перевоплощений, основанной на фазах Луны, Иейтс утверждал, что последние три стадии универсального круга превращений – Горбун, Святой и Дурак. В книге «Видение» он дает такое определение Дурака:
Сравните с восклицанием Донга:
Но смысл этого «дурачества» двойствен.
То, к чему путем многих раздумий приходит Иейтс, интуитивно найдено Лиром намного раньше. Но и он не сразу понял, что за жемчужное зерно попало к нему в руки. В его наследии много сора, соломинок, кружащихся на ветру. Но поздние баллады Эдварда Лира заслуживают названия великих не меньше, чем, например, знаменитые оды Джона Китса 1819 года. И влияние их на литературу XX века (Джойс, Элиот, Хармс) еще недостаточно оценено и изучено.
Всякое писательство есть пример духовного сопротивления. У Лира оно наглядно до смешного:
Есть что-то донкихотовское в этом образе; битва Старичка между ульями здесь не менее героическая, чем бой с ветряными мельницами. А возьмите парную к «Джамблям» балладу «Донг С Фонарем На Носу». Можно ли одним образом, одним гениально начертанным иероглифом точнее выразить идею художнического Дара, пронесенного Лиром через всю его жизнь? Этот Светозарный Нос, торчащий на лице, как горизонтальный Маяк, которому суждено, когда время угоризонталит его носителя, перейти в вертикальное положение и стать надгробным монументом поэту. И с какой технологической точностью описан этот Фонарь,
Разве это абстрактная фантазия или нелепица? Это мощный символ, к которому как нельзя более подходят слова Пастернака:
Говорил бородатый старик:
«Я совсем от покоя отвык —
Шебуршат, как в гнезде,
У меня в бороде
Две совы, утка, дрозд и кулик!»
Щепетильная дама в Испании,
Оказавшись в собачьей компании,
Надевала сабо
И кричала «Тубо!» —
Чтобы ноженьки были сохраннее.
Пожилой господин на Таити
Уверял: «Если вы говорите,
Что мой нос длинноват,
В том не я виноват,
А избыток дождей на Таити».
Жил один господин в Бухаресте,
Никогда не стоявший на месте.
Он носился в капоте
Своей собственной тети,
Восхищая народ в Бухаресте.
У мадам были глазки прелестные,
К ней слетались все птицы окрестные,
И на розовой шляпке,
Поджав свои лапки,
Отдыхали все птички небесные.
Непокорная внучка в Дамаске
Заслужила и взбучки, и встряски.
Но воскликнула внучка:
«Пускай эта взбучка
Достанется киске в Дамаске!»
Суеверный мужчина в Пномпене,
Кушал груши, присев на ступени.
Каждый день, ближе к ужину,
Он съедал ровно дюжину, —
Соблюдая обычай в Пномпене.
Жил один старичок из Гонконга,
Танцевавший под музыку гонга.
Но ему объявили:
«Прекрати это – или
Убирайся совсем из Гонконга!»
Молодую особу в Рапалло
Называли царицею бала.
Так она закрутилась,
Что по шляпку ввинтилась
В паркет танцевального зала.
Жил один старичок удалой,
Раздражаемый вредной пчелой.
Он забрался на клен,
Но и там уязвлен
Был досадною этой пчелой.
Жил один музыкант-виртуоз.
Змей в сапог его правый заполз!
Но от соло на флейте,
Возопив: «Пожалейте!» —
Змей тотчас же позорно уполз.
Старушенция, жившая в Гарфе,
Подбородком играла на арфе.
«В моем подбородке
Особые нотки», —
Говорила друзьям она в Гарфе.
Жил один старичок из Килкенни,
Накопивший под старость три пенни.
Он купил мед и луку
По пенни за штуку —
Бережливый старик из Килкенни.
Жил один старичок из Марокко,
Погрязший в пучине порока.
Он отплясывал джигу
И показывал фигу,
Возмущая сограждан в Марокко.
Один старичок, севший в лодку,
– Плыву! – закричал во всю глотку.
Но его опечалили:
«Вы б сначала отчалили!»
И заплакал старик, севший в лодку.
Жила старушонка в Шербуре
С душой, вечно жаждавшей бури.
Забравшись на сук,
Она долго на юг
Глядела: не видно ли бури?
Жил один старичок из Алеппо,
Поступавший довольно нелепо:
Поев крем-брюле,
Он спал на столе,
Пока не смеркалось в Алеппо.
Старичок, проживавший в Стамбуле,
Захотел прокатиться на муле.
Но длина ушей мула
Так его ужаснула,
Что он умер от страха в Стамбуле.
Жила – была бабушка в Делосе,
Которой узнать захотелося,
Хорош ли на вкус
Крыжовенный мусс,
Доселе не варенный в Делосе.
Был один старичок из Албании,
Пребывавший всю жизнь в колебании:
То ли репу сажать,
То ли волосы рвать —
Безнадежный старик из Албании.
Полноватый старик из Британии
Был порою несдержан в питании.
На совет есть пореже
Он кричал: «Вы невежи!» —
Толстопузый старик из Британии.
Одна щеголиха из Халла
Обновку недолго искала:
Надела мешок,
Завязала шнурок —
И прямо на бал поскакала.
Жил один господин в Иордании,
Диверсант на особом задании.
Он пиликал на скрипке,
Расточая улыбки,
Чтоб запутать следы в Иордании.
Старичок, проживавший в Бомбее,
Вел себя все грубей и грубее;
Но большой молоток
Наконец-то помог
Унять бузотера в Бомбее.
Жил один старичок в Гватемале,
Часто кушавший соус ткемали.
По совету врачей
Он просил горячей —
И горячим ему подавали.
Благородная дама из Саппоро
Никогда не ходила без капора,
Хотя был он не мал
И весьма ей мешал
Любоваться витринами в Саппоро.
Задремавший один старичок
Думал: дверь заперта на крючок.
Но один толстый крыс
Его шляпу изгрыз,
А другой – съел его сюртучок.
Один старичок в помрачении
Ходил в голубом облачении.
На вопросы: «Не жмет?»
«Вовсе наоборот!» —
Отвечал он в своем помрачении.
Жил один господин в Сан-Шапеле,
Чьи ботинки ужасно скрипели.
«Эта обувь, похоже,
Крокодиловой кожи!» —
Догадался народ в Сан-Шапеле.
У одной госпожи из Элисты
Были взоры так дивно лучисты;
На кого она взглянет,
Задрожит и отпрянет
Перед той госпожой из Элисты
Злополучную даму в Байраме
Много раз прищемляло дверями.
«А может быть, впредь
В дверях не сидеть?» —
Подумала дама в Байраме.
Одному старичку из Равенны
Прописали настойку из сенны.
Стало хуже бедняжке, —
Только чай из ромашки
Помог старичку из Равенны.
Жил один старичок из Непала,
Всё глотавший, что в рот ни попало.
Но, съев десять кроликов,
Он умер от коликов —
Неуёмный старик из Непала.
Жил-был старичок между ульями,
От пчел отбивавшийся стульями.
Но он не учел
Числа этих пчел
И пал смертью храбрых меж ульями.
Жил один господин в Трансваале,
Чьи дочурки носили вуали
И рыбок ловили —
Которых варили
И на блюде отцу подавали.
Жил один сногсшибательный папа,
Но однажды свалился он с трапа.
Когда ему дочь
Хотела помочь,
«Я сам, – он воскликнул, – я папа!»
Жил один старичок из Тироля,
У него была крепкая воля:
На коне без уздечки
Он домчался до речки, —
Волевой старичок из Тироля.
Жил на свете отважный мужчина,
Ему на спину прыгнул жучина.
Он вскричал: «У-лю-ю!
Я тебя заколю!» —
Вот какой беспощадный мужчина!
Один господин из Луксора
Любил широту кругозора.
Он взбирался повыше
И с пальмы, как с крыши,
Смотрел на руины Луксора.
Одна гувернантка в Кувейте
Так мило играла на флейте,
Что хрюкать ей в лад
Был счастлив и рад
Любой поросенок в Кувейте.
Жила-была дева в Галиции,
Чей нос перерос все кондиции.
Пришлось вызывать
Несчастную мать —
Носить этот нос по Галиции.
Горемычная дева в Лахоре
Погружалась в глубокое горе,
Если день был ненастным, —
А при солнышке ясном
Щебетала с синичками в хоре.
Жил почтенный папаша в Бешкаме,
Он кормил сыновей пирожками.
Каждый год пирожков
Тридцать восемь мешков
Покупал он по счету в Бешкаме.
Жил один старичок с кочергой,
Говоривший: «В душе я другой».
На вопрос: «А какой?»
Он лишь дрыгал ногой
И лупил всех подряд кочергой.
Одному старичку из Ньюкасла
Доктора прописали есть масло.
Но съев только фунт,
Старичок поднял бунт:
«Не хочу больше вашего масла!»
Жил да был старичок из Лиона,
Угодивший в кастрюлю бульона.
Было мокро и жарко —
Но лихая кухарка
Извлекла старичка из бульона.
Жила старушонка из Граца,
Чей бульон не хотел согреваться.
Чтоб совсем не погасло,
В пламя постное масло
Подлила старушонка из Граца.
Пожилой старичок в Нантакете
Чрезвычайно озяб на рассвете.
Он решил: «От греха
Замотаюсь в меха,
Чтоб не зябнуть уже в Нантакете».
Старик, проживавший в Белфасте,
Свалился с коня белой масти.
Но все его части
Собрали, по счастью,
И склеили снова в Белфасте.
Одному господину в Версале
Так внезапно глаза отказали,
Что он видеть не мог
Даже собственных ног —
И просил, чтоб ему показали.
Жил один старичок из Пенджаба,
Ему на ногу прыгнула жаба.
Впавши в ярость и гнев,
Он позвал сорок дев, —
Чтобы выгнать всех жаб из Пенджаба.
Был один старичок из Керчи,
Он любил помечтать у печи.
Но жена по ошибке
Самого вместо рыбки
Испекла его в этой печи.
Жил старик с сединой на висках,
Обожавший стоять на носках.
Ему дали совет:
«Прекратите балет! —
А еще седина на висках!»
Романтичная девушка в Лукке
Не стерпела с любимым разлуки.
Она влезла на сук
И запела: «Тук-тук!
Туки-туки-тук-тук, туки-туки!»
Жил один старичок из Венеции,
Давший дочери имя Лукреции.
Но она очень скоро
Вышла замуж за вора,
Огорчив старичка из Венеции.
Жил старик у подножья Везувия,
Изучавший работы Витрувия.
Но сгорел его том,
И он взялся за ром,
Романтичный старик у Везувия!
Бедный дедушка в Иокогаме
С детства был обделен пирогами.
«Ах, зачем я рожден!» —
Приговаривал он
И обиженно дрыгал ногами.
Одна старушонка из Триста
Уселась на куст остролиста.
Весь день там сидела
И громко кряхтела,
Но слезть не могла с остролиста.
Жил великий мыслитель в Италии,
Его мучил вопрос: что же далее?
Он не ведал покою
И, махая рукою,
Бегал взад и вперед по Италии.
Добрый молодец в Даугавпилсе
Бочкой пива сначала упился.
На закуску потом
Съел он блюдо с китом,
Но тарелкой, увы, подавился.
Старичок, живший в городе Фогте,
Сам подпилком подравнивал ногти.
Он сточил себе палец,
И заплакал страдалец:
«Вот как вредно подравнивать ногти».
Некий джентльмен в городе Дареме
Постоянно был мучим кошмарами.
Чтобы горю помочь,
Приходилось всю ночь
Освежать его пивом с кальмарами.
Жил один долгожитель в Пергаме,
Он Гомера читал вверх ногами.
До того дочитался,
Что ослаб, зашатался
И свалился с утеса в Пергаме.
Жил один старичок в Мэриленде
Пивший соевый соус и бренди;
Он их пил понемножку
За ложкою ложку
При свете луны в Мэриленде.
Жестокий богач из Турени
Заметил блоху на колене.
Воскликнул богач:
«Подайте секач! —
Я вижу блоху на колене».
Одному старику на верхушке
Досаждали дрозды и кукушки.
«Хватит, – он прорыдал, —
Я довольно страдал,
Лучше слезу я с этой верхушки».
Жил-был дядя с колечком в носу,
Придававшим фигуре красу.
Хоть чесалась ноздря,
Но он знал, что не здря
Носит это колечко в носу.
Жил на свете разумный супруг,
Запиравший супругу в сундук.
На ее возражения
Мягко, без раздражения
Говорил он: «Пожалте в сундук!»
Жил один господин из Рамьера
С ногами такого размера,
Что мог шагом одним
Из Неаполя в Рим
Перейти господин из Рамьера.
Жил детинушка в городе Броды,
Евший только одни бутерброды.
Но однажды кусок
Проглотить он не смог —
И с тех пор он не ел бутерброды.
Жил в Ньюгейте один проповедник,
Он запачкал вареньем передник —
Разорвал на кусочки
И раздал каждой дочке,
Чтобы сшила для куклы передник.
Пожилой джентльмен из Айовы
Думал, пятясь от страшной коровы:
«Может, если стараться
Веселей улыбаться,
Я спасусь от сердитой коровы?»
На старушку набросился бык.
Та схватила лопату – и прыг
На скотину с лопатой:
«Испугался, рогатый?» —
И, смутившись, попятился бык.
Жил в одном городке под Вероной
Старичок, танцевавший с вороной.
Но прохожие в крик:
«Ты безумный старик,
Убирайся отсюда с вороной!».
Жил да был в славном городе Трире
Старичок – самый маленький в мире.
Век бы жил старичок,
Да щенок – дурачок
Проглотил его в городе Трире.
Сумасбродный старик в Занзибаре
На воздушном отправился шаре,
Чтоб увидеть Луну
В ширину и в длину.
Вот взбредет же на ум в Занзибаре!
Жил один старичок из Нигера,
Ему в жены попалась мегера.
Целый день она ныла:
«Ты черней, чем чернила», —
Изводя старика из Нигера.
Жил старик по фамилии Плиски
С головою не больше редиски.
Но надевши парик,
Становился старик
Судьей по фамилии Плиски!
Старушенция в городе Льеже
Сохранила привычки все те же:
Как бряцала по струнам
В нежном возрасте юном,
Так и ныне бряцает не реже.
Говорил старичок у куста:
«Эта птичка поет неспроста».
Но узрев, что за птаха,
Он затрясся от страха:
«Она вчетверо больше куста!»
Жил один старичок из Перу,
Он на праздник созвал детвору.
Но увидев на празднике,
Как шалят безобразники,
Огорчился старик из Перу.
Незлобивый старик из Китая
Пса имел – толстяка и лентяя.
Пес обычно молчал,
А визжал и рычал
Добродушный старик из Китая.
Жил один морячок из Паленки,
Он сидел на столбе, как на стенке.
А наскучив сидеть,
Попросил подогреть
И подать ему кофе и гренки.
Пожилой господин из Хунрепа
В гневе выглядел очень свирепо:
Он швырял сапоги,
Отвергал пироги
И питался морковкой и репой.
Жил один старичок из Кабула,
Чья лошадка внезапно взбрыкнула.
«Ничего, борода!
Упадешь – не беда,
Это лучше, чем падать со стула».
Жил премудрый политик в Сеуле.
Но когда его перевернули
И стали крутить,
«Прошу прекратить», —
Промямлил он твердо в Сеуле.
Старичок, проживавший в Рангуне,
Погулять как-то вышел в июне.
Возвращаясь назад,
Нес он двух поросят,
Арестованных лично в Рангуне.
Отважная леди из Делла
Всех мух извести захотела:
Одних раздавила,
Других утопила,
А третьих на палку надела.
Одного ветерана на Шипке
Замесили в пирог по ошибке.
Так он весь исхудал,
Что в начинку попал —
И его испекли по ошибке.
Эластичный профессор в Стамбуле
Так старался усесться на стуле,
Чтоб не пачкая ног
Он беседовать мог
С дорогими друзьями в Стамбуле.
У старушки одной на Руси
Голос был – хоть святых выноси.
Когда в полную силу
Она голосила,
Катастрофа была на Руси.
Неуклюжий старик из Нигерии
За обедом порезал артерии.
Он успел крикнуть: «Ой!» —
И простился с женой:
Злополучный старик из Нигерии!
Экономной девице из Шлибена
Раз попалась на удочку рыбина.
«Вот улов так улов —
Славный сварится плов!» —
Засмеялась девица из Шлибена.
Господин симпатичный и кроткий
Был судьею посажен в колодки —
За кражу котов,
Свечей и зонтов.
А на вид – симпатичный и кроткий.
Жила одна леди в Кашмире —
Совершеннее не было в мире;
Она карпов удила
И во арфе водила
Милой ручкой, изящнейшей в мире.
Старичок, позвонивший в звонок,
Говорил: «Я совсем изнемог;
Я вишу здесь три дня
На крылечке, звоня, —
Может, кто-то услышит звонок?»
Жил старик на горе Фудзияме,
В него дети бросались камнями.
Когда треснули кости,
Он не выдержал: «Бросьте,
Бросьте, детки, бросаться камнями».
Жил старик со своею совой,
Он сидел на плетне сам не свой,
Горький эль попивал,
И вздыхал, и кивал,
И сморкался в платок носовой.
Любопытный философ из Гретны
Прыгнул в кратер дымящейся Этны.
Напоследок еще
Крикнул: «Здесь горячо-о-о!» —
И исчез в дымном пламени Этны.
Молодая туристка из Франции,
Севши в поезд на лондонской станции,
Всю дорогу соседям
Ныла: «Едем и едем,
А никак не доедем до Франции!»
У старушки одной в Эритрее
Был девиз: «Дальше, выше, быстрее!»
Если нужно, на спор
Перепрыгнуть забор
Старушонка могла в Эритрее.
Жил один старичок из Монако,
И жила с ним большая макака.
Она ночью и днем
Баловалась с огнем, —
Подпалив старичка из Монако.
Пожилая мадам из Омана
Выражалась довольно туманно.
На вопрос: «Чей колпак?»
«Может быть, что и так», —
Отвечала мадам из Омана.
Жил мужчина близ озера Чад,
Воспитал он сто чад и внучат.
Он кормил их улитками
И корил их убытками,
Старый скаред близ озера Чад.
Удалой старичок из Салоников
Очень прыгать любил с подоконников.
На вопрос: «Не опасно?»
Говорил он: «Прекрасно! —
В этом прелесть прыжков с подоконников».
Осмотрительный старец из Кёльна
Отвечал на расспросы окольно.
На вопрос: «Вы здоровы?»
Говорил он: «А кто вы?» —
Подозрительный старец из Кёльна.
Ихтиолог рассматривал рыб —
И, свалившись, в пучине погиб
Принесли ему гроб
И сказали: «Утоп;
Лучше б он не рассматривал рыб!»
Пожилой господин в Касабланке
Был поклонником жидкой овсянки.
Чтобы было вкусней,
В чашку пару мышей
Добавлял господин в Касабланке.
Жила-была в городе Бледе
Одна безмятежная леди.
На вопрос: «Вы заснули?»
Шевелилась на стуле
И вздыхала загадочно леди.
Жил старик небогатый из Львова,
У него потерялась корова.
Старцу горе да слезы,
А корова с березы
Наблюдает – жива и здорова.
Жил старик, на носу у которого
Стая птичек устроилась здорово.
Но в ненастные дни
Улетали они,
Облегчая судьбу его здорово.
Жила-была юная леди,
За которой погнались медведи.
Пробежав десять миль,
Она плюхнулась в пыль,
И схарчили бедняжку медведи.
Отправились по морю Киска и Сыч,
Усевшись в челнок голубой.
Сундук с пирогами и узел с деньгами
Они захватили с собой.
И Сыч под гитару в мерцании звёзд
Запел про сердечный недуг:
«Прелестные глазки! Невиданный хвост!
О, как ты прекрасна, мой друг, мой друг,
О, как ты прекрасна, мой друг!»
Мурлыкнула Киска: «Блаженство так близко!
Твой голос так дивно хорош!
Поженимся, милый, ждать больше нет силы;
Но где ты колечко возьмёшь, возьмёшь,
Но где ты колечко возьмёшь?»
Они плыли вперёд ровно месяц и год,
И однажды в Лимонном Лесу,
В чужедальном краю, увидали Свинью
С блестящим кольцом в носу, в носу,
С блестящим кольцом в носу.
И с трепетом тайным Сыч молвил: «Продай нам
Колечко!» – «Извольте, продам!»
Через сутки – не вдруг – повенчал их Индюк,
Случившийся там по делам, по делам,
Случившийся там по делам.
Потом был обед из мятных конфет,
А на сладкое – фунт ветчины,
А после они на морском берегу
Плясали при свете луны, луны,
Плясали при свете луны.
Сказала Утка Кенгуру:
– Вы грациозны! Вы мне нра…
Вы так прекрасны поутру,
И на закате вы прекра..!
О, скука жизни водяной:
Ныряй, болванчик заводной…
А мне бы в небо, на ветру
Нырять как вы, мой Кенгуру!
Меня бы взять да унести,
Я здесь засохну на корню.
Сидеть я буду тихо-ти,
Я даже «кря» не пророню.
Мы перепрыгнем Джем Бо Ли,
И – отрываясь от земли –
Вспорхнем над морем Фрути Фру, –
Сказала Утка Кенгуру.
Ответил Утке Кенгуру:
– Я слышал, птица на спине –
Залог удачи. Но, мой друг,
Живет сомнение во мне:
Принять на спину духом слаб
Я пару мокрых птичьих лап.
Они сулят жестокий ру-
матизм, – напомнил Кенгуру.
Сказала Утка: – Для больных
Полезней утки средства нет.
Четыре пары шерстяных
Купила я носков и плед.
И сто сигар из Лам Ди Блю:
Люблю дымить… и вас люблю.
Вы тоже… курите? – Ку-ру, –
Ответил скромно Кенгуру. –
Простите глупый мой каприз.
Пожалуй, хватит этих ста.
Но для баланса сядьте, мисс,
На самый краешек хвоста.
И – скок-поскок – вокруг земли Почти три раза обошли.
И пела Утка на ветру:
– Спаси-спасибо, Кенгуру!!!
Однажды Дэдди Длинноног
В костюме голубом
Жужжа, спустился на песок
На берегу морском.
И там, от ветра схоронясь
За серым валуном,
Он встретил Хлопа Мухача
В камзоле золотом.
Вина пригубили слегка,
И в ожидании, пока
Дадут к обеду третий гонг,
Сыграли в пинг, а также в понг.
И говорит сэр Длинноног
Красавцу Мухачу:
– Я отговорок ваших, сэр,
И слушать не хочу.
Вы так изящны, так важны,
Так подходящи для!
Нет, сэр, вы попросту должны
Уважить Короля!
Он в красной мантии сидит,
На Королеву всё глядит.
Там солнце тает в хрустале,
И мед янтарный на столе.
