© Смирнова Т., текст, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2025

По полянке были разбросаны ягоды: пять, шесть… нет, целых восемь!

Кто-то подкладывал их ночью, один раз в неделю или два. Кто-то, кто совсем не любил спать: однажды Ясенка пришла на полянку в раннюю рань, когда роса ещё даже не успела согреться и холодила пятки. А ягоды уже были там. Пять штук. Ядовитые даже на вид. Красные как кровь.

Это был паслён – самая противная ягода во всём лесу. Противная потому, что вреда от неё было куда больше, чем пользы. Паслён склёвывали птицы, а потом у них болел живот, и они носились над головами с жалобными криками, никому не давая спать. Мыши, наевшись паслёна, падали замертво. А лесовичкам паслён был противопоказан и вовсе, потому что от него у них холодели лапы и становилось грустно на душе. Тот, кто оставлял здесь паслён, не имел в виду ничего хорошего. Ясенка была убеждена: эти ягоды – зловещее послание. Но от кого и кому? И что всё это значило?

Ясенка огляделась. Вокруг не было ни души. Неудивительно – в такой-то страшный день. Всё небо было затянуто чёрными тучами, а в воздухе стояла гнетущая тишина – та, что вот-вот должна была нарушиться раскатами грома. Окружавшие полянку деревья нахмурились и, казалось, ещё сильнее сцепились ветками. Не разглядеть ни проблеска света. Всем маленьким лесовичкам в такую погоду было запрещено покидать их уютные норы, гнёзда и другие жилища. И уж конечно, сегодня не было никакой школы. Это Ясенке не сиделось на месте, ведь ей непременно нужно было выяснить, появятся ли ягоды на поляне сегодня. Она следила за этим без устали так много дней, куда больше, чем пальцев на лапках у всех лесовичек этого леса, вместе взятых. Ясенка была убеждена, что сама последовательность дней, в которые ягоды подбрасывают на полянку, – это шифр, и стоит ей его разгадать, как и всё остальное станет предельно понятно.

Ягоды появлялись в разном количестве: иногда их было девять, иногда – три, а иногда и вовсе одна недообглоданная косточка, с которой свисал кусочек нежного, красноватого ягодного бока. Ужасающее зрелище! А ещё более ужасающей была мысль о том, кем же было это создание, которому ничего не стоило откусить паслён – забавы ли ради или для устрашения. Сколько Ясенка ни кружила рядом, сколько ни обнюхивала полянку, сколько ни приглядывалась к тому, в каких местах сильнее примята трава и не обломаны ли где ветки, она ничего не могла найти. Ни одного следа. Ни единой зацепки. Может, оставлявший здесь ягоды и вовсе не ходил по земле. Может, это были гигантские буревестники с железными клювами, прилетавшие из дальних стран и приносившие несчастья. Или огромные подземные кроты, которые, по легендам, несколько раз в год выползали на белый свет прямо посреди лесной полянки и принимались грызть всё, что попадалось им под лапы, – иногда даже зазевавшихся лесовичек. А вдруг, не приведи куница, это были проделки привидений…

В эту же самую секунду на полянке раздался глухой вой, заставивший Ясенку подпрыгнуть от неожиданности. Она знала, откуда он исходит. Из старого чёрного дуба, в который много лет назад попала молния, и с тех пор он медленно умирал: с каждым годом на его ветвях появлялось всё меньше листвы, ветви становились коряжистее и суше, но главное – в разломе, образовавшемся после удара молнии, завелось привидение. Оно выло по ночам, в утро перед грозой и если в лесу должно было случиться что-то по-настоящему ужасающее. Поэтому-то Ясенке сейчас и стало не по себе. Впрочем, она тут же себя успокоила. Это из-за грозы, сказала она себе. Привидение всегда о ней предупреждало.

Откуда на полянке взялось привидение и кем оно было, тоже оставалось загадкой. Ясенка не единожды пыталась поговорить с деревом, даже залезала внутрь с головой – одни только ноги болтались в воздухе. Но сколько Ясенка ни старалась, она ничего не могла разглядеть. И нащупать привидение в древесном разломе ей не удавалось тоже. Один только раз она приблизилась к разгадке, когда что-то тёплое и мягкое схватило её за уши и потащило вниз. Ясенка заверещала от неожиданности, и Шуша с Кляквой живо выдернули её за ноги. Ну и рассердилась же она тогда! Ведь ей всего-то не хватило полминутки, чтобы разглядеть, чтобы понять… А теперь всё, что ей могло подсказать ответ, – это противный, резкий запах немытой звериной шкуры, окутавший её с головой, и несколько тёмно-рыжих шерстинок, прилипших к ушкам. Но ведь привидения были прозрачными и холодными и ничем не пахли? Шуша и Кляква говорили, что наверняка привидение просто вселилось в медвежью или кабанью шкуру, потому что зимы в их лесу были такими холодными, что мёрзли даже те, у кого не было тела – одна только прозрачная оболочка. Но Ясенка сомневалась. Не складывалось, что-то здесь совершенно не складывалось… Она знала, что однажды ей придётся решиться и провалиться за этой разгадкой в самый низ, к уходящему в землю древесному корню, в кромешную у́гольную темноту. А пока что…

– Караул! На помощь! – вдруг услышала Ясенка истошный вой. От ужаса голос кричащего переменился до неузнаваемости, и Ясенка не смогла его распознать. Да и некогда было об этом думать. Ясенка развернулась и понеслась что есть силы туда, откуда слышались крики. А голос всё надрывался:

– Беда! Преступление! Пропала! Громы́ха пропала!

Ясенка замерла как вкопанная. Она навострила уши и прислушалась: не перепутала ли она что-то? Но травинки, колыхаясь, переносили новости: пропала-пала-пала. И Ясенка вдруг хихикнула и хлопнула пару раз в ладоши: получилось! У неё всё получилось! Никакая дурацкая Громыха больше не нависнет над ней, как беда, и не заставит рассказывать наизусть клятву лесовички-губительницы в обратном порядке, от последнего пункта к первому, и не закричит, брызжа слюной: «А ну без вопросов! Услышу ещё один вопрос – посажу в муравейник!» Как говорил папа, Громыха ненавидела вопросы сильнее всех, потому что, задаваясь вопросами, можно докопаться до истины, а истина и Громыха – это вещи несовместимые. Но Ясенка не вполне понимала, что это значит.

А в следующее мгновение Ясенка почувствовала, как по её шёрстке пробегает неприятный липкий холодок. Громыха была вечна, как школа, как эта полянка, как лесовичкин лес. Она не сдвинулась с места во времена великого переселения лесовичек в близлежащие орешники и гречишные поля. Не сгинула во время всепоглощающего лесного пожара – только слегка потемнела шерстью. Не ушла, когда в их лес хлынули хищные гнилозубые куницы, которые были известны тем, что любили лакомиться лесовичками в соседних лесах. А потом вдруг взяла и пропала. Это было неправильно. Это было каким-то недоразумением. Это пахло загадкой.

Если Ясенка была хоть в чём-то уверена, то это в том, что ничто не появляется из ниоткуда и не пропадает в никуда. Дождь появлялся из облаков и уходил в землю. Человек появлялся из дальних земель и исчезал на болотном дне. Громыха выползла однажды из-под огромного лопуха и сказала: «Теперь я живу здесь и останусь здесь до самой своей смерти. А если кто-то думает, что сможет прогнать меня отсюда, то, значит, он глупец, каких ещё поискать».

Но вдруг она пропала.

Куда?

Почему?

«Потому что ты помогла ей пропасть», – подсказал Ясенке внутренний голос, но Ясенка раздражённо цокнула на него, и голос испуганно притих.

Ушла ли Громыха сама?

Или, может… её похитили?!

Ясенкины уши дрогнули от предвкушения. Тайна, настоящая тайна! Раскрыть которую под силу только Ясенке. Ведь она – самая наблюдательная, самая смекалистая, самая авантюрная лесовичка в этом лесу. А уж детективных историй она прочла больше, чем валяется под дубом желудей в позднем октябре. Раздумывать было некогда. Первые часы после преступления были самыми важными. На земле ещё оставались следы, в воздухе кружились запахи, а преступники не успевали убежать далеко. Если Ясенка хочет отыскать Громыху, лучше бы поторопиться.

Хочет ли она?

Нет, признаться, искать Громыху Ясенке совсем не хотелось. Без неё Ясенкин лес был намного веселее и лучшее. Громыха приносила в него одно только дурное настроение, расстройство и противный боязливый холодок, пробегающий по спине. Но грош цена тому детективу, кто отказывается поупражняться в дедукции, когда ему выдаётся такой случай. К тому же, может, хоть это дело слегка отвлечёт её от паслёна.

И Ясенка понеслась к Громыхиному дому, посвистывая и бодро пружиня на каждом шаге.

Перед домиком Громыхи уже сгрудились лесовички, взъерошенные и хмурые: несмотря на близкую грозу, весь лес, казалось, собра́лся здесь, привлечённый ужасными новостями. Дверь Громыхиного домика была распахнута настежь, а чуть в стороне от двери лежали две красные ягоды – снова этот прокля́тый паслён! – уже слегка раздавленные, примятые лесовичкиными ногами. От двери и почти до самых Ясенкиных лап тянулись неровные цепочки следов – и ни одни из них не были похожи на Громыхины.

– Не толпитесь! – крикнула Ясенка. – Вы затопчете следы!

И тогда все лесовички обернулись к ней, и внутри Ясенки вдруг всё сжалось. Лесовички смотрели на неё недружелюбно, с подозрением и суровостью. Наверное, потому, что утро было штормливым и промозглым, а лесовичкам пришлось выйти из дома, не выпив горячего молока, подумала Ясенка.

– Пустите, – решительно сказала она и подошла к са́мому порогу, растолкав лесовичек, преграждавших ей путь. Ясенка опустилась на землю и обнюхала порог. В нос ударил знакомый противный запах – мокрая шерсть дикого зверя. Ясенка забегала глазами по двери, пытаясь найти что-то очень странное или, наоборот, что-то очень обычное – что-то, на что никогда не подумаешь, что это ули́ка. Облупившаяся краска у замочной скважины. Вмятина над дверью – вдвое выше, чем лесовичкин рост, крупнее, чем могла бы оставить градина, меньше, чем от подхваченного ураганом брёвнышка. Красный след. Кровь? Нет, прилипшая к порогу паслёновая кожурка.

Спиной Ясенка чувствовала: что-то было не так. Лесовички тревожно гудели. Или, может, это шумели деревья?

– Это всё она! – вдруг сказал кто-то. Ясенка не сразу узнала во владельце этого злобного голоса Шушу. А узнав, обернулась, нахмурившись. Шуша вышла из толпы и показывала на Ясенку пальцем. За Шушиной спиной стояла рыжеухая лесовичка – как там её – и что-то нашёптывала на ухо Шуше. «Ах ты рыжая бармале́йка! – мысленно возмутилась Ясенка. – Только и знает, как кулаками махать и сбивать лесовичек с толку. Вот пусть и остаётся без имени: много чести его запоминать».

– Это всё она, – повторила Шуша. – Она сочинила! Она погубила!

Лесовички ухнули дружным хором:

– Сочинила! Погубила!

– Ты что несёшь, круглобочка?! – возмутилась Ясенка. – Тебе дождь в голову залился, что ли? Нашла кого слушать! Эту рыжеухую.

«Она не посмеет», – билось у неё в голове. Не посмеет рассказать всем самый страшный Ясенкин секрет. Если все о нём узнают, Ясенку прогонят из леса. Или ещё хуже: навсегда перестанут с ней разговаривать. И запретят играть в бубель-губель и греться у рождественского костра.

– Я всё слышала, – пискнула Шуша, – это ты пропала Громыху! Это ты сказала: «Как-то раз из лесовичкиного леса исчезли все противные существа. Громыха исчезла первая. Вышла из дома – и как сквозь землю провалилась…»

«Как будто её смыло грозой», – подумала Ясенка.

– «…Только дверь её домика была распахнута настежь, а на пороге валялись ореховые скорлупки».

– Не вижу ни одной ореховой скорлупки.

– Это неважно! Слушайте все! – Шуша повернулась к лесовичкам и отчаянно замахала руками. – Сколько раз такое уже бывало! Все её истории сбываются! Помните, она рассказала сказку про белого большеухого мышонка – и с тех пор он так и шастает по лесу! Вы сами его видели!

– Видели! Видели! – загудели лесовички. – Вечно он суёт нос куда не надо и подъедает наши корешки и семечки!

– А когда она сказала, что на засохшей осине должны вырасти конфеты, – и на следующий же день на каждой сухой веточке висели сладкие орешки.

– Висели! Висели! Все в сахаре! – Лесовичкин гул становился всё сильнее, облеплял Ясенку со всех сторон. – А Мокша даже сломала об орешек зуб!

– Так слушайте же, что я вам скажу! – Шуша трагически понизила голос, и лесовички тут же смолкли, ловя каждое её слово. – Когда Громыха схватила Ясенку за ухо, а Ясенка цапнула Громыху зубами за пальцы, когда Громыха уронила Ясенку и разозлилась, а Ясенка запрыгнула на учительский пенёк и крикнула, что от школы нет совершенно никакого толку, когда Громыха отправила Ясенку к Чёрному болоту размышлять над её поведением… Что произошло тогда?

– Что-что-что-что… – забухтели лесовички.

– Ясенка не размышляла о своём поведении ни секунды! Вместо этого она сочинила про Громыху сказку. И теперь Громыха пропала! Это не лесовичка, – Шуша больно ткнула когтистым пальцем прямо в мягкий Ясенкин живот. – Это самая настоящая ведьма и сулительница несчастий!

Рыжеухая лесовичка за Шушиной спиной довольно хохотнула.

– Предательница, – прошипела Ясенка. – Ты просто жалкая предательница. Никогда больше не расскажу тебе ни истории, ни пол-истории. Ни секрета, ни полсекрета.

– Больно мне нужны твои секреты! Кляква, а ну-ка подтверди!

Ясенка ошеломлённо завертела головой, пытаясь отыскать Клякву глазами. Ладно Шуша, у неё никогда не было должного соображения и смекалки, и она легко поддавалась чужому влиянию. Но Кляква была на год старше и на полголовы выше, а значит, больше видела, собирала самые спелые ягоды с верхних веток и лучше слышала птиц – всё это не могло не сделать её умнее. Неужто и она накинется на Ясенку? Неужели и она её выдаст?

Кляква стояла чуть поодаль, хмуро уставившись в землю, и жевала губу.

– Кляква… – неверяще прошептала Ясенка.

Кляква помотала головой.

– Я ничего не знаю, – пробубнила она. – Я вчера пошла домой сразу после школы. Мышей никаких не видела, орехов не ела. А Громыха, может, сама вернётся к обеду.

На душе у Ясенки потеплело. Кляква не сдала её! Милая, милая лохматушка! Хоть кто-то в этом лесу знал, что такое дружить!

– А ну не выгораживай её! – взвизгнула Шуша. – Ясенка виновата, и думать тут нечего!

– Нечего, нечего, нечего, – зарокотали лесовички. – Губительница! Похитительница! Пропадительница!

И все лесовички тоже заты́кали в Ясенку пальцами и гневно затопотали ногами.

– Вы что, все с ума посходили? – закричала Ясенка. – Головы у вас есть на плечах или все превратились в клюквенный кисель? Как бы я пропала Громыху? Это только в сказках так бывает: скажешь слово – оно сбудется. Вот смотрите. Сказка: «И тут же с неба посыпались цветы» – и что? Хотите сказать, сейчас начнётся цветочный дождь?

Ясенка смотрела на них, торжествуя. Далеко не все её сказки сбывались. Конфеты на осине они развешивали ночью вместе с мамой: им казалось нелишним повеселить лесной народ. Мышонок и впрямь появился из ниоткуда, но мало ли в округе было мышей? Почему бы не случиться небольшому совпадению? Но уж цветы, сыплющиеся с неба, – это было слишком для любой сказки. Сейчас они увидят, что исчезновение Громыхи – трагическая случайность. Или спланированное преступление. Или страшная загадка. Но уж точно не дело лап Ясенки.

Вдруг Ясенка вздрогнула. На её макушку мягко опустилось что-то прохладное, сладко пахнущее. Лесовички ахнули. Ясенка неверяще протянула лапку и сняла с макушки незнакомый жёлтый цветок. Она подняла голову и увидела улетающую ворону, несущую в клюве цветущую ветку.

– Видели? Видели?! – завопила Шуша. Лесовички сгруди́лись вокруг Ясенки, замыкая кольцо, из которого ей было не выбраться.

– Это просто совпадение! – воскликнула Ясенка, снова чувствуя знакомый холодок, бегущий по спине. Что, если Шуша была права? Что, если это всё её вина? Нет, нет, кыш отсюда, дурацкие мысли. – Неужели вы не понимаете? Произошло серьёзное происшествие. Или даже преступление! Я должна раскрыть его, пока не стало слишком поздно. А вы – вы просто зря тратите моё время!

– Виновата! Виновата! – гудели лесовички, не слушая Ясенку. – Пусть всё исправляет! А не то выгоним из леса! Выбросим в болото! Посадим в дупло!

И маленькие лапки обхватили её и потащили прочь от Громыхиного дома. Рыжеухая лесовичка противно захохотала.

– Пустите! Вы мне мешаете! – кричала Ясенка, отбиваясь. – Мне нужно понять… Мне нужно увидеть… Всё дело в ягодах… И за́пах… За́пах на пороге… Кляква! А ну пустите! Куда вы меня тащите?!

Она царапалась и кусалась, но лесовичек было больше, и у Ясенки не осталось ни единого шанса отбиться. Прежде чем Громыхин дом совсем скрылся из виду, Ясенка успела приметить ещё одну паслёновую ягоду, откатившуюся в низину.

Четыре, подумала она. Четыре и восемь. Двенадцать, как месяцев в году.

Лесовички притащили Ясенку к её дому и заколотили в дверь. На шум вышла мама. Она нахмурилась и спросила: а ну-ка, что здесь происходит? И тогда лесовички принялись размахивать руками и пищать на все лады, пересказывая маме, как пропала Громыха – и всё по её, Ясенки, вине. Ясенка стояла понурив голову, а мама молчала.

Ясенке ужасно хотелось, чтобы мама им не поверила. Чтобы сказала: «Это ещё что за глупости, ну-ка разошлись все по домам! Сейчас начнётся дождь, промо́чите уши и лапы – и будете знать, как на Ясенку набрасываться всей толпой и наговаривать».

Но мама молчала.

Поэтому Ясенка молчала тоже, только пинала сосновую ветку, непонятно откуда оказавшуюся перед их порогом: они с мамой жили в березняке. Обычно Ясенка любила наступать на сосновые иголки. Они щекотали ноги, и Ясенка представляла, будто она танцует на угля́х или человеческих железках – гвоздях: папа рассказывал, что так поступают йоги – мудрые человеческие существа из дальних стран. Так они тренируют силу духа. Мама говорила, что мудрых человеческих существ не бывает. Они с папой вечно об этом спорили. А Ясенке сейчас ой как пригодилось бы немного силы духа! И она продолжала давить пяткой иголки, надеясь, что от этого пропадёт противный холодный ком в животе.

– И теперь пусть она возвращает Громыху! – пискнула Шуша в завершение своей пламенной обвинительной речи. Лесовички поддержали её дружным гулом.

Ясенка никак не могла этого понять. Почему Шуша? Почему? Если бы рыжеухая сейчас стояла во главе толпы и тыкала в неё пальцем, Ясенка ни на секундочку бы не удивилась. Чего от неё ещё ждать? Но Шуша, после всех сладостей, разделённых на двоих, и после всех перепрыгнутых высоких муравейников…

– Пусть-пусть возвращает! – верещали лесовички.

– Пусть исправляет всё как хочет!

– Пусть придумывает новую историю!

– Пусть остаётся мокнуть под дождём, пока не отыщет Громыху на дальней полянке!

– Пусть устраивает засаду!

– Пусть ловит на живца!

– Пусть вскарабкается на самое высокое дерево и оттуда выглядывает, не мелькнёт ли где-то Громыхин лохматый бок!

– Вот что, – сказала наконец мама, – ни на какое дерево сейчас никто не полезет. И никаких засад устраивать не будет.

Лесовички возмущённо загудели и затопали. Послышался раскат грома.

– Прямо сейчас, – сказала мама с нажимом и посмотрела на лесовичек строго, как она умела. Те немного стушевались и стихли под её взглядом. Они продолжали топотать, но уже вполсилы, как будто немного стесняясь. – Прямо сейчас все разойдутся по домам. Не видите, что ли, какая надвигается гроза?

– Не хотим!

– Не пустим!

– Ноги́ её чтобы не было на полянке!

– Бойкот!

– Ни слова ей не скажем!

– Без Громыхи пусть не попадается на глаза!

– Прочь из нашего леса!

Ясенка испуганно хлопнула глазами. Бойкот? Быть изгнанной из леса? Не перешёптываться на переменках? Не перекидываться мячиками, скатанными из травинок? Никогда больше не зарыться в кучу ароматных дубовых листьев? Не набить на спор полные щёки кислючей клюквы? Не… не увидеть маму?

Ясенка сорвала́сь с места и побежала. Она расталкивала лесовичек и перепрыгивала через тех, что пониже, и ей казалось, будто она мышонок Альберт, отважно пробивший воронье кольцо. Её щипали за бок и тыкали в спину, хватали за волосы и пытались удержать – но мысль о том, что она может лишиться своего леса, придала ей сил.

Это маленькие смешные шарики на тонких ножках, похожие на болотные кочки, на пушистые шишки, на взъерошенные гнёзда, на тех, кому очень не хочется сидеть на школьной полянке, на тех, кто до ужаса любит кататься по траве и плеваться малиновыми семечками. Размером они чуть больше белки, но поменьше зайца – с упитанную сову. Глаза у них круглые и всегда немного удивлённые, а ноги прыгучие и ищущие приключений.

Даже в самом дремучем лесу лесовички чувствуют себя в своей тарелке. Они знают, где найти самую сладкую росу и самый тёплый мшистый камень. Они могут просвистеть любую песню иволги и отыскать любой орех быстрее самой проворной белки. Им ведомы все запутанные тропы, все глубокие болота, все заброшенные пещеры и все звонкие родники.

Лесные звери лесовичек уважают и относятся к ним со всем дружелюбием. Никогда в жизни вы не увидите, как за лесовичкой гоняются волк, медведь или лисица, пытаясь укусить её за мягкий бочок. Или как огромный ястреб хватает лесовичку острыми когтями и уносит в дальние края. Наоборот! Медведи, перед тем как впасть в зимнюю спячку, делятся с лесовичками медовыми запасами, чтобы зима не казалась бесконечно печальной и холодной. Волки с удовольствием играют с лесовичками в «прыгни через пень-корягу» и никогда не отказывают подвезти их до дубовой рощи, если до ужина осталось всего ничего, а лесовичка-мама вдруг обнаружила, что ей не хватает желудей в фаршированные грибочки. Что же касается лисиц, то они, как и лесовички, известные модницы, и не раз случается им сидеть бок о́ бок, нанизывая на тонкую, гибкую веточку алый волчеягодник, ядовитый и жгучий, который, пусть и не годился в пирог, в умелых лапках превращается в очаровательное ожерелье.

И с остальными зверями лесовички живут в мире и согласии. Разве что совы порой хулиганят: крадут лесовичкины вещи, бросаются шишками в окна или твердят обидные кричалки; но лесовички относятся к этому с пониманием: что с сов взять, им всегда немного не хватало образования. Лесовички пытались было это исправить: однажды на лесной полянке открылись курсы совиного этикета. На этих курсах преподавались искусство ловить мышей, не хлопая крыльями; теория ночных полётов без страшного уханья; наука делать комплименты лесовичкиным смекалке, доброте и великолепию; мастерство готовки пятидесяти трёх блюд из еловых иголок и много других полезных дисциплин. Они бы точно превратили сов-хулиганок в культурных обитательниц леса. Вот только лесовички зря прождали сов от утренней зари до самого вечера: ни одной совы в тот день на полянке не появилось. А когда возмущённые лесовички отправились на совиные поиски, они обнаружили, что все совы спят крепким сном и ничуть не беспокоятся о своём воспитании. Лесовички поогорчались-поогорчались, но потом и сами махнули на них лапками: в конце концов, насильно культуру никому в голову не вобьёшь.

Лес, в котором не живут лесовички, узнать можно сразу: трава в нём печальная и пожухлая, вытоптанная огромными человеческими лапами, а то и выжженная огнём. На полянках нередки серые круги. Это зола, оставшаяся от человеческих костров, погубивших травинки, ягоды и зазевавшихся насекомых. Пройдёшь дальше – там валяются разноцветные обёртки от шоколада, чипсов и печенья, пластиковые бутылки, забытые сандалии, поломанные игрушки и дырявый зонт. В таком лесу не услышишь ни певчего дрозда, ни соловьиной трели – только раскатистый человеческий хохот, и рычание огромных железных машин, сметающих всё на своём пути, и грохот, и завывание, которые они – люди – называют музыкой.

