Лиза бежит, поправляя на ходу коричневую абаю [1] из прохладной синтетики. Рукава у платья самые простые, ни манжет, ни резиночек. Такие во время намаза [2] могут оголить руку, да и не только во время намаза.

Еще лет пять назад она невероятно беспокоилась из-за миллиметров жаркой, тонкой кожи. Венки просвечивали на запястьях – она просовывала ладони в прорези манжет, чтобы уберечься от взглядов, от ветра, от солнца. Муж привозил Лизу в гости. Хинкал [3], сладкий муравейник, безалкогольный мохито – все прелести дагестанского гостеприимства недалеко от мечети Марджани. И там Амина – пожилая татарка, которая вышла замуж за переехавшего в Казань аварца, – приоткрывала сухое предплечье, сверкали браслеты.

– В автобусе держусь за поручень, сползает все. А браслеты надела – и вроде как закрылась.

Лиза тогда еле сдерживала возмущение: эти побрякушки, конечно же, не считаются, надо покрываться тканью. Думаю, рукава ее нынешней абаи ту Лизу тоже возмутили бы. Нельзя сказать, что она сейчас беспечнее или неаккуратнее. Ей все так же претит мысль о невольном обнажении, но прежней пылкости нет. К тончайшей вуали общего равнодушия прибавилось сонное нежелание делать больше негласной нормы. Она чувствует, как вся ее душа размазывается по горбушке усталости. Кризис веры не пропекает ее изнутри, но трудно найти ту грань, за которой соскребание засохшего теста с ногтей перед ритуальным омовением [4] становится симптомом обсессивно-компульсивного расстройства, а не искренней веры. Книги о тревоге сравнивают ритуалы невротика с тлеющими углями, пожар всегда рядом, он вспыхивает от любой искры. Поэтому Лиза затаптывает угольки: она теперь не считает до трех, закрывая дверь, и не поправляет манжеты каждую минуту.

Справа светится море, слева красненькая машинка, немного похожая на игрушечную, катится с игрушечной же скоростью. На лбу у автомобиля белеет табличка: «Курсы вождения». На ходу Лиза достает телефон, открывает салатовый мессенджер и пишет:

ну что там?

Ее близкая подруга Райхан сдает на права в третий раз. Февраль набряк серым небом, рыхлым снегом, ждать экзамена тоскливо и неприятно.

все еще жду

Райхан нервничает, в прошлый раз она завалила площадку на последнем задании. Волнение не унимается. Она выпрямляет спину, качается на пятках, пьет воду, растирает замерзающие руки. Через полтора часа она снова не сдаст: тело беспокойно перепутает заезд в гараж задним ходом с параллельной парковкой.

Об этом Лиза узнает вечером, прочитав даже не сообщение, а уведомление о нем поверх заблокированного экрана планшета, чтобы не было стыдно оставить неотвеченными две галочки. Она уснет за пять минут, некрасиво подтянув ступню согнутой правой ноги к коленке левой, будто прилегшая цапля. Невысокая, светловолосая, розовокожая, она спит, как скандинавская Дюймовочка, которую ласточка принесла на юг.

Турецкая мокрая зима, пусть и на исходе, не позволяет выключить кондиционер, который шумит не то морем, не то дождем. Трехкомнатная квартира с окнами на мечеть, банановые сады и оранжевую вывеску супермаркета через большие окна принимает золотые дирхамы пролетающих мимо фар и мерцание неба. Тонкие стекла отдают прибрежному городу тепло и ту особую тревожность, которая стоит незримым туманом в домах вечно уставших женщин.

Раздражающий будильник с кукареканьем цифрового петуха поднимает Лизу в половине седьмого на утренний намаз. Привычные четыре минуты на омовение (не забыть потереть в уголках глаз): лицо, руки умываешь над раковиной, на ходу протираешь голову, ноги моешь над ванной, сунув каждую под кран на весу. Так не очень правильно, но Лиза все никак не может переписать привычку, пойманную во время беременности. Тогда живот мешал нагибаться, чтобы изящно проводить мизинцем руки между пальцами ног, и она стала просто подставлять ступни под воду, бегущую из крана над ванной. Прошло уже пять лет, а ее омовение все еще остается неловким и недостаточно уверенным. Раковина поблескивает глиттером.

Она начинает намаз, стоя на фиолетовом коврике, который ей подарила жена одного религиозного проповедника из Южной Африки. Они встречались в Конье [5] рядом с могилой Руми [6]. Лиза тогда остановилась в недешевом отеле, где все стонало о сибаритстве – от мраморной неги спа-салона до турецкого завтрака с инжирным вареньем, брынзой, сдобой и каймаком [7].

Лиза живет не в Конье, а в маленьком городке у моря. Чтение к уроку, лекция в зуме, розовая бугенвиллея [8] в окне, вешнее солнце – фриланс за границей удается ей не хуже, чем другим. Она преподает арабский язык за деньги и исламское право бесплатно, переводит религиозные тексты, но в основном им с дочкой на все хватает ренты: после развода Лиза стала сдавать свою московскую квартиру опрятной молодой паре. Жизнерадостная немка и ее муж – длинноволосый русский художник – живут мирно и аккуратно, вовремя оплачивают электричество, ни на что не жалуются и только попросили разрешения перекрасить стены в ровный цвет яичной скорлупы вместо светло-синего. Лиза была не против.

Дни падают в выделенные им лунки памяти. Иногда Лиза их ловит, как рыбок в заводной магнитной рыбалке, на аромат пустого флакона от духов или ретропост в соцсетях. Мода на психические расстройства уже почти уходит, точнее, их разнообразие стало новой нормой. Две ее подруги учатся на психотерапевтов, да и сама Лиза, запутавшись в суфийском [9] самосовершенствовании, раз в месяц проглядывает курсы второго высшего при Московском институте психоанализа – сокращенно МИП.

У ее дочки Аси есть черненький обучаемый робот Wow Wee MIP, который они почти сразу стали называть просто МИПом. МИП легко забирается на циновки и не врезается в шкафы, но все равно иногда падает, огорченно восклицая, как американский подросток восьмидесятых: «О-оу». Инструкция обещала, что он будет сохранять равновесие и возить легкие предметы на пластмассовом подносике, но он все роняет, плохо обучается и разве что танцует безупречно. Лиза невольно сопрягает образы в не очень гладкий каламбур – будто другой МИП будет с ней таким же неуклюжим и неуместным, как этот, только в отличие от робота институт и сам не умеет танцевать, и никого не научит, подсунет вместо танца аутентичное движение или контактную импровизацию. «О-оу», – шепчет Лиза вместе с роботом, сожалея, что вряд ли станет хорошим психотерапевтом: она мало сопереживает другим, почти не подключается к эмоциям собеседника. Ее равнодушие не дотягивает до расстройства аутистического спектра и уж тем более не оборачивается опасной психопатией, но воробьиное сочувствие все же кажется Лизе изъяном, ей неприятно отличаться от большинства именно в этом.

Лиза смотрит на лернейскую гидру в окошке зума: психотерапевтическая группа звучит онлайн уже девять месяцев. У гидры вырастает еще одна голова – Эльмира только что присоединилась, зеленые наушники блестят и распадаются на пиксели. Лиза едва заметно машет Эльмире рукой, пытаясь уловить мысль Арины – психотерапевта, которая ведет группу.

– Может быть, это и хорошо, что у тебя есть такая защита. Лизонька, твоя, как ты говоришь, холодность – пластырь, а под ним рана. И если даже можно было бы взять и вмиг убрать этот пластырь, снять защиту, то я бы все равно не советовала делать это в спешке. Сначала надо подготовиться, залечить рану, а потом уже лететь контактировать с миром.

Туман и рассредоточенность – вот ее основные чувства на терапевтических сессиях. В фантастическом сюжете это могло бы значить, что аппарат стирания памяти не справился с задачей или что путешествие во времени задело пространственно-временную ткань. Куда интереснее дежурной трактовки: «Твоя психика выставляет блоки, она защищает тебя от неприятных открытий». У психики Лизы черный пояс по тхэквондо – она идеально справляется с ролью телохранительницы.

Лиза машинально ковыряет трещину на пятке, отдирая маленький кусочек кожи, и выныривает из тумана, чтобы вникнуть в финальную реплику Арины:

– Оказывается, мимоза растет большим деревом. Лиза, ты же в Турции, у вас там растет мимоза?

Мимоза, кажется, тут не растет, Лиза ни разу ее не видела. Вечером после онлайн-сессии она прочитает, что в Турции есть и мимоза, и ее злой брат-двойник – ивовая акация, ложная мимоза. У всего есть теневая изнанка, дурная копия. Какую мимозу видела Арина: настоящую или поддельную?

– Не знаю даже. У меня вокруг только бугенвиллея и олеандр.

Олеандр на побережье практически всюду. Он дышит колониальной роскошью и просится в название какого-нибудь незамысловатого детектива или любовного романа: олеандр моего сердца, жестокий олеандр. Все в нем ядовито, и турки называют его заккумом. Ведь заккум – это дерево геенны, пища грешника.

Участницы психотерапевтической группы смотрят друг на друга, как в артхаусном пандемическом триллере: сплошь зум-окошки, грани одной общей художественной территории. Лиза по очереди закрепляет видео каждой участницы, и оно занимает весь экран, и можно разглядывать цветы на чужих окнах, бревна в стенах чужих домов, книги на полках чужих шкафов. В прошлом октябре она нашла на полке за плечом одной участницы точно такую же детскую книжку, которую читала с Асей несколько лет назад, – про науку, с картонными дверками. Ей даже захотелось отомкнуть микрофон и вставить про это ремарку, но слова не находились, остроумие тогда покинуло ее, а неловкость, как прилив, заполняла ямки в песке ее тела.

За девять месяцев Лиза вынула пару колечек из кольчуги, скучала по психотерапевтическим четвергам, почти сблизилась, почти доверяла, без стеснения рассказывала о разводе, конфликтах с дочерью и постоянном беспокойстве.

И все же отчуждение хохочет некрасивым призраком где-то в темноте, будто в башенках над зачарованным замком. Ее ежедневные молитвы, и вера в иную жизнь, и убежденность в существовании моральных норм отделяют Лизу от всех (или так ей кажется). Она не носит хиджаб на сессиях, ведь в группе только женщины, хотя однажды показалась в длинном сером химаре [10]. Иногда невозмутимая или привычно тревожная, Лиза не поворачивается к ним той своей стороной, которая неуместна на психотерапии, той, где стыдливость ценится, женщине лучше оставаться дома и нельзя путешествовать одной, а радоваться предстоящему сексу вне брака неприемлемо. Настоящая Лиза живет в мире, где не празднуют дни рождения [11] и не мечтают о колдовском даре, а на терапию приходит ее урезанная бесплатная версия. Иногда ей кажется, что эти сессии вообще бессмысленны, если ее ключевые ценности неприличны в гештальт-пространстве. Ведь религиозная мораль не допускает для другого никакой иной морали. Но Лиза все равно приходит, говорит о себе, жалуется и смеется, и это забирает силу и придает силу, а значит, совсем уж бессмысленным делом не считается.

Цветет олеандр, цветет мимоза, Арина вяжет темный плед, чтобы укрыть всех страждущих.

Грядки у соседских домов пролетают за окнами, похожие на золотую пахлаву. Как фисташки поверх сладких квадратиков, над землей высятся юные ростки. Небо покрывается рябью легких весенних облаков, высоко висит лимонная мишень солнца.

Они с Асей поворачивают в переулок близ мечети. Салима, жена имама, машет им, приглашая на чай. Лизе общаться не хочется: до встречи в зуме надо успеть поесть и поработать. Она паркуется у заборчика, высовывается из окна: мераба [12], как ваши дела. Отказывается от чая, принимает в дар несколько яблок, прощается. «Йе, йе» (ешь, ешь), – кричит из сада пожилая женщина, мать имама. В голове начинает крутиться песенка бременских музыкантов, и Лиза выжимает сцепление. От яркого солнца и голосов прохожих голова неприятно тикает слабой болью.

Кругом расстилается мир женщин, укрытых платьями и подбитыми атласной тканью плащами. Мужчин Лиза почти не замечает, смотрит сквозь них, они лишь сливочное марево, червонная дымка. Они Лизу, не совсем отошедшую от развода, почти не интересуют, хотя больно, что Ася растет в неполной семье. Лиза смотрит, как созидается женский мир, как он плетется и вьется. В туниках и чаршафах [13] женщины дышат, откусывают липкую пахлаву, варят кукурузную кашу, обжигаются скворчащим маслом, жаря ласковые эчпочмаки. Чьи-то дочери, иногда жены, иногда матери собирают на столе пазл завтраков, обедов и ужинов, то из десяти деталей, то из пятидесяти. Это простые движения, нетрудные состыковки – пришвартовать оливки, оросить лимонным соком поля лахмаджуна [14], надломить лепешку по пунктиру. Батоны на турецком берегу похожи на вату, пекари пытаются копировать деревенские французские багеты, но дарят хлебу слишком много воздушности, слишком много любви, и буханочка задыхается в нездоровых отношениях со страстным турком-пекарем. Лиза часто печет хлеб сама, ей нравится обминать цельнозерновое тесто для каравая. Домашний хлеб на столе сразу придает всему чудное свечение, как будто луна раскололась лишь недавно, и никто никуда от нее не уходил, и мама не высмеивает ее платки, и к окну клонится горячая жакаранда [15].

Положив на две тарелки сырники из почти несоленого творога, Лиза ставит их на стол, наливает айран, в центре уже ждут баночки с клубничным и абрикосовым вареньем, каймак в прямоугольном пластиковом контейнере и нутелла в банке. Она раньше стеснялась своей пролетарской привычки ставить на скатерть продукты в магазинных упаковках, но перекладывать всегда забывала. В университете на нее еще действовал аргумент бабушки: как мы заправляем кровать каждое утро, потому что того требуют приличия, так и переносим масло в масленку, сыр в сырницу, а варенье – в розетки. Но с рождением Аси она перестала заправлять постель по утрам: зачем в доме лишняя суета и хлопоты с непонятным назначением. А варенье может и в банке постоять.

Пока Ася (не Анастасия, а Асия) собирает бело-желтые домики из лего-кубиков, Лиза проводит короткий урок о посте, до священного месяца остается всего ничего. Ее ученицы собираются со всего мира, в основном казашки и татарки. Многие ее старше и явно успешнее в быту, наверняка они подают масло исключительно в масленках и со специальными ножами-лопаточками. В начале каждого урока есть несколько минут, когда Лиза ощущает, как странно, что она учит тех, к кому сама бы с радостью пошла на ручки. Но слабость уходит, она подключается к эфиру и начинает урок: «Мы с вами остановились на нарушениях поста, которые не требуют искупления, хотя пост все равно нарушается», – и ее голос обретает уверенность с каждой минутой.

Ася шумит, и шум поднимается волной, отвлекает от урока. Кубики стучат, девочка что-то тихо пищит на той особой частоте, от которой звенит в ушах. Голова болит все сильнее. Лиза выключает микрофон (сестры, я вернусь через минуту).

– Тише! Это же просто невозможно!

Ася обиженно смотрит на Лизу, ударяет рукой по лего-деревне смурфиков. Лиза чешет ступню, просовывает ноготь в трещинку на пятке, тянет наверх, трещина кровит. Омовение нарушается, если кровь вытекла из раны. Лиза минуту смотрит, как она вытекает, потом брызгает на пятку антисептиком, кровь продолжает течь. Придется продолжить урок без омовения.

Полчаса между уроком и группой с Ариной всегда незаметны, она еле успевает сварить себе кофе и извиниться перед Асей за то, что накричала. Когда Лиза присоединяется к онлайн-встрече, зум уже живет женскими голосами. Сегодня она больше слушает, чем говорит. Все шеринги, примечания и отступления кружатся о лабиринтах, поисках выхода, что делать, если не получается исполнить желание.

Эльмира, красивая казашка, всегда в наушниках, рассказывает:

– Моя сестра оказалась в опасной истории. Может, не криминально опасной, но неприятной, она потеряла деньги. Я беспокоюсь. Наверное, это про невозможность контролировать. Сегодняшнее поле группы предполагает поиск выхода. Я ищу, ищу, как в кошмаре, но выхода нет.

Дарья, еще одна участница группы, от нее прямо веет летом, наклоняет голову. За ее спиной качается (камера в телефоне, телефон в руках) деревенский дом со стенами из крупных бревен, он напоминает о юге, яблонях и парном молоке из жестяной чашки в горошек. Ее голос звучит громче других:

– Но вот как выйти из этого дурного сна, как перестать ходить кругами? Как сказать: «Проснись, Алиса»?

Лиза не расслышала начало Дарьиной реплики. Алиса – это из сказки? Арина продолжает вязать:

– Я так понимаю, это вопрос ко мне? Думаю, чтобы Алиса проснулась, ей надо увидеть все дороги, по которым она приходит к тупику. Вот она первый раз дошла до тупика, впереди стена. Она отдохнула, с новыми силами пошла в другую сторону, снова, уже другой дорогой, пришла к тупику, стена не поддается. И еще раз, и еще. И в какой-то раз она признает, что пути дальше нет. Ей было очень важно найти эту дорогу, она потратила на это месяц, год, три года, пять лет. Но пути на самом деле нет. И только тогда прозвенит будильник: проснись, Алиса.

Из-за кадра доносится механический голос:

– Я уже проснулась.

Арина смеется:

– У меня умную колонку зовут Алиса. Прямо тот, кого нельзя называть. Так вот, если не признать свое бессилие, героиня не пробудится, она продолжит искать выход в той же плоскости. Только признанием тщетности попыток запускается этот процесс, и Алиса проснется.

Все тот же голос звенит из глубины комнаты Арины:

– Я не сплю.

Арина ругается:

– Твою ж дивизию!

Лиза думает, что, может быть, все действительно просто. Она никогда не научится глубокой эмпатии. Никогда не почувствует радость и восторг соседки, у которой в саду наконец прижилась смородина. Никогда не разделит с собеседниками их раздражение или смущение. Она долго пыталась найти способ, но, должно быть, не в состоянии разделить чужие чувства. Лиза сопереживает только дочке, жалеет детей и зверей, этого достаточно. Просто она хочет слишком многого, а ее тело не приспособлено к чужим страхам, веселью и ярости. Лиза, покинь сновидение. Так тому и быть, она пойдет туманной долиной отчуждения.

Проснись, Алиса! Алиса, проснись!

Кареглазая модница Райхан приехала с детьми и мужем в отель прямо на побережье. На турецком Средиземное море называется Акдениз, Белое море. Лиза думает, это из-за ажурной пены, как у Северянина: это было у моря, полюбил ее паж. Вода не белая ни разу, она темно-сизая, бирюзовая. Цвет морской волны, самый драгоценный цвет фломастера. Иногда волны на самом деле отсвечивают этим оттенком. Лиза вспоминает, как лет в восемь поехала отдыхать в пансионат, рисовала под дождем, а потом заболела конъюнктивитом. Глаза слипались, их промывали чаем, а все потому, что конъюнктивит – болезнь грязных рук, говорила мама. Когда Ася рисует с подружками, Лиза напрягается, зачем трогать одни и те же карандаши, но не произносит ни слова.

Дети ходят по камням, но март холодный, плавать никто не хочет. Райхан опускает хлопковую маску с рисунком магнолий на подбородок: на пляже отеля никого, еще не сезон.

– Ужас, бальзам с губ от этой маски стирается все время.

Лиза отзывается:

– А я не могу найти бальзам без воска, одно время все гуглила, надоело, хожу так.

– Надо без воска?

– Непонятно. Могу тебе прочитать занудную лекцию.

Райхан смеется:

– Давай-давай, мне точно надо лекцию на нетривиальную тему. Я последние месяцы слушаю только про арт-терапию и анальную фазу, у меня передоз. Гони про воск, женщина, может, я что-то не то делаю.

Лиза морщит нос и рассказывает:

– Видишь, это такая серая зона, что ли. Классические ученые приводили воск в качестве примера вещества, которое не пропускает воду, и если на коже рук застынет капля воска, то омовение не будет действительно. Но те же ученые писали, что оливковое масло, нанесенное на кожу, не преграждает путь воде, хотя прекрасно знали, что масло гидрофобное. Короче, разница не столько в том, отталкивает вещество воду или нет, а в том, образует ли оно отчетливо видную пленку. Обычный свечной воск, конечно, ее образует. Но пчелиный воск, карнаубский в креме, в туши не застывает такой пленкой, он пастообразный. Ученые писали не про это. И так возникает парадокс.

– Парадокс карнаубского воска!

Лиза хмыкает:

– Именно. Почти кот Шрёдингера. Вроде субстанция совсем другая, и явной пленки-корочки нет. Но в книгах черным по белому написано, что воск на коже препятствует омовению, и ни один ученый пока не готов пойти против текста и сказать, что есть окейный воск. Да и, может, он и вправду не окейный.

– Я смываю все перед омовением, бальзам тоже. Но, в общем, радости декоративной косметики, судя по всему, не для нас.

Море шумит, Лиза неотрывно следит за Асей, боится, что та поскользнется на мокром камне.

– Свеклой вот можно щеки красить.

Райхан хохочет, запрокидывая голову, бахрома на ее бежевом палантине подрагивает. Лиза продолжает:

– Вообще я ищу без, но воск даже в каяле. Нашла вот одну тушь, ничего так. Идея для стартапа, скажи.

– Да ну нет, прогорим, все не настолько сознательны, это никому не нужно. Помнишь, в Москве открывалась халяльная клиника, с таким шумом. Закрылась через год, мусульманам это не надо.

– Обесцениваешь своих же?

Райхан улыбается:

– Я очень осознанно токсична. Просто многое требует сосредоточенности. А сосредоточенность в дефиците.

Лиза смотрит на белую пену, в мыслях отмахиваясь от дурацкого сравнения с латте. В пятнадцать лет она сидела с подружками в кафе, и они пили гадкий латте в сетевой пиццерии, было не очень вкусно, но Лиза допила до конца. Одноклассница заглянула в ее стакан на высокой ножке и прыснула: «Знаешь, на что это похоже? На грязную пену, которая остается на стенках ванны!» Лиза смеялась на все кафе, а вечером по телефону рассказала про это своему молодому человеку. «Отвратительно. Что у тебя за подруги!» – неожиданно возмутился он. Больше Лиза в кафе с подружками не ходила, созванивалась с ними все реже.

Воспоминание немного болезненное, но Лиза почему-то чувствует яркую, светлую радость, с такой она даже не знакома – как будто тебя обернули золотой фольгой и медленно смахивают с тела излишки кисточкой. Она не понимает, откуда взялось это чувство. «Может быть, какое-то пищевое отравление?» – думает она и сама осознает, какая это глупая версия. Радость рисует ямочки на ее щеках, Лиза расслабляет ступни, вглядывается в горизонт. Райхан зарывает ладони в мелкие камешки галечного пляжа и тоже кажется веселой и спокойной. Она фотографирует узкий мыс справа и отправляет в соцсеть. Лиза фантастически счастлива, как белая зефирина в какао, как нечаянно проросшая арбузная косточка. Туристы оставляют на пляже мусор, и арбузные ростки всходят у шезлонгов.

– Просто восторг тут, да? Смотри, луна вместе с солнцем. – Райхан обнимает подругу.

Лиза отвечает медленно:

– Да, я почему-то тоже очень счастлива.

Южная весна разгоняется. Турчанки стирают циновки и вывешивают на балконах и оградах у домов. Косые и волнистые линии на коврах слегка бледнеют каждую весну, просыхая под лучами солнца и ведя свой путь к неизбежному выцветанию. По ночам еще идут дожди, штормовой ветер опрокидывает сушилки на верандах.

В деревнях и коттеджных поселках садовники подрезают ветки, приносят удобрения, удаляют загрубевшие нижние побеги с пальм. Отели подкрашивают фасады архитектурными консилерами и хайлайтерами. Все надеются на грядущее лето, потому что в прошлом году ковид выжег весь высокий сезон дотла. Пустые бассейны пахнут хлором и безнадежностью.

Беспокойно Лизе: ей кажется, что в ней что-то разладилось. Каждый день ее охватывают чувства сильнее, чем раньше. Иногда они объяснимы, но словно подсвечены, вывернуты на максимум. Иногда она не понимает, что их вызвало: к чему и кого она ревнует с таким жаром? Чего она боится, покупая лимонад в кафе? Но самое странное даже не это. Порой ее посещают эмоции, которые неведомы человеческому сердцу. По меньшей мере Лизе они неведомы. Она не знает, как их назвать, где они начинаются и кончаются. Они северное сияние и муравьиная лапка, они пчелиный рой, они свет и морок. Чудовищная алекситимия выбивает Лизу, как хозяйки выбивают ковры этой синей, в тон морю и небу, весной.

Лиза ведет Асю в три на большую прибрежную площадку с крутой горкой и деревянными качелями – детские часы (сленг пандемии) на улице ограничены. На Асе платье с пайетками и желтая курточка из главного местного магазина одежды: симпатично, повседневно, дешево, в этом трикотаже и хлопке ходит половина взрослых турок и едва ли не все здешние дети. На качелях сидит девочка в такой же желтой куртке, как у Аси, а мальчик в зеленой того же кроя взбирается по веревочной лесенке.

– Мама, смотри, как я могу! – выкрикивает Ася главную фразу каждого ребенка (не всего ли человечества вне зависимости от возраста?) и бежит к дощатой горке.

Лиза садится на скамеечку, поправляет полы светло-голубого шифонового платья. Сегодня ветрено, и Лиза надела свитер прямо под него. Она пожалела об этом почти сразу: когда ветер стихает, солнце прокаливает все вокруг за мгновения, но из-под платья свитер не вытянуть. Лиза кажется под слоями одежды просто огромной, но это ее почти не беспокоит. Напротив, по многолетней привычке она всегда покупает вещи на размер или два больше, чтобы они не обтягивали, – фабрики даже исламской одежды не учитывают это и шьют узко. Вообще все турецкие абаи для покрытых женщин хорошо садятся только на высоких, тонкокостных и плоскогрудых, хотя турчанки обычно низенькие. Лиза так и не поняла, в чем секрет такой размерной сетки. Но сейчас в моде оверсайз, это позволяет легко подобрать свободные туники и худи.

Лет пятнадцать назад в Европе Лиза рассматривала африканку в малиново-изумрудном платке и балахоне ярчайшей радужной расцветки. И ей смутно казалось, что у этой женщины другая анатомия, наверное, раз она так упакована в ткани. Тогда Лизе и пригрезиться не могло, что потом она станет мусульманкой и будет сама выбирать себе первый палантин.

В воздухе аромат зацветающей сливы, апельсинов, мушмулы. Где-то рядом шипит кошка, дети визжат на качелях, далеко в море шумит катер. Ася катается с горки, и Лизу вдруг пронизывает дикий ужас. Она замирает в беспомощности, оглядывается: нет ничего, что бы могло ее напугать. Но она не может остановить волну паники, будто ее жизни ровно в эту секунду угрожает что-то большое, злое, рассерженное. Она вскакивает со скамейки, идет к Асе, и страх рассеивается. Обученная технике самопомощи при панических атаках, она вспоминает: назови то, что видишь, назови то, что слышишь, назови то, чего ты касаешься. Песок, сливовые деревья, клумбы, качели, металлические ступеньки. Шелестит ветер, шипит кот, мяукает котенок, из ресторана через улицу доносится плотный голос: «Юксек сёйле дуямадым, гельди, гечти, сорамадым» [16]. Громче говори, громче, громче, мое потерянное чувство, я тебя уже не слышу. Земля под ногами, жар внутри, небо над головой.

Лиза возвращается к скамейке, и ужас говорит громче – громче ветра, громче звериного шипения, громче урагана. Это вновь будто бы не ее чувство, ее тревоги приходят иначе, они здороваются и нарастают, как схватки. «Миу», – стонет котенок позади. Лиза перегибается через спинку скамьи и видит, как большой черный кот шипит на крошечного рыжего котенка. Котенок боится и еле мяукает, зовет маму, должно быть, но мама не приходит. Лиза шикает на кота, отгоняет его, обходит скамейку и садится на корточки рядом с котенком. Он еще не умеет бояться людей и дает себя погладить: миу, мур, мяу. Страх покидает Лизу: чем спокойнее становится котенок, тем легче и ей. Что с тобой случилось, малыш? Где твоя мама?

– Какой миленький и маленький! Давай его заберем! – подбегает Ася.

– Он совсем малютка, ему нужна мама. Лучше поищем ее.

Они ищут и ждут кошку почти до шести вечера, но она не приходит. Ася все настойчивее уговаривает Лизу взять котенка домой. Пушистый и очаровательный, он мурчит у нее на руках.

– Я назову его Тарчин [17], мам, можно?

Тревожный синдром оживает, хлопает крыльями, кудахчет в сердце у Лизы. А что, если у котенка бешенство? Может быть, заранее сделать шесть уколов? А если что-то другое, опасное? Кошки тоже болеют короной. А если он просто болен и умрет у нас дома? Или откажется от еды и погибнет без мамы? Но эти ее тревоги – самые обычные в отличие от недавнего пронизывающего страха. Два часа назад она испытала всеобъемлющий и какой-то нечеловеческий ужас, неприятно было даже вспоминать. И Лизе хочется накричать на Асю, нытье неуместно, никаких котят. Она не кричит, но морщит нос (маска съезжает на верхнюю губу) и говорит самым строгим своим тоном:

– Нам пора уходить, скоро шесть. Надо успеть домой, а то получим штраф за то, что ты гуляешь не в детские часы.

– А Тарчинчик? – Ася умоляюще глядит на маму.

И Лиза срывается на крик:

– Нет, прекрати уже! Хватит!

Они оставляют котенка и уходят, Ася плачет. Лиза передумывает уже у машины и все-таки решается забрать котенка.

Ася на ходу гладит его одним пальчиком за ушком. Она счастлива, что убедила маму забрать кроху к себе. Вот только не ее слова убедили Лизу.

А что, если этот нереальный ужас чувствовал котенок, а Лиза каким-то образом почувствовала его страх? Тогда надо защитить малыша, ведь ему было так жутко и одиноко, а тот черный кот может вернуться. Вот почему она забирает котенка с собой.

К группе риска Лиза не относится, но ковида побаивается, как и прочих болезней, невроз навязчивых состояний вообще недолюбливает вирусы и грязь. И все же она записалась к врачу, хотя уже полтора года откладывала встречу со стоматологом. По-турецки любая запись на прием называется рандеву (потому что французское влияние), и это довольно забавно звучит для русской барабанной перепонки: у меня сегодня рандеву с автомехаником, например.

Как бы то ни было, рандеву с терапевтом назначено на одиннадцать. Котенок остался ждать, когда вернутся хозяйки: он уткнулся в шерстяные носки, прилетевшие когда-то давно в посылке из Махачкалы, и уснул. Ася рисует в доме соседки Салимы, той самой, которая недавно угощала их своими яблоками.

Обнимая дочку перед уходом, Лиза не чувствует ничего необычного: значит, Ася спокойна, решает она. Да нет, глупости. Неужели она на полном серьезе думает, что может вот так запросто проверить чувства другого? Лиза, ты слишком часто смотрела фильмы про Людей Икс, вот и все. А преподавательнице исламских дисциплин, мягко говоря, не стоило смотреть кино про супергероев.

– Я поехала, ассаляму алейкум.