– Ах, мистер Дэдди Длинноног, –
Вздыхает Хлоп Мухач. –
Я полетел бы во дворец,
Но не могу, хоть плачь.
Будь у меня шесть длинных ног –
Как ваши, мистер Дэд, –
Я б во дворец явиться мог.
Но с этими – о нет!
– Боюсь, – добавил мистер Хлоп, –
Король тотчас нахмурит лоб И скажет с гневом на лице:
– Тебе не место во дворце!»
Ах, лучше, мистер Длинноног, –
Продолжил мистер Хлоп, –
Пропойте мне такой романс,
Чтоб я в слезах утоп.
У вас и голос был, и слух
Чудовищно хорош,
И песни – нежные, как пух,
И жалостные сплошь.
На звук серебряной струны
Креветки выйдут из волны,
И раки спляшут наобум
Под сладкозвучный «зум-ди-зум».
– Ах, – молвил Дэдди Длинноног, –
Простите, сэр, но – нет!
Готов и я поведать вам
Постыдный мой секрет.
Давно я песен не пою.
Давно… Тому виной –
Все шесть моих несчастных ног
С их каверзной длиной.
Их шесть, а кажется – шестьсот:
На грудь мне давят и живот!
Ни «зум-ди-зум», ни слабый звон
Из этих уст не выйдет вон.
Сел мистер Дэдди Длинноног
Поближе к Мухачу,
И протянув ему платок,
Похлопал по плечу.
– Мы так немыслимо и непростительно смешны!
Вам ноги коротки, а мне
Мучительно длинны.
Вам путь заказан во дворец,
А я без голоса певец.
Покуда ждали мы обед,
Открылось нам, что счастья нет.
Мы так отчаянно бедны!
– Бедны, – сказал Мухач.
И моря пенные холмы
Сотряс их горький плач.
И ялик маленький нашли
(Бывают чудеса!),
И желто-красные вдали
Подняли паруса.
И переплыли океан,
Чтобы в стране Кромбулиан
До склона лет и даже дней
Играть в бол-фут и бол-волей.
И уплыли, уплыли они в решете,
В решете они в море уплыли,
Ветер дул им то в лоб,
То в затылок, то в бок,
И холодные волны бурлили.
И то боком, то скоком неслось решето.
– Воротитесь назад! – им кричали. –
Вы погибнете там, без зонта, без пальто!
– Фигли-мигли! – они отвечали.
Есть за далью морской чудный остров такой,
О котором не знает никто,
Там зеленые джамбли в пещерах живут,
Синерукие джамбли по морю плывут,
И кораблик у них – решето.
И неслось решето – их отважный челнок, –
Над волнами взлетая, как птица,
И на мачте у них развевался флажок –
Лоскуток из зелёного ситца.
И на встречных судах, решето увидав,
Говорили: «Кораблик, однако, дыряв,
И по этой, по этой причине
Он утонет, он сгинет в пучине».
Есть за далью морской чудный остров такой,
О котором не знает никто,
Там зеленые джамбли в пещерах живут,
Синерукие джамбли по морю плывут,
И кораблик у них – решето.
Но вода в решете обнаружилась вдруг,
Стало мокро у них под ногами.
Но, по счастью, стихов у них был целый пук,
И чтоб ножки не мерзли, они их вокруг
Обернули в два слоя стихами.
И воскликнули хором: «О, как мы умны!
Пусть завидуют нам болтуны, свистуны,
Не боимся мы самой высокой волны,
И лежит целый мир перед нами!
Есть за далью морской чудный остров такой,
О котором не знает никто,
Там зеленые джамбли в пещерах живут,
Синерукие джамбли по морю плывут,
И кораблик у них – решето.
Но закат догорел, и уснули они,
Безмятежные, в глиняной крынке.
А проснувшись, увидели: в море – гора,
И ударили в гонг, и вскричали: «Ура! –
Мы видали ее на картинке.
Тимбаллу, Тимбаллу! край, любезный мечте,
Мы доплыли, доплыли к нему в решете,
Он предстанет пред нами во всей красоте!
Мы там купим сухие ботинки».
Есть за далью морской чудный остров такой,
О котором не знает никто,
Там зеленые джамбли в пещерах живут,
Синерукие джамбли по морю плывут,
И кораблик у них – решето.
И приплыли они к той цветущей земле
И бананов купили на рынке,
А еще обезьянку, клубничный пирог,
И полезную тачку, и пару сорок,
И в серебряных банках сардинки,
Рома сорок бутылок и сахара фунт,
Поросенка, тотчас же поднявшего бунт,
И какие посуше ботинки.
Есть за далью морской чудный остров такой,
О котором не знает никто,
Там зеленые джамбли в пещерах живут,
Синерукие джамбли по морю плывут,
И уносит их вдаль решето.
И когда наконец возвратились они,
Все кругом говорили: «Однако –
Как они подросли за какой-нибудь год!
Видно, были они у Великих Болот
И у страшного Тропика Рака.
И созвали гостей, и подали на пир
Фрикасе из кокосов и жареный сыр,
И клялись, что однажды навстречу мечте
И они по волнам поплывут в решете
И увидят Болота Великие те
Возле страшного Тропика Рака.
Есть за далью морской чудный остров такой,
О котором не знает никто,
Там зеленые джамбли в пещерах живут,
Синерукие джамбли по морю плывут,
И уносит их вдаль решето.
Щелкун для орехов по имени Кракли
И тонкие щипчики мисс Рафинад
Сказали: «Погода прекрасна, не так ли?
Пора бы и нам совершить променад.
Как скучно, как душно томиться без дела
В постылом буфете, в унынье глухом!
Ведь вы бы хотели? – О, я бы хотела
В далёкие дали умчаться верхом!
Нам воздух полезен, а также движенье,
Не нужно ни седел, ни шпор, ни узды:
И длинные ноги, и рост, и сложенье –
Мы созданы просто для этой езды!
Бежим, коли силы пока не иссякли –
По лестнице вниз, а потом через сад…
Так что же, по ко́ням, любезный мой Кракли?
– По коням, о милая мисс Рафинад!»
И вниз по ступенькам они поспешили –
Конюшня открыта, внутри полумрак –
И оба проворно на пони вскочили
Под нежное «звяк» и суровое «крак».
Шарахнулась кошка с дороги в испуге,
И замерли мыши, прервавши обед,
А черные жирные крысы-ворюги
«Держи конокрадов!» – кричали им вслед.
А в доме с ума посходила посуда:
Тарелки на полке прошлись колесом,
Запрыгали блюдца, заохали блюда,
Солонка чихнула и встала вверх дном.
В корзинке заерзали вилки и ложки,
Горчица заляпала сладкий пирог,
И сделалось дурно большой поварешке,
И суп оттого помешался не в срок.
Кастрюля сказала: «Неслыханный случай!»,
А чайник присвистнул: «Опасная муть!»
И вниз по ступенькам все ринулись кучей –
На странные конные скачки взглянуть.
И вот из конюшни – в душистое лето,
Гуськом, через сад и некошеный луг
На крапчатых пони молочного цвета
Они выезжают и делают круг.
И крикнула крепкому мистеру Кракли
Наездница тонкая мисс Рафинад:
«Мы больше туда не вернемся, не так ли?
– О нет, ни за что не вернемся назад!»
Промчались по улице мимо вокзала
И к морю умчались, где пляж и маяк…
Лишь в дымчатом воздухе долго дрожало
Суровое «крак» и счастливое «звяк».
Мистер Чикки Воробей
был отцом пяти детей.
Он на веточке сидел,
На жену свою глядел.
Напевала Воробьиха
Между делом, тихо-тихо:
«Из мурашек и жуков
Напеку я пирожков.
Твикки викки викки ви,
викки бикки твикки ти.
Чикки бикки би!»
И сказала Воробьиха
Нежно-нежно, тихо-тихо:
«Чикки, друг, меня как осы
Жалят страшные вопросы:
Ты покашливал, не так ли?
Ты посапывал, не так ли?
Не застудишь ли ты ножки,
Без кашне и без подстежки?
Чикки сикки викки ти!
Бикки викки тикки пи!
Чикки чиппи ви!
Дело, милый, не в годах,
Дело, милый, в холодах.
Стали ночи больно зябки,
Чтоб разгуливать без шапки.»
Мистер Чикки Воробей
Отвечал жене своей:
«Как добра ты! Как нежна ты!
Как щедра ты! Как нужна ты!
Виччи виччи виччи ви!
Твиччи виччи виччи би!
Тикки тикки ти!
Но подобные печали
И меня одолевали…
Я заметил: ты моргнула
И шесть раз подряд зевнула,
И перо твое упало,
И в траве навек пропало.
И подумал я скорбя:
Невралгия у тебя!
Виччи киччи киччи ви!
Спикки викки микки би!
Чиппи виппи чи!
Полетели на базар!
Купим модный пеньюар,
купим пару теплых тапок
Для твоих нежнейших лапок!
Я раскину над тобой
Шарф небесно-голубой!
Если перышкам уютно,
Жизнь мила ежеминутно!
Джикки викки бикки си!
Чикки бикки викки би!
Твикки виччи ви!
Оба в Лондон прилетели,
На Колонне[1] посидели,
И спустились на бульвар,
Чтобы выбрать пеньюар,
Шарфик нежно-голубой
И чепец, само собой,
Пару тапочек под цвет
И велюровый берет.
Зикки викки микки би!!!
Виччи виччи миччи ки!
Сикки тикки ви!
«О-ля-ля! – вскричали дети. –
Ма в чепце и Па в берете!»
Воробьи сказали: «Детки,
На карнизе и на ветке
Даже самым зимним днем
Мы не охнем, не чихнем.
Хоть и птицы мы, а тоже
На людей теперь похожи!
Виччи виччи виччи ви!
Тикки микки бикки би!
Зикки сикки ти!»
Крапчатый сад,
Сливы висят
В пестрой листве в вышине;
Крапчатый дрозд
Расправит хвост
И улетит от стареньких гнезд
И не вернется ко мне;
Ах, не вернется,
Уже не вернется,
Он не вернется ко мне!
Крапчатый пруд,
Рыбки плывут
В крапчатой мгле в глубине.
Крапчатый язь
Крикнет, смеясь:
«Я – в океан! До свиданья, карась!» —
И не вернется ко мне;
Ах, не вернется,
Уже не вернется,
Он не вернется ко мне!
Крапчатый дом,
Мышки кругом
Прыгают в крапчатой тьме.
Крошки найдут,
Перевернут
Чашечку с ложкой – и улизнут,
И не вернутся ко мне;
Ах, не вернутся,
Уже не вернутся,
Нет, не вернутся ко мне!
Крапчатый луг,
Тащится Жук,
Пчелы и Бабочки мчат,
Мчат на лужок
И пляшут в кружок,
Резвый Кузнечик – и смелый Сверчок, —
Но они не вернутся назад;
Ах, не вернутся,
Уже не вернутся,
Нет, не вернутся назад!
Метла и Совок, и Щипцы с Кочергой
Кататься отправились в лес,
Царили кругом тишина и покой,
И солнце сверкало с небес.
Смеялась река, улыбались луга,
И пел ветерок: «Ла-ла-ла!»
Все счастливы были – и мисс Кочерга,
И вдовушка миссис Метла.
Шур-шур, бом-бом,
Тирлим, бом-бом,
И вдовушка миссис Метла.
И мистер Совок пел: «Ах, мисс Кочерга!
Снимите с души моей груз!
Для вас берегу я кусок пирога
И нежный малиновый мусс!
Мне стройный ваш стан полюбился давно
И взгляд этих бархатных глаз!
Ужель милосердие вам не дано?
Иль в сердце железо у вас?
Шур-шур, бом-бом,
Тирлим, бом-бом,
Иль в сердце железо у вас?
И пели Щипцы: «Ах, миссис Метла!
За что вы со мной так строги?
Быть может, моя голова не кругла
Иль ноги чрезмерно долги?
Зачем так жесток ваш чарующий взор
И ваш разговор так суров?
Когда я гляжу, как метёте вы сор,
За вас хоть в огонь я готов!
Шур-шур, бом-бом,
Тирлим, бом-бом,
За вас хоть в огонь я готов!
«Вы порете чушь, и один, и другой!» —
Воскликнули дамы, сердясь.
И эта грозит: «Вот я вас кочергой!»
А та: «Я вас вымету в грязь!»
Коляска, свернув, покатила назад,
Домой возвратились, и глядь! —
Напились чайку и, не помня досад,
Все счастливы стали опять.
Шур-шур, бом-бом,
Тирлим, бом-бом,
Все счастливы стали опять!
Старый Стул сказал Столу:
«Я устал стоять в углу.
Надоело взаперти
Жизнь унылую вести.
Пахнет летом за окном,
Убежим с тобой вдвоем —
По бульвару пошуршать,
Свежим ветром подышать!»
Отвечает Стулу Стол:
«Я бы, брат, с тобой пошел,
Да ходить я не мастак,
Вот стоять – я знаю как».
«Пустяки! – воскликнул Стул. —
Я бы все-таки рискнул!
Ведь недаром нам даны
Ножки, крепки и стройны».
Вот так чудо! Вот сюрприз!
Стул и Стол спустились вниз
И рядком заковыляли —
Неуверенно вначале,
А потом – резвей, резвей —
Мимо лавок и церквей
Поскакали со всех ног,
Как лошадки – скок да скок!
Но за речкой, за мостом
Стали думать: что потом?
Надо бы домой свернуть,
Да куда? – потерян путь.
«Утка, Утка, милый друг!
Мышь в траве и черный Жук!
Укажите путь прямой,
Проводите нас домой!»
Утка с Мышью и Жуком
Повели их прямиком
К дому, где их ждал обед,
Стали есть они Омлет —
И на сытые желудки
Песни петь и сыпать шутки,
До упаду танцевать,
Утку замуж выдавать!
Однажды, давным-давно жили-были четыре смешных человечка, которых звали Гортензия, Гай, Рогаткинс и Лионель, и все они были не прочь совершить какое-нибудь интересное путешествие. И вот они купили большую лодку, намереваясь отправиться на ней вокруг света по морю, а вернуться обратно по суше. Лодка была синяя в зеленый горошек, парус был желтый в красную полоску; и так как им требовался опытный капитан, чтобы управлять лодкой и следить за порядком, то они взяли на эту должность Морского Котика; а для того, чтобы стряпать обед и готовить чай, пригласили старого Тяпу-Ляпу; кроме того, на борт погрузили большой чайник.
Первые десять дней плавание проходило великолепно, еды было вдоволь; в море водилось много разных рыб, которых они доставали прямо из воды длинными ложками, и Тяпа-Ляпа их беспрерывно варил и жарил. Морского Котика кормили, в основном, рыбьими хвостиками, против чего он принципиально не возражал, и все были счастливы.
В дневные часы, когда солнце припекало, Гортензия заливала морскую воду в маслобойку, а три ее брата яростно крутили рукоятку, стремясь сбить из соленой воды несоленое масло. Это получалось не очень хорошо, если только вообще получалось; зато к вечеру, когда они забирались на отдых в чайник (вчетвером в один чайник), сон их был крепок и безмятежен. Морской Котик и Тяпа-Ляпа неусыпно следили за курсом лодки и за порядком на борту.
Спустя некоторое время путешественники заметили на горизонте землю и, подплыв, обнаружили, что это был остров, представляющий собой часть воды, окруженную со всех сторон сушей. Кроме того, остров был окаймлен всевозможными мысами и перешейками, перерезан в различных направлениях мощными гольфстримами и, вдобавок ко всему, на нем росло одно единственное, но весьма выдающееся дерево высотой в сто или даже в двести метров.
Высадившись на берег и побродив немного по окрестностям, они с удивлением обнаружили, что на острове практически ничего нет, за исключением чрезвычайно большого количества телячьих котлет и шоколадных конфет. Тогда им пришло в голову залезть на дерево и удостовериться, не обитают ли на острове люди; но, просидев на верхушке целую неделю и никого не увидев, они пришли к естественному выводу, что остров необитаем. Тогда они слезли вниз и, не чинясь, погрузили в свою лодку две тысячи телячьих котлет и миллион шоколадных конфет, какового запаса им хватило более, чем на месяц – блаженное время, проведенное ими в полном довольстве, неге и безделье.
Вскоре после этого путешественники приплыли к странному берегу, на котором они обнаружили шестьдесят пять красных попугаев с синими хвостами, сидящих в ряд на длинной жерди и, по всей видимости, погруженных в глубокий сон. Не могу умолчать (как мне ни грустно) о жестоком поступке Морского Котика и Тяпы-Ляпы: тихо и неслышно они подкрались к спящим попугаям и повыдирали длинные перья из всех шестидесяти пяти попугайных хвостов; за что и получили строжайший выговор от Гортензии. Но делать было нечего и, отругав Морского Котика и Тяпу-Ляпу, она тут же прикрепила все выдранные перья – числом ровно двести шестьдесят – к своей шляпке, что сразу придало ей чрезвычайно эффектный вид – в высшей степени увлекательный и неотразимый.
Следующее злоключение приключилось с ними в узком морском проливе, который оказался настолько забитым рыбой, что лодка застряла там на целых шесть недель, пока они не съели всю эту рыбу-камбалу в зажаренном виде под устричным соусом, и таким образом освободили себе проход. Не съеденными оказались только несколько рыбешек, которые стали так жалостно сетовать на холод и бессонницу из-за громкого рева полярных медведей и беспрестанного скрипа близлежащей земной оси, что Гортензии пришлось связать каждой из этих рыбешек по шерстяной фуфаечке и накапать по десять капель валерьянки, чтобы они могли согреться и уснуть.
Некоторое время спустя они приплыли в страну, сплошь покрытую огромными апельсиновыми деревьями, ломящимися от неслыханного урожая огромных спелых фруктов. Обрадованные путешественники немедленно принялись запасаться этими фруктами и складывать их в чайник, как вдруг подул ужасающий ветер, вырвавший почти все попугайные перья из шляпки Гортензии и унесший их в неизвестную даль. Но это несчастье было пустяком по сравнению со страшным градом апельсинов, обрушившихся на них из-за этого ветра: миллионы и миллионы тяжелых сочных плодов забарабанили по земле и по всему, что было на земле, в особенности по чайнику: трам-тара-бам! трам-тара-бам! – так что наши путешественники едва унесли оттуда ноги.
Впрочем, сев на лодку от отплыв подальше от апельсинового берега, каждый из них насчитал на себе немало синяков и шишек, а Тяпе-Ляпе так ушибло правую ногу, что он целую неделю просидел, засунув голову в собственную туфлю и жалобно скуля.
Не только Тяпа-Ляпа, но и вся команда впала в тяжелейшее уныние из-за этого несчастного происшествия и, может быть, так и оставалась бы навеки в этом тяжелом унынии, если бы не исключительная стойкость, проявленная Лионелем: все это время он простоял на одной ножке, насвистывая при том что-то весьма бодрое и жизнеутверждающее, и в конце концов это отвлекло его спутников от скорбных раздумий; бодрость духа вернулась к ним, и они торжественно поклялись, что если когда-нибудь вернутся домой, то первым делом купят Лионелю в складчину достойный подарок, с кремом и малиновым вареньем внутри, в знак неоплатности своей благодарности.
Несколько дней их плавание протекало спокойно, пока они не приплыли к новому неизвестному берегу, на котором, к своему приятному удивлению, обнаружили такую картину: бесчисленное множество белых Мышей с блестящими красными глазками сидели там вокруг большого фаянсового блюда и чрезвычайно вежливо и чопорно ели сладкий пудинг из маленьких блюдечек.
И так как наши путешественники были страшно голодны и утомлены долгим поеданием одной лишь рыбы-камбалы и апельсинов, они стали тихонько совещаться между собой, прилично ли будет обратиться к Мышам со своей скромной и убедительной просьбой дать им немного пудинга и возымеет ли такая просьба успех. Наконец решили послать Рогаткинса с этой смиренной просьбой; и Мыши действительно дали Рогаткинсу пудинга, но сколько? – одну маленькую ореховую скорлупку. «Имея так много Пудинга, – проворчал Рогаткинс, – вы могли бы уделить нам побольше…»
Но едва он обронил это справедливое замечание, как все Мыши внезапно повернулись к нему с самым злобным и угрожающим видом и оглушительно чихнули (вообразите, насколько неприятен и мерзок звук одновременного чихания стольких миллионов разъяренных Мышей!); так что Рогаткинс опрометью бросился к лодке, успев только швырнуть свою шляпу в самую середку блюда с пудингом, тем самым окончательно испортив Мышам ужин.
После этого четверо человечков прибыли в страну, где не было домов, а лишь невероятное и неисчислимое множество одинаковых синих бутылок. В них жили Оводы; у каждого Овода была своя отдельная бутылка, и вся огромная компания этих интереснейших существ жила в абсолютном взаимном согласии – можно сказать, в первобытном мире и гармонии. Гортензия, Гай, Рогаткинс и Лионель были потрясены зрелищем этого счастливого и совершенного общества; испросив у Оводов разрешения (которое было немедленно дано), они причалили лодку к берегу и прямо перед бутылочным городом устроили привал с целью выпить чаю и отдохнуть. Но так как, к сожалению, заварки у них не случилось, то они просто положили в воду несколько гладких камешков, и Тяпа-Ляпа сыграл несколько мелодий на губной гармонике, отчего чай, конечно же, сразу заварился, причем самого отменного качества. Затем путешественники вступили в разговор с Оводами, и те отвечали им весьма вежливо, рассудительно и складно, лишь с небольшим жужжащим акцентом.
– О почтенные Оводы! – сказала Гортензия. – Поведайте нам, во-первых, почему вы живете в бутылках и, во-вторых, отчего именно в синих? Какие у вас на то поводы?
Но что один весьма пожилой и почтенный Овод ответил:
– Мы охотно изложим вам свои поводы и доводы. Во-первых, в бутылках тепло и сухо; кроме того, они прозрачны, что позволяет нам обходиться без окон; все они абсолютно одинаковы, что исключает зависть и вражду: никто не лезет в бутылку к соседу, потому что у него имеется точно такая же; все друг у друга на виду, что в корне пресекает не только возможные преступления, но даже и замыслы оных. Бутылки же наши синего цвета, потому что от синего цвета, как известно, лучше жужжится.
– Намного лучше! – согласился Гай. – И однако, осмелюсь спросить: чем же вы, при такой счастливой жизни, питаетесь?
– Главным образом, устричным паштетом, – уверенно отвечал старый Овод, – а когда он кончается, земляничным уксусом или, например, заячьими хвостиками.
Изложив таким образом свои поводы и доводы, Оводы приступили к ежевечерней молитве. По сигналу старейшего Овода, они подняли свои головки к небу и раздалось жужжание – сперва еле слышное, а потом все более громкое и грандиозное: как будто затряслись и загудели камни и скалы, и древесные своды, и небесные воды; и было в том жужжании и загадочное дрожание, и высокое содержание; и звезды в небе зажужжали им в ответ; и лунный свет, искрясь, пробежал по синим слюдяным крыльям Оводов, отчего те затрепетали и запереливались какими-то немыслимыми бликами и бляками; казалось, вся Природа слилась в едином величественном благодарственном гимне.