То ли дело лес, который охраняют лесовички. Зайдёшь в него – и голова закружится от радости и ласкового солнца, от буйной зелени и величественных деревьев, от несмолкаемых птичьих голосов и стрекотания кузнечиков, от ароматов сладкой земляники и пряных грибов. И сердце успокоится, и на душе станет так хорошо, словно погожим зимним днём накатаешься на санках, потом вернёшься домой, а там горячее молоко с шоколадным печеньем, – вот такой это лес.

Когда лесовичке исполняется три весны, наступает пора идти в школу: образование в жизни лесовички играет важнейшую роль, потому как без образования охранять лес очень сложно. Невозможно даже. Посмотрите на сов: многих людей они прогнали?

Лесовичкина школа находится на самой солнечной лесной полянке – да, да, на той самой, где проводились курсы совиного этикета. Посреди полянки стоит пенёк, покрытый мхом и грибами, а на пеньке – Громыха. Она из тех лесовичек, на которую посмотришь и ни за что не догадаешься, сколько ей исполнилось вёсен: тридцать или три тысячи. Громыха в школе единственная и главная преподавательница. Она всегда ходит суровая и беспокойная, как грозовая туча. Шёрстка её, в отличие от шёрстки молодых лесовичек, не нежно-зелёная, а тёмная, как будто однажды в неё ударила молния и Громыха слегка обуглилась. Лесовички говорили, что это с Громыхой случилось из-за огромной премудрости, которую вмещает в себя её голова. Ещё говорили: лес стоит, покуда на пеньке стоит Громыха. Пропадёт Громыха – исчезнет всё лесовичье знание, некому будет его передать. Некому будет сберечь лес от человека.

Как же они его берегут, спросите вы?

Легко и просто.

Сто́ит только лесовичкам завидеть человека, топчущего траву своими нелепыми резиновыми башмаками, они тут же подбираются поближе, притворяются камнем, корягой, болотной кочкой, взъерошенной птицей, мшистым пеньком – а иногда и притворяться никем не приходится. До смешного они невнимательные, эти люди. Уткнутся в свои плоские камушки, и хоть танцуй перед ними, хоть хоровод води, хоть прыгай до неба – всё равно они тебя не заметят. Лесовичкам это только на́ руку. Пока человек смеётся сам с собой, они изучают его ноги, руки и живот, выискивают самые беззащитные места, чтобы запустить туда камешком, вцепиться зубами, полоснуть когтями. А когда человек от неожиданности и испуга свалится с ног, схватить его за волосы – и тащить, тащить в болото, пока не опомнился. Даром что лесовички небольшого роста. Сил у них хватит, чтобы расправиться с обычным человеком. А где не хватит, там сам лес поможет.

А ещё, бывает, лесовички справляются с человеком не силой, а хитростью. Начнут запутывать тропинки и ворошить траву, менять местами север с югом, а малину с орешником и ухать с разных сторон на все голоса – так, чтобы человек пришёл в смятение и растерянность, а волосы на его голове зашевелились от ужаса. И тогда, вдоволь над ним насмеявшись, лесовички расчистят ему тропинку – ту, что ведёт прямиком в болото. Человек пойдёт по ней, радостный, что выбрался из коварного леса, а как только окажется на краю болота, лесовичка набросится на него сзади и столкнёт его в мутную зелёную жижу.

И лесовичка запузыри́тся, забулькает от радости, ведь всем известно: больше людей в болоте – веселее и спокойнее жизнь в лесу.

Дни лесовички, однако, заняты не только борьбой с человеком и другими хлопотами. У каждой из них есть своё душевное занятие, которое она любит больше кексиков с ромашковой глазурью, больше салочек, больше убаюкивающего завывания зимнего ветра в печной трубе, больше, чем дразнить головастиков и ежей.

Лесовичка Жужа, например, собирает желудёвые шапочки. Каких только у неё нет! С отколотым краешком и абсолютно целых, в ромбик и в точечку, зелёных и коричневых. Каждое осеннее утро Жужа приходит в дубовую рощу спозаранку, чтобы набрать самых свежих, самых необычных желудей. Она отгоняет белок, кабанов и по́ползней, чтобы не поклевали, не погрызли её сокровища, и уносит домой целые пригоршни узорчатых шляпок. Затем она их раскрашивает, мастерит из них маленьких лесовичек, круглых сов и кривоватых снеговиков, превращает желудёвые шапочки в тарелки и кастрюльки, сажает в них рассаду и раскладывает шапочки по углам дома, чтобы оберегали от пыли, непогоды и дурного настроения. И нет никого счастливее в лесу, чем Жужа с её желудями.

У лесовички Виви другое увлечение: она любит варить варенье. Её пряничками не корми – дай придумать новый варе́нный вкус. Каждое утро Виви начинает с того, что смотрит в окно и думает: что бы ещё сегодня сварить и закатать в баночку? Грецкий орех, сушёный клевер и костяника? Смола из еловой шишки, стружка из абрикосовой косточки и ежевика? Опята, мёд и немного морошки? Ах нет, морошка была вчера!

Каждая лесовичка – и постарше, и совсем кроха – любит бывать в доме у Виви. Да и как не любить? Зайдёшь в её дом – и сердце обрадуется, до того он ароматный и разноцветный. Баночки солнечно-рыжие, баночки зелёные, оттенка травы, баночки клубнично-красные – все они гордо выставлены в центре комнаты, бери ложку и пробуй! А Виви уже тут как тут, наливает липовый чай и говорит: «Сегодня мы пробуем тончайшее сочетание: бузина и огуречная шкурка, очень изысканный вкус. Да, да, намазывайте на булочку, пожалуйста».

У Ясенки не было желудей и варенья – у Ясенки были истории. Сочинять их и слушать она могла часами, и именно истории делали Ясенку самой звонкой, самой неутомимой, самой радостной лесовичкой.

Всё началось давно, ещё при папе [1]. Бывало, вечера́ выдавались особенно дождливыми, и папа с Ясенкой частенько засиживались у камина, глядя в огонь и представляя, на кого похожи языки пламени: на жар-птицу или на лесного волшебного кота. А затем папа вдруг смотрел на Ясенку с хитрецой и говорил: «Слышала ли ты, моя дорогая, о том случае, когда Крикюль Муаро спас из пожара в библиотеке ценный манускрипт о бубликах и сметане, а затем вычислил коварного поджигателя в считаные секунды по одному только чернильному отпечатку, оставленному недалеко от входа в библиотеку. Нет? Ну так я тебе расскажу».

И папа рассказывал, и перед Ясенкиными глазами, как наяву, появлялись искры и треск горящего дерева, и Крикюль Муаро отважно бросался в пламя и изящно отряхивал подпалённые усы. Папа всегда останавливался на самом интересном месте и говорил: «Ну-ка теперь ты расскажи, что было дальше». Ясенка придумывала: эти чернила точь-в-точь напоминали те, что Крикюль Муаро видел накануне в лавке английского бульдога сэра Огастуса. Это он устроил пожар! Крикюль Муаро успел поймать Огастуса с поличным за маканием манускрипта в сметану.

«Всё верно, – соглашался папа, усмехаясь. – Теперь я вспомнил, что именно так и было дело».

Папа говорил: «Всё, что ты видишь, – история. Подумай, куда ползёт этот муравей? Для чего он несёт этот листочек? Точно ли для того, чтобы построить муравейник? Что, если на самом деле он хочет стать пиратом, отправиться в дальнее плавание и добраться до самой Тортуги?»

И Ясенка вглядывалась в муравьёв и травинки, в запутанные следы и узоры на деревьях, в потревоженную болотную ряску и надломленную ветку – и всё вокруг сулило ей приключения и тайны.

Тайн в их лесу было много. Столько, что одной Ясенке ни в жизнь не разгадать. Откуда кукушке известно, сколько часов осталось до страшного ливня? Почему ворчливые ежи становятся такими счастливыми, когда побывают в человечьих владениях и вернутся оттуда с белыми усами? Кого встречает на своём пути желудёвая шапочка, когда отпускаешь её плыть по реке? Как поймать русалку, если ты совсем маленькая и не можешь сплести большую сеть? Кто этот хулиган, который одним осенним утром перекрашивает все деревья в золотисто-рыжий, а потом и вовсе стряхивает с них листву?

Раньше, когда Ясенка была совсем крохой, а папа имел обыкновение сидеть вечерами на веранде и смотреть на звёзды, ответы на все вопросы были у Ясенки прямо под рукой – стоило только спросить папу. Он отвечал не сразу: какое-то время задумчиво молчал, а его взгляд был обращён в небо, будто он спрашивал кого-то, кто живёт на этих крохотных мерцающих точках. Папа говорил, что на самом деле звёзды огромные – огромнее, чем их лес. И уж на что у Ясенки было богатое воображение, а это представить никак не получалось.

Затем папа откашливался и говорил, слегка потирая переносицу, как будто от общения со звёздами у него заболела голова:

– Ливень разразится ровно через три минуты после полудня. Кукушка высоко летает, и потому ей слышны все разговоры, которые ведутся среди грозовых туч.

– Каждому ворчливому ежу в жизни не хватает сладкого молока. В лесу его попробуй раздобудь. А у людей, к твоему сведению, есть древний обычай выставлять миски с молоком и сахаром за порог. Они верят, что так отпугивают от себя беду. А наши ежи не дураки: дожидаются подходящего момента да и выпивают всё молоко. Не знаю, что там с людскими бедами, но ежи определённо становятся счастливее.

– Если спустить по реке желудёвую шапочку, то она непременно доплывёт до самого края света, а на своём пути встретит большеклювых пеликанов, огнедышащих драконов с зелёными чешуйками и повара, который не умеет готовить абрикосовый пирог.

Но иногда даже у папы не было ответов. Он не знал, зачем нужно мыть уши по утрам, кто быстрее летает (зелену́шка или малиновка) и что случится, если в страшную грозу выйти из дома, не надев дождевик из рыбьих чешуек. Однако своего незнания папа совершенно не смущался. Он говорил: «Спросим у мамы, она лучше знает». Или: «Придётся отправиться в поход и выяснить всё опытным путём». Или: «Пойдёшь в школу – и уж наверняка вам об этом расскажут, должна же быть какая-то польза от этого образования».

И они подбегали к маме, пока та развешивала на ветках Ясенкины носочки, и мама ворчала: что-то, сопли до колена случатся, вот что. Нечего бездельничать, лучше возьмите веник и сметите паутинки с высоких шкафов. Или нарежьте лука на салат.

Папа и Ясенка резали лук и сметали паутинки, а затем складывали в мешочек сладкие и солёные орехи, отреза́ли по куску пирога с моро́шкой, наливали морс в берестяные кубы́шки и отправлялись в далёкие-далёкие путешествия – к голубым елям, где вили свои гнёзда зеленушки, и к берёзовым рощам, где малиновки прятали своих птенцов. Они измеряли скорость птичьего полёта по тому, насколько шумно свистел воздух и сильно колыхалась листва и еловые иголки. Они проводили сложнейшие математические вычисления, и папа говорил длинные слова: «термодинамика», «теплообмен», «температура», и Ясенка ничего не понимала, а потом папа признавался, что он и сам не очень в этом разбирается, и они смеялись, и валялись на траве, и грызли орешки, и уже не так важно было, какая из птиц быстрее летает.

А иногда им нравилось представлять, как Ясенка пойдёт в школу. Точнее, папа отчего-то относился к школе с большой иронией и любил повторять, что современное лесное образование оставляет желать лучшего. Если чему и можно научиться в школе, так это тому, как стать самой большой лесной злюкой, а на это много ума не надо. Тогда мама сердилась на папу и говорила, что образование – это важно и совсем не обязательно пугать ребёнка раньше времени. Все лесовички испокон веков ходят в школу – и ничего, вырастают весёлыми, прыгучими, звонкими, находчивыми и любящими сли́вовый пудинг.

И мама рассказывала Ясенке про красивую школьную полянку, зали́тую солнцем, посреди которой стоит Громыха, их учительница, степенная и мудрая, как старый дуб. «Чёрная и злющая, как туча», – говорил папа. «Всего лишь немножечко взъерошенная», – поправляла мама.

Мама продолжала:

– Громыха будет спрашивать всё самое важное, всё, что составляет лесовичкину науку: как затащить человека в болото? как сбить его с пути? как напугать его до икоты и дрожащих коленок?

А папа говорил:

– Будет шуметь и буянить: «Ну-ка быстро отвечайте, а не то откручу всем уши!»

– Немного строгости не повредит, – говорила мама, – на них всё-таки большая ответственность. Им предстоит охранять наш лес. Как ещё убедиться, что они запомнили все премудрости, если не дёрнуть их за уши пару раз?

– «…Кто крутится на месте? Кто радуется жизни? Кто задаёт вопросы? Кто думает своим умом? Вот я вам сейчас устрою!»

– Ты, пожалуйста, прекрати эти свои высокие материи. Что ей теперь, взаперти сидеть дома? Остаться дремучим не́учем? Не заводить друзей? Не носить школьный обед в туесо́чке? Не писа́ть?..

– Ладно-ладно, Чечевичка, – вдруг соглашался папа и, признавая поражение, выставлял лапки перед собой. – Возможно, немного образования и впрямь не повредит этой юной лесовичке.

А потом он поворачивался к Ясенке и говорил:

– Вот что, Ясенка. Главное – думай своим умом. Познавай мир. Иди в школу и задавай вопросы о чём угодно. Не бойся быть самой въедливой и любопытной. Придумывай загадки. Не прекращай искать разгадки. И тогда то, о чём тебе не расскажет Громыха, ты непременно узнаешь сама. Или вместе с друзьями.

Когда папа исчез, Ясенка осталась с загадками один на один. Однажды вечером она спросила маму: почему шелкопряд не носит шёлковое платье? А мама вдруг расплакалась и сказала:

– Нет у меня времени на эти глупости! Почему-почему. Пойди и сама его спроси.

Ясенка вышла на веранду. Ночь была ясной, и звёзды сверкали ярче обычного, будто подмигивали, будто шептали: ну давай же, задай, задай вопрос. Ясенка погрозила им кулаком и отвернулась. Сказала:

– Не знаю, что вы там нашептали папе, а у меня вам веры нет.

Мама вышла на веранду, посмотрела на Ясенку и на звёзды, покачала головой.

– Завешу их шторой, – пообещала мама. – Или посажу лопухи, чтобы выросли выше нашего дома.

Ясенка кивнула.

– Если тебе так интересно про шелкопрядов, то тебе про них обязательно расскажут в школе. Помнишь, как говорил папа: ты сможешь задать любые вопросы и найти любые ответы. У тебя будут самые замечательные друзья и много-много веселья. Школа – это замечательное место.

– Жду не дождусь, – пробормотала Ясенка. – Особенно если там кто-нибудь знает про шелкопрядов. И если там бывают друзья.

– Тебе там обязательно понравится, – сказала мама и поцеловала Ясенку в макушку.

Ясенка ей поверила.

Занятия в школе начинались в сентябре, когда в воздухе повисал запах смятых грибных шапочек и сырости, а листва желтела и не так крепко держалась на ветках. До сентября оставалось три весёлых летних месяца, полных смеха, водных брызг, малинового печенья и земляники, поджаренной на костре. Девяносто два дня, сказала мама, помогая Ясенке нарисовать календарик, чтобы зачёркивать дни. Ясенка не знала, что такое девяносто два, но ей нравилось каждое утро подходить к календарику и ставить крестик в пустой клеточке, замечать, как пустых клеточек становится меньше и меньше, как ближе и ближе день, когда Ясенка узнает все тайны мира, а может быть, даже этого леса.

Мама разбудила Ясенку спозаранку. Ещё немного – и Ясенка сама бы проснулась от аромата одуванчиковых гренков, которые мама поджаривала над огнём. Но мама опередила: раздвинула шторы из плотных серых паутинок – Ясенка недовольно зафырчала от солнца, попавшего ей на нос, – и погладила Ясенку по голове, словно извиняясь, но всё равно стянула с неё одеяльце. Сказала: «Пора собираться, не то опоздаешь в школу».

И тут-то Ясенка вспомнила: школа! Злобная Громыха! Её будущие лучшие подружки на всю жизнь! Прянички с малиновым морсом на переменках! Но главное! Главное – все лесные тайны, которые наконец-то откроются ей, когда она получит об-ра-зо-ва-ни-е.

Ясенка подскочила и кубарем скатилась с кровати. Через мгновение она уже скинула с себя пижамку и запрыгала по комнате – стремительная, как настоящий маленький буран или хаос.

Где же она? Где же… Ясенка пронеслась по подоконнику, заглянула в три большие коробки и одну маленькую шкатулку, хлопнула дверцами шкафа и нырнула под кровать.

– Ясенка! – заохала мама. – Всю пыль собрала! Что ты ищешь? Дай лучше я посмотрю. Ясенка! Яся! Ох-ох-ох, какие грязные пятки, ну это просто безобразие…

Под кроватью было темно и немного душно. Несколько глупых пылинок заползли в нос, и Ясенка чихнула – сначала один раз, а потом целых четыре. «Я с вами ещё разберусь, – хмуро подумала Ясенка и погрозила пылинкам кулаком. – Сейчас у меня есть другое дело».

И Ясенка завозилась под кроватью, раздвигая руками пыльные клубы, – неутомимо, словно пловец, с силой рассекающий волны. Она щурилась, чтобы взгляд её стал зорким и острым и она бы не пропустила…

– Теперь придётся мыть ноги! А причесаться? Вылезай сейчас же, а то опоздаешь в первый же день.

Вот она! И совсем не грязная, всего-то налипло на неё пара пылинок. Её лучшая, самая блестящая заколка в виде огромных рыжих рябиновых ягод. Ясенка довольно нацепила её на волосы: теперь она была абсолютно готова к школе.

Когда Ясенка показалась из-под кровати, мама охнула ещё громче. Наверное, от Ясенкиной неописуемой красоты. Ясенка и сама знала, что с этой заколкой она выглядит просто сног-сши-ба-тель-но. И очень загадочно. Возможно, даже немного пугающе – так, что любой преступник или нарушитель лесного порядка, едва взглянув на рябиновую заколку, сразу поймёт, что перед ним не какая-нибудь мелкая несмышлёная лесовичка, а проницательная, всезнающая, всевидящая, неутомимая Ясенка-детектив.

В историях, которые они придумывали с папой, у каждого детектива был свой отличительный знак. Барсук Холмс постоянно пил горячий желудёвый кофе. Леди Квакл всюду носила смешную лиловую шапочку в виде маленькой лягушки. Даже когда она бросалась в погоню за очередным преступником, даже когда подпрыгивала высоко в воздух, лиловая шапочка крепко сидела на её голове и ни разу не съехала набок. А Крикюль Муаро отрастил густые лоснящиеся усы, которые свисали до самого подбородка. Он ухаживал за ними с невероятным усердием и иногда даже забывал расследовать преступления, расчёсывая правый ус и намазывая бальзамом левый.

И стоило только дымящейся чашке показаться из-за угла, или лиловой шапочке замаячить за кустарником, или распушившимся усам мелькнуть в воздухе, все злодеи и преступники трепетали, потому что знали: за ними уже идёт правосудие и недолго им осталось веселиться, ведь непогрешимая детективная дедукция и смекалка выведут каждого на чистую воду и воздадут всем по заслугам.

Вот и Ясенке нужен был отличительный знак, послание для каждого непослушника, таи́нственника и негодяя, что она здесь, уже идёт по следу и осталось совсем немного до того, как она разгадает все его страшные секреты и загадки, а потому самое время ему трепетать и боять…

– Ясенка, ты опять? Ну сколько можно!

Мамин голос звучал уже совсем недовольно. Ясенка не успела увернуться, как мама схватила её за локоть и потянула к себе. Непонятно откуда в маминых руках оказалась расчёска, и мама принялась «приводить это безобразие в порядок»: прочёсывать запутавшиеся Ясенкины волосы – «космы» – и пытаться уложить их симпатичными во́лночками.

– Только не трогай рябинки! – пискнула Ясенка.

Мама цокнула языком, но заколку снимать не стала, смахнула с неё пылинки, а потом нахмурилась:

– Сегодня после школы генеральная уборка! В комнате от пыли скоро дышать будет нечем!

– Ну, мам, ну только не сегодня! Сегодня ведь такой день! – взмолилась Ясенка.

Не сказать чтобы она совсем не любила уборку. Просто в маминой уборке было мало веселья, творчества и фантазии, зато много мыльных пузырьков, жёстких щёток и фартучков. Ясенке это не очень нравилось.

Сегодня мама была непреклонна.

– Пока не уберёшь в комнате, – сказала она, – не отпущу гулять на дальние луга. И никаких абрикосовых помадок не будет тоже.

Ясенка вздохнула и послушно покивала. Как знать, может, к вечеру мама уже и забудет про уборку, а пока… Пока Ясенке добраться бы до школы!

Она выглянула в окно. Солнце уже было высоко, а значит, до начала занятий оставались считаные минутки. Снова Ясенке придётся быть стремительной, ведь так не хочется опаздывать! К счастью, стремительность была Ясенкиным вторым именем. Она метнулась к школьному портфельчику, который мама смастерила из осиновой коры, а Ясенка украсила аппликациями из сухих кленовых листочков, схватила его и выбежала из домика, совершенно забыв про завтрак и даже не помахав маме рукой. Спохватилась только у калитки и замахала с удвоенной силой, чтобы мама увидела из окна. Мама крикнула:

– А зубы! Зубы кто чистить будет?

– Пожую травинку!

– А завтрак! Завтрак не взя…

Ветер унёс мамин голос. Ясенка запрыгала по тропинке, весело размахивая портфельчиком. Она представляла, что и солнце, подобно ей самой, скачет по её заколке, перебегая с рябинки на рябинку. Ясенка сорвала́ листочек мяты и принялась жевать. Этому Ясенку научил папа. Если нет времени почистить зубы, пожуй мятный листочек. Если не спится, представь, как белки прыгают с ветки на ветку, и считай их, пока не устанешь и не провалишься в сон. Если дома закончились сладости, то такого быть не может, а если всё-таки может, то выйди на самую солнечную полянку и набери самой тёплой, нагретой солнечными лучами земляники – она будет слаще любых пряничков и пирожных.

Когда мятный листочек превратился в невкусную зелёную кашу, холодящую язык, Ясенка выплюнула её под камень.

– Безобразие! Никакого воспитания! – тут же раздалось из-под камня. Оттуда выполз жирный червяк, на чьей голове, словно шапочка, громоздилась пережёванная мятная кашица. Ясенка хихикнула, но тут же смущённо ойкнула.

– Прошу прощения, уважаемый червяк, – искренне извинилась она. – Я совсем не ожидала, что под камнем кто-то будет. Но я не могу не отметить, что вам ужасно идёт ваша шапочка.

– Она ещё издевается! – возмутился червяк. – Грубиянка! Хулиганка! Нет, ну какая в этом лесу молодёжь: только и знают, что плеваться, и наступать на хвосты, и разбрасывать шишки где ни попадя. И к твоему сведению, я не червяк. Я червь!

– Мне очень-очень неловко, уважаемый червь, – Ясенка приложила лапки к груди в знак раскаяния. – Это всё потому, что я ещё не получила никакого образования и мало знаю о жизни в лесу. Но я обязательно исправлюсь! Прямо сейчас я бегу на свой первый урок, и я уверена, что после него стану мудрой-премудрой, перестану плеваться мятной кашицей, путать имена, а также узнаю всё-всё про шелкопрядов и русалок. Вы знаете что-нибудь про русалок?

Червь фыркнул:

– Отродясь в этом лесу не было никаких русалок. Не знать таких элементарных вещей, ну это ж надо… Надеюсь, что хотя бы в школе вас научат уму-разуму. А то это совсем невозможно…

– Вы абсолютно правы, уважаемый червь, – сказала Ясенка, подавив желание закатить глаза. Мама говорила: «Никогда не спорь с червями, они до ужаса нудные, и ты сама не обрадуешься, если продолжишь этот разговор». – Ну так я побегу?

– Беги уже отсюда. – Червь заизвивался и сбросил с себя мятную шапочку. – Тебе чрезвычайно повезло, что сегодня я слишком занят и твой дом мне не по пути. Но в следующий раз я обязательно всё расскажу твоей маме, и уж тогда…

Но Ясенка уже скакала к школьной полянке, и ей не было никакого дела до манер и недовольных червей: впереди у неё были ответы на все вопросы.

Полянка гудела. Ясенка заслышала этот гул издалека. «Что же это творится? – подумала она. – Неужто прилетела орава голодных шмелей и накинулась на клевер? Да ведь на дворе первый осенний день, и все шмели уже давно набили животы до отвала и притихли, готовясь ко сну. Да и клевер зацветает в июне. А значит… Значит…» Подумала – и сама себе не поверила. Под силу ли крохотным лесовичкам издавать такое звучное, шумное, упругое жужжание?

Ясенка обвела взглядом полянку и радостно хихикнула. Жужжали лесовички! Сколько же их здесь было? Десять, двадцать и ещё несколько раз по столько же. Они подпрыгивали и копошились, катались по траве и царапались, хлопали в ладоши и топали ногами. И жужжали, жужжали, жужжали! Ясенка залюбовалась: ну какие же они хорошие и славные, и как же здо́рово будет подружиться с каждой из них, и мастерить кораблики из ореховых скорлупок, и делиться кислыми барбарисовыми леденцами, и совместно разыскать всех-всех лесных злодеев.