Лиза оставляет машину на небольшой улочке напротив канцелярского магазина, обещавшего три толстые оранжевые тетради по цене двух. До поликлиники надо немного пройти, солнце все больше походит на летнее. Маска съезжает вниз, а поправлять ее за ушами под платком неудобно. Она носит простые одноразовые маски, потому что их можно просто выкидывать в мусорное ведро, а стерилизация многоразовой превращается в кошмар – как ее стирать, сколько утюжить, и как бы не задеть ей вешалку, шкафчик, ручки дверей, пока несешь в ванную. Однажды она забылась, сняла тканевую маску вместе с хиджабом и бросила стираться вместе с шерстяной одеждой, но стирка при сорока градусах не очень-то стерилизует, пришлось перестирывать.

Склон у дороги весь утыкан крошечными цветочками, похожими на незабудки. Лиза нервничает: неясно, что скажет врач и что сказать врачу. Как описать ее симптомы точно?

«В последний месяц я часто ощущаю сильные, не знакомые мне прежде чувства. Иногда это похоже на чувства зверей, но по большей части человеческие. Мне кажется, что я улавливаю чувства других людей, но не очень понимаю, как это происходит». Да это манифестация шизофрении, детка. Нетипичная, но ты же любишь все нетипичное.

Лиза, ты трусиха, шепчет ей невеселая часть души. Это как если бы Человек-паук вместо спасения людей пошел к дерматологу, потому что от паутины пальчики чешутся.

«В последний месяц мне кажется, что я схожу с ума. У меня много разных чувств, они сильные и почти не мотивированы. Я бы хотела проверить гормоны и дальше все, что потребуется». Уже лучше. А если это действительно шизофрения или какое-нибудь пограничное расстройство? Райхан сказала, что точно нет, но она же только учится на психолога. Она говорит, что эти симптомы ни на что не похожи.

«В последний месяц у меня много странных чувств, я сама не своя. У меня есть психотерапевт, но мне кажется, что причина медицинская. Что можно проверить?» Идеально. Ипохондрик-шизофреник зашифровался.

На входе требуют код здоровья, измеряют температуру, проводят к дозатору с антисептиком. Людей немного, на каждом втором стуле в холле прикреплена распечатка с черно-белым вирусом, соблюдайте дистанцию.

Она проводит в поликлинике несколько часов, сдает анализы, через три дня приезжает еще раз. Эндокринолог, невролог и наконец психиатр по очереди говорят, что с ней все в порядке. Более или менее. Советуют медитировать и попробовать психоанализ.

Неужели это не болезнь? У нее внутри радиоприемник без инструкции, у нее внутри верность собак и равнодушие игуаны, у нее внутри ревность обманутых подруг и жестокость подростков. Лиза хочет разобраться, как это все работает. И ей послано наказание или испытание? Одно от другого в земном мире не отличить.

Лиза идет к машине мимо большого «Мигроса». Черноглазую девочку в плюшевом лиловом комбинезоне оставили смотреть за братиком, а она хочет в магазин с мамой, там светло и шумно. Лиза чувствует смесь тоски и скуки. Она пытается угадать, откуда к ней пришло это чувство, думает, что печалится морщинистая бабушка с тростью, бредущая по брусчатке. Спустя месяца два-три Лиза научится отличать детские чувства, они объемнее и резче, но сейчас она не обращает внимания на семилетнего ребенка у детской коляски справа от нее. Руководство не написано, учебников по гиперэмпатии нет. Впервые в жизни Лиза сталкивается с трудностью, о которой не написано книг (комиксы не в счет). Приходится вслепую идти по ее турецкому Готэм-Сити.

Зимний вечер прилип к окну семиэтажки в тихом российском городе с темным озером. Насиба смотрит на мужа, не отводя глаз. Юсуф, высокий, в серой рубашке навыпуск, говорит размеренно:

– Я хочу быть честным с тобой. Все зашло слишком далеко, я не знаю, как жить дальше. Может быть, это кризис среднего возраста, о котором все говорят. Но это неважно. Дети уже не совсем маленькие, лучше сейчас, чем потом. Думаю, нам нужно развестись.

И Насиба не может даже представить, что живет без Юсуфа. Все, что он говорит, лишено логики, здравого смысла и милосердия. Он соглашается дать ей время свыкнуться с этой мыслью, он подождет. Ее привычная жизнь идет как прежде, но лишается сердцевины, как подгнивший ананас, который надо быстро подать в десертах. Раз, два, и желтый цилиндр кидают под раковину к картофельным очисткам. Вот и всё.

Время, как патока, заполняет улицы, реки, дома. Пятнадцатого января 1919 года патока затопила Бостон. Давление разорвало емкости, когда фабрики хотели произвести больше рома, пока сухой закон не вступил в силу. Темная волна сдвинула грузовой состав, обрушила несколько зданий. Время было как патока. Насиба ждет развода, который просто невозможно представить.

Представить невозможно, но теперь очень возможно наблюдать, как в последние десять лет ее жизни вкручивается консервный нож, сейчас мы вынем все, что там внутри. Вот институт, она сидит под каменной лестницей в холле и повторяет лекции по чужим конспектам, ксерокс в библиотеке не работает, а вернуть надо через час; Насиба встает, чтобы пойти купить себе сок, и ударяется головой о лестницу. Вот Юсуф приносит конверт для роддома, он пахнет магазинным лавандовым парфюмом, а цвет у него – мятного мороженого. Вот Малик идет в первый класс, синие шарики, почему-то купленные циркуль и транспортир (рано же!) лежат на полочке над его новеньким письменным столом, сейчас Малику уже двенадцать. Вот край платья плюхается в лужу, слякоть облепляет подол, как черничная манная каша. Все это перекатывается в воспоминаниях, ухает, распаивается, маракасы времени знай себе гремят о переменах.

Насиба прокусывает себе руку до крови. Не то что она хочет навредить себе, просто плачет, плачет, а потом вспоминает, как в романах герои прикусывают себе кисть руки или нежное место рядом с локтем (локоток не укусишь, а вот рядом с ним – вполне). Она зажимает костяшку указательного пальца зубами и давит, потом заваривает травяной чай и долго мнет мокрый желтый пакетик в руках, пока труха, некогда бывшая венценосной ромашкой и сладостной липой, не растирается неприятной пастой по ладоням. Идет месяц джумада ас-сани 1442 года по хиджре [18], кровь смешивается со слезами, Насиба ждет развода, который просто невозможно остановить.

Муж никогда не составлял главную часть ее жизни. Подхватив струившиеся в воздухе баллады о гармоничном развитии и личностном росте, Насиба мало размышляла об отношениях с супругом, зато рисовала, встречалась с подругами, придумывала для детей сенсорные коробки с крашеным рисом, ракушками и корабликами из скорлупы грецкого ореха.

Пару лет назад, в сиреневом платке и длинной юбке, она пошла в магазин, на кассе пробили шесть йогуртов, молоко, рис, халяльную говядину в упаковке с зеленым значком и водку. Насиба готовилась объяснять, что водку не пьет, ей лишь нужен растворитель для пищевых красок, но никого не смутило, что мусульманка в платке покупает алкоголь. Стыд и волнение оказались напрасны: да кому ты нужна со своими сенсорными коробками, пробормотала ее внутренняя бабка и быстро умолкла. Дети возились, откапывая в радужных зернышках камешки и ракушки, и никто не засунул рисинку в нос, и все ели шарлотку с корицей и складывали пазл с Голубой мечетью [19]. Вот что занимало Насибу.

Муж не составлял главную часть ее жизни, но развода она не ждала. «Все станет как прежде, все станет как прежде», – только эта нехитрая аффирмация дарит ей смерзшиеся лучи поддержки.

«Я вся состою из слез», – думает Насиба. Квартира пахнет залежавшейся едой. Шестилетний Ибрахим, младший сын, помыл себе яблоко и ест, Насиба отмечает это и проходит мимо.

Насиба смотрится в зеркало и кажется себе уродливой: жидкие рыжие волосы, длинный нос, толстые руки, поправляться было глупо. Бодипозитив – развлечение счастливых людей, он предает в беде.

Главный художественный прием женского мира – сравнение. Рядом с женщинами всегда идет тень, она не исчезает даже в краткий зенит. Эта тень совершенна, как совершенны иней и кленовый лист. Насиба смотрит на мир через тень, она сравнивает себя с тенью, ловя ее воплощения в случайно найденных фотографиях. Тень побеждает всегда.

Юсуф возвращается домой поздно. Она подает ужин, который с каждым днем становится скучнее и скучнее: вот она не порезала хлеб, вот забыла солонку и соусы, вот не перелила сок в кувшин, вот не приготовила салат. Перед разводом все это лишается значения. Каждый вечер они успевают повторить друг другу примерно одни и те же слова. От постоянных разговоров Насибу тошнит, но она не может прекратить обсуждать.

Они молча едят вместе с детьми, Малик облизывает пальцы и уходит к себе рисовать. Насиба говорит младшему сыну:

– Ну все, мелкий, иди поиграй немножко, мы поговорим с твоим папой.

Они ведут один и тот же диалог, неизменно беспощадный к Насибе. Патока времени затапливает все отнорочки надежды. А потом наступает новый день.

Ибрахим поет песни из мультфильмов на весь дом, раньше Насиба бы подпела. Малик выбирает новый скин в игре, раньше Насиба бы спросила, что за персонаж. Но Насиба видит только тень. Ей кажется, будто она крадет яркость у всего вокруг: занавески сереют, тускнеют обложки книг, выцветают капоры и накидки. Словно делюминатор Дамблдора, она тушит все огоньки и лампочки, набрасывая на мир покрывало отчаяния и бессилия.

«Быть одной – это не так плохо, появляется куча времени на себя», – улыбается в интервью разведенная мусульманка. Стиль интервью напоминает газетные статьи из «Заповедника» Довлатова. Не верится ни единому слову. Но все же Насиба решает потратить хотя бы часть липкого и одинокого «времени на себя» и пойти в гости к давней подруге Мансуре.

Они виделись раз в полгода. Мансура живет в зеркальном небоскребе, томной пародии на нью-йоркские высотки. В холле охранник подозрительно смотрит на платок, но пропускает. В лифте стоит глянцевая монстера – радость акварелиста.

У сына Мансуры аутизм в легкой форме: если не знать и не наблюдать, то не заметишь, как неловко он перебирает в руках тактильные шарики, как смотрит на тебя в упор, как тяжело ему протыкать пленку отчуждения. Насиба пьет чай с лукумом, сахар отзывается горечью где-то на корне языка.

– Какие у вас прямые волосы. А тут лысина, – ровным голосом сообщает Джамиль.

И Насиба плачет. Вокруг нее вздымаются невидимые спины ящеров, бессилие въедается в морщинки у ее глаз. Джамиль смотрит на нее и раскачивается, он взволнован. Насиба знает, что он всегда говорит правду, точнее, то, что считает правдой. А может ли она быть честной, не умалчивая из вежливости детали? Может ли она говорить, что думает?

И говорит ли всю правду Юсуф? Возможно, его раздражает в ней каждая молекула, и он не смотрит ей в глаза, чтобы не разозлиться. Или так было всегда? Может быть, каждый раз, когда он говорил, что на зеркалах разводы, надо было слышать: «Я тебя ненавижу»?

Не притворяться и говорить правду – это сверхспособность, одна из самых невероятных. Джамиль – супермен этого лживого мира.

Когда Насиба с Ибрахимом возвращаются домой, Малик что-то рисует в планшете. Насиба заглядывает в ванную: белья в барабане стиральной машины нет, значит, Малик его повесил сушиться, пусть рисует тогда.

В десяти километрах от нее, на четырнадцатом этаже Мансура расчесывает волосы, скоро муж вернется с работы, надо заплести косу. Джамиль расставляет на полке маленькие игрушки из коллекции про рыбку Немо: вишневый рак в хоккейном шлеме встает первым, за ним – розовая осьминожка.

– Ты не знаешь, где моя заколка? – спрашивает Мансура.

Заколку Джамиль сломал еще утром, случайно наступив. Треснула хрупкая пластмассовая часть, и он затолкал ее под диван.

– Нет, не знаю.

Насиба стала поздно вставать, она чувствует себя простуженной и уставшей. Усталость не проходит, она даже сдала тест на ковид – отрицательно. Ибрахим просыпается раньше, ждет, пока мама встанет, чтобы позавтракать. Она открывает глаза в одиннадцать утра и насыпает им обоим сладкие хлопья в глубокие миски. Малик в школе: приходя, он почти сразу убегает к себе в комнату. Насиба становится жестче, слова тратит экономно.

Насиба постится все чаще: если не есть и не пить весь день, все чувства притуплены. Когда мусульманин завершает день поста [20] на закате, его мольбы чаще принимаются. Насиба надеется, что ее просьба встретит скорый ответ. Просит она об одном: «Облегчи мне это испытание». С ифтаром – ужином после поста – чувства возвращаются: прямоугольнички отчаяния и беспомощности, как в тетрисе у плохого игрока, падают друг на друга. После заката все обретает вкус и цвет – удержать спокойствие не удается. Азан на вечерний намаз означает, что через полчаса она будет пить кофе вприкуску с болью.

Она покупает курс по психологии отношений и смотрит, как худой мужчина с большими глазами и острыми скулами говорит о кризисах, путях, доверии и серьезности. Он очень похож на дядю Насибы, и ей мерещится, что это дядя Али учит ее, как вытачивать близость из закроватной пыли. На сайте еще много всего: запись лекции про флирт за семьсот рублей, аудиокнига за тысячу с чем-то «Как правильно ссориться», десятки курсов любых оттенков. Насиба хочет их все, каждый день оплачивая новое видео, и смотрит, не отводя глаз, иногда конспектирует, оставляет комментарии в закрытой группе участниц курса. Она пытается следовать советам, но Юсуф не очень хочет ни флиртовать, ни вспоминать, ни обсуждать ценности семьи и смыслы. Насиба прозрачна, как горный хрусталь, ее граней не видно на свету.

Она пишет Мансуре:

он все еще хочет развод

Подруга отвечает:

передумает, заедешь?

сил нет совсем, уже поздно

у меня тирамису

Насиба набирает:

вая, оставь мне, завтра приеду

какая хитрая

как Джамиль?

рисует

слушай, я хочу отменить этот месяц, чтобы все было как раньше

может, все еще отменится

Днем Насиба обычно гуляет с Ибрахимом по центру города, потом они идут домой, забредая в магазинчик около их многоэтажки. Сегодня на кассе стоит высокий, широкоплечий, улыбчивый мужчина в тюбетейке. Как и Насиба, он соблюдает по мере сил религиозные правила, старается не задевать руки женщин [21], которые передают ему пробить сыр, мясо, молоко, орехи. «Ассаляму алейкум», – обращается он к ней, когда она кладет на ленту три мороженых в вафельном стаканчике, шесть творожных сырков, нарезной, молоко в синей упаковке и лук. «Ва алейкум ассалям ва рахматуллах», – тихо отзывается она, опустив глаза.

Вечером кассир садится за руль, чтобы заскочить в торговый центр до закрытия: жена составила список покупок, мигнувший в мессенджере сообщением диковинной длины. Вообще он гений ориентирования на местности: не путался ни в каких маршрутах, никогда не терялся в походах, все детство провел за атласом и любил даже синие контурные карты, задания по которым ненавидели, кажется, все дети. Он знает дороги родного города без навигатора, умеет проехать дворами так, как не пришло бы в голову и бывалому таксисту, друзья называют его штурманом. Этим вечером он впервые блуждает в переулках. Приходится выезжать на трассу и сворачивать на обычную дорогу, как же так, откуда там тупик, неужели он забыл. Фонарики над входом в сияющий молл мерцают лунными осколками. Мужчина хмурится и входит внутрь.

Мансура сочувствует, Мансура гладит Насибу по голове и угощает самыми вкусными пирогами: семена черного тмина чернеют поверх самсы, фиолетовые кристаллики осыпаются с глазури на пончике. Сама она недели две как не ест сладости, у нее в стакане свекольный смузи с чиа.

Джамиль с Ибрахимом вроде бы подружились, если можно назвать дружбой совместный просмотр распаковок: вот сотня киндер-сюрпризов, вот слаймы в форме лимонов. Насиба заехала в гости, и дети сразу помчались смотреть видео про машинки хотвиллс. «Хотвиллсы!» – визжит алчный мальчик на экране айфона. Насиба понимает, что надо бы преобразиться в хорошую мать и пойти сделать с детьми тесто для лепки из крахмала и пены для бритья, например. Но тогда она не сможет орошать вишневые слойки слезами и повторять: «Неужели это моя жизнь?» Насиба выбирает отчаяние. Джамиль завороженно смотрит, как мальчик на экране разворачивает восемьдесят первое шоколадное яйцо.

Стройная татарка Мансура зачитывается книгами о женственности и восторгается результатами инстаграм-марафона «Прокачай свое обаяние». Ее муж в ней души не чает: она носит роскошные платья в стиле степфордских жен, никогда не возмущается, печет невероятные десерты, о, она нежна, как пух одуванчика, и чарующа, как сон девственниц.

– Тебе надо быть гибче, милая, ты должна кокетничать, рассказывать ему о своих чувствах, не будь сильной, будь слабой.

Слова стучат как град, темные подсказки, невыполнимые и неясные. Насиба злится:

– Ничего я не должна! Я уже обслушалась вебинаров про девочек и мальчиков. И ты же не знаешь, я сейчас все время говорю о своих чувствах: мне больно, мне плохо, я не хочу разводиться.

Мансура смотрит на нее с недоверием.

– И что? Он как реагирует?

Насиба отряхивает крошки с подола розового платья.

– Да никак. Говорит, что все решил.

– Нашел чем утешить. В «Очаровании женственности» написано, что когда ты жалуешься, то должна быть похожа на обиженного ребенка, надуть губки и топнуть ножкой, чтобы ему захотелось тебя пожалеть.

Насиба поднимает брови:

– Это даже звучит кошмарно, прекрати. Можно я не буду топать ножкой?

– Вот, съешь еще финик. Тебе все можно. Но лучше б ты была позаковыристей. Белье купи какое-нибудь, платье. Или поедем в магазин.

– Давай онлайн выберем, не хочу никуда ехать.

За два часа Мансура отвергла и серую абаю в пол (у тебя таких еще три), и восточные шаровары (какое странное чувство цвета), и кэжуал футболку (пожалуйста, нет, это совсем не сексуально), и халатик (если халат, то шелковый, а это полотенце какое-то). Под конец они выбирают изящную белую маечку с кружевом, желтую юбку и зеленый сарафан с нашитыми камешками. Насиба вводит номер карточки и думает, что во всем этом должно быть невероятно неудобно и холодно, но очень хочется, чтобы Юсуф удивился, вспомнил, какая Насиба привлекательная.

На следующий день заказ доставляют. Вечером Насиба встречает мужа с работы, дыша духами и туманами. Зеленый сарафан струится по бедрам, волосы завиты в крупные локоны. Юсуф говорит: «Очень красиво». И больше ничего не говорит.

Пока муж ужинает, она рисует карандашом для глаз черный крестик на коже немного ниже шеи и садится напротив Юсуфа.

– Ты мне выстрелил прямо сюда, а я тебе верила.

Это выглядит так театрально и глупо, что даже странно, что муж ее не высмеивает в ответ. Больше Насиба этот сарафан никогда не наденет. Некоторое время спустя она отнесет его в ящик для благотворительности у квартальной мечети: яркий, из тонкой ткани, он будет смотреться странно между скромными платьями для намаза и узорчатыми шароварами-аладдинками.

Насиба неторопливо идет к выходу со двора мечети, когда дверь раскрывается: мужчины покидают дом земных поклонов после молитвы. Во время пандемии сперва запретили читать намаз в мечети, а когда разрешили возобновить, то ряды уже не смыкались: молящиеся стоят на расстоянии полутора метров друг от друга, тела вторят сердцам и делят зал на одинокие квадраты с живыми точками посредине. Имам мечети, который славился злободневными пятничными проповедями о коррупции, многоженстве и необразованности, тоже выходит во двор вместе со всеми. Летящей походкой он сверкает мимо Насибы. Это удивительное свойство его шага, словно в детстве он примерил сапоги-скороходы да так и остался в них. Никто не может обогнать его, хотя он никогда не спешит. Когда спутник идет рядом с ним, имам всегда его чуть обгоняет. Если он выходит последним из здания, то спустя минуту обнаруживает себя впереди всех, кто вышел прежде него.

И сегодня то же самое – вот он уже у выхода со двора, Насиба уступает ему путь. Имам проходит почти рядом с ней, и она слышит едва различимый хлопок, будто лопается бечевка. Она последнее время часто слышит этот звук, наверное, от стресса. Хлопок повторится еще пару раз, имам повернет направо, скроется от взгляда Насибы. Завтра он с удивлением заметит, что опоздал на встречу, а его друзья наконец смогут не ускорять шаги, разговаривая с ним на ходу. Насиба даже не заметит, как ее отчаяние выходит на охоту и чем питается, ведь вокруг нее всегда темно.

Насиба помнит, как дедушка возился с немецкой овчаркой Найдой, помнит, как мама в шапке, похожей на коричневый одуванчик, водила ее гулять, и снег покрывал мокрые иголочки меха, и Насиба раскидывала снег красной пластиковой лопатой. Или это все было не с ней? Может, и не было никакого снега, никаких фонарей, никакого детства. Ее жизнь стремительно становится чужой.

Все вращается, все идет по кругу, все зависло в устрашающей комбинации, которая отнимает все силы. Она прогоняет детей, поворачивает ключ в замке комнаты и плачет.

Кругом экзоскелеты и костыли, они помогают не упасть изо дня в день: залить травы оливковым маслом, поставить в морозильник, взбить три яйца, собрать квадратноголового робота для Ибрахима, погладить рубашку Малику. «Легкость – это выбор», – говорит блондин в детективном сериале и за полчаса раскрывает убийство. Насиба соглашается, и это самый сложный выбор – продолжать смеяться, несмотря ни на что. Ей этот выбор не дается.

Насиба понимает, что она для Юсуфа ничего не значит, ничего прекрасного, волнующего, лазурного и лунного между ним и Насибой быть не может. И Насиба уже не знает, что держит ее рядом с Юсуфом.

Путешествовать можно с мужем или с любым махрамом – родственником, за которого нельзя выйти замуж: с сыном, братом, отцом. В большой семье есть из кого выбирать. Одну приятельницу Насибы каждый год по очереди возят в хадж ее сыновья, их четверо, младшему двадцать три. Старшему сыну Насибы – Малику – двенадцать, но в роль сопровождающего он уже годится, значит, можно ехать без мужа, если он разрешит. И он точно разрешит, даже чемоданы поможет собрать, он устал от нее.

Она уже проглядывает маршруты: Каир, Фес, Стамбул. Или просто уехать в Дагестан смотреть на туман в горах? Или махнуть в Москву? Говорят, столица теперь другая, там сейчас столько знакомых сестер. Когда Юсуф звонит, она уже смотрит рейсы в Шереметьево.

Когда Юсуф недоволен, Насиба ничего не спрашивает. Это как объяснять лавине, почему ей стоит поменять курс. И еще она вроде как копит баллы за примерное поведение, это зачтется, это наверняка ей зачтется, если не здесь, то там. А самое главное – Насиба боится, что Юсуф начнет презирать ее за несдержанность. Юсуф прежде рассказывал, что жены его друзей ругают их постоянно, а ему повезло, ведь худшее, что может быть, – это ссоры в семье и мелочные придирки. Морошка моего сердца, зачем же нам разводиться?

– По пластилиновой речке плывут оранжевые корабли. За штурвалами стоят солдатики: солдатик номер два, солдатик номер четыре, солдатик номер девять и миниатюрный динозавр.

– А где другие солдатики?

– Ты же их потерял.

– Нет. Солдатик номер пять рядом с солонкой, солдатик номер семь под подушкой.

– Ладно, тогда они тоже плывут на кораблях.

– Сейчас, подожди, я их принесу.

Насиба поправляет треснувшего солдатика: он отклеился от пластилиновой палубки. Ибрахим приносит двух пехотинцев и лепит с мамой еще два кораблика: судно как яичная скорлупка, тоненький руль-зубочистка, парус из фольги. Насиба рассказывает:

– По пластилиновой речке плывут оранжевые корабли. За штурвалами солдатики: солдатик номер два, солдатик номер четыре, солдатик номер пять, солдатик номер семь, солдатик номер девять и миниатюрный динозавр. Все они едут помогать бабе с дедом вытягивать репку.

Ибрахим спрашивает:

– Репку из сказки?

– Именно. Дед с бабой вырастили репку, а больше никто к ним не пришел ее вытягивать: внучка в школе, Жучка гоняет кошку, мышка сидит в отнорочке и прячется от лисы.

– И тогда – пш-ш-ш-ш-ш-ш – приплыла армия!

Насиба продолжает:

– Точно. Они сейчас все вместе потянут – и вытянут репку большую-пребольшую.

– И приготовят… Мам, а что из репы готовят?

– Ее тушат. Наверное. И суп варят.

Ибрахим кривится и высовывает язык:

– Фу! Не хочу суп из репы!

Насиба улыбается:

– Погоди, я гляну. Вот, смотри, можно сделать чипсы из нее. – Она показывает Ибрахиму экран телефона с надписью «Все русское, все наше» и нарисованной девочкой в кокошнике с репой размером с ее голову.

– Ура! Чипсы из репы! – Полководец высвобождает солдатиков из пластилина и ставит их в очередь у игрушечной редиски.

Насиба помогает ему ставить в ряд фигурки без черт лица и проверяет сторис Юсуфа. Ничего нового. Она постоянно изучает его соцсети, пытаясь уловить тайный смысл. Почему он хочет развестись?

– Мам, перестань смотреть в телефон!

Насиба откладывает свой портативный палантир и подталкивает последнего солдатика в очередь за репой по талонам.

– Вот, готово! У тебя репа розовая, такой сорт?

Ибрахим хихикает:

– Да, это репа, выведенная специально для чипсов, серии Р-0234. Тянут-потянут, тянут-потянут…

Насиба корчит рожицу Ибрахиму:

– Но тут внезапно репа оживает! Она сама вытягивает себя из-под земли и идет атаковать врагов, которые хотели ее съесть!

Ибрахим взвизгивает, солдатики перегруппировываются полукругом.

– Батальон, новое задание – взять репу живой!

Масштаб побоища все увеличивается. К семи вечера Ибрахим планирует гигантское сражение между людьми и корнеплодами, задействуя всевозможных человечков из разнообразных наборов и собрав из лего взвод морковок. Даже Малик отрывается от «Фортнайта» и собирает для армии морковок длинное заграждение из магнитного конструктора с катапультами из чайных ложечек.

Юсуф открывает дверь, входит и ставит пакеты из магазина на пол. Насиба встает, чтобы разобрать продукты, а Ибрахим подбегает к отцу.

– Пап, мы тут играем!

Когда дети ложатся спать, Насиба говорит мужу:

– Знаешь, я тут с мальчишками хочу в Москву съездить. Отпустишь нас?

Юсуф удивляется:

– Зачем это ты? Ты же не любишь никуда ездить.

Насиба откидывает волосы назад.

– Не любила раньше, а сейчас самое оно. Купишь нам билеты на вторник?

Стамбул – хорошая сцена для детективов и криминальных драм. Он эстетично подсвечивает слезы оступившихся героинь тусклым чаячьим солнцем. Но Урбике не до эстетики.

Она плачет, нос краснеет в вырезе черной накидки. Сегодня опять позвонил коллектор. Он знает о ней все. Он ее найдет. И он не один.

Да что там. Пусть находят. Матери стыдно, что Урбике такой уродилась. Неправильная дочка. Как ее выпрямить, не ломая. Мама, бедная моя мама.

Урбике мерзнет, куртка под накидкой не спасает. Стамбул – холодный, как ступени недоверия. Еще одно сообщение от коллектора. Утопить бы телефон.

Она всегда хотела быть как те беззаботные люди, которые не видят в деньгах ответственности. Они как мотыльки, келебеклер [22]. Они могут быть богаты, могут быть бедны, но в любом случае все денежные хлопоты проходят мимо них. Урбике всегда чувствовала груз монет. Даже когда их было столько, что она могла купить десяток редких книг каждой ученице своего бывшего медресе, даже когда она примеривалась к французской марке автомобилей (как я буду за рулем смотреться, а?), она все время беспокоилась, что в какой-то момент вся эта благодать исчезнет. Пересчитывала купюры. Хранила в шкафчике заначку в евро. Никогда не расслаблялась.

Заначка не помогла – не хватило. Опять звонят.

Как утешаться теперь? Первое, что должно волновать мусульманку, – это быстрая выплата долга. Вот Урбике и волнуется. Как Босфор. Может быть, солнце – коллектор? Урбике всегда в тревоге.

Сестра говорит, так начинается тревожное расстройство. Генерализованное. Она говорит, надо к психотерапевту. Что за глупости. Откуда ей взять деньги на терапию?

Зачем было так рисковать? Сейчас ничего не исправить. Опять звонок.

Ее раздражает, что в современных книгах покрытые мусульманки вроде нее почти всегда представлены жертвами обстоятельств, этноса, нерушимых правил. Незаметные, они на страницах книг терпят и терпят. И подают чай. И моют пол швабрами. И полотенца у них в домах всегда пушистые, а не жесткие. Идеальные женщины, которые умеют быть жертвами.

Но Урбике никогда не чувствовала себя жертвой. Она носила покрывало с радостью. Она читала Имру аль-Кайса [23] в оригинале. Она всегда вела себя так, чтобы никто не видел в ней страдающее молчаливое существо. Напротив, до недавнего времени Урбике была решительной, громкой и боевой. И все же она страдает, бьется в огненном водовороте долгов и стыда.

Видимо, решительные тоже страдают.

Сестра пишет Урбике:

Биби, хочешь замуж?

шутишь?

тут жену один брат ищет

куда мне замуж?

хороший брат, учится здесь

ты с ума сошла

жаным [24]…

нет

ну встреться с ним, посмотри хоть

Урбике встречается. Как положено – в людном месте, в саду, чтобы они не оставались наедине. В саду, конечно, растут розы. Урбике нюхает розу – никакого аромата.

– Может, у меня корона?

Жених кривится:

– Не шутите так. Эти цветы просто не пахнут. Вы же сами знаете.

Он невысокий, много улыбается, носит чалму. Из Алматы приехал учиться. Неплохой вариант для замужества. Но Урбике не собирается замуж. Она не невеста на выданье, а должница. Никому не надо такой жены.

Как они так наматывают чалму? Вроде просто марля поверх тюбетейки, а выглядит солидно. Урбике опускает взгляд.

– Какие у вас планы на будущее? – спрашивает жених.

Найти клад. Затаиться. Молиться. Такой план. Вот интересно, он задает вопросы по методичке? Урбике проглядела на женском сайте список из тридцати трех вопросов, которые нужно задать будущему мужу. Там тоже было о планах на будущее. И еще много вопросов. Как вы видите свою семью? Какие качества вы цените в человеке? Как вы планируете зарабатывать на жизнь? Вы живете отдельно от родителей? Читаете ли вы намаз? Можно посмотреть вашу медицинскую карту?

Особенно ее восхищает вопрос о медицинской карте. Смело, хотя правильно. А для мужчин тоже существует подобный список?

– Сестра, вы о чем-то задумались?

– Да, размышляю над формулировкой. Планы – дело пустое.

– Вы так считаете?

Урбике не знает ответа. У нее раньше были планы, а теперь только тревога и коллекторы.

– Не уверена, что я так считаю. Но планировать далеко все же не решусь.

– Понятно. А какие качества вы цените в человеке?

Урбике улыбается и спрашивает:

– Где вы скачали список вопросов невесте?