Много-много лет спустя путешественники вспоминали этот вечер как счастливейший в своей жизни; было уже за полночь, когда они решили плыть дальше; Тяпа-Ляпа поставил парус, чайник и маслобойка были установлены на соответствующих местах, Морской Котик занял свою обычную позицию на корме; и в последний раз они обратили свои признательные взгляды на берег, где все Оводы собрались на проводы своих нежданных и бесценных гостей.
В знак почтения и благоговения Гортензия сделала на прощание глубокий реверанс и подарила оставшиеся у нее попугайные перья одному из самых учтивых Оводов, а Гай, Рогаткинс и Лионель преподнесли на память хозяевам три маленькие коробочки, наполненные соответственно медными булавками, сухими фигами и нюхательной солью; после чего они взошли на борт своей лодки и покинули тот счастливый край – по-видимому, навсегда.
Обессилев от наплыва чувств, четверо человечков тотчас попадали в чайник и заснули крепким сном. Но еще долго с оставленного ими берега смутно доносились какие-то неуемные звуки, похожие на рыдание и на шмыганье носов и на шелест многих тысяч платочков, одновременно употребленных для одной и той же цели, – заглушая несмолкаемый шелест волн и ветра, уносивших путешественников все дальше и дальше от Страны Счастливых Оводов.
В течение нескольких последующих дней не случилось ничего особенно замечательного, за исключением того, что, проплывая мимо одной длинной песчаной косы, с лодки заметили довольно необычную, но трогательную картину: большое количество Раков и Крабов – штук триста или четыреста – сидели возле кромки воды, кропотливо пытаясь распутать огромную кучу вязальной шерсти бледно-розового оттенка и время от времени смачивая ее смесью лавандовой воды и белого портвейна «негус».
– Не помочь ли вам, о кропотливые Крабы? – закричали с лодки четверо человечков.
– Сердечно будем вам благодарны, – моментально отозвались Крабы. – Мы пытаемся связать из этой шерсти рукавички, но не знаем, как.
На что Гортензия, в совершенстве знавшая искусство вязания рукавичек, сразу спросила Крабов:
– А какие у вас клешни: отвинчивающиеся или нет?
– Отвинчивающиеся, – отвечали Крабы и тотчас выложили на борт лодки целую коллекцию больших и маленьких клешней, с помощью которых Гортензия в самое короткое время растрепала и распутала всю бледно-розовую шерсть и связала каждому Крабу по паре самых чудесных рукавичек, какие только можно себе представить. Довольные Крабы навинтили опять свои клешни, надели на них рукавички и удалились враскачку на задних лапах, мурлыча себе под нос всякие приятные песенки.
После этого четверо маленьких человечков поплыли дальше и в конце концов приплыли к обширной и плоской стране, невообразимо длинной и пустынной, и долгое время абсолютно ничего не могли на ней открыть или обнаружить; лишь пройдя довольно многозначительное расстояние, они заметили на горизонте некий предмет, который, по мере приближения к нему, все больше и больше напоминал им большой белый парик, сидящий в кресле из белого бисквита и устричных ракушек.
– На человеческое существо это не похоже, – задумчиво проговорила Гортензия, и все с ней согласились. Но на что оно похоже, никто не мог сказать, пока Тяпа-Ляпа, подойдя поближе, не воскликнул вдруг громким голосом:
– Ба! Да это же Цветная Капуста!
Так оно и оказалось; и хотя в ней не было абсолютно ничего цветного, это лишь подтверждало цветнокапустность этой Капусты: она действительно была похожа на круглый белый парик без туловища и без ног; впрочем, ей удавалось довольно сносно «ходить» с помощью своего капустного толстого стебля, который умел как-то передвигаться, подпрыгивая и изящно изгибаясь – счастливое свойство, благодаря которому Цветной Капусте не приходилось тратить лишних денег на чулки и туфли.
Некоторое время спустя, пока путешественники, как зачарованные, продолжали пялиться на нее со смешанным чувством симпатии и отвращения, Цветная Капуста неуклюже и грузно поднялась со своего бисквитно-ракушечного кресла и решительно заковыляла на запад, где садилось солнце, – подпираясь, как костылями, двумя большими конфиденциальными огурцами. Процессия Головастиков выступала перед ней, как почетная свита, по трое в ряд, и большая черная тень следовала позади; и так эта Цветная Капуста, торжественно потея, прошествовала до самого края неба, пока не растворилась на горизонте в сверкающем облаке закатного сияния.
Столь величественное зрелище поразило человечков в самое сердце, и они немедленно вернулись к своей лодке, чувствуя во всем теле всеобъемлющую усталость и всепожирающий аппетит.
Вскоре после этого путешественникам пришлось проплывать прямо под нависшей над берегом скалой, и какой-то удивительно отвратительный мальчишка в розовых панталончиках и с оловянной миской на голове вместо шляпы сбросил на них невероятных размеров тыкву, от которой лодка мгновенно перевернулась.
Но это перевертывание не причинило человечкам ни малейшего вреда, ибо все они умели отлично плавать, и купанье пришлось им очень кстати: они с большим удовольствием плавали до самого восхода луны, а потом, когда вода стала прохладной, снова залезли в лодку и продолжили свой путь. Но отвратительный мальчишка не остался безнаказанным: Тяпа-Ляпа с огромной силой швырнул ему назад тяжелую тыкву, и эта тыква, будучи обильно начиненной серными спичками, тотчас взорвалась, опалив утес, на котором сидел мальчишка и нанеся урон ему самому: панталончики, которыми он так гордился, из розовых превратились в зеленые, а нос обгорел и отвалился. Через два или три дня после этого происшествия они приплыли к другому берегу, на первый взгляд, ничем особенно не изобильному. Но когда человечки хорошенько поискали, они обнаружили там много широких и глубоких ям, доверху заполненных барбарисовым вареньем. Ямы принадлежали маленьким желтоносым обезьянкам, жившим в тех краях; в них они запасали варенье на зиму, чтобы в долгие холодные дни есть его, смешивая с питательным бульоном из улиток, из глубоких фарфоровых тарелок, которые в тех краях свободно росли на деревьях. Путешественники обнаружили, что ямы караулила лишь одна желтоносая обезьянка, и та спящая крепким сном, но из ее носа исходил такой невероятный, устрашающий храп, что четверо человечков вместе с Морским Котиком и Тяпой-Ляпой задрожали и поспешили назад к своей лодке, прихватив с собой лишь маленькую кружечку барбарисового джема.
Вообразите себе их ужас, когда выйдя на берег, они обнаружили свое судно (вместе с чайником и маслобойкой) в пасти Порского Маука, самого гидравлического и свирепого из океанских чудовищ, по счастью, обитающего лишь в этих чрезмерных широтах! В одно мгновение их чудесная лодка была перемолота на тысячи миллионов мелких кусочков, и, увидев эту горькую картину, Гортензия, Гай, Рогаткинс и Лионель поняли, что увы! им больше не удастся продолжить свое путешествие по морю.
Поневоле им пришлось избрать путь по суше. Но нашим путешественникам повезло: едва они тронулись в путь, как им повстречался пожилой, но могучий Носорог, идущий в ту же сторону; без малейших раздумий они вскарабкались на него и расселись вдоль носорожьего хребта, а морской котик уцепился ему за хвост да так и поехал, раскачиваясь на ходу. Единственным затруднением казалась нехватка провианта: четыре маленькие горошины и три фунта картофельного пюре – вот все, что у них имелось на всю компанию и на весь предстоящий им неблизкий путь.
К счастью, местность изобиловала дикими индюками и курами, любившими кормиться зернами рододендрона, обильно произраставшими у Могучего Носорога на холке. Тяпа-Ляпа ловил их и готовил на костре, разложенном на задней оконечности носорожьей спины. Множество Кенгуру и больших Журавлей вприпрыжку сопровождали путешественников, отчасти из любопытства, отчасти от чистого энтузиазма, так что они не ощущали недостатка в обществе и не скучали в дороге.
Так триумфально, во главе целой торжественной процессии, они в конце концов благополучно прибыли домой, встреченные родственниками с великой радостью и немалой растерянностью, ибо те уже давно не чаяли их увидеть живыми. Впрочем, человечки не скрывали своих планов отправиться в новое путешествие при новом благоприятном стечении обстоятельств (и, разумеется, при попутном ветре).
Что же касается Могучего Носорога, то в благодарность за его бескорыстную помощь и ради дальнейшего увековечивания славы, из него сделали чучело и поставили возле крыльца, чтобы все приходящие могли на него любоваться, а также привязывать к его рогу своих ослов и других вьючных животных.
Читателей, безусловно, заинтересуют последние сообщения нашего высокочтимого ученого автора профессора Палваниуса, чьи труды в области кулинарных и ботанических наук снискали ему заслуженную славу во всем мире. Первые три статьи содержат рецепты, заслуживающие того, чтобы быть занесенными в Поваренную книгу любого семейства. За ними следует материал, который должен привлечь внимание господ ботаников, и мы гордимся тем, что можем, благодаря любезности доктора Палваниуса, представить нашим читателям иллюстрации его последних открытий. Все эти новые растения найдены в долине Абракадабры, возле озера Тухельвотер и на склонах горы Кучесоры.
Возьмите 4 фунта свежих коряблок (можно и 4½ фунта) и положите в маленький горшочек.
Залейте водой и кипятите 8 часов подряд, после чего добавьте 2 пинты свежего молока и кипятите еще 4 часа.
Убедитесь, что коряблоки достаточно размякли, выньте их и уложите в широкую кастрюлю, предварительно хорошо стряхнув.
Натрите сверху мускатного ореха, насыпьте толченых пряников, порошка карри и побольше кайенского перца.
Перенесите кастрюлю в другую комнату и поставьте на пол. Потом занесите обратно и варите на медленном огне три четверти часа. Энергично потрясите кастрюлю и трясите до тех пор, пока коряблоки не приобретут приятный бледно-фиолетовый цвет.
Затем влейте в кастрюлю заранее приготовленный соус, одновременно добавив туда небольшого голубя, 2 кусочка говядины, 4 кочана цветной капусты и любое количество устриц.
Следите внимательно за тем, как образовывается корочка, время от времени подбрасывая щепотку соли.
Готовый пирог выложите на блюдо и как можно скорее выкиньте из окошка.
Приобретите несколько кусманов говядины и порубите их на самые мелкие кусочки, какие возможно. После этого каждый кусочек разрубите еще на восемь или девять частей.
Полученную окрошку хорошенько взволнуйте одежной щеткой, после чего энергично и хаотично размешайте поварешкой.
Поместите все в соусницу и вынесите на солнечное место, например, на крышу, предварительно прогнав оттуда воробьев. Оставьте так на неделю.
По прошествии указанного времени добавьте лаванды, миндального масла и костей от селедки; полейте 4-мя галлонами осветленного окрошечного соуса.
Полученную массу нарежьте в форме обычных котлет и разложите на чистой скатерти или на обеденных салфетках.
Возьмите Свинью трех или четырех лет и привяжите за заднюю ногу к столбу.
Положите в пределах ее досягаемости 5 фунтов смородины, 3 фунта сахара, 2 горсточки горошка, 18 жареных каштанов, свечку и 5 бушелей репы. Когда она все это съест, принесите еще.
После чего достаньте немного сливок, несколько кусков Чеширского сыра, 4 стопки цветной бумаги и пакет некрупных булавок. Смешайте все в равномерную массу и положите сушиться на большом куске коричневой клеенки.
Когда смесь совершенно высохнет, но не раньше, начинайте изо всех сил колотить Свинью ручкой от метлы. Если она завизжит, задайте ей еще колотушек.
Продолжайте попеременно бить Свинью и проверять состояние смеси в течение нескольких дней, пока все это не превратится в хрюшки-пампушки.
Если это не произойдет за указанный срок, это не произойдет никогда. В этом случае Свинью можно отпустить и считать процесс завершенным.
Длиннотрубочник узколистый
Вилкобутылиус ложколистый
Какадушник великолепный
Рыбенция раскидистая
Гитарник многоплодный
Многолюдия поникшая
Глупендиус круглолицый
Поросятник пирамидальный
Булочница изюмная
Красава попугаевидная
Собачария громковойная
Цыпадрипа корзиночная
Звякус чайниконосный
Змеежудра ползучая
Швабродрай жесткий
Слизневик прожорливый
Оладиус тенистый
Туфлечулочница полезная
Звонарий обеденный
Тикитакс многолетний
Бочкотария крупноцветная
Страшилия тигриная
Жил заядлый бездельник в Мапуту,
Говоривший: «А ну вас всех к шуту!»
Он валялся под солнцем,
Прикрывшись суконцем, —
Никому не мешая в Мапуту.
Жил-был старичок у причала,
Которого жизнь удручала.
Ему дали салату
И сыграли сонату,
И немного ему полегчало.
Жил один старичок из Лагоса,
Плащ которого взяли без спроса.
Он ходил в знак печали
В такой длинной шали,
Что лишь кончик выглядывал носа.
Жил старик бесшабашный на Крите
Танцевавший на ветхой раките.
Крикнул сын старика:
«Ветка слишком тонка,
Осторожней, отец, не чихните!»
Старичок, проживавший близ Ганга,
Пауков ел под соусом манго;
Запивал крепким чаем
И, ничем не смущаем,
Любовался просторами Ганга.
Дама, бледная, как полотно,
Темной ночью взглянула в окно;
Но от выкриков сов,
Их ночных голосов,
Задрожав, затворила окно.
Старичок (он хлебнул, видно, лишку)
Приобрел кружевную манишку.
А друзья: «Так нельзя,
Ты похож на язя,
Свежепойманного на мормышку!»
Не любил старичок в Виннипеге
Предаваться покою и неге.
Осажден мошкарой,
Ел он ростбиф сырой,
Оседлав колесо от телеги.
Жил один безобидный чудак,
Повторявший «тик-так» да «тик-так».
А еще иногда:
«Чикоди, чикода», —
Говорил по секрету чудак.
У некой мадам в Шарлевиле
Спросили: «Не вы ли тут выли?»
Но в ответ только: «Фьють!»,
Не смутившись ничуть,
Отвечала мадам в Шарлевиле.
У почтенного старца в Китае, Дочерей звали Дина и Тая,
Амалия, Туфик,
Сусанна и Пуфик,
И все они жили в Китае.
Жил один долгожитель с Памира,
Он зубного купил эликсира —
Девять бочек в рассрочку,
По фунту за бочку, —
И пустил их катиться их с Памира.
Жил один старичок на болоте,
Убежавший от дяди и тети.
Он сидел на бревне
И, довольный вполне,
Пел частушки лягушкам в болоте.
Жила в Оклахоме девица,
Ее шляпка была, как жар-птица:
Вся в перьях и в лентах,
В цветных позументах, —
Ну, право, нельзя надивиться!
Иностранка, попав на Бермуды,
Разных дел переделала груды:
Посадила горошек,
Покормила рыбешек
И вымыла гору посуды.
Жил один старичок на баркасе,
Был он самым носатым в Мадрасе.
По ночам его нос
Лампу яркую нес,
Чтоб рыбачить с баркаса в Мадрасе.
Жил один пожилой человечек,
Ему на спину прыгнул кузнечик.
И давай стрекотать
И бока щекотать…
Ох, и струсил же тот человечек!
Благодушный старик из Кузьминок
Приобрел себе пару ботинок.
На вопрос: «Как вам ходится?»
Отвечал он: «Приходится!» —
Остроумный старик из Кузьминок!
Жил один старичок с Балеаров,
Носивший венок из омаров —
Омаров и раков,
И мышек, и маков,
И прочих приморских товаров.
Один старичок возле Темзы
Питался кусочками пемзы.
На вопрос: «Отчего?»
В ответ только: «О-о-о!» —
Стонал старичок возле Темзы.
Одну старушонку в Рошале
В толкучке едва не зажали.
Но в ярой борьбе
Дорогу себе
Она проложила в Рошале.
Жил отважный старик в Браззавиле,
Всюду ездивший на крокодиле.
«Смотри – они к ночи
Покушать охочи», —
Знакомые предупредили.
Один старикашка в Савое
Воскликнул: «Сейчас я завою!»
В ответ: «Ах, как жалко!
А мы тебя – палкой!» —
Ответили старцу в Савое.
Жила на горе старушонка,
Учившая танцам утенка.
Но учиться хотят
И других семь утят:
«Поучи нас плясать, старушонка!»
Один господин у реки
Любил получать тумаки.
Он песенки пел
И вишенки ел
И стряхивал с ног башмаки.
Жил один старожил Ноттингема,
Он ведро надевал вместо шлема:
Так, облёкшись в металл,
Он сидел и мечтал
О геройских годах Ноттингема.
Экономная мисс из Туниса
Ела утром лишь чашечку риса.
А всю ночь до того
Охраняла его,
Чтоб не съели ни мышь и ни крыса.
Невезучий старик из Уэллса
У перрона на рельсах уселся.
Погруженный в мечту,
«Сэр, ваш поезд ту-ту!» —
Не услышал старик из Уэллса.
Жил мальчик из города Майена,
Свалившийся в чайник нечаянно.
Он сидел там, сидел
И совсем поседел,
Этот бывший мальчишка из Майена.
Бабка внучку учила в Неаполе:
«Если мусор увидишь ты на поле
Или сор на полу —
Бери в руки метлу
И мети это прочь из Неаполя.
Жила-была девушка в Вильнюсе,
У которой так волосы вилися,
Оплетая дубы,
Провода и столбы,
Что все добрые люди дивилися.
Один старичок был не в духе,
Он решил прокатиться на мухе.
«Далеко не летай,
За горою Китай», —
Старику объяснили старухи.
Жил один старичок из Опочки,
Он купил паричок своей дочке
И свинку-двухлетку —
Возить его детку
По улицам древней Опочки.
Жила-была леди, чей нос
Так быстро, безудержно рос,
Что, печали полна,
Восклицала она:
«О, куда ты сокрылся, мой нос?»
Жили-были у бедной старушки
Три породистых куры-несушки.
Их старушка ласкала,
А когда припекало,
Обвевала им веером ушки.
Жил один старичок в Анкаре
Плащ носил он – дыра на дыре.
На укоры знакомых:
«Ничего, подошьем их!» —
Говорил старичок в Анкаре.
Путешественник в южной стране
Подошел к невысокой стене
Он увидел двух уток
И сказал себе: «Ну так —
Если вдруг, почему бы и не?»
Жил известный профессор в Найроби,
Изучавший науки в чащобе.
Там под пенье синиц
Он читал пять страниц —
И опять возвращался в Найроби.
Жил неистовый старец в Кашмире,
Большей частью сидел он в квартире.
Но едва старичок
Выходил за порог,
Весь народ разбегался в Кашмире.
Старичок, проживавший в Реусе,
В море синее вышел на гусе.
Но средь бездны морской
Оглянулся с тоской:
«Эх, попить бы чайку у бабуси!»
Молодая девица из Нориджа
Утром нос воротила от пориджа.
Но пристрастье к котлетам
И горячим паштетам
Погубило девицу из Нориджа.
Жил сомнительный дядя из Дадли,
Отвечавший на все только: «Вряд ли».
Ему дали пинков,
А потом тумаков —
И навеки прогнали из Дадли.
Жил один старичок из Амьена,
Все о нем говорили отменно.
Он плясал подбочась,
Добротою лучась,
Под любой колокольчик Амьена.
Жил один господин из Ливорно,
Он вкушал только крошки и зерна,
Их клюя по привычке,
Как прочие птички
На лужках и аллеях Ливорно.
Жил один старичок в Катманду,
Чей нос был похож на дуду.
Вот на этой дуде
И дудел он везде,
Удивляя народ в Катманду.
Жил старик в славном городе Бремене,
Не терявший там попусту времени.
Просыпался, зевал,
Вверх ногами вставал
И стоял до обеда на темени.
Старушенция из Саламанки
Век жила, не вылазя из банки,
Никогда не грустила,
Улыбалася мило
И дарила детишкам баранки.
Жил старик в некой местности дикой,
Преисполненный верой великой:
Он сидел на тележке
И без лени и спешки
Кушал вилкой пирог с ежевикой.
Отставной подполковник из Шверина,
Разъяряясь, вел себя неумеренно.
Он разбил все горшки
И порвал все мешки
В пятимильной окрестности Шверина.
Одна старушонка из Лоха
Себя развлекала неплохо:
Все утро сидела
И в дудку дудела
На кустике чертополоха.
Один горемыка из Клонца
Купил себе зонтик от солнца.
Забрался в подвал
И там зимовал —
Подальше от жителей Клонца.
Жил один господин из Саксонии,
Обучавший совят церемонии.
«Кто ловит мышат,
Низвергнется в ад», —
Внушал господин из Саксонии.
Старичок, проживающий в Туле,
Смастерил из оглоблей ходули.
Он обвил их кругом
Васильком и вьюнком,
Чтобы видели: сделано в Туле.
Жил трагичный один господин,
Он с мадерою смешивал джин.
«А попробуйте с соусом», —
Участливым голосом
Другой подсказал господин.
Жил один старичок из Лаоса
С крупной кистью на кончике носа.
Но народ, осмелев,
Крикнул: «Это не лев!» —
И смутился старик из Лаоса.
Благодушный старик из Янины
Дочке веер купил в именины —
И так рьяно махнул,
Что головку ей сдул.
Безрассудный старик из Янины!
Жил один господин в Беркинхеде,
Разъезжавший верхом на медведе.
На вопрос: «Вы жокей?
Отвечал он: «О'кей!» —
Продолжая скакать на медведе.
Некий гость (вероятно, непрошенный)
Съел за вечер всего две горошины.
Он сказал: «Больше двух —
И живот ваш распух!»
Гости были слегка огорошены.
Жил старик, закаленный в борьбе,
Обучал он рыбешек ходьбе.
Но несчастная рыба,
Не сказавши «спасибо»,
Передохла сама по себе.
Жила-была дама приятная,
На вид совершенно квадратная.
Кто бы с ней ни встречался,
От души восхищался:
«До чего эта дама приятная!»
Элегантный один итальянец
Пригласил как-то муху на танец.
Он кружил с ней легко
И жужжал на ушко:
«Ах, станцуем еще один танец!»
Жил один старичок из Гренобля
С шеей вытянутой, как оглобля.
«Ты на цаплю похож!»
Он в ответ: «Ну и что ж!» —
И задумались люди Гренобля.
Вышли к морю жених и невеста
Погулять у причалов Триеста.
Но чудовищный краб
Их клешней – цап-царап! —
Еле скрылись жених и невеста.
Жила-была девушка в Римини,
Неизвестная людям по имени.
Целый день вверх и вниз
Быстро бегала мисс
По холмам, окружающим Римини.
Жил старик на развесистой ветке,
У него были волосы редки.