Ясенка посмотрела на тень от дубовой веточки и определила, что до начала урока осталось ещё полминутки. К счастью, она не опоздала. По крайней мере, Громыхи нигде не было видно. Признаться, Ясенка перед ней робела, и потому ей не очень-то хотелось рассердить Громыху в первый же школьный день. Тем более она уже однажды отличилась и произвела впечатление…

Хоть Ясенка и нечасто сталкивалась с Громыхой раньше, а всё равно узнала бы её в толпе, даже в двух толпах, – слишком уж та выделялась среди других лесовичек. Громоздкая, почти квадратная, сумрачная, как грозовая туча, то и дело мерцающая молниями, сулящая с минуты на минуту разразиться дождём. Каждый раз, когда Ясенка видела суровую Громыхину спину, пусть даже краем глаза, ей становилось не по себе: казалось, что небо мгновенно темнело и вокруг становилось холоднее – так, что хотелось укутаться в шарф даже в самый солнечный летний день.

Когда Громыха открывала рот, из него раздавались странные пугающие звуки, похожие то ли на карканье старой воро́ны, то ли на лай лисицы, то ли на ворчание барсука. Однажды Громыха спросила Ясенку, не видала ли та Мокшу, и Ясенка так испугалась её речи, что не смогла выговорить ни слова. Только прошипела: «Ша-ша-ша. Ши-ши-ши. Шу-шу-шу». Что расшифровывалось как «Мокша снова сидит на осине и вяжет шарф». Но Громыха это расшифровать не смогла и ужасно разозлилась. Схватила Ясенку за ухо и дёрнула со всей силы. Сказала: «Вот придёшь ко мне в школу – я тебя научу со старшими разговаривать! Непутёвая ты клуша!» Тут уже разозлилась Ясенка и что было сил тяпнула Громыху зубами за палец, не успев даже подумать. Потому что таскать Ясенку за уши не могли ни мама, ни папа, ни сама Ясенка: так уж она была воспитана. «Никакого рукоприкладства», – всегда говорил папа.

«И вовсе я не клуша, – отчеканила Ясенка (и откуда только голос прорезался?). – Жена тетерева вам клуша или, на крайний случай, мама утка. Хотя ей вы тоже такое попробуйте скажите – она вам всю шёрстку повыщипывает и ни клочка не оставит».

Громыха помрачнела ещё сильнее и надулась так, что стала куда больше, чем прежде. А потом потянула Ясенку за собой и тащила до самого Ясенкиного дома. А затем скрежетала на их пороге: «Это всё ваше дурацкое воспитание, Чечевичка, новые эти веяния. “Свобода воли”, “лесовичка – это личность”, тьфу! Никогда у нас такого в лесу не было, нечего и начинать. Ну я научу её уму-разуму!»

Мама тогда ужасно расстроилась. Сказала: «Мы с папой тебя так не воспитывали. Разговаривай с Громыхой как взрослая со взрослой. И проявляй вежливость и дружелюбие, даже если на самом деле тебе хочется треснуть её по башке. Я понимаю, что она своеобразная. Ты же знаешь, что мы с ней вместе ходили в школу?» И сложно было представить, что когда-то и Громыха могла прыгать через скакалочку, задорно кричать «бубель-губель», пачкать нос в малиновом варенье, с любопытством заглядывать под каждый листок и корешок, ходить на день рождения в новых носочках, бояться северного ветра, удивляться первой майской грозе, бросаться костяникой и быть весёлой, радостной, смешливой маленькой лесовичкой. Ясенка перестала и пытаться.

Она поправила заколку и смело шагнула прямо в середину весёлого лесовичкиного гула. Выдохнуть и улыбнуться, сказала себе Ясенка. И задрать подбородок повыше, чтобы заколка поймала все-все солнечные лучи и не осталось ни одного существа на этой полянке, кто упустил бы её из виду. Чтобы злодеи притихли, а добрые лесовички поразились её красоте и тут же захотели бы дружить с Ясенкой.

До неё долетали обрывки разговоров:

– …И заставила есть чечевично-ракушковый суп, буэ!

– …Они все дурацкие!

– …Запасной прутик для царапанья?

– …С ежами связываться – себя не уважать!

– …Жуткая, жутче лесного привидения! Я как представлю, что придётся ей отвечать уроки, так сразу и…

– …После уроков идём к Драконьему камню!

– …Будем вызывать лесного кота и болотницу!

– …Накладывать мо́рок на человека!

– …Разгадывать самые неразгадываемые загадки!

– …Раскрывать самые таинственные тайны!

– А меня! Меня возьмёте? – выпалила Ясенка, в мгновение ока подскочив туда, откуда послышались самые лучшие слова в мире. Да что там в мире – в этом лесу! Секреты, тайны, загадки и мистификации. Вот она – жизнь! При одной только мысли о них Ясенка почувствовала, как из самого нутра в ней поднимается неистовый восторг, закипает и норовит вырваться счастливым бульканьем.

Лесовички резко замолчали и повернулись к Ясенке. Их большие круглые глаза посмотрели на неё с подозрением.

– Подслушиваешь? – спросила лесовичка, которая была выше и тоньше, на смешных длинных ногах, напоминавших цаплины.

– Шпиониш-ш-шь? – прошипела другая, приземистее и круглее, с красивыми зелёными кудрями.

– Я не шпионка! И не подслушивательница! – возмутилась Ясенка. – А вы так кричали, что вас слышно было на всю полянку. И теперь, наверное, каждая лесовичка знает, что вы собрались к Драконьему камню! Наводить ужас на людей и узнавать секреты.

Лесовичка с кудрями и лесовичка на длинных ногах переглянулись и поджали губы.

– Ну, допустим, – сказала та, которая была выше и тоньше.

– Предположим, – сказала та, которая была приземистее и круглее.

– А тебе что с того?

– А ты что хочешь?

– С чего бы нам тебя брать с собой?

– Зачем ты нам нужна?

Ясенка нетерпеливо подпрыгнула и взбрыкнула ножкой.

– Потому что я Ясенка! Ясенка – лесной детектив. Вот видите – рябиновая заколка! Это мой отличительный знак. Я обожаю секреты! И загадки! И всяческие непонятности! И таинственные происшествия! Между прочим, этим летом я поняла, куда пропадают скорлупки из барсучихиного ожерелья. И нашла потайную тропку от орешника к заячьим морковным запасам. И выяснила, где находится гнездо синички, по следам из щепочек и птичьего пуха. Возьмите меня с собой: я вам всё-всё разгадаю! А ещё могу сочинять истории! И заваривать медовый чай! И стоять на голове целую бесконечность.

– Я люблю медовый чай, – задумчиво протянула высокая и тонкая лесовичка.

– У меня вечно пропадают ореховые скорлупки, – приземистая лесовичка пожевала губу.

– В этом лесу так много следов, которые надо прочесть…

– И так много славных мест, чтобы постоять на голове…

– Не знаю, всё это очень сомнительно…

– И очень, очень опасно…

– Однако же выслеживать синицу – это невероятно ценное умение…

– А разыскивать секретные тропы в полном секретов лесу…

– Не знаю, я совершенно не знаю…

– Вызывает огромные опасения…

– Лишние уши…

– Лишние глаза…

– Лишний рот…

– Лишний…

– А ещё у меня с собой есть торт в туесо́чке, – перебила их Ясенка. Главное правило детектива, напомнила она сама себе, вовремя вытащить финальный ко́зырь. – Морковный. С абрикосовым джемом. И те лесовички, которые быстро примут верное решение и покажут мне Драконий камень, смогут его попробовать. Возможно, им даже достанется большой-пребольшой кусок.

Высокая и тонкая лесовичка переглянулась с приземистой и круглой. Они помолчали, принимая решение, а затем кивнули друг другу.

– Я Кляква, – сказала высокая и тонкая, протягивая Ясенке лапку.

– Я Шуша, – приземистая и круглая тоже подала лапку для лапопожатия.

Ясенка схватилась за обе лапки и с чувством их потрясла.

– А я Ясенка!

– Решено! – сказала Кляква. – После уроков идём к Драконьему камню.

– И едим торт.

– Не попадаем в неприятности и не задерживаемся. Надо успеть засветло.

– И нарвать земляники на закуску.

– И главное, – Кляква серьёзно посмотрела на Ясенку и поправила воображаемые очки, – ни в коем случае не злим Громыху.

– И ещё бы к торту пряничков и конфет, – мечтательно произнесла Шуша.

Ясенка радостно хлопнула в ладоши. Проще простого! Она будет самой примерной и любознательной ученицей, станет внимать каждому Громыхиному слову и непременно исправит неудачное первое впечатление о себе. Громыха будет поражена и очарована и от восторга отпустит их с занятий пораньше. Они успеют к Драконьему камню до заката и устроят там самый настоящий пикник – с тайнами, морковным тортом и еловым чаем в ореховых скорлупках. Ну не прекрасна ли была лесовичкина жизнь?

Ясенка в нетерпении подпрыгивала на месте. Она не могла поверить своему счастью: и дня не успело пройти, а у неё уже появились две пушистые и громкие подруги, которые любят приключения так же сильно, как она, и знают такие места в лесу, куда Ясенка сама ни разу не добиралась. А ещё и урок вот-вот начнётся… Сколько же всего ей предстоит узнать! И как же сложно было усидеть на специально отведённом для неё листе лопуха, на котором ежевичным соком была выведена буква Я.

«Никакого хаоса на полянке я не потерплю, – заявила Громыха маме на родительском собрании перед началом учёбы. – Мне хватило и прошлого года, когда каждая лесовичка прыгала выше кустов и муравейников, как будто она вовсе и не лесовичка, а какая-нибудь бестолковая лягушка. А ещё эта… – и Громыха понизила голос, будто ей и вовсе не хотелось произносить это имя вслух, – Тоша. Сами помните, что она учудила [2]. В этом году такого не будет! Только порядок и железная дисциплина. Каждой лесовичке по лопуховому листу».

Ежевичная буква Я значит «Ясенка». Г – для Гугуши. М – наверное, Монька, если Моньку оставили на второй год и ей пришлось снова идти в школу. Были и другие буквы, но Ясенка их не помнила. Она не могла дождаться, когда же на полянке появится Громыха. Ведь Ясенке столько всего не терпелось узнать! Она ещё с вечера подготовила для Громыхи список вопросов. Каких человеков нужно ненавидеть сильнее: больших или поменьше? Что случится, если запрыгнуть на огромную лязгающую человеческую железную движущуюся коробку и уехать на ней туда, куда она тебя увезёт? Как выманить привидение из дерева, в которое ударила молния? И какие они вообще, эти привидения? Любят ли они грибной суп? Холодные ли у них носы?

От любопытства и предвкушения Ясенка прыгала всё выше и выше и совсем не замечала, как сбоку от неё Кляква и Шуша делают страшные глаза и зовут её по имени. Не заметила она и как стих оживлённый гул, и Нуна с Несмеянкой перестали драться, и букашки в траве замерли и попрятались кто куда мог. Ясенка радостно подпрыгнула выше Громыхиного учительского пенька, представив, как уже через секундочку спросит Громыху, солёное ли у ежей пузико после дождя.

Вдруг Ясенку накрыла огромная холодная тень. Ясенка зажмурилась, представив, как вот-вот разразится дождь, и намочит её мордочку, и зальётся в уши, – и как это странно: откуда бы сегодня взяться дождю? Ласточки вчера летали не ниже, чем обычно. Ясенка приземлилась на лопуховый листочек и удивлённо взглянула в небо. Но вместо тучи она увидела взъерошенную Громыху, чьи глаза сердито сверкали. Ясенка вдруг поняла, что надвигающееся рокотание – это не гроза. Это урчала Громыха.

– Эт-то что такое?! – прогремела Громыха. – Правило номер один на полянке! – Она оглядела разъярёнными глазами притихших лесовичек. Что это были за глаза! Ясенка испугалась, что из них может вылететь искра и поджечь чью-нибудь шёрстку. Громыха ткнула пальцем в Шушу. – Ты. Отвечай.

– Л-лопух, – пролепетала Шуша.

– Что «лопух»?

– Сидеть на своём лопухе…

– И?

– И не прыгать…

Шуша виновато покосилась на Ясенку. Та беззаботно пожала плечами. Подумаешь, попрыгала немножко. Не такая уж и большая беда. Так она и сказала Громыхе:

– Уважаемая Громыха, я немножко попрыгала от радости, а теперь сижу на своём лопухе. Мы можем начинать урок.

Ясенка подумала, что её вежливость и дружелюбие успокоят Громыху и та перестанет полыхать и рокотать так, будто вот-вот взорвётся. Но не тут-то было! Неожиданно Громыха надулась ещё сильнее.

– Хамка! – заклокотала она. – Во-первых, не Громыха, а Громыха Велидубовна. А во-вторых, разговаривать на этой полянке можно только тогда, когда я вас спрошу. А до этого рот на замо́к. Это понятно?

Ясенка помотала головой. Понятно ей не было. Как же она задаст все свои вопросы и узнает что-то новое, если будет всё время молчать и спокойно сидеть на своём лопухе? Она так и спросила Громыху:

– Но как же я узнаю, какой кашей завтракают человеки, и откуда у белок и зайцев разноцветные шубки для холодов и жаркой погоды, и сколько точек в среднем бывает на мухоморе, и для чего…

– Молчать!!! – взвизгнула Громыха с такой силой, что замолкли все лесные птицы и даже ветер перестал колыхать листочки. – Это… это… узнаю́ это воспитание! Это всё Ламповей!

– Папа говорил, что в школе я узнаю ответы на все вопросы, – пробормотала Ясенка. – И мама, между прочим, тоже. Я просто хотела…

– Прекрасно, – перебила её Громыха, поджав губы, и хлопнула в ладоши. – Значит, по-хорошему мы не понимаем… Что ж, все скажите спасибо вашей подружке… – Она прищурилась и пошевелила пальцами в воздухе, пытаясь вспомнить имя. – Ясиньке.

– Вообще-то Ясенке, – буркнула Ясенка.

– Достаём берестяные таблички и пишем: «Контрольная работа по правилам поведения на школьной полянке». У вас есть десять минут, чтобы написать десять основных правил и одиннадцать дополнительных, а также пятнадцать поддополнительных. Кто не успеет, останется после уроков пропалывать полянку и пересчитывать жёлуди на дубах. И никаких вам малиновых пряничков и веселья!

Лесовички возмущённо зашептались и зашевелили ушами.

– Нечестно! Пропалывать полянку – ужасная скукотища… – бормотали они. – Мы здесь вообще ни при чём. Пусть эта Ясенка всё сама и пишет. Откуда мы знаем поддополнительные правила? Мамы нам ничего такого не говорили.

Ясенка обернулась к Клякве и Шуше. Те сидели недовольные и хмурые и задумчиво покусывали свои берестяные таблички. Встретившись взглядом с Ясенкой, Шуша злобно прищурилась и провела коготком по шее. Кляква только пожала плечами. Ясенке вдруг стало неприятно и холодно в животе.

– Время пошло, – довольно объявила Громыха и взгромоздилась на пенёк. – Кто не успеет – пеняйте на себя.

– Это совершенно несправедливо и нечестно, Громыха Велидубовна, – сказала Ясенка. – Мы совсем ещё не знаем дополнительных и поддополнительных правил. И я уверена, что не каждая из нас сможет досчитать до десяти. Это больше, чем пальцев на одной лапке, или нет?

– А об этом раньше надо было думать. Продолжишь грубить и умничать – будешь месяц убирать всю полянку. И собирать пиявок в болоте. И заплетать и расплетать паутинки.

– Школа дурацкая, – разочарованно шепнула Ясенка Клякве, – мне здесь совсем не нравится. Папа был прав… Куда лучше думать своим умом и читать книжки на веранде.

– Пиши правила, – отозвалась Кляква. – Не зли её ещё сильнее.

Но было уже поздно. В мгновение ока Громыха оказалась рядом с Ясенкой, схватила её за загривок и встряхнула так, что у Ясенки чуть не оторвалась голова. Громыха подняла Ясенку над землёй и закинула на самую высокую дубовую ветку.

– Сиди там и не мешайся, – сказала она. – Думай над своим поведением. Времени у тебя будет достаточно, потому что ты не слезешь оттуда, пока не прочитаешь мне клятву лесовички-губительницы. В обратном порядке.

Конечно же, Ясенка оттуда слезла. Дождалась окончания занятий и слезла. Никакой клятвы губительницы она не знала. Вот если бы её попросили прочитать клятву Ясенки-детектива, она бы с удовольствием это сделала: «Торжественно клянусь не проходить мимо странностей и непонятностей; клянусь помогать лесным жителям, и полевым, если очень нужно, тоже; клянусь неутомимо прыгать и носиться; клянусь тихонько сидеть в засаде и отважно набрасываться на злодеев; клянусь быть самой проницательной и внимательной, а никакие дурацкие правила записывать не клянусь».

Громыха пошумела ещё немного и пригрозила вызвать маму в школу, а потом исчезла с полянки – наверное, пошла домой в отличном настроении. «Пропади ты про́падом, – мрачно подумала Ясенка. – И школа пропади вместе с тобой».

Она недовольно собирала берестяные таблички в мешочек. Морковный торт с абрикосовым джемом помялся и грустно лежал на самом дне: Ясенка так к нему и не притронулась. У неё совершенно не было ни аппетита, ни настроения. Кляква с Шушей теперь тоже, наверное, не захотят им угоститься: они не смотрели на Ясенку с тех самых пор, как Громыха закинула её на дубовую ветку.

Ясенка шмыгнула носом. Кто бы мог подумать, что школа окажется настолько отвратительным местом.

Папа мог.

– Эй ты, – вдруг крикнула какая-то бойкая лесовичка. Ясенка была уверена, что раньше они не встречались. У лесовички были рыжие уши, такое Ясенка бы непременно запомнила. Признаться, Ясенка и не заметила, что ещё не все лесовички разбежались по домам. И сейчас большая лесовичковая толпа обступила её, клокоча. Шуши и Кляквы среди них не было. – Выпендрёжница!

– Меня зовут Ясенка, – спокойно поправила она. У неё было много имён: Егоза, Фантазёрка, Яся, Веснушка, Попрыгушка, Великая Сыщица и Неутомимая Расследовательница. Даже ведьмой можно было её назвать при желании. А вот выпендрёжницей – нет.

– Ты чего это сегодня устроила? – задиристо спросила рыжеухая лесовичка, подскочив поближе. – А по ушам не хочешь получить?

– Если честно, не очень. И вообще, не слишком-то это вежливо – угрожать кулаками.

– Самая умная нашлась?

Ясенка подумала, что самым умным будет промолчать, поэтому просто ковырнула мох ножкой, что на её придуманном языке означало «я знаю, что вы умнее, и вы тоже это знаете, поэтому ни к чему озвучивать очевидные факты».

– Значит, так, – сказала рыжеухая, – слушай и запоминай. То, что сегодня нам пришлось из-за тебя писать контрольную, нам очень не понравилось. Но на первый раз мы, так и быть, тебя прощаем.

– Контрольную вам пришлось писать не из-за меня, – буркнула Ясенка, – а из-за того, что Громыха дурацкая и сердится по пустякам.

– Если бы не ты, то ей не пришлось бы сердиться!

– Вот уж неправда. Если бы не я, она рассердилась бы на тебя. Или на Нуну с Несмеянкой. Или вот кто это там подпрыгивает, такой маленький и пушистый? Вот на неё. Много ли Громыхе нужно поводов!

– Ну-ка цыц. Слушай сюда и запоминай. В следующий раз сиди молча и не высовывайся, поняла?

– Ты слишком большая для маленькой лесовички, – задумчиво отозвала́сь Ясенка. – Ты, что ли, осталась на второй год?

– На четвёртый! – рыжеухая с гордостью распушилась. – Это значит, что я уже четыре года колочу и колошматю таких, как ты, – слишком умных. Услышала меня?

– Ты такая же дурацкая, как и школа, – заявила Ясенка, закидывая портфельчик на плечо. – И ты мне совсем не нравишься. Счастли́во оставаться.

И она шагнула в лесовичкину толпу. Толпа пошумела и расступилась перед ней.

Ясенка двигалась к реке и рассерженно топала ногами. Каждый её шажочек будто бы говорил: «дурацкая Громыха», «дурацкая школа», «дурацкая рыжеухая забияка», «дурацкие Шуша и Кляква». Правда, Ясенка всё равно старалась осторожнее наступать на травинки и веточки, чтобы ни одно растение не хрустнуло жалобно под её ногой и чтобы не раздавить невзначай зазевавшегося муравья.

– Дурацкие Шуша и Кляква, – повторила Ясенка и потрясла кулачками.

Одна только крохотная неприятность – а они уже оставили её, забыли про морковный торт и начало их дружбы, полной приключений, открытий и секретов. Ну и к лучшему. С такими ненадёжными друзьями много расследований не проведёшь.

«А папа и мама! Они просто-напросто меня обманули! Школа – это пустая трата времени. Громыха только и знает, что пыхтеть и ругаться, и никаких тайн она не открыла. Да, может, она и не слышала в жизни ни единого лесного секретика! Чему она может научить? Так и скажу маме, что ноги моей больше не будет в школе, – думала Ясенка. – И пусть только попробуют меня заставить. Да и как у них, интересно, это получится? Разве только мама посмотрит этим своим взглядом… Ну а я посмотрю на неё в ответ».

Плюх, шмяк, чварк – Ясенка запрыгнула в болото с особым удовольствием. Сейчас бы изваляться в грязи, вдохнуть запах ароматной болотной тины – и все Ясенкины беды станут не такими уж бедными, и про Громыху с её придирками она забудет напрочь.

Ясенка зажмурилась и нырнула. Прохладная болотная вода поглотила все звуки, и Ясенка почувствовала спокойствие. Она несколько раз сильно взмахнула руками, застучала пятками, распугивая тритонов, жаб и мошкару, чтобы никто не подслушал, что она готовится сочинить. Придумывание историй – это очень личное занятие, и Ясенка не любила, когда кто-нибудь заставал её за этим, даже мама. Выныривая из болота, Ясенка уже знала, о чём будет её новая история.

– Мышонок, – сказала она вслух. – Мышонок Альберт. Или Альфред? – Она задумчиво пошевелила лапкой ряску. – Нет, всё-таки Альберт. Очень благородных кровей. То ли принц, то ли герцог, то ли бродячий фокусник.

Ясенка прислушалась к деревьям. Ей показалось, что они одобрительно загудели. И, приободрённая, она продолжила:

– Мышонок Альберт не ходит в школу, потому что она дурацкая. И потому что он и так всё знает! И разгадывает загадки лучше всех в своём лесу. Точнее, не в лесу, а в чистом поле. Или в не очень чистом, а там, где выращивают кукурузу или пшеничные колоски.

Ясенке показалось, что она наяву услышала тонкий мышиный писк. Да, именно так бы пискнул Альберт, почуяв аромат клюквы или приближение новой тайны.

– Судьба мышонка Альберта была тяжела и полна лишений. Однажды ему даже пришлось уйти из дома, не взяв с собой ни краюшки хлеба – одну только сырную корочку. А всё потому, что няня мышонка Альберта не позволяла ему выбежать на улицу и пуститься в погоню за коварным Долгоносым Крысом, а заставляла учиться танцевать менуэт и мыть стаканы до блеска. И, глядя в окно на Долгоносого Крыса, петляющего среди колосьев, мышонок Альберт понял: это никуда не годится. Ведь если сейчас он упустит Долгоносого Крыса, он никогда не узнает, кто съел три розовых сахарных кубика, оставленных на блюдце в шкафу…

Писк как будто стал громче и превратился в радостное похрюкивание. Ясенке в нём послышалось что-то подозрительное и знакомое, и это ей совсем не понравилось. Она огляделась повнимательнее и ещё раз как следует постучала ногами по болотной ряске. Казалось, вокруг не было ни души, что, конечно, в лесу случалось нечасто: никогда не знаешь, под какой травинкой притаился муравей, а из-под какого камня на тебя выползет ящерица. Впрочем, муравьёв Ясенка не опасалась: они всегда были так заняты перетаскиванием травинок и хвоинок для своих муравейников, что совершенно не обращали внимания на лесовичкины дела, даже на такие важные, как лепка снеговичек перед Рождеством или нанизывание на веточки разноцветных грибов пасмурным осенним днём, – что уж говорить про Ясенкины истории. А ящерице всегда можно было пригрозить оторвать хвост, если начнёт болтать почём зря. И пусть ползает как ободранка, пока не отрастёт новый.

Ясенка крикнула на всякий случай в лесную темноту и непроходимость:

– Э-ге-гей! Есть здесь кто-то?

Но никто не отозвался. И тогда Ясенка продолжила:

– Мышонок Альберт решительно взмахнул хвостом и вскочил со стульчика. Он крикнул: «Танцуйте сами свой менуэт! И мойте свои стаканы, да только смотрите не побейте». Он схватил лежащую на самом краю комода обгрызенную сырную корочку, потому что ему было совсем непонятно, покидает ли он отчий дом на пять минут или на три года, подлетел к окну под отчаянные крики гувернантки мисс Писк и спрыгнул с подоконника прямо в чистое поле… Как только мышонок Альберт оказался снаружи, он понял: слишком поздно. Ему надо было быть куда расторопнее! Ведь, пока он медлил, сражаясь с мисс Писк, на поле уже успели наследить человеческие собаки, и хромая синица, и три кота, все запахи перемешались, и теперь мышонок Альберт мог полагаться только на свою интуицию – которая, надо сказать, ещё ни разу его не подводила…

На берегу кто-то охнул – то ли от ужаса, то ли от восторга.