Собеседник ничего не отвечает. Розы не пахнут. Урбике теребит пуговку на накидке.

– Семья – это произведение. В математическом смысле. Вы, наверное, простое число. Два, три, семь. Хорошо быть простым числом. А я составное и непонятное. Я неизвестный множитель. Мне кажется, нам с вами не по пути.

Все, что казалось ей прочным, тает, стонет, гнется. Все, кроме отчуждения. Казалось бы, ее новая чувствительность должна была сблизить ее с людьми, но она, как любой дар, лишь отдаляет. Что толку остро переживать чужие горести, если человек не доверяет тебе и не рассказывает о печали сам?

Лиза понимает, что ее размышления о принципиальной несвободе в юдоли плача и так строят вокруг нее стенку если не кирпичную, то стеклянную. Сложно пульсировать в одном ритме с другими, если этот мир не стоит крылышка комара, а они об этом не знают. Многие, кто был ей симпатичен, хотели счастья и справедливости сразу здесь, не решаясь отложить их на время после смерти. Лиза, честно говоря, и сама не всегда дышит смирением, да и аскетизм от нее далек, как далеки звезды Малой Медведицы от звезд Большой Медведицы, и все же не дела нас лепят, а намерения.

Лиза сталкивалась с разными людьми, которые видели в ней олицетворение порока. Ее иногда обвиняли в малодушии и глупости, в консерватизме и гордыне. Она, наверное, так и не привыкла – к такому привыкнуть невозможно, но теперь заранее прикидывает, что про нее подумают, и отходит, полюбовавшись человеком издалека. Незримая серебристая стенка пружинит, отбрасывая тень, отбрасывая людей.

Когда она перестает даже мечтать, как однажды познакомится с известной русской поэтессой, чьи строки сопровождали ее в родах и в разводе, великая стеклянная стена завершает рост. «Ты, наверное, не любишь мой индийский цикл, ты же против язычества», – отвечает ей призрак поэтессы даже в ее воображении. И Лиза плачет.

Стена звенит, как ловец снов, украшающий дом улыбчивой матери двух детей из популярного блога. Лиза когда-то хотела и с ней познакомиться (хотя чуть меньше, чем с той поэтессой), но зачем. Она ведь не пойдет с ней праздновать Хэллоуин и не отпустит Асю колядовать. Лиза не празднует никакие праздники, кроме двух мусульманских.

Но их она тоже особенно не празднует. В детстве Лиза даже не слышала слова «Ид» [25], и сейчас движущиеся по солнечному году вслед за луной Рамадан-байрам и Курбан-байрам не складываются у нее в опрятное уравнение типа мимоза плюс вафельный тортик равно Восьмое марта.

Нет, себя Лиза не жалеет: она уверена в том, что нашла истинное предназначение. Только эта истина не всегда успокаивает и часто отмежевывает ее от мира.

Три года назад в приступах тревоги она часто ужинала с соседкой, приезжавшей на лето к морю.

– А религия, твоя вера, неужели она тебя не утешает? Зачем она тебе нужна, если не для утешения?

Лиза задумалась и наконец сказала:

– Она не для утешения вообще. Тебя утешает тот факт, что дважды два – четыре?

Не для покоя и не для утешения живет Лиза на этой земле. И сейчас поменялось лишь одно – она чувствует, когда ее презирают и когда хотят спасти. Презирают мало, по крайней мере в Турции, но иногда бывает.

Вот и сейчас женщина с «Луи Виттоном» на плече и женщина с шопером из «Мигроса» идут в десяти сантиметрах от нее и думают, что Лиза их не понимает – в платке же, местная. Но Лиза не только понимает слова – она застывает и чувствует, как боится саму себя. Интроекция в действии маринует ее, как креветку в пряном рассоле. Туристки проходят мимо, и ее медленно отпускает. Впрочем, больше и ярче ее жалеют, и Лиза подхватывает эмоцию и тонет в жалости к себе.

Она быстро поняла, что ловит только сильные эмоции и что надо находиться очень близко к их источнику. Стоит отойти метра на два – и чувства исчезают. Социальная дистанция в полтора метра, которую турки стараются соблюдать на улице, бережет ее от переутомления.

Лиза возвращается домой. Трещинка на ступне болит. Лиза боится, что у нее однажды начнется заражение крови от незаживающей трещины, она протирает ее антисептиком и наклеивает бактерицидный пластырь, прежде чем засунуть босые ноги в черные резиновые сандалии.

Она несет маленький цветок в горшке. Сначала Лиза думала, что цитрусовые не ядовиты для котов и можно купить кумкват, но, судя по всему, у кошек он проходит под лейблом «неинтересен, но опасен». Лизе было страшно полагаться на то, что котенок окажется стандартным и не заинтересуется чем не положено, поэтому купила фиалку.

Салима, соседка Лизы и жена имама местной мечети, сбегает по лестнице двухэтажного домика. Она одета как турчанка: большой треугольный шелковый платок и кремовый тренчкот до щиколоток. Этот тренч называют «ферадже» (что-то явно родственное парандже), и городские женщины носят его круглый год – и в июльский зной, и в январский дождь. В очках, смешливая и высокая, Салима всегда улыбается.

Но сегодня происходит нечто странное. Обычно соседка окатывает весельем и суетой, а сейчас Лизу настигает что-то вроде несмелой песчаной бури странных чувств, ведомых безмятежностью.

Потом, за чаем, опершись на низкий круглый столик, Салима скажет, что беременна и это неожиданно, ее младшей дочке уже восемь лет, а ей все сорок три, она думала, что больше детей не будет. И только тогда Лиза сообразит, откуда к ней пришли в гости эта убаюкивающая робость и доверие: двенадцатинедельное создание пригласило ее в свой мир величиной с ладошку.

Лиза должна спасти мир. Под ногами хлюпает болотная жижа. Они с Замилем, ее бывшим мужем, пересекают болото в сером густом лесу.

Тусклое небо расчерчено карминовыми нитками лазеров. Шумят металлические кубы, привинченные к стволам деревьев. Это значит, что включились приборы, которые проверяют состояние атмосферы. Огни на кубах зеленые. Нет опасности. Но это ненадолго.

– А что потом? – спрашивает Лиза Замиля.

– Когда?

– Через шесть дней, когда мы вырубим источник заражения. Ты же знаешь, по планам это всего шесть дней.

– Ты такая наивная.

Лиза пытается заправить под платок выбившиеся три волоска, но они все равно торчат из-под ткани. Тогда она вырывает их с корнем и жмурится – больно. Она не чувствует, что на сердце у Замиля. Непроницаемая мгла.

– Почему наивная? Скоро все кончится.

– Может, и так.

– А помнишь, мы гуляли вместе по тем улицам с брусчаткой?

– Помню, – отвечает Замиль.

– А помнишь, какая детская площадка стояла во дворе нашего дома?

– Помню, – отвечает Замиль.

– А ту пчелу?

Замиль резко останавливается.

– Лиз, нас засекли. Надо обратно.

Вертолет все громче, Лиза смотрит Замилю в глаза какие-то доли секунды – и разворачивается. По болоту двигаться сложно, но они пробуют идти как можно быстрее. Когда топь кончается, Лиза переходит на бег. Она добегает до палатки и останавливается отдышаться. Вертолета больше не слышно. Карминовые лазерные линии медленно движутся по небу. Замиля нигде нет.

Деревья вокруг палатки как будто стали гуще и выше за эти два часа. Или ей кажется? Ветви сплетаются в арабские буквы, словно пишут поэму. Две линии буквы «ха». Выпроставшийся корень как буква «даль». Зубчики буквы «син» по краю громадных листьев.

Где Замиль? Они же бежали вместе. Лиза достает телефон из кармана на платье и звонит Замилю. Ее перебрасывает на автоответчик, и Лиза записывает сообщение:

– Почему ты не здесь? Где ты? Почему я опять одна?

Телефон превращается в черного мохнатого паука и быстро ползет по пальцам.

Лиза кричит и просыпается.

Она набирает килограмм весенней клубники, еще не очень душистой, но уже вдохновляющей на ягодный бисквит. Торговка подходит к ней, завязывает пакет, вытирает руки о темные шаровары с розами, похожими на узор советских обоев, и спрашивает:

– Что-нибудь еще?

Маску торговка опускает почти на шею. Здесь, на рынке, страх перед вирусом у Лизы пропадает совсем, хотя это не очень логично: тут сотни людей, и среди них недавно прилетевшие из ковидоопасных стран мужчины в хлопчатобумажных шортах и русские женщины, которые называют маски намордниками и носят их на запястьях. Но свежий шпинат, резные помидоры с выпуклыми дольками да изумительно ровная свекла дарят Лизе смелость и жизнелюбие.

– Нет, больше ничего, спасибо!

Торговка завидует кому-то, и довольно сильно. Может, тетушке, которая продает примерно то же самое неподалеку? Или молодости покупательниц? Лиза торопится домой, поэтому уходит, не успев даже увлечься течением мелкокалиберной зависти. Сегодня очередной урок и очередная групповая терапия.

Лиза создает конференцию, и ее прямоугольное звено светится арабскими буквами: «Умм Асия» (мать Асии). Они все еще изучают пост, и Лиза в меру бойко рассказывает, что беременным и кормящим можно не поститься, и добавляет в лекцию несколько каверзных вопросов: нарушится ли пост, если съесть глину? а если вода зальется в уши?

– Надеюсь, сегодня все стало еще понятнее. Не стесняйтесь задавать вопросы, сестры. В преддверии месяца поста читайте чаще священную книгу, раздавайте милостыню.

И тут в чате мигает сообщение:

– Имам Абу Ханифа [26] прочитывал ночью все шестьсот страниц за один ракаат [27]. Это правда?

Лиза читает вопрос вслух и почти сразу отвечает:

– Да, его ученик Абу Юсуф [28] рассказывал так о нем, и многие другие тоже так говорили.

Юзерпик с луной включает микрофон:

– Устаза [29], но ведь это невозможно! Если читать каждую страницу хотя бы минуту, получается десять часов.

Лиза недовольна: урок затягивается. Но оставлять всех без ответа не очень правильно.

– Ваш вопрос относится больше к вероучению. Мы допускаем, что для отдельных людей время может идти иначе, что нашим имамам были дарованы чудеса – караматы [30]. Скорее всего, это одно из таких чудес.

Быстро, пока не успели спросить что-то еще, Лиза завершает конференцию. До терапии двадцать минут, она насыпает шестнадцать граммов зерен в кофемолку и быстро крутит ручку.

А ее странная способность – это чудо? Но она же совсем не праведница. Или это дурной морок, искушение? Или вообще нет ничего особенного в умении чувствовать чужие эмоции? Лиза вспоминает, что читала в одной из шариатских книг по логике об интуиции. Пресловутое шестое чувство – это просто одно из сенсорных умений наряду со слухом и зрением. Может, у нее просто обострилось шестое чувство?

Она берет с полки недавно купленный стакан, ставит на него аэропресс и давит на поршень. Стакан разлетается в ее руках, кофе льется по столу и коричневой жижей капает на пол. Котенок, спящий на краю стола, просыпается и сразу спрыгивает вниз.

– Мам, что случилось? – прибегает Ася.

Лиза проверяет ладони, не порезалась ли она.

– Случился минус один стакан. Тащи сюда тряпку, она в ванной, синяя.

Лиза опаздывает на семь минут. Онлайн-сессии для нее отдых, платяной шкаф в прошлую жизнь без неизведанных умений. Через пространство ее радар не работал, поэтому она все так же не представляла себе чувств по ту сторону зум-окошек. Дарья рассказывает о чем-то волнующем:

– …и я растаяла, как мороженое в духовке. Со мной давно такого не было.

Женщины наклоняются к камерам. Оля, длинноволосая блондинка, которая учится на психотерапевта, закуривает и улыбается. Эльмира задумчиво произносит:

– Даш, а что это за образ такой? Что мороженое делает в духовке?

Дарья смеется. Арина продолжает раскручивать спиральку образа.

– Действительно, Дашенька, получается такая очень страдальческая картина – как будто, чтобы получить желаемое, надо непременно принести себя в жертву.

Дарья трет глаза, краснеет и молчит. Лиза пропустила начало ее рассказа, поэтому пытается сообразить, о чем речь, и все-таки пьет второй дубль кофе из старой толстостенной чашки, которая не раскалывается уже года три. Она все время отвлекается: то солнце задрожит на косых лопастях жалюзи, то босым ногам холодно. Ася зовет посмотреть на ее рисунки: под белым небом с прибитыми звездами стоят зеленые кустики, утыканные желтыми бумерангами.

– Давай расскажи о своем рисунке, – выключая видео и микрофон, говорит Лиза дочери.

– Это бананы растут.

– А тут звезды?

Ася дорисовывает еще две пятиконечные звездочки.

– Да. Они растут ночью.

Лиза притворяется, что не поняла.

– Звезды растут?

Ася хохочет:

– Нет, конечно, звезды не растут! Разве ты не знаешь?

Лизе передается ее насыщенная радость. Наверное, можно так провести всю жизнь – ловить детские эмоции и ничего больше не делать. Это настолько удивительно, что она даже забывает о сессии. Лиза не рассказала никому, что с ней происходит, даже на терапии, потому что слишком уж это безумно. Доказать она все равно им не сможет, ведь все участницы далеко от нее, а кто же ей поверит на слово? Она сама не поверила бы, если б Дарья, или Оля, или Эльмира – если б кто-то из них сказал, что подключается к чужим чувствам, как к вайфаю.

Она возвращается к ноутбуку и включает видео, попадая в течение, когда группа замедляется, воздух становится гуще и плотнее и никто даже не думает нарушать молчание. Но Лиза его нарушает:

– Мне нужно признаться в одной вещи. У меня случился новый опыт, и он такой странный, что я не готова про него рассказывать. Но я боюсь, что если я вам совсем про это не скажу, то скрытые чувства будут отделять меня от вас. А я так устала отчуждаться.

Дарья грустно смотрит прямо в камеру своего телефона, темные волны ее каре отливают баклажановым оттенком:

– Зато посмотри, как изящно ты представила свою тайну.

Лиза позволяет себе поумничать в ответ:

– Эллипсис для осознанных, да. – «Да» цепляется за трещинку на губе и повисает недопроизнесенным.

Это не слишком по-дурацки звучало про эллипсис? Какая получилась корявая шутка, ведь эллипсис – это пропуск неважного. Лиза жмурится, как она жмурится всегда, чтобы отвлечься от нежелательного, нелепого, и говорит:

– И еще я много думаю об эмпатии. Вот если бы вы могли стопроцентно угадывать эмоции других, что бы вы делали с этим?

Лиза ждет, что Арина сейчас обратит на нее свою улыбку Чеширского Кота и задаст ей один какой-нибудь точный и меткий вопрос, как она умеет. Но ни Арина, ни Дарья – самые проницательные женщины этого нежного и трагикомического кружка – не заинтересовываются, как слова про новый опыт отражаются в реплике про угадывание эмоций, зато отзывается Эльмира:

– Я б пошла исследовать эмоции дельфинов. Мало что в мире интереснее дельфинов.

Лиза мучится, не зная, что ей делать, как применять не до конца понятное ей самой умение. В ее голове поют и закольцовываются неприветливые параноидальные мысли – никому нельзя говорить об этом, никто не поверит, а если поверит, то в чем-нибудь обвинит. Она будто слышит разочарованные голоса подруг и учениц:

– Она учила религии, а теперь сошла с ума.

– Она лицемерила, а теперь ее гордыня ясна, как солнце.

– Даже если она не обманывает, ничего хорошего тут нет.

– Она хочет убедить нас, что у нее караматы.

– Она создает новый тарикат [31].

– Это влияние феминизма, она хочет показать, что женщины всесильны.

– Новообращенная, с ними всегда что-то не так.

– Какой ужас, давайте больше не говорить про Умм Асию, девочки.

Лиза материализует все новые и новые клинки и вручает их своим обвинительницам, не может усмирить сердце, не может выпутаться из тревоги. Она засыпает и просыпается в обнимку с Асей, это ее пустырник, ее валериана, ее экстракт неразбавленного успокоения, но Ася убегает восхищаться несуществующим, называть неназываемое, лепить домики для улиток и забирает с собой утешенье тоньше шелкового платка.

Апрель бьется дождями, краткими, как письма разлюбившего, понурыми, как одинокие старики. Городские службы высаживают белую и фиолетовую капусту на клумбы и предупреждают о громадных штрафах за сорванный оранжевый цветок, который тут называют перевернутым тюльпаном. Провинция попадает в красную зону, снова запрещают выходить по субботам на улицу, на месяц поста закроют все рестораны, только доставка. Но без масок выходят звезды, и солнце восходит без респиратора. Ежевечерне минздрав стирает старые цифры статистики и рисует новые, ежевечерне растет или убывает луна, ежевечерне Лиза встает на намаз, прося после него о здравом рассудке и счастье в обоих мирах.

Чтобы отвлечься от бесполезности своего дара, она заходит в онлайн-магазины и бросает в виртуальную корзину, следуя весьма прихотливыми ходами гиперссылок, непросвечивающие предметы в странных сочетаниях: шампунь с облепиховым маслом, тающий на коже бальзам с чересчур гастрономическим названием «суфле для тела», кухонные ножницы цыплячьего цвета, пушистые тряпочки для вытирания всего на свете, мелки для волос и полотенца в кокосик.

Потом звонят курьеры, называют ее Елизавета-ханым [32], привозят посылки и желают беззаботного дня: «Колай гельсин», – пусть все будет легко. В понедельник Лиза оформляет очередной заказ, а в среду уже складывает раскраски и детский набор резиночек для плетения в любимый шкаф с огромным количеством разноразмерных ящиков и ящичков, где она хранит чернила для каллиграфии, шурупы с шуруповертом, инструкции и документы, Асины настольные игры и еще кучу всего.

Она выдвигает соседний ящик – и на нее смотрят тысячи слов про работу посудомоечной машины, сертификат о знании французского и свидетельство об окончании курсов по косметологии.

Ее всегда вело любопытство и желание освоить что-то прикладное, полезное. Лиза понимала, что нестыдно не уметь шить, красиво складывать салфетки и вытаскивать занозы, но ей было стыдно все равно. Другие женщины мерцали собственноручно связанными длинноногими куколками, одна знакомая даже продавала тильдочек без лиц и в хиджабах. Легко было бы предположить, что и жонглирование сияющими эликсирами Лизе не подчинится, но Лиза неожиданно приручила новый навык: руки двигались быстро и почти вслепую, как по клавиатуре. Она легко получила диплом, пару раз потренировалась на подругах (Райхан даже решилась на химический пилинг), но вмиг забросила все, когда разводилась. С тех пор она работала лишь со словом – непокорным, властным и невещественным. Слова не издают ни звука, когда она шлифует их тонкую кожу и надрезает им окончания.

Она даже задумывается, не открыть ли ей тут косметологический кабинет, но пандемия наверняка еще несколько раз закроет спа-салоны, спортзалы и парикмахерские, косметологи точно будут где-то в этом списке. Она захлопывает ящик и идет поливать пальму, выросшую из косточки финика, который некогда рос в лучезарной Медине.

Под бахромчатой пальмой пахнет прелыми листьями. Еще брызгаются теплые дожди, и под причудливо изогнутой подошвой босоножек проминается земля цвета чернослива. Мелкие желтые и голубые цветы рассыпаются по газонам контрастным конфетти.

Лиза идет мимо деревенских лавок: здесь метлы и веники, здесь бакалея, половину стендов в которой продавец заставил дешевой халвой и лукумом, рассчитывая на щедрых туристов. Но в прошлом году сезона толком не было, лира падала, подорожал даже рис и пятнистые бобы. Отели на побережье белого моря стояли пустые. Заброшенный сине-белый замок на горизонте у бухты, некогда принимавший постояльцев, напоминал дворец спящей царевны.

Турецкий юг всегда вызывает в ее памяти ялтинские крутые лестницы, загорелые локти смущенных подростков, еду в необъятной столовой льготного санатория. Море, конечно, там другое, холоднее Средиземного, но ведь похожие горы, и тот же виноград размером с алычу, и прибой. Двенадцатилетняя Лиза там играла в волейбол и ловила ресницами солнце, как ловит его сейчас.

Она идет к знакомому мяснику, минуя несколько кварталов: только у Эмре-бея кёфте [33] пахнут свежайшей зирой, а говяжья печень превращается в шашлык с будто бы случайным, непостижимым каштановым привкусом.

У входа прикрепили белую бутыль с антисептиком, на двери надпись: «Без масок вход воспрещен». Эмре-бей в черной тюбетейке суетится над металлическим подносом с куриными бедрышками. Цены на курицу тоже поднялись, но не так заметно, как на баранину и говядину. Словно мячики для гольфа, пирамидкой уложены под стеклом витрины белейшие яйца. Как лавовые лампы, стоят бутылки с неоново-васильковой жидкостью для розжига.

– Как ваши дела? – спрашивает Лиза, когда мясник замечает ее.

– Хорошо, хорошо, Елизавета-ханым. Вам котлеты, как обычно?

Она всегда покупает что-то новое и занимательное: то бычий хвост для тушения, то мозговую косточку, – но, помимо этого, всегда берет в этой лавке кёфте его собственной рецептуры. В них ровно столько кумина и прочих приправ, сколько нужно, да что там, в османские времена Эмре-бея взяли бы придворным поваром.

– Да, и какой-нибудь хорошей говядины потушить.

Лиза решила приготовить бёф бургиньон, заменив вино красным виноградным соком. Как ни удивительно, сок из винограда найти у Средиземного моря сложно, хотя виноградный приторный пекмез [34] цвета нефти продается повсюду.

Мясник рубит алый кусок мяса, под шматом на доске остаются гранатовые разводы. Лиза следит за точными движениями его рук. Она стоит перед стеклянным пузырем прилавка, расстояние до Эмре-бея слишком большое, чтобы уловить его чувства, и ей это нравится. Плоскость человеческих душ все же непременно должна быть более таинственной, как заколоченный дом, как непроходимый бурелом с серым валежником. Когда герой входит в запретный лес, начинается сказка, но сам герой не знает, чем она обернется для него. Вот и Лиза оказывается в запретном лесу, она без отмычек входит на территорию чужих душ. Вольготно тем, кто не рвал чужой паутины, не смел нарушить закон. Лизу же нередко охватывает прохладная робость.

В пору, когда Лиза с мужем ездила по мусульманским регионам России, мудрая дагестанская старушка сказала ей за чаем с чабрецом, что не может быть настоящего чуда, если оно открывает нехорошее в людях, снимает завесу с того, что должно быть скрыто. Видеть чужие грехи – это неудобная болезнь, а не дар. А чувствовать все, что спрятано между ребрами другого, – это то же самое или нет? Ее способность не раздает оценок, Лиза ходит по местности, где человек никак не властен, по биохимическому лесу.

Она подходит к столику с терминалом и прикладывает карточку, прижимая большой палец к тиснению букв и цифр. Рядом с аппаратом лежат электронные четки, примета кротости: четки с бусинами сразу выдают в тебе рвение к славословиям, а эти незаметны на пальце, можно поклоняться так, что никто не видит, усмиряешь гордыню.

Эмре-бей вручает ей пакет, Лиза ощущает, как хочет спать, словно после бессонной ночи, и зевает.

– Всего доброго. Пусть станет легко.

У мясника в большом кармане фартука поет крохотный соловейчик. Уходя, Лиза слышит:

– Маму проводил, она уже написала мне, доехала. Сегодня пораньше приеду, вырубаюсь на ходу.

Вот оно что. Эмре-бей всю ночь не спал, в заповедном лесу проминаются перины и взбиты подушки. Когда Лиза выходит из лавки, спать ей уже не хочется. Розовоязыкий щенок, привязанный у двери, тявкает два раза и укладывается на широких ступеньках каменного крыльца.

Где же он? Лиза роется в умеренно необъятной сумке и ищет кошелек. Она ведь только что держала его в руках, покупала для Аси набор наклеек со звездными и лунными пони. Неужели потеряла?

Лиза не верит, что украли. Такого просто быть не может. Она однажды оставила телефон предпоследней модели в автобусе, поняла это уже дома. Кому звонить, было неясно, поэтому она просто поехала обратно к конечной остановке – ждать, пока водитель сделает очередной полный круг. Затея, мягко говоря, малоперспективная, и Лиза сама не очень верила, что пропажа найдется. Но вот пришел тот самый автобус, и оказалось, что телефон передали водителю. Тут не крадут.

И все же где кошелек? Осмотрев сумку в четвертый раз, Лиза возвращается в магазин с синей вывеской, спрашивает у кассира, не оставила ли кошелек на прилавке. Тот отвечает, что не видел. Лиза практически уверена – на самом деле не видел, если только он не психопат, никаких сильных эмоций нет.

Ладно бы только деньги, но там права, вид на жительство, карточки, а для перевыпуска надо лететь в офис банка в Россию… Лиза погружается в гнилую коричневую вину – как можно было не уследить? Она выходит из магазина и замирает – на плечах колется чужой страх. Много страха, много тревоги. Если делать срез по эмоциям среднестатистического жителя Турции, на первое место выйдет тревога. Это не про страну, думает Лиза, это вообще про мир. Скорее всего, весь мир в тревоге. Может, из-за вируса, а может, и нет.

Лиза хочет найти того, кто боится, чтобы отодвинуться, стряхнуть страх. В шаге от нее стоит женщина – высокая, русая, в темных очках. Не турчанка. Скандинавка или славянка. И она держит в руках Лизин кошелек.

Лизе становится не по себе.

– Добрый день, вы уверены, что это ваш кошелек? – обращается она по-русски к женщине с кошельком. Как-то само сказалось, не стоять же просто так. И еще эта невыносимая тревога точит выдержку.

Женщина молчит, но не отходит.

– Я думаю, это мой, – вежливо продолжает Лиза. – Верните мне его, пожалуйста. Там документы, мне они очень нужны.

Женщина молчит и стискивает кошелек, так что на нем появляется бежевый залом. «Может, она все-таки финка?» – думает Лиза, но снова говорит на русском:

– Я не знаю, зачем вы его взяли. Он мой, и мне он нужен. Я сейчас позову на помощь, приедет полиция. Просто отдайте кошелек.

– Не нужно полиции, – говорит женщина.

Лиза протягивает руку:

– Кошелек.

Воровка отдает кошелек и быстро идет в сторону остановки. Лиза не догоняет ее, а надо бы догнать и вызвать полицейских. Лизе неприятно и тревожно – теперь уже шепчет ее собственная тревога.

Это продуманная кража? Или случайность? А вдруг женщина зачем-то следила за Лизой? А вдруг она успела сделать Лизе что-то нехорошее? А вдруг это часть большой аферы? Лизе нечем дышать, она прислоняется к двери магазина, дверь отъезжает в сторону. Лиза теряет равновесие и падает. Проехалась рукой по острому краю полки, прорезала платье, содрала кожу, длинная царапина на предплечье. Боль от царапины переключает внимание, паника отходит.

Еще несколько дней Лиза переживает, ждет чего-то смутного, неприятного. Еще несколько таблеток пассифлоры, две ночи почти без сна. Лиза никому не рассказывает о происшествии, даже Райхан. Она понимает, что обнаружила воровку только благодаря своему дару, но это ее не радует, а огорчает. Теперь Лиза никогда не сможет узнать, что планировала эта женщина, замысел сбит. А неизвестное Лизу пугает, даже если это несбывшееся неизвестное.

Потом время в очередной раз зашьет прореху в сорочке души и запрет в шелковую ловушку манию преследования, которая спит у Лизы целую вечность.

День стоит солнечный, сильный ветер кивает саженцами. Лиза готовит оладьи из смеси для овощных панкейков, там ячменная мука, измельченные помидоры и чеснок. Все органически выращено и пахнет перестроечной «Вегетой». Она добавляет яйца, масло и кефир, поцарапанная сковорода уже раскалилась. Оладьи выходят клеклыми, тяжелыми и масляными. Лиза достает из холодильника питьевой йогурт, ухает в чашки шоколадные подушечки – непятизвездочный завтрак готов.

Турецкий кахвалты [35] самозабвенно роскошен, даже в бедняцких домах всегда есть брынза, оливки, соленый творог, пересыпанный семенами черного тмина. Пекарни открываются рано, от горячих слоеных береков [36] и сладких булок с кунжутной пастой запотевает стекло витрин. Иногда они с Асей так завтракают, но обычно все же по-русски, с сырниками, оладьями или омлетами, реже овсянка или рисовая каша с тыквой, когда у каретной сладкой тыквы сезон. Ася просыпается быстро, и вот уже Лиза с умилением смотрит, как она ест сладкие квадратики, досыпая их в чашку из желтой пачки с кроликом в фазе мании.

Дочь спрашивает ее:

– А если бы ты не преподавала, то кем бы ты работала?

Лиза, не колеблясь, отвечает:

– Переводчицей.

– Это не считается, ты и сейчас переводишь. Хорошо, если бы ты не преподавала и не переводила, то что бы ты хотела?

Лиза прикидывает, что ответить дочери. Майнить криптовалюту?

– Кофейню открыть.

Лиза уверенно чувствует, что Асю захлестывает скепсис, и ее это очень забавляет. Пятилетняя дочь изгибает бровь (у кого она это подсмотрела?).

– Понятно. А что-то, – Ася замедляется, подбирая слово, – ну, более осуществимое?

Лиза не может сдержать смех:

– Школу б открыть еще хотела, учила б арабскому.

– Ясно. Тебе нравится открывать.

Днем, когда наступит детское время, они идут гулять по еще ветреной набережной, мимо садов и вилл, магазинов, где продаются апельсиновые деревья прямо в кадках, и автомастерских с ребристыми пончиками шин. Багрянистые соцветия гирляндой увивают низкие, чуть проржавевшие заборчики. Мускулистые корни представляются силой, способной выкорчевать весь дом; как странно, что бугенвиллеи сажают рядом с фундаментом, неужто турецкие садовники не знают, что эти ласковые цветы опасны.

Ася принимает как норму и это солнце над рябью моря, и раннюю весну, и турецкую речь вокруг. Школьники катаются на вейкбордах: розовые и красные прядки светятся в черных волосах, однотипные черные толстовки, зимний верх школьной формы, повязаны вокруг пояса, днем уже довольно жарко. Лизу трогают, изумляют и электроскутеры, и говорящие совята Фёрби, и восток из историй Шахерезады, вставший пред ней былью, миражом и стеной. Но ничто из этого не ворошит в Асе искры восторга. «Совсем неэкзальтированная девочка», – так она жалуется Райхан, телефон посылает скругленные по краям блоки текста.

Лиза пишет дальше:

тебе не кажется, что это странно? что мы, старые разочарованные тетки, восторженнее и позитивнее, чем пятилетний ребенок?

И Райхан сразу отвечает:

мои такие же, мы просто росли в депривации, вот нас всё и торкает

не всё, моя мама вообще могла восхищаться итальянскими сапожками

Райхан набирает:

а ты?

Лиза отвечает ей:

а я уже нет, у меня были и сапожки, и барби, и компьютер, не было только смысла жизни и моря

у Аси есть все

угу, и смысл жизни, и аппарат для сахарной ваты

🍬

прикинь, они будут хотеть только того, чего у них нет

может быть, срочно лишить их чего-нибудь?

себе дороже

Ася рисует мелками радугу и фантастические цветы, ее маска все время сбивается, она поправляет ее и пачкает фиолетовой, желтой, голубой пыльцой. Лиза садится рядом с ней и меланхолично продолжает рисунок: скрюченный алоэ, оранжевая лантана [37].