Но галчата напали
И совсем ощипали
Старика на развесистой ветке.
Жила-была девушка в Боснии,
Чья собачка была всех несноснее:
Оладьи и джем
Не ела совсем, —
Огорчая девицу из Боснии.
Один старичок по субботам
Пел уткам и свинкам по нотам.
Потом им старик
Давал спелых фиг, —
Чтоб радовались по субботам.
Один старичок из Турени
Три дня ждал великих прозрений.
Отчаявшись, на пол
Он сел и заплакал,
Несчастный старик из Турени!
Жил один старичок на Ривьере,
Был он важен, как принц на премьере.
Надевал тот старик
Колесом воротник
И не лез ни в какие он двери.
Жил один старичок из Салерно,
Повторявший: «Все плохо и скверно».
Ему дали галет
И хороший совет:
«Поезжайте обратно в Солерно!»
У одной старушонки из Бата
Плащ украшен был стеблем шпината.
Но пятнистый бычок
Ухватил за бочок
И объел старушонку из Бата.
Один старичок никудышный
Купил паричок очень пышный.
Виднелся лишь нос,
Куда бы ни нес
Старик свой парик никудышный.
Один старичок в Кабарде
Жил вместе с сычами в гнезде.
И вместе с сычами
Кричал он ночами,
Пугая народ в Кабарде.
Расторопная дама с Гавайев
Завела себе двух попугаев;
И одною морковкой
С необычной сноровкой
Двух кормила она попугаев.
Один старикашка с косою
Расправлялся косой с колбасою —
И, косясь на зевак,
Приговаривал так:
«Что на свете сравнится с косою!»
Жил один долгожитель в Дамаске,
Не знававший заботы и ласки.
Он в двуколку свою
Брал трех сов и свинью —
И катил по Дамаску без тряски.
Жил один старичок в Карабахе,
Всюду ездивший на черепахе:
Никуда не спешил,
Ни о чем не тужил
И трусил на своей черепахе.
Некий отрок, бродя по овражку,
Подобрал небольшую дворняжку.
Лишь немного спустя,
Осознал он, грустя,
Что большую он сделал промашку.
Отставной морячок из Тамани
Вышел в море на старой лохани.
Долго плыл он на юг
И почувствовал вдруг,
Что как перст одинок в океане.
Дружелюбный старик из Мессины
Нос имел совершенно гусиный,
И в гусиной компании
По дорогам Кампании
Часто бегал старик из Мессины.
Жил один старичок на Камчатке,
Он ступал при ходьбе лишь на пятки.
Но на все «почему»
В ответ только: «Му…» —
Мычал старичок на Камчатке.
Жил один старичок, чьи фантазии
Возмущали всех жителей Азии:
«Если он попытается
В башмаках варить яица,
Пусть в Австралию едет из Азии!»
Жил ужасный мужчина в Триесте,
Груш и яблок купил он штук двести
И метал из засады
Свои фрукты-снаряды,
Устрашая прохожих в Триесте.
Горемыка, страдавший отчаянно,
Приобрел себе зайца нечаянно —
И умчал на нем вдаль,
Чтоб размыкать печаль
И уже не страдать так отчаянно.
Сухопарый старик из Болгарии
Был других стариков сухопарее.
Его прямо на стуле
Рулоном свернули —
И хранили в чулане в Болгарии.
Жил один старичок из Палермо,
Чья гордыня была непомерна.
Ел он только жуков
И больших пауков —
Неприятный старик из Палермо.
Жил в Афинах один Стариканос,
Попугай укусил его за нос.
Он воскликнул: «Ах, так?
Сам ты попка-дурак!» —
Вот сердитый какой Стариканос!
Старичок, проживавший в Анапе,
Был мудрее царя Хаммурапи:
Ловко с кошкой плясал,
Ложкой спину чесал
И ромашку заваривал в шляпе.
Жил один старичок в Девоншире,
Он распахивал окна пошире
И кричал: «Господа!
Трумбаду, трумбада!» —
Ободряя народ в Девоншире.
Жил прелестный воспитанник Итона,
Поступавший порой невоспитанно;
Он в речку залез
И пил там шартрез —
Подальше от скучного Итона.
Старичок, не любивший учиться,
Опасался, что голод случится.
Он зажарил гуся,
Никого не спрося,
И умял его с банкой горчицы.
Жила-была дама из Гоута,
Повторявшая: «Кто это? Что это?»
Ей сказали: «Зануда!
Убирайся отсюда —
Ты замучила жителей Гоута».
Волевая мамаша из Пизы
Ненавидела лень и капризы,
Она дочек шпыняла
И палкой гоняла
По чарующим улицам Пизы.
Уважительный житель Карпат
Повторял: «Виноват! Виноват!»
На вопрос: «Почему же?» —
Отвечал он: «Тем хуже —
Значит, кто-то другой виноват!»
Некий доктор, раскрыв свой баул,
Попросил: «Принесите мне стул».
В тот же миг эскулапу
Принесли его шляпу
И сказали: «Чем
Приобрел старичок из Майами
Шляпу с очень большими полями.
Он сказал: «Буду рад,
Если дождь или град,
Приютить вас под шляпой в Майами!»
Один старичок из Мельбурна
Витийствовал очень сумбурно.
«На, нюхни табачок —
И хватит, молчок!» —
Сказали вруну из Мельбурна.
Жил один старичок из Толедо,
Он любил погулять до обеда.
И все мыши и кошки,
Змеи, крысы и блошки
Провожали его до Толедо.
Раз девица одна в Катовице
У людей попросила напиться.
«Ах, дочка, беда! —
У нас только вода».
И слегка приуныла девица.
Жила-была дама в Остраве,
Она часто сидела в канаве
И особый трактат
О проказах котят
Сочиняла в канаве в Остраве.
Альтруистический Альбатрос, переносящий сову вместе с ее сумочкой через Атлантический океан в Америку
Благонравный Белый Бык, поджаривающий Бутерброд на вилке
Вороватый Ворон, Взвившийся в Воздух он украл у судьи парик, а у служанки – метлу)
Гениальный Гриф, Глубоко погруженный в Голодные Грезы (он записывает в тетрадку стихи, посвященные телячьей котлете)
Достопримечательный Домашний Дрозд, украшающий прическу венчиком роз, тремя петушиными перьями и алмазной заколкой
Еврей в Ермолке, Едущий на Единороге в Египет
Ёрш, обдумывающий житьё-бытьё, Ёрзая на сковородке
Жесткокрылый Желтый Жук в Жуткую Жару (он прикрывает себе голову пляжным зонтиком, чтобы не напекло)
Заботливая Змея, Закрывшая Зубы Забралом, чтобы не Закусать других зверей (когда Забрало Заржавело, она использовала для той же цели шляпу)
Изобретательный Индеец, Изловивший Интересного Игрунчика (Игрунчик оказался пятнистым кроликом)
Йонги-Бонги-Бой с большой-пребольшой головой и в маленькой шляпе с пером
Кокетливая Кенгуру, Красующаяся в Китайском Крепдешине (в юбке свободного покроя, не мешающей ее прытким прыжкам)
Лютый Людоедский Леопард, вышедший на Ловлю (мартышки спасаются от него верхом на зебре)
Музыкалъная Мышь, сыгравшая Менуэт на Мандолине (после чего она сыграла его второй раз на фортепиано)
Невероятно Невежественная Несушка в Новой Накидке с Нототенией, купленной на базаре у чайки
Очень Одинокий Осел, Обитающий на Острове в Океане (он живет в бочке и питается солеными огурцами и газированной водой)
Продолговатый Пурпурный Попугай, Почитывающий Про Политику, заедая ее Песочным Пирожным
Радостный Работящий Рак, украшающий свой платок именной монограммой
Самовлюбленный Слон в Серьгах, Севший на Садовую Скамейку и Сломавший ее (после чего он преспокойно отправился кататься на лодке)
Тайно Тоскующий Тритон с Творогом на Тарелке (точнее, с Творожным пудингом)
Удивительная Утка, умеющая Удить (а также ловить лягушат большой поварешкой)
Фантастическая Фея, играющая на Флейте (несмотря на свою осиную талию, осиные крылышки и франтоватый чепчик, она играет Фантастически Фальшиво)
Хладнокровный Хек на Ходулях (ему приходится ходить на ходулях, потому что у него нет ног)
Цейлонский Царь, чья Царица сбежала с Цыганом (с тех пор он вместо Цейлонского чая пьет лишь Цейлонское пиво)
Чрезвычайно Человеколюбивая Черепаха, удалявшаяся в глухую Чащу, чтобы поиграть на барабане
Шпион с Шифром, скрывающийся за Широким зонтом
Щедрый Щегол, подаривший перепелочке чайник и трубку и затем улетевший в неизвестном направлении – вероятно, из излишней Щепетильности
Экстравагантный Эму, купивший себе генеральские сапоги, чтобы не промочить ног
Юноша с Юмором, уехавший на юг и поселившийся на пальме
Ягуар в Яме (в такой глубокой яме, что его совершенно не видно)
В том краю Караманджаро,
Где о берег бьет прибой,
Жил меж грядок с кабачками
Мистер Йонги-Бонги-Бой.
Старый зонт и стульев пара
Да разбитая гитара —
Вот и все, чем был богат,
Проживая между гряд
С тыквами и кабачками,
Этот Йонги-Бонги-Бой,
Честный Йонги-Бонги-Бой.
Как-то раз, бредя устало
Незнакомою тропой,
На поляну незабудок
Вышел Йонги-Бонги-Бой.
Там средь курочек гуляла
Леди, чье лицо сияло.
«Это леди Джингли Джоттт
Белых курочек пасет
На поляне незабудок», —
Молвил Йонги-Бонги-Бой,
Мудрый Йонги-Бонги-Бой.
Обратясь к прекрасной даме
В скромной шляпке голубой,
«Леди, будьте мне женою, —
Молвил Йонги-Бонги-Бой.
Я мечтал о вас ночами
Между грядок с овощами;
Я годами вас искал
Между пропастей и скал;
Леди, будьте мне женою!» —
Молвил Йонги-Бонги-Бой,
Пылкий Йонги-Бонги-Бой.
«Здесь, в краю Караманджаро,
Где о берег бьет прибой,
Много устриц и омаров
(Молвил Йонги-Бонги-Бой).
Старый зонт и стульев пара
Да разбитая гитара
Будут вашими, мадам!
Я на завтрак вам подам
Свежих устриц и омаров», —
Молвил Йонги-Бонги-Бой,
Щедрый Йонги-Бонги-Бой.
Леди вздрогнула, и слезы
Закипели, как прибой:
«Вы немножко опоздали,
Мистер Йонги-Бонги-Бой!
Ни к чему мечты и грезы,
В мире много грустной прозы:
Я любить вас не вольна,
Я другому отдана,
Вы немножко опоздали,
Мистер Йонги-Бонги-Бой,
Милый Йонги-Бонги-Бой!
Мистер Джотт живет в столице,
Я с ним связана судьбой.
Ах, останемся друзьями,
Мистер Йонги-Бонги-Бой!
Мой супруг торгует птицей
В Англии и за границей,
Всем известный Джингли Джотт;
Он и вам гуся пришлет.
Ах, останемся друзьями,
Мистер Йонги-Бонги-Бой,
Славный Йонги-Бонги-Бой!
Вы такой малютка милый
С головой такой большой!
Вы мне очень симпатичны,
Мистер Йонги-Бонги-Бой!
Если б только можно было,
Я б решенье изменила,
Но, увы, нельзя никак;
Верьте мне: я вам не враг,
Вы мне очень симпатичны,
Мистер Йонги-Бонги-Бой,
Милый Йонги-Бонги-Бой!»
Там, где волны бьют с размаху,
Где у скал кипит прибой,
Он побрел по краю моря,
Бедный Йонги-Бонги-Бой.
И у бухты Киви-Мяху
Вдруг увидел Черепаху:
«Будь галерою моей,
Увези меня скорей
В ту страну, где нету горя!» —
Молвил Йонги-Бонги-Бой,
Грустный Йонги-Бонги-Бой.
И под шум волны невнятный,
По дороге голубой
Он поплыл на Черепахе,
Храбрый Йонги-Бонги-Бой;
По дороге невозвратной
В край далекий, в край закатный.
«До свиданья, леди Джотт», —
Тихо-тихо он поет,
Вдаль плывя на Черепахе,
Этот Йонги-Бонги-Бой,
Верный Йонги-Бонги-Бой.
А у скал Караманджаро,
Где о берег бьет прибой,
Плачет леди, восклицая:
«Милый Йонги-Бонги-Бой!»
В той же самой шляпке старой
Над разбитою гитарой
Дни и ночи напролет
Плачет леди Джингли Джотт
И рыдает, восклицая:
«Милый Йонги-Бонги-Бой!
Где ты, Йонги-Бонги-Бой?»
Когда тьмою и мглою кромешной объят
Злоповедный Грамбулинский Бор,
Когда гулкие волны о скалы гремят
И тяжелые, мрачные тучи висят
Над вершинами Знудских Гор, —
Тогда сквозь этот жуткий мрак
Какой-то брезжит светлый знак,
Какой-то слабый огонек,
Пронзая веером лучей
Густую черноту ночей,
Во тьме блуждает без дорог,
Далек и одинок.
То шевельнется, то замрет,
То снова медленно ползет,
Как светлячок, среди стволов
Гигантских Буков и Дубов.
И те, кто зрят в полночный час
С высоких Башен и Террас
Тот слабый огонек в лесу,
Тревожно ударяют в гонг
И восклицают: «Это Донг! —
Это Донг!
Это Донг!
Это Донг С Фонарем На Носу!»
Было время —
Не знал он ни горя, ни зла,
Жизнь его беспечально и вольно текла,
Но приплыли джамбли туда в решете
(Это были те самые! самые те!) —
И высадились возле Зиммери-Фид,
Где омары столь аппетитны на вид
И прибой возле скал так бурлит и шумит,
Словно чайник кипит на плите.
Там они танцевали все ночи и дни
И песню волшебную пели они:
И была среди джамблей Дева одна —
С волосами зелеными, словно волна,
И руками синими, как небосвод;
Рядом с Девою милой ночь напролет
Очарованный Донг водил хоровод.
Но ужасный день наступил;
И уплыли джамбли в море опять,
И остался Донг одиноко стоять
(Созерцая пустынную водную гладь) —
Неприкаян, дик и уныл.
Он глядел и глядел до боли в очах
На далекий парус в закатных лучах
(А прибой между скал все кипел),
Он мычал и стонал, он томился и чах
И песню джамблей он пел:
А когда догорела заката кайма,
Он вздохнул и воскликнул: «Увы!
И последние выдуло крохи ума
Из несчастной моей головы».
И пошел он скитаться все дни напролет
Среди скал и холмов, лесов и болот,
Распевая: «В каком отыщу я краю
Синерукую милую Деву мою?
У каких берегов и озер
За грядою неведомых гор?»
Так, на тоненькой дудке свистя и пища,
Он скитается, милую Деву ища.
И чтоб ночью не сбиться с пути,
Он надрал коры осин и берез
И сплел себе удивительный Нос,
Вот уж истинно замечательный Нос —
Такого нигде не найти! —
И покрасил его яркой сурьмой,
И завязал на затылке тесьмой.
Этот Нос, как Башня, торчал на лице
И в себе заключал он фонарь на конце,
Освещающий мир
Через множество дыр,
Проделанных в этом огромном Носу;
Защищенный корой,
Чтобы ветер сырой
Его не задул в злоповедном лесу.
Так все ночи и дни напролет
Он блуждает средь гор, лесов и болот,
Этот Донг С Фонарем На Носу!
Пугая дудочкой ворон,
Уныл, истерзан, изнурен,
Все ищет, но не может он
Найти свою красу.
И те, кто зрят в полночный час
С высоких Башен и Террас
Тот беглый огонек в лесу,
Тревожно ударяют в гонг
И восклицают: «Это Донг!
Это он там блуждает в лесу! —
Это Донг!
Это Донг!
Это Донг С Фонарем На Носу!»
Два старика-холостяка гуляли во дворе.
Один поймал Горячий Блин, другой – Мыша в норе.
Тот, что с Блином, сказал тому, который нес Мыша:
– Что ж, на ловца и зверь бежит. Но в доме ни гроша.
И если выжатый лимон за пищу не считать,
То нынче, видно, натощак придется почивать.
А без питания начнем терять удельный вес,
Потом – зубов, бровей и век останемся мы без.
Второй, что был с Мышом, сказал: – А знаешь что, сосед,
Я вот из этого Мыша сварганю нам обед.
Тут важно, чем фаршировать, а дальше – ловкость рук.
В начинку Гречка мне нужна и Лук. Обычный Лук.
И старики-холостяки примчались на базар
Просить немного Гречки в долг, но весь базар сказал:
«Возьмите Лук – отменный Лук. Возьмите даже два.
Но Греки в поле не растут, как сорная трава».
Потом базар поразмышлял и молвил: «Впрочем, стоп.
На дальнем северном холме одна из горных троп
Ведет к вершине, в облака, там, средь обломков скал
Один премудрый Грек сидит, философ и нахал.
Он день и ночь не спит, не ест, читает некий труд.
Хватайте умника – любой вас оправдает суд!
Хватайте смело за носки – и волочите вниз,
Потом рубите на куски – как можно мельче,
Потом колечками лучок изящно накрошить…
Начинка выйдет высший сорт! Наверно… Может быть».
Холостяки пустились в путь секунды две спустя,
И на ближайший дальний холм вскарабкались пыхтя.
И там, среди скалистых круч, под реденьким кустом
Скрывался Грек и по складам читал гигантский том.
– Ага! – вскричали старики. – Теперь вы пленник наш.
Довольно книжки-то читать. Пожалуйте на фарш!
Он бровью греческой повел и поднял тихий взгляд,
И страшной книжищей махнул – не целясь, наугад.
Ох, как они летели вниз макушками вперед —
В пучину, с дикой крутизны, через пустыню вброд,
По бездорожью – до дверей в пустой, холодный дом —
Чтобы узнать, что Мыш бежал, поужинав Блином.
И в ночь ушли холостяки, покинув милый двор.
И больше в городе о них не слышали с тех пор.
У юного Поббла Без Пальцев Ног
Сперва были пальцы на месте –
Полный запас, как у вас и у нас,
Все десять штук, честь по чести.
И тетя Джабиска из ягод и трав
Варила ему специальный состав
Для укрепления пальцев ног,
Чтоб он их лелеял, любил и берег.
Поббл решил переплыть океан
И, весь устремлен к этой цели,
Укутал свой нос, чтоб в пути не замерз,
Повязкой из красной фланели.
Известно: кто нос от мороза сберег,
Вовек не расстанется с пальцами ног,
Избегнет он всякого риска, –
Так Поббла учила Джабиска.
Он плыл, словно рыба, свободно, легко;
Когда же встречалося судно,
Он, свой колокольчик подняв высоко,
Звонил и трезвонил так чудно,
Что каждый моряк восклицал: «Это Поббл!
Он нынче наловит, наверное, вобл
На завтрак хорошенькой киске
Родной своей тети Джабиски!»
Он плыл, словно рыба, весь день и все ночь
И утром доплыл до утеса,
Где ела печенье прекрасная дочь
Морского царя Мокроноса.
На ней был венок из морковной ботвы
И желтая юбка оттенка халвы
И туфли зеленого цвета;
И звали принцессу Ниэтта.
«О чудо-принцесса, – воскликнул пловец, –
В прекрасном веночке морковном!
Я вас увидал – и тотчас запылал
Мучительным жаром любовным!
К тому же от тети Джабиски не раз
Жениться я слышал совет и наказ.
Давайте ж, не медля ни суток,
Поженимся с вами (без шуток)!
Принцесса Ниэтта сказала: «Вполне!
Стремлюсь я к подобной же цели, –
Но если вы только уступите мне
Повязку из красной фланели,
А также подарите пальчики ног –
В залог своих чувств, чтобы батюшка мог
Беречь их в пакете бумажном
На память о зяте отважном!»
И Поббл ей о́тдал, раскутав свой нос,
Повязку из красной фланели
(Которую, может быть, вы или я
Невесте б отдать пожалели);
И Поббл отвинтил свои пальчики ног
(Которые он так любил и берег),
Изделья из твердого дуба –
Для той, что была ему люба.
Сказала принцесса: «О Поббл, мой Поббл!
Ты – мой до скончания света!»
И Поббл отвечал: «О Ниэтта моя!
Как сладостно слышать мне это!
Ответь мне: готова ли плыть ты со мной
Туда, где сливаются небо с землей?» –
«Готова, и даже без спроса
У батюшки у Мокроноса!»
Сквозь солнце и мглу они плыли вдвоем;
Когда же встречалось им судно,
Их коло-локольчик в тумане морском
Звенел и трезвонил так чудно,
Что юнги и шкиперы и рыбаки
Вздыхали: «Они от земли далеки!
Увы, не дождутся их киски
Любезнейшей леди Джабиски!»
Мистер и миссис Диско́болос
Влезли на стенку вдвоем,
Сели и стали глядеть на закат,
Слушая блеянье горных козлят
И подкрепляясь питьём.
(Отвар из шиповника и сухари
Приятны при свете вечерней зари).
Вдруг миссис Д., побледневши как мел,
Произнесла: «Бо-же! Зэ! И! Ка! Эл!
Кое-чего ты не предусмотрел:
Что, если мы упадём,
Душенька мистер Дискоболос?!»
Будем спускаться – и грохнемся,
Сверзимся, жахнемся вниз!
Ты расшибёшься в лепёшку – а что
Станется с новым бордовым пальто?
Малоприятный сюрприз!
Судьба замышляет ужасную месть:
Ведь нам никогда с этой стенки не слезть!»
Тут и супруг задрожал, побледнел,
И прошептал: «Бо-же! Зэ! И! Ка! Эл!
Что я наделал, куда я смотрел?!
Как мы сюда забрались,
Душенька миссис Дискоболос?!»
«Ах, я безмозглый Дискоболос!
Стыдно – аж уши горят!
Я не полез бы на стенку с тобой,
Если бы мог я предвидеть такой
Скверный, дурной результат.
Единственный выход – и мне, и жене
Остаться на месте и жить на стене…»
Так и решился их общий удел;
Муж простонал: «Бо-же! Зэ! И! Ка! Эл!
Верь мне, голубушка, я не хотел…
Нам не вернуться назад,
Душенька миссис Дискоболос!»
Мистер и миссис Дискоболос
Встали и спели куплет:
«Тут, вдалеке от забот и хлопот,
Мы проживем – сколько Бог нам пошлёт -
Мирно, без горя и бед,
Без стульев, диванов, посуды, еды,
Без вилок, ножей и другой ерунды!
Мы навсегда отрешимся от мел-
кой суеты! Бо-же! Зэ! И! Ка! Эл!
Ты нас укрыл, приютил, обогрел!»
Так завершился дуэт
Мистера с миссис Дискоболос.