Ясенка сказала:

– Кто подслушивает, тому не будет никакой удачи до самого вечера. И все черничины, которые он попытается съесть на болоте, будут либо зелёные и кислые, либо переспевшие и противные.

На берегу снова охнули и затихли. Ясенка подождала́ ещё немного. Когда ей показалось, что у незваного слушателя было достаточно времени, чтобы убраться восвояси, она продолжила:

– Мышонок Альберт прикрыл глаза, прислушался к ветру и к шуму колосьев и побежал туда, куда вело его мышиное чутьё… Он бежал что есть силы, петляя от бразды к бразде, пока в его ноздри не ударил запах крысиной шерсти, похожий на серу, к которой примешивалось что-то сладковатое, сахарное… Это был он, Долгоносый Крыс! Мерзавец и злостный похититель сладостей. Но как же он был далеко! И что это между ними? Огромная лужа, в которой так легко утонуть крохотному мышонку. Опасное сверкающее на солнце лезвие косы́, забытое беспечными человеками. Бугристые собачьи следы, в которые можно провалиться да и пропа́сть навсегда.

Но ради того, чтобы вернуть розовые сахарные кубики и восстановить справедливость, мышонок Альберт был готов на всё. Разбежавшись, он сделал отчаянный прыжок и – о чудо! – приземлился прямо на хвост Долгоносому Крысу! Не медля ни мгновения, мышонок Альберт взобрался вверх по крысиной спине и вцепился острыми коготками в крысьи плечи.

«Именем закона и мышиного короля, – прокричал он, – стой! Я приказываю тебе остановиться сейчас же!»

Долгоносый Крыс издевательски расхохотался.

«Так я тебя и послушал, малыш Альбертито! Знаешь, где сейчас твой сахар? Один кубик уже давно растаял в моём рту, а два я отнесу старухе Мухоедке с Отвесных скал, чтобы она приготовила из них бурый пудинг, самый гадкий и вонючий из всех, какие только бывают на свете, – и у каждого, кто его наестся, обязательно разболится живот».

Такого мышонок Альберт уж никак не мог допустить! С пропажей сахара ещё можно было смириться, но вонючие пироги старухи Мухоедки несли опасность всем полям, лесам, болотам и дальним…

«Тысяча заржавелых мышеловок, ничего у тебя не выйдет, подлый Долгоносый Крыс!»

С этими словами мышонок Альберт…

Внезапно Ясенка остановилась. Что же, что же он сделал? Конечно, у мышонка Альберта было много сноровки и невероятно острые зубы, которыми он мог бы с лёгкостью вцепиться в крысиное плечо или даже дотянуться до уха. Однако остановит ли это Долгоносого Крыса или заставит его бежать быстрее? И где он хранит оставшиеся два кусочка сахара? Наверняка он засунул их в карман. Тогда не логичнее ли будет мышонку Альберту незаметно вытащить сахар и вернуться с ним к мисс Писк, а за Долгоносым Крысом вдогонку отправить полицейских кротов, чтобы они его из-под земли достали, перехватив на подходе к скалам? Нет, это никуда не годится, ведь это совсем не продемонстрирует мышью храбрость, доблесть и самопожертвование. Какая же это тяжёлая работа – сочинять истории… Быть может, ему лучше…

– Ну а дальше? Дальше-то что? – пискнул кто-то с берега, выдёргивая Ясенку из её мыслей. Она вздрогнула и раздражённо огляделась. Да кому тут неймётся? Не видно, что ли: у лесовички творческий процесс!

– Да, что дальше? – пискнул другой голос, пониже. – Он поколотил Долгоносого Крыса? Укусил его за ухо? Бросил в холодную и страшную темницу?

– В темницу!

– На три дня и три ночи!

– Пока во всём не признается!

– Пока не отдаст весь сахар!

– Пока не начнёт молить о прощении!

– А ну! Кто здесь прерывает творческую мысль? Сейчас же выходите! – прикрикнула Ясенка. Голоса казались ей знакомыми и смутно напоминали…

Клякву и Шушу!

Лесовички выглянули из-за огромного камня и виновато посмотрели на Ясенку. Их маленькие уши покаянно дрогнули.

– Мы не хотели мешать!

– Совершенно не собирались сбивать с мысли!

– Ты просто так хорошо рассказываешь!

– Такая невероятная история!

– Такой отважный Альберт!

– Такой мерзкий Долгоносый Крыс!

– Неужели Альберт даст ему уйти?

– Неужто Долгоносый Крыс не понесёт никакого наказания?

Ясенка довольно зажмурилась. Как бы её ни злило присутствие сторонних наблюдателей, а всё-таки было приятно, что её творчество находило такой живой отклик и будоражило умы и сердца.

– Конечно же, мышонок Альберт со всем справится, – уверенно сказала она. Кляква и Шуша радостно подпрыгнули. Шуша, хоть и была небольшого роста, подпрыгнула намного выше и потому казалась более восторженной. – Ведь он как-никак лучший детектив пшеничного поля.

Но всё-таки…

– Что вы здесь делаете? – спросила Ясенка и возмущённо упёрла кулачки в бока. – Вы бросили меня один на один с Громыхой висеть на дурацкой дубовой ветке и вспоминать дурацкие правила. А сами убежали… И даже не обернулись, как будто мы незнакомы даже. Друзья, называется.

– Ну, не совсем один на один, – пробормотала Шуша. – Там было много других лесовичек…

– Ну и что! Разве это оправдание?

– Не надо было злить Громыху, – отрезала Кляква. – Мы же договаривались. Не попадаем в неприятности, уходим с полянки раньше и не привлекая внимания, идём к Драконьему камню. А из-за тебя весь план кунице под хвост!

– Ну и шли бы без меня.

– Мы и пошли, – буркнула Кляква. – Это Шуша решила, что надо за тобой вернуться. Мне такие ломательницы планов вообще ни к чему.

Ясенка почувствовала, как проникается к Шуше всевозможным теплом и любовью, а вот при виде Кляквы у неё начинают раздражённо подрагивать уши.

– А раз ни к чему, – обиженно сказала она, – то и не узнаешь историю до конца. Я только Шуше расскажу. Потом. По большому секрету.

– Ну нет уж. Мы за тобой обе вернулись. Досказывай историю. И если она окажется хорошей, я подумаю: может, и возьмём тебя к Драконьему камню.

Это была очень хорошая история. Она ещё не родилась до конца, но Ясенка уже была в этом уверена. Только вот ей совсем не хотелось делиться с Кляквой, когда она стала важной, задиралась и говорила командным голосом. Ясенка мысленно вычеркнула Клякву из списка подруг и коллег-расследовательниц.

– Кхм-кхм, – вдруг раздалось из-за кустов, сопровождаемое шорохом. Все три лесовички вздрогнули от страшной неожиданности.

«Да сколько же их тут было, непрошеных слушателей?» – мысленно воскликнула Ясенка. В кустах продолжалось непонятное шуршание. Ясенка подобрала́ с земли прутик и на всякий случай вытянула перед собой, словно шпагу. Если это коварный злодей, она атакует его, как самый отважный детектив, и спасёт Клякву и Шушу от неминуемой гибели. Да, даже Клякву, хоть она и стала противной.

– Если вы только позволите… – продолжил незнакомый голос. – Мне кажется, вы только что обсуждали меня, прекрасные юные леди. Позвольте представиться: Альберт, принц пшеничного поля и главный мышиный детектив. По совместительству несу службу в лесовичкином лесу.

Перед лесовичками стоял белый мышонок в синей курточке и смешной жёлтой шапке, в которую было воткнуто куропаткино перо. Вид у него был потрёпанный, а на куртке хватало заплат. Меньше всего на свете он походил на принца!

– Какой-то оборванец, – шепнула Ясенка на ухо Шуше.

– Какой-то самозванец, – шепнула Шуша на ухо Ясенке.

Кляква молчала и сверлила загадочного мышонка взглядом. Ясенка покосилась на неё и недовольно поджала губы. Ей стало очень неприятно оттого, с каким подозрением Кляква смотрела на мышонка. Да, пусть Ясенке и самой было странно, что Альберт так удачно появился из ниоткуда, да ещё и в таком неподобающем виде, но у Кляквы вообще не было никакого права так сумрачно на него смотреть. Не после того, как она подслушивала её историю и чуть ли не подпрыгивала от нетерпения узнать, что будет дальше. И уж точно не после того, как она решила идти к Драконьему камню без Ясенки. Пушистая лицемерка!

– Вы ранены? Или у вас что-то раздавилось в кармашке? – наконец спросила Кляква. Альберт выпучил глаза и схватился за кармашек. Только теперь Ясенка заметила, что и вправду на синей курточке, на самой груди, у мышонка было подозрительное тёмно-красное пятно. Ясенка втянула носом воздух, но кровью не пахло.

– Трагическая случайность и небольшое недоразумение, моя наивнимательнейшая леди… Как ваше имя?

– Кляква.

– Моя наивнимательнейшая леди Кляква! Дело в том, что у вашего покорного слуги есть обыкновение по утрам пить ягодный чай. И не далее как сегодня утром я, ни о чём не подозревая, собирал в малиннике малину, как вдруг откуда ни возьмись – воро́ны!

Ясенка и Шуша ахнули. Ясенке тут же стало стыдно, что на мгновение она засомневалась в Альберте. Ясное дело, воро́ны – те ещё злобные создания. Столкнувшись с ними, немудрено́ потерять королевский вид и заполучить пару новых заплат на курточку.

Кляква ахнула тоже, но как-то неискренне. Когда Альберт уйдёт, подумала Ясенка, оттаскаю её за волосы. Будет знать, как быть такой недоверчивой. Альберт был её мышонок! Её ожившая сказка! Папа всегда говорил: хорошее слово – живое. Иногда оно даже сильнее дела. И если сказать правильное слово, оно сможет сотворить настоящие чудеса. И оно сотворило: в их лесу появился самый настоящий мышиный принц! По Ясенкиному велению и хотению. И уж поверьте, Ясенка никому не дала бы его в обиду. Уж точно не какой-то там долговязой, противной Клякве.

– Налетели, – продолжил Альберт, размахивая лапками, – обступили, начали щёлкать клювами – насилу я выбрался из этой переделки! Не иначе как они мне мстили за тот случай, когда я обвинил вороньего короля в подделке драгоценных камней, похищении серебряного самовара и нехватке блестящих стёклышек на маскарадных нарядах. Ну и случай же был!

Какой он был смелый, её мышонок, и какую невероятную жизнь, полную приключений, он вёл! И как скромно говорил об этом, слегка потупив взгляд. Наверняка он совсем не любил хвастаться.

– А это, значит, малина? – Кляква кивнула на Альбертов кармашек.

– Малина, как есть малина, моя презаботливая! Вероятно, в то время, когда я прорывался сквозь воронье окружение, через коряги и ветви, через камни и ухабы, ягоды и помялись у меня в кармашке. Какая незадача! Ну да ничего, один день можно пережить и без ягодного чая.

Ясенка ойкнула и приложила ладошку к сердцу. День без ягодного чая выглядел как самый печальный день на свете.

– Ну-ну, не стоит беспокоиться, моя наичувствительнейшая леди…

– Ясенка.

– Ясенка! Нам, принцам и детективам, порой приходится сносить и не такие лишения.

Ясенка смутилась. Альберт был таким галантным, и в нём чувствовалось благородство. Как она могла не распознать в нём принца с первого взгляда?

– Но что же я! – Альберт всплеснул лапками. – Заболтался, как есть заболтался. А ведь меня ещё ждут у большого журчащего водопада и у маленькой пожухлой ромашки. С каким удовольствием я бы дорассказал вам, как расправился с Долгоносым Крысом! Но служба, мои дорогие, служба и долг. Впрочем, не расстраивайтесь. У великоталантливейшей сказительницы Ясенки получается рассказывать эти истории ещё лучше меня. Как будто она всё видела собственными глазами!

Ясенкины щеки стали совсем красными, как июньская земляника, от такой высокой похвалы, и она неловко поковыряла землю ножкой. Альберт же взмахнул жёлтой шапкой и скрылся в траве.

– Он такой занятой и стремительный! – восхищённо сказала Шуша.

– И ещё очень отважный и ответственный, – добавила Ясенка.

– Странная малина, – сказала Кляква. – Другого цвета, да и пахнет совсем не так.

– Да что ты к ней прицепилась, – недовольно отозвалась Ясенка. – Каждому мышонку, если ему вздумается, дозволяется носить в кармашке раздавленные ягоды, разве нет?

– Конечно, – сказала Кляква. – Конечно. Так чем там закончилась твоя история?

– Ничем, – отрезала Ясенка. – Мышонок Альберт всех победил, а я пошла домой.

– Так нечестно! – возмутилась Кляква. – Ты что же, уже не хочешь посмотреть на Драконий камень?

– Если мне будет нужно, я и без тебя его найду.

Кляква фыркнула.

– Без меня ты в жизни не отличишь его от Ящерицыного булыжника. А если вдруг и отличишь, всё равно не узнаешь, какое слово сказать, чтобы вызвать дух тысячелетнего лесного царапучего кота. Рассказывай историю, говорю.

– Хочешь историю? – рассердилась Ясенка. Весь этот долгий день вдруг смешался в её голове и тяжело навалился на плечи. Противная Громыха, противная рыжеухая лесовичка, противная Кляква – противнее всех. – Вот тебе история. Как-то раз из лесовичкиного леса исчезли все противные существа. Громыха исчезла первая. Вышла из дома – и как сквозь землю провалилась.

Она хотела добавить: «Потом исчезла рыжеухая лесовичка, а потом ещё и Кляква», но не смогла подобрать достаточно хлёсткое слово. Такое, чтобы оно означало: «Ты, дурацкая Кляква, понравилась мне больше остальных лесовичек, даже больше Шуши, потому что у тебя был цепкий взгляд и тяга к приключениям, а теперь ты мне противнее всех остальных».

Внезапно Ясенка почувствовала себя очень усталой. Она вспомнила, что в её туесочке до сих пор лежит морковный торт, но мысль о его сладости не порадовала Ясенку, а почему-то сделала ещё грустнее. Она махнула лапкой и молча пошла домой, не обращая внимания на то, что кричали ей в спину Кляква и Шуша.

С тех пор утекло много воды. А именно прошло три дождя, лес дважды окутывал густой туман – такой, что хоть макай в него печенье, как в сметану, а Ясенка и Кляква успели не менее пяти раз окатить одна другую водой из ледяного ручья и поколошматить друг друга кулачками. Подружиться заново они так и не смогли: Ясенка не простила и не забыла Кляквино предательство и подозрительный взгляд. Но всё равно повсюду они ходили втроём: Ясенка, Шуша и Кляква. Шуша и Ясенка насвистывали песни, хихикали и бегали вприпрыжку, как самые настоящие подружки. А Кляква, хмурая, ходила за ними по пятам – такая смурна́я, как будто решила стать новой Громыхой.

Ясенка почти не рассказывала новых историй. Уж точно не когда их могла услышать Кляква. Иногда шептала их Шуше по большому секрету. И всё косилась: смотрит ли в их сторону Кляква? Кляква не смотрела. Ясенкины истории были теперь про выросшие на дереве конфеты, про птицу с оранжевым крылом и зелёным клювом, про остров, на котором все прыгают на одной ноге. Она больше не говорила: «Однажды Громыха исчезла». И думала, что об этом все забыли. Да и нечего было вспоминать. Просто неосторожное слово, сказанное в сердца́х.

Могла ли она подумать, что всё закончится тем, что Громыха и впрямь исчезнет, а лесовички объявят Ясенке бойкот? И теперь она, растерянная и несчастная, бежала неизвестно куда и совершенно не знала, что ей дальше делать.

Ясенка притормозила только тогда, когда поняла, что бежит уже так долго, что в её груди совсем не осталось воздуха. Крики лесовичек больше не были слышны. Значит, она смогла от них оторваться. Ясенка огляделась по сторонам. Кажется, вокруг никого не было. Дождь ещё накрапывал, а значит, все звери должны были сидеть по домам. И единственные, кто могли её увидеть, – это какая-нибудь залётная птица или заползлый червяк. И лесовички. Немного подумав, Ясенка прополоскалась в луже, извалялась в грязи и посы́пала голову древесной трухой, чтобы стать совсем незаметной. Чтобы, увидь её кто из знакомых, подумал бы, что это потерявшаяся болотная клуша из соседних земель. И, как бы сильно её это ни опечалило, Ясенка сняла свою примечательную рябиновую заколку и положила под неприметный папоротниковый лист.

Завершив все приготовления, Ясенка подошла к Громыхиному дому. Там пахло тревогой и неспокойствием. «Я раскрою это дело, – пообещала себе Ясенка. – И найду Громыху. И они все ещё пожалеют, что так легко от меня отвернулись, совершенно забыв, какая я весёлая и чудесная, какие увлекательные истории могу рассказать и какие умопомрачительные сладости приношу в школу в туесо́чке».

Ясенка обошла Громыхин дом. Затем обежала. Затем обползла. Вмятина над дверью была на месте, а вот запах мокрой шерсти почти выветрился, Ясенка едва его вспоминала. Всё-таки нужно быть внимательной и не пропустить ни одной мелочи. Даже опытные преступники частенько попадались на какой-нибудь глупости: оторвавшейся синей пуговице, хлебных крошках, рассыпанных, чтобы не забыть дорогу домой, отпечатке хвоста, дёрнувшегося в самый неподходящий момент. Помимо петляющих лесовичкиных следов, у Громыхиного дома Ясенка обнаружила несколько веточек, лежащих крест-накрест, надкусанную шапочку подосиновика, связку подсохших дубовых листьев, растоптанные паслёновые ягоды и грязную тряпочку. Ясенка задумчиво повертела её в руках, а затем положила на порожек. Эта тряпочка была неспроста.

– Эй, – окликнул её кто-то. Ясенка с неудовольствием узнала Кляквин голос. Она притворилась, что не понимает по-лесовичкиному, но Кляква на это не купилась. – Я знаю, что ты не болотная клуша, я же не совсем дура, – сказала она.

Ясенка была готова с этим поспорить, но снова промолчала. Она сверлила взглядом тряпочку и надеялась, что Клякве надоест смотреть на её спину и она уйдёт восвояси.

– Там шерстинка, – сказала Кляква. – На тряпочке, на которую ты смотришь.

Ясенка подцепила рыжеватую шерстинку и покрутила её между пальцев. Ей совсем не понравилось, что такую важную ули́ку нашла не она, а Кляква. Но, конечно же, она не собиралась игнорировать зацепки из-за личной неприязни. Шерстинка была слишком жёсткой для лесовички. Может, медведь или заяц?

– Они все с ума сбрендили, – снова подала́ голос Кляква и пнула камешек. Камешек печально булькнулся в лужу.

– А ты чего здесь? – буркнула Ясенка. – У вас бойкот. Точнее, у меня. Точнее, это вы со мной не разговариваете. А ты больше всех. Вот и иди отсюда.

– Какое противное слово, – сказала Кляква, – «бойкот». Как будто коты дерутся. Я не люблю котов. Даже лесных. Был там один, рыжий и с рваным ухом. Выдрал мне клок волос, когда я ходила за сливами. Мне потом всё лето пришлось носить шапочку, а то засмеяли бы!

– Отвали, – сказала Ясенка. – Ты не хотела брать меня к Драконьему камню и ушла не обернувшись, когда я, бедная, висела на ветке. И стукнула меня по спине четыре раза, а дёрнула за ухо – десять и ходила по пятам с кислым видом, хотя мне и самой совсем не хотелось с тобой говорить.

– Я хочу разгадать, куда пропала Громыха, – ответила Кляква. – А ты шумная, носишься сломя голову и веришь всяким мышиным проходимцам.

– Альберт не проходимец.

– И ещё ты никогда не слушаешь, что тебе говорят.

– Тебя, что ли, слушать?

– Да хоть бы и меня, – Кляква сердито топнула ножкой. – Ну какая вредная! Ещё и перепачкалась вся в грязи. Натопчешь ведь на месте исчезновения.

– Преступления, – недовольно поправила Ясенка. Но Кляква была права. Ноги и впрямь придётся вытереть, прежде чем заходить в дом. Возможно, стоит позволить Клякве искать Громыху вместе с ней. Она высокая и глазастая, и, возможно, с ней будет не так одиноко и страшно бродить по лесу, когда все думают, что ты преступница, и объявили тебе бойкот. То есть, конечно, искать Громыху, неутомимо идти по следу и ловко разгадывать загадки будет Ясенка, а Кляква так, наверняка будет просто путаться под ногами, но всё же…

– Можешь остаться, так и быть, – буркнула Ясенка. – Но, чур, я здесь главная.

Ясенка уже приготовилась спорить, но Кляква просто пожала плечами и кивнула.

Шторы на окнах Громыхиного дома всегда были задёрнуты. Шторы были грязно-серыми и никогда не менялись: наверное, Громыха повесила их сто тысяч лет назад и с тех пор ни разу не стирала. Её дом казался нелюдимым и заброшенным, и в нём никогда не горел свет – даже когда Громыха возвращалась из школы и садилась пить свой вечерний чай. А может, она и не пила никогда никакой чай. Может, вместо чая в ореховой скорлупке она заваривала хвостики ящериц или лягуша́чью икру.

– Зайдём в дом, – сказала Ясенка. Она храбрилась, но на самом деле ей было не по себе при мысли, что придётся переступить порог Громыхиного дома.

– Наверняка у неё всё в паутине и где-нибудь ползает сторожевая змея, – буркнула Кляква, словно прочитав её мысли.

– Монька как-то заглянула к Громыхе через трещину в ставне, и знаешь, что она увидела?

– Что?

– Длинные-длинные полки вдоль стен по всему дому. А на полках сто банок! Нет, двести! Или целая тысяча. А в этих банках змеиные шкурки и мышиные хвостики. И кажется, даже огромная жаба. Такую тронешь – и на всю жизнь покроешься бородавками.

– Ага, – хмыкнула Кляква. – А на кухне у неё наверняка ползают муравьи и тараканы. И на столе стоит огромный заплесневелый торт. Она его так и ест, с плесенью, – иначе почему она такая смурна́я и зелёная?

– Не хочешь – не верь.

– Трусиха.

– Дура.

Ясенка раздражённо клацнула зубами и открыла дверь.

Изнутри домик Громыхи показался Ясенке совсем крохотным – должно быть, потому, что и впрямь оказался заставлен коробками, а на полу кучей валялись вещи. Ясенка подпрыгнула от предвкушения. Вот оно! След, оставленный преступниками! Они определённо что-то искали.

Какое-то незнакомое щекочущее чувство охватило её, поднялось от самых пяток к макушке. Ясенка предвкушала. Каждой своей шерстинкой она ощущала тайну, которая совсем скоро будет разгадана. Ясенкины глаза забегали по комнате, отмечая важные детали.

Громыхина кровать была аккуратно заправлена, как будто Громыха в ней не спала вовсе или встала спозаранку и успела расстелить покрывало без спешки. На столе стояли наполовину догоревшая свечка, чернильница и лежал раскрытый классный журнал. Ясенка представила, как Громыха сидела поздним вечером и выставляла оценки. Вот клякса прямо на середине страницы. Совсем непохоже на Громыху. Лесовичек бы она оттаскала за уши за грязнописание.

А вот и наполовину доеденная овсяная печенька, прямо под столом. Крошки от неё были рассыпаны также на столе и под стулом. Что заставило Громыху её бросить? Ясенка подошла и понюхала печенье. Пахло аппетитно и сладко. Нет, такое печенье ты не будешь растягивать надолго, съешь в один присест. Значит, что-то отвлекло Громыху. Заставило её бросить печенье! Ясенка представила, как в комнату врываются похитители и Громыха в ужасе рассыпает крошки и оставляет огромную ползучую кляксу прямо напротив Ясенкиного имени.

Она продолжила осматриваться. На стене висело несколько рисунков: Громыха стоит на пеньке посреди полянки и хмурится, Громыха есть пирог и хмурится, Громыха грозит пальцем ежу и хмурится, Громыха… А это ещё что такое? Светлое пятно на тёмной стене.

– Похоже, здесь был ещё один рисунок, – сказала Кляква, непонятно как ухитрившаяся бесшумно подкрасться к Ясенке. – Случайность ли это, что теперь его нет?

– Никогда не слышала, чтобы Громыха умела рисовать…

– Может, это и не она рисовала, – задумчиво протянула Кляква. Ясенка потёрла пальцем светлое пятно, обнюхала его и даже прислонилась к нему ухом, словно могла получить ответ от стены, но стена промолчала.

– А ну-ка, любезнейшие! – вдруг послышался за их спиной знакомый бодрый голос. – Не успело что-то случиться, а вы уже тут как тут. А ну не топтать место преступления!

Синяя курточка в заплатах. Смешная жёлтая шапочка.

– Мышонок Альберт! – ахнула Ясенка.

– Что-то ты припозднился, – буркнула Кляква. – Даже самая ленивая косуля уже успела пройтись вокруг Громыхиного дома, а знаменитого детектива всё нет и нет.