– Есть что-нибудь такое, чего ты очень-очень хочешь?

Ася, которой пять лет, восемь месяцев и одиннадцать дней, не мешкает ни секунды:

– Да, я хочу свой подкаст.

Рамадан приносит новые ограничения. С самого начала закрыты рестораны, можно лишь заказать доставку и навынос, чтобы ифтары не были слишком уж веселы. После семи ввели комендантский час, азан на вечерний намаз звучит над пустыми улицами.

Цифры всё взлетают в статистике по ковиду. Когда священный месяц проходит экватор, в стране устанавливают полный локдаун, эдакий бесконечный комендантский час длиной в три недели, ужин у Безумного Шляпника. Выходить можно в ближайший магазин или со специальным разрешением. Если идешь за хлебом и айраном, то лишь пешком. Правила ясны не до конца, все пытаются узнать, можно ли съездить ребенку за детским питанием в соседнее село, если в родном нужного питания нет, можно ли приехать в магазин на машине, если живешь в горах и твой ближайший магазин – в пяти километрах вниз по склону, нужно ли дополнительное разрешение, если есть билет на самолет. Туристам в отелях ничего не запрещено, да и вообще в отелях нет ограничений, разве что просят носить маски.

Русские женщины, кто живет в Турции, огорчены, что их лишили моря, но Лиза, как и многие печальноглазые турчанки, до сих пор рада пандемическим ограничениям: она видит в них что-то вроде властной заботы и готова защищать до победы. Особенно ее раздражает, когда маску называют намордником. Она страстно жалуется Райхан по скайпу:

– Это те же самые люди, которые называют намордником никаб [38], а нас считают неосвобожденными женщинами Востока!

– Не знаю. Мне кажется, что дети, рожденные сейчас, будут чувствовать себя небезопасно.

– Да ладно тебе, в мусульманских странах минимум половина женщин в никабах, вроде полет нормальный.

– Нет, там мужчины же без никабов, это другое. Сейчас на улице у всех лица закрыты.

Лиза кривится, но не спорит. Маски ее не пугают. Райхан едет на аэройогу, где, судя по всему, надо просто эстетично висеть в гамаке вниз головой. Аэройога ложится у Лизы в один ряд с аэрогрилем и аэропрессом и представляется вызывающе модным хобби. Жаль, что сейчас закрыты все спортзалы, она бы поискала гамаки с видом на кружевную салфетку моря.

Лиза берет в пекарне рамаданную лепешку [39] задолго до заката и мчит домой мимо бродячих собак и диких котов. Фруктовые лавки полны клубники и шелковицы, которую Ася называет черной малинкой. Рыжий котенок стал крупнее и ласковей, он встречает Лизу прямо у двери, как веселый тойтерьер.

– Я тебе взяла чипсы для котов.

Ася отрывается от раскраски.

– Мам, а чипсы для людей ты взяла?

Лиза улыбается дочери:

– Чипсы для людей раз в неделю, и этот раз изволил случиться всего позавчера. Хлеба вот хочешь? С брынзой и помидорами!

Ася зажмуривает один глаз.

– Не-е. – Она тянет «е», как американцы тянут похожий звук в удивленном hey. – Я дождусь ифтара.

Она держит детский пост, который еще называют воробьиным, не ест и не пьет наравне с взрослыми до вечера, но не с рассвета, а после завтрака. Лиза обнимает ее, никаких сильных чувств. Этот ежедневный мониторинг тревожит даже тогда, когда Ася довольна или пребывает в вишнево-абрикосовом детском восхищении. Когда все хорошо, Лиза опять волнуется, что дочка слишком спокойна, слишком ригидна, слишком поверхностна. «Ты тоже спокойна, ригидна и поверхностна», – отвечает она самой себе. И действительно, если бы не случайно проснувшийся дар эмпатии, Лиза все так же ругала бы себя за толстокожесть.

Дочка заглядывает Лизе в глаза.

– Ты поможешь мне сделать подкаст?

Лиза надеялась, что Ася забудет, как она забыла о монументальном наборе фломастеров, меняющих цвет, за триста лир или о домике на дереве, из которого так легко упасть на кровожадный асфальт. Она отвечает Асе:

– Милая, мне надо разобраться, как это сделать. А о чем ты будешь рассказывать?

– О тебе. И моих маленьких пони. И еще мне нужно приглашать гостей в студию, а то неинтересно слушать будет.

– Отчего ж? Мне тебя интересно слушать.

Ася очаровательно смущается и как-то инопланетно закатывает глаза:

– Я знаю, но мой подкаст не только для тебя.

Вечером Лиза наливает себе воды и берет три финика. Еще полчаса – и станет темно, лишь машины будут пролетать космической россыпью лунных зайчиков по потолку. Воистину этот мир не дороже косточки граната и выпавшей ресницы, но светел и ровен его дизайн.

Телефон звонит уже минуту, но Лиза ненавидит незнакомые номера, они будят в ней безотчетный страх. «Сними трубку уже, трусиха», – думает она и не движется. «Вот кто сейчас говорит: „Сними трубку“? Только бумеры», – продолжает ее лингвистически подкованный внутренний критик. Лиза хочет спросить у Аси, понимает ли та, что значит выражение «снять трубку», но зеленый кружок продолжает мигать на экране. Невыносимая легкость коммуникации. Она проводит пальцем по нарисованному тумблеру.

– Ассаляму алейкум. – Женский голос громок и без громкой связи, неужели приветствие может быть столь боевым?

– Ва алейкум ассалям ва рахматуллах. Мы с вами знакомы?

– Нет, но вы же Умм Асия, да? Мне сказали, вы можете помочь.

– Могу? – вырывается у Лизы.

– Да, я насчет развода.

Лиза хочет ответить: «Я уже разведена», – но одергивает себя, шутки тут неуместны. Незнакомки не звонят ей просто так. Она либо хочет узнать, как развестись с неугодным супругом, либо ищет способ вернуться к мужу после третьего развода. Если муж произнес формулу развода три раза, и неважно, одновременно или с промежутками в годы, кредит доверия кончается. После третьего развода пара не может оставаться вместе как муж и жена, даже если оба хотят воссоединиться, даже если муж произнес завершающие слова в ярости или просто пошутил. Разводом не шутят, в развод не играют. Таков закон.

Но иногда можно найти выход. Есть два варианта, оба они легальные, но сомнительной расцветки с точки зрения мусульманского права. Первый – жена должна выйти замуж за другого мужчину, провести с ним какое-то время, развестись, и дальше она вольна вновь выйти замуж за первого мужа. Если, конечно, захочет. Подстраивать такое крайне не рекомендуется, как и вообще выходить замуж с намерением сразу развестись. Женщины, которые решились поступить именно так, порой передумывают в процессе и остаются в новом браке.

Второй вариант – найти какой-то изъян хотя бы в одном из трех разводов: не те слова, не то намерение, никто не расслышал, никто ничего не помнит.

И есть бонусный третий выход, если первые два не подходят, – предлагается найти изъян не в разводе, а в самом браке. Если брак заключен не так, как надо, то он не действителен, значит, не действительны и разводы, можно все начать с чистого листа, белого, как снег, хлопок и молоко.

Но подбирать решение Лизе совсем не хочется – это слишком большая ответственность. Да и у нее нет такого права, недостаточно знаний, недостаточно опыта. Иные муфтии десятилетиями разбирают семейные дела, пока она компетентно забывает арабский и падает в турецкий рассвет.

– Что насчет развода?

– Муж дал мне три развода, он разозлился, теперь жалеет. Он не хотел, у нас двое детей.

– Я очень сочувствую. К сожалению, ничем не могу вам помочь. Если у вас есть вопросы, лучше обратиться к местному…

– Не посылайте меня к имаму! Мы уже ходили в мечеть и всё рассказали, имам говорит, что развод не действителен.

– Что ж, если вы доверяете ему, то можете следовать этому мнению.

– Я не доверяю никому. Мне кажется, он ошибается. У нас простая мечеть, маленькое селение. Давайте я вам опишу нашу ситуацию.

И тут Лиза оказывается в роли, которая ей самой претит, но не играть которую невозможно. Она делегирует дело, отказывает просящей и практически обеляет тех, о ком не знает ровным счетом ничего. Ведь, если о благочестии человека ничего не известно, его свидетельство принимается.

– Послушайте, я же далеко. Чтобы хоть что-то определить точно, надо говорить и с вами, и с вашим мужем. Это должно быть своего рода юридическое слушание. Спрашивайте ученых, которые живут в вашей местности.

– А если они скажут, что больше нельзя нам жить вместе?

Лиза с шумом выдыхает воздух через нос и радуется, что чувства собеседницы нельзя подхватить на расстоянии.

– Значит, настало время перевернуть эту страницу. Вы не первая разведетесь с мужем, все предопределено.

Кому об этом знать, как не Лизе. Ее брак так и закончился – тремя разводами, речевым актом, облеченным в бурку гнева и возмездия. «Я развелся с тобой» – это классический перформатив, когда произнесение слов равносильно осуществлению действия. Лиза не захотела никаких кратких браков с непонятными мужчинами, она покричала, поревела и собрала все вещи Замиля, ее мужа, уже бывшего мужа, в четыре одинаковых чемодана. Так было суждено, отрезала она. Их семья пала жертвой неумолимой лингвистики и одного бурерожденного скандала.

Лиза бормочет прощальный салям и вешает несуществующую трубку. Все предопределено: и свадьбы, и разводы, и злость, и гнев, и неувядающая любовь, и маленькое пламя печали, и луны, сменяющие луны.

Столица мнится сомкнутой, как губы, как двери, которые осторожно закрылись и не открываются, как страницы, и можно продолжать долго, и все равно не передать этой придирчивой купеческой неги. Малик счастлив, потому что эта весьма грустная поездка – его внеплановые каникулы, а он так вымотан, у него Древний Рим по истории, и это сплошные белые камни, и дроби по математике, и все вокруг него тоже дробится, разбивается о кафельный пол. Он понимает, что мама уехала не в Москву, а от папы, но это шьется грубым швом где-то на заднике новых декораций: вот рытвина, заполненная водой и лебедями, вот шпиль университета. И Малику можно просто искать дом-яйцо на улице Машкова и забыть, что он сам – смешанная дробь, которую надо делить дальше.

У Малика есть баллончики с красками и трафареты: он подписан на Бэнкси и старается во всем ему подражать. Он хочет рисовать что-то гневно политическое, но боится выглядеть глупо и отчаянно старается не сморозить чушь, репетируя интервью для известного журналиста.

– Все, что я делаю, – это мусульманский стрит-арт, – рассказывает он, ерзая в воображаемом сером кресле.

А воображаемый журналист показывает потрясающую эрудицию:

– Но, если я правильно помню, мусульманам нельзя рисовать живых существ.

Малик воодушевленно откликается, поправляя зеленую татарскую тюбетейку:

– Все верно, но я никогда не рисую черты лица. Изображать силуэты со спины и лица без глаз, носа и рта не запрещено. А вообще в основе моих граффити лежит арабский хатт.

– Хатт – это что?

– Каллиграфия, леттеринг, как мы бы сейчас сказали.

До интервью Малику еще далеко, у него пока что очень мало работ. Даже в столице граффити воспринимают как вандализм, а уж в маленьком городе совсем страшно выходить с краской и трафаретом, особенно если тебе двенадцать. Первым его граффити был рисунок баскетбольной корзины на заброшенном здании, а в сетку падала сизая луна, на которую краски не хватило, и она щерилась надломленным боком с половиной кратера. Потом он все экспериментировал со своим именем, превращая его арабское написание в пузатые кислотные буквы нью-йоркского стиля. Теперь он использует трафареты – это быстро и просто, можно подготовиться дома. Его рисунки не черные, как у Бэнкси, а темно-синие.

Оставить граффити на московских стенах – это вызов. Малик идет за Насибой по центру Москвы, та ведет за руку Ибрахима. Он рассматривает стены, одна другой ослепительней. В его рюкзаке маленький трафарет и баллончик с краской.

Когда они устают ходить по городу, Насиба предлагает зайти в ресторанчик – душный лофт с большой доской, где мелом написали нечитаемое меню. Малик сразу же говорит, что еще пофотографирует и придет.

– Мам, не волнуйся, я минут десять, ничего не случится.

Насиба хочет его одернуть: «Ну ты что, мы не в своем городе, что за дурацкие идеи», – но словно видит себя со стороны, несчастную женщину, от которой уходит муж и которая удерживает рядом с собой сына-подростка, не отпускает от себя даже на четверть часа. Картинка кажется ей отвратительной.

– Ладно, иди, что тебе заказать?

– Вегетарианскую пиццу, если будет.

На розовой стене переулка появляется небольшая надпись из арабских букв: буковка «мим» вписана в ромбовидную царапину на фасаде, «алиф» выглядит как стрелка, «лям» – как хоккейная клюшка, а «каф» начертан словно большая лампочка с вольфрамовой нитью внутри. Вся надпись – внутри идеально ровного круга, а тот, будто медальон, надет выемкой на неровность, бугорок в стене. Безделушка, колечко с автографом, закрасят через пять дней, но Малик будет гордиться своим рисунком еще несколько месяцев. В Москве он придумает несколько логотипов и, насмотревшись на дешевые арбатские сувениры, набросает провокационный лубок со слоганом «Даже матрешки носят хиджаб». Дома он отрисует несколько версий и наконец сделает не трафарет, как обычно, но принт для сумок и футболок. А математику сдаст на тройку, но кому нужна эта математика?

Москва Насибу и отвлекает, и сосредоточивает на боли. Она надевает разноцветные кроссовки и красный вязаный свитер, но все смотрится на ней глуповато, пошло, странно. Ей никогда не стать желанной королевной.

Она возит детей мимо белесых спальных районов и охристых проспектов, заглядывая то в «Экспериментаниум» на Соколе, то в книжный на Тверской. В музее Ибрахим никак не может приспособиться, как со всем этим научно-княжьим роскошеством поиграть, а Малик демонстрирует новообретенное тинейджерское «да что вы знаете про развлечения». Насибу раздражает примерно все, и она оставляет в стенке с красными мягкими шипами отпечаток своей руки, потом выравнивает поверхность и прижимает ладонь снова, и так тысячи раз, пока галактика в ее глазах не заалеет красными точками. В книжном она покупает себе пару новых бестселлеров, Малик выбирает нашумевшую «Уналашку», а Ибрахим – свежую «самокатовскую» книжку про дружбу, шведская сентиментальность внарезку, что заставляет рыдать и Насибу.

Она листает донельзя позитивную книгу о том, как открыть кофейню, если ты ребенок и тебе не дадут ее открыть, и думает, что романа про нее нет и не будет. Никто не напишет про нее – она никогда не в центре повествования. Герои – всегда иные. А Насиба в белом позапрошлогоднем пуховике, который делает ее похожей на Вупсеня-альбиноса, скользит по чужому городу и читает чужие истории про чужие жизни, а иногда они бесшовно соединяются в одну.

Посылая в соцсеть случайные кадры, она ждет, что Юсуф напишет, спросит, как они, где они. Но он не пишет. Ладно бы он забыл только о ней, но почему не думает о детях?

Она сидит в московских кафе и заказывает только рыбу, овощи и сладкое, в основном Малику и Ибрахиму, сама она теперь есть не хочет почти никогда. Насиба внимательно изучает состав каждого блюда, все мясное – по умолчанию харам. Чизкейки, особая любовь младшего сына, в Москве, как абоненты, временно недоступны, потому что в них почти всегда свиной желатин, можно даже не спрашивать. По-хорошему даже безобидные овощи в обычных ресторанах заказывать не стоит, ведь повар может порезать мясо и овощи одним ножом, и честнее всего было бы есть дома, но сил каждый раз возвращаться домой, чтобы поесть, у Насибы не находится. Впрочем, сил объяснять дошкольнику, почему нельзя вот этот лимонный чизкейк, который наверняка очень вкусный, тоже очень мало. И все же Насиба объясняет, и объясняет, и объясняет, и Ибрахим соглашается на пирожное или печенье с шоколадной крошкой.

Она вновь вспоминает, как Юсуф сказал:

– Нам надо было развестись еще пять лет назад.

Пять лет назад Ибрахиму исполнился годик, Малик пошел в первый класс, и ей казалось, что у нее образцовая семья. Это вот тогда им надо было развестись?

Насиба всхлипывает от обиды. Юсуф сказал ей, что развод давно неотвратим, и она дрожала от плача, пока он об этом говорил, но слезы никак не остановили медный ручей его слов. Насиба встречает сон, уткнувшись лицом в подушку, остатки сурьмы на веках растираются по наволочке.

Все эти годы они обсуждали с Юсуфом отношения внутри брака не единожды. Насиба от волнения взмахивала руками, в голосе не сталь, но медь и алюминий.

– Вот слушай, у мужчин на все один ответ – возьму вторую жену. Швах на работе – вторая жена поможет отвлечься! Несчастлив в браке – женюсь на второй! С детьми не ладятся отношения – и тут можно вторую взять, развеяться!

Юсуф смеялся и вроде соглашался:

– Все так. Ужас. Но что ты предлагаешь-то?

– Это же очевидно. Идти туда, куда трудно идти. Пойти с женой на психотерапию. Ладно, ты не любишь психологов, тогда цветы купить. Или развестись, в конце-то концов. Это честнее, чем оставить ее болтаться без любви в статусе почетной первой.

Юсуф согласился и тут. Лучше б не соглашался, наверное. Насиба идет к метро и думает, хотела бы она сейчас узнать не про развод, а про вторую жену, но никак не может определиться, и не может прекратить об этом думать, и злится на себя за это.

Она остановилась у своей подруги Шахрият, большеглазой тихони, чей муж часто уезжает в Махачкалу по работе. Шахрият раньше ездила с ним и жила на два дома, но сейчас почти всегда остается в столице, хотя по мужу тоскует. Она говорит, что в Дагестане все ее спрашивают, почему у них нет детей, советуют сходить снять порчу, пить боровую матку, читать дуа [40], переехать в горы.

– Больше не хочу их слушать и не езжу туда. Пусть едят свои курзе [41] без меня. Раньше же я обследовалась, все проверяла. Ничего. И у него ничего. Врачи не понимают, в чем дело. ЭКО мы не хотим, поэтому вряд ли я рожу.

Насиба осторожно спрашивает:

– А ты хочешь родить?

– Даже не знаю. Когда замуж вышла, очень хотела. На вещички детские в магазине смотрела и плакала. А сейчас нет уже. Поздно. Ты будешь смеяться, но в этом моем бесплодии – моя сила. Я могу не пить таблетки, не ставить спираль, вообще ни о чем не думать, многие бы мне позавидовали. Но каждая родственница у меня до сих пор уточняет, когда же я начну рожать.

– Вот и скажи им так.

Шахрият отмахивается:

– Да не поймут они. Хинкал тебе чуть-чуть пожарить на завтрак?

У Насибы нет аппетита, она по утрам не хочет даже йогурт, даже шоколад, отчаяние заполняет ее, не оставляя места еде. Она мотает головой, заливает кипятком растворимый латте и слышит тихий хлопок. Через десять месяцев Шахрият родит близнецов: Исхака и Исмаиля. Ее гинеколог скажет, что это чудо.

Ее руки покрыты маслянистой глиной, как будто она сама – скульптура, неудачная Галатея. Она оставляет детей с Шахрият и уходит на пробное занятие по лепке на гончарном круге. Насиба долго гуляет по пустым скверам и даже читает намаз близ Садового кольца на черном походном коврике. Программа на телефоне долго не может определиться, в какой стороне Кааба, и пять раз просит откалиброваться, но наконец стрелка застывает.

Когда настает четыре часа пополудни, Насиба входит в центр лепки. Он похож на кабинет труда в ее школе – то же обилие крашеной фанеры и терракотового оттенка. В окне виднеется торец серого здания в косую линейку. Повелительница гончарного круга, хозяйка глиняной горы, приглашает ее погрузить пальцы в то, что раньше было ничем.

Половина дела, как выясняется, – правильно укрепить глину на круге, чтобы она держалась крепко и лепилась симметрично, без неровностей.

Они формуют простую чашку, обмакивая руки в воду, и Насибу хвалят:

– Очень редко у новичков получается так ровно и красиво! Вы молодец!

Чашечку ставят сушиться, обжиг через неделю, там и заберете сразу. Насиба поправляет магнитную бирюзовую заколку на платке, моет руки, набрасывает пальто и выходит в апрельский снегопад, забирая уникальность даже у снежинок, которые становятся вокруг нее обычными, ровными, одинаковыми. Тысячи абсолютно одинаковых снежинок падают на нее и превращаются в грязную воду. Отчаяние не знает умений и даров, оно обволакивает и утепляет все зазоры, не оставляя места ничему удивительному, странному, ничему выше нормы, ничему ниже нормы. В бессилии мир бледнеет, и отчаяние высекается из гнева, и исчезают все формы и цвета. Она ничего не приобретает, ничего не находит, лишь сжигает до соленого пепла все, что выделяет других из миллионов им подобных. И сама она, такая неприметная, ведать не ведает об охвате уничтожения, которое несет, об этом заряде стандартизирующей ярости.

Юсуф почти не пишет, и Насиба впервые за долгие годы остается без тени мужа, без блистательного надзора. Она вспоминает, когда в последний раз была столь праздна и столь одна. На втором курсе?

Точно. Много лет назад в апреле она сидела на уроке истории Гульнары Камилевны, а та писала даты мелом и кашляла надсадным кашлем астматика. Вот тогда Насиба тоже была одна. Одна она была и на первом курсе, когда, понадеявшись на весну, не надела плотные колготки под широкие штаны-юбку и мерзла в холодной аудитории института и по дороге домой. А потом она встретила Юсуфа – высокого, обаятельного, умного – и больше никогда не была одна.

Ей даже сложно мыслить о том времени без местоимения «мы»: мы ходили в рестораны и в «Икею», мы катались на аттракционах и переехали в маленький город, мы решили завести детей, мы читали намазы вдвоем, мы учили арабский, прописывали сыновей и отказались от сахара. Насиба была половинкой этого «мы». Предложение: «Я семь лет назад выбрала коричневый кожаный диван в квартиру», – даже звучит абсурдно, потому что в две тысячи четырнадцатом году Насибы в отрыве от Юсуфа не было. Они вместе все выбирали, и Юсуф садился на каждый диван из предложенных четырех, а Насиба проверяла рулеткой размеры и сверялась с планом квартиры, чтобы не загородить розетки. Они все делали вместе.

Но развестись Юсуф решил один, и сейчас Насиба идет одна поверх весны, где все подснежники обернулись пакетами из-под семечек и обертками от конфет.

Она не знает, на что ей теперь надеяться. Москва не излечивает ее, а собирает все лучи ее боли в линзу, и теперь неизбывная печаль обращает мир в пепел и песок. Ничто не изменится. Насиба уже хочет окаменеть, рассоединиться с Юсуфом, чтобы стало легче. Бессилие раскаляет ее тело, расширяет ее сердце, вживляется под кожу, как чип.

Она вызывает женское такси, доезжает до Шахрият, ложится на кровать и долго плачет без слез. Вечером скорая увозит Насибу с тахикардией в больницу. В медицинской карте пишут о трепетании предсердий.

Насиба просыпается с улыбкой: ее сновиденческая копия слушала лекции, переписывая даты и события с трехчастной темно-зеленой доски. Почерк преподавательницы прорастал под строкой загнутыми корешками и манил черточками над «т». И во сне не было той гнетущей беспомощности, которая теперь ходит рядом с ней постоянно, шаркает, шепчет на ухо сквернословия. В московской больнице сердце быстро подлечили, разложив видимую на кардиограмме тахикардию на невидимые горечь и пустоту.

Старший сын еще в школе и сегодня придет поздно: после основных уроков в его частной школе дополнительные занятия по хифзу [42]. Малик учит священную книгу наизусть, выучил уже семь джузов. Когда по выходным он повторяет аяты, закрывшись в своей комнате, Насиба садится у двери, в его голосе – мягкость клевера и непримиримость ноябрьских гроз.

Она по-прежнему часто постится, уже привыкла. На ифтар она заваривает липовый чай, пьет его с безвкусным шоколадным батончиком. Вся одежда стала ей велика. На днях Насиба ушивала свои платья и покупала новые юбки. Звонкая, миниатюрная, Насиба научилась укладывать копну медовых волос в благоухающее медное поле, перевязанное зеленой лентой, и похожа на ирландку-воительницу. Юсуфу, скорее всего, это нравится, как ему нравятся финские кресла и японский завтрак бэнто, то есть очень экзотично, но можно и без этого.

Неотвратимость развода не вяжется с тем, сколь заботлив был Юсуф, пока Насиба лежала в больнице. Он приехал первым же поездом, на какой смог взять билет, снял номер в отеле, забрал детей, сводил их в «Кидбург», приносил ей бульоны и гуляши из халяльного ресторана, ведь в больнице, разумеется, не было мусульманского меню. В часы посещений Юсуф помогал ей сделать омовение, и она читала намаз сидя, с капельницей в руке, обязанность молиться снимает лишь полный паралич или кома.

Ночью, без Юсуфа, в больничной уборной она не могла сама поднять ноги до крана над раковиной, кружилась голова. Поэтому она набирала воду в пол-литровую бутылочку, садилась на закрытую крышку унитаза и медленно нагибалась к ступням, чтобы полить их. Вода стекала с ног на кафель, смешивалась с грязью и поблескивала мутной лужицей. Насиба понимала, как гадко эта лужица выглядит, никто же не знает, что это просто вода. И было противно оставлять после себя грязь, но сил убраться не находилось.

Она не могла расслабиться в палате, хотя лежала одна: дверь постоянно приоткрывалась, по коридору ходили мужчины. Насиба решила не снимать платка вообще, так и спала в нем. Ночи были светлыми, Юсуф приходил каждый день.

– Значит, тебе не все равно, что я в больнице? – спросила его Насиба.

Он ответил:

– Не все равно. Мы же близкие люди.

– Я скучала по тебе.

Юсуф вздохнул:

– И я скучал. Мне без тебя часто грустно, Насиб. У меня тоже есть чувства. Все сложно.

Тогда Насиба спросила его:

– Ты все еще хочешь развестись со мной?

– Давай не будем снова про это. Тебя завтра выпишут, приедешь домой.

– То есть все еще хочешь?

Юсуф молчал, и Насиба слышала в его молчании, как застывает мир. Вечером она сдала очередной тест на ковид, наутро вышла из больницы и поехала к Шахрият. Юсуф взял билеты, и уже через день Насиба вернулась в родной город.

– Мне не свойственно интерпретировать поведение клиенток. Обычно я этим не занимаюсь. Есть другие способы.

Насиба смотрит на моложавую брюнетку – та участливо смотрит на нее, сложив руки поверх своей полосатой кофты. Арина похожа на ее бывшую одноклассницу, только старше, волосы короче, а глаза зеленые. Узор на дверце шкафа напоминает шлем Дарта Вейдера.

Арина практикует дольше, чем Насиба была замужем. Сейчас, во время пандемии, Арина ведет терапевтические группы в зуме, а еще принимает индивидуально на часовых онлайн-сессиях. На такую сессию и приходит Насиба.

– Как мне вернуть его?

Арина все так же участливо отвечает, не сокращая утешительность тона:

– Я не колдунья.

Насиба нащупывает у себя на шее под платком старый рубец от фурункула и теперь указательным пальцем поглаживает эту еле заметную неровность.

– Я не хожу к колдуньям. Это строго запрещено. Я пришла на терапию, потому что мне очень плохо.

Арина вздыхает и поправляет камеру на компьютере.

– А чего вы хотите от наших встреч для себя?

– Я хочу понять, как мне себя вести, чтобы все стало как раньше.

– Видите ли, скорее всего, как раньше уже не будет. Расскажите мне еще раз подробнее, что произошло.

Насиба рассказывает долго, с цитатами из тысяч диалогов с Юсуфом, которые соединяются в один бесконечный разговор. Она зачитывает переписку, плачет, дрожит. Арина иногда комментирует. По стенам дергаются отблески жизни Юсуфа, и его тень равнодушно смотрит куда-то мимо Насибы. Наконец Насиба говорит:

– Я попробую подытожить. Мой муж внезапно решил, что нам надо развестись, потому что он несчастлив в браке. Я попросила его не торопиться, и теперь у меня есть немного времени. Я хочу, чтобы он остался со мной. И мне кажется, что самое правильное в этой ситуации – быть идеальной и бесконфликтной. И я жду, что он это оценит.

И Арина откликается:

– То есть вы его слушаете, понимаете и принимаете.

– Да-да. Как мать. Я про это уже читала, не надо быть мужу мамочкой. Но мое восприятие невозможно изменить спустя столько лет.

Арина сцепляет кисти в замок.

– Я расскажу, как я это увидела. У меня сложилось впечатление, что вы слишком стараетесь быть удобной для мужа и не вызывать в нем негативные эмоции. Вы стараетесь сохранить рисунок ваших с ним отношений.

– Звучит как строчка плохого хита: «Рисунок наших отношений – кардиограмма». Я попала в больницу с тахикардией не так давно.

Арина сочувствует:

– Как жаль, Насиба. Сейчас вам лучше?

– Это как посмотреть, – отвечает Насиба.

Арина продолжает:

– Именно рисунок отношений и породил проблему. А вы ничего не меняете, как будто бы пассивность – не средство достижения цели, а сама цель.

Насиба заметно расстраивается, краткий пересказ предыдущих серий ее прокатал асфальтоукладчиком.

– Не знаю… Не уверена. Это очень трудно и обидно. Обидно быть пассивной и ждать. Обидно позволять делать себе так больно.

– Вы изо всех сил стараетесь не измениться, хотя сами говорите, что статус-кво вашему мужу неприятен. И все равно вы остаетесь пассивной. Как вы думаете, если все останется как раньше, он передумает разводиться?

Насиба снова плачет, растирая слезы по щекам, и Арина немного наклоняется вперед, к камере.

– Посмотрите мне в глаза, пожалуйста. Вы в безопасном пространстве. Я с вами. Дышите глубже.

И Насиба почти успокаивается, всхлипывает реже, и всхлипы рождаются все мельче и мельче. На правом белке глаза лопается капилляр. Она хочет есть, но мысли о еде вызывают тошноту.

– Вы показываете своим поведением, что с вами можно поступать как угодно.

Насиба усмехается, слезы стягивают кожу на скулах.

– Я просто думаю, что в итоге он выберет продолжать отношения, когда поймет, что я для него сделаю все, что я его понимаю. Ему плохо в браке, но без меня, когда я уезжаю, ему тоже плохо, он сам так говорит. Вы думаете, он обманывает?

– Я не знаю. Вам виднее. Но ему, конечно, может быть плохо без вас. Между вами крепкая связь, рвать связь всегда больно. Но связь – это когда плохо, если другого нет рядом. А любовь – это когда хорошо, если другой рядом.

– Значит, любви у нас нет.

Они общаются еще десять минут, и сессия психотерапии заканчивается. Насиба отключается, Арина открывает коробку с кофейным зефиром в шоколаде.

Проходит почти час, и таймер пищит, сообщая, что новая консультация начнется через десять минут. Арина нажимает кулаками на веки и еще минуту смотрит, как фиолетовый фейерверк взрывается на внутренней стороне век. Она залпом допивает остывший чай и еще час разговаривает с тревожной и уставшей клептоманкой, которая подробно рассказывает о своей маленькой победе: поехала в Турцию на побережье и чуть не сорвалась, уже взяла чужой кошелек, но в последний момент вернула его владелице.