Жил на самой вершине Сдобной Сосны
Некий Крендель Йендель Йок;
Он шляпу носил такой ширины,
Чтоб никто его видеть не мог.
Шире дюжины зонтиков шляпа была,
Лент и бантиков было на ней без числа,
И висели кругом колокольцы на ней,
Чтобы звоном веселым встречал он гостей,
Этот Крендель Брендель Йок.
Но гости не шли и не шли к нему,
И воскликнул Крендель Йок:
– Так к чему же мне пышность и сдобность к чему,
И джем, и крем, и творог?
Чем я думаю больше о жизни своей,
Тем становится мне все ясней и ясней,
Что безлюдны, как Арктика, эти места
И жизнь моя здесь холодна и пуста, —
Молвил Крендель Брендель Йок.
Но однажды слетели к Сдобной Сосне
Канарейка и Канарей.
– Ах, я видела это место во сне!
Милый друг, погляди же скорей:
Вот так шляпа! В ней футов, наверное, сто;
Не построить ли нам в этой шляпе гнездо?
Мистер Крендель Йок, вы позволите тут,
На сосне, нам устроить уютный приют
Вдалеке от опасных зверей?»
А потом прилетели туда Свиристель,
Любопытная Сыть и Пчела,
Голенастая Цапля и маленький Шмель,
И Улитка туда приползла.
И припрыгал мышастый-ушастый Ням-Ням,
И все хором взмолились: – Позвольте же нам
На краю этой шляпы прекрасной у вас
Приютиться на время – на век иль на час,
Чтобы жизнь веселее пошла!
А за ними – Сова и Малайский Медведь,
Перепелка и Снежный Вьюрок,
Озабоченный Рак, Не Умеющий Петь,
И Поббл Без Пальцев Ног,
И Слоненок, рожденный в Цейлонском Лесу,
И трагический Донг с Фонарем на Носу;
И все просят одно: мол, позвольте нам тут,
В вашей шляпе, устроить приятный приют
Мистер Крендель Брендель Йок!
И подумал тогда, и сказал себе так
Этот Крендель Йендель Йок:
«То-то будет на Сдобной Сосне кавардак,
Когда все прилетят на чаек!»
И всю ночь до утра под Лимонной Луной
Танцевали и пели они под сосной,
И шумели вразброд, и кричали: ура! —
И счастливы были всю ночь до утра,
Пока Рак не подул в свой Свисток!
Креслия удобная
Сабантуйник лесной
Пузырник лопающийся
Жужжалия мухосборная
Краббия ужасновидная
Расчесница садовая
Орехотерус обыкновенный
Супница ароматная
Пуф кожистолистый
Чудоцвет дитёночный
А было Аркою в стене.
Под Аркою три дочки
Стирали в маленьком ведре
Папашины платочки.
Б было толстой и большой
Бутылью, полной джина,
Папаша выпил и сказал:
«Осталась половина».
В было очень Высоко
Висящим Виноградом.
Папаша прыгнул, не достал
И посуровел взглядом.
Г было желтой Грушей
На дереве в саду.
Папаша Грушу подцепил
И слопал на ходу.
Д было Джемом из Айвы
Подаренным Папаше
Он половину скушал так,
А половину с кашей.
Е было маленьким Ежом,
Свернувшимся в клубок.
Сказал Папаша: «Что за зверь
Без головы, без ног?»
Ж было маленьким Жуком,
Бегущим по дорожке.
Сказал Папаша: «До чего
Увертливые ножки!»
З был бумажным Змеем,
Летевшим над рекой
Папаша увидал его
И помахал рукой.
И было острою Иглой
Оставленною в платье
Папаша палец уколол
И закричал: «Проклятье!»
К был Папашиным Котом,
Его дразнила Мышь.
Он ухватил ее за хвост:
«Куда? Ну нет! Шалишь!»
Л было лейкой для цветов,
Стоящей у скамейки.
Папаша поливал себя
В жару из этой лейки.
М было Миской с холодцом.
«Приступим понемножку!» —
Сказал Папаша и достал
Свою большую ложку.
Н был известный Негодяй,
Который коврик спер.
Сказал Папаша: «Стыд и срам!
Да ты к тому же вор!»
О было свежим Огурцом,
Пупырчатым растеньем
Которое Папаша ел
Всегда по воскресеньям.
П было Поросеночком
С башмак величиной.
Сказал Папаша: «Подрастет
И станет ветчиной».
Р было новеньким ружьем
С блестящим длинным дулом
Папаша увидал его
И спрятался за стулом.
С было крупным Судаком,
Его поймал рыбак.
Папаша ахнул: «Ну и ну!
Всем судакам Судак!»
Т было крепкой Тросотчкой
Папаша ею бил
Тех нехороши мальчиков
Кто мамочке грубил.
У было белой Уточкой
Что плавала в пруду.
Папаша Уточку любил
И ей бросал еду.
Ф было Филином лесным,
Летающим в ночи.
Сказал Папаша: «Днем летай,
А ночью не кричи!»
Х было вкусною Халвой
В оранжевом кульке.
Папаша съел ее один,
Присевши на пеньке.
Ц было греческим Царем,
Что покорил полмира.
О нем Папаша молвил так:
«Царь был большой задира».
Ч было той Чернильницей,
Которую Папаша
Детишкам трогать запрещал:
«Она моя, не ваша!»
Ш было новой Шляпой,
Красивой, словно торт.
Папаша надевал ее
И был ужасно горд.
Щ было молодым Щенком,
Грызущим все в квартире.
Папаша смотрит: где шнурки?
А их – уже четыре!
Э было Эликсиром
Из очень горьких трав.
Папаша выпил все до дна
И был, конечно, прав.
Ю было бешеным юнцом,
Что прыгал и бранился
Папаша олуха спросил:
«Ты что – с луны свалился?»
Я было свеженьким Яйцом —
Его сварили всмятку.
Папаша проглотил его
И заплясал вприсядку.
Вы не знаете мистера Лира? –
Он мечта всех в округе невест.
Хоть не любит он козьего сыра,
Но всегда с удовольствием ест.
С удовольствием, даже не споря,
Ест он булочки и пирожки,
Вечерами гуляет вдоль моря,
А вернувшись, кропает стишки.
Не сказать, чтоб он
Тонок только его карандаш;
Для одних он забавный пузырик,
Для других – симпатичный кругляш.
Ловит он шоколадных омаров
Возле мола дырявым зонтом,
И прохаживается по бульвару
Вместе с Фоссом, любимым котом.
Бородою лохмат он, как веник,
Входит в комнату носом вперед,
Никогда не имеет он денег,
Но марсалу бутылками пьет.
Любит спать он в любую погоду,
Но не любит он яблочный квас.
Если нет от мальчишек проходу,
Фоссу может скомандовать: фас!
И в плаще своем парусоватом,
В улетательной шляпе своей
Он порою, любуясь закатом,
До рассвета стоит у дверей.
Не найти – от Кале до Каира –
Джентльмена милей и круглей.
Вы не знаете мистера Лира?
Познакомьтесь же с ним поскорей!
Он жил в заливе Румба-Ду,
Там, где растет камыш,
Сажал на грядках резеду,
Ласкал ручную мышь.
Дом был высок, а за окном —
Лишь океан и окоем.
Он был великий педагог,
Детишек лучший друг:
Кто честно выполнял урок
И грыз гранит наук,
Тем разрешал он рвать камыш
И позволял погладить мышь.
Но кто ученьем пренебрег,
Валяя дурака,
К тем он бывал ужасно строг:
Хватал их за бока
И, страшным гневом обуян,
Швырял с утеса в океан.
Но чудо! дети в бездне вод
Не гибли средь зыбей,
Но превращались в стайки шпрот,
Плотвят и окуней.
Об их судьбе шумел камыш
И пела песнь ручная мышь.
Помню, помню дядю Арли
С голубым сачком из марли:
Образ долговяз и худ,
На носу сверчок зеленый,
Взгляд печально-отрешенный —
Словно знак определенный,
Что ему ботинки жмут.
С пылкой юности, бывало,
По холмам Тинискурала
Он бродил в закатный час,
Воздевая руки страстно,
Распевая громогласно:
«Солнце, солнце, ты прекрасно!
Не скрывайся прочь от нас!»
Точно древний персианин,
Он скитался, дик и странен,
Изнывая от тоски:
Грохоча и завывая,
Знания распространяя
И – попутно – продавая
От мигрени порошки.
Как-то, на тропе случайной,
Он нашел билет трамвайный,
Подобрать его хотел:
Вдруг из зарослей бурьяна
Словно месяц из тумана,
Выскочил Сверчок нежданно
И на нос к нему взлетел!
Укрепился – и ни с места,
Только свиристит с насеста
Днем и ночью: я, мол, тут!
Песенке Сверчка внимая,
Дядя шел не уставая,
Даже как бы забывая,
Что ему ботинки жмут.
И дошел он, в самом деле,
До Скалистой Цитадели,
Там, под дубом вековым,
Он скончал свой подвиг тайный,
И его билет трамвайный,
И Сверчок необычайный
Только там расстались с ним.
Так он умер, дядя Арли,
С голубым сачком из марли,
Где обрыв над бездной крут;
Там его и закопали
И на камне написали,
Что ему ботинки жали,
Но теперь уже не жмут.
Синяя Птичка-Фетичка однажды вышла погулять со своими шестью крошками фетенчиками.
На ней был шелковый чепчик зеленого цвета, и она несла зонтик.
Первый маленький фетенчик был обут в сапожки, чтобы не испачкать ножек, а на голове у него росли незабудки.
Второй крохотный фетенчик был в шляпе на случай дождика.
Третий махонький фетенчик нес на голове кувшинчик.
Четвертый малюсенький фетенчик нес муфту, чтобы крылышки были в тепле.
Пятый небольшой фетенчик был круглый как шарик.
Шестой фетенчик скакал на голове, чтобы не натрудить себе ножек.
Стали супруги Дискоболос
Скромненько жить-поживать.
В целом особенных метаморфоз
(Кроме утраты зубов и волос)
Им не пришлось испытать.
Не мучил супругов ни кашель, ни чих,
И все уважали и слушались их.
Лет через двадцать, однако, в четвер-
Г горько вздохнула жена: «О! Пэ! Эр!
Здесь тесновато становится, сэр;
Я многодетная мать,
Душенька мистер Дискоболос!
Вот наши шестеро мальчиков,
Вот наши шесть дочерей!
Домом родимым им стала стена,
Я их вскормила, взрастила, ни на
Миг не смыкая очей!
За что им жестокий удел положён —
Весь век вековать без мужей и без жён?!
Время пришло для решительных мер;
Нечего мямлить: «Эм! Эн! О! Пэ! Эр!»
Будь же отцом и мужчиной,
Надо спасать их скорей,
Душенька мистер Дискоболос!
Танцам они не обучены,
Что они видят? Насест!
Бальный сезон начался с октября,
А на стене пропадает зазря
Столько прекрасных невест!
И днем я тревожусь, и ночью не сплю —
Об ихней судьбе непрестанно скорблю.
Хоть бы какой-никакой кавалер!»
Муж возмутился: «Эм! Эн! О! Пэ! Эр!
Ты подаёшь недостойный пример!
Что скажут люди окрест,
Глупая миссис Дискоболос!
Ринулся мистер Дискоболос
Вниз со стены кувырком;
Мигом он землю лопатой вскопал,
В ров заложил динамит и запал,
Вытер ладони платком —
И крикнул семейству преступный отец:
«Прощайтеся с жизнью, пришёл вам конец!»
Все завопили: «Эм! Эн! О! Пэ! Эр!
Гнусный убийца, палач, изувер!
Ты нас погубишь, но в час нашей смер-
Ти мы тебя проклянём,
Мерзостный мистер Дискоболос!»
Руки сложив и молитвою
Слабый свой дух укрепив,
Мистер Дискоболос выкрикнул: «Плю!»,
Спичку зажёг и поднёс к фитилю…
Грянул чудовищный взрыв.
Стократное эхо весь мир сотрясло —
И в мелкие дребезги всех разнесло.
Доля секунды – а сколько потерь!
Некому даже воскликнуть теперь:
«Жэ! Зэ! И! Ка! Эл! Эм! Эн! О! Пэ! Эрь!
Нет никаких перспектив
У бедного рода Дискоболос!»
В погожий денёк на некошеный луг
Пришёл погулять Переливчатый Глюк.
И тут же с гор, из лесов и прерий
Сбежались к нему любопытные звери.
Собака и кот, кенгуру и джейран,
И свинка морская, и дикий кабан…
От визга и лая, от воя и крика,
Ослиного рёва и львиного рыка
Едва не оглох Переливчатый Глюк.
А звери толкались, толпились вокруг
И, шеи вытягивая в изумленье,
Дивились на странное это явленье.
«Лиса! – раздались голоса зверей, —
Ты всех речистей и всех мудрей!
Попробуй с вопросом к нему обратиться:
Что он такое – зверь или птица?
Рыба? А может быть, насекомое?
Что за животное, нам не знакомое?
А новичок головой покачал
И громко пропел-проревел-прорычал:
«Брыккети-брык, бруккети-брук,
Меня зовут Переливчатый Глюк».
В погожий денёк на раскидистый сук
Присел отдохнуть Переливчатый Глюк.
И вмиг отовсюду слетелись птицы:
Дрозды и грачи, журавли и синицы.
И стриж, и орёл, и павлин, и баклан,
И чайка, и сойка, и сам пеликан…
От клёкота, щебета, уханья, свиста,
От звонких рулад соловья-вокалиста
Слегка одурел Переливчатый Глюк.
А птицы порхали, скакали вокруг
И хлопая крыльями от удивленья
Глядели на странное это явленье.
И хором они закричали: «Сова!
Ты длинные, умные знаешь слова.
Попробуй с просьбой к нему обратиться:
Пускай объяснит – он зверь или птица?
А может быть, рыба? А вдруг, а вдруг
Это какой-то невиданный жук?!»
Но тут незнакомец на ветке запрыгал
И звонко пропел-просвистел-прочирикал:
«Чиккети-чик, риккети-рюк,
Меня зовут Переливчатый Глюк».
В лазурных потоках залива Джамбук
Поплавать решил Переливчатый Глюк.
И тотчас рыб разноцветная стая
Примчалась к нему, чешуёй блистая.
Белуга, севрюга, кефаль и форель,
Акула и камбала, скат и макрель…
От бульканья, плюханья, бликов и блеска,
Китовых фонтанов, дельфиньего плеска
Совсем обалдел Переливчатый Глюк.
А рыбы сверкали, скользили вокруг
И, рты разевая в немом изумленье,
Глазели на странное это явленье.
Ну, кто самый храбрый? Конечно же, кит!
Он гостя расспросит, он всем разъяснит,
Что перед ними за небылица:
Летучая рыба? Плавучая птица?
Зверь? Или, может быть, насекомое,
От Караманджаро теченьем влекомое?
Но гость в ответ плавником покачал
И тихо пропел-пробурлил-прожурчал:
«Хлиппети-хлюп, пликкети-плюк,
Меня зовут Переливчатый Глюк».
Под деревом возле залива Джамбук
Присел помечтать Переливчатый Глюк.
Но тут насекомых народец летучий
Над ним закружился огромною тучей.
Букашки, мурашки, жуки, пауки,
Цикады, стрекозы, шмели, мотыльки…
От стрёкота, звона, гуденья и писка,
От мух и москитов, жужжащих так близко,
Вконец очумел Переливчатый Глюк.
А мелкие твари кишели вокруг
И, вытянув усики от удивленья,
Взирали на странное это явленье.
И вот пропищали они: «Муравей!
Ты всех прилежней и всех шустрей.
Ступай и попробуй ответа добиться:
Что он за зверь – или что он за птица?
А вдруг это крупная божья коровка?
Мы сами спросили бы, только неловко».
А незнакомец повёл хоботком
И тонким-претонким пропел голоском:
«Цвиккети-цвик, зиккети-зюк,
Меня зовут Переливчатый Глюк».
И тут все звери друг за другом
Пошли отплясывать круг за кругом,
И тут все рыбы в пучине вод
Плескучий свой завели хоровод,
И вереница за вереницей
Кружиться начали в небе птицы,
И все букашки и мураши
Захороводились от души.
И на весь мир они пели, рычали,
Чирикали, булькали и пищали:
«Не зверь! Не птица! Не рыба! Не жук!
Он просто наш друг – Переливчатый Глюк!»
У вас, наверно, голова болит?
Что мучит вас? Колено? Поясница?
Мне что – смеяться, если в сердце ад?
Повыть с тоски, зубами поскрипеть?
Но и другим не запрещайте выть.
Расскажем горести свои скорей;
Пускай решит, кому несчастней быть,
Кто должен громче скрежетать и выть.
Внемлю всем сумасбродным излияньям
И вынесу вердикт, дослушав спор,
Чье горе истинно, чье – просто вздор.
Стенайте, плачьте, войте на здоровье!
(Я запрещаю только сквернословье.)
За летом – и сваляли дурака.
Чтоб в зиму угодить по доброй воле?
А здесь и солнца не видать совсем.
Увы, не Канны это, а обман!
Кому ни жалуйся и что ни делай,
Хоть караул кричи – напрасный труд!
Зачем я только снял квартиру тут?
Завязан ли мой шарф или развязан,
И носом, словно хоботом, трубя,
Сморкаться, всю поэзию губя?
К тому же, нету от собак проходу.
Но тут какой-то черный злой бульдог —
Глаза навыкате, вся морда в пене…
Как вспомню – до сих пор дрожат колени.
Поскольку печи целый день дымят.
Куда бежать? Где бедным приютиться?
Иль мы должны, как ветчина, коптиться?
Прилично знает восемь языков —
Что толку? Тут, не смысля по-французски,
Ни выпивки не купишь, ни закуски.
Скворчат, стреляют, фыркают, пищат.
Как заниматься под такую фугу?
Перо дрожит и прыгает с испугу.
Я мог от состоятельных особ
Заказы получить на виды Канн.
Вчера случился полный реприман:
Слуга в дверях так на меня взглянул,
Что лишь не крикнул: «Воры! караул!»
Что мой приезд сюда – авантюризм.
Гремя, как Ииуя колесница.
Вот эта – в ней сидела леди Глинн —
Едва меня не раздавила в блин.
Кошмар! Тут не отделаешься шуткой.
Подумайте – я знал ее малюткой!
Из всех окошек и со всех сторон,
Как будто сто Моца́ртов в этом доме!
Как я могу писать в таком содоме?
Мой слух пытая три часа подряд
Бряцаньем, завываньем и дуденьем.
Увольте – отдых нужен и растеньям!
Терзают мой покой и мучат слух?
Суют повсюду крылышки и ножки?
Но под окном какой-то кот кружит.
И что-то мне внушает под сурдинку,
Что может он стащить мою грудинку.
Его бы надо починить давно.
Там щель не толще талии осиной,
О, этот мерзкий звук! Невыносимо!
Чем буду я оплачивать счета?
Кто покупать придет мои пейзажи,
Когда погода с каждым днем все гаже?
А если полный сделаюсь банкрот,
Как я куплю билет на пароход?
Я знаю, насморк мой лишь хуже станет.
Пес на дворе замучит лаем нас.
Уже с три короба вы наворчали.
Я выслушала весь ваш длинный вздор,
Теперь вы слушайте мой приговор.
Ты, Иоаннус, хоть ворчун, однако
Заслуживаешь снисхожденья всяко:
Писателю терпеть помехи тяжко,
Притом ты младше – и вообще бедняжка.
Ты будешь в наказанье семь часов
Сидеть и нянчить Крошку – ты готов?
С тобой, Эдвардус, дело вовсе худо:
Ты – жалобщик, ворчун, брюзга, зануда.
Ступай обратно – к чаю на бегу,
К холодному бараньему рагу,
К морям, где ветра гул и волны зыбки
(Но не надейся выловить там рыбки),
К мечтаньям, гибнущим по одному,
К большим холстам, не нужным никому,
К рисункам, никому не интересным,
К стишкам навязчивым и шуткам пресным, —
Пока весна не пустит время в пляс —
И мир не обновится в добрый час.
Под этой гробовой Плитой
лежит бедняжка
НЭНСИ ТОЙ
Вообще-то Милфорд, а не Той,
Но Той рифмуется с плитой.
К чести англичан следует сказать, что они сразу оценили двух своих гениев нонсенса. Викторианская эпоха отлично разбиралась в оттенках комического. Вот, например, что писала лондонская «Таймс» в своем рождественском книжном обзоре 25 декабря 1871 года: «Чепуха
Творчество Лира давно уже разрабатывается вширь и вглубь. У него примечательно все – графика, живопись, книги путешествий с видами Средиземноморья, письма, которые он заполнял неподражаемой словесной игрой и забавным рисунками. Каждая новая находка – тетрадь, письмо или набросок, каждый клочок, вышедший из-под пера Лира, вызывает энтузиазм его многочисленных почитателей. Всем памятны автожаржи Эдварда Лира в образе «шарообразного», бородатого и очкастого чудака. В стихах он описывает себя так:
Лир умел посмеяться над собой. Зимой 1862 года он писал своему другу Чичестеру Фортескью, что собирается обратиться к канцлеру казначейства Гладстоуну с просьбой назначить его «Верховным Перипатетическим Ослом и Главным Белибердяем» страны. Через год его взоры обратились еще выше и он задумал писать к премьер-министру Палмерстону, чтобы тот походатайствовал перед Ее Величеством Королевой, дабы та попросила короля Греции назначить его «Лордом Хранителем Государственной Глупости и Верховным Вздорослагателем».
За полвека Эдвард Лир написал немало писем своим друзьям и знакомым, многие из которых утрачены или уничтожены, но письма к Фортескью сохранились в довольно полном объеме, они охватывают период с 1856 года до самой смерти Лира в 1888 году. Когда они познакомились в Риме, Чичестер Фортескью был юношей двадцати двух лет, после окончания Оксфордского университета совершавшим обычный «большой вояж» по Европе. Эдвард Лир был на десять лет старше, тем не менее они сразу испытали друг к другу взаимную симпатию, и их дружба (в основном, эпистолярная) с тех пор не прерывалась.
Друг Лира вскоре стал членом парламента и сделал блестящую карьеру в британской политике, возвысившись в итоге до звания Лорда-хранителя Печати. В следующей далее подборке дана лишь малая толика их обширной переписки. 1850-е и 1860-е годы для Лира время интенсивных перемещений по миру. Несмотря на слабое здоровье – он был подвержен приступам эпилепсии – Лир путешествует по всему Средиземноморью, ни на день не расставаясь со своими рисовальными принадлежностями – альбомами, альбомчиками, мольбертом и т. п. Он чувствует себя, прежде всего, художником – Проклятым Пийзажистом
Следом за письмами читатель найдет отрывки из дневников путешествий Лира по Калабрии (Южной Италии) и Албании. В то время, когда фотография была еще в зачатке, а путешествия требовали больших затрат времени и денег, такие путевые альбомы художника пользовались большим интересом у публики. В своих дневниках Эдвард Лир демонстрирует то же умение подметить комическую сторону, колкость и эксцентричность, как и в эпистолярном жанре.