Ясенка шикнула на Клякву, но Альберт ничуть не казался задетым.

– Моя дорогая леди Кляква, – он галантно приподнял шапочку и полушутя поклонился. – Не могу описать словами, с каким преогромным удовольствием я бы отправился на место исчезновения Громыхи в следующую же секунду после того, как она, с вашего позволения, исчезла. Но не думаете же вы, что на моём расследовательском попечении один только ваш лес! Я, мои прелюбезнейшие, курирую ещё и овсяные, и гречишные поля, и близлежащие деревни, и даже несколько полок в магазине: колбасную и молочную. К слову, о молочном: не далее как вчера на ферме произошло прелюбопытнейшее происшествие… Дело в том, что корова Агафья…

– И вовсе нам не интересно! – прервала его Кляква.

– Эй! – возмущённо пискнула Ясенка. – Мне вот очень интересно.

– Забыла, чем мы тут занимаемся? – Кляква пихнула её в бок острым ло́ктем. – Нам надо скорее найти Громыху и вернуть тебе доброе имя. А не слушать этого хвастунишку!

– И вовсе он не хвастунишка! Ты достала к нему придираться!

Но, как бы печально ей ни было это признавать, в чём-то Кляква была права. Они не могли тратить время на истории. Им надо искать Громыху.

– Прости, Альберт, – виновато сказала Ясенка, – я правда очень хочу послушать про Агафью, но дело в том, что наше положение совершенно катастрофическое. Все лесовички считают, что Громыха пропала по моей вине, и грозятся изгнать меня из леса.

– Возмутительно! – ахнул Альберт. – Моя наиталантливейшая леди Ясенка, разве вы могли совершить что-то настолько ужасное?

– Конечно же нет!

– Возмутительно! Немыслимо! Терри́бль! Жить вне леса такой маленькой лесовичке…

– Поэтому-то мы и хотим поскорее раскрыть это преступление и вернуть Громыху! И тогда все лесовички снова захотят со мной дружить и всё будет хорошо.

– Как? Вы? Раскрыть преступление? – Альберт недоумённо замотал хвостом и округлил глаза. – Но, мои наидражайшие, это совершенно невозможно!

– Это ещё почему? – недовольно поинтересовалась Кляква.

– Разве у вас есть детективное образование? Полевой опыт? Медали «За блистательно пойманного воришку» и «За невероятную смекалку»?

Ясенка и Кляква помотали головами: Ясенка – смущённо, Кляква – с раздражением.

– Так как же мы поступим, мои драгоценные? – Альберт задумчиво покрутил хвостом. – Э́врика! Есть идея!

И он закружил по комнате, изредка останавливаясь и довольно потирая лапки, приговаривая: «Точно-точно», «Вот он, попался!», «Ну и наследил же», «Ай, какая удача!» Ясенка и Кляква с недоумением следили за ним.

– Считайте, что это дело уже раскрыто, мои предприимчивые! К нашему счастью, преступник был неопытен и оставил улики на самых видных местах. Видите этот крем от морковного пирожного на столе, и крошки от овсяного печенья, и следы от неподстриженных коготков по всему полу?

Ясенка и Кляква кивнули.

– Всё очевидно! Заяц при содействии зайчихи похитил Громыху, чтобы получить выкуп в двести морковных пирожных. Следы на полу абсолютно идентичны когтям, которые вы обычно можете найти на заячьих лапах. Вероятно, зайцы долго ходили кругами и спорили, – обратите внимание на узор из крошек от печенья. Печенье свидетельствует о страшном испуге Громыхи и о возможных угрозах. То же самое и клякса. Крем из пирожного – это заявление преступников об их требованиях. Прекрасно, прекрасно, всё сложилось воедино! Всем известно, как зайцы обожают морковные пирожные.

– Что за ерунда? – фыркнула Кляква. – Зачем зайцу понадобилось бы похищать Громыху?

– Как, мои неосведомлённые, разве вы не слышали об ужаснейших ссорах и конфликтах, которые возникали между зайцем и Громыхой то и дело? Чего стоит только тот раз, когда Громыха окатила его желудёвым кофе. А недавно синица-осведомительница принесла мне на хвосте, что заяц, пробегая мимо Громыхи, бросил в неё шишкой, а Громыха пообещала оторвать зайцу всё тот же, если позволите, хвост.

– Не может быть! – отозвались Ясенка и Кляква: Ясенка – потрясённо, Кляква – с недоверием.

– А теперь поспешите, мои дорогие, поспешите. Всё в ваших руках! Бегите в заячье логово, застаньте преступников врасплох, предоставьте неопровержимые доказательства, вы́зволите Громыху и верните же себе доброе имя и место в лесу. А мне, мои драгоценные, не надо никакой славы и признания. Так что можете даже и не говорить никому, что я вам помогал.

И с этими словами Альберт помахал шапочкой и скрылся в щели в стене. Ясенка проводила его восторженным и благодарным взглядом. Какой же он был хороший, её мышонок! Бескорыстный… и абсолютно гениальный.

Не раздумывая ни секунды, она выбежала из дома. На мгновение ей показалось, что запах мокрой шерсти, который она чувствовала на пороге дома Громыхи этим ужасным утром, стал сильнее.

Ясенка мчалась к заячьему жилищу. Как же она сама не догадалась! Заяц! Недаром в последнее время он ходил какой-то притихший. Ясенка подумала было, что тот заболел, объевшись неспелых желудей, но это было так недальновидно с её стороны! Кто-кто, а она точно должна была предположить, что что-то здесь нечисто. Конечно, заяц просто затаился, чтобы не привлекать лишнего внимания. Чтобы, когда он похитит Громыху и потребует за неё выкуп в две сотни морковных пирожных, никому бы и в голову не пришло, чьих это лап дело. Хорошо, что у них был мышонок Альберт, гениальный детектив, которому одного лишь взгляда на место преступления хватало, чтобы провести блестящее расследование и прийти к абсолютно точным выводам.

Ясенкины лапки проваливались в грязь, и она то и дело поскальзывалась на промокшем под дождём мху – но нельзя было медлить ни секунды.

– Стой! – услышала она за спиной голос запыхавшейся Кляквы. – Стой, ты куда?!

– Тихо! – шикнула Ясенка, отплёвываясь от дождевых капель. Кому вообще придёт в голову вести разговоры под дождём? – Ты что, не слышала, что говорил Альберт? Нам нужно найти зайца и вывести его на чистую воду, пока не стало слишком поздно.

Холодная капля упала ей прямо на нос, и Ясенка чихнула. Чистой воды, признаться, было слишком много для одного вечера. Кляква наконец догнала́ Ясенку и схватила её за лапку, вынуждая остановиться. Ясенка недовольно посмотрела на Клякву. Ну? Что ещё скажешь, лохматушка?

– Ночь на дворе. В норе все давно уже спят. Представляешь, что скажет зайчиха, если мы разбудим зайчат? Да бойкот тебе мёдом покажется!

– Вот именно! Они спят и совсем не ожидают непрошеных гостей. А тут мы раз – и появляемся на его пороге посреди ночи! И тогда ему никуда от нас не деться.

– Да с чего ты взяла, что это заяц? Он же трусливый и боится даже упавшей шишки. А от Громыхи у него вообще началось заикание.

– Альберт сказал, что…

– «Авбевт фказал, фто», – пробубнила Кляква. – Откуда ему вообще знать? Появился непонятно откуда – и сразу умничать.

– Будешь дразниться – столкну тебя в лужу, – пообещала Ясенка. – Альберт очень умный! Гениальный. Ему лучше знать. Тем более ты же слышала: заяц с Громыхой поссорились накануне из-за шишки и хвоста.

– Я ничего не слышала, – буркнула Кляква. – И ничего своими глазами не видела. Да и ты тоже. Мы это знаем со слов Альберта. А сказать я и сама много чего могу. К тому же вспомни шерстинку, которую мы нашли на тряпочке. Не очень-то она похожа на заячью шерсть… А рисунок? Надо искать рисунок!

– Пока ты сомневаешься, – отрезала Ясенка, – Громыха наверняка сидит у них в подвале, заваленная гнилыми морковками. То-то она обрадуется, узнав, что ты не спешила её спасать.

Кляква поджала губы.

– Делай что хочешь, – сказала она. – Вот увидишь, что я права и твой Альберт – шарлатан и пустышка.

Но зачем-то всё равно увязалась за Ясенкой. Наверное, чтобы потом сказать: «Я же говорила».

Заяц с семьёй поселились в зарослях круши́ны. Когда Ясенка и Кляква приблизились к кустам, Ясенка сделала знак замедлиться. Их лапки слишком громко чавкали по намокшей под дождём земле, да и сами лесовички запыхались от бега, а заячий сон такой чуткий, так легко его нарушить одним неосторожным чваканьем или вздохом.

– Затаимся на одну секунду или две, – шепнула Ясенка.

– Что ты хочешь сделать? – с волнением в голосе спросила Кляква.

– Увидишь. А теперь помолчи немного.

Ясенка сосчитала мысленно: раз, два, три. Подождала́, пока выровняется дыхание. Прислушалась: вот теперь ни единого лишнего шума, иногда только стрекочет сверчок. Но все в лесу к этому привычные и засыпают под его стрекотание быстрее, чем от любой колыбельной. Ещё одно мгновение… Ясенка сделала страшные глаза, пытаясь показать Клякве, чтобы та была начеку, но Кляква уже отвлеклась на травинку, которую где-то сорвала́ и теперь нервно покусывала, а на Ясенку вовсе не смотрела. Так даже лучше. По крайней мере, не будет мешаться.

– Нашла! Нашла Громыху! Вот он, коварный похититель! – завопила Ясенка во всё горло. Она увидела, как Кляква ахнула и замотала головой, но Ясенке уже было не до этого. Отчаянным прыжком она подскочила туда, откуда пахло тёплой заячьей шкуркой, и приземлилась на чей-то пушистый бок, вцепилась в него коготками. Из-под Ясенкиных лап раздался испуганный визг. Резко вырванный из сна, заяц засучил лапами и понёсся вперёд, прочь от кустов. Ясенке пришлось ухватиться за его уши ещё крепче, а не то она бы свалилась прямо в грязь. Она закричала ещё громче:

– Ловите! Держите! Именем дедукции и смекалки, заяц, я приказываю тебе сдаваться и выпустить Громыху! Кляква, лови его!

Кляква, уж на что была лохматушкой и любительницей закатывать глаза, всё-таки оказалась полезной (а может быть, даже незаменимой) детективной помощницей. Потому что в ту самую секунду, когда Ясенка подумала, что вместе с зайцем они унесутся к дальним болотам, Кляква сложилась в плотный мохнатый шарик и покатилась прямо зайцу под лапы. Заяц, не ожидавший такого препятствия, споткнулся и повалился на землю. Кляква схватила его за лапы и плюхнулась сверху. Ясенка ликующе присвистнула: теперь-то ему никуда не уйти! Заяц задрожал и заворочался.

Из крушины послышалось сердитое ворчание, затем жалобный детский писк и хныканье, а ещё через мгновение в кустах загорелся тусклый свет.

– Что здесь происходит? – разре́зал тишину грозный голос. Ясенка поёжилась. Не хватало им только лишних свидетелей или соучастников. К тому же таких сердитых.

– Д-дорогая, – жалобно пискнул заяц.

– Это зайчиха, – шепнула Кляква. – Сейчас нам не поздоровится.

– Я знаю, что это ты, – шепнула Ясенка на ухо зайцу. – Лучше признавайся по-хорошему.

– Ч-ч-что я сделал? Н-н-ни малейшего п-понятия, о чём вы г-говорите.

– На твоём месте, – Ясенка дёрнула зайца за ухо, – я бы не отпиралась. Ты был пойман с поличным. Точнее, оставил неопровержимые улики. Точнее, у нас есть свидетель.

– Я н-н-ничего не о-оставлял. Я с-с-спал! Н-н-никого н-не трогал!

– Ты похитил Громыху! Из-за жалких морковных пирожных! Мы всё знаем. Наша дедукция вас раскусила. Где она, признавайся?

– П-помилуйте, к-к-какие пирожные. Я н-на диете уже второй г-год! У м-м-меня, с вашего п-позволения, слабый ж-желудок.

– Ты мне зубы не заговаривай! Где Громыха?

– О-откуда мне з-знать. Как она меня в прошлый раз окатила горячим кофе из кофейника, так я больше к ней и не подхожу. Д-дорогая, ну где же ты?

Вдруг Ясенка почувствовала, как чья-то сильная, неумолимая лапа хватает её за загривок и поднимает над землёй. Над головой раздало́сь сердитое сопение, почти рычание.

Мама зайчиха была поистине великанского роста: с две с половиной лесовички. Это не считая ушей! Ясенка всегда робела, когда оказывалась с ней рядом. А теперь и подавно почувствовала, как холодок пробегает по её спине. «Ты отважная сыщица, – пришлось ей напомнить самой себе, – ты не боишься даже привидения в обожжённом грозой дубе. Даже человеческих ревущих и лязгающих монстров. Даже лохматого чудовища под кроватью. Что тебе какая-то зайчиха?»

В другой зайчихиной лапе болталась Кляква. Она совершенно не выглядела довольной жизнью. Заяц отскочил от них на несколько шагов и отряхивался, поглядывая на Ясенку и Клякву с опаской.

– Я совершенно ничего не понимаю, дорогая, – промямлил он. – Разбудили, схватили, потащили в лесную чащу… Это что же такое делается?

– Это форменное безобразие! – воскликнула зайчиха и больно встряхнула Ясенку и Клякву. У Ясенки даже закружилась голова. – Беспредел! В собственном доме не дадут покоя. Я сейчас же отправлю синицу вашим мамам! Это что такое, я спрашиваю? Такие теперь развлечения у лесовичкиной молодёжи? Вламываться в чужой кустарник и куроле́сить? И запрыгивать на спину? И будить зайчат? – Услышав зайчиху, из кустарника выглянули семеро крохотных зайчат и тревожно заводили носами. – Кто их теперь уложит спать, я вас спрашиваю? Вы знаете, что мне пришлось спеть им тридцать четыре колыбельные про лягушонка-пучеглазика и одуванчиковый пирог? Вы споёте столько колыбельных? Споёте? Я к вам обращаюсь!

– Мы больше так не будем… – пробурчала Кляква. – Это всё ужасное недоразумение.

– Никакого недоразумения здесь нет! – возмущённо воскликнула Ясенка. – Ваш муж обвиняется в страшном преступлении и должен быть задержан до выяснения обстоятельств.

– Дорогая… – ахнул заяц.

– Ну надо же! – охнула зайчиха и от неожиданности всплеснула лапами – так, что на мгновение выпустила Ясенку и Клякву из своей цепкой хватки, чем те тут же и воспользовались и откатились немного подальше. – Какая наглость! Бросаться безосновательными обвинениями! Ещё и при детях! А ну, малышня, бегом в кустарник. И прикройте уши.

Зайчата засеменили в крушину, а зайчиха строго уставилась на Ясенку и Клякву.

– Ну? – сказала она. – И чего вы выдумали? Какое ещё страшное преступление?

– Похищение Громыхи!

– Н-не может быть, д-дорогая…

– Это ещё что за чепуха? – мама зайчиха прищурилась. – Я видела её буквально недавно. Она шла к дальней полянке с крайне задумчивым видом.

– Вот именно! – подхватила Ясенка. – Наверняка Громыха, как обычно, возвращалась домой со школьной полянки.

– Я же говорю, видела её не на школьной полянке, а на дальней, прямо у Драконьего камня.

– Мы проверим, – недовольно сказала Ясенка. Ей совершенно не нужна была путаница в её складной версии. – Так вот. Вернувшись домой с какой бы то ни было полянки… – Ясенка постаралась сделать свой голос отстранённым и беспристрастным, как у самого настоящего детектива. Она знала, что такое пугает преступников сильнее всего. – …Громыха сидела в своей комнате и заполняла школьный журнал. Не спорьте, у нас есть неопровержимые доказательства.

– Допустим, – сказала зайчиха. – Нам-то какое дело.

– Д-дорогая…

– Смеркалось. Стрелки на часах показывали полночь. Или, может быть, немного пораньше.

– Так полночь или пораньше? – ехидно спросила зайчиха.

– Немного пораньше, – сказала Ясенка, слегка уязвлённая, что сама не подумала про важность такой детали, – без тринадцати минут. Громыха неторопливо заполняла журнал и ела овсяное печенье (она не запивала его молоком, что само по себе было странно, но в остальном вечер был самый непримечательный). Однако Громыха не успела дойти даже до буквы Н – это значит, что Нуна, Нюня и Нена в этот вечер остались без отметок, – как в дверь постучали! Это был ужасный стук, но его почти никто не услышал, потому что бушевала гроза, – Ясенка повысила голос и округлила глаза для более устрашающего эффекта.

– Д-дорогая… – ошеломлённо пролепетал заяц.

– И с чего вы взяли, что… – начала было зайчиха, но Ясенка её перебила, внезапно поймав вдохновение и расследовательскую волну:

– Мы знаем, что стук был ужасным, потому что на двери остались вмятины от лап. Не слишком высоко, так что это ни в коем случае не могли быть медведь или рысь, но и не слишком низко: непохоже на дело лап лесовички или ежа. Да и силёнок у них не хватило бы, чтобы оставить такие следы. Нам, конечно же, придётся сверить отпечатки лап, но это чуть позже.

– Да, но при чём здесь…

– Громыха не ждала никаких гостей. Она заполняла школьный журнал и ела печенье. Стук в дверь ужасно её напугал. На страницах журнала остались кляксы, а Громыха очень щепетильно относилась к чистописанию – выходит, отчего-то у неё дёрнулась рука. Громыха пошла открыть дверь. От письменного стола до двери тянется цепочка крошек от печенья. У самой двери крошек становится больше – думаю, Громыха долго стояла у двери, пытаясь понять, стоит ли открывать дверь.

Ясенка удостоверилась, что никто не собирается её перебивать, и продолжила с торжествующим видом:

– Мы знаем, что вчера у зайца и Громыхи произошёл конфликт на почве шишек и хвостов. А также у зайца к Громыхе есть давние претензии и недовольства.

– Н-н-небеспричинные, – вдруг подтвердил заяц. Зайчиха сердито на него посмотрела и шепнула что-то неразборчивое на заячьем языке. Кляква и Ясенка многозначительно переглянулись.

– Но в самом деле, дорогая, – от возмущения заяц осмелел и даже перестал заикаться, – ей вовсе не следовало грозиться оторвать мне хвост, если я продолжу петлять вокруг её дома. Или выгонять меня с ярмарки морковных леденцов – ну и что, что у меня был насморк. Или…

– Да замолчишь ты или нет, дурень!

Заяц обиженно смолк, и тогда Ясенка продолжила с важным видом:

– Итак, очевидно, мотив у зайца был. Так что же произошло дальше? После того как заяц вломился в домик Громыхи? Мы знаем, что они долго ходили вокруг да около – вокруг стола и около Громыхиного стула. Там остались следы от когтей и крошки от печенья. А затем заяц сказал что-то, отчего Громыха страшно перепугалась и даже выронила печенье: оно было найдено недоеденным под столом. А также были найдены кляксы и перевёрнутая чернильница под стулом.

– Всё это очень интересно, – зевнула зайчиха. – Однако мы будем признательны, если вы завершите рассказ побыстрее, а потом я оттаскаю вас за уши. К тому же мне ещё надо укладывать зайчат.

– Мы подозреваем, что заяц схватил Громыху, воспользовавшись тем, что её лапы были заняты печеньем и чернилами, и утащил её в страшную и тёмную ночь. Должно быть, Громыха пыталась позвать на помощь, но из-за бушующей грозы её никто не услышал. А может, она онемела от страха. Будешь отпираться? – спросила Ясенка зайца, делая грозный шаг по направлению к нему.

Уши зайца дрогнули, а сам он отпрыгнул.

– Н-ничего н-не пойму… К-куда утащил? К-кто уронил п-печенье? Где Г-Громыха?

– Это ты нам расскажи!

– Ничего он вам не расскажет, – вмешалась зайчиха. – Вот погодите, я поговорю завтра с вашими родителями. Пусть узна́ют, как молодые лесовички вламываются в чужие дома среди ночи и обвиняют кого ни попадя в чём им только вздумается.

– У нас есть доказательства!

– Грош цена вашим доказательствам. Кто угодно мог быть там на месте зайца, напугать Громыху, натоптать грязными лапами и раскрошить печенье. Всё, я больше ни слова не хочу слышать, если у вас нет отпечатков лап или анализа шерсти.

– Кстати об этом. Позволите взять шерстинку? – Ясенка потянулась к зайцу, но зайчиха больно шлёпнула её по руке.

– Никаких шерстинок мы давать не будем.

– А алиби у вас есть?

– Заяц вчера весь вечер играл с зайчатами, выбивал пыль из половичков, солил на зиму морковные очистки и выреза́л игрушки из кочерыжек.

– Кто-нибудь сможет это подтвердить?

– Ну разумеется! Я и все наши зайчата.

– Они могут быть в сговоре, – шепнула Ясенка Клякве. Кляква понимающе кивнула. – Нам нужно осмотреть ваш кустарник, – заявила Ясенка.

– Ещё чего! – фыркнула зайчиха. – Мы честные зайцы, и скрывать нам нечего, но никакие пронырливые лесовички по нашим кустарникам шастать не будут. Это личное пространство. К тому же ночь на дворе, а мне вставать завтра с самой первой трелью зарянки. Ну-ка кыш отсюда, пока я добрая. А не то доберусь я всё-таки до ваших ушей!

И зайчиха грозно нависла над лесовичками. Ясенка снова почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ну уж нет, ей надо совершить над собой усилие и сделаться невероятно смелой и убедительной: не могут же они уйти отсюда ни с чем. Не сейчас, когда вина зайца стала совершенно очевидна. Неспроста его так выгораживает зайчиха! К тому же они должны вызволить Громыху. Конечно, Ясенке она совершенно не нравится, но это не значит, что Громыха должна сидеть в тёмном сыром дупле или в холодной берлоге, как пленница.

– Вы абсолютно правы, уважаемая зайчиха, – вдруг сказала Кляква. – Мы ошиблись. Теперь я это вижу со всей ясностью. – Ясенка ахнула и в ужасе посмотрела на Клякву. «Ты что творишь», – прошипела она. Но Кляква отмахнулась и продолжила: – Может быть, мы могли бы загладить свою вину и хотя бы уложить малышей? Я знаю песню про лягушонка-пучеглазика. И мне мама ещё пела про человеческого кота, который заблудился в лесу и превратился в рысь. Представляю, как вы от нас устали и утомились от этого дурацкого разговора!

«Как ты могла, – хотела закричать Ясенка. – Ты, дурацкая лохматушка и предательница!» Но Кляква сделала страшные заговорщицкие глаза, и вдруг… вдруг Ясенку осенило. Ай да Кляква! Есть же от неё толк, когда она перестаёт быть вредной! Ясенка тут же приняла покаянный вид и закивала.

– В самом деле, я тоже умею петь колыбельные и баюкать. И просто обожаю маленьких зайчат!

Зайчиха окинула их подозрительным взглядом. Должно быть, она хотела возразить, но вдруг зевнула широко и громко и тут же, смутившись, замотала головой. Неподалёку заяц притих и, кажется, дремал с открытыми глазами.

– Три правила, – сказала зайчиха, – не свистеть, страшных историй не рассказывать, колыбельные петь в до мажоре: это способствует скорейшему засыпанию. Но завтра я всё равно поговорю с вашими мамами. И напишу записку в школу.

– Пиши-пиши, – буркнула Ясенка себе под нос, – читать-то их теперь некому.

– Чего?

– Я говорю, мне очень стыдно, что про меня напишут записку.

– То-то же. Надо было думать головой.

Зайчиха снова зевнула. Она подошла к зайцу, схватила его за уши, отчего тот тут же проснулся и поскакал к крушине, и указала носом на проём между двух толстых веток.

– Ну заходите, – сказала она. – Не стойте, как два пенька безмозглых.

Смысл Кляквиной задумки заключался в том, что лесовички смогут пробраться в заячье жилище и не вызвать никаких подозрений. Пусть им придётся потратить немного сил, чтобы уложить спать зайчат. Зато, когда всё заячье семейство погрузится в сон, у них будет целая пропасть времени всё осмотреть и найти такие улики и доказательства, против которых даже въедливая зайчиха не найдёт что возразить.

В кустах крушины притаилось три комнаты. Пробравшись в заросли, Ясенка и Кляква тут же попали в кухню – по крайней мере, так Ясенка решила, увидев разбросанные по полу обглоданные кочерыжки и пожухлые листочки. Ну и беспорядок! Ясенка понадеялась, что в этом доме хотя бы не принято есть с пола. Но надежды было мало, потому что посуды нигде не было видно. Как и мебели. Только голая земля, густой кустарник – протискиваться через него приходилось с трудом – и разбросанные объедки.

Ясенка зашарила цепким взглядом по кухне, выискивая подвал, или проход, или потайной лаз. Даже попрыгала тихонько, надеясь, что земля провалится под её ногами и она упадёт прямиком на голову Громыхе, томящейся в плену. Но ничего подобного с ней не произошло. Это была самая непримечательная кухня на свете. Разве что очень неопрятная.