От семейной терапии Юсуф наотрез отказывается. От личной, в общем, тоже, он не хочет делиться тайнами, рассказывать о движениях души. Он все решил, и это звучит даже как-то благородно:

– Я ни в чем тебя не виню. В который раз повторю, что я думаю об этом несколько лет. Пока не поздно, нам надо расстаться. Мы будем только истязать друг друга.

– Я все решил, скажи мне, когда будешь готова. Мне тоже невесело, поверь.

– Я специально уезжаю, чтобы не приносить тебе боль. Тебе так будет легче.

Легче не становится. Очень многие дела представляются такими, от которых должно стать легче. Попей валерьянки, станет легче. Сходи погулять, станет легче. Запишу тебя в хаммам, станет легче. Напишите письмо и сожгите, станет легче. Обнимите своего внутреннего ребенка, станет легче. Насиба пьет желтенькие таблетки, смотрит на сходящий снег и пытается представить себя маленькой и беззащитной. Ее внутренний ребенок походит на зловещих девочек из фильмов ужасов, обниматься отказывается и глядит на нее красными кроличьими глазами. Ни от чего легче не становится.

Мансура встречает ее в тревоге.

– С ума сошла, в больницу загремела! Время подумать о себе!

Насиба вздыхает:

– Думаешь, я специально? Зато он приехал сразу, представляешь?

– О, представляю. Апельсины носил, подушки поправлял?

Насиба смеется:

– Типа того. Но меня быстро выписали.

Мансура кладет руки ей на плечи.

– И это очень здорово, будь благодарна. Смотри не заработай синдром Мюнхгаузена.

Насиба не помнит, что это за синдром, хотя слышала название несколько раз. Но спрашивает она Мансуру о другом:

– Ты дом украшать будешь? Скоро уже пост.

– Да, купила шариков. Джамилю нравятся золотые.

– Они всем нравятся, – рассеянно отвечает Насиба.

– Костный бульон тебе налить? – Мансура уже берет половник.

– И до тебя добрался тренд на коллагеновые супы?

– Это не тренд. Это здоровье, – как будто бы серьезно обижается Мансура.

Насиба говорит:

– Ладно-ладно, как скажешь.

Подруга лекторским тоном сообщает:

– Надо беречь себя, есть мало и качественно. Завтра уже пост начинается, зачем перегружать желудок?

Насиба прикрывает глаза. Она могла б залить взбитыми сливками свое отчаяние и подать с соусом из маракуйи. Это было бы качественно? Мансура продолжает рассказывать:

– Организм сам подает знаки. Я раньше ела что хотела и не поправлялась. Такое чудо было! Но все кончилось пару месяцев назад. Я теперь отекаю и набираю вес.

Насибу что-то беспокоит в тоне подруги. Мансура нервничает, ее голос звучит выше, чем обычно. Насиба спрашивает ее:

– Ты на диете? Зачем, тебе же не надо худеть…

– Ты не знаешь, сколько я вешу сейчас. Но я не на диете, диеты – зло, – почти кричит Мансура. – Надо просто есть здоровую пищу.

– А ты ешь что-то, кроме бульона?

Мансура отмахивается:

– Конечно, ем. Даже хлеб пеку. Нужно только есть меньше. Ты, кстати, похудела очень.

Насиба ухмыляется:

– Развод избавит вас от лишних килограммов. Как думаешь, этот слоган можно монетизировать?

– Вряд ли, но эффект супер. Бульон выпей, станет легче.

Насиба ложится после рассвета, солнце змеиной цепочкой заползает в щель между занавесками, но не мешает засыпать. Юсуф теперь снимает другую квартиру. Они пока не разведены, но никто не ждет примирения и ушедшего счастья: ни Насиба, ни Юсуф, ни их дети. Все замерли перед контрольным выстрелом, и это она – Насиба – должна решить, когда муж произнесет те самые слова. Он не торопит ее, но сколько можно ждать. Насиба не хотела разводиться в месяц поста, но он уже кончился.

Правильнее всего давать развод, когда у женщины только закончилась менструация, и грешно разводиться, пока менструация длится. Кровь все еще выходит из матки и снова задерживает развод. Через несколько дней Насиба станет выжидать идду – траур по погибшему браку, три женских цикла, примерно три месяца горевания.

«Наши пути разошлись, это конец. Я беру все хорошее, что ты дал мне, и не беру плохое. И ты можешь вынести что-то хорошее из нашего прошлого и не забирать плохое. Прощай. Наши пути разошлись, это конец. Я беру все хорошее, что ты дал мне, и не беру плохое. И ты можешь вынести что-то хорошее из нашего прошлого и не забирать плохое. Прощай. Наши пути разошлись, это конец. Я беру все хорошее, что ты дал мне, и не беру плохое. И ты можешь вынести что-то хорошее из нашего прошлого и не забирать плохое. Прощай», – раз за разом произносит Насиба невидимому Юсуфу. Это не помогает ни на йоту, ни на огласовку, ни на одну точку из точек над буквой «каф» в слове «талак» – «развод».

Насибе кажется, что ей ампутировали прошлое, отпилили часть без наркоза. Когда она выходила замуж, то не представляла себе, что супружество однажды закончится. Никогда она не думала об этом, разве может разлететься на составные части то, что стало монолитом, окаменевшим деревом. Они были два дерева в темноте без кислорода – они стали кобальтовыми сросшимися камнями, а потом раскололись. И Юсуф забрал с собой лишний кварцевый осколок, и Насиба тоскует, она словно лишилась части себя.

Он смотрит ей в глаза, говорит: «Ты разведена», – забирает книги, футболки, длинные мужские платья. Когда он приедет снова за другими своими вещами, Насиба уже будет перед ним в хиджабе. Развод за мгновение делает людей чужими, даже если они прожили вместе тысячи лет, вместе просыпались и засыпали, держались за руки, растили детей. Насиба опускает глаза и отходит в сторону, не оставаясь с Юсуфом наедине, как не остается наедине с другими чужими мужчинами. Она даже не может зайти с ним в один лифт, если не будет кого-то третьего. Она и смотреть-то на него не должна, но не смотреть не удается. Вот и все, как будто бы и не было вековечной близости, как будто бы они не взрослели вместе. Только морок, только пустота.

Всю идду принято не выходить из дома без нужды. Насиба больше не подводит глаза, не надевает серьги, не наносит свои духи лейбла Абдус-Самада аль-Кураши. Юсуф привозит ей продукты, он обходителен как никогда. Изредка Насиба выходит купить свежего хлеба и рыбьим серым пятном идет обратно. Ибрахим подолгу гуляет с Юсуфом, а Малик, напротив, с отцом больше не разговаривает. Лето остается холодным.

На окраине Москвы тени подчас ложатся так, что на горизонте будто бы проглядывают родные для Шахрият горы и равнины. Она смотрит видео в семейном чате – там читают намаз в Центральной мечети Махачкалы. Когда ролик заканчивается, она запускает его заново. «Дело житейское, все скучают», – успокаивает она себя, когда сурьма окрашивает слезы в вороний черный цвет. Шахрият плачет нефтью и чернилами каракатицы.

Она беременна уже два месяца, и эта беременность как наваждение, как туманная горная дорога, усыпанная щебенкой. Она сделала тест три раза, дважды ходила на ультразвук. Кажется, у нее близнецы после миллиарда бездетных лет. Она смотрит на свой живот, который пока еще совсем не похож на живот женщины, беременной двойней, и не то что не верит своему счастью, но боится неправильного финала. Она не знает, было ли ей когда-нибудь так страшно.

Одной безлунной ночью рыжая корова лягнула свекровь в грудь, и та на месяц слегла. Шахрият ухаживала за ней, варила абрикосовую кашу с урбечом, делала всю работу по дому. Ее напугал не этот несчастный случай с коровой – все предопределено, что тут пугаться, у всех свои тропинки. Но вот немощность, невозможность быть собой в ломком теле – этого Шахрият искренне боится, однако не до головокружений и озноба. А сейчас ей страшно так, что она не может уснуть. Внутри нее растет сказочный тропический лес, на лианах висят две колыбели, в колыбелях лежат черноокие мальчики. И они гонят по ее крови туман и страх.

В московской женской консультации разглядывают ее прописку, доктор – женщина незлобная, но выгоревшая, как белые волосы русских детей на юге. Шахрият повезло, что ее принимает женщина. Если бы врачом оказался мужчина, пришлось бы ходить в платную клинику. Совсем правильно, чтобы доктор была соблюдающей мусульманкой, но в столице это почти нереально. Надо бы поехать вести беременность в мусульманский регион или вовсе в мусульманскую страну, но Шахрият еще не успела слепить эту мысль из клочков не различимых пока ощущений.

– Можно мне посмотреть результаты анализов?

Врач окидывает взглядом ее платок и длинное платье.

– Зачем вам, женщина? Вы там все равно ничего не поймете.

Шахрият тихо говорит:

– У меня есть медицинское образование.

Доктор смотрит недоверчиво.

– Вам, наверное, родители диплом купили. Ладно уж, смотрите.

Она протягивает распечатку с результатами общего анализа крови и бумажку с рекламой известного производителя биодобавок.

– Приходите на скрининг и витамины обязательно пейте.

Но Шахрият не будет пить витамины, прописанные врачом, потому что таблетки окрашены кармином, а кармин делают из насекомых. Насекомых есть нельзя, можно только саранчу в качестве исключения. Впрочем, саранчу Шахрият никогда и не ела. Дома она прочтет в «Одноклассниках», что существуют витамины без кармина и желатина, все мусульманки их покупают. Она заказывает их и идет гулять по летнему зеленому парку.

Шахрият гладит черного хромого кота, долго сидит на лавочке в парке и читает кулинарные блоги с татарской и узбекской кухней. Одна девушка с приятным голосом никогда не показывает в сторис своего лица и каждый день сворачивает сладкие маковые рулеты, накрывает желтый рис пергаментом, румянит смазанные желтком круглые булочки. У всех кулинарных блогеров дверцы духового шкафа идеально чистые, а у Шахрият между двумя листами стекла застыли коричневые потеки. У нее все не так, как надо. И забеременела она не в двадцать, а сильно за тридцать, и теперь возрастают риски приблизительно всех затруднений, и она может только ждать, пока ее две благодати размером с голубику окрепнут и обзаведутся пальцами и ресницами.

Она посылает мужу фотографию, где внутри чего-то похожего на черно-белый торшер можно заметить два неотчетливых шарика. Эти новые жизни пока что такие неясные, не в фокусе, и Шахрият знает, что ее ждет еще семь месяцев упования. Она не говорит никому, кроме лучшей подруги и мужа, что ей все же удалось зачать. Так Шахрият бережет себя – она не представляет, как рассказать потом всем, что беременность окончилась ничем, если что-то пойдет не так. Это было бы слишком больно, поэтому пусть не знает никто. «Рожать поеду, напишу всем», – думает она и позволяет себе улыбнуться этой детской и весьма хулиганской идее.

«Рамаданные дети» [43], – радуется Умар, ее муж. Шахрият не разрешает себе радоваться: йа зауджи [44], как ты не понимаешь, что все может измениться, что все непрочно, что мы можем все потерять. Но Умар продолжает сверкать, и она ничего ему не объясняет, горит изнутри.

Русскоязычные мусульманки белого побережья иногда приходят к разговорчивой Лизе, чтобы проверить чтение священной книги. Денег она за это не берет и может заодно рассказать, разрешено ли выщипывать брови, сколько ракаатов в намазе таравих [45] и как развестись с мужем, который не хочет работать. К ней стучатся многодетные мамы с младенцами в слингах, воспитательницы детских садов, гостьи из Стамбула в струящихся черных покрывалах и с электронными четками на колечке, врачи, логопеды, общительные азербайджанки и белокожие дагестанки.

Она дожевывает бутерброд из розовеющей бастурмы, свежей брынзы и домашнего хлеба, моет руки, мыло пахнет календулой. Это запах всей детской линейки одной известной фирмы: оранжевые тюбики, коробочки, флаконы.

В дверь звонят – заглядывает ладная казашка в черной одежде. Асель давно приехала в Турцию из Астаны, вышла замуж, родила здесь трех дочерей. После чтения («вы слишком мягко произносите буквы, которые должны быть значительно тверже») Лиза заваривает чай, два чайничка уже обжигают воздух над скатертью.

– Старею, – говорит Лизе гостья. – У нас в медресе ходже [46] шестьдесят было, ни одной морщины. Мы спрашивали, что у нее за крем такой, она не отвечала. Потом нам сказали, что она ни разу в жизни не пропустила ночной намаз – встает в два, делает омовение, вот ее лицо и светится. Но я-то пропускаю.

Лизу холодит чужим страхом. Но чего может бояться женщина, которая задорно смеется, показывая ровные зубы? Не дрожит ее нежный голос, одежда многослойна, и она даже не кичится темным покрывалом праведницы.

– Нравится вам море, ухти [47]? – Лиза редко использует арабское «ухти», это маркирует своенравную строгость в религии, но здесь и сейчас русское «сестра моя» прозвучало бы чересчур высокопарно или, напротив, слишком фривольно.

– Альхамдулиллях, конечно. – Ответ машинальный, но шелестит вздох, и Лиза понимает, что страх не мимолетный. Она приблизилась, и в груди ново закололось второе чувство – женщина опасается, что ее изобличат, заставят говорить. Два страха: страх перед чем-то ужасным и страх рассказать об этом ужасном – врастают друг в друга.

– Вы из Стамбула сюда приехали, верно?

– Да, я живу там у мечети Явуз Селим, знаете ее?

Конечно, Лиза знает: там она ходила в медресе, кормила кошек, фотографировала красноголовые дома. Под негромкие чаячьи стоны над Золотым Рогом она выучила все правила произнесения буквы «ра» при чтении на арабском.

– Да, я там училась неподалеку.

– Вот и я тоже училась у хорошей ходжи, давно, двадцать лет прошло. Мерьем-ходжа, она нам велела не покупать чаршафы с пуговичками на рукавах, потому что раньше так не носили.

Лиза вспоминает заставленные вешалками магазины по правую сторону круто идущего вверх переулка, где все темные одеяния казались одинаковыми, но только для несведущей покупательницы. Чаршафы отличались кроем, и были раздельные, где юбка и накидка оставались несшитыми, но носить такие не приветствовалось, они смотрелись недостаточно традиционно по сравнению с другими. Шили из двух видов ткани, и одна лилась, как черный виноградный сироп, а вторая не мялась. На рукавах могло вовсе не быть пуговиц, могла быть одна, и особой роскошью считалось попросить швею о двух пуговках.

Этот старый мир, скроенный вручную и преданный забвению, ничуть не тускнея, существует до сих пор если не в сердце Стамбула, то в его яремной вене.

– Вы так хорошо помните, что было двадцать лет назад. Я бы уже все забыла!

Собеседница улыбается уголком рта.

– Потому что там прошли лучшие годы моей жизни. Дальше все было как-то так, – и она цокает языком.

Лизе больше не передается ее страх, но в грудной клетке звенит растерянность. Ускользающие чувства раздражают Лизу, ей так ничего и не становится понятно.

– Вы надолго на побережье? Не хотите еще прийти ко мне?

Она говорит, что повторит урок и придет, закидывает сумку на плечо и быстро вылетает из комнаты, как испуганный мотылек. Или олененок. Больше всего она похожа на смоляного олененка – крупные глаза, дробные руки. Она уходит, как уходят и другие женщины, что являются к Лизе отворить дверь в звучание осиянного слова, и она встречает всех неизменным пожеланием мира, милости и благодати.

Казашка, похожая на темного Бэмби, снова приходит к Лизе исправлять чтение священной книги. Она читает быстро, нараспев, заталкивая гортанный звук «айн» слишком глубоко и превращая легкий «за» в отчетливо межзубный. Лиза говорит ей:

– Не переживайте, вы нарабатывали ваши ошибки годами, они не отпустят вас так быстро, они к вам уже привыкли.

Олененок смеется, и как же чудно это умение смеяться сквозь страх. Женщина выглядит вполне довольной и счастливой, даже когда ужас переливается в ней расплавленным оловом.

– По Стамбулу скучаете? Кажись, чайки Босфора никого не отпускают.

– Я похожее слышала про Каир. Кто испил воды Нила, тот всегда хочет к Нилу вернуться. Но я не скучаю ни по Каиру, ни по Стамбулу. Большие города меня утомляют.

– Стамбул может утомить.

Опять рябь страха покрывает горизонт. Лиза собирает в патронташ всю свою прямолинейность.

– Вы чего-то боитесь? Мне кажется, вас пугает Стамбул.

Она глядит Лизе прямо в глаза, в их уголках цветут первые морщинки, и резко отвечает, так резко, как не принято отвечать тем, кто тебя учит:

– С чего вы взяли?

Лиза заходит издалека:

– Многие трагедии не произошли бы, если б герои с самого начала говорили правду. Почти все коллизии в литературе построены на недоговаривании. Но у нас жизнь, а не литература, и живем всего два раза, причем финален только один. Поэтому я вам расскажу кое-что. У меня что-то вроде шестого чувства, я замечаю эмоции людей, даже если они их скрывают. Когда вы зашли ко мне в прошлый раз, я ощутила ваш страх. И сегодня вы опять боитесь. Вам нужна помощь?

– Вам позвонила моя дочь? Это она все подстроила?

Лиза хмурится и всплескивает руками.

– Нет, мне никто не звонил.

Асель повышает голос:

– Но откуда вы узнали?

– Я ведь сказала, я просто чувствую то же, что и вы. Вот сейчас вы злитесь и боитесь, что ваша тайна раскроется. Сильно боитесь.

– Тут не надо быть семи пядей во лбу вообще-то, чтобы это понять! – возмущенно отвечает Асель и спохватывается: – Устаза, простите, я что-то не понимаю, что происходит.

Лиза неловко выставляет руку ладонью вперед.

– Простите. Я лишь подумала, что смогу помочь.

Гостья разочарованно смотрит.

– Я думала, вы знаете, что такое адаб [48]. Думала, у вас хузур [49]. Все говорят о вас только хорошее, устаза.

Лизе обидно, что на нее злятся за желание помочь, но не хочет показаться грубой, невоспитанной и сварливой. Это несправедливо – она ведь сказала правду, почему же все вышло так ужасно, почему Асель недовольна, почему не принимает ее помощь. Гостья накидывает чаршаф, поправляет складки на плечах и груди. Лиза говорит быстрее, чем обычно, чтобы цикута не просочилась в паузы между словами:

– Извините меня. Я перешла где-то границу. Не стоило мне вмешиваться. Мне стало любопытно и захотелось что-то для вас…

Асель обрывает ее:

– Любопытно?! Послушайте мое наставление. Вам надо работать над собой. Я говорю это без всякой злости, искренне хочу вам помочь. Уроки принесли мне много пользы, устаза. Я не вернусь, ассаляму алейкум.

И она уходит, и с черного шелка ее одежд скатывается блестящая злость и сверкающий страх. Повизгивая, они заползают Лизе за воротник, и она колко-робко ежится.

Юсуф привозит сына на урок арабского к устазу Замилю. Два раза в неделю устаз читает с Ибрахимом первый том знаменитого «Мединского курса» [50], по которому учит арабский добрая половина мусульман в России. Они читают втроем полуденный намаз, а потом немного нараспев произносят праздничный такбир – особую молитвенную формулу, которую читают после намазов в ключевой период хаджа и паломники в Мекке, и те, кто остался дома.

Ибрахим не сделал домашнее задание – вчера вечером он клеил наклейки с футболистами в специальный альбом и совершенно забыл составить предложения с нужными словами. Всю дорогу до красивого желтого дома устаза Замиля он волновался, даже ладошки вспотели. Но учитель не спросил про задание, как будто и сам забыл о нем.

– Читай.

Ибрахим читает уже бегло, хотя поначалу путал «ба» и «нун»: буквы похожи, но у одной точка сверху, а у другой снизу. Неотличимы сперва и «сад» с «та»: «сад» – лебедь пригнул шею к земле, на, наступай; «та» – лебедь выпрямил шею [51].

– Абвабуль-масджид мафтуха. Двери мечети открыты. Ан-нуджум джамиля. Звезды красивые. Тилькат-таира кабира. Этот самолет большой.

– Тот.

Ибрахим отрывается от книги.

– Тот?

– Тот самолет, а не этот. Мы с тобой проходили разницу между «хазихи» и «тилька».

Ибрахим сжимает кулаки, он не любит ошибаться. Учитель спрашивает:

– Так в чем разница?

– Знаю, знаю. «Тот» – далеко, «этот» – близко.

Устаз Замиль кивает:

– Примерно, да.

На самом деле, разница не очень понятна никому. Эти радости низринуты, они уже стали те, далекие, радости. То неизведанное одиночество больше не несет вахту на горизонте, оно прямо здесь, вместо любых птиц в руке, это родное одиночество.

Родители Ибрахима развелись и рассказали ему о разводе. Отчего-то ему не грустно и не страшно, наоборот, это такое захватывающее приключение – что-то происходит, и можно не спать допоздна, и играть сколько хочется, и на губах привкус перемен.

Он слышит, как мама плачет, и маму, конечно, жалко. Он хочет ее рассмешить, корчит рожи и с разбегу шлепается на пол, как клоун. Но маму трудно развеселить, часто она начинает плакать еще сильнее, когда смотрит на Ибрахима.

Иногда маму не жаль, хотя это как-то неправильно. Ибрахим никогда бы не признался в этом, но ему очень не хочется, чтобы все было как раньше. Когда мама с папой жили вместе, было скучно и все повторялось изо дня в день. Теперь же у Ибрахима есть право делать что угодно, ведь у него особые обстоятельства.

– Мы с тобой развелись, ему тяжело, это особые обстоятельства, – услышал он, как мама говорила папе, когда папа рассказал ей, что Ибрахим на прогулке избил мальчика, бил ногами в живот.

Вообще-то он не жестокий, это случайно так получилось. Ему нравится не столько то, что можно избежать низких тонов в голосе мамы, спрятаться за разводом родителей от порицаний. И не столько то, что он теперь ребенок с необычной судьбой, ведь Ибрахим не знает никого, у кого б родители развелись. Больше всего Ибрахима влечет ощущение, что вот сейчас творится нечто выдающееся, он на краю, в центре событий, вот же как удивителен мир, и эта (а не та) удивительность обнимает его, когда ему должно бы стать холодно, склизко, мшисто, низконебесно.

Учителю звонят, он извиняется перед Ибрахимом:

– Дочка звонит, надо ответить! Угощайся пока курагой, мне из Стамбула прислали недавно.

Он придвигает к мальчику небольшой пакет, на котором оранжевеют абрикосы, и выходит из комнаты. Возвращается устаз Замиль через несколько минут.

– Это моя дочка Асия звонила. Она живет в Турции.

Ибрахим хочет спросить, почему устаз живет не со своей дочкой, но вместо этого спрашивает другое:

– А что тут написано? «Серега»?

Учитель смеется:

– Нет, это не русские буквы. «Черезья» – вот что тут написано. Но семечки «Серега» недурно бы продавались.

– А что значит «черезья»?

– Не знаю, это всего лишь название турецкой марки. Наверное.

– Сколько лет вашей дочке?

– Почти шесть, ты ее почти на год старше. Давай дальше читать, вот отсюда.

– Заликаль-джабаль баид. Эта гора далекая.

– Та.

– Та гора далекая.

Та гора обернулась тем вулканом. Тот вулкан покрыл пеплом те дни. Те дни ушли в то безвременье – та, те, то. «Та ти ту», – отталкивается от языка на первых уроках арабского, ведь «та» – это третья буква алфавита и ее читают со всеми огласовками: а, и, у. Ибрахим едет домой с папой, мама откроет дверь, едва кивнет папе и закроет дверь.

Лиза невыносимо хочет спать, от жары никуда не скрыться. Кондиционер она боится оставлять на ночь – мама рассказывала множество страшных историй про бактериальную пневмонию. Просыпаясь, Лиза проваливается в зной субтропиков, и бодрость не наступает никогда. Она надевает бордовый костюм для купания, который еще называют буркини (неологизм образован сращением «бурки» и «бикини», тошнотворное слово), и ныряет в недостаточно холодный бассейн. Когда выходишь из воды, мокрая ткань облепляет ноги и ягодицы, и нужно как можно быстрее отлепить ее от тела, мокрый обтягивающий хиджаб вряд ли можно назвать хиджабом.

На своем уроке по исламскому праву Лиза рассказывает о выплате закята, а потом еще отвечает на вопросы о хадже – скоро начнется время паломничества. Саудовская Аравия, закрывшая границы в прошлом году, все же разрешает хадж этим летом. Ее ученицы обсуждают, какие сандалии удобнее всего носить в состоянии ихрам [52] и возможно ли в наши дни взять в паломничество маленького ребенка, если, конечно, не живешь в Мекке или Медине, тогда-то уж наверняка можно. Лиза позволяет всем включить микрофоны и почти не вмешивается в обсуждение – солнце даже не плавит мир вокруг, а сублимирует.

Четверговая терапевтическая группа тоже по-летнему уставшая, медленная. Лиза трет глаза, обнимает рыжего Тарчинку и едва следит за разговором: Дарья и Ольга обсуждают мужчин, новые правила знакомств и «Тиндер». И вдруг Дарья спрашивает Лизу:

– Скажи, как тебе тут слушать нашу нескромную болтовню.

Лиза немного теряется:

– Спой, светик, не стыдись.

Дарья подхватывает:

– Именно. Не стыдись. Или стыдись. Как тебе менее травматично, так и делай.

Лиза отвечает ей:

– Да как мне это слышать… Нормально. Я же не в пузыре живу, не в башне из слоновой кости. Знаю, что такое «Тиндер». Обсуждать знакомства на одну ночь мне не очень комфортно, да.

Ольга перебивает ее:

– А почему ты тогда об этом не скажешь?

– А какой в этом смысл? Вряд ли я вас склоню к моим моральным догмам. Я тут единственная соблюдающая мусульманка, и мы не ради споров о нравственности здесь собрались.

И вдруг Эльмира произносит:

– Почему единственная?

Лиза щурится:

– Что ты имеешь в виду?

– Почему ты решила, что ты единственная соблюдающая мусульманка в группе? Ты знаешь, что я живу в Стамбуле, у меня казахское имя, я ни разу не говорила, что я неверующая. Можно было предположить, что я этническая мусульманка.

– То есть ты хочешь сказать, что ты соблюдаешь религию?

Эльмира кивает, поправляет наушники.

– Да. Я ношу, кстати, чаршаф, а мой муж ходит в мечеть пять раз в день. Я держу пост, была уже в хадже.

Эльмира не выглядит обиженной или раздраженной, она смотрит на Лизу с улыбкой. А Лиза не знает, что сказать. Наконец она отзывается резким вопросом:

– Но почему ты ни разу об этом не говорила?

Эльмира спокойно отвечает:

– Это не тот спектр идей, которые я хочу здесь прорабатывать. Религия и ее практики – это моя идентичность, к которой у меня нет вопросов. Я же давно в терапии, я лет пять назад обсуждала на другой группе свои загоны насчет поклонения и смирения. А наша группа для меня не про это.

Лиза перебивает ее:

– Но если бы ты хоть раз сказала про это…

– То что? Мы образовали бы коалицию? Тебе стало бы не одиноко? Но тебе и так не одиноко среди мусульманок, ты сама рассказывала.

Дарья комментирует:

– Получается, ты из заботы о Лизе не предъявлялась этой своей стороной?

Эльмира смеется:

– Нет. Я никого не спасаю. Я не показывалась этой стороной, потому что работаю здесь над другими концептами. Лиза ведь тоже говорит, что мы здесь… – как ты выразилась?.. – не для споров о морали?

Лиза откликается:

– Не для споров о нравственности.

Эльмира поднимает указательный палец.

– Именно.

– А сейчас тогда почему сказала? – спрашивает Эльмиру Дарья.

– Лиза так печально вздохнула, что она тут одна такая. Мне захотелось развеять ее иллюзию уникальности.

Лиза растерянно смотрит на Арину:

– Я чувствую, что меня обманули.

Эльмира усмехается:

– И это тоже нормально. И это тоже пройдет.

Ольга добавляет:

– Так ведь было написано на перстне царя Соломона.

– Сулеймана, – машинально исправляет Лиза. – Кажется, это предание недостоверно.

Лизе очень нравится ее соседка Салима, с ней легко: грубоватая и веселая, она заботится обо всех вокруг так, как мало кто умеет. Даже сейчас, в третьем триместре, она все так же расторопна и деятельна.

Лиза всегда подхватывает у нее восторг и считывает на фоне щемящую нежность ребенка, окруженного океаном околоплодных вод. Эти смутные чувства ее утешают и подпитывают, ради них она ходит к Салиме в гости чаще, чем требуют приличия, и, скорее всего, чаще, чем они того позволяют. Кубик эмбрионального безмыслия расходится по ее венам, и она на мгновение возвращается в янтарную тишину, которая была, когда Лизы в земном мире не было.

Сегодня Лиза не собирается в гости, но сталкивается с Салимой почти в дверях супермаркета. Турчанка проводит ее по магазину, объясняя, как туристке, что готовят с перечной пастой и как сделать дома айран. Лиза знает почти все, что ей рассказывает приятельница, и ее слегка оскорбляет, что к ней относятся как к туристке, но ничего не поделать: русский акцент, платок, завязанный не по-местному, и много светлых ресниц сразу выдают инородность.

– Вот за этим йогуртом я сюда и хожу, знаешь, какой хороший. Лучше этой фирмы нет. – Салима тыкает пальцем в овал на крышке банки йогурта. – Бери каймаклы [53], сливки наверху – самое вкусное.

Лиза знает эту фирму, правда, сильного отличия этого йогурта от всех остальных не видит. Она пришла за сметаной, которая тут называется на английский манер скисшими сливками, что, вне сомнений, верно, но слишком уж выдает технологию изготовления. Сметана продается обычно только в русских магазинах и в избранных турецких. То, что сметено с молока, заправляют под алюминиевую простынку и пластмассовое одеяльце, и Лиза берет сразу три голубые упаковки.

– А здесь юфка [54], свежая, глянь только!

Лиза не любит тесто юфка, это недоделанный лаваш, его надо еще доготовить. Салима продолжает:

– Заворачиваешь в нее лор пейнир [55], крутишь вот так, получаются сигара-береки. Потому что похожи на сигареты. А детям я запрещаю их так называть, они их называют алиф-береки. Догадываешься почему?

– Потому что похожи на букву «алиф»?

– Ах да, ты же арабский знаешь! Ты все купила?

Она смотрит в коляску Лизы: сметана, сыр, кефир, бастурма, шоколадки в багровой обертке.

– Тоже возьму бастурму.

Лиза хватает ее за рукав:

– Может, тебе не надо? Там сырое мясо. У тебя есть антитела к токсоплазме?

Салима не понимает вопроса:

– Какая токсоплазма? У меня все в норме.

– Болезнь такая, для беременных опасно. Если ты не заражалась раньше, то первичное заражение во время беременности может навредить. В сыром мясе есть, в кошачьих…

– Не волнуйся! – смеется Салима. – Кто же бастурму ест сырой?

Лиза ест, сооружая с ней неплохие сэндвичи. Она даже не думала до этой секунды, что бастурму нужно только жарить, как бекон, или добавлять в рагу. Но, не желая показаться русской дикаркой, она об этом умалчивает.