И письма, и отрывки из путевых дневников снабжены «шапками» – названиями, подчеркивающими главную тему или особую пуанту данного текста Лира. В этом я следовал за Питером Хэйнингом, редактором-составителем книги
В завершение этого предисловия, может быть, будет уместно привести автобиографическую записку Эдварда Лира из его письма Чичестру Фортескью накануне отъезда из Англии в 1863 году, в котором он сам набрасывает канву своей, на тот момент, пятидесятилетней жизни и трудов.
Мой дорогой Ф. – Покидая Англию, я хочу оставить тебе на память записку о различных своих изданиях и публикациях, удачных или не очень, равно как и об их датах, чтобы при случае ты мог втиснуть эти сведения в свой блестящий мемуар о своем друге, – если меня угораздит сложить свои кости в Пальмире или еще где-то. По крайней мере, коль скоро человек всю жизнь хлопочет о чем-то с немалым рвением, а также с некоторой пользой для других, почему бы миру не узнать подробности об этих его рьяных хлопотах и их результатах?
Я родился в 1812 году (12 мая), а рисовать ради хлеба и сыра насущного начал в 1827 году. Сначала я малевал всякие необычные рекламные рисунки для лавок, которые продавал по цене от девяти пенсов до четырех шиллингов, раскрашивал гравюры, каминные экраны и веера, а также делал медицинские рисунки для больниц и частных докторов. В 1831 году по рекомендации миссис Уэнтворт я стал работать для Зоологического общества и в 1832 году напечатал «Семейство попугаевых
Книга Дж Гулда «Индийские фазаны» была начата в то же самое время, а вскоре после этого он привлек меня к рисованию европейских птиц, причем я помогал миссис Гулд рисовать передние планы, как может заметить каждый, кто глянет на мои рисунки в «Европейских птицах» и «Туканах» Гулда. С 1832 по 1836 год, когда мое здоровье несколько ухудшилось, я много рисовал в поместье графа Дерби, серия моих рисунков была опубликована доктором Греем из Британского музея – эта книга сейчас редкость.
Я также делал литографии на разнообразные темы и, в частности, большую серию черепах (Testudinata) для профессора Белла, а также рисунки для «Британских млекопитающих (British Mammalia)» Белла и для нескольких томов «Библиотеки натуралиста» – Попугаев, Котов и, кажется, Обезьян.
В 1835 или 1836 году, побывав в Ирландии и Озерном краю, я начал все больше склоняться к пейзажу и, когда в 1837 году стало понятно, что с каждым месяцем мое здоровье ухудшается из-за английского климата, я отправился за границу, провел несколько зим в Риме и в 1841 году, приехав в Англию, опубликовал альбом литографий «Рим и его окрестности». Возвратившись в Рим, я посетил Сицилию и многие места в Южной Италии, продолжая делать рисунки пастелью, хотя еще в 1840 году я написал первые две картины маслом. Я давал также уроки рисования в Риме и неплохо сводил концы с концами. В 1845 году я снова приехал в Англию и в 1846 году давал уроки рисования королеве Виктории – благодаря тому, что Ее Величество видела мои книги об Италии, опубликованные в том же году.
В 1847 году я отправился в Южную Калабрию, опять совершил поездку по Сицилии и в 1848 году окончательно покинул Рим. Затем я побывал на Мальте, в Греции, в Константинополе и на Ионических островах, добрался до горы Синай, второй раз путешествовал по Греции и наконец в 1849 году вернулся в Англию. Весь 1850 год я отдал совершенствованию в рисунке, а также продолжал занятия живописью до 1853 года, выпустив за это время, в 1849 и 1852 годах, два тома, озаглавленные «Дневник художника в Албании» и то же самое – в Калабрии. Первое издание «Книги чепухи» вышло в 1846 году, литографированное с помощью восковой бумаги. В 1854 году я побывал в Египте и Швейцарии, а в 1855 году поехал на Корфу, где провел зимы 1856–1858 годов, посетив гору Афон, а позже Иерусалим и Сирию.
Осенью 1858 года я вернулся в Англию, а зимы 1859-го и 1860-го провел в Риме. В 1861 году я оставался всю зиму в Англии, работая над картинами «Ливанские кедры» и «Масада», а после смерти моей сестры в 1861 году уехал в Италию. Две следующие зимы (1862 и 1863) я провел на Корфу, в это время был опубликован альбом «Виды Ионических островов». В 1862 году появилось второе, значительно расширенное, издание «Книги чепухи», печатается уже шестнадцатая тысяча тиража.
Уф, кажется всё!
Твой преданный друг,
Я только что вернулся из двухмесячного путешествия на гору Афон, где сделал много рисунков, а потом посетил долину Трои. За это время я скопил много здоровья, телесного и душевного – к великой моей радости и, косвенным образом, к удовольствию моих друзей и приятелей, которые смогут читать мои Непутевые Записки и восхищаться моими Пийзажами.
Я намереваюсь написать красками вид Коринфского пролива и Албанских гор. Надеюсь продать его за 500 фунтов; это будет лучшей моей работой и самой большой – холст я возьму длиной в девять футов. Если не удастся его продать, я сразу примусь за другую картину – уже десятифутовую, если же и ее никто не купит, то за двенадцатифутовую. Настойчивость все превозможет!
Перед началом путешествия меня мучили недоморгание и морехлюндия, и я решил, что не смогу работать, если не укреплю телесно-душевные силы и не волью в себя свежей Н.Р.Г.И. Я сказал себе: еду на гору Афон. И вот 7 августа я захватил своего слугу Джорджио, свои дорожные манатки, раскладную кровать, кипу бумаги, хининовые пилюли и отбыл в путь.
В пути я почувствовал себя лучше, и мне удалось быстро проникнуть на Святую гору – самое удивительное место из всех, какие мне встречались в моих странствиях. Это полуостров, занятый огромным горным кряжем высотой в 2000 футов и длиной в 50 миль, заканчивающийся обширным утесом высотой в 7000 футов. Все это пространство, кроме голого утеса, покрыто густым лесом, состоящим из дуба, бука, каштана и падуба, и по всем скалам и уступам над морем расположены двадцать больших древних монастырей, не говоря о шестистах или семистах маленьких, раскиданных по всему полуострову.
Эти монастыри населены, считая в целом, шестью или семью тысячами монахов, и, как ты, наверное, слышал, на всем полуострове нет ни одного существа женского пола – ни лошади, ни кошки, ни курицы – только мулы, коты и петухи. Буквально так!
Я сделал зарисовки всех двадцати монастырей – коллекция редкостной ценности, подобной которой, я думаю, нелегко найти. Добавь к этому постоянную ходьбу – по восемь или десять часов в день, – которая сделала меня очень выносливым, а необходимость действовать решительно в определенных ситуациях вызвала во мне прилив такой энергии, о которой я раньше и не подозревал.
Хуже всего были еда и грязь, которые приходилось терпеть. Как бы ни были удивительны и живописны эти монастыри снаружи и внутри и как бы ни были ошеломительно прекрасны горные виды, я больше не вернусь туда ни за какие деньги – такой угрюмой, вопиюще неестественной, замкнутой, лживой и удушливой показалась мне атмосфера этого монашеского гнезда.
Та половина человеческого рода, которую для каждого из нас естественно лелеять и любить более всего, здесь полностью изгнана, запрещена, ненавидима; вся жизнь состоит в бесконечных повторениях монотонных молитв; нет ни малейшего сочувствия или интереса ни к одному из разумных существ какого бы то ни было народа, сословия или возраста. Божий мир и Божий план перевернуты вверх ногами, извращены и окарикатурены. Скажу так: если это †ианство, то такое †ианство следует искоренить, и чем скорее, тем лучше.
Я уверен, что для взора Всевышнего куда приятней – и более согласуется с учением Иисуса Христа – какой-нибудь турок с шестью женами или еврей, работающий изо всех сил, чтобы прокормить кучу детишек, чем эти мракобесные, малокровные, монотонно мямлющие, многомолитвенные, мироненавистнические, мясобоязненные, мармеладоядные, мизантропические, мутные и мерзкие монахи!
Узрев все это – воистину уникальной страницей в книге моих жизненных опытов останется Афон! – я отправился обратно в Салоники, а из Салоников на паруснике отплыл в Дарданеллы, где, будучи вынужден четыре дня дожидаться парохода, употребил это время на то, чтобы увидеть равнину Трои. Оттуда я уже вернулся морем на Корфу, и будь п-ты эти угрюмые сычи со всей их блажью!
Хочу дать тебе краткий и дельный отчет о себе. После выхода моего из карантина, жестокое землетрясение так накуролесило в доме, где я снимал жилье, что мне пришлось подыскивать себе новое пристанище. Я подумал, что стоит найти квартиру подороже, но с удобной комнатой для работы. В конце концов я снял первый этаж дома Скарпа на Конди-террас, иначе зовущегося Бастионом Сан-Анастасио, за который я плачу шесть фунтов в месяц. <…>
Джорджио – ценнейший мой помощник, превосходный повар и бесконечно услужливый и ловкий слуга. Не всегда такой чистоплотный, как мне бы хотелось, однако исправляется у меня понемногу – не таской, но лаской. Я учу парня читать и писать, и он двигается вперед семимильными шагами.
Я сразу принялся за работу, встаю каждый день в 5½, рисую и пишу акварелью и маслом до 3 или 4 часов, с перерывом на завтрак в 9, потом гуляю до шести. Обедаю в 6½, потом довожу до конца свои афонские зарисовки до 10 часов. Мое здравие в целом недурное, и я могу работать больше, чем в прошлом году.
Мой большой пийзаж острова будет снобсшибателен; рассчитываю получить за него 500 гиней. Посуди сам – он длиной девять футов и четыре дюйма, а высотой шесть футов. Думаю со временем отвезти его в Манчестер.
А теперь, мой мальчик, ты должен мне быть вечно благодарен за предложение, которое ты по моему совету должен сделать в парламенте. Оно будет выдвинуто и обосновано тобой, к неоценимой пользе для общества и твоей вечной славе в потомстве.
Как только откроется парламентская сессия, выдвини предложение, чтобы все несчастные белошвейки были отосланы на Афонскую гору. Таким хитрым путем все пять тысяч монахов, молодых и старых, будут захвачены врасплох и обезоружены! Несчастные дети этих белошвеек поднимут такой крик, что содрогнется древняя гора и вся эта ужасная фабрика монашества, чтобы не сказать греческой ереси, рухнет и сокрушится вовеки веков. Аминь!
N.B. Пусть белошвейки высадятся на юго-восточной стороне полуострова и с ходу возьмут штурмом ближайший монастырь; тогда все остальные падут быстро и без боя.
Нижеследующее извержение моего пера будет опыто-мистичным, ибо я засел за работу и она идет недурно. Сверх того я получил письмо от издателя «Книги нонсенса», уведомляющее, что она вышла (издательство «Раутледж и Уорн») и уже продано 500 экземпляров! Пожалуйста, делай, что можешь, для увеличения продаж – беспардонно расхваливай и раздувай слухи.
Не знаю, каковы выходят мои письма к тебе, ведь я их никогда не перечитываю; но надеюсь что лет через 100 читать их будет не менее интересно, чем любую биографию, и как раз потому, что они написаны экспромтом и без оглядки.
Жаль, что у меня не хватает времени серьезней заняться древнегреческим. Если бы я был Законодателем и Архонтом, я бы постановил, чтобы знание древнегреческого языка считалось за высшую добродетель в государстве. На второе место я бы поставил чистоплотность, а то, что так превозносят пасторы, благочестие, – на третье.
О-го-го! У меня теперь новый стол, шесть футов длиной и три шириной. Я буду обедать за одним концом, писать за другим и рисовать посередке!
Не уставай заклинать и умолять всех, особенно лорда Шафстбери и епископа Оксфордского, купить мою «Книгу нонсенса»!
Вот он я – все еще на пути в Англию. Каким образом вышло, что я покинул ливерпульский пароход, тому следуют причины.
Я взошел на борт «Марафона» во вторник, двадцатого, полагая, что он отправляется прямым рейсом в Ливерпуль. Но он отправился лишь в среду и, прибыв на остров Занте, остановился там на два дня. Постепенно до меня стали доходить известия, что он не направится прямо в вышеозначенный порт, а сперва зайдет в Мессину и лишь потом в Палермо и достигнет Англии числа десятого или двенадцатого июня. Все эти обстоятельства делались мне известны не сразу, а зернышко по зернышку – как сказал воробей, склевавший целый бушель пшеницы.
Сведав все это, я сказал себе: если мне удастся получить назад плату за проезд, имеет смысл сойти на берег на Мальте, осмотреть это замечательное место и дождаться марсельского парохода, что дало бы мне надежду добраться до Англии до 8-го, и еще удобней, то есть сразу до Ньюхейвена иди Дувра. Избежав таким образом риска попасть в шторм в Бискайском заливе или Ирландском море.
К чести и славе «Марафона» – они отдали мне плату за проезд без всяких разговоров и поплыли дальше. Вообще это хороший корабль – удивительно комфортабельный и хорошо управляемый. Бодрые и умные стюарды были все время под рукой, а огромная шарообразная горничная действовала за сценой. Еда была вкусной и обильной, офицеры – любезными и дружелюбными.
Компания на борту образовалась изысканная и довольно любопытная. Рядом с Проклятым Пийзажистом сидела супруга сэра Диметрия Вальзамачи – бывшая некогда женой епископа Хебера – бедная леди! Она действительна была очень любезной, когда не спала и не была слишком измучена, чтобы говорить.
Во время путешествия я спросил горничную-шотландку:
– Вы часто заходите в восточные порты, не подцепили ли вы лихорадку?
– О сэр, – отвечала она с сильнейшим акцентом, – лихорадка у меня днем и ночью. Господь Всемогущий посылает мне ее, даже когда я не прошу. Смею гордиться, что мало людей так олихоражены, как я.
Я не понял, чему она так лихорадуется, наверное, надо быть кальвинистом, чтобы столь благоговейно воспринимать всякий знак свыше. О шотландская темнота!
На Мальте я брожу взад и вперед по прелестным улицам Валетты и Сенглеи, наслаждаясь восхитительным теплом и ярко-синим небом. Слежу, как тысячи маленьких суденышек снуют в гавани на закате дня, и поражаюсь деловитости и предприимчивости мальтийцев. Я также пью прекрасное пиво из крохотных оловянных кружечек и могу истинно сказать, что чувствую себя много счастливее, чем был бы в море!
Между прочим, я вижу, сколько ерунды пишут в газетах о художественной экспозиции на Всемирной выставке и говорю себе: не надо мне ни публичной хвалы, ни хулы, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на пустые треволнения.
Вот тебе свежий набросок с натуры: так выглядит знаменитый Пийзажист на Мальте – его волосы, не зная удержу, пустились в буйный рост!
О глаза мои, ясные хрусталики, что я вижу! Уж не письмо ли от Высокого Лорда приехало к нам сюда?
Между прочим, к разговору о дурнях: здесь есть один старик, не могу точно сказать, является ли его нынешнее состояние следствием возраста или злоупотребления напитками. Он ярый путешественник, только что с Балеарских островов. Так вот, он проникся столь маниакальною страстью к «Книге нонсенса», что утверждает, будто был лично знаком со Старушкой из Эритреи[2].
Его нахальство доходит до того, что он подробно рассказывает, как выглядит Старушка и каким именно способом она перемахивает заборы!!!
О несчастный Смертный! Почему ты не уведомил меня, когда состоится твоя свадьба с леди Уолдгрейв, о которой я слышу от посторонних? Утаить от меня – и время и место! А ну-ка выкладывай все…
Рад сообщить, что картинки, которые я тут пишу – по 10 и по 12 гиней – всем очень нравятся. Тем не менее наличных монет не хватает и счета растут.
Чепуха продолжает извергаться из меня временами – планирую сделать новую книгу в следующем году. Погода здесь чудесная и вид на гавань совершенно душераздирающий и умопомрачительный… Но чу! кто-то ко мне стучится.
Закругляюсь.
Как видишь, я пока еще в дороге. В Англию надеюсь прибыть в пятницу, а в Лондон в субботу. Так что в воскресенье рассчитываю наконец увидеться с тобой и прекрасной леди Уолдгрейв.
Я страшно устал от морского плавания, и с каждым днем оно дается мне все труднее. Целая неделя ограниченной подвижности приводит к застою крови и хандре. Когда только окончится мое «жизненное плавание»? Устал странствовать, хотя и не решил пока, где я намерен жить – я имею в виду осесть и жить на одном месте.
Чем дальше удаляюсь от Корфу, тем чаще вспоминаю тот восхитительный покой, которым я так долго наслаждался, и приближающийся Лондон с его шумом, грязью и прочими ужасами не вселяет в меня оптимизма.
В четверг я сидел за обедом рядом с капитаном немецкого фрегата. Разговор зашел о женской красоте. Капитан сказал мичману:
– Я думаю, что английские фрау хранят свое внежное девушкинство лучше, чем другие фрау, даже так далеко, как бабушкинство.
При этом замечании мичман страшно сконфузился. Я поспешил объяснить:
– Англичанки сохраняют свою юношескую внешность дольше всех других женщин – порой до самой старости.
Мое бегство из Англии не назовешь поспешным. Все же я выдержал семь месяцев мрака и копоти. Говори после этого, что «климат Англии – лучший в мире»! Так эскимосы верят, что машинное масло – самое лучшее кушанье на свете.
Моя нынешняя жизнь (за исключением того, что я лежу в постели и сморкаюсь) носит самый размеренный характер; увы, когда я уеду отсюда, такой жизни мне уже не видать – ибо сказано: «Нет счастья в мире, кроме покоя». За всю жизнь неустанных трудов я скопил 300 фунтов – по девять фунтов в год; но деньги без труда не достаются, так оно было, когда еще наши отцы не родились…
Два или три месяца неустанного писания перед отъездом из Англии внушили мне отвращение к перу и чернилам, и я решил отныне писать МНОГО МЕНЬШЕ, чем раньше. Пожалуйста, прими это как мое бред-упреждение или бред-уведомление.
P.S. Сегодня днем я пойду в церковь помолиться, чтобы ты не отморозил себе пяток и еще – чтобы Господь сподобил тебя узреть солнышко хотя бы раз или два раза в следующие четыре месяца!
Моя жизнь здесь проходит удивительно мерзко. Из 28 дней в Англии первые семь ушли на суету, поиски квартиры и планирование будущей работы. Из последующих трех недель двенадцать дней я убил, совершая необходимые визиты, а оставшиеся время провел за тяжелейшим трудом писания писем – до ста штук в день, – необходимых для составления подписного листа.
И ни минуты отдыха! Когда же наконец можно будет сложить крылья и предаться тому, о чем нам твердит внутренний голос: «Нет счастья, кроме покоя»? Боюсь, что не в этом мире, и мечтать о том бесполезно – как о рабочей мастерской, днем и ночью освещенной полярным сиянием.
Может быть, в другом овании существ мы с тобой и с твоей милой супругой сможем проводить безмятежные часы под лотосовым деревом, поедая клубничное мороженое и пеликаний пирог, погрузив усталые ноги в лазурно-прозрачные струи и наслаждаясь зрелищем снующих вокруг птиц и зверюшек райского леса…
Ну, не потеха ли – в пятьдесят семь лет пребывать в моем положении! Только представь – мои пейзажи Корфу, Флоренции, Петры и так далее перевидали, наверное, тысячи человек, и ни одного заказа! Очевидно, почтеннейшая публика заказывает лишь тем, кого расхваливает пресса, а у той закон простой – все овечки должны прыгать одинаково!
Вправду ли тебя собираются сделать пэром, как твердят газеты?
Прочитал ли ты мои «Новые нелепицы», которые с восторгом прочитаны всем крещеным миром? Достаточно ли впечатлился?
Мой сад – загляденье и главная моя утеха. В нем водится великое множество мышей и зеленых гусениц. Я подумываю, не поэкспериментировать ли с ними на предмет их гастрономических свойств?
Приеду ли я в Англию на следующий год или нет – сие скрыто в Омгле не из Веснова. Здоровье сносно, но мне в мае стукнуло 60, и я чувствую, что старею.
Подниматься и спускаться по лестнице мне уже не так легко. Я мечтаю жениться на какой-нибудь приличной птице, построить с ней гнездо на одной из моих развесистых олив и поселиться там на всю оставшуюся жизнь, спускаясь на землю лишь в самых экс-дрянных случаях.
Это письмо ужасно глупое. Прости!
Твое послание пришло вчера вечером пересылкой из Калькутты и чрезвычайно меня порадовало. Жаль, что я не могу сейчас долго писать, но у меня припасен уже надписанный конверт, который я надеюсь заполнить до краев позже.
Надеюсь, что я смогу выдержать это путешествие по палящей жаре и прибыть в Бомбей до 12-го числа, когда закончится мой шишдесят второй год и я въеду в шишдесят третий.
В последний раз я писал тебе из Дарджилинга. С тех пор я проехался вдоль Ганга до Аллахабада, побывал в Агре, Гвалияре, Бхактапуре, Маттре, Бриндабунде, останавливался на десять дней в Дели, где сделал Деликатнейшие зарисовки Деликолепной архитектуры, ел местные Деликатесы и предавался без-Делию!
Наконец я сел в Делижанс и отправился в Сахаранпор, оттуда в Дехру и Рурки, проехал по Гангскому каналу до Хардвура, где стал свидетелем большого индуистского праздника, на который в юбилейный год съезжается до трех миллионов пилигримов. (На этот раз их было всего 200 тысяч – тоже неплохо!)
Все эти набожные и очень грязные люди строго блюдут обычай Общего Омывания, то есть на рассвете 11 апреля они все вместе и одновременно прыгают в святые воды Ганга-ПЛЮХ!!!
Наконец я приехал сюда, где снял дом со слугами для себя и своего Джорджио. В общем, я чувствую тут себя важной шишкой, и, хотя мне это немного неприятно, что поделаешь! Я не заношусь; в конце концов, ты теперь Пэрл творения, а я всего-навсего презренный Пийзажист!
Я по-прежнему живу от одного дня до другого. Работаю как вол ежедневно, за исключением сред, когда ко мне приходят смотреть на мои творения кисти и кое-что время от времени раскупается.
Жаль, что твоя чудесная супруга не может увидеть двух больших картин, о которых мой друг и поклонник таланта сэр Спенсер Робинсон выразился так: «В Англии таких картин с огнем не сыскать». Прочие зрители, кажется, тоже впечатлились; некоторые даже от восторга вставали вверх ногами, и кое-кто – увы! – повредил себе при этом мозги.