Из кухни заросли уводили в две другие комнаты. Та, что побольше, догадалась Ясенка, была спальней зайца и зайчихи – именно оттуда вскоре послышался тонкий заячий храп. Из комнаты поменьше доносилось топотание и попискивание – это, должно быть, была детская. Туда Ясенка совсем не спешила.

– Немного не по себе, да? – сказала она, повернувшись к Клякве.

– А?

Ясенка фыркнула от возмущения: Кляква отыскала орех и жевала его как ни в чём не бывало, будто это не она сейчас находилась в доме Громыхиного похитителя, будто не на её плечи ложилась тяжелейшая задача – отыскать улики. А ещё лучше – саму Громыху.

– Тебе что, совсем всё равно? – прошипела Ясенка.

Кляква пожала плечами:

– Просто проголодалась. Хочешь половинку?

Она протянула Ясенке обслюнявленный кусочек орешка, и Ясенка, поколебавшись, взяла его и принялась жевать. Орешек был на вкус сладким и немного молочным. В животе у Ясенки заурчало, и она вспомнила, что ничего не ела с самого утра. Быть детективом-сыщицей непросто: порой ради расследования приходится забыть и о кленовых пряничках, и об игре в бубель-губель. Хорошо, что все загадки рано или поздно раскрываются, а пряники и игры никогда не заканчиваются и всегда можно к ним вернуться.

– Больше нет орешков?

Кляква печально вздохнула и помотала головой:

– Тут на земле только один валялся.

– Ты что, лохматушка! – ахнула Ясенка. – Это же могла быть улика!

Но в глубине души она была очень рада, что Кляква не подумала об этом. Ведь тогда Ясенка была бы на пол-орешка голоднее, чем сейчас.

В ночи вдруг послышался страшный вой. Ясенка и Кляква вздрогнули.

– Волкоподобные чудовища, – прошептала Кляква.

«Или привидение», – подумала Ясенка. И вспомнила: паслён. Зачем-то ещё был паслён.

Кусты раздвинулись, и из спальни показалась голова зайчихи. Она выглядела ужасно недовольной.

– Это вы шумите? – спросила она. – Что вы так долго вынюхиваете на моей кухне?

– Мы просто… – пробормотала Ясенка, силясь найти оправдание, но, как назло, ничего не приходило в голову.

– Опустошаете мои запасы? Объедаете бедных зайчат?

– Запасов я как раз не наблюдаю, – буркнула Кляква так, чтобы её слышала только Ясенка. Ясенка не сдержалась и хихикнула, из-за чего зайчиха сделалась ещё более сердитой.

– Бегом в детскую! – прикрикнула она.

– Уже бежим! – пискнула Кляква и схватила Ясенку за локоть, увлекая её за собой.

Они вбежали в заячью детскую вприпрыжку, как два скакучих шарика, тихонечко пофыркивая от смеха и радуясь, что зайчиха ни о чём не догадалась. В детской творилась какая-то суета, летали соломинки и перья, а по комнате носились семеро зайчат. Возможно, их было немногим больше или меньше: из-за скорости, с какой они перемещались, рассмотреть точно было нельзя. Перед глазами лесовичек беспорядочно мелькали заячьи уши, хвосты, перепачканные кашей носы, красные и синие штанишки и зубы, хорошо почищенные на ночь и не очень.

– Это не зайчата, а какие-то метеоры, – ахнула Кляква. Ясенка угрюмо угукнула, соглашаясь.

– Эй! – позвала она, но её тоненькому голоску не удалось пробиться сквозь создаваемый зайчатами шум. Тогда Ясенка и Кляква откашлялись и сказали вместе на три-четыре:

– Э-ге-гей!

Сработало! На них тут же уставились четырнадцать глаз-бусинок.

– Вы чего это тут разгулялись? – строго спросила Ясенка. – Всем маленьким зайчатам уже давно пора спать.

– Мы не будем спать, – после небольшой паузы заявил зайчонок покрупнее, выступая вперёд. – Мы решили устроить пижамную вечеринку.

Ясенка с сомнением оглядела зайчат.

– Ничего не выйдет, – сказала она. – У вас даже пижам нет. К тому же все вечеринки в лесу проводятся в дневное время. Такие правила.

Зайчата тут же скуксились и поникли ушами, их глаза подозрительно заблестели.

– О нет, нет-нет-нет, – зашептала Кляква, – прекрати немедленно, они же сейчас расплачутся, и тогда мы их никогда в жизни не уложим.

– Они устанут плакать – и уложим, – так же тихо прошептала Ясенка, в глубине души понимая, что в словах Кляквы есть резон.

– У нас в крушине свои правила! – пискнул другой зайчонок, с рыжеватым ухом. Остальные зайчата тоже оживились и запищали наперебой:

– Мы устраиваем пижамные вечеринки без пижамы!

– И прыгаем по ночам сколько нам вздумается!

– И бросаемся подушками!

– И устраиваем снежного зайца!

Ясенка и Кляква переглянулись. «Снежный заяц» звучало подозрительно и не сулило ничего хорошего. Но не успели они попросить пояснений, как один из зайчат подкинул подушку, а другой подпрыгнул высоко в воздух и вцепился в неё зубами. Из подушки тут же посыпались перья и облепили зайчат. Зайчата заскакали по комнате с ещё бо́льшим энтузиазмом.

– Снежные зайцы! Снежные зайцы! – пищали они. – Снежные зайцы не носят пижамы!

Ясенка беспомощно посмотрела на Клякву. «Придумай что-нибудь», – умолял её взгляд. У Кляквы было четыре младших сестрёнки – кому, как не ей, было знать, как обращаться с неугомонными пушистыми младенцами. Кляква понимающе кивнула и зажмурилась на мгновение. А потом выступила вперёд и сказала:

– А спорим, вы не умеете играть в «Снежный заяц сидит в засаде»?

– Ещё чего! – запищали зайчата. – Всё мы умеем!

– Мы во всех зайцев умеем!

– В снежных и дождевых!

– В засаде и в рассаде!

– Пф, куда вам, несмышлёнышам, – фыркнула Кляква. – Это секретная игра для пижамных вечеринок без пижамы. В неё играют только взрослые лесовички и зайцы из дальних лесов.

Зайчата снова надулись и заканючили.

– А как же мы, – захныкали они. – Мы смышлёныши! Наш лес тоже дальний! Мы тоже будем играть!

– Не знаю, не знаю… – недоверчиво протянула Кляква. Зайчата смотрели на неё во все глаза, так же как и Ясенка. Что она задумала? – Пожалуй, я могла бы вас научить… Однако… – Кляква обвела зайчат строгим взглядом и погрозила им пальцем. – Знание это секретное и серьёзное, и мне не поздоровится, если кто-то узнает, что я вам рассказала. Вам нужно слушаться меня и следовать правилам игры не-у-кос-ни-тель-но. Вам понятно?

Зайчата послушно закивали. Их хвосты и уши дрожали от предвкушения.

– Мы будем охотиться на Ясенку, – заявила Кляква. Ясенка возмущённо пискнула, но возражать не решилась. Очевидно, у Кляквы был план. – Нашей задачей будет притаиться так тихонько, как только можно. Занять самые лучшие наблюдательные места. Чтобы, когда Ясенка зашла в комнату, она бы не сразу нас заметила. Чтобы расслабилась и перестала ждать подвоха – и тут уж мы накинемся на неё всей гурьбой.

– А это зачем? – пискнул один из зайчат.

– Для веселья, – весомо произнесла Кляква, и никто не осмелился ей возразить.

– Ну-ка, – сказала она, – все спрятались по укромным местечкам!

Зайчата закопошились и затопотали по комнате, разбегаясь кто куда: кто-то запрыгнул на полку с игрушками, кто-то забрался в жёлтое вёдерко, кто-то попытался слиться с половичком.

– Отлично! – сказала Кляква торжественным шёпотом. – А теперь… а теперь все должны закрыть глаза крепко-крепко и не открывать без моей команды.

– Чего-о-о-о?

– Почему-у-у-у?

– Не хотим!

– Не будем!

– Цыц, несмышлёныши! – шикнула на них Кляква. – Вот поэтому я и говорю, что в эту игру нельзя играть таким малышам, как вы. Неужели вы не знаете, что лесовички слышат каждое шевеление ресничек? Если не зажмуриться, Ясенка вас раскроет в два счёта. Ой, да что я вам объясняю. – Она махнула рукой. – Играйте сами как хотите.

Ясенка посмотрела на Клякву с неподдельным восхищением. Пришлось признать, что помощник детектива из этой лохматушки и впрямь получился идеальный – смекалистый и незаменимый.

– Нет, мы будем зайцами в засаде!

– Мы зажмуримся крепко-крепко!

– Ясенка нас ни за что не обнаружит.

– То-то же, – довольно сказала Кляква. – На счёт три все зажмуриваемся! Раз, два, три… Прекрасно! И помните: ни звука! Пока я не подам сигнал, сидим тихонько, не сопим носами, не бурчим, не ворочаемся и не дёргаем лапами.

– А как же… – вдруг пискнул один из зайчат, – как же мы спрячемся в засаде, если Ясенка нас прямо сейчас видит?

– Хм… – на мгновение задумалась Кляква. – А у неё память как у малька!

Ясенка недовольно поджала губы и ущипнула Клякву за бок. Кляква сдавленно ойкнула, но продолжила как ни в чём не бывало:

– Она забудет, где вы спрятались, как только выйдет отсюда. Помяните моё слово! А теперь все притихли! Игра началась!

И Ясенка с Кляквой выскользнули из комнаты.

– Несмышлёныши, как есть несмышлёныши, – хихикнула Кляква, когда они оказались на безопасном расстоянии от детской. – Заметила что-нибудь подозрительное?

Ясенка удручённо покачала головой. Комната зайчат была самой обычной, разве что в ней была мебель и беспорядка оказалось ещё больше, чем на кухне. Пока Кляква и зайчата обходили детскую в поисках лучших укрытий, Ясенка что есть силы топала по полу, проверяя, не провалится ли земля под её ногой, не обнаружится ли потайной ход, – но ничего не происходило. Она даже заглянула в шкаф, под кроватки и за ведро с ореховыми скорлупками, но нигде не было ни тени Громыхи, ни подозрительного сле́да, ни кровавой паслёновой ягоды.

– Ничего не поделать, – хмуро сказала Кляква, – нам нужно пробраться в спальню. Если вдруг заяц действительно виновен, то мы непременно обнаружим там неопровержимые улики… А если нет…

В воздухе повисло: «Значит, мы зря перебудили всё заячье семейство, и мама зайчиха убедится, что мы просто безобразницы и хулиганки, а настоящий преступник всё ещё разгуливает на свободе. И ещё: я была права».

Ясенка не хотела, чтобы Кляква была права.

– Найдём всё, до последней гнилой кочерыжки. Никуда они от нас не денутся.

Если это они.

Ясенка не заметила, как в её голову пробрались сомнения и принялись царапаться, когда она меньше всего этого ожидала. Ясенка мысленно перебрала улики: вмятины на двери, рыжеватая шерстинка, следы коготков на полу. Паслён. Рисунок. Морковный крем? Мотивы: личная неприязнь, любовь к пирожным, угрозы оторвать хвост. Подозрения: странное поведение, нападки зайчихи, слова мышонка Альберта… Ясенка верила мышонку Альберту. Он был настоящим детективом, наблюдательным и цепким. И у него был самый настоящий нюх на преступников и вредителей.

«Настоящие детективы верят только самим себе», – подсказал Ясенке внутренний голос. «Вот я и поверю, – огрызнулась она. – Прямо сейчас пойду и во всём убежусь». К тому же было и ещё кое-что, что заставляло Ясенку подозревать зайца. Каждый раз, когда Ясенка приходила на полянку считать паслён, она видела его серый хвост, мелькающий меж кустов аккурат в сторону Громыхиного дома. Что он там делал?

– Нам нужно разделиться, – наконец решившись, шепнула Ясенка. – Когда мы войдём в спальню, я буду искать улики. А ты ищи Громыху. Она может быть в шкафу, в коробке, в секретном подвале, в морковных очистках, в сосновых иголках…

– А также в опилках, в стене, под кроватью, в кастрюле, в вишнёвых косточках, – понятливо кивнула Кляква. – Идём.

И они синхронно, как по команде, встали на носочки и приблизились к ведущему в спальню проёму. Здесь заросли крушины становились гуще, словно охраняя заячий сон от незваных гостей. Ясенка попыталась раздвинуть ветки руками, но они были тяжёлые и не поддавались.

– Втянем животы и протиснемся здесь, – прошелестела Кляква, указывая коготком туда, где просвет был немного больше.

Ясенка недовольно фыркнула, представив, как её пушистая шёрстка останется на колючих неприветливых ветках и как поцарапается её мягкий живот. Но выбора не было.

– Втянем животы, – кивнула она и отважно шагнула вперёд.

Заросли крушины сдавили её, и она жалобно пискнула, не удержавшись. Следом за ней, от неожиданности, пискнула Кляква. А в следующее же мгновение они замерли в ужасе: в ночной тишине их писк прозвучал так, словно мог перебудить пол-леса.

– Мфпфр… – раздалось недовольное ворчание из глубины спальни. – Кто здесь ходит? Лесовички-непоседы, это снова вы шатаетесь где не нужно?

– Хр-р-р-р-р-р, – закричала Ясенка что есть силы. От страха ли, или от нервов, или от холодной осенней ночи, но голос её охрип и теперь звучал как самый настоящий храп. – Хр-р-р-р-р-р-р-р!

– Хр-р-р-р, – присоединилась к ней Кляква, но Ясенка тут же толкнула Клякву ло́ктем в бок. Голос у Кляквы был высокий и писклявый, и она совершенно не попадала в тональность.

– Заяц, – снова послышался сонный голос зайчихи. – Да проснись же, заяц. Ты сегодня ужасно храпишь. Не надо было есть на ночь столько морковки. Спит как убитый, да что ж ты будешь делать…

– Хр-р-р-р, – воскликнула Ясенка в последний раз, притихла и замерла́, вжавшись в дверь и выжидая.

– Другое дело… – пробормотала зайчиха, и вскоре из спальни было слышно только посапывание и присвистывание. Ясенка и Кляква невесомо шлёпнули друг друга по ладошкам. У них получилось!

По тёмной спальне они передвигались всё так же на носочках, останавливаясь каждый раз, когда сопение зайца и зайчихи вдруг утихало. Ясенка чувствовала, как колотится её сердце, – ей казалось, что этот звук такой громкий, что его слышат даже зайчата, схоронившиеся под ковриком в детской.

Чего Ясенка и Кляква совсем не ожидали, так это того, что заячья спальня окажется полна препятствий, как самая настоящая злодейская ловушка! Не бывает таких спален у простых зайцев, которые никогда в жизни не задумывали похитить какую-нибудь сердитую лесовичку, затаив на неё древнюю, как лес, обиду. Острые ежевичные шипы, осколки глиняного горшка, сеть с запутавшимися в ней бабочками, чешуйки шишек, на которые так больно наступать босыми лапками, – чего только не было на полу этой спальни! Пусть лесовички и видели в темноте лучше какой-нибудь белки или ежа, а всё-таки до сов и летучих мышей им было далеко. Ясенке и Клякве приходилось щуриться что есть мочи, чтобы не пораниться, не задеть ненароком что-нибудь грохочущее и шумное, не свалиться, запнувшись о предательски растянутую верёвку.

Заяц и зайчиха спали на охапке прошлогодней листвы, что за год успела слегка сопреть и теперь скорее напоминала труху. Ясенка заметила, что заяц дрожал во сне. Это потому, что он совершил преступление и теперь его мучит совесть. «Или от холода», – снова вклинился её внутренний голос.

Заячья лапа болталась в воздухе. Ясенка подкра́лась поближе. Что-то в этой лапе не давало ей покоя. Ясенка вытащила из кармашка скомканную бересту́ и уголёк и перерисовала заячью лапу, сохраняя пропорции. Когда они вернутся на место преступления, она непременно сверит свой рисунок с той вмятиной, что осталась на двери Громыхиного дома. Сомнений в том, что вмятина была размером точь-в-точь с зайцеву лапу, у Ясенки почти не было, но всё-таки будет куда удобнее, если они загонят зайца в угол такими доказательствами, от которых ему не отвертеться. Немного подумав, Ясенка зарисовала и зайчихину лапу тоже.

Ясенка осмотрела пол рядом с тем местом, где спали зайцы, надеясь увидеть хоть одну заячью шерстинку, чтобы затем сравнить её с той, что на тряпочке разглядела Кляква. Но сколько бы Ясенка ни высматривала, как бы много мусора ни валялось на полу, шерстинок там не наблюдалось. «Серьёзно относятся к тому, чтобы не оставлять улик», – мысленно отметила Ясенка. Но ей жуть как нужна была эта шерстинка!

Вдруг Ясенка увидела комара. Комар зудел и примерялся, как бы получше укусить зайца в бок. И тогда Ясенка решилась на невероятное! У неё были считаные секунды, задуманное предприятие требовало от неё необычайной ловкости и не оставляло права на ошибку. Она подобрала́сь поближе к зайцу, затаив дыхание, и в тот самый момент, когда комар вонзил свой хоботок в заячью шкурку, Ясенка дёрнула зайца за шерстинку. На мгновение ей показалось, что всё пропало. Сейчас заяц проснётся и поднимет крик. Но заяц дёрнул лапой, отгоняя комара, и перевернулся на другой бок, не открывая глаз. Комар улетел. Заяц и зайчиха мирно сопели. Ясенка держала в лапке заветную шерстинку.

– Ну что ты там? – шепнула Ясенка.

Кляква отважно пробиралась через горы скорлупок, картонок и кочерыжек, всматриваясь в каждую подозрительную тень, надавливая лапкой на каждый уголок, напоминающий место, где мог бы начаться тайный ход, – но Ясенка видела, что Кляква расстроена. Ни следа, ни подозрительного движения, ни Громыхиного кряхтения.

«Если бы я была зайцем, – спросила себя Ясенка, – где бы я спрятала что-то очень ценное, что-то, чего никто не должен найти? Может быть… здесь?»

На неприметной полке в дальнем углу стояла шкатулка. Потемневшая от времени или от дождей, с резными мухоморами на крышке – такая, словно создана была для хранения вселенских тайн и важных улик. Ясенкина шёрстка вздыбилась: такое всегда случалось, когда Ясенку одолевало нехорошее предчувствие. Затаив дыхание Ясенка поддела крышку коготком, приподняла́ её – и в следующее мгновение по заячьей спальне разлетелся ужасающий крик.

– Дорогая!

– А? Что? Пожар! Грабят!

– Дорогая, э-э-это снова они!

– Лесовички-хулиганки, шаритесь по чужим спальням? Сейчас я вас поймаю!

Стук. Грохотание. Заячьи лапы забарабанили по полу.

«Бежать, – подумала Ясенка. – Бежать сейчас же. Спасать улики».

Но она не могла пошевелить и лапкой. Даже уши её застыли и не дёргались.

– Что ты натворила?! – вдруг прошептала Кляква над самым её ухом. Только тогда Ясенка поняла, что это она. Это она кричала.

И в следующее мгновение кто-то – Кляква, прекрасная лохматушка, – схватил её за плечо и поволок за собой. Ясенка вцепилась в шкатулку так, что мухоморная шляпка больно вре́залась в её лапку. «Бежать-бежать-бежать, – стучало у неё в голове. – Шкатулка-шкатулка-шкатулка. Держать, держать крепче».

Ветви крушины хлестали их по мордочкам, запутывались в шёрстке, норовили уколоть ухо или поцарапать глаз. Холодные капли срывалась с листвы и затекала за шиворот, ягоды падали и стучали по макушкам, словно круши́новый град. За́росли казались бесконечными. Ясенка хотела обернуться: нет ли за ними погони, ведь от быстрого бега у неё заложило уши и она не слышала ни единого звука, кроме собственного пыхтения. Кляква сжала её лапку ещё сильнее – и наконец перед ними забре́зжил просвет. Последний рывок – и они оказались на полянке.

За их спиной разъярённо верещала зайчиха.

Они бежали и бежали, пока не выбились из сил, пока деревья вокруг них не показались незнакомыми и чужими, пока единственным звуком не стала трель соловья, пока не почувствовали, что их лапки не пронесут их больше ни шажочка.

– Что это было? – строго спросила Кляква, уперев руки в бока. – Ты сломала наше прикрытие! Мы больше никогда не сможем обхитрить зайчиху и пробраться в их логово! Нам ведь вот столечко оставалось, чтобы что-то найти! Если на секундочку предположить, что ты и этот твой дурацкий Альберт правы и зайцы действительно замешаны в похищении…

Ясенка виновато кивнула. А затем протянула Клякве шкатулку.

– Мне кажется, я уже что-то нашла.

Кляква раскрыла шкатулку. Ясенка снова заглянула внутрь через Кляквино плечо. В шкатулке лежали опасно красные ягоды. Кляква сунула нос в шкатулку и подозрительно принюхалась.

– Это ещё что такое? Паслён?

– Угу.

– Фу, какая гадость! Надо выкинуть это сейчас же.

– Нет!!!

Кляква посмотрела на Ясенку с таким удивлением, будто её шёрстка в одночасье окрасилась в оранжевый цвет.

– Ты же помнишь, что они ядовитые?

– Да. Ну, я же не совсем глупая…

И Ясенка рассказала ей всё, что знала про паслён, появляющийся на поляне каждую неделю. Про паслён, валяющийся у порога дома, из которого исчезла Громыха. Про паслён, спрятанный в секретной ужасающей шкатулке в заячьей спальне.

– Это всё неспроста!

– И что мы с зайцами сделаем? – вдруг спросила Кляква. – Мы же даже схватить их не сможем. Они больше нас в четыре раза. А если велеть им признаться, где Громыха, они начнут отпираться и плести ерунду – что мы с тобой и слышали.

– А это ещё что?

Кляква вытащила из шкатулки листочек, сложенный вчетверо. Листочек был испачкан в красном ягодном соке и оказался расчерчен на квадратики. В каждом квадратике было что-то нарисовано: жёлудь, морковка, болото, снежинка, носочки, метла. «Календарь!» – догадалась Ясенка. Это был зайчихин календарь! Носочки – день большой стирки: она видела зайчиху у ручья, та полоскала бельё. Метла – совсем недавно Ясенка пробегала мимо крушины, когда зайчиха с метёлкой наперевес гоняла мусор по всей полянке. Ясенка почувствовала, как радостно забилось сердце. Теперь-то они узнают про все заячьи планы!

В день исчезновения Громыхи зайчиха нарисовала в календаре красную ягоду. И белку, сидящую на ветке.

– Им не отвертеться! – торжествующе воскликнула Кляква. – Это стопроцентная улика и признание!

– Однако… – Ясенка почесала нос. – Я думаю, нам нужно поговорить с белкой.

Кляква серьёзно кивнула:

– Если белка сможет подтвердить, что действительно разговаривала с зайчихой в день, когда пропала Громыха, мы получим ценного свидетеля.

Бе́лок в их лесу, как и в любом другом, было столько, что не сосчитать по пальцам обеих лап. Однако были бе́лки, а была белка. Про неё говорили: странноватая. Себе на уме. Лучше держаться от неё подальше, а то она, может, бешеная или заразная. Потому как она носила цветные ленточки в шёрстке, хулиганила и умела поставить в тупик даже мудрого филина всего лишь одним вопросом.

Держаться подальше от этой бе́лки, впрочем, ни у кого не получалось. Она была главной лесной аптекаршей, лучше всех разбиралась в травах, кореньях и ядовитых грибах, и именно к ней бежал каждый, у кого болел живот или мучила тревога. К ней же прибежали Ясенка и Кляква. Спросили:

– Белка-белка, а зачем к тебе приходила зайчиха на днях?

– Да за паслёновыми ягодами, за чем ещё, – фыркнула белка. Она сидела на ветке, болтая хвостом, и жевала семечки, а шелуху скидывала прямо на траву. Ясенка внутренне поморщилось: такое хулиганство! Но вслух ничего не сказала. От того, как спокойно белка упомянула паслён, по её спине пробежал холодок.

– Разве они не ядовитые? – осторожно поинтересовалась Ясенка. Нельзя было дать белке что-то заподозрить. – Может, зайчиха ошиблась? И на самом деле пришла за шиповником?

Белка хихикнула и выплюнула шелуху. Она проследила за тем, как шелуха шлёпнулась вниз, и только потом удостоила лесовичек взглядом.

– А вам разве не надо быть в школе или делать уроки? – спросила она.

– У нас каникулы, – быстро ответила Кляква. – В честь первых жёлтых травинок.

– Серьёзно, что ли? Что-то я не видела ещё ни одной жёлтой травинки. Все зелёные, как глаза моей мамочки.

– Нуна нашла одну, где-то на болотах, – беззаботно сказала Ясенка. – Может, и наврала. Наверняка просто не хотела учиться.

– Вот если бы вы лучше учились, знали бы, зачем зайчихам паслён.

– Расскажи, пожалуйста! – попросила Кляква. – Кто знает, когда мы теперь вернёмся в школу. Может быть, к зиме. А может, только завтра. Совсем не хочется целый день ходить необразованными.

Белка приосанилась и важно щёлкнула семечкой.