И вдруг Лиза чувствует оглушающую ненависть и страдание. Она горбится под весом эмоций, опускает плечи, хватается за живот. Мимо ряда холодильников с мясом и колбасами проходит статный мужчина в белой тюбетейке, джинсах и забавной маске с пчелами. Он останавливается рядом с ними, чтобы выбрать, кажется, суджук.

– Что с тобой? – берет ее за руку Салима.

– Ничего, гастрит обостряется, все уже в порядке. – Лиза выпрямляется, не сводя глаз с жужжащих ненавистью пчел. Мужчине больно и страшно, и никто его не понимает, и он горит злобой, что уничтожает без остатка, сводит все в сон и соль. Лиза украдкой оглядывает его со всех сторон. Странный посетитель отражается в ее нейронах так сильно, что она уже сама готова крушить все подряд. Он поворачивается к Лизе, прислонившись к дверце магазинного холодильника. Ненависть не растет, быстро ослабевает. Салима отводит Лизу в сторону, говорит:

– Это Хамза-бей, из России приехал. Жену ищет, кстати. Неплохой мужик, в мечеть нашу ходит, мой муж с ним знаком.

– Жену которую по счету?

Салима хохочет:

– Не спрашивала, но вроде первую. Он развелся не так давно, детей нет. Хочешь замуж?

Замуж за ненавидящего весь универмаг персонажа, который говорит по-русски и обременен бывшей женой, Лиза не хочет, это слишком напоминало бы о родине. Она даже не замечает мужчин.

Но сейчас мужской гнев ударяет в нее шаровой молнией. Должно быть, естественнее всего испугаться, но Лиза уже потратила весь страх на микробов и многоликую бытовую тревогу. Мужчины ее не пугают в принципе, даже те, которые кажутся властными или вовсе жестокими. Ей интересно узнать, все время таинственный Хамза-бей излучает шум и ярость или нет. Хотеть уничтожить вселенную – не лучший вид флирта, но Лизу ударило ровно туда, куда надо, в то самое место под сердцем, которое отведено для странных саг и опасных предметов.

Общаться с мужчиной без намерения на брак не следует, поэтому Лиза обещает себе, что немножко поговорит с этим разгневанным мужчиной, початится без фривольных стикеров, увидится не наедине, и если не захочет никаха [56], то сразу оборвет все паутинки.

– Пусть напишет мне, если захочет, дай ему мой номер потом. Только сразу скажи, что я в разводе и с дочкой.

Свадьбу сыграли через две недели после знакомства, долго встречаться до никаха они не хотели, назвался груздем – женись. В вешнюю пору ранней юности жених и невеста, быть может, наслаждаются сватовством и свободой, но Лизе с Хамзой хотелось просто начать жить вместе.

До свадьбы они соблюдали дистанцию, к которой не придрался бы и ковид-патруль, Лиза даже надевала перчатки на обе встречи, чтобы нечаянно не коснуться. И чтобы выглядеть еще более скромно, чем она выглядит обычно. И потому что кружевные белые перчатки были белыми, кружевными, сотканными из пломбира и сахарной ваты. Возможно, именно из-за дистанции ярость Хамзы больше ни разу не обнаружила себя Лизе – ни в лоб, ни в профиль, ни вполоборота.

Первое свидание прошло в незамысловатом ресторанчике на берегу моря, пластмассовые столы и стулья, жареная рыба, турецкий кофе в синих чашках. Второй раз они встретились, когда Лиза гуляла с Асей на детской площадке: Хамза подарил Асе две большие ракушки и сказал, что поможет записать пробный выпуск подкаста. Ася подпрыгнула, Лиза перестала сомневаться. Третьего свидания не было, вместо него провели никах в мечети и маленькую по турецким меркам валиму – исламское празднование свадьбы. Родители обоих не приехали: они еще не привились, прививаться не собирались и боялись ковида, за которым скрывалась разрушительница удовольствий. Свадьба прошла социофобно и тихо, как многое течет во время пандемии, даже расписываться в консульство решили не ехать.

Лиза с Асей переезжают в большую квартиру Хамзы в той же махалле [57] – один рынок по средам, одна мечеть. Окна смотрят на море и стройку, то тут, то там спят и спеют бананы.

Хамза, морской археолог, дни проводит в подводных раскопках. Он рассказывает, как устроены странные подводные инструменты вроде эрлифта или гидромонитора и как искали сокровища под водой во все времена. Когда он говорит об этом, Лизу захватывает его неодолимый трепет перед якорями, гаванями, даже волнорезами. У Хамзы много ярких чувств: от совершенно великанского восторга до слепой паники. Он карнавально изумляется, феерически балагурит, не человек, а титан, олимпийский мишка. Лиза исследует его, идеальную модель, в которой все черты, как в скетче, искусно оттенены, все эмоции светятся так, что свет можно разливать по фонарикам.

Но, если чувства Аси она изучает подолгу, с Хамзой так не получается. Лиза отстраняется, стыдится, что будто подсматривает за мужем, глупенькая Джордж из великолепной пятерки (в одиннадцать лет приключения детей-сыщиков читались как гениальный роман о находчивости и подвиге, в тридцать с лишним те же приключения вызывают только два вопроса: зачем же они за всеми следят и куда смотрят их родители). Лиза подсматривает за Хамзой с первого дня их брака: ищет тот утерянный гнев, наблюдает, насколько муж очарован ей, умножает свою страсть на его. Иногда ее дар плещется двойным влечением, взболтать, но не смешивать, иногда гасит ее игривость скукой, и лишь раз эмоция мужа удивляет Лизу.

– Работаешь? – Хамза входит в комнату, открывает ящик комода и принимается перекладывать в нем предметы.

Лиза отрывается от экрана.

– Перевожу. Что-то ищешь?

– Да батарейки тут должны быть, – отвечает муж.

– Послушай: «если б не страсть, не текли б над холмами слезы, ты бы спал, не вспоминал орешник и гору».

– Что это?

– «Касыда бурда» [58], касыда о накидке.

Хамза чешет щеку и наконец находит в огромном ящике упаковку пальчиковых батареек.

– Ты ее переводишь?

– Ну, давно пытаюсь, читаю шархи [59]. Она непереводимая так-то. Как и всё вообще. – Лиза хихикает. – Короче, главная проблема переводчика в том, что все принципиально непереводимо.

Хамза отвлекается, поднимая выпавшую из упаковки батарейку. Но Лизе важно досказать до конца историю об этой касыде, она продолжает:

– Я все равно перевожу, так проще понять самой. Подстрочники уже издавались, но мне не понравился ни один. Знаешь, я впервые услышала, как ее читают, когда только стала мусульманкой. Вот особенно ритм этого «хайриль-хальки куллихими». А ты когда ее услышал?

Хамза задумывается, мрачнеет, вставляет батарейки у хребта черненького робота Аси, ставит игрушку на стол и включает. На животе у робота загорается бирюзовый светлячок.

– Не помню. Наверное, еще в детстве.

Хамза стоит довольно далеко, но наблюдательная Лиза сразу ловит его перемену настроения: голос становится тверже, улыбка пропадает.

– Что-то не так? – Она встает и подходит ближе.

– Все в порядке. Смотри, работает.

Но в порядке точно было не все. Лиза обнимает мужа, и ее охватывает возмутительно тяжелое чувство вины, звенит меланхоличная взвинченность. Что за чепуха? Она что-то не то спросила? Лиза пока не готова рассказать ему про свою способность, недоверие еще обвивает ее шею, но она не может придумать, как узнать, в чем дело, не раскрывая свой секрет.

– Асия! – кричит он, подзывая девочку из другой комнаты. Лиза снимает руки с его плеч, отходит к своему ноутбуку и теряет эмпатическую ниточку.

Помимо чугунной вины из этого эпизода, все чувства Хамзы просты и легко каталогизируются. Не понимать что-то Лизе неприятно, так что она списывает эту вину в погрешности, как и ту ярость в магазине в их первую встречу. Запоминая очередную реакцию мужа, Лиза приближается и сразу отдаляется: она или буквально отклоняется от него, чтобы приглушить свой отклик, или преображается в смиренную наблюдательницу, подменяя сочувствие и близость логической загадкой. Если в общении со всеми остальными гиперэмпатия помогает любить и доверять, то здесь она только отчуждает: некрасиво иметь тайны от близких, подло молчать и вести слежку.

Однажды Хамза сказал ей: «Раскопки уничтожают объект исследования. В этом горестный парадокс археологии: изучая, мы уничтожаем изучаемое. Все, что случается дальше, – контролируемый ущерб». Лиза хочет знать, что именно уничтожает она, не в силах прекратить наблюдать. Слышно ли, как падает дерево, если стоять в лесу дивных чувств.

В дни, когда Лиза строила из полых пластмассовых кубиков высокий красный торт и посыпала его конфетти из мелко нарезанной бумаги, ее дедушка-летчик дневал в своем гараже («Жигуль»? «Волга»?). В будни она жила у бабушки в светло-коричневом доме, расчерченном белыми линиями на шероховатые квадраты, в каждом из которых помещалось по окну. Гаражи начинались где-то далеко, в заповедном лесу, что влево от подъезда, потом по ступенькам вниз и дальше по неасфальтированной дороге.

Та территория была подчеркнуто мужской: в гараж ходили только дедушка и дядя. Папа в гаражах не бывал, что намекало на какую-то его неполноценность, потому что он вообще машинами не интересовался, а где такое видано. Лизу не увлекали ни машины, ни футбол. И дело было не в том, что футбол и машины – мужские занятия. Ей просто хотелось быть как папа, который решал кроссворды, много читал, защитил кандидатскую и накрывал стол прозрачным стеклом, поселяя между двумя плоскостями свору букв-щеночков.

В рафинированно традиционном пространстве, где Лиза живет теперь, вечной женственностью она не бликует: не хозяйка, не мать года, не княжна без упрека, не кудрявая дива советской эстрады. В Союзе среди женщин как будто бы преобладал истероидный тип личности – женские штучки, возгласы, экзальтация, коей правит пустота. Этот феномен сегодня (в зуме включена камера) Райхан поясняет Лизе так:

– Да просто у них у всех один тип травмы в детстве. Наверняка ощущали себя одинаково брошенными или одинаково обделенными.

Лиза спорит:

– Думаешь, все так просто? Во все века родителям было по большому счету все равно, что происходит с детьми. Сейчас только стало не все равно, но тоже полно неблагополучных семей, в которых уже выросли девчонки. И среди них терминологически названных истеричек в тысячи раз меньше! Вот реально они словно размножались почкованием при социализме.

Райхан подтрунивает:

– Опять у тебя теория расходится с фактами? Откуда такая статистика? Тысячи – ты сама считала?

Лиза тушуется и хихикает:

– Нет, но я все равно права. Сейчас женщин такого типа, как наши мамы, очень мало.

– Потому что ты их не встречаешь?

– Зришь в корень.

Лиза, вне всяких сомнений, не похожа на свою маму. Лиза взвешивает свои решения на маленьком безмене и немного гордится бесстрастностью, что ей, конечно, не мешает сокрушаться об узкой щели эмоций. Но мама женственна, а значит, не похожая на нее Лиза не сможет стать по-настоящему хорошей женой для Хамзы. Для Замиля же не смогла. Счастливые мужья не дают женам три развода подряд.

Она говорила об этом с подругами, с терапевтом, еще с одним терапевтом, она говорила об этом даже с Замилем в одной из мимолетных постразводных переписок. Никто ее не винил.

Виноват был шмель, который укусил Замиля в тот день, и укус саднил, выращивая под сердцем бывшего ее мужа настороженность, виновата его не оттертая от грехов душа, виновата ожесточенность, виновата ссора, свернувшая не туда. Но ведь Лиза могла остановиться и не ссориться дальше. Разве не так сохраняют брак рассудительные женщины? И совершенно не играло роли, что бросают и рассудительных, и вспыльчивых, что ни один человек даже в традиционной консервативной парадигме, где обитает Лиза, не видит вздымающейся за ней вины. Винительный падеж не имеет предлога (на самом деле имеет, предлога нет только у именительного). Лиза боится, что все это повторится, как повторяются луны.

И эта невыносимая тайна! Надо рассказать Хамзе, что она видит его растроганность и ревность, благодарность и опустошенность. Она думает об этом так часто, что даже надпись Google в браузере прочитывает как «сообщи».

В один из облачных дней Ася и Сабина – дочка Райхан – созваниваются и записывают вместе один из первых подкастов.

– Безумие какое-то, – притворно возмущается Лиза. – Она читать еще толком не умеет, зачем ей это все?

Хамза посмеивается:

– Жалко тебе, что ли?

– Не жалко. Люди злые, не хочу, чтобы ее слушали злые люди. И вообще это нескромно, она девочка!

– Ей пять лет, она еще платок не носит даже. А людей бояться не надо, – бесстрашно говорит Хамза. – Глупо бояться творений.

Ася ставит перед собой диктофон с серым мышонком-микрофоном на длинном хвосте-проводе:

– Семья – это когда ты всех любишь, да?

Сабина кривляется и не замечает обращенного к ней вопроса. Ася берет в руки тонкую детскую книгу.

– Сегодня мы обсудим эту книжку. Ты читала «Зернышки дуа на каждый день»?

Сабина отвечает:

– Да, это я ведь тебе предложила про нее рассказать.

– Но я же ведущая, я должна так спрашивать! – обижается Ася.

Сабина сглаживает уголочек:

– Ладно… Читала. Я выучила из нее семь с половиной дуа на арабском.

– И что тебе больше всего запомнилось из книги?

Лиза шепчет Хамзе: «Сейчас Сабинка ответит, что запомнились дуа, которые она учила, и диалог замкнется».

Но Сабина отвечает по-другому:

– Что надо всех угощать финиками и раздавать денежки. И учиться читать священную книгу.

– Моя мама учит читать по-арабски. К ней приходят ученицы, и она читает с ними «Нуранию» [60]. Но сейчас они не приходят, потому что мама вышла замуж и переехала.

– Наверное, ученицы не знают ее новый адрес.

Лиза обеспокоенно смотрит на Хамзу, не разозлит ли его, что чужая ему девочка так спокойно рассказывает подружкам про брак его жены. Но ее муж невозмутим, она не чувствует у него даже нерезкого недовольства. Лиза снимает рыжий кошачий волосок с плеча Хамзы и проводит рукой по его локтю. Хорошо бы, чтобы не было никаких тайн.

Лиза проводит рукой по ступням – все трещины зажили. Когда Ася прямодушно спросит маму, почему теперь ее пятки такие гладкие, Лиза скажет, что кокосовое масло залечивает ранки. Но правда другая: ей неудобно перед мужем выглядеть подростком с повреждениями тела. Она вспоминает о Хамзе каждый раз, когда тянется отковырять корочки с трещинок на ступнях.

– Смотри, у твоего брака есть как минимум одно полезное следствие. Уже все не зря, – усмехается Райхан, которая снова приехала к турецкому морю.

– Да я и не говорю, что зря. Он хороший.

– Вау-эпитет!

– Серьезно. Это же важнее всего. И я вроде даже влюблена.

– Дальше будет «но»?

Лиза надкусывает кюнефе [61], посыпанное зеленой фисташковой крошкой.

– Сколько я их ни заказываю, все равно они на вкус как лапша в сахарном сиропе.

– Полагаю, кюнефе, собственно, и есть лапша в сиропе, – острит Райхан.

– Ты еще тыквенный десерт не пробовала!

– Дай угадаю. Это тыква в сиропе?

– Бинго. Видимо, до импорта шоколада османские кондитеры только и делали, что варили сироп.

Но кюнефе Лиза все же доедает, пока Райхан ждет гёзлеме с тертым картофелем и зеленью.

– Вообще десерты меня разочаровывают. Всегда не так вкусно, как кажется.

Райхан щурится:

– Жизнь в принципе – сплошное разочарование. Брак, спорт, мещанские радости, психотерапия – все в конце концов приносит горечь.

Лиза продолжает:

– Этот мир проклят. Нам достаются горечь и разочарование после любого сделанного дела. Ты можешь быть спорадически счастлива, разумеется…

Райхан встречает улыбкой большое блюдо с лепешкой и овощным салатом, откусывает кусок и торопится высказаться, едва пережевав гёзлеме:

– Как это ни банально, люди убегают от печали. Я это вижу у своих клиенток: они притворяются, что счастливы. Мусульманки, немусульманки – неважно: бегут все.

– Есть вещи, которые не горчат. Вот у тебя что никогда не вызывает горечи?

– Чтение священных текстов и сон, – покатав на языке ответ, говорит Райхан.

– Интересно, почему сон. Наверное, тоже что-то метафизическое.

Райхан хихикает:

– Вряд ли, просто я все время спать хочу.

Лепешка с зеленью кончается, Райхан заказывает два шарика тягучего сливочного мороженого мараш, густого, как льдистые сливки.

– Ты рассказала ему, что читаешь его чувства?

Лиза краснеет:

– Нет. Я боюсь.

– Чего боишься?

– Что не поверит. Или испугается, что я за ним слежу. Ты сразу поверила мне?

Райхан не колеблется:

– Сразу. Зачем тебе меня обманывать? На психоз не похоже. Но мне хотелось проверить. Думала, может, тебе кажется, что ты ловишь чужие чувства, а это не так. На расстоянии твоя фишка не работает, пришлось ждать, пока смогу тебя навестить. Позавчера я попросила тебя описать мои чувства, помнишь?

Лиза отрешенно смотрит мимо Райхан на официантку за кассой. Турчанка пытается пробить русским туристам их кофе с мороженым, но карточка не проходит.

– Помню.

– И ты сказала про страх. Вот тогда я полностью поверила, что ты чудо-женщина.

– Я могла придумать все это. Есть же язык тела. Страх нетрудно прочитать по мимике, в конце концов.

– Могла. Но зачем тебе врать? Я верю, что ты переживаешь какой-то новый опыт. И теперь верю, что твой новый опыт на самом деле имеет отношение к чувствам других.

– Окей. Но ты меня сколько знаешь? Миллион лет. А с мужем мы знакомы меньше года. Он мне не поверит.

– Не поверит – туда ему и дорога. Любовь любовью, а без доверия никах – чепуха на постном масле.

– Постного масла не бывает.

– Что?

– Постное масло – это такое, которое типа можно есть в христианский пост. Но нам нельзя никакое масло в пост. Поэтому постного масла не существует.

– Ох, отвали, – со смехом отзывается Райхан.

Сухие веточки, пластмассовые стулья, даже косточки винограда отбрасывают на асфальт дрожащие тени. В саду напротив опять появился новый кустарник, его цветы издалека похожи на белые розы. Каждый раз, когда Лиза приходит сюда поесть мороженого, она видит в этом саду новые растения, как будто садовник ежедневно выкорчевывает старые кусты и вбрасывает новые или перекрашивает бутоны из фиолетового в желтый, из карамельного в гуавовый.

– Карима в школе обижают. Несильно, но я уже предвкушаю буллинг в недалеком будущем.

Лиза приподнимает брови, глаза округляются в ободке ресниц.

– Ты говорила с учителями?

– Говорила, но толку мало. Знаешь книжку Эрика Карла про божью коровку?

– Да, Ася ее любила лет до трех. «Нет, ты для меня мелковат!» – цитирует Лиза драчливую божью коровку из книжки.

– Ага, она. Я ее нашла в шкафу, а Карим был рядом, мы с ним полистали. Там в начале, если помнишь, две божьи коровки слетаются на лист позавтракать тлей. И эта тля тоже нарисована, такие камешки с глазками. Карим смотрит-смотрит и говорит мне: «Тле грустно, мам. Ее сейчас съедят». Понимаешь, из всего многообразия живности в книжке он выбрал тлю и ассоциирует себя с ней!

И Лизе подумалось, что она тоже иногда тля.

Райхан знает, что буллинг надо решать сверху. Тоталитарно. Нужно подключать не только школьного психолога, надо рассказать всем учителям, директору. Травлю не стереть молчанием, не переждать под навесом. Карим уже говорит, что не хочет идти в школу. Что там все предатели. Что с ним никто не дружит.

Она предлагает поговорить с учителями, Карим отказывается.

– Я что, стукач?

Вот откуда у ребенка это понятие?

– Что ты такое говоришь? Ты ребенок, ты не можешь сам…

– Вот именно. Я ребенок, а не крыса. Мам, прекрати. Я никому не буду рассказывать. Достаточно того, что нас к психологу водили.

Значит, теперь только два пути. Предать доверие сына и пойти самой в школу разбираться или делать вид, что ничего не происходит. Райхан размышляет недолго.

Психолог – грузная женщина лет под пятьдесят. Райхан она сразу же не нравится. Это лукизм и эйджизм, думает она, пытаясь справиться с неприязнью. Тебе самой скоро сорок будет, ты же сама вполне компетентна. А почему ей ты отказываешь в профессионализме?

Она садится на стул перед психологом и говорит:

– Я пришла поговорить о сыне.

Женщина грустно смотрит на нее.

– Карим, верно?

– Да. Вы знаете, что у него не ладятся отношения с одноклассниками?

– Мы уже все обсудили.

– И?

– Мальчики будут стараться друг друга не замечать.

– Это как?

Женщина вздыхает:

– В форме игры. Я посоветовала этим хулиганам не замечать Карима, как будто его нет. Поиграть, будто он невидимка. И Кариму велела представлять, что мальчики, которые раньше его обижали, – невидимки. Обычно работает.

– Велели? – Райхан недоумевает.

– Что?

– Вы сказали, что велели Кариму представлять. Разве психолог может что-то велеть?

– Женщина, не цепляйтесь к моим словам.

– Райхан. Меня зовут Райхан Ришатовна.

– Хорошо, Райхан Ришатовна, – снова вздыхает психолог. – Мы поговорили с мальчиками, и я надеюсь, что ситуация улучшится.

Райхан вскакивает со стула.

– Сомневаюсь. Ваша игра не таблетка от травли. Надо разбираться, а не играть в невидимок!

– Возможно… Но таблетки от травли в принципе не существует.

– Карим не хочет ходить в школу! И не собирается, по его словам, ни на кого больше стучать. Разве это дело?

– Может быть, он и прав. Детям все же надо учиться жить в горизонтальном социуме, а не бежать за помощью к старшим…

Райхан выходит из кабинета, даже не попрощавшись.

В пространстве между проповедями и переводом смыслов священной книги Насиба читает о подробных правилах идды – особом времени для женщины после развода. Когда-то давно она видела главы о разводе в исламских изданиях, но тогда это было умственным упражнением, не инструкцией к всамделишной ее жизни. Лонгрид переводной, но внятный – и Насиба смотрится в зеркало текста, нормирующего события ее недавнего прошлого и ослепительного настоящего:

«После смерти мужа, после развода, после иного уничтожения брака женщина должна оставаться в доме некое время, которое называют иддой. Пока период ожидания не закончится, она никуда не выходит из дома».

Ваш звонок очень важен для нас, ваш период ожидания – девяносто три дня, девяносто два дня, девяносто дней, пятьдесят, десять, четыре дня и три часа…

«Если супруги разводятся, то женщина должна провести срок горевания по ушедшему браку в их общем доме. Если после окончательного развода, за которым не может быть продолжения брака, экс-супруги живут в одном доме, женщина носит перед бывшим мужем платок. Она не должна выходить из дома ни днем, ни ночью и не может заключить брак с другим мужчиной.

Женщине все это время не следует использовать духи, подкрашивать глаза, щипать губы, чтобы они стали ярче, носить украшения, использовать хну».

Насибу немного веселит пункт про щипание губ, истинно суровый макияж. Она представляет, как роскошные бедуинки разрисовывают хной руки, а чтобы выглядеть волшебным цветком, им достаточно слегка покусать губы до красноты. Конечно, не в идду.

«Разумеется, можно купаться и мыть голову и даже использовать сурьму для лечения глаз, но тогда ее надо нанести на ночь и тщательно удалить утром».

Она закрывает вкладку браузера. Идда похожа на режим самоизоляции, когда они с Юсуфом резались в «Монополию» с детьми. Они чуть поменяли правила, чтобы в игре не было кредитов (ростовщичество запрещено), Юсуф был корабликом, Насиба тачкой, Малик шляпой, а Ибрахим машинкой.

Малик ругался:

– Шляпу эту тупую не ухватить!

– Сразу видно, что я с тобой мелкой моторикой мало занималась!

Насиба вспомнила, как они с сыном перешучивались, и улыбнулась. Всего год назад они были так счастливы все вместе. Она уж точно была счастлива.

Все достаточно строгие предписания идды имеют две основные цели – убедиться, что женщина не беременна от бывшего мужа, и основательно прожить боль и печаль, сложенную за шторками сердца мятым оригами. Само слово «идда» происходит от корня «адда» – «считать»; и считают месяцы, слезы, сны и воспоминания.

Насиба считает. Луна растет. Насиба считает, сколько на луне пятен. Луна идет на убыль. Насиба считает, сколько минут она плакала в браке с Юсуфом. Луна растет. Насиба считает, сколько детей она не родит Юсуфу. Луна идет на убыль. Насиба считает, сколько денег ей надо отныне зарабатывать. Луна растет. Насиба считает, сколько страниц выучил Малик, сколько сур [62] запомнил Ибрахим. Луна убывает. Насиба все сосчитала. Она совершает полное омовение [63], и ее идда заканчивается – в середине августа, когда на рынок привозят гулкие дыни и виноград без косточек.

Насиба учится на швею и закройщицу одежды. Она всегда неплохо рукодельничала и рисовала, могла сшить игрушку, один раз по образцу сшила четыре темно-коричневые подушки в форме известного черного печенья с белой сладкой прослойкой. Юсуф даже забрал одну из них при разводе то ли на память, то ли по ошибке. А три остались на диване по количеству человек: Малик, Ибрахим, Насиба. Юсуф не против, чтобы они все пока жили в той же квартире, но Насиба хочет поскорее уехать от всего, что состоит из теней. Как продолжать жить там, где все моргает, исходит миражами?

Вот на кухне стоит деревянный стол, на нем слева небольшой скол, брак дерева, червоточинка в стволе. Насиба уговорила Юсуфа купить его, потому что из-за этого скола скидка выражалась в пятизначных числах. «С червоточинкой веселее, уникальнее, мы любим уникальное», – настаивала она.

В гостиной в углу не прокрашены трубы, на них ржавчина и зеленый налет. Насиба вспоминает, сколько раз она хотела соскрести ржавчину и подкрасить, но так и не сделала этого. Возможно, новая жена Юсуфа отскребет. Должна же у него однажды появиться жена. Насиба закрывает глаза, Насиба открывает глаза. Интересно, как будут выглядеть дети Юсуфа от, скажем, негритянки, какой-нибудь мигрантки из ЮАР? Она никогда не думала, что у него могут быть другие дети, не от нее. Они будут жить в этой квартире, разрисовывать ржавые трубы несмываемыми маркерами и есть за деревянным столом с червоточиной. А Насиба уедет.

Шить исламскую одежду для женщин – самый очевидный выбор. Насиба вообще не склонна долго обдумывать решения, а сейчас у нее еще и времени мало, надо поскорее окончить курсы и искать работу. Она погружается в мир заколок, заклепок и булавочек, мир французских джильбабов [64] и арабских химаров. Освоив шитье, Насиба без особой надежды пишет всем подругам, что ищет работу – что угодно, лишь бы кройка или швейная машинка. Разведенных сестер с детьми все жалеют, даже те, кто почти не сочувствует чужим слезам, бессилию и осколкам. Уже через три дня Насиба знакомится с владелицей одной российской фирмы, что шьет женскую мусульманскую одежду. Синтетика, плотные никабы, много платьев с худи: если поверх капюшона надеть платок, это выглядит как горб, абая для Квазимодо. «Все неудобно, эта одежда не для женщин, можно же свое придумать, а мусульманки по типовой выкройке шьют», – думает Насиба, но ничего не говорит. С понедельника можно начинать. «Зарплату сделаю тебе повыше, если хорошо будешь шить, – сказала руководительница, низенькая полная женщина в сливочно-белом платье и палантине того же цвета. – Я тоже развелась два года назад, первое время непривычно, потом все пройдет». Насиба прощается и выходит, обдумывая, было это унизительно или нет. Может, это знак того самого сестринства, о котором все говорят? Или все же аусвайс в страну непрошеных советов?

Отчаяние и бессилие бьют из Насибы если не ключом, то кукольным ключиком. Бессилие блаженно, оно выковывает миры, оно движет истории. Любая сила в тварном мире обычно происходит из бессилия. Если не можешь пахать, сей. Если не можешь сеять, чини дороги. Если не можешь сохранить брак, шей.

Одна швея, которая работает рядом с Насибой, теряет цветной слух и становится невероятно счастлива: абстракции и игра тональностей ее не привлекали, синестезия сводила с ума. Вторая перестает обнаруживать в каждой купленной коробке яиц хотя бы одно с двумя желтками. Бессилие уравнивает, отнимает особенности и неровности, сглаживает, поглаживает, вытягивает и отпускает, и только швейные машинки продолжают шить.

Малик теперь готовит на всех еду и продает рисунки на принты. Насиба не очень понимает, как это работает, но открывает киви-кошелек и регулярно получает уведомления о поступлениях денег, дзынь, немного, но почти каждый день. Ибрахим играет на телефоне в полусерьезную стрелялку, читает детскую фантастику, неохотно учит турецкий и арабский и дерется на детской площадке до синяков.

– На ужин гречка с мясом, отложи телефон! – напевно просит Насиба.

У Ибрахима на экранчике кактус с алым цветочком на затылке пытается всех убить.

– Иду, мам!

Через пять минут Насиба повторяет:

– Гречка стынет.

– Сейчас!

– Ты телефон там ешь? – шутит Насиба.

Ибрахим недовольно откликается:

– Представляю – я ем микросхему.

– Что ты ешь?

– Микросхему, я же ем телефон.

Малик рассерженно глядит на брата и, слегка повысив голос, копирует интонации Юсуфа:

– Свистать всех наверх! Телефоны всех, кто не успел, отправляются в утиль!

Ибрахим понуро откладывает гаджет, он не доиграл.

– А вафли будут?

– Я забыла, мелкий. Вымой руки и прочитай дуа. И не смотри на меня такой букой.

Малик наливает всем по стакану виноградного сока, Насиба разрезает дыню, наспех очистив дольки не только от косточек, но и от кожуры. И они втроем просят благословить эту еду и защитить их всех от огня.

Умар улыбается во весь рот и немного наклоняется, чтобы сжать руки друга в приветствии. Юсуф приехал в Махачкалу на несколько дней, его небольшая компания перевозит документы и вещи, в основном между одним большим зауральским городом и другим поменьше, но тоже зауральским. В Дагестане он хочет увидеться с директором местной карго-фирмы и договориться сотрудничать.

– Наконец ты к нам выбрался!

Они сидят в квартире Умара за столом с бордовыми салфетками и белыми дорожками раннеров в пыльно-синюю полоску. Август ныряет в предгорье и Каспий.

– Сколько я не приезжал? Дай посчитаю, пять лет, да?

– Какие тогда деньки были, биток всего за косарь!

Слышно, как в кухне за стеной шумит вода. Стол уже сервирован, но еды пока нет. В дверь два раза стучат, Умар выходит и возвращается с подносом, на котором стоит тарелка с порезанными чуду [65], желтеющими от сливочного масла, салат из помидоров, арбуз и соленый сыр. В строго соблюдающих религию семьях женщины передают в комнату к мужчинам еду, не показываясь из скромности.

Юсуф кладет себе на тарелку ломтик арбуза и треугольник чуду.

– А главное, представь только, я же тогда знал про биткоин…

– Зачем мне не сказал? – смеется Умар. – Мне бы пригодилось! В Турции квартиру снимать хочу, жену повезу туда рожать.