Но вот что действительно приятно: ни в один из предыдущих периодов в истории английского костюма дамы не могли так пылко отдаваться порывам восхищения без урона Для естественной стыдливости и целомудрия, в то время как сейчас мода позволяет им вставать вверх ногами сколько угодно, без опасения за надлежащий порядок их юбок!
Как худо, наверное, быть сороконожкой! Каждое воскресенье утром я благодарю Бога, что не родился сороконожкой, ибо в этот день у меня происходит еженедельная обрезка ногтей и прочие манипуляции с ногами. Если с десятком пальцев на ногах такая морока, что было бы, если бы Творцу пришло в голову сотворить нас сороконогими! Вообрази, пришлось бы стричь ногти на двухстах пальцах!
Далее мои размышления и догадки обратились в сторону царственных особ, принцев, герцогов и разных пэров. Стригут ли они ногти у себя на ногах? Я понимаю, что спрашивать самих высоких особ об этом бессмысленно – их благородное воспитание не допускает даже упоминания о таких низких материях. Но я не оставляю надежды как-нибудь узнать у тебя – по-прежнему ли ты терпишь эту гадкую обузу или расстался с ней после того, как удостоился звания Лорда?
Что касается моих дел и моего здоровья, тут нечем похвастаться. Вскоре после моего прошлого письма со мной случился скверный припадок или приступ болезни, я упал – к счастью, в саду – и оставался без чувств некоторое время. Приступ с тех пор не повторился, но остается угроза. Я редко выхожу теперь за ворота моей виллы и вполне готов к внезапному отбытию, – жалея лишь о том, что не могу, как я надеялся, оставить свои земные дела в должном порядке…
Я очень огорчился, узнав о твоем нездоровье. Что касается меня, то я сегодня уже не лежу, а сижу в постели. Каждые три часа я принимаю лекарство, и кашель, который тряс меня так, что оторвались палец на левой ноге, два зуба и три бакенбарда, теперь, слава Богу, немного утих.
Но я до сих пор очень нехорош и покидаю постель только тогда, когда меня перетаскивают в кресло. Одна отрада, что солнышко ярко светит.
Я по-прежнему сильно скучаю по тебе, но даже не могу пожелать, чтобы ты очутился здесь, потому что, хотя солнце с каждым днем жарче, но ветер очень холодный.
Хассаль, мой врач, мучает меня своими проклятыми термометрами и барометрами. Как будто я без термометра не могу сказать, когда восточный ветер пронизывает меня насквозь – даже в солнечный полдень.
Сегодня днем я, назло ему, заказал себе на обед вареный барометр, а на ужин – два термометра под сладким соусом!
Однажды в деревне на молитвенном собрании произошел такой диалог.
Первая старуха
Вторая старуха
Первая старуха
Вторая старуха
Обе старухи
Я пишу эту записку, потому что и я ничего не могу тебе сказать, кроме того, что мне не хуже, даже временами как будто лучше, но я по-прежнему беспомощен из-за ревматизма в руке и правой ноге.
«Как мрачен день! – сказал он вяло. – Нога болит опять. Душа устала, так устала. Уж лучше лечь в кровать!»[4]
Я тебя обрадую, мне стало значительно лучше. Сегодня в семь часов утра я вышел гулять по саду, где все цветет – чудесное зрелище!
У меня есть десяток голубей, которых я держу для развлечения, хотя порой они становятся довольно наглыми и настырными. Голуби и голубки сидят на яйцах попеременно, причем пунктуальность их в этом деле удивительна – они меняются ТОЧНО через каждые два часа.
Мой слуга говорит, что у них, наверное, есть маленькие часики, спрятанные под крылом, и каждый вечер ровно в восемь они их заводят, стоя на одной лапке и держа часы в другой!
Хочется знать, как дела у тебя. У меня было ухудшение, но сегодня мне уже лучше, чем было три дня назад после того, как я скверно шлепнулся.
Хассаль говорит, что боли у меня в боку от шампанского! Он пока запретил мне пить – как на смех именно сейчас, когда Фрэнк Лашингтон прислал мне 30 бутылок. Нелепое огорчение! Я ведь одинаково не люблю и коньяк, и воду…
Читал ли ты заметку о моих стихах в номере «Обозревателя» за 27 октября? Очень мило написано…
Буду ждать от тебя весточки, хотя бы коротенькой.
Искренне твой,
Это был очень старый palazzo в городе Рочелла, с маленькими комнатками, стоящий на крутом обрыве над морем. Семья приняла нас очень сердечно; мы познакомились с доном Джузеппе, доном Аристидом, с каноником и Доном Фернандо, и в течение двух мучительных часов до ужина просидели, любуясь на звезды, внимая совам, перекликавшимся на скалах у нас над головами, и отвечая
Признаюсь, я не раз впадал в крепкий сон и, внезапно просыпаясь, невпопад и весьма туманно отвечал на этот допрос с пристрастием. Чего только я не включил в список природных продуктов Англии – верблюдов, кошениль, морских коньков, золотой песок; а что касается знаменитого туннеля, боюсь, что в своем полудремотном состоянии я украсил его самыми фантастическими подробностями.
Наконец, объявили начало ужина, и к нашей компании присоединились красивая жена Дона Фернандо и остальные домочадцы женского пола, – хотя в разговоре они, насколько я помню, заметного участия не принимали. Были поданы исключительно овощи и фрукты. Фрукты являются основной продукцией и гордостью Рочеллы и ее окрестностей.
Наше заявление, что в Англии тоже растут фрукты, было встречено с плохо скрытым недоверием.
– Вы же сами признаете, что у вас нет ни вина, ни апельсинов, ни оливок, ни фиг, – развел руками хозяин. – Откуда же у вас могут быть яблоки, груши или сливы? Всем известно, что в Англии не растут и не могут расти никакие фрукты – лишь одна картошка. Зачем вы рассказываете небылицы?
Было ясно, что мы выглядим вралями и самозванцами.
– Но у нас и в самом деле растут фрукты, – кротко твердили мы. – Более того, у нас растут такие фрукты, каких и у вас нет!
Подавленный смех и презрительные ухмылки, встретившие наше утверждение, разбередили в нас патриотическое чувство.
– Какие же такие фрукты у вас могут быть, каких у нас нет? Да вы просто шутите! Назовите же эти фрукты – ваши сказочные фрукты!
– У нас есть Смородина, – сказали мы, – много Смородины. И Крыжовник. А еще Венгерка[6]!
– Что это значит Смородина и Крыжовник? Какая такая Венгерка? – в ярости воскликнули все присутствующие. – Ничего подобного не существует – это вздор и чепуха!
В молчании мы доедали свой ужин, почти убежденные, что действительно солгали. Никакой смородины не существует. Крыжовник – это беспочвенная фантазия!
В большой столовой собралось много юных Ашутти, а также женщин этого семейства, с лицами довольно топорной выделки. До сих пор у нас не было случая восхититься настоящей калабрийской красотой в высших ее проявлениях, хотя мы и встретили несколько хорошеньких крестьянок.
Женщины за обедом молчали, так что развлекал нас, главным образом, эрудированный дедушка; он выспренне разглагольствовал, сидя во главе стола, на котором не было ни одного мясного блюда, что обычно для буднего дня в домах Южной Италии.
– Было бы хорошо, – проповедовал почтенный старец, – если бы вообще не было такой вещи, как мясо, если бы никто никогда не ел мясного. Творец не заповедал нам вкушать плоть четвероногих. Добрый христианин не должен есть мясо, а почему? Четвероногие всю жизнь трудятся на нас, убивать и съедать их грешно. Овцы дают нам шерсть, вол пашет, корова дает молоко, коза – сыр.
– А зайцы? – прошептал кто-то из внуков.
– Попридержи язык! – прикрикнул на него дед. – А теперь рассмотрим: что дают нам рыбы? Может ли кефаль пахать? Или креветка – давать молоко? Или тунец – шерсть? Нет! Рыбы, а также птицы, сотворены, чтобы мы их ели.
После этих слов воцарилось молчание. Вскоре ужин был доеден и мы вознамерились попрощаться с семейством Ашутти.
– О Боже! Не ослышался ли я? Какой стыд! – воскликнул
Тщетно мы пытались успокоить разбушевавшегося патриарха. Как! Мы провели три дня в Гераче, три в Реджо, два в Бова и Стило, и ни одного дня в Ветере! Отец семейства мрачно молчал, внучата умоляли; но гневный старый джентльмен, настучавшись кулаком по столу и попинав мебель, наконец яростно развернулся и бросился вниз по лестнице, оставив нас в полном замешательстве.
Что за несносный старик этот дедушка Ашутти!
На Джорджио, моего драгомана, повара, слугу и проводника, у меня никогда не было причин жаловаться. Он владеет всевозможными языками, свободно говорит на десяти из них – талант, обычный для многих много путешествующих греков на Востоке, а мой Джорджио родом из Смирны.
Его лицо несколько напоминает те странные лица львов или грифонов, которые можно видеть на дверных молотках и ручках ваз, а форма нижней челюсти говорит о том, что лучше не испытывать долго его терпение.
По утрам Джорджио бывает рассеян и склонен вспоминать разные случаи из прошлого. После полудня его замечания становятся все более отрывистыми и нравоучительными – чтобы не сказать мрачными. Всякий признак нерешительности и колебания выводит его из себя. Необходимо следить за настроением слуги, от которого зависит ваше благополучие, и лучше всего не раздражать его попусту, потому что у хорошего драгомана много дел помимо капризов и беспокойств его нанимателя…
В Греции не принято затягивать утро большим и сложным завтраком, как то бывает у северян. Хорошей чашки кофе с бутербродом, как правило, достаточно. Зато перед отправлением обычно остается несколько свободных минут, чтобы сделать какую-нибудь зарисовку.
Обитатели Енидже так невозмутимы, что трудно понять, о чем они думают. Окраины этого города являют собой сельский и совершенно безмятежный вид, зато внутри намешано много всякой всячины, способной увлечь карандаш художника.
Когда мы с Джорджио на прощание пили кофе с почтмейстером, я неловко наступил на чашечку красивой трубки. Эти чашечки – что притаившиеся змеи для близорукого человека, они обычно находятся на значительном расстоянии от курильщика, живущего на другом конце невероятно длинного чубука.
Хрусь! Чашечка трубки раскололась – но никто не пошевелился. Единственной реакцией было извинение вежливого мусульманина, которое – в переводе Джорджио – звучало так:
– Гибель этой трубки при обычных обстоятельствах действительно могла бы быть огорчительна. Но в друге каждый поступок прекрасен.
Эта речь живо напомнила мне поучение итальянца сыну, покидающему родной дом:
– Если в компании кто-то наступит тебе на ногу и скажет: «Прошу прощения», отвечай так: «Напротив, мне было очень приятно!»
Ближайшие окрестности Тираны изумительны. Едва выехав из города, вы оказываетесь посреди очаровательных мирных равнин, по которым бегут чистейшие реки.
Все утро я провел, не выпуская из рук карандаша, на Эльбасанской дороге, откуда открывается великолепный вид на Тирану. Вереница крестьян, возвращавшихся домой с базара, дала мне возможность сделать зарисовки их костюмов. Из тех лиц, которые оставались доступны взору – большая их часть была закутана мусульманскими покрывалами, – несколько показались мне симпатичными, но остальные были измождены трудом и заботами.
Я заметил также дервишей, носящих высокие остроконечные шляпы из фетра и черные хламиды…
Ночью, едва я удалился в свою комнату, похожую на свиной хлев, задул свечу и приготовился заснуть, как вдруг скрежет ключа, поворачивающегося в замке соседней комнаты, привлек мое внимание. Внезапно моя гнусная комната осветилась лучами света, проходившими через громадные дырки в стене у меня над головой. В то же самое время какой-то жужжащий, свистящий звук, сопровождающийся невнятным бормотанием, заполнил мой слух.
Желая понять, что происходит, я осторожно, избегая являться в открытом проломе, приник к маленькой щели в стене, разделявшей наши комнаты. И что же я увидел?
Ну конечно, одного из тех безумных дервишей, которых я приметил на дороге накануне. Он выполнял один из своих обычных трюков – вращался и кружился на месте, причем делал это в одиночестве, исключительно для своего развлечения. Он кружился сперва на ногах, а потом, наподобие двери на петлях,
Притаившись за стеной и немного побаиваясь своего эксцентричного соседа, размахивавшего по комнатке своей палкой с медной ручкой, я ждал, чем же кончится это необыкновенное представление.
Кончилось оно очень просто. Старый шут постепенно, как юла, остановился в своем вращении, достал веточку винограда, съел ее, растянулся на подстилке и уснул!
В украшенной резьбой и цветными арабесками коридоре, куда привела меня широкая лестница, толпилось множество слуг и домочадцев. Мое рекомендательное письмо было отнесено бею, и я почти сразу получил приглашение войти.
Приемная представляла собой квадратную комнату с тремя окнами, в одном из углов которой на диване располагался Али-бей, правитель Кройи – молодой человек лет восемнадцати, одетый в обычный синий мундир или сюртук, который носят турецкие офицеры и вельможи. Вскоре целый отряд вооруженных слуг в каких-то юбочках по приказанию бея отвели меня в отведенную мне комнату. Юного бея, по-видимому, увлекла возможность оказать гостеприимство неизвестному франку.
Моя спальня оказалась комнатой в настоящем турецком вкусе: по трем ее сторонам были устроены низкие мягкие ложа; высокий резной деревянный потолок, деревянная ширма с наброшенным сверху полосатым полотенцем, развешанные по стенам ружья, пистолеты и лошадиная сбруя, очаг, шкафчики, многочисленные ниши, окна с зелеными, оранжевыми и синими витражами – все это представлялось почти немыслимой роскошью для столь отдаленного места, как Крона!
Нелегким делом было освободиться от опеки одетых по полной форме десяти албанских слуг, которые стояли в почтительном внимании, выжидая, и как только я проявил намерение разуться, они разом бросились ко мне и были так разочарованы моим отказом принять их помощь, что я должен был объяснить им через Джорджио, что мы, франки, не привыкли к ежеминутным услугам и я буду весьма обязан, если они оставят меня в покое.
После того, как мы переоделись, бей прислал слугу сказать, что ужин будет подан через час – бей ужинает на закате – и он был рад провести это время в моем обществе. Я занял место на софе рядом с маленьким повелителем, тем временем как Джорджио, устроившись на полу, служил переводчиком нашей беседы.
Сперва Али-бей был немногословен, но вскоре разговорившись, засыпал меня вопросами о Стамбуле и, между прочим, о франках, – разные виды которых он очень смутно различал. Наконец, когда беседа стала увядать, ему пришла охота поговорить о судах без парусов и каретах, которые двигаются без помощи лошадей.
Чтобы доставить ему удовольствие, я нарисовал пароход и железнодорожный вагон. Он спросил, издают ли они шум при движении, на что я ответил наилучшим образом, постаравшись изобразить звуками оба эти изобретения: «Тик-ток, тик-ток, тик-ток, токка, токка, токка, токка-ток!» (крещендо) и: «Плих-плюх, прих-плюх, плих-плюх, бум-бам!» – для паровоза и парохода соответственно.
Это безыскусное звукоподражание доставило Али-бею столь огромное удовольствие, что он откинулся на диван и разразился столь неудержимым смехом, какого я еще никогда не слышал от турка. Должно быть, в наказание за мои грехи, я нежданно-негаданно снискал такой успех, что был вынужден повторять мой номер до тех пор, пока окончательно не выбился из сил.
В качестве вознаграждения этот замечательный маленький паша предложил мне посмотреть маленькую немецкую коробочку для письменных принадлежностей с литографией певицы Фанни Эльсер на крышке (цена которой была, вероятно, три шиллинга в базарный день). Это сокровище было внесено личным секретарем под охраной двух вооруженных солдат и, по-видимому, рассматривалось как редкая диковинка.
По окончании нашей высокоинтеллектуальной беседы я удалился в свою комнату и был рад вкусить принесенный нам легкий ужин перед тем, как лечь и отойти ко сну.
После того, как мы пересекли большой поток, наш путь лежал вдоль череды высоких холмов; местность становилась все более обжитой и веселой, и наконец около часа пополудни мы достигли деревни Паласа. После хорошего утреннего перехода мы остановились на площади или просто поляне возле какой-то захолустной церкви, давно нуждавшейся в ремонте.
Несколько албанцев отдыхали в тени деревьев, и мой проводник Анастасио вскоре оказался окружен несколькими соотечественниками, увлекшими его в свой кружок. По-видимому, они сообщили ему какие-то дурные новости, потому что он изменился в лице и, стиснув руки, что-то воскликнул несколько раз с выражением истинной скорби в голосе.
Причиной этой скорби, как он рассказал, была весть о смерти одной из его родственниц в его деревне Вуно – умерла девушка восемнадцати лет, чья изумительная красота и добронравие сделали ее маленькой королевой деревни. Увы, сказал нам Анастасио, моя деревня никогда уже не будет для меня прежней после этой потери.
– Я любил ее всем сердцем и, если бы мы поженились, наша жизнь была бы самой счастливой в мире!
Высказав это, он попросил извинить его за этот порыв печали и, охватив руками голову, уселся неподвижно с видом, выражавшим глубину постигшего его горя.
Тем временем я почувствовал, что отдохнул и настало время двигаться дальше. Едва я это сказал, как Анастасио с быстротой молнии вскочил на ноги и устремился к группе женщин, идущих к нам навстречу сквозь рощицу оливковых деревьев. Одна из женщин, кажется, интересовала его больше остальных.
Как я понял, и она, в свою очередь, была взволнована этой встречей. Вскоре они уселись вместе и принялись беседовать с оживленностью, которая убедила меня, что эта женщина была если не сестрой, то близкой родственницей или другом этому сраженному несчастьем жителю Вуно.
Наконец наши мулы были нагружены и пришло время продолжать путь, но албанка медлила в нерешительности. Никогда я не видел девушки прекрасней; каждая ее черта была верхом совершенства. Но в выражении ее лица сквозила какая-то печаль, трагическая обреченность. Черные как вороново крыло волосы свободно струились по ее прекрасным плечам и шее, и вся она с головы до ног являла собой олицетворение спокойной и величавой грации. Она была одета в открытый греческий жакет с красными узорами, длинную юбку с множеством складок и алый передник, украшенный вышивкой, – наряд, который ей чрезвычайно шел.
Девушка казалась образцом совершенной красоты; стоя, она почти не сгибалась под тяжестью своей ноши; ее лицо было наполовину в тени от белоснежного платка, небрежно накинутого на кудри. Когда мы покидали Паласу, она куда-то исчезла, но вскоре появилась вновь и сопровождала Анастасио на протяжении целой мили по дороге, ведущей сквозь оливковые рощи. Когда она наконец рассталась с ним и повернула назад, на ее лице было выражение такой горестной печали, которой нельзя было не сочувствовать.
– Ах, синьор, – сказал Анастасио, – эта девушка должна была стать моей женой, но ее выдали замуж за ужасного старика из Авлоны, который ненавидит ее, и она его ненавидит, так что они обречены быть несчастными всю свою жизнь.
–
– Верно, синьор; но ее родители были против свадьбы, так что я перестал и думать о ней. Лишь теперь, когда она умерла, я снова загрустил. Что до Фортины, девушки, которая только что ушла, то лишь ее одну я любил больше всех на свете!
– Почему же ты не женился на ней? – спросил я.
– Потому что, потому что… – отвечал расстроенный Анастасио. – Потому что у меня уже есть жена в Вуно, – да, синьор, и ребенок шести лет!
Впять часов утра Петер, мой возничий, лошадь, поклажа, мой большой альбом, одежда и провизия на день – все готово. Вскоре к нам присоединился господин Куэнца, тоже с полной корзинкой еды, и мы отправились в горы. Свернув с большой дороги, наша экспедиция углубилась в лес пробковых деревьев.
Пейзажи вокруг были весьма приятные, умиротворенные. Пробковый лес прекрасен и структурой своих густолиственных крон, и темно-красным цветом стволов, с которых была снята кора. Господин Куэнца рассказал, что ему принадлежат четыре тысячи деревьев в этом лесу, каждое из которых приносит коры на десять су в год.
Достигнув подножья холмов, в этот час еще покрытых туманом, мы стали подниматься вверх по одной из тех второстепенных дорог, которые на Корсике зовутся routes forestiers[10]. Эта дорога изгибалась и кружила по крутому склону; никакого ограждения или парапета, разумеется, не было, и зрелище колес повозки, катившихся в каком-то дюйме от края пропасти, внушило мне такую тревогу, что я решил облегчить труд мулов и, соскочив с нее, пошел пешком.
Мой спутник, мэр городка, был в самом веселом расположении духа и беспрерывно рассказывал разные истории. В пути алы встретили какого-то диковатого вида человека, пасшего двух или трех коз на склоне горы; он помахал рукой господину Куэнца с высокомерно-покровительственным видом, совершенно не походившим на то покорное уважение, которое, как я заметил, выказывали мэру другие крестьяне.
– Этот бедняга, – заметил господин Куэнца, – вполне безобидный сумасшедший; в настоящий момент его мания состоит в том, что он считает себя королем Сардинии – поэтому он так величав.
Некоторое время назад несчастного преследовала намного худшая идея фикс. Он думал, что по нечаянности проглотил двух жандармов! Единственным средством от этой напасти было ничего не есть – чтобы уморить голодом врагов, сидящих у него внутри. Этого средства он придерживался с такой настойчивостью, что чуть не уморил самого себя.
Но однажды, уже полумертвый от истощения, он вдруг воскликнул:
Вскоре после полудня я отправился в Бастелику, лежащую в двадцати километрах от Кауро. Неистовый Петер, который все утро в своем обычном припадке буйства ругал чем свет стоит и лупил лошадей, к этому времени успокоился. Он сказал мне: «В деревнях меня часто спрашивают, кого я везу, и я всегда отвечаю, что вы
– Но почему ты говоришь такую немыслимую вещь?
– Ну, отчасти потому, что вы носите очки и вид у вас очень умный, – отвечал он, – ну, и потом нужно же что-то отвечать!
Министр финансов представлялся мрачному Петеру высоким идеалом земного величия. Он часто рассказывал, как вез знаменитого господина Аббастуччи, покойного министра финансов, в его сельскую усадьбу в Дзикаво.
Однажды, когда мне нужно было поподробней разузнать о дороге в те места, я спросил:
– А каким путем ехал господин Аббастуччи – мимо Санта-Мария-Дзики или через деревню Биккисано?
– Он ехал через Гроссето мимо Санта-Мария, – последовал ответ.
– Путь из Аяччо в Дзикаво долгий, – заметил я. – Где останавливался министр? В Гроссето или в какой-нибудь другой гостинице?
– Нигде, – ответил Петер. –
Лимерики Эдварда Лира – или «нелепицы»
Случай этот не канонический, потому что не чисто текстовой; каждый лимерик Лира сопровождается особым авторским рисунком
Тут многое решает случай. Иногда лимерик относительно легко поддается переводу, а иногда отчаянно сопротивляется.