– Так и быть, – сказала она, – расскажу. Но только в порядке исключения. Записывайте и запоминайте: если использовать с умом, паслён может быть полезен, когда переешь сладких ягод и на щеках появится сыпь, когда в голове много мыслей и чувство тяжести, когда раздулся живот или заплетается язык…

– Разве можно его есть?

– Ну так вы не жуйте горстями. Лизните паслёновую шкурку. Или растолките ягоду и добавьте в кашу полщепотки. Или сделайте отвар. Вот и будет от паслёна пользы больше, чем вреда.

– А зайчиха, она чего хотела? У неё, что ли, тяжёлая голова?

Белка прищурилась и оценивающе их оглядела.

– Вообще-то, – нехотя сказала она, – это аптекарская тайна, и я не должна вам этого говорить…

Её взгляд задержался на шкатулке, которую Ясенка сжимала в лапках, и белка нахмурилась.

– Нет, – решила она. – Не скажу. И нечего мне тут пищать! Представьте, что у вас полысела спинка или вывалился зуб. Захотите вы, чтобы я выболтала это первому же встречному?

– Нет… – Ясенка и Кляква пристыженно поджали ушки.

– Однако что я могу вам сказать, так это то, что в ночь похищения Громыхи заяц и зайчиха спали крепким сном и не проснулись бы, даже если бы у них над самым ухом завыл огромный волк.

– Спасибо, – вежливо сказала Ясенка. – Это очень важная информация. Я обязательно принесу тебе семечек в знак благодарности, когда мы закончим с нашим рас…

Кляква вовремя наступила ей на лапку: Ясенка была в шаге от того, чтобы выдать все тайны.

– Да-да? – переспросила белка и усмехнулась. – Договори, пожалуйста. Мне кажется, ты прервалась на чём-то очень важном.

– Семечки! Жди от меня много-много семечек.

– Очень много?

– Очень-очень.

– Когда вы закончите с вашим расследованием?

– Да… – сказала Ясенка раньше, чем успела подумать «ой». И повторила уже вслух: – Ой. А откуда…

Кляква за её спиной раздражённо цокнула языком:

– Ничем таким мы не занимаемся.

– Смешные малыши, – хихикнула белка и выплюнула семечку. – Не вы ли этой ночью на весь лес обвиняли зайца во всех звериных преступлениях от самого зарождения леса? А потом ещё навели шороху в крушиновых кустах? Хе-хе-хе. Пока вы там шумели, кто бы ни похитил Громыху, наверняка уже успел пораскинуть мозгами да и затаиться.

– А ты, что ли, выгораживаешь зайца?

– Больно нужно мне кого-то выгораживать! Смотрите. – Белка ю́ркнула в дупло и вскоре вернулась с большой потрёпанной книгой, из которой в разные стороны торчали страницы. Книга была в несколько раз больше самой белки, и та еле-еле уместила книгу на ветке. А потом подумала и вовсе столкнула её лапкой вниз. Книга приземлилась прямо перед Ясенкой и Кляквой, и некоторые страницы разлетелись по полянке.

– Неважно, – сказала белка. – Это за прошлый год. Здесь собраны записи о посетителях аптеки за все годы существования этого леса. Моя мама писала в этой книжке, а до неё – моя бабушка, а ещё раньше – прабабушка. Ну, вы поняли. Во всём должен быть порядок. Поэтому я записываю здесь всех, кто ко мне приходит: в какой день пришёл, какие ягоды взял, сказал ли спасибо. Вот, – белка ткнула коготком в строчку, на которой было написано «Заец и зойчиха», – приходили вдвоём, до заката, покупали паслён. Больше сказать не могу. Но поверьте мне, смешные малыши, после того как они выпили паслён, им уже точно было не до похищения Громыхи: ставлю все кисточки своих ушей на то, что в ту ночь они спали так крепко, что не услышали бы ни урагана, ни комариного писка.

Вдруг Ясенку осенило.

– А ты не могла бы, – сказала она со всей возможной вежливостью и дружелюбием, – посмотреть, не просил ли у тебя кто-то много-много паслёна в последние несколько месяцев? Необязательно говорить, зачем он им понадобился, если это большой секрет.

Белка хмыкнула и взмахнула страницами.

– Мне и смотреть не нужно: такое прекрасно запоминается. Паслён у меня заказывали: тетерев и тетёрка, заяц и зайчиха, четыре лягушки, белый крысёнок или хомяк, волчица и сова. Ах да, ещё припоминаю. Как-то раз в начале лета неизвестный попросил меня доставить на полянку целый мешок паслёновых ягод и оставить его под деревом. В целях анонимности. И что вы думаете? Мне за него так и не заплатили! А все ягоды забрали как будьте любезны. Хулиганы!

– А ты, случайно, не помнишь, под каким деревом ты оставляла мешок? Может, мы могли бы его для тебя поискать…

Белка хихикнула:

– Маленькие хитрые лесовички. Отчего ж не поискать? Поищите. Поищите под чёрным дубом, в который ударила молния.

– Спасибо, – с чувством сказала Ясенка. – Ты нам невероятно помогла.

– Поторопитесь, смешные малыши. Вернитесь к дому Громыхи да и посмотрите вокруг повнимательнее. А главное, думайте своими головами.

С этими словами белка выплюнула последнюю семечкину шкурку, подхватила рассыпанные страницы и скрылась в дупле.

Ясенка и Кляква возвращались к Громыхиному дому в большой задумчивости. Пусть белка и настаивала на том, что заяц с зайчихой не могли оказаться похитителями, в глубине души Ясенка надеялась, что сравнение шерстинок и отпечатков лап подтвердит заячью вину. Но чутьё подсказывало ей: всё не может разрешиться так легко. Это же чутьё говорило: возможно, не стоит верить Альберту. Возможно, с ним что-то не так.

Ещё примешивался паслён. Теперь она понимала как никогда чётко: нельзя было сбрасывать его со счетов – неспроста ягоды были повсюду. На полянке с обожжённым чёрным дубом, возле Громыхиного дома, в заячьей шкатулке… И как там говорила белка? «Его покупали тетерев и тетёрка, четыре лягушки, белый крысёнок или хомяк…» Какая-то мысль крутилась в её голове, и за неё никак не получалось зацепиться.

На пороге Громыхиного дома Ясенка поняла сразу: что-то не так.

– Здесь кто-то был, – сказала она, повернувшись к Клякве.

Кляква кивнула:

– Всё не на своих местах.

И в самом деле, Громыхин стол был слегка подвинут к окну, овсяная печенька уменьшилась в объёме, и часть крошек куда-то исчезла. К тому же казалось, что кто-то прошёлся по полу щёткой и попытался затереть вмятины от коготков.

– Они заметали следы.

– Знают, что мы идём за ними, и боятся!

– Только вот мы сами не знаем, за кем идём.

Ясенка достала из кармашка рисунок заячьей лапы, подтянула стульчик к двери и взобралась на самую его спинку. Только так ей удалось дотянуться до вмятины, оставленной на двери. Она приложила к ней рисунок и разочарованно выдохнула: вмятина была намного, намного больше. Наверное, ударь заяц обеими лапами о дверь, и то не смог бы оставить такую.

– Можно ещё сверить шерстинки, – предложила Кляква, но обе они понимали, что это уже ничего не изменит. Ясенка и Кляква внимательно осмотрели на свету обе шерстинки: ту, что Кляква обнаружила на тряпочке, и ту, что Ясенка выдернула из заячьей шерсти. Грязно-рыжая и желтоватая. Жёсткая и неприятная на ощупь и шелковистая, мягкая, словно нарядная зимняя шубка.

– Мы совершенно запутались, коллега, – признала Ясенка.

– Мы ищем кого-то большого, рыжего и противного, – отозвала́сь Кляква. – Осмотрим дерево?

– Секунду…

Ясенке вдруг пришла в голову гениальная мысль! Она побежала на кухню и нашла там банку самого зелёного, тягучего, неприятно пахнущего варенья – такого, чтобы даже смотреть на него и то было липко. Запах мокрой шерсти на кухне. Отчего он преследует её?

– Зачем ты это притащила? – поинтересовалась Кляква, недоверчиво посмотрев на банку с вареньем. – Выглядит совершенно несъедобно.

– Зато отлично ловит преступников, – буркнула Ясенка. – Ну, я так думаю. Идём.

Оказавшись у старого чёрного дуба, Ясенка закричала в дупло:

– Эй! Э-ге-гей!

Кляква изо всех сил колошматила по дереву камушком. Звук был глухой и негромкий, но лесовички надеялись, что сидящему в дупле – привидению? – он покажется достаточно угрожающим и раздражающим.

– Мы знаем, что ты здесь!

– Мы знаем, что ты покупал паслён!

– И не заплатил белке ни жёлудя, ни семечки, ни половинки кленового листочка!

– Вылезай! Вылезай по-хорошему!

– Есть разговор!

Но из дупла так никто и не появился. Тогда Ясенка открыла банку с вареньем (оно пахло так резко, что Ясенке и Клякве пришлось зажать носы и вытереть выступившие слёзы) и разлила его по всей полянке, вокруг дерева и дальше. На вид варенье напоминало размокшие водоросли или слизь, и Ясенка была уверена, что если привидение вылезет из дупла, пока Кляквы и Ясенки не будет рядом, то оно моментально приклеится к варенью. Или хотя бы оставит узнаваемые следы.

Кляква одобрительно шлёпнула Ясенку по ладошке:

– Это точно должно сработать. А теперь за дело. Искать новые следы.

Возвращаясь к Громыхиному дому, Ясенка и Кляква увидели, как кто-то маленький и белый выскочил из окна и помчался прочь. Недолго думая они понеслись за ним. «Пожалуйста, – билось в голове у Ясенки, – пожалуйста, пусть Альберт будет ни при чём. Он просто делает свою работу. А его работа – это появляться на местах преступлений».

– Стой! – кричала Кляква. И как только у неё не сбивалось дыхание? – Стой, мелкий белый крыс! Поднажмём, Ясенка! Он не сможет от нас убежать! Стой! Куда это ты убегаешь?

Мышонок Альберт петлял среди травинок и коряг, и, пусть лесовички не уступали ему в быстроте и ловкости и шли за ним след в след, вскоре Ясенка начала терять надежду. Она придумала мышонка Альберта сама, и это значило, что она, как никто другой, знала, насколько неуловимым он был. Но они не могли остановиться. Им нужна была правда.

Что-то рыжее мелькнуло над их головами, и в следующее мгновение мышонок Альберт запнулся и упал, сбитый с ног жёлудем, свалившимся с неба как по волшебству. Ясенке показалось, что над головой она услышала тихий смех:

– Ловите, смешные малыши, ловите.

Кляква и Ясенка подскочили к Альберту и схватили его за лапки.

– Ну! – прикрикнула Кляква и сильно тряхнула Альберта. – Рассказывай, куда бежал.

Ясенка укоризненно на неё посмотрела. Пусть к Альберту возникало всё больше и больше вопросов, а всё-таки, пока они не разобрались, в чём дело, не хотелось бы, чтобы Кляква оторвала ему лапку или хвост.

– М-мои дорогие, – сказал Альберт, слегка заикаясь и нервно оглядываясь по сторонам. – Ну что за удовольствие видеть вас здесь в эту минуту!

– Ты нам зубы не заговаривай! – оборвала его Кляква. – Что ты делал в Громыхином доме? Заметал следы?

– Любезная леди Кляква, ну что же вы такое говорите, – маленькие глазки Альберта наполнились слезами праведного возмущения. – Ваши грубость и недальновидность разбивают мне сердце. Я же детектив! Я веду своё расследование!

– Ты направил нас по ложному следу! Ничтожный врунишка! Негодяй! – Кляква замахнулась на него кулачком. Ясенка еле успела его перехватить.

– В самом деле, Альберт, – вмешалась она. – Разве ты не сказал, что это дело закрыто и нет никаких сомнений, что Громыху похитил заяц?

– Заяц? Как заяц? Нет, это совершенно невозможно!

– Ах ты, проходимец! – Кляква клацнула зубами. – Сначала отправил нас по заячьему следу, а теперь говоришь, что это невозможно?!

– Но, Альберт! – Ясенка нервно заскакала на месте. – Ведь мы допрашивали зайца! И предъявляли ему неопровержимые улики! Как это так – невозможно?

– Произошло чудовищное недоразумение! – воскликнул Альберт и удручённо всплеснул лапками. – Заяц… Заяц… Зайчиха… Пловчиха… Гречиха… Точно! Надо проверять гречишный след!

– Ты что это такое несёшь? – зашипела Кляква. – Какой ещё гречишный след?

– Ай-ай-ай, – Альберт съёжился и засучил лапками. – Мои нетерпеливейшие, я с удовольствием пообщался бы с вами подольше и непременно посвятил бы вас во все детали! Но не могу: расследование зовёт. Вынужден бежать, пока не случилось большой беды.

– Никуда ты теперь не побежишь! Признавайся, куда ты спрятал Громыху?

– В самом деле, моя прелюбезнейшая леди Кляква, это уже даже несмешно. Как бы я мог её куда-то спрятать, если я и сам её ищу!

– Послушай, Альберт… Зачем ты покупал паслён у белки-аптекарши? – спросила Ясенка, всматриваясь в него. «Скажи правду, скажи правду, скажи правду», – мысленно просила его она.

– Да лисица с тобой, моя презабавнейшая леди Ясенка, скажешь тоже! Паслён! Он же ядовитый!

– Ошиблась, наверное… – пробормотала Ясенка и отвернулась. Глаза неприятно защипало. Неужели всё это время он водил их за нос?

– Значит, так, – сказала Кляква, – либо ты сейчас же во всём признаешься, либо я посажу тебя в глубокую яму и засыплю ветками, пока мы не придумаем, что с тобой делать.

– Всё что угодно, моя наирешительнейшая леди Кляква. Только не сажайте меня в дупло с привидением. Я с самого детства их боюсь.

Ясенка и Кляква переглянулись и прочитали в глазах друг друга подтверждение своим мыслям: если подозреваемый говорит: «Не сажайте меня в дупло с привидением», то именно там-то он и хочет оказаться.

– Вот что, – сказала Ясенка, – мы посадим тебя в зайчихину шкатулку и будем носить с собой, пока не станет понятно, что с тобой делать дальше.

Так они и поступили. Шкатулка стала тяжёлой – такой, что таскать её приходилось вдвоём, – и Альберт то и дело колотил кулачками по крышке и неразборчиво ругался, но Ясенка и Кляква старались не обращать на это внимания.

– Я знаю, где мы, – сказала Кляква, когда они наконец-то рассмотрели то место, где очутились, гоняясь за Альбертом. Высокие папоротники, тёмная узорчатая листва на деревьях, труднопроходимые тропы. – Помнишь, зайчиха говорила, что видела Громыху на дальней полянке, недалеко от Драконьего камня? Тут-то он и есть.

Кляква приподняла папоротники, и Ясенке открылся большой серый камень с зеленоватыми прожилками. Ясенка в восторге протянула к нему руку. Камень был холодным, а прожилки – тёплыми.

– Он исполняет желания? – спросила она Клякву.

Кляква пожала плечами:

– Загадай на всякий случай, хуже не будет.

Ясенка загадала: пусть Громыха найдётся, загадка раскроется, а потом мы все вместе будем играть в бубель-губель, и есть земляничное мороженое, и радоваться дню.

– Осмотримся, – сказала Ясенка.

Они поставили шкатулку с Альбертом на Драконий камень и на всякий случай придавили сверху тяжёлой шишкой, чтобы Альберт не выбрался. Понюхали тропинки. Поискали следы. Прислушались к щебетанию птиц. Громыхой не пахло, не пахло и мокрой шерстью, и даже ягоды паслёна не алели в траве. Но в кустах было что-то другое. Что-то скомканное. Странно белое для лесной чащи.

Ясенка протянула руку и взяла то, что оказалось помятым и порванным бумажным листочком. Развернула, расправила, всмотрелась – и испуганно приложила ладошку ко рту. За спиной ахнула Кляква.

На белом листочке была нарисована всклокоченная, мрачная как туча лесовичка. Которая держала за руку огромную рыжую человеческую ребёнку.

– Что-то мне нехорошо… – пробормотала Кляква.

– Не может быть, чтобы это была Громыха… – задумчиво произнесла Ясенка.

– Этот рисунок – настоящая клевета. Каждый знает, что Громыха если и подойдёт к человеку, то только затем, чтобы ущипнуть его побольнее, или плюнуть ему прямо в кармашек, или…

– Да что угодно, но только не держать его за лапы…

– Что, если это тот самый рисунок? Который пропал со стены в Громыхином доме?

– Что? Нет! Зачем бы Громыхе держать его у себя? Наверняка… – Ясенка почувствовала, как мысли в её голове зароились стремительнее, пытаясь найти хоть какое-то разумное объяснение. – Что, если Громыху похитили люди? А потом подкинули этот рисунок, чтобы оклеветать Громыху перед всем лесом?

– Человека действительно рыжая, как и шерстинка… – протянула Кляква.

– И лапа у неё должна быть огромная! Наверняка чуть не выломила Громыхину дверь.

– А паслён?

– Может, они им питаются? Много ты, что ли, знаешь про людей?

– От них можно всякого ожидать…

– Нам придётся пойти к человеческим владениям и заглянуть в каждый дом.

Ясенка поёжилась. Она ещё ни разу не видела человека. Мама никогда не брала её с собой собирать сливы у человеческих поселений, и в лесу человек ей тоже не встречался. Наверное, он был чудовищным и огромным. Наверное, он легко раздавил бы такую маленькую лесовичку, как Ясенка, одной своей лапой. Но они не могли бросить всё на полпути. Не могли оставить Громыху во власти человека. Подумать только, что он мог с ней сделать, даже если у него были рыжие косы и синий сарафан.

– Идём, – буркнула Кляква. Ей тоже не очень нравилась эта идея, но и она понимала, что выбора у них нет.

Они схватили поудобнее шкатулку с Альбертом и отправились в дальний путь.

До человеческих домов Ясенка и Кляква добрались глубокой ночью. Им пришлось остановиться в сли́вовой роще, потому что они совсем выбились из сил, и, едва только почувствовав сладкий сли́вовый запах, лесовички упали на землю и вытянули уставшие лапки.

Ясенку разбудил холод. Открыв глаза, она обнаружила, что Кляква уже сидит, нахохлившись, и жуёт сливу. Шкатулка была приоткрыта, и Альберт сидел на крышке. Он был сонный и временами заваливался вбок, а потом вздрагивал и садился ровнее. Ясенка вопросительно посмотрела на Клякву, и та пожала плечами.

– Ну а куда он убежит, – сказала она. – Он же спит сидя.

Ясенка умылась росой и тоже съела пару слив. Их вкус напомнил о маминой светлой кухне и сладком пудинге. Ясенка отвернулась и украдкой потёрла глаза. Не хотелось, чтобы Альберт подумал, что она плакса. А уж тем более Кляква.

– Надо идти, – сказала Ясенка. – Пока не проснулись человеки.

Они вернули Альберта в шкатулку и подобрались к человеческим домам. Те возвышались огромными валунами и пахли опасностью. Пусть их было не так много (Ясенка смогла насчитать семь или восемь – чуть меньше, чем пальцев на обеих лапках), но ощущение от них оставалось самое что ни на есть гнетущее. Какие-то из них были печальными и серыми, их глаза-окна затуманились и смотрели с тоской. Какие-то дома казались ужасающими, с огромными железными зубами вокруг. Какие-то смотрелись немного веселее, но всё в этих домах было не так. Слишком высокие порожки, слишком недружелюбные двери, слишком крутые стены. Ясенка прикинула: если одну лесовичку поставить на другую и сделать так ещё пусть даже десять раз, всё равно им не добраться до коричневых крыш.

Но Ясенка и Кляква всё же карабкались на подоконники и отважно заглядывали в человеческие окна, где на огромных кроватях спали эти исполинские чудовища с длинными руками и ногами. Иногда Клякву и Ясенку чуть не сбивал с ног жуткий рык из их ноздрей и пастей. Иногда на них смотрели горящие глаза человеческих котов, и тогда Ясенка и Кляква цеплялись друг за друга, дрожа от испуга, и пригибались к подоконнику, выжидая, когда зверь отвернётся, решив, что ему почудилось. Иногда в комнатах не было людей, но и такие комнаты едва ли казались безопаснее, ведь они были полны странных предметов – мигающих, жужжащих, прозрачных, шевелящихся, зловеще застывших, и в каждом из них ощущалась зловредная человечья природа.

Ясенка и Кляква искали рыжую человеку в синем платье. С тощими, словно веточки, лапами, длинными когтями и огромными кулачищами. И они нашли её. В самом последнем доме, с дружелюбно-жёлтой крышей, стоящем чуть в стороне. Человека спала, и её длинные рыжие косы свесились с кровати.

– Как мы можем быть уверены, что это именно она? – прошептала Кляква. – Вдруг у человек принято быть рыжими?

– Надо проверить её когти, – так же шёпотом ответила Ясенка. – И обыскать шкафы.

– Но как мы попадём внутрь?

Сначала они придумали разбить окно камешком, но побоялись сильно нашуметь. Затем – поддеть окно веточкой, но веточка сломалась. Наконец их осенило: Альберт. Изворотливый мышонок, который пролезет в любую щёлку.

– Значит, так, – сказала ему Кляква. – Если хочешь загладить свою вину (мы ещё не до конца поняли, в чём именно она заключается, но обязательно разберёмся, уж поверь мне), залезай в дом и открывай дверь изнутри. А не то я найду тебя и откушу тебе хвост. Понял меня? И всех лесовичек на тебя натравлю – носа в лес сунуть не сможешь.

– Совершенно нет нужды угрожать, моя драгоценная, – сонно пробормотал Альберт. – Открою я вам эту дверь, можно было и повежливее попросить. Я как-никак принц.

– Ты врунишка и ободранец. А ну полезай в дом!

И Альберт выпрыгнул из шкатулки, обежал порог, взобрался по стене, покружил по подоконнику – и действительно нашёл местечко между стеной и крышей, где прошмыгнул в дом. Ясенка подумала: «Тут-то мы его и видели. Зачем ему возвращаться, после того как мы обвинили его во всех преступлениях и заставили сидеть в шкатулке?» Но вдруг дверная ручка задёргалась, и вскоре дверь приоткрылась – и Ясенка и Кляква шагнули в темноту человеческого дома.

Пахло чем-то резким и горьким. Мышонка Альберта нигде не было видно.

Они пробрались сквозь прихожую, сквозь груду человеческих ботинок – таких огромных, что каждый мог бы служить просторной кроватью весьма упитанной лесовичке, – мимо курток и шуб, больше напоминающих непроходимое поле, и остановились на развилке. Перед ними были две двери. За одной из них спала человека. Ясенка и Кляква кивнули друг другу и тихонько толкнули левую дверь. Та отворилась без единого скрипа, будто вся лесная удача была сегодня на лесовичкиной стороне.

Занимающийся рассвет позволил Ясенке и Клякве лучше разглядеть, где они оказались. Кровать со спящей человекой. Груда каких-то тряпок – зелёных, красных, белых; синие были тоже. Ясенка потрогала их лапкой и решила, что это человечья одежда. Огромный мягкий медведь, до того непохожий на настоящего, что Ясенке стало немного смешно. Кисточки и краски. Разноцветные пятна по всему полу. А на стенах…

На стенах висело множество рисунков – цветными карандашами, красками, углём, чем-то выцарапанные и выжженные. И на каждом из этих рисунков был изображён их лес. Дальнее болото и Поваленные дубы, дерево с привидением и Ужасные пещеры, тетерев Семён и сова Алиса, заячье семейство и все дурацкие совы до единой. Но главное, главное – там были лесовички. Они прыгали и играли в бубель-губель, собирали сливы для пудинга и украшали лес золотыми шишками, вязали радостные зимние свитера и, притихнув, сидели на школьной полянке. Большого портретного сходства у художника не получилось: глаза у лесовичек на рисунках были слегка кривоваты, лапки длинноваты, а шёрстка лохмата. К тому же на этих рисунках не отличить было Мокшу от Тоши, а Нуну – от Кляквы или Ясенки. Но сомнений не оставалось: тот, кто нарисовал это, был знаком с их миром. Этот человек не только не был утоплен в болоте и вышел из леса в добром здравии, но и нашёл в себе наглость зарисовать лесовичкин быт. Каждую его крошечку.

Ясенка почувствовала, как Кляквина ладошка опустилась на её губы, и сама зажала Кляквин рот рукой. Им нельзя было выдать своё присутствие ни звуком. Вдруг эта человека их сожрёт?

Ясенка и Кляква медленно попятились к двери. Оказавшись за пределами спальни, они изумлённо ахнули:

– Она следила за нами!

– За каждым нашим шагом!

– Она знает про бубель-губель!

– И где находится Громыхин дом!

– Это точно она! Она похитила Громыху.

– Обыщем её кухню. Вдруг она прячет Громыху в коробке для морковки?

– А вдруг… вдруг она уже сварила из Громыхи суп?

И обе лесовички в ужасе затрясли головами.