Юсуф кивает в сторону двери с немым вопросом, мол, вот эта твоя жена ждет ребенка. Но Умар мотает головой:

– Нет, ты что! В Москве близнецов ждем.

– Пусть растут праведными, прохладой для ваших глаз, – отзывается Юсуф. Он удивлен, Насиба незадолго до развода рассказывала ему, что Шахрият уже много лет не может забеременеть.

О двух семьях друга он знает давно: когда Шахрият перестала ездить с мужем в Дагестан, Умар почти случайно познакомился в Махачкале с очаровательной барышней, которая носила квадратные платки с тоненькой бахромой и работала стоматологом. В следующий его приезд в страну гор они поженились, он купил для второй жены небольшую однокомнатную квартирку и не мог нарадоваться – все складывалось прекрасно, как швейцарский складной ножик. Шахрият ничего не знала и не должна была узнать, второй брак был тайным. Когда Умар рассказал Юсуфу о второй жене, то подчеркнул, что это аманат [66], то есть тайна, которую надо хранить. И Юсуф не сказал даже Насибе, аманат – значит аманат.

Умар привык путешествовать от жены к жене: везде его ждали, везде стелили постель и запекали мясо. Как и положено, обе семьи он содержал, что без детей было нетрудно, а детей он хотел умеренно: иногда представлял, как приводит внуков к матери и разговаривает с трехлетками, но не огорчался, что первая жена не рожает, и уж точно не собирался заводить младенцев в тайном втором браке.

– В моем родном селе мечеть строят, поедем-ка, котлован покажу.

– Я готов. – Юсуф берет кошелек и четки со стола, дожевывая на ходу лепешку с картофельной начинкой.

Умар останавливает его, мол, садись, поешь еще.

– Грушевый «Денеб» [67] будешь?

– Спрашиваешь еще!

– Как твои? Малик уже хафизом [68] стал?

– Еще нет, учится, – коротко отвечает Юсуф.

Он не рассказывает другу, что после развода сын с ним едва здоровается. Юсуф иногда скучает по Насибе, забывая, как он устал от ее правильности, морального благородства и многофункциональной холодности. Он сделал то, что, наверное, было меньшим злом, но каждый день сомневался, стоит ли все же разводиться. Развод – самое ненавистное из дозволенного, повторял он себе тогда. И вот наконец они развелись, и у Юсуфа больше нет Насибы. И, кажется, у него вообще никого нет: один сын винит его в том, что мать несчастна; второй с каждым днем злится на мир все сильнее, скоро и он поймет, что злиться надо на отца, а не на весь мир.

Юсуф не жалеет. В мотивирующих картинках пишут про старшее поколение, которое не знало разводов, потому что поломанные вещи они чинили, а не выбрасывали. Но Юсуф не хочет тратить жизнь на починку неработающих идей. Один раз он малодушно набрал сообщение Насибе: «Это было ошибкой. Другой семьи у меня нет». Не отправил, а потом ее идда кончилась. Да и не ошибкой был их развод.

Лиза вытирает потные ладони о шаровары цвета хаки и чешет колено через ткань. Чехол нагревшегося планшета розовеет в ее руках, и этот подростковый поросячий цвет превращает ее недешевый айпад в нечто среднее между гламурным клатчем, сшитым в деревне под Стамбулом, и мужской борсеткой года из девяносто шестого. Арина смотрит ей в глаза через стекло, окаймленное розовым кожзамом. Лиза говорит:

– Меня беспокоит, что я не готова к браку. Я ведь недавно развелась, а теперь оказалась замужем, и это случилось так быстро, что я все еще чувствую себя незамужней. Это словно само собой вышло.

Ольга расчесывает длинные волосы, отпирает микрофон:

– Лиза, можно мне прояснить?

Лиза кивает, хотя никаких прояснений не хочет.

– Ты вышла замуж, потому что не веришь в секс без брака?

Лиза фыркает:

– Если очень сильно упростить, то да.

– А если бы вы не поженились, что было бы?

Арина вмешивается в диалог:

– Лиз, ты вполне можешь не отвечать на эти вопросы. Терапевт тут я, и ты…

Но Лиза уже завелась, она перебивает:

– Все нормально, я справлюсь, не надо меня защищать. Мне самой интересно. Если б мы не поженились, то перестали б видеться. И я бы все время думала… Просто он с Асей моей так хорошо общается. Мужчины же часто и со своими детьми не общаются, тем более с чужими. И вообще он мне симпатичен. Но если б не брак, то мы бы больше не увиделись.

Дарья спрашивает:

– То есть правильно будет сказать, что вы поженились, чтобы познакомиться?

– Более чем правильно, – хохочет Лиза.

Дарья говорит:

– Ну так и знакомься без угрызений совести. О чем ты беспокоишься?

Лиза задумывается:

– Я боюсь, что он мне понравится, а я ему разонравлюсь.

Арина тихо произносит:

– Сближаться всегда страшно. Знаешь, о чем я подумала? Ты говоришь, что не готова, что недавно развелась. Когда это случилось?

Лиза отвечает:

– Четыре года назад.

Тогда Арина говорит:

– У меня такая фантазия, что если бы тебе не хватило этого времени, то ты бы и не оказалась в той точке, в которой находишься сейчас. Ты бы остановила себя.

Лиза теряется. Она не уверена, что это правда. Если бы не та вспышка ярости в магазине, она бы не обратила внимания на Хамзу, он остался бы для нее лишь частью дымки и морока в просторах приморских равнин. Она очень естественно останавливала себя от знакомств, но тут в нее пустили солнечным зайчиком сильных эмоций.

– Или не остановила б, – наконец откликается она Арине.

Эльмира поворачивается к камере ноутбука.

– Для меня это про динамику, про контакт. Но еще я чувствовала какое-то раздражение, как будто ты говоришь про одно, а волнует тебя другое. Сессия про фигуру умолчания.

И это сказано очень точно. От умолчания разбухает и разрушается спокойствие, как от сырости и черной плесени разбухает столик под раковиной в квартире Хамзы. Но Лиза не решается рассказать ему про свою способность проникать в сердца, она хочет продлить время, когда с мужчиной все тепло и ясно, когда ей безоговорочно верят, ведь она не рассказывает ничего такого, во что поверить невозможно.

Хамза тем временем кормит ее свежевыловленной рыбой со средиземноморскими травами, покупает подросшему котенку новую лежанку, а Асе диктофон и учит ее записывать аудио с хорошим звуком. С искренним интересом (она как-то проверила) муж читает переведенные ею тексты, выделяя желтым маркером важные абзацы. Лиза падает в любовь быстрее, чем велит осмотрительность.

– Про динамику и контакт – так можно о любом жизненном эпизоде сказать, нет? – скептически замечает Лиза, намеренно не комментируя мысль Эльмиры про умолчание.

Эльмира хмыкает и ничего не отвечает, зато Ольга весело-восхищенно цокает:

– Ну ты и язва! В браке у тебя зубки прорезались, интересно, интересно…

Дарья внезапно обрывает ее, они часто переругиваются с Ольгой без видимых причин:

– Вроде запроса на комментарий не было, мнения нашей королевы не спрашивали.

Оставшиеся полчаса Ольга и Дарья пытаются о чем-то договориться, и Лиза смотрит, как две необычайно красивые женщины бьются друг об друга, как встретившиеся в улове жемчужные раковины. Ольга теребит кулон с мелкими металлическими шипами, Дарья готовит суп, нарезая морковь ребристым ножом. Волнистые оранжевые монетки падают в бульон к еще кровоточащим кускам мяса.

В двенадцать терапия заканчивается, и Дарья выходит встречать мальчика, которого привезла мама отдохнуть и поучиться на долгом семинаре. Дарья устраивает мурмурации детей вокруг деревянных домиков и вне их: поводить хороводы, порубить дрова, праздник без завершений.

Мама мальчика в белом платке и длинном бежевом платье выглядит волшебно, как ночь бархатного сентября. Она в этой вневременной женской одежде очень достоверно смотрится рядом с деревянным срубом, за спиной поле, под ногами чернозем. Дарья вспоминает, как Лиза появлялась на видео в сером хиджабе.

– Мансура, добро пожаловать! А это Джамиль? – приветствует их Дарья.

Мансура рассказала ей по телефону об аутизме сына. Мальчик как мальчик, угловатые плечи, пытается незаметно потрогать все клубки, что цветно рассыпаны на столе в гостиной. Дарья берет сразу несколько штук, кладет перед ним:

– Поиграешь?

Джамиль соглашается, рука сжимается вокруг синего клубка. Он берет спицу и хочет проткнуть клубок, но тот все время убегает. Дарья смотрит на мальчика, перехватывает тревожный взгляд Мансуры и просит Джамиля отдать ей спицу, чтобы он не укололся, как та царевна с веретеном из стихов Пушкина.

– Не люблю стихи, – буркает Джамиль.

– У вас есть вегетарианское меню? – неуверенно спрашивает Мансура. – Или халяльное? Просто мы не едим обычное мясо.

– Халяля у нас нет, к сожалению, – отвечает Дарья, – но веганских блюд предостаточно.

Джамиль ставит телефон перед собой на край диванной подушки. В скайпе длинные волосы Ольги переливаются всеми оттенками платинового. Она всматривается в лицо мальчика. Мансура не ожидала, что психолог окажется столь ослепительно красивой: вся она словно гибискус или магнолия, яркий южный цветок. Именно Ольгу ей порекомендовали как специалистку по сказкотерапии для детей, похожих на Джамиля.

– Ты любишь лепить?

Джамиль отвечает:

– Только из обычного пластилина. Из плей-до не люблю.

– А у тебя есть обычный пластилин?

– Кончился. А нам долго еще надо разговаривать? – опустив голову, спрашивает Джамиль.

Ольга говорит:

– Я не буду тебя нагружать, не волнуйся. Мы поговорим полчаса, а потом ты свободен.

– Хорошо, я подожду тридцать минут.

Мальчик не идет на контакт, и Ольга это сразу замечает. Она учится на гештальте, пока на второй ступени, хотя психфак окончила давно. Ольга начала сочинять с детьми сказки, чтобы утешать их и обнимать словами, еще тогда, когда это не делал каждый второй.

– У тебя есть любимые игрушки?

Джамиль оживляется и, чуть раскачиваясь и теребя в руках ремешок с нарисованными машинками, рассказывает:

– Да, я люблю своих мишек. Один мой мишка родом из Казахстана, мамина подруга подарила. Второго мне подарил папа.

– Покажешь мне их?

Мальчик пожимает плечами. Ольга уточняет у него:

– Не хочешь?

Джамиль уверенно отвечает:

– Пока нет.

– Ладно. А рисовать ты любишь?

Джамиль морщит нос и машет руками:

– Нет. У меня получаются некрасивые рисунки. Учительница говорит, что я рисую как дошкольник.

Мысленно испепеляя учительницу, которая говорит всякие глупости, Ольга продолжает:

– Мне не нужно, чтобы было красиво. Мы просто поиграем с тобой, хорошо? Нарисуй мне свой любимый цветок. У тебя есть любимый цветок?

– Да, ромашка.

– Хорошенько представь его, со всеми лепесточками, листиками, корешками и потом нарисуй.

Джамиль сильно нажимает на карандаш и рисует ромашковое поле, а рядом с ромашками дом с гигантской вывеской. На вывеске написано: «Чай». Через десять минут рисунок готов, бумага слегка смята, линии жирные и на самом деле неловкие, как у дошкольника.

– Нарисовал, – металлически-повествовательно сообщает Джамиль.

Ольга говорит:

– Отлично. Расскажи мне про свои ромашки. Хорошо им? Как они себя чувствуют?

Джамиль отвечает:

– Не знаю.

Ольга спрашивает:

– Им хватает воды, солнца?

– Думаю, да.

Наконец Ольга задает финальный вопрос:

– А что с ними потом будет?

– Разве вы не видите? Это магазин чая. Ромашки вырвут и сделают из них ромашковый чай.

После сессии с мальчиком Ольга сильно устала, но нужно еще поддержать маму Джамиля. Тот уходит собирать конструктор и есть блинчики с медом, а Ольга остается в одной виртуальной комнате с Мансурой.

– Очень умный мальчик, исследователь по природе.

Мансура печально улыбается:

– Я знаю.

– Попробуем немножко с ним поработать дальше. Конечно, про чувства нам еще не удалось поговорить, он сразу закрывается. Чего бы вы хотели от наших консультаций?

Мансура отвечает:

– Нам нужна поддерживающая терапия. Так мне говорят. Я не очень верю, что это поможет хоть сколько-то, но оплачиваю сессии, чтобы знать, что делаю все, что могу.

Ольга кивает:

– Понимаю.

Мансура горит уставшим белым пламенем, она говорит про сына дальше:

– Может быть, я бы хотела, чтобы он стал увереннее. И начал различать свои эмоции.

– Я вижу, там внутри вулкан, лавина, но ему сложно сконцентрироваться на себе.

Мансура скрещивает руки и вздыхает:

– Да, как будто есть автомобили, игрушечные человечки, яблоки и шоколадки, а его самого нет. Я предлагала ему нарисовать карту внутреннего мира. Знаете, есть такое задание психологическое, я вычитала на одном сайте, надо нарисовать ландшафт своих чувств… Так вот, он мне сказал, что не будет рисовать и никакого внутреннего мира у него нет.

– Уверяю вас, он есть. Просто до него надо рисовать и рисовать.

– Возможно. Все это меня печалит.

Ольга смотрит на верх экрана, уже семнадцать ноль три. Время консультации истекло три минуты назад.

– Давайте прощаться, меня ждет клиент. Поговорим в следующий раз.

И Мансура тотчас нажимает на красный кружочек отбоя. Еще полчаса, и они пойдут с Джамилем гулять в бурое гнездышко позднего сентября.

Салима родила быстро, за шесть часов, крупную большеголовую девочку. С утра она даже успела приготовить обед, и все шло предсказуемо, неторопливо. Боль на схватках приращивалась почти ласково, постепенно. Машина, правда, сломалась утром в день родов, и муж Салимы позвонил своему другу:

– Эмре, выручай.

Тот примчался на белой «шкоде» с пакетом инжира из своего сада и сиреневым шерстяным одеяльцем для малыша (сестры всучили, «вдруг забудут взять»). Пальмы звучно прядали листьями, как полотнами натянутого брезента. Асфальт у больницы был особенно шероховат, покрыт нагретой осенней пылью. Сбоку от главного больничного здания зеленела вывеска магазина с вещами для новорожденных, Салима пообещала себе зайти после родов – и зашла, на сгибе локтя красная автолюлька со спящим младенцем, темненьким, сморщенным, пушок на шейке, как у коричневого цыпленка. Салима берет несколько пеленок-коконов и останавливается у стенда с ванночками и игрушками. Она замирает, не может выбрать, какого цвета должна быть губка для малыша. Лучше взять зеленую или розовую? Или желтую? Ей кажется, что все зависит от цвета губки, они словно расширяются перед глазами. Салиме тяжело отвести взгляд от цветных пятен, дочка ворочается и хнычет. Салима просовывает розовую губку под один из зажимов на люльке, глупо было не взять на входе корзинку, в пояснице пульсирует тупая боль.

Дома она стрижет девочку, взвешивает состриженные волосики на кухонных весах, два грамма. Имам, муж Салимы, раздает в тот же день милостыню беднякам, садака равна стоимости двух граммов серебра. Спустя неделю они закалывают барана, точнее, дают Эмре поручение сделать это за них [69]. Жертвенное мясо Салима замораживает, а что не влезло в морозильный шкаф, жарит, угощает соседей горячей кавурмой [70] с луком. Дочка спит рядом с ней в шезлонге, такой тихий ребенок.

Лиза приносит в подарок гремящий белый шарик из органического пластика, ест островатое жареное мясо. Салиме тоскливо, Салиме неуютно, как будто это она девять дней назад родилась в осенний прозрачный мир. Всякая вещь сдвинулась со своего места и, возвращаясь обратно, немного не доехала до своего паза, не приткнулась куда надо. Лиза знает, это беби-блюз, но не уверена, что про беби-блюз знает Салима.

– Как ты, подруга? – тихо спрашивает она.

– Лучше всех, – суетясь над вогнутой жаровней, отвечает Салима.

Лиза словно живет в двух разных мирах. В одном из них все самопрезентуются, уверенные и молодые, говорят о движениях страдающей души. Это многословные каналы в мессенджерах, это Райхан с ее гибкими границами нафса [71], это ее терапевтическая группа с разговорами о внутренних тиранах, которых надо убивать внутренними лопатами для самокопания. Ее Ася – она тоже из этого мира с заниженным болевым порогом. И сама Лиза тоже строит здесь избушку, если не лубяную, то ледяную, временную. Но куда они все пойдут, с заниженным порогом боли, случись что? Если этот мир снял с себя функциональный тяжелый панцирь, как потом экстренно реанимировать внутреннего тирана, если ты его уже расчленил той самой лопатой? Что-то посреди сердца Лизы протестует против мягкого мира, где чувствителен даже шип бугенвиллеи, даже укус синей добродушной пчелы.

Но есть Салима, и она не знает про беби-блюз. Она ни за что не признается, что ей плохо. Она жарит мясо, кормит дочь молоком, она держит на плечах море, осень и вес оглушительной любви. Возможно, ей надо поговорить об этом. Все в том, другом, мире советует не нести, не принимать, не молчать. И Лизе стыдно, что она иногда считает, будто ее вселенная врачевания бабочек притягательней, чем отрадный мир Салимы, где на души надета зримо мерцающая кольчуга и люди умеют держать на плечах счастье и осень. Возможно, луна светит отраженным светом от мерцания наших кольчуг.

Они едут на машине в сторону грандиозного каньона – выходные всей семьей, только кота оставили дома, попросили соседей кормить его и наливать свежую воду. Хамза за рулем сосредоточеннее обычного, но это не мешает ему играть с Лизой и Асей в города.

– Киев.

– Вена, – почти сразу называет город Ася, и в Лизе звенит двойная гордость: она гордится эрудицией дочки, и ее одуванчик тоже был доволен собой.

– Алматы, – откликается Хамза.

– Мам, города на «ы» нет, тебе на «тэ».

Лиза хитро улыбается:

– Почему это нет? Есть! Ыспарта.

Ася возмущается:

– Какая такая Ыспарта? Я только Спарту знаю.

– Это Спарта! – Хамза вспоминает фильм.

– Ничего не Спарта. Мы ее сейчас проезжать будем!

И действительно, минут через пятнадцать они проехали синий указатель с надписью «Ыспарта». Лиза торжествует:

– Уважаемые отдыхающие, посмотрите направо. Ыспарта знаменита своими лавандовыми полями и розовыми садами. Цветочная столица Турции и важный поставщик варенья и лукума из роз, Ыспарта привлекает всех, кто интересуется экотуризмом.

– Ну ты даешь, мам! – восхищается Ася, а Хамза цокает языком.

Когда игра в города наскучивает, они переключаются на номера проезжающих машин. Лиза открывает список кодов турецких провинций (первые две цифры номера – код области), и они с дочкой смотрят, какой автомобиль из какого региона. Асе никогда не надоедает эта игра.

– Тридцать четыре я помню, Стамбул! – выкрикивает она, глядя на черную легковую машину слева от их синего минивэна.

– А вот двадцать два, сейчас посмотрю, где это. – Лиза скроллит список вниз. – Эдирне!

– Это где? – спрашивает Ася.

Хамза отвечает:

– Вроде бы на западе.

Ноябрь очень теплый, как и в прошлом году. Отель обещает пребывать пандемически тихим, Лиза собирается рассказать мужу о своем даре как бы невзначай, между завтраком с вафлями и брызгами в крытом гостиничном бассейне с канонически лазурной водой.

Небо тает и стекает прямо на грузовики и сумасшедшие фуры на горизонте. Лиза любит ездить пассажиркой – можно медитативно всматриваться в поля, ручьи, светлые полосы облаков, сизые полосы туч.

Их обгоняет мотоцикл: за рулем дедушка в черных сельских шароварах и тюбетейке, позади него крепко держится пожилая ханым в коричневом платке, такая хозяйка каменного домика на холмах. Горные позвоночники изгибаются, красные знаки заправок втыкаются кнопками в изумрудные луга. Лизе кажется, что все ее страхи разлетаются, как пыль и песок. Мимо проезжает белый фургон, кузов завален капустой, Ася смотрит на номер.

– Мам, а пятьдесят два?

– Пятьдесят два… Это Нигде.

– Как это нигде?

Лиза с Хамзой смеются.

– Провинция так называется – Нигде.

– Надо же, – недовольно крякает Ася.

Лиза уточняет:

– Вообще-то по-турецки она произносится без «гэ» – «нидэ». Но пишется «нигде».

– Чего же ты прикол расприкалываешь? – ворчит Хамза.

Лиза поводит плечами и поджимает губы:

– Расприкалываю? Вот зачем ты мне это сказал? Я уже, как ты говоришь, всё расприколола, обратно свои слова вернуть не могу, только расстроюсь, что опять неуместно себя повела.

Хамза ничего не отвечает, пыхает обидой и гневом, значительным, но не яростным. Лиза жалеет, что сорвалась и была с мужем слишком резка. Годы после развода научили ее парировать сразу, защищаться без промедлений, не позволять никому вторгаться. В идду она сказала Замилю: «Я вывела простое правило. Если мне плохо от общения с человеком, значит, человек делает что-то не то». Замиль щелкнул пальцами: «Не повезло твоему будущему мужу». Наверное, в нем говорила досада и боль: незапланированный развод ожесточает. Но вдруг Замиль был прав? Повезло ли с ней Хамзе?

Ася врывается в тишину:

– Посмотри сорок три.

– Сорок три – это Кютахья. Как бренд керамики.

Лиза безучастно читает список провинций, задерживается на цифре семьдесят два.

– А ты знал, что существует провинция Бэтмен? Как думаешь, есть провинция Робин?

Она хочет рассмешить мужа, отреставрировать холст их разговора, но Хамза все так же молчит. «Мог бы хоть колко подчеркнуть, что читается не Бэтмен, а Батман, получилась бы рифма к этому корявому Нигде», – думает Лиза, а перед ней за стеклом две фуры попеременно обгоняют друг друга, а за ней свистят горы, а под ней гравий бьет в металл, как слепни в лобовое стекло.

В холле отеля Лиза в который раз повторяет Асе, что если Ася потеряется, то надо прийти в этот холл и ждать около фонтана, подсвеченного по странной прихоти дизайнера белым, синим и красным, как российский флаг. Рядом добродушный отец лет пятидесяти забавно отчитывает взрослую дочь:

– Маску-то надень!

Женщина отвечает ему:

– В ней тяжело дышать, медицина уже доказала, какой вред от этих масок…

Ее отец беззлобно говорит:

– Это ты полиции будешь объяснять, да, когда тебе штраф влепят? Расскажешь им о своем взгляде на вирусологию?

Женщина обводит взглядом холл отеля:

– Я уже полчаса без маски, никто мне ничего не сказал.

У ее отца тут же находится ответ:

– Турки тактичные. У нас бы тебя уже обхаяли и обматерили.

– Нет же, вот женщина рядом по-русски с дочкой говорит, это не турки.

– Она тут, наверное, живет очень долго, тоже стала тактичная. Давай-давай, надевай маску, не жди, пока тебе замечание сделают.

И Лиза вновь поражается, что диалоги, увитые бытовым хамством и пассивной агрессией, ведут люди, которые дышат заботой и теплом. Отец резковато шутит, а дочери весело его слушать. Что бы Лиза ответила, если бы Хамза сказал ей: «Надевай маску, не жди, пока тебе замечание сделают»? Она точно бы огрызнулась в ответ, как сегодня в машине. «Из какой точки ты мне советуешь не ждать замечаний?» – очень заботливо и очень ядовито спросила б Лиза. И кому бы от этого стало весело? Дарья несколько месяцев назад сказала ей: «Все-то у тебя по-восточному сладко: лукум, шафран, дастархан [72], – но под ними яд и булат, как в арабских сказках». Тогда это звучало инвективой в адрес тех, кто делал Лизе больно. Но сегодня яд в пахлаве подает она сама.

Хамза получает ключи от номера и машет Лизе рукой. Лифт обводит синим кружок их этажа. Ася сама везет свой желтый чемоданчик, Хамза уже не молчит, но он темен и выхолощен. Не лучший уик-энд для умопомрачительных историй про супергероев.

Насиба шьет быстро и еще быстрее придумывает новые модели. Она показывает владелице бренда два своих эскиза с выкройками, отшивают по десять штук каждой модели – и рабочие мессенджеры укрывает хиджабом вопросов о цене и доставке. Так Насиба становится главной закройщицей одежды в студии пошива «Румман».

Шифон, хлопок и шелк выполняют свое главное предназначение – скрывать все, что не велено обнажать. Насиба всегда вставляет молнию для кормления, широкие тянущиеся ленты на запястья, чтобы рукав не задирался, вшивает объемные карманы на пуговицах, кроит абаи, похожие на крылья летучих мышек. Она придумывает специальные застежки на подоле, чтобы регулировать длину платья, не подшивая: если носишь дома, можно подвернуть покороче; если летом на улицу, отпускаешь почти в пол; зимой можно укоротить сантиметров на пять, чтобы не замарать просоленной грязью. Не боясь осуждения, она шьет и сплошные джильбабы, ниспадающие с головы вниз облаком темного крепа, и более современные трикотажные платья с кармашком-кенгуру. Общее для всех выкроек – свободный крой, и Насиба всегда соблюдает это требование религии: любая модель, которую она отрисовывает, выглядит слегка оверсайз.

Строго соблюдающие мусульманки высоко оценивают новый стиль «Руммана», прежде известного спортивными костюмами с капорами и туниками. Хватает и хейтеров – под фотографиями новых платьев пишут, что, мол, раньше вы шили для активных женщин, а сейчас кошмар какой-то, кто это будет носить. Владелица магазина резонно решает, чем больше брендов, тем больше прибыли, и возвращает «Румману» современность по старым выкройкам, выделив Насибе новую линию.

– Подумай пока, как назовем. Проверь только в гугле, чтобы не было другого магазина одежды с таким же названием.

Саму же Насибу мало радует умеренно фантастическая история ее успеха в мире исламской моды. Ее в принципе не радует почти ничего, и не действуют ни книжки об устройстве человеческой души, ни разговоры с Мансурой, ни детокс-смузи с эффектом антидепрессанта. Она даже съездила на семинар Рамиля Камалутдинова «Твой духовный капитал» о земной усталости и инвестициях в жизнь вечную. Именно после семинара Насиба набралась смелости и показала руководительнице свои модели платьев, получила первое признание таланта, стала всякий месяц подавать милостыню в фонды и умножила зарплату в пару раз, но счастье умножению не поддавалось. Или поддавалось, но какой смысл умножать ноль на любое число.

Она приезжает к Мансуре с сыроедческим тортом «Черный бархат», коржи что парча цвета стручков рожкового дерева. Необычайно, что веганская чайхана для сыроедов открылась в их маленьком городе в пандемию и продает томление порционно за диковинные деньги. Мансура обнимает подругу, пропускает Ибрахима в комнату к Джамилю и ставит торт на большую асимметричную доску в центр стола.

– Как бы ты назвала свою марку одежды?

– Ты свой магазин открываешь?

Насиба взмахивает рукой.

– Да нет, просто новая линия.

– Пусть принесет пользу в обоих мирах. Поздравляю!

– Как по мне, не с чем. Но рахмат, рахмат, хабибати [73], – улыбается Насиба. – Амин. Как мне его назвать?

– Своим именем?

– Бренд «Насиба»… Фу, совок какой-то. Парикмахерская «У Валентины», кафе «Людмила»…

– Ты сама как хочешь?

– Арабское слово надо подобрать. Но самые очевидные: «Хая» [74], «Тасаттур» [75], «Хидая» [76] – уже разобраны. Даже ателье «Сабр» [77] есть.

– Зачем свой бренд называть «Терпение»? Чтоб покупательницы терпели некачественную ткань и уродский стиль?

Насиба хохочет:

– У «Сабра», кстати, неплохая одежка, ты зря.

– «Зейтун» [78]?

– Я ж не ресторан открываю, – Насиба достает телефон, набирает «zeitun одежда» в строке поисковика. – Есть уже «Зейтун». О, может, «Саджда» [79]?

Мансура морщится:

– По-русски звучит как-то странно, «джд» сложно произнести.

– «Худа»?

– Одежда «Руководство»?

– Да, пафосно слишком. И неблагозвучно.

Мансура кладет на стол нож для торта, всплескивает руками.

– Стоп, так ты не выберешь. Давай наоборот. В чем твоя концепция? Опиши одним словом.

– Свобода, скромность… – Насиба думает и продолжает перечислять: – Помощь, легкость.

Мансура приносит из другой комнаты ноутбук.

– Сейчас переведем.

– Свободу не надо сразу, там будет «хуррия», я помню. Незвонко. Не надо на «ха».

– Тогда скромность тоже не подходит: «хая», «хишма». Что там еще у тебя было?

– Легкость.

– «Хина». Опять «ха». Есть «таяссур».

Насиба кривится:

– А помощь?

– Ух, тут много версий, все плохо транскрибируется. Есть «интисар», «имдад», «мадад».

Насиба снова открывает поисковик.

– «Интисар» есть, «Имдад» тоже есть… «Мадад» нет.

– Нравится?

– Не знаю. Мне ничего не нравится. Пусть будет «Мадад».

В маленьком городе глубокая осень, подолы платьев мокрые до середины голени, грязь поднимается по нитям. Слышно, как в доме Мансуры ездят лифты, мокрые следы ботинок складываются в узор наподобие веток граната. Монстеру в кадке меняют на столь же волнительную юкку с узкими лапками и шершавым стволом пальмы-карлика. Осень накрывает бессилием горожан и сельчан, Насиба не чувствует отличий. Все так же серо, как поздней зимой полгода назад, когда Юсуф предложил развестись. За это время она потеряла мужа и несколько десятков килограммов, лишь через месяц после идды перестала терять вес.

Она шьет из серого шифона серые химары, чтобы накрывать ими косы в серой тьме. Из гречишных лоскутов она сплетает прочные намазлыки – коврики для намаза. Специальные двойки для молитв (пышная юбка на резинке и накидка) она тоже шьет из крепа, атласа, слез и звездной пыли. Последний комплект доставили в Красноярск, предпоследний – в Челябинск. Насиба надеется, что получит за это награду в мире ином. Мадад – помощь – ожидает терпеливых.

Она не помнит, была ли счастлива по-настоящему с Юсуфом. Они смеялись и играли в «Монополию». Это счастье? Насиба ведь изрядно скучала, пока ждала своего хода. Вот почему он развелся с ней. Разве будет мужу весело с женой, которой скучно жить, которая шьет платья из осени и тьмы? По дороге домой Ибрахим прыгает по лужам в самую середину, Насиба снимает его прыжки на видео, чтобы послать Юсуфу, и ни щепоти пряного восторга никому из них это не приносит. Улочка пахнет гнилой фанерой, шпротами и бензином.

Рассматривая фотографии из своей сине-белой школы, Насиба остается холодна. Она больше не хочет вспоминать, как жила без Юсуфа, потому что сейчас она снова живет без Юсуфа, а между – овраг, крен, пепелище. Ей не нравится крепнуть и жить одной. Насибе даже не нравится, как «Мадад» пленяет покупательниц, Насиба любит лишь шелест тканей и стук стилуса по стеклу планшета, когда она рисует новую модель. Малик научил ее рисовать в программах – крупица из немногих крупиц, что возвращают ей твердость и сахар бытия.