Обратимся к примеру.
Начнем с первой строки. Лимерики Лира обычно начинаются с формулы
Иными словами, в оригинале название места определяет содержание лимерика. Легко понять, что в переводе все наоборот – топоним подрифмовывается к содержанию. Место или город, указанные в оригинале, переводчик обычно игнорирует, ища новое, которое определяется, как правило, второй строкой. Хвост вертит собакой!
В нашем случае процесс перевода шел немного по-другому. С самого начала захотелось выбрать если не Ямайку, то какое-нибудь другое место, которое ассоциировалось бы с чернотой героя. И вот после недолгих поисков выговорилось:
Следующая строка явилась моментально:
В оригинале сказано «квакерша». Но и мегера тут на месте; она даже уместнее квакерши, потому что там русскому читателю надо еще соображать, что такое квакерша и почему это плохо, а с мегерой все ясно. Итак, хотя слово поменялось, но функция его, в целом, сохранена, даже усилена. Дальнейшее – дело техники:
В целом, все содержание лимерика на месте, не добавлено и не убавлено никакого важного мотива или колоритной детали (замену «квакерши» на «мегеру» можно признать эквивалентной).
Предыдущий пример относительно прост еще и потому, что, хотя в нем есть прямая речь, но говорит только один персонаж. В ряде лимериков говорят два персонажа, то есть возникает мини-диалог, обычно занимающий третью и четвертую строчку лимерика (назовем это место «перешейком»). Вот пример:
Уместить четыре реплики (включая вопрос и ответ) на узком «перешейке» не очень просто. Самым естественным эквивалентом английской формулы
Возможен такой перевод данного лимерика:
Как видим, здесь в точности удалось сохранить вторую реплику (ответ). Первая по необходимости поменялась. Возможен и другой вариант, в котором сохраняется первая реплика (вопрос), но по необходимости меняется ответ:
Замена пожилого человека на молодого – часть необходимого прилаживания лимерика под центральный диалог: если бы у тети жил старец, это было бы уже не «немножечко», а весьма странно. Изменена также последняя строка – но уже не по необходимости, а из соображения, как лучше, интереснее. Можно было бы закончить, например, фразой:
Бывают случаи, когда мини-диалог передается по-русски не универсальной формулой «На вопрос. Отвечал он», а как-то иначе.
Например, первая реплика может заменяться косвенной речью, как в лимерике про «шарообразного» старика. В оригинале мини-диалог с двумя репликами:
Нередко бывает, что прямая речь в переводе возникает там, где в оригинале ее не было. Скажем, в лимерике про старушку, которая
Обобщая, можно сказать, что проблема передачи мини-диалога, как правило, вынуждает изменить конструкцию лимерика – ради сохранения его «соли».
Чем меньше конкретных деталей нарисовано Лиром, тем переводчику легче. Хуже всего, когда обилие точных деталей в лимерике осложняется их рифменной связью. Это не то, что наш первый случай, когда рифмуется предмет и топоним, как это обычно бывает в начале. Там можно заменить топоним подрифмовав его к предмету. А что делать, если рифмуется два разнородных предмета, причем оба изображены на рисунке?
Скажем, одна старушка в сером кормит попугаев морковкой. Русский читатель может удивиться – что за странная причуда? А разгадка проста. Попугай по-английски –
Или возьмем того старичка на границе, который танцевал с кошкой и заваривал чай в шляпе. Нелепо? Может быть. Но главное, что в рифму:
Здесь можно лишь сочувственно вздохнуть. В том-то ведь и прелесть лимерика, что все определяет случайная рифма. Рифмующиеся слова должны гордо сидеть на концах строк, – а не так, как в этом переводе, внутри, где их можно легко заменить на другие, скажем, «арфу» на «лютню». В качестве подписи к рисунку такой вариант годится. Хотя, по большому счету, это провал – у лимерика выдернуто его «жало».
Но можно ли сделать так, чтобы сохранить и нелепые детали, и их ударное положение на рифме? Один способ разрешения этой задачи: вынести одно из двух слов – или даже оба слова – за пределы «перешейка». Допустим, в третьей и четвертой строке сказано: «он сидел на ступенях и ел груши», причем ступени
Другой способ. Возьмем лимерик про задремавшего старика, который полагал, что его дверь «частично заперта». Далее говорится: «Но несколько больших крыс
Похожий случай произошел со стариком из Бангора, который в гневе «срывал сапоги
Как подпись к картинке такой перевод, очевидно, подходит: действительно, на блюде, которое подносят разгневанному старику, Лир изображает что-то весьма похожее на морковь и репку. Но, к сожалению, из-за того, что корнеплоды не уместились на «перешейке», они вытеснили из пятой строки заключительное восклицание Лира:
Но бывают переводы, которые не сохраняют деталей лимерика, изображенных на картинке. Порою лишь одна идея, одна важнейшая деталь связывает такое переложение с оригиналом. Так в одном из лимериков на старика из Дувра, бежавшего по полю клевера, нападают пчелы, которые искусывают ему нос и колени («колени» оттого, что по-английски они рифмуются с «пчелами»), и ему приходится возвратиться в Дувр. Печальная история. Тридцать лет назад, отталкиваясь от этого лимерика, я сочинил такой стишок:
Ни ульев, ни стульев на рисунке Лира нет. Но если разделять понятия точности и верности (адекватности), то данный перевод можно признать верным, хотя и не точным. Ибо он верен – чему? – самому принципу сюжетообразования в лимерике через рифму, через случайную, звуковую связь слов.
Тогда же у меня появился еще один вариант того же сюжета, только пчелу я заменил на осу. Тут же сразу, конечно, появилась коса, и безнадежная борьба старика с природой приняла несколько иной характер:
Тогда, при первом моем знакомстве с лимериками, мое внимание, между прочим, привлекла проблема мини-диалогов и возможности их адекватного перевода на русский. Есть у Лира стишок про старика из Гретны, просившегося в кратер Этны. Далее происходит такой обмен репликами:
Признаюсь, мне этот вариант нравится больше сделанного значительно позднее перевода, где уже нет никаких чертей и все точно соответствует картинке.
Конечно, бывает, что и точный перевод приносит полное удовлетворение. Но для этого нужно редкое совпадение множества факторов. Например:
Здесь эпитет «романтичный» можно прочесть как «ром-античный», что вполне соответствует знаменитым лировским «словам-бумажникам», раскладывающимся надвое. Но это уже явный бонус от великого бога Случая.
У меня наоборот. При первом знакомстве с лимериками, «заразившись» ими, я избрал путь подражания, то есть верности принципу, а не деталям. И лишь спустя много лет поставил задачу перевести лимерики «точно», то есть как рассказ по картинке. Увлекшись этой задачей, я не сразу заметил – что-то пропало. Что же именно пропало? Та свобода, без которой лимерик чахнет. Даже не просто свобода, а полная анархия, которая и составляет самую душу лировских нелепиц. Каждая деталь рисунка – еще одна веревочка, связывающая Гулливера воображения.
Так, может быть, только подражание, вдохновленное оригиналом, и есть верный перевод? И чем случайней, тем вернее?
Данные комментарии основываются, прежде всего, на биографии Лира, написанной Вивьен Ноукс (Noakes, Vivien. Edward Lear. 1979) и на прокомментированном ею же «Полном собрании стихов и других нелепиц» Лира (Lear, Eward. The Complete Verse and Other Nonsense; compiled and edited with an introduction and notes by Vivien Noakes, 2002); а также на книге A Book of Learned Nonsense. A Centenary Anthology of Edward Lear, edited by Peter Haining, 1987. Использовались и электронные ресурсы.
В два первых издания этой книги были включены восемь стихотворений в классических переводах С. Маршака. Поскольку получить разрешение на их публикацию для этого издания оказалось невозможным, мы воспользовались другими версиями тех же стихотворений, которые были в нашем распоряжении. Надеемся, что читателю будет интересно познакомиться с новыми, никогда ранее не публиковавшимися переводами.
В книгу включены все прижизненные сборники нонсенса Лира, в том числе более двухсот его лимериков, а также стихи из основных посмертных изданий. Разумеется, это издание не претендует на полноту (полных изданий нонсенса Лира нет и в Англии); однако его можно назвать самым представительным из опубликованных на русском языке.
Для большего разнообразия картины в книге представлены вещи и в других, не стиховых жанрах, например, отрывки из писем и путевых дневников Лира.
Первые два издания первой книги нонсенса Лира опубликованы в 1846 и 1855 гг. анонимно. Автором был назван «старый Дерри из Дерри» (известный персонаж народных скоморошьих пьес); и хотя объявление о выходе «Книги нонсенса», помещенное во втором томе «Иллюстрированных путешествий по Италии» Эдварда Лира давали читателю ясную подсказку, тем не менее для многих авторство книги оставалось загадкой. Нередко ее приписывали покровителю Лира графу Дерби; и даже после выхода третьего издания (1861 г.) с именем Эдварда Лира на титуле думали, что Edward Lear просто анаграмма от Earl Edward.
Оба издания были отпечатаны автором за свой счет. В первом и во втором издании было ровно 73 «нелепых стишка» (лимериками их стали называть много позже), причем первое издание было в двух томах, а второе – в одном. Картинки были литографированы художником Томасом Маклином с рисунков Лира. Лимерик печатался в первом издании – в три строки прописными буквами, во втором – в пять строк курсивом.
Граф Дерби имел к созданию «Книги нонсенса» лишь то касательство, что большинство стихов были сочинены в его имении Ноузли и, начиная с третьего издания, книга была снабжена посвящением «Правнукам, внучатым племянникам и племянницам / Эдварда, тринадцатого графа Дерби, / эта книга рисунков и стихов / (большая часть которых сочинена и нарисована для их родителей) / посвящается ее автором Эдвардом Лиром».
Сам Лир никогда не употреблял слова «лимерик». Он называл свои короткие стишки «нонсенсами» – нелепицей, чепухой, чепушинками, вздориками, или просто дурацкими стишками. Образцом для него, как известно, послужила анонимная книга «Приключения пятнадцати джентльменов» (1823).
В данном издании мы воспроизводим состав и порядок «Книги нонсенса» по третьему изданию 1861 г., в которое Лир добавил 43 новых лимерика. В этом издании рисунки воспроизводились с помощью гравюр на дереве, что утолщает и огрубляет линию по сравнению с литографированными рисунками первых двух изданий.
Вторая книга нонсенса Лира включает разножанровые произведения: дурацкие песни и истории, дурацкую кулинарию и ботанику и три азбуки. В настоящем издании она воспроизводится почти полностью, за исключением прозаической «Истории семи семейств с озера Пиппл-Поппл» (менее интересной, чем включенный «Рассказ о четырех человечках») и трех азбук в стихах, начинающихся с «A was ant…», «A was an Apple-Pie…» и «A was an Ape…» (жанр практически непереводимый).
Про Киску и Сыча. – Написано в декабре 1867 г. Опубликовано впервые в бостонском иллюстрированном журнале «Наши дети» в феврале 1870 г. В оригинале ухажером выступает Сова, а дамой – Кошка. Грамматика русского языка (сова – женского рода!) заставила Маршака изменить отношения полов, и ухажером у него выступает Кот, а Сова дамой. Другие переводчики выходили из положения по-другому: у И. Комаровой вместо Совы – Сыч.
Про утку и кенгуру. – Написано, по-видимому, в 1865 г. в Чоутонском Аббатстве для детей сэра Эдварда Стречи. Первая публикация – в журнале «Наши дети» в марте 1870 г.
Про Комара и Мухача. – Написано в сентябре – октябре 1869 г. в Англии, когда Лир гостил у своих друзей Лашингтонов в Саутворте.
Джамбли. – Глагол «to jumble» означает «метаться, толкаться, суетиться, запутывать, мешать в одну кучу, вносить сумбур и сумятицу». Написано 7 июля 1870 г. Очевидна перекличка с английской детской песенкой «Три мудреца в одном тазу…»
Мистер Кракли и мисс Рафинад. – Закончено и переписано 11 июля 1870 г.
Мистер Чикки Воробей. – Написано до 8 июля 1870 г., когда стихотворение было переписано для издателя.
Крапчатая песенка. – Написано летом 1869 г. 24 июля в письме к леди Стречи Лир писал: «В последнее время я был очень непоэтичным и, за исключением одного умственного извержения «Крапчатый сад», у меня совсем нечего Вам послать». Рефрен песни варьирует окончание стихотворения А. Теннисона «У моря»: «Благодатная радость потерянных дней / Не вернется ко мне никогда» (перевод С. Маршака).
Метла, кочерга, совок и каминные щипцы. – Написано в октябре 1868 г.
Стол и стул. – Дата сочинения неизвестна. Переписано для издателя 6 июля 1870 г.
Рассказ о четырех человечках, объехавших вокруг света. – Написано 6 ноября 1867 г. для внуков Ричарда Бетелла, лорда Уэстбери, бывшего (1861–1865) лорд-канцлера и члена Палаты лордов. Лир гостил в его семье и даже думал сделать предложение дочери лорда Гасси, но в последний момент не решился. Детей второго сына Уэстбери, Слингсби, звали Виолетта, Слингсби, Гай и Лионель (в переводе первые два имени заменены на Гортензию и Рогаткинса). В письме Гасси после смерти лорда Уэстбери в 1873 г. Лир вспоминает, как важно и торжественно покойный лорд читал вслух смешную историю Лира. По своему жанру, «Рассказ о четырех человечках…» – пародия на популярные в те времена книги о путешествиях.
Дурацкая кулинария. – Написано в августе 1870 г. для детей Терри, для которых была сочинена и дурацкая азбука (см. ниже).
Дурацкая ботаника (1). – Рисунки относятся к лету 1870 г. Были посланы из Ниццы миссис Керри с объяснением, что это весьма редкие растения, «они водятся лишь здесь и еще на островах Джамблей, где я впервые видел их много лет назад». Случившийся при этом профессор ботаники якобы сообщил ему их родовые и видовые названия. «К сожалению, – добавляет Лир, – цветы увяли почти сразу же, но я сделал их рисунки на месте, чтобы представить Вам их точное изображение».
Третья книга нонсенса вышла, опередив дату на титуле, к Рождеству 1871 г. В нее вошли сто новых «дурацких стишков» (лимериков), продолжение дурацкой ботаники и одна азбука. Книга дается полностью.
Дурацкая ботаника (2). – Дата создания неизвестна.
Новые дурацкие стишки. – Сначала Лир планировал поместить в книгу 120 лимериков, но в конце концов дал ровно сто.
Азбука. – Эта азбука в прозе написана в августе 1870 г. в итальянском городке Чертозо дель Пезьо года для детей семейства Терри, Дейзи и Артура. Первоначальная рукопись была иллюстрирована цветными картинками, но она исчезла в 1950-х гг. Опубликована в черно-белом варианте в сборнике 1872 г.
Здесь уместно сказать, что за четверть века, начиная примерно с 1846 г., Лиром сочинено более пятнадцати (!) азбук для разных знакомых семейств; некоторые из них (но не все) к настоящему времени напечатаны факсимильно. Предметы, используемые в них, варьируются; например, для А – ant, ape, ass, для B – bee, bird, bat, butterfly, broom, book, bat… Сам Эдвард Лир опубликовал четыре из этих азбук: три во второй книге нонсенса, еще одну в третьей.
Разумеется, азбуки в стихах, собственно говоря, непереводимы; достаточно сказать, что в английском и русском языке разное число букв – 26 и 33 соответственно. Но есть обходные маневры, с их помощью мы попытались «перевести» две азбуки Лира, причем вторую – специально для этого издания. Что касается первой, прозаической азбуки, то при первой публикации переводчик снабдил ее заголовком: «Азбука Лира, с помощью разных невинных хитростей расширенная и приспособленная к российским буквам и речи».
Четвертая книга нонсенса (1877)
В эту книгу входят новые песни и баллады, в том числе продолжение «Джамблей» – «Донг С Фонарем На Носу», еще одно продолжение дурацкой ботаники и две азбуки. В нашем издании «Четвертая книга нонсенса» дается полностью, за исключением второй азбуки («A tumbled down, and hurt his arm, against a piece of wood»).
Сватовство Йонги-Бонги-Боя. – В оригинале: «Йонги-Бонги-Бо». Закончено не позже 11 декабря 1871 г. По письмам видно, что Лир нередко отождествлял себя как перспективного ухажера с героем своей баллады. Он сочинил к ней мелодию (записанную и сохранившуюся) и часто пел друзьям, – как говорят, очень выразительно.
Черепаха, на которой уплывает Йонги-Бонги-Бой в последней строфе, – chelonia imbricata (каретта), которая, согласно справочникам, «изобилует в тропических морях, особенно в морях, прилежащих к Индии и Центральной Америке». Точно такую Лир литографировал для «Монографии о черепахах (Testudinata)» Томаса Белла (1836).
Донг С Фонарем На Носу. – Написано в августе 1876 г. Своего рода продолжение «Джамблей». Но здесь герой в полном одиночестве тоскует о промелькнувшем счастье, о уплывших джамблях и девушке с зелеными волосами. Комментаторы находили в балладе отзвуки стихов Томаса Мура, Теннисона и других романтиков.
Два холостяка. – Дата написания неизвестна, но не позже июня 1876 г. В оригинале «Два старых холостяка».
Мистер и миссис Дискоболос. – Дата написания неизвестна, но не позднее декабря 1871 г. В Королевской академии искусств, которую Лир посещал в 1850 г., учили рисунку по копиям античных скульптур, в том числе знаменитого «Дискобола» древнегреческого скульптора Мирона.
Крендель Йендель Йок. – В оригинале: «Шляпа Куэнгл-Уэнгла». Написано в мае 1872 года для Артура Буханана. Имя Куэнгл-Уэнгл встречается раньше в «Рассказе о четырех человечках» (в переводе заменено на Тяпа-Ляпа). Идея превратить шляпу в пиршественный стол относится, видимо, еще ко времени путешествия Лира в Египет (1854 г.), где он носил широкую и плоскую соломенную шляпу, и однажды какой-то мальчишка крикнул ему: «Твой тюрбан – как обеденный стол!» Сравните также с лимериком Лира: «Приобрел старичок из Майами Шляпу с очень большими полями…»
Дурацкая ботаника (3). – Дата создания неизвестна.
Папашина азбука. – Написана в январе-феврале 1871 года для священника Уолтера Клея и его детей, опубликована в сборнике 1871 года. Однако рисунки в книге (с тех пор постоянно воспроизводившиеся) совершенно не совпадают с рисунками в сохранившейся рукописи Лира и, как считают, выполнены другим художником.
Познакомьтесь: мистер Лир. – Написано в апреле 1879 г. Опубликовано в 1895 г. По свидетельству Лира, стихотворение написано совместно с мисс Биван, дочерью английского вице-консула в Сан-Ремо (запись в дневнике Лира от 9 апреля), а первая строка «How pleasant to know Mr Lear» – фраза, сказанная одной из подруг мисс Биван. Все же представляется, что стихотворение, за исключением первой фразы, написано полностью самим Лиром, Опубл. 1895 г.
Баллада о Великом Педагоге. – В оригинале название по первой строке: «Не lived at Dingle Bank – lie did». Написано 19 марта 1884 г. и послано в письме священнику и другу Лира преподобному Э. К. Селвину, жившему в Дингл-Бэнк, на реке Мерси на западе Англии и управлявшему там школой для мальчиков. Опубл. 1911 г.
Дядя Арли. – В оригинале: «Несколько эпизодов из жизни моего дяди Арли», Закончено в марте 1886 г., хотя первые наброски датируются маем 1873 г. Опубл 1895 г. В письме Джону Рескину от 1 марта он пишет: «"Даже во прахе живущий" – и простертый в постели, я все-таки закончил некий абсурдный «Рассказ о своем старом дядюшке Арли», начатый много лет назад. И я благодарен судьбе, что остался по сей день таким же дураком, каким был всегда». 5 марта он перебелил окончательную версию и в следующие несколько дней переписал и разослал двенадцать копий стихотворения своим друзьям. («Даже во прахе живущий» (Ev’n in our ashes live) – цитата из «Элегии, написанной на церковном кладбище» Томаса Грея, из того места, где говорится о живущих, не забывших почившего друга»).
Шесть фетенчиков. – Сказочка написана, по-видимому, в 1867 или 1868 г. для Джанетты Симондс. Опубл. 1911 г.
Мистер и миссис Дискоболос. Часть II. – Дата написания неизвестна, но не позднее октября 1879 г. Известный писатель и друг Лира Уилки Коллинз свидетельствует, что продолжение «Дискоболоса» было написано по его предложению. Комментаторы пишут, что черное настроение этого стихотворения связано с отчаянием, охватившем Лира в связи со строительством отеля между его домом «Вилла Эмили» и морем. Оливковые деревья перед его окном были срублены, здание загородило море и испортило освещение в его студии. Лиру пришлось строить новый дом, в который он переехал в 1881 г. Стихи опубликованы в октябре 1888 г. в журнале «Ежеквартальное обозрение» и в сборнике 1895 г.
Переливчатый Глюк. – В оригинале «Скруббиус Пип», причем прилагательное scroobius – неологизм Лира (ср. «screwy» нелепый, чокнутый, выпивший, и «dubious» сомнительный). Написано в декабре 1871 – январе 1872 г. Стихотворение не завершено. Существует окончание, сочиненное Огденом Нэшем в 1968 г. Опубл. 1935 г.
Эклога ворчливая. – Написано в Каннах 9 декабря 1867 года и посвящено писателю Джону Симондсу и его жене Катрин, которую Лир знал, когда еще она была ребенком. При жизни Лира она не публиковалась, но копии циркулировали в кругу его друзей. Привычку ворчать и преувеличивать неудобства и неурядицы Лир за собой признавал и, пожалуй, даже культивировал, что хорошо видно по его письмам. Опубликовано в «Атлантическом ежемесячном журнале» (1894).
Эпитафия. – Лир записал эту эпитафию в апреле 1887 г. после визита лорда Нортбрука с дочерью. Он пишет: «Мы много смеялись над валлийскими эпитафиями и придумывали в шутку новые». Остается некоторое сомнение, сам ли Эдвард Лир сочинил эти строки. Опубл. 1912 г.
Необходимые комментарии даны в предисловии к этому разделу.
Колонна – построена в Лондоне в память о пожаре 1666 года.
Имеется в виду следующий лимерик:
В 1874 г. королева Виктория возвела Чичестера Фортескью в звание пэра и пожаловала ему титул лорда Карлингфорда.
Пародийно переиначенные строки из стихотворения А. Теннисона «Марианна»:
Как обычно (итал.).
Сорт сливы.
Дедушка (итал.).
На своем седалище (фр.).
Клянусь Бахусом (итак.).
Лесные дороги (фр.).
У Эдварда Лира третья и четвертая строка были объединены в одну строку с внутренней рифмой. Но мы здесь приводим лимерики в их более обычной пятистрочной форме, чтобы подчеркнуть все рифмы.