Человекина кухня слегка напоминала лесовичкину, только была куда огромнее, с множеством странных разноцветных вещей. Если тронуть их пальцем, они начинали шипеть, жужжать или обжигать. Ясенка и Кляква заглянули в белый холодный шкаф, во все кастрюльки и шкафчики, в ведро с очистками и в мешочек с орешками, но следов Громыхи нигде не было. Не было и супа в кастрюльке – только каша, успевшая покрыться корочкой. Ясенка и Кляква решили, что из Громыхи каши не сваришь, и немного успокоились.

Они присели на порожек и решили дождаться пробуждения человеки. Кляква закрыла глаза и буркнула, что собирается поспать. Но к Ясенке сон никак не шёл. Она не знала, сколько времени прошло, как вдруг кухня стала светлой и яркой, словно внутри дома засияло маленькое солнце. Ясенка легонько толкнула Клякву пяткой. Кляква, успевшая задремать на порожке, смешно дёрнула головой и ухнула, как маленькая сова.

– На счёт три, – сказала Ясенка Клякве, – мы набрасываемся на неё с обеих сторон. Я прыгаю на голову и тяну за волосы, ты кусаешь за пятку и царапаешься. Пока не отдаст Громыху.

Кляква понимающе кивнула.

Раз.

Два.

Три…

…Они набросились, стремительные, как молния, как укус пчелы, как солнечный удар. Ясенка что есть силы вцепилась в рыжие волосы. Они выскальзывали из её хватки, но она держалась, и тянула, и дёргала, надеясь, что у человеки посыпятся искры из глаз. Она знала, что Кляква тоже делает всё что в её силах. Наверняка она уже прокусила человеческую пятку до крови. Словно издалека, как сквозь толщу воды, Ясенка слышала человеческие визги и крики. Какой-то дзынь. Какой-то треск. Какое-то шипение. Она уронила чашку с чаем, догадалась Ясенка.

– Где Громыха?! – закричала она прямо в человеческое ухо. – Отдавай её сейчас же! Ты, чудовище!

– Сами вы чудовища! – тоненько пискнул человеческий голос. Ясенка думала, что люди рычат, или вопят, или грохочут, но голос человеки был самый обычный, почти лесовичкин. – Отпустите! Отпустите, а то ударю!

– Кляква, не сдавайся! Держись до последнего!

Снизу раздалось невнятное «мхпрфх». Ясенка понадеялась, что так Кляква выражала согласие и показывала боевой дух.

Последующие события развивались стремительно. Человека дёрнула ногой так, что Кляква не удержалась и отцепилась от человекиной пятки. Бедняжка Кляква пролетела через всю кухню и приземлилась прямо в вазочку с печеньем, вскрикнув от неожиданности и испуга.

Ясенка почувствовала, как что-то схватило её за шиворот. Человеческая лапа, поняла она. Лапа потянула её вниз, но Ясенка только сильнее вцепилась в рыжие волосы.

– Не отпущу, – прошипела она, – не отпущу, даже не думай, пока не отдашь нам Громыху.

– Какую ещё Громуху? Ну-ка… – Над Ясенкиным ухом раздалось чудовищное металлическое лязганье. Она повернула голову и с ужасом увидела, как над ней нависают страшные острые клешни. – Ну-ка вылезай! – прикрикнула человека. – Не отпустишь по-хорошему – я отрежу волосы, за которые ты держишься. Давно хотела сменить причёску. Если случайно обрежу твой хвост – не моя вина.

– У меня нет хвоста, дурында!

– Значит, отрежу что-нибудь ещё!

Лязганье надвигалось. Ясенка чувствовала спиной холод приближающихся клешней. Она дрожала, и её лапки похолодели, но она отказывалась выпускать волосы из своей цепкой хватки. Она должна выяснить, где Громыха.

– Где ты её прячешь? В белой коробке? В темнице со стеклянной заслонкой? В тёмной и страшной печи?

– Прячу кого?

Клешни зависли совсем близко от Ясенкиной шёрстки.

– Громыху! Она такая же, как мы, только немного побольше. И потемнее. И выглядит так, как будто ненавидит весь мир.

– Я знаю, кто вы такие, – вдруг сказала человека. – Лесовички. Болотные кочки на маленьких ножках. Ну и хулиганки же вы, конечно!

Ясенка ахнула и выпустила волосы из рук. Человека знала их имя. Падая на пол, Ясенка услышала, как с изумлённым звоном разбилась вазочка с печеньем.

Человека сказала, что её зовут Даша. Не то чтобы Ясенка собиралась запоминать. Даша предложила перемирие. «Я наливаю чай и насыпаю печенье в мисочку, – сказала она. – Вы перестаёте драться, царапаться и кусаться. Я рассказываю вам всё, что знаю. Вы можете хоть весь дом мой перерыть в поисках Громухи, или Гремухи, или кого вы там ищете. Только, пожалуйста, больше не надо включать плиту и вцепляться мне в волосы. Это, между прочим, очень больно».

Ясенка возмущённо отказалась от печенья, но Кляква заявила: подходит. А затем забрала́сь с лапами на стол и нагребла себе столько печенья, сколько получилось ухватить. И Ясенке ничего не оставалось, кроме как сесть рядом и приготовиться слушать.

Уж на что Ясенка была выдумщицей, но история, которую рассказала Даша, ни за что не пришла бы ей в голову, сочиняй она её хоть целых десять лет.

– Как-то раз, – сказала Даша, – когда я была совсем маленькой – ну, может быть, чуть побольше, чем вы, – я играла недалеко от дома, там, в сли́вовой роще. Вы, наверное, знаете. У тебя сли́вовая кожурка прилипла к ло́ктю, – сказала она Ясенке. Ясенка смущённо отлепила кожурку и свернула из неё треугольничек. – И случилось так, что мимо проходил человек. Очень, очень плохой человек.

– Все человеки плохие, – неразборчиво буркнула Кляква, пережёвывая печенье.

– Этот, пожалуй, был хуже других. Он заманил меня в лес, пообещав показать волшебную полянку, на которой живут феи. Но мы всё шли и шли, а полянки всё не было видно, и лес становился темнее и гуще. Я испугалась и начала плакать. Тогда он разозлился и потащил меня за собой, пока мы не оказались у бурого болота.

Ясенка замерла и затихла, и даже Кляква перестала жевать. От этой истории веяло чем-то неправильным и зловещим. Ясенка знала: нельзя тащить за собой плачущего ребёнка в лесную чащу. Даже если этот ребёнок – человек.

– Вдруг я увидела её. Как ты там сказала? Громыха? Тёмная, мрачная, как будто ненавидит весь мир. Я сначала подумала, что это болотная кочка. Только с глазами. А потом эта кочка накинулась на человека и утащила его в болото. А меня вывела к дому. Но она так и не сказала, как её зовут.

– Быть такого не может, – уверенно заявила Кляква. – Чтобы Громыха одного человека столкнула в болото, а другого оставила невредимым и даже непуганым? Уж она бы точно довела дело до конца, верно?

Ясенка растерянно пожала плечами. Она уже ни в чём не была уверена.

– А рисунки? – спросила она Дашу. – Откуда ты всё это взяла?

– Что-то придумала, – Даша пожала плечами. – Что-то подсмотрела. Я потом ещё возвращалась в лес несколько раз и ходила за этой вашей Громыхой. Но она каждый раз меня обнаруживала, злилась и возвращала домой.

– Ты точно не похищала Громыху?

– Зачем бы она мне была нужна? Хочешь – хоть весь дом мой обыщи.

– Мы должны забрать все твои рисунки, – сказала Ясенка. – Это очень опасно. Громыха исчезла из-за них. И мы совсем не хотим, чтобы исчез кто-нибудь ещё. Пожалуйста, рисуй что-нибудь другое. Мухоморы там или ежей.

– Хорошо, – кивнула Даша. – Мне всё равно никто не поверил бы, что вы существуете.

Ясенка и Кляква собрали рисунки со стен, свернули их и сложили в шкатулку. Они попробовали было найти Альберта, но тот как сквозь землю провалился. Как ни странно, Ясенка и Кляква даже не сумели расстроиться: так велико было их потрясение от Дашиной истории и так далеко она уводила их от разгадки.

– Кстати, – спросила вдруг Ясенка, – а тебе, случайно, не попадались на глаза такие красные ягоды… такие… ну… – И она нарисовала паслён на листочке.

– Ты не поверишь, – сказала Даша, – буквально пару дней назад нашла их у себя на подоконнике.

– Интересно, не пробегал ли рядом с ними белый мышонок…

– Нет, мышонка не было. Но были следы чьих-то огромных лап. Да вы и сами можете посмотреть: никуда они не делись.

И Даша указала за окно, туда, где в утреннем свете так хорошо были видны следы, которые лесовички не разглядели ночью. Следы, которые так сильно напоминали вмятины на Громыхиной двери.

– Мне кажется, это барсук, – сказала Кляква.

– Но в нашем лесу не водятся барсуки, – растерянно ответила Ясенка.

Ясенка и Кляква брели от человеческих владений в глубокой задумчивости. Они не замечали ни муравьёв, разбегающихся от топота их ног, ни колыхания травинок и листвы, ни капель дождя, изредка падающих на их носы. Барсучьи следы привели их к сли́вовому дереву, а потом оборвались, словно барсук вдруг отрастил крылья и взлетел в воздух.

Порой Кляква и Ясенка переглядывались и растерянно бормотали:

– Не может же быть, что…

– Не стала бы Громыха…

– Она всё наврала…

– Всё придумала…

– Не могла…

– Не спасла бы…

– И ещё этот барсук…

– И этот мышонок…

– И этот паслён…

– И эти рисунки…

– И куда нам теперь идти…

– И где её теперь искать…

– Ни следа…

– Ни зацепочки…

А потом они снова погружались в тишину. Мысли в их головах, конечно же, проносились разные – но ни у Кляквы, ни у Ясенки весёлыми они не были. Их одолевали такие тяжёлые думы, что пытаться справиться с ними без чашечки чая с морковным тортом было просто-напросто опасно. Но ни чая, ни торта не найти на этой бесконечной дороге, а потому лесовичкам приходилось полагаться на собственное умение поддерживать себя в благостном расположении духа даже в самые тёмные времена. К сожалению, сегодня это умение их подвело.

– Почему бы тебе просто не придумать историю о том, как мы нашли Громыху? – вдруг спросила Кляква.

– Это так не работает.

– С Громыхиной пропажей сработало. И с мышонком Альбертом. К тому же ты даже не пробовала.

– Не пробовала, – со вздохом согласилась Ясенка. – Мне просто кажется, что загадки не раскрываются так просто. Но будь по-твоему. Одним осенним днём… – начала она, немного подумав.

– Через пару недель после начала школьных занятий… – подсказала Кляква.

– …Ясенка и Кляква бродили по лесу, пытаясь раскрыть таинственное исчезновение Громыхи.

– Или, может быть, даже похищение.

– Они проверили уже много версий. Побывали у зайца в крушиновых кустах, проделали непростой путь к логову человека – но всё было тщетно.

– Потому что под ногами у них постоянно путался дурацкий Альберт и сбивал их со следа…

– Это ты меня сейчас сбиваешь!

– Ой, ну и пожалуйста.

Но Кляква дулась недолго. Уже через минуту она запустила в Ясенку шишкой и буркнула:

– Ну и чего затихла? Продолжай!

– Ясенка и Кляква уже совсем было отчаялись… – Кляква пробормотала: «Ничего подобного», но Ясенка сделала вид, что ничего не заметила: Кляква мало что понимала в творческой экспрессии. – Как вдруг… как вдруг… Нет. – И Ясенка сокрушённо опустила лапки. – Я совершенно не представляю, что было дальше.

И в следующее же мгновение Ясенка наткнулась на что-то большое и твёрдое. Она ойкнула, шмякнулась на землю и тут же зашипела: большое и твёрдое оказалось горячей кастрюлькой и обожгло Ясенкину лапку. Из кастрюльки пахло едой, но немного подгоревшей. Ясенка заглянула внутрь: ко дну кастрюльки неаппетитно прилипли жёлуди. А рядом с кастрюлькой остывали угольки.

– Это ещё кто здесь? – раздался знакомый каркающий голос.

Из кустов вышла Громыха. Она казалось немного более помятой, чем Ясенка и Кляква помнили, и как будто менее суровой – у Ясенки даже не подкосились коленки от волнения. В волосах Громыхи запутались травинки и пёрышки, и теперь она была слегка похожа на гнездо.

– Громыха!

– Громыха Велидубовна!

Ясенка и Кляква радостно подскочили и едва не набросились на неё с объятиями. Вовремя спохватившись, они смущённо спрятали ладошки за спину, но продолжили подпрыгивать.

– Мы вас обыскались! – выпалила Ясенка.

– Где вы были?

– Мы думали, вас похитили!

– Мы допрашивали зайца!

– Гонялись за мышонком!

– Пробрались в логово человека!

– Видели рисунки…

– И ни к чему всё это было, – сердито отрезала Громыха. Она совсем не казалась довольной оттого, что её нашли. Как будто вовсе и не терялась.

– Но как же…

– Вас похитили?

– Это мышонок Альберт?

– Никто меня не похищал! – рявкнула Громыха, но не очень убедительно. Возможно, она ещё не поела своих желудей на завтрак, и поэтому у неё не хватало сил. – А вы идите откуда пришли. Никто вас сюда не звал.

– Но вас ведь все потеряли!

– И лесовички не могут больше ходить в школу!

– И все теперь думают, что это из-за меня вы пропали! И даже объявили мне бойкот!

– Мне какое дело, – фыркнула Громыха и выхватила кастрюльку из Ясенкиных рук. – Ну-ка дай сюда. Вас не учили, что ли, что невежливо чужое брать без спросу?

– Мы говорили с человекой, – осторожно сказала Ясенка.

– Ну и бестолочи. Сколько раз можно повторять: нечего с ними разговаривать. В болото их – и дело с концом.

– И человека сказала, что однажды одна мрачная лесовичка, похожая на грозовую тучу, не сбросила её ни в какое болото. А вывела из леса и вернула домой.

– А в какое я её, скажите, должна была потащить болото? – вдруг взвила́сь Громыха и подпрыгнула ещё выше, чем Ясенка и Кляква, вместе взятые. – Если она совсем как лесовичка? Маленькая, лохматая и на тонких ножках. И не вашего это ума дело! Идите отсюда, я вам говорю!

Ясенка и Кляква помолчали. Это было очень странно и совсем непохоже на Громыху, но, честное слово, они не могли её винить. Им и самим не хотелось никого топить в болоте. Возможно, даже больших человек.

– Мы никому не расскажем, – наконец сказала Кляква. – Честное слово.

– Мы даже забрали у человеки все рисунки, так что она тоже не сможет ничего доказать.

– Вот только… куда ты пропала, Громыха?

– Кто к тебе приходил той ночью?

– И почему паслён?

Громыха фыркнула и закатила глаза, а затем принялась есть жёлуди прямо из кастрюльки. Она ела долго, с расстановкой – наверное, надеялась, что Ясенка и Кляква, не получив ответов, устанут ждать и вернутся ни с чем. Но Ясенка и Кляква уселись на землю прямо перед Громыхой, скрестили лапки на груди и приняли́сь смотреть на неё не отрываясь.

И наконец Громыха сдалась.

– Никто не должен был знать о том, что я вывела из леса человека, ясно? Есть правила как-никак. – Громыха хохотнула, но как-то невесело. – Я сама же вас им и учу. Никто ничего и не узнал. В первый раз.

Ясенка и Кляква насторо́женно повели ушами.

– Но эта дурацкая лохматая человека продолжала приходить в лес. И я продолжала выводить её оттуда. Было бы очень глупо, если бы я столкнула её в болото после того, как в первый раз решила это не делать. Глупо или нет, я кому говорю?

– Глупо…

– Да, совершенно неразумно…

– Вот именно. Но я была очень осторожна! И никому не подавала дурного примера. Лишь однажды барсук Варфоломей увидел, как я возвращаюсь из человеческих краёв. Но он всегда был молчалив и держался наособицу. Уж он бы никому ничего не выболтал. А потом Варфоломей и вовсе пропал. Я уж подумала: ушёл куда-нибудь в Скандинавские страны. Или умер от старости.

Ясенка вспомнила: под окном человеки были барсучьи следы.

– Той ночью, – каркнула Громыха, – бушевала гроза. Но даже сквозь неё я услышала этот ужасающий стук в дверь. Я подумала, что-то случилось. Какую-то несмышлёную лесовичку подбило градом, или какой-нибудь желторотый птенец захлебнулся дождевой каплей. Но на пороге стоял он.

– Барсук… – прошелестела Ясенка.

– Барсук Варфоломей… – вто́рила ей Кляква.

– Уж не знаю, где он пропадал все эти годы. Но он выдвинул мне ультиматум: или он рассказывает всему лесу о том, как я помогла человеку, и тогда я навсегда покроюсь позором. Или… Впрочем, неважно. Вы уже услышали всё, что хотели. Кыш отсюда!

– Или что, Громыха Велидубовна?

– Этот ленивый шерстяной мешок потребовал у меня пожизненные запасы пропитания! Видите ли, у него закончились сушёные грибы и орехи, а для охоты он уже слишком стар и неповоротлив.

– Но почему бы тебе просто не поделиться с ним едой?

Громыха сердито прищурилась:

– Потому что я Громыха, и ни один наглый барсук не сядет мне на шею. Вот уж радость! Я лучше останусь здесь, где меня, я надеюсь, больше не найдут никакие надоедливые лесовички, буду варить компот и выращивать землянику. Выйду на пенсию. Отосплюсь. И никаких человеков и школьного журнала.

– Вот что, Громыха, – сказала Ясенка. – Нам нужно вернуться на полянку прямо сейчас. Возможно, твой барсук-шантажист уже попался. И мне кажется, я придумала, что с ним делать.

– А потом, если захочешь, можешь выйти на пенсию. Но только сначала разберёмся с барсуком, – сказала Кляква и потрясла кулачком. – Будет знать, как шантажировать лесовичек!

– Так и быть, – согласилась Громыха. – Но сначала я доем свои жёлуди.

Когда Ясенка, Кляква и Громыха подошли к полянке, они увидели ровно то, что Ясенка и ожидала увидеть: к зелёной жиже, разлитой вокруг сожжённого дуба, приклеился барсук. Немного рыжеватый, с порванным левым ухом. Он ухмылялся, обнажая жёлтые, как луковица, зубы, и его дыхание было зловонным и тяжёлым.

– Я поняла, чем пахло привидение, – шёпотом объяснила Ясенка Клякве. – Мокрой барсучьей шерстью.

– Изо рта у него тоже пахнет не конфетами, – проворчала Кляква. – Шантажировать научился, а зубы чистить – нет.

Однако чего Ясенка совсем не ожидала, так это того, что рядом с барсуком окажется приклеен мышонок Альберт. Хотя, наверное, ей стоило догадаться. Неспроста он так юлил и путал следы.

– Подлец и вымогатель, – рявкнула Громыха, подойдя ближе к Варфоломею. Она ступала осторожно, чтобы самой не попасть в своё же липкое варенье.

– Предательница леса! – хрипло захохотал Варфоломей, ещё больше обнажая жёлтые зубы. – То-то обрадуются твои лесовички, узнав, что ты учила их губить людей, а сама тем временем…

– Ну-ка тихо! – крикнула Ясенка, и, к её удивлению, Варфоломей действительно замолчал. – Ты должен сейчас же прекратить шантажировать Громыху.

– И убраться из нашего леса восвояси, – сказала Кляква.

– Да неужели? – хохотнул Варфоломей. – Этот лес и есть мои свояси.

– Это ты разбрасывал паслён?

Варфоломей криво ухмыльнулся:

– Понравилось моё послание? Громыха испугалась до ужаса, а остальные, я уверен, не поняли ни ягоды: пропащее поколение. Простейший паслёновый язык. Три ягоды: я всё знаю. Пять ягод: требую пожизненных запасов пропитания. Девять ягод: я всем расскажу, если ты не поторопишься. Но нет, разбрасывал не я. У меня для этого есть мой маленький помощник, – и Варфоломей кивнул на мышонка Альберта, который старательно прятал глаза.

– Я буду говорить исключительно в присутствии своего адвоката, – пискнул тот и больше не произнёс ни слова.

– Разбрасывать паслён запрещено правилами этого леса, – заявила Ясенка. – Варфоломей-жёлтые-зубы, а также мышонок Альберт, который-возможно-вовсе-и-не-принц, вы обвиняетесь в шантаже и угрозах уважаемым жителям леса, в неосмотрительном обращении с ядовитыми ягодами и в преступной халатности, а может быть, даже в злоумышлении: что, если бы лесовички или маленькие ежата съели бы эти ягоды?! А также… – Ясенка оскалилась и зашипела: – А также вы обвиняетесь в клевете. Ни одна лесовичка в здравом уме не поверит, будто Громыха могла отпустить человека живым!

– В самом деле? – хохотнул Варфоломей. – Даже если я предоставлю неопровержимые доказательства?

– Какие ещё неопровержимые доказательства? Вот эти? – И Ясенка раскрыла шкатулку с рисунками прямо перед носом Варфоломея. Его глаза в ужасе расширились, и Ясенка поняла, что угадала. Именно на человекины рисунки он и рассчитывал. Она кивнула. – Кляква, поджигай.

Всё это время Кляква тёрла в ладошках сухие щепки. И когда Ясенка кивнула, они как раз начали тлеть. Кляква бросила щепки в шкатулку, и рисунки вспыхнули и вскоре превратились в пепел.

– Вам никто никогда не поверит, – повторила Ясенка. – Но вы можете попытаться. А мы расскажем лесовичкам, как вы разбросали паслён и напугали Громыху до полусмерти. Посмотрим, как далеко вы уйдёте, прежде чем они выщиплют вам всю шерсть и оторвут хвосты.

– Что вам нужно? – спросил Варфоломей. Он больше не смеялся.

– Отклеивайте свои лапы и убирайтесь из этого леса, – строго сказала Ясенка. А потом вдруг вспомнила папу, и как он смотрел на звёзды, и как улыбался, когда мама подходила звать всех к столу. И вздохнула: – Ну или не убирайтесь, но ведите себя хорошо.

– Сами добывайте себе еду, не путайтесь под ногами и не разбрасывайте ядовитых ягод.

– Уговор, – недовольно сказал Варфоломей.

Мышонок Альберт пискнул в знак согласия.

Ясенка и Кляква хлопнули друг друга по ладошкам. Они справились, хоть ни у одной из них не было отличительного знака детектива – рябиновой заколки. Они вдруг почувствовали себя такими уставшими, как будто целый день перепрыгивали с одной высокой сосны на другую.

– Ты заметила, – сказала Кляква, когда они, вяло махнув Громыхе лапками на прощание, поплелись домой, – как на нас смотрела Громыха? Как будто… с одобрением?

– Показалось, наверное, – отозвалась Ясенка и зевнула. Больше всего на свете ей хотелось съесть мамин пирожок и проспать целый день.

Громыха, как всегда, стояла на пеньке посреди школьной полянки. С тех пор как она вернулась, прошло несколько недель, и лес уже перестал гудеть о таинственном исчезновении и появлении Громыхи, а также о том, куда пропало лесное привидение и почему на дальних полянках иногда видят угрюмого грязного барсука. Громыха теперь меньше напоминала тучу и даже как будто стала чуть ниже ростом. И вместо того чтобы по ночам ставить дурные отметки в школьный журнал, она всё чаще пила чай с лесовичкой Виви, обсуждая новые рецепты варенья.

Сегодня Ясенка и Кляква совершенно точно катастрофически опаздывали на урок. Они влетели на школьную полянку и остановились, запыхавшись, за спиной у Громыхи. Та обернулась и окинула их цепким ястребиным взглядом. У Ясенки по старой памяти побежали по спине мурашки, но уже через секунду она с удивлением поняла: она больше не боится.

– Ясенка. Кляква, – не прокричала Громыха. – Вы опоздали на урок.

– Мы немного проспали…

– И потом бежали…

– И свалились в овраг…

– И запутались в паутине…

– И потом ещё…

– Проходите, – спокойно сказала Громыха. – Садитесь на свои места. Доставайте бересту́. Записывайте тему урока.

Ясенка и Кляква удивлённо переглянулись. И всё? Громыха не будет бегать за ними по всей полянке, чтобы оттаскать их за уши? Не пригрозит сбросить их в болото комарам на съедение? Не забросит их на ветку и не заставит рассказывать наизусть тысячу правил?

– Тема урока, – повторила Громыха, – как отличить съедобный паслён от несъедобного и как понять, настоящее ли привидение завелось в лесном дереве.

– У меня вопрос! – пискнула Ясенка, поднимая руку, и зажмурилась. Вот сейчас, сейчас Громыха прогремит: «Никаких вопросов! Кто задаст вопрос – отправится в медвежью берлогу».

Но Громыха сказала:

– Да, Ясенка?

И Ясенка подпрыгнула от восторга.

– А привидения могут есть грибы или у них разболятся животы? На каком языке они говорят? И холодные ли они на ощупь?

Громыха вздохнула и начала отвечать. Школа менялась.

О том, почему в лесу живут только лесовички-мамы и лесовички-дочки, куда делись папы-лесовики вместе с сыновьями, вы узнаете из книги Татьяны Смирновой «Лесовички. По следам Голубой цапли». – Прим. ред.

О том, что учудила Тоша, читайте в книге «Лесовички. По следам Голубой цапли», автор Татьяна Смирнова