Фотографии будят злость. Этот мальчик дразнил ее в девяностых каким-то возмутительно нетолерантным образом. Эта девочка дружила с Насибой, а потом стала дружить вот с той девочкой, которая перекупала подруг за барби и бутерброды с маргарином «Рама». Этот мальчик пошел в школу в пять лет, потому что его мама – учительница начальных классов – хотела взять сына в свой набор. Эта девочка выигрывала олимпиады по математике и сидела в ряду у окна за третьей партой. Все они не любили Насибу.

После утреннего намаза (зимой он заканчивается поздно, почти в восемь [80]) она ложится рядом со спящим Ибрахимом, обнимает его и лежит так, пока сын не просыпается. Она варит ему рисовую кашу, выдает несколько листов с распечатанными заданиями для дошкольников (соедини героя с тем, что он хочет найти; о, если бы была такая игра для взрослых отчаявшихся людей) и уходит в другую комнату заканчивать новые выкройки. Работает Насиба сейчас, как правило, из дома, стараясь все же следовать закону: за молитву в стенах своего дома женщине полагается такая же награда, как мужчине за молитву в мечети.

Они снимают сейчас с детьми симпатичную квартиру: кухня, небольшая комната для Насибы и гигантский зал для детей, которые потребовали ширму в первый же день и разделили помещение надвое, как фотографию из серии «было – стало». Слева – половина Ибрахима: низкая кровать в виде автомобиля, повсюду раскраски, на столике лампа в форме планеты с кольцом. Справа – половина Малика: на тумбочке розовая сакура из лего, на оранжевом пуфе свален мерч с разными принтами, на столе учебники самых разных форматов и пронзенные зубочистками грушеобразные косточки в стеклянных банках с водой – он подсмотрел в тиктоке, как вырастить авокадо. И самое главное – квартира сдается без ржавых труб, без воспоминаний и без тени Юсуфа у притолок. Высокая арендная плата с недавних пор Насибу не отпугивает – «Мадад» приносит деньги, не драматически большие, но все же приличные, особенно для провинции.

От тоски Насиба записывается на онлайн-уроки по мусульманскому праву и скачивает цикл видеолекций по логике, которая в арабском языке носит имя «мантык». Логику преподают Насибе не по Аристотелю, а по древним трактатам, чьи названия звучат как заголовки сборников духовной лирики: озаренные ступени, ясный свет. Учить термины сложнее, чем мечталось, а отличить собственный признак от привходящего вообще удается не с первого раза. И все же швея-одиночка в российской глубинке читает труд на семитском языке, пересказывающий «Введение» Порфирия [81], но без древнегреческих мифов.

Исламское право легче, уроки дает устаза Умм Асия, которая много шутит и еще больше поясняет, так что Насиба понимает даже многоуровневые правила хаджа с жертвенным животным и без оного. Она не боится даже грядущих разделов о распределении наследства, где надо будет умножать дроби и отсекать лишних родственников. Ей нравится слушать устазу – та бегло читает по-арабски и выделяет в потоке мнений то, которого нужно придерживаться в их правовой школе. Насиба стыдится, что живет одна с детьми, предполагая, что, например, устазе, ее ровеснице, точно неведомы печали разведенных женщин. Она завидует, ругает себя за эти неприглядные чувства и с педантичностью бывшей отличницы учит виды недозволенных действий для паломника в состоянии ихрам.

Женщина в хадже в отличие от мужчины может носить одежду, в которой есть швы, а мужчины особым способом оборачивают белый кусок ткани вокруг тела, закрепляя его без помощи поясов и застежек. Послушав устазу Умм Асию, Насиба за несколько дней сшивает пробный наряд из белого хлопка для паломницы, простой и не привлекающий внимания, после хаджа его можно будет надевать как платье для намаза. Паломничество, ритуал смирения и подчинения, преображает путников, даря им блаженную обратную сторону аскезы, а от идеального платья требуется только одно – не мешать паломнице. И Насиба, кажется, находит правильный дизайн.

Арина сворачивает в переулок. Сегодня она провела только две психотерапевтические сессии онлайн, закрыла ноутбук и теперь идет в гости. Ее подруга детства Шахрият живет на Щелковской с ее городскими садами и тонкостенными многоэтажками. Арина любит этот район: улицы идут по номерам и пересекаются под прямыми углами, пенсионерские магазинчики торчат из карманов зданий, снег почти чистыми холмиками лежит под деревьями.

К Шахрият она ездит в гости почти каждую неделю. Подруга чудесным образом забеременела после многих лет бесплодия и сейчас тревожится неустанно, перебирая все варианты событий, в которых что-то идет не так. Она читает о преэклампсии и преждевременных родах близнецов, о пороках развития и коклюше новорожденных, к психотерапевту не хочет, книг о тревоге не дочитывает и от техник самоуспокоения робеет. Смелая горянка, которая носила сено охапками и от рассвета до заката могла раскатывать тесто на курзе, растеряла всю свою смелость в неожиданном неврозе, и Арине ничего не остается, кроме как слушать, обнимать и кормить купленными в «Азбуке вкуса» пирогами.

– Вот тебе на твою подушку, – протягивает Арина зеленое нечто. Она связала для подруги наволочку цвета авокадо, хотя сама подушка для беременных по форме напоминала исключительно банан.

С Шахрият они дружат с детства, которое Арина провела в Дагестане. Девочки жили на одной лестничной площадке, и родители начали оставлять их играть вместе примерно тогда, когда одной было пять, а другой – семь. Они придумали свой сказочно-бытовой мир, который включал двух повелительниц страны гор, дворцы в абрикосовых деревьях, ботанические изыскания по скрещиванию розы и кактусов и пошив многослойных платьев из платков матери Шахрият. Они писали собственные романы, по предложению каждая, и собирали образцы еды в домиках для Барби и Кена, таская с кухонь маленькие порции всего, на что падал взгляд (потом мамы обнаружили заплесневевшие лилипутские склады в комнатах дочерей и долго рассказывали им про расточительство и гигиену с санитарией, точнее, полнейшее их отсутствие).

После школы Арина уехала в Москву учиться, а Шахрият несколько лет спустя вышла замуж за Умара, который привез ее в столицу. Встретившись во взрослой жизни, они все так же играют в мудреные настольные игры, жарят чуду с тыквой и видят узоры бытия в развешанном на балконе белье.

– Как там Насиба? – спрашивает Шахрият. Она знает, что Насиба ходила к подруге на сессии, Шахрият и посоветовала ей Арину.

Арина поджимает губы:

– Ты ж знаешь, я не могу тебе ответить. Конфиденциальность и все такое прочее.

Шахрият говорит:

– Я волнуюсь за нее. Она же в больницу тут попала от нервов.

– Спроси у нее сама, как она.

– Аринка, не вставай в позу. Она хоть ходит к тебе еще?

Арина отвечает:

– Уже нет.

Шахрият спрашивает:

– А почему? Она же сейчас под таким прессом после развода, работает еще.

Арина на самом деле тоже беспокоится за Насибу: та пришла на четыре сессии – три еще до развода, а на последней консультации Насиба сидела заплаканная и долго молчала, потом рассказала, что развелась. Через день она написала в голубой мессенджер, что дальше справится сама, и исчезла.

– Давай лучше поговорим про тебя. Сама-то почему к психологу не пойдешь?

Шахрият закатывает глаза:

– Это неприлично.

– То есть я, по-твоему, делаю что-то неприличное с людьми?

Шахрият говорит ей:

– Нет, ты людям помогаешь. Но у них серьезные проблемы, а я просто беременная, у меня гормоны шалят. Зачем жаловаться на то, что естественно?

Арина выбирает самый нейтральный ответ:

– Чтобы стало легче.

– И так нормально.

Шахрият чувствует разноголосое нетерпение в матке: близнецы хотят хлеба, зрелищ и сепарации. Она меняет тему:

– Я скачала счетчик схваток. У меня живот постоянно каменеет.

Арине не хочется продолжать их вечно возвращающийся диалог о психотерапии, и она подхватывает невротическую петлю ипохондрии и крючком протаскивает ее в ткань разговора:

– А как он понимает, что у тебя схватки?

Шахрият объясняет:

– Там надо нажимать кнопку, когда начинается и когда заканчивается схватка. Программа высчитывает интервалы и говорит, когда надо ехать в роддом.

Арина говорит:

– Техника на грани фантастики.

– Это еще что. Есть программа, которая слышит сердцебиение. Допплер для айфона.

Арина восхищенно спрашивает:

– И ты слушаешь, как у них бьются сердца?

Шахрият садится в кресло и вытягивает ноги.

– Не-а, это для женщин со здоровой психикой. Программа сбоит, не всегда находит пульс. Я два раза ездила к врачу проверять, все ли нормально, потому что не услышала сердцебиения.

– Тебя там еще на пороге не разворачивают?

Шахрият не в силах рассмеяться. Арина берет ее ладони в свои и говорит:

– Все хорошо, я с тобой.

– Я тебя еще не достала?

– Нет, ты меня в принципе не достала, – бодро отвечает Арина, чуть запрокидывая голову, чтобы потянуться. Тревога сковывает шею, плечи, лопатки. Скорей бы Шахрият родила.

Старшая дочь научила Асель пользоваться скайпом, чтобы та могла учить турецкому онлайн. У нее две дочери: Эльмира, старшая, врач, гордость семьи и мама двух сыновей, и Урбике, младшая, девочка-катастрофа. И на этот раз она не может сообразить, как помочь Урбике.

Еще из стамбульского медресе девочка убегала кататься на трамваях и есть чи кёфте [82]. Асель думала год, а потом отдала ее в обычный лицей, но делу это помогло мало. Урбике, которая выглядела образцовой жительницей самого консервативного района Стамбула, в темном покрывале и туфлях-лодочках без каблуков, бесконтрольно тратила деньги и участвовала в серых схемах на так называемой исламской бирже, которая скворчала азартом даже без кредитного плеча, фьючерсов, страховых депозитов и других приблуд. Азартная и смекалистая, Урбике то хранила на брокерском счету тысячи лир, то уходила в ноль, но сейчас она впервые прогорела основательно, потеряв все деньги безвозвратно. Она осталась с долгом, который оценивается в десятки тысяч, но бюрократические детали не позволяют ей счесть себя банкротом.

Асель так страшно, как не было страшно с того дня, когда Урбике в семь лет вылетела из сиденья карусели и ударилась головой о мраморный бордюр. Дочь пришла в себя спустя несколько часов в реанимации, все обошлось, и за эти краткие часы Асель прочитала столько молитв, сколько не читала за все месяцы поста прежде. Три недели спустя у нее диагностировали астму, и вся семья была уверена, что Асель заболела от переживаний в больнице. Но даже тогда ей не было так страшно, как сейчас, потому что врачи говорили, что девочка сильная, и обещали, что она скоро очнется. Теперь же все, кто знал об истории с долгами, лишь разводили руками и напоминали о терпении. Хорошо, что пока мало кто знал о неудачной сделке Урбике, публичного осуждения Асель бы не вынесла.

Дождливый январь накрывает мегаполис. Почти год назад дочь запуталась и все никак не может выпутаться, а до конца марта надо вернуть деньги. Асель старается не думать, что произойдет, когда дочь не сможет отдать долг после означенной даты, но ее мысли, огибая эту яму, вкручивают в сердце страх и стыд: страшно за дочь, стыдно, что не смогла ее выпрямить, вырастить хваткой, цепкой и осторожной. Со старшей получилось, а с младшей крошились лавровый лист и речная соль.

Асель по-разному пыталась забыть о трудностях дочери. Разломив губы в улыбке, она как-то даже уехала отвлечься на другой край Турции, но и там развеять тревогу не получилось – не в меру проницательная преподавательница таджвида [83] почуяла ее страх, как гончая, жаждущая крови. Асель полыхнула и уехала в тот же день домой.

– Ибрахим, рада тебя видеть! Как ты? – приветствует Асель своего ученика.

Мальчик любит учительницу, он торопливо открывает рабочую тетрадку и подставляет ее к камере.

– Хорошо, Асель-апа [84]. Я нашел все слова в словаре и подписал.

Камера не фокусируется на тексте, и Асель ничего не видит, но кивает и хвалит Ибрахима.

– Сегодня мы будем читать текст про обычную турецкую семью.

Ибрахим ерзает, пьет компот из стакана с трубочкой, не может сосредоточиться. Наконец, когда они осваивают с десяток новых слов и грамматику, Асель мягко обращается к мальчику:

– А теперь расскажи про свою семью.

Ибрахим тихо отвечает:

– Не хочу.

Асель недоумевает:

– Почему же? Ты ведь понял все слова, хорошо строишь предложения. Не стесняйся, тут больше никого нет. Я тебе помогу. В моей семье четыре человека: мама, папа, мой старший брат и я. Давай переведем.

Ибрахим злится, трет указательным пальцем брови.

– Я же сказал, что не хочу. Любое другое задание, Асель-апа, пожалуйста.

Асель, опешив от непонятного упрямства смышленого Ибрахима, который никогда не отказывался делать задания, не спорит.

– Хорошо, оставим рассказ о семье в качестве домашнего задания. Видишь упражнение номер три?

– Да.

– Что здесь надо сделать?

– Перевести и определить, правда это или нет.

Ибрахим читает первое предложение по-турецки:

– Белки играют в волейбол. Это неправда.

Асель представляет, как белочки перекидывают грецкие орехи маленькими лапками. «Это неправда», – говорит Ибрахим, и орехи выпадают из рыжих лапок. Асель рассеянно продолжает внутренний нарратив: «Я схожу с ума от страха. Это неправда. Урбике потеряла все свои деньги. Это неправда. Мир враждебен. Это неправда».

– Асель-апа, мне читать второе предложение?

Райхан начала свою практику, деньги платят ей пока символические, «поработаем за донейшн». Сегодня еще одна онлайн-сессия, вечерняя.

– Карим не делится попкорном!

Райхан кричит, открывая ноутбук:

– Карим, поделись, у тебя огромная порция, ты лопнешь!

– Не хочу, чего она на меня стучит!

– Что за слова такие? Это у тебя в школе так говорят – «стучит»?

Зум загружается, старенький мак шипит и гудит, прогревая деревянный письменный стол.

– Мам, он меня ударил!

– Карим, не бей сестру! – Райхан делает паузу и считает до десяти. – Так, почитайте книжку, я закончу работать и спрошу, о чем была сказка.

Камера ноутбука показывает Райхан снизу, да еще и с нижней подсветкой, как маньяков в фильмах ужасов. Она немного опускает крышку, чтобы ракурс стал хоть немного удачнее и в кадр влезал книжный шкаф (беленый дуб, металлические вставки). Райхан впускает собеседницу из виртуального зала ожидания в конференцию и, внутренне сжавшись от собственной нелепости, сразу спрашивает:

– Меня слышно?

Перед ней симпатичная молодая татарка, длинная коса закручена на голове сложным узлом. Желтая блузка открывает ее острые плечи, глаза ровно подведены.

– Да, слышно, слышно…

– Тогда давайте начнем. Что бы вы хотели сегодня, Мансура?

Широкие рукава ее блузки непропорционально большие, тонкие руки торчат из них, как хвостики детских кисточек.

– Я хотела бы не думать о еде постоянно.

– А вы сейчас о ней думаете?

– Да. Я думаю, что надо вечером приготовить морковный кекс сыну, а себе на завтрак заранее залить овсянку молоком.

Райхан волнуется, расстройства пищевого поведения ей еще не попадались. Мансура ей кажется беззащитной и отчужденной от мира.

– Откуда у вас такое деление: для детей и для себя? Сын не ест овсянку? Или вы не едите кексы?

– И то и другое. У моего сына аутизм, он очень придирчиво выбирает еду. Морковный кекс ему нравится, и меня это радует, не одни макароны с сыром. Овсянку он не ест. А я не ем кексы, потому что мне их нельзя.

– То есть вам нельзя ту еду, которую можно вашему сыну?

Мансура молчит, и Райхан начинает переживать, что они двинулись слишком быстро туда, где шторм и выключен маяк. Наконец голос Мансуры снова звучит насмешливой скрипочкой:

– Да. Я стараюсь есть меньше, кекс вечером будет лишним.

– И что вы чувствуете, когда отказываете себе в еде?

Мансура прижимает к переносице пальцы правой руки – щепоть тянется не к еде, а к плоти.

– Я не знаю.

Обе женщины молчат, разделенные слюдяным окном зума. Проходит минуты три, прежде чем Мансура говорит:

– Я не всегда была такая. Это началось недавно. Я заметила, что стала поправляться, мой муж не любит, когда я не слежу за собой, он не хочет…

Мансура запинается и замолкает. Молния бьет над выключенным маяком.

– Откуда вы знаете, что он не любит, когда вы за собой не ухаживаете?

– Все мужчины любят ухоженных женщин, разве нет?

Райхан сердится на безымянного мужа клиентки: опять, наверное, абьюз, все как в учебниках.

– Ваш муж… Как его зовут?

– Ильгиз.

– Ильгиз ругает вас, если вы плохо выглядите?

Мансура складывает руки перед собой.

– При чем тут это? Нет, он меня не ругает. Но я все равно вижу, что ему не нравится, когда я не наряжаюсь к его приходу.

Райхан довинчивает вопросы:

– Как вы это видите? Что позволяет вам заметить, что он недоволен?

Мансура задумывается.

– Он меньше мне улыбается. Уходит работать сразу, не ужинает со мной.

– И сейчас, когда вы набрали вес, он не проводит с вами время по вечерам?

– Нет-нет, он не успел заметить. – Мансура энергично мотает головой. – Я уже сбросила эти килограммы.

– Но теперь вы постоянно думаете о еде?

– Да, я боюсь снова набрать. Я почему-то стала полнеть от всего, даже от огурцов с брокколи. И боюсь, что моя еда недостаточно хорошая.

Райхан стучит карандашом по теплому дереву, тук-тук-тук, по венам восходит раздражение.

– А хорошая – это какая?

Мансура негодующе восклицает:

– Вы меня за дуру держите? Хотите рассказать мне, что нет плохой еды? Что у меня орторексия? Но я все делаю правильно.

– Я на вашей стороне, Мансура. Нас годами учат воздерживаться от любых оценок. Я здесь не для того, чтобы осуждать. Мы с вами просто говорим и проясняем картину. Что вы чувствуете сейчас?

Мансура молчит. Райхан спокойно ждет ответа.

– Неважно. Какая разница?

У Мансуры покалывает спина. Ее тело будто составлено из кирпичиков, и кирпичики не склеены, не промазаны цементом. Если она встанет, ее суставы сдвинутся с мест, ее мышцы слетят с петель. Она протягивает руку к сладкому капучино – специально сварила его себе, чтобы подкрепиться. Мансура пьет остывший напиток, чувствуя, как начинает работать желудок, как много калорий в сахарно-молочной эмульсии, жар расталкивает в крови пончики эритроцитов.

– У нас будет небольшое домашнее задание. Я бы попросила вас вести пищевой дневник. Пожалуйста, записывайте в одну колонку, что именно вы съели, а во вторую – какие чувства испытываете при этом. Если не можете определить чувство, не страшно, ставьте прочерк, вот так.

И Райхан показывает в камеру лист бумаги, поделенный надвое. В первой колонке крупная запись в столбик: орехи, пирожное, курица с рисом; во второй, так же крупно – радость, страх, прочерк.

Райхан открывает конференцию в зуме для очередного выматывающего разговора с Мансурой. Непростая для нее собеседница, они как будто плавают в жидком стекле и никуда не двигаются. Иногда стекло застывает и режет кожу.

Райхан кажется, что она что-то упускает, какую-то ключевую подробность, винт, на котором держится все расстройство Мансуры. Пищевой дневник не принес ни пользы, ни радости: Мансура то не успевала открывать блокнот, то записывала лишь половину съеденного, то перечисляла всё слишком подробно, отмечая каждый грамм: двести двадцать четыре грамма говяжьего стейка с кровью, сто семь граммов белка куриного яйца, три с половиной сушеных финика сорта аджва. Единственный вывод, который можно было бы сделать из этого дневника, – что ладная и правильная жизнь Мансуры сияет зеркальным омутом, колючей перламутровой раковиной и что Райхан не хватает опыта расщепить створки.

Однажды Райхан выращивала манго из косточки. Сначала нужно очистить плоскую косточку от желтой медовой мякоти, потом раскрыть ее, как ракушку устрицы, и достать влажное холодное семя. И у нее никак не получалось поддеть створки ножом, она даже чуть-чуть порезалась, но половинки белой косточки оставались плотно подогнаны друг к другу. Она наконец раздвинула их пальцами, вынула семечко и прорастила, завернув в кухонное полотенце. Сейчас росток манго стоит на подоконнике, Райхан ждала плодов, пока не прочитала, что деревья манго, выращенные из косточки, не плодоносят, и в статье не объяснялось, откуда берется эта тотальная ботаническая контрацепция.

«Есть ли деревья, которые не хотят иметь детей?» – вот каким вопросом задается Райхан, пока Мансура рассказывает о торте «Черный бархат». Райхан дослушивает ее, проводит рукой по шее и решает вернуться к простым вопросам:

– Расскажите мне еще раз, когда вы обычно едите. Одна или с кем-то?

Мансура соединяет вместе подушечки пальцев.

– Я плотно завтракаю одна, пока муж и ребенок спят. Обедаем мы с сыном в два часа, ужинаем втроем с сыном и с мужем.

– А в какое время суток ваши мысли более всего заняты едой?

– Ближе к вечеру, когда начинаю готовить ужин. Я ем, пока готовлю, чтобы меньше есть за столом.

– О чем вы не думаете, когда едите?

Мансура медленно произносит:

– Почти не думаю о ребенке, не думаю о муже.

Райхан хватается за колосок.

– Что такого происходит в отношениях с ребенком и мужем, о чем вы забываете, когда едите?

Мансура отвечает:

– У меня особенный ребенок. Ему сложно адаптироваться. Я привыкла, но это все равно тяжело. Второго мы боимся заводить, а вдруг снова такой же. Мне больно смотреть на него. Про мужа не знаю, как объяснить. Я как будто самозванка при нем. Есть женщины, которые зарабатывают сами. Есть женщины такие шикарные, что их содержит муж. А я не умею зарабатывать, но недостаточно роскошна, чтобы меня содержали. Ильгиз, конечно, меня пока содержит, всё мне покупает. Но скоро он поймет, что я этого не стою. Он мог бы жениться на топ-модели, которая рожала бы ему здоровых детей.

И Мансура умолкает. Тогда Райхан подталкивает ее:

– Как вы сами думаете, какой пусковой механизм у ваших проблем?

Мансура отвечает:

– Муж меня не ценит по-настоящему. Я жду, что он от меня уйдет. Моей близкой подруге муж дал развод просто так, а она очень хорошая жена и мать. От меня Ильгиз и подавно уйдет.

«Как Колобок, – думает Райхан. – Тут что-то есть».

– Как вам кажется, мог ли развод вашей подруги повлиять на вашу жизнь?

Мансура говорит:

– Интересно. Да, это хорошая мысль. Все началось примерно через месяц после того, как она приехала и сказала мне, что Юсуф хочет развестись с ней. Наверное, я стала бояться развода.

Райхан возвращается на шаг назад.

– Вы говорите, что ваш муж вас не ценит. Что именно он не делает? Что для вас значит «не ценит»?

Мансура отвечает:

– Он не… Я не знаю. Он все делает, что положено. Мы проводим вместе время, гуляем. Он любит сына, хотя это не всегда простой ребенок. Он дарит мне украшения, технику на кухню. У нас большая квартира, мы ездим отдыхать. Он обнимает меня. Слушает. Но мне все равно кажется, что он недоволен мной.

– Правильно ли будет сказать, что вам кажется, что муж вас не ценит, в то время как нет никаких явных признаков этого?

Мансура медлит:

– Да… Впрочем, нет. Он не отдал мне махр [85]. Мы вместе много лет, но он так и не отдал мне махр. И это очень обидно.

«Вот оно». Сердце Райхан подсказывает, что они только что раскрыли створки манговой косточки.

– Вам очень обидно, – эхом откликается она.

Когда мужчина и женщина заключают брак, женщине полагается особенный свадебный подарок – такой, о котором она договорится с будущим мужем. Этот подарок называют махром. Если муж не дарит жене обещанный махр, то брак остается действителен, однако долг остается на муже до самой смерти и после нее. Подарок полностью принадлежит женщине, она не делит право собственности ни с мужем, ни с родителями.

Величина махра меняется от местности к местности. Египетские арабки, например, не выйдут замуж, пока жених не подарит им квартиру. А в России есть мусульманки, что, отринув все мирское, выходят замуж практически за ничто, за упаковку фиников и палантин. Размер махра – одна из самых огненных тем на мусульманских интернет-площадках наряду с полигамией и обращением к мертвым с просьбой [86]. Так земное соседствует с непреходящим. Советуют идти посредине, выбирать умеренное и не просить ни слишком мало, ни слишком много. Некоторым женщинам нравится запрашивать не вещь, а услугу – свозить в хадж, научить читать по-арабски. В самой распространенной на русских меридианах мусульманской правовой школе [87] услуга не может считаться махром, но можно посчитать стоимость обучения, поездки или ремонта и попросить эту сумму. Так и сделала Мансура, которая хотела поехать в Мекку – в малое паломничество, именуемое умрой [88]. Выходя замуж, она попросила у Ильгиза столько-то тысяч рублей, чтобы добраться до Мекки, но в год свадьбы ее муж то ли забыл, то ли вообще не счел нужным запомнить, что обещал Мансуре оплатить паломничество. Она не поехала ни в тот год, ни на следующий. Их брак длился уже девять лет, и никто из них в умру так и не поехал. Мансура смешивала кунжутную пасту с виноградным сиропом, обнимала мужа, читала сыну красочные книжки о приключениях машинок, и несбывшееся паломничество утонуло в водах ее памяти, оставив грязный керосиновый след. Только случайный вопрос в психотерапевтической зум-сессии поднимает неразложившийся груз со дна. Так ли она важна для мужа, если он считает, что Мансура не заслуживает даже махра?

– А вы спрашивали у мужа, почему он не передал вам махр?

Мансура не спрашивала. Ее коробит мысль, что она прослывет меркантильной. От предложения спросить Ильгиза о деньгах девятилетней давности у нее холодеют суставы в коленях, как если бы она увидела гнойный нарыв или рваную рану.

– Я выше этого.

Райхан медленно проговаривает:

– Вы очень заботливая. Но непроясненная ситуация с махром вас мучает. Убивает в вас чувство собственной значимости. Часто, чтобы найти ответ, достаточно задать правильный вопрос.

Мансура молчит, и Райхан продолжает:

– Что случится, если вы спросите его?

Тысячи колких секунд спустя Мансура отвечает:

– Он скажет, что я злопамятна. «Неужели ты не видела, что, когда мы поженились, у нас было очень мало денег? Неужели ты не простила мне это?» – копирует она манеру говорить, свойственную ее мужу.

– Вы имеете право не прощать долг. Для вас это важно. Мансура, вы ведь не в казино поедете спускать эти деньги. Вы поедете в Мекку. Может быть, уже в этом году.

– Все равно. У меня нет сил спрашивать. Мне даже думать об этом тяжело.

И Райхан отбегает назад. Через месяц они снова возвращаются к айсбергу, безопасно сереющему над водой ее памяти.

– Я спросила мужа о махре.

Райхан смыкает ладони.

– Представляю, как это было трудно. И что он сказал?

– Что отдал мне его. Это был тяжелый год для нас, мы ездили с одной съемной квартиры на другую, а мой брат мечтал учиться в дорогом университете, там только платно. Ильгиз говорит, когда он сказал мне, что скопил почти всю сумму на умру вдвоем, я ходила грустная весь день, а потом попросила его отдать мне все эти деньги. И он мне их передал, а я отдала брату.

– И вы этого не помните?

– Ну как… Не знаю… Я помню, что мы действительно оплатили брату первый год его учебы. Помню, что Ильгиз одно время копил на умру и что мы договорились помочь моему братику. Но у меня не отложилось в памяти, что я забрала свой махр. Я подумала, что это просто широкий жест со стороны мужа, аттракцион неслыханной щедрости. – Мансура иронически кривит губы.

– И что вы чувствуете в этом случае?

– Что меня обманули.

– Ваш муж вас обманул?

– Нет. Я сама себя обманула. И ежу ясно, что тогда мы не смогли бы и поехать в умру, и потянуть это недешевое обучение. Ильгиз говорит, что он даже отговаривал меня…

– Вы верите ему?

– Да. Мы, наверное, не поняли друг друга. Он решил, что я забрала свой махр. А я решила, что это отдельная история, и много лет жду свою умру.

– Такое случается.

– Только с теми, с кем случается все то, что может случиться с каждым, – говорит Мансура. – Но мне стало легче. И я перестала взвешивать порции. И почти не нервничала, когда мы пошли втроем поесть пиццу.

– Ушло недоверие, напряжение, – пытается угадать Райхан.

Мансура пробует подобрать слова:

– Я вкалывала в семье, как пчелка с синдромом самозванца, чтобы меня оценили, чтобы муж наконец подарил мне умру. А он все не дарил и не дарил, словно я не заслуживаю ничего хорошего. Но это построение существовало только в моей голове.

Райхан хотела ответить ей рассуждением о неожиданности инсайтов, но слово «инсайт» кажется лишним в этой серии терапевтического детектива. Мансура аккуратно вытирает слезы бумажной салфеткой и пьет воду с лимоном.

Шахрият приезжает в Турцию рожать близнецов, неугомонных уже в утробе. У нее плановое кесарево сечение в частной больнице: на следующий день уже выпишут, муж ночует вместе с ней в отдельной палате. Они сняли на три месяца аккуратную квартиру на побережье, больше похожую на номер отеля: бежевые стулья с высокими спинками, кушетка в ногах двуспальной кровати, полочки с книгодержателями в форме яблок.

Шахрият пишет подругам, которые не знали о ее беременности: «Сегодня рожаю, делайте дуа». Ее везут на кресле-каталке вниз в операционную – там игла войдет в позвоночник, ее положат на операционный стол, закроют ширмой все, что ниже груди. Шахрият хочется посмотреть, как скальпель входит в ее тело, но хорошо, что она все же этого не видит. Медсестра берет ее за руку. Больничный фотограф ждет рождения двойни. Близнецов достают, бордовых, кладут на маленький металлический столик в углу и по очереди пристраивают у Шахрият на груди, пока там внизу, где холодно и отнялись ноги, врач зашивает ей десятисантиметровый разрез. Детей уносят, и Шахрият лежит так словно вечность, а шов все не завершен.

В палате ее знобит, хотя кондиционер поставлен на тридцать. Через полчаса она будет пытаться кормить малышей, уложив их на живот так, чтобы не тронуть шов. Через два часа ей принесут суп и вишневый компот, через четыре Шахрият, держа Умара под руку, станет черепашьими шажками ходить по коридору. Ей так странно, так необычно, как будто все это происходит не с ней, и ощущение ирреальности сохранится еще сотню суток. Умар держит на руках новорожденных сыновей, посылает фотографии родственникам в Махачкалу. Шахрият, согнувшись чуть набок, кормит их, собираясь с духом для каждого движения.

Последний намаз она сделала на рассвете, а с алыми лохиями вступает в период нифаса, который может длиться до сорока дней. Она не совершает намаз, не постится, и очищение продлится тридцать семь дней – в смоге, ослепительном свете, вулканической пыли. Каждая неровность асфальта по дороге домой приносит ей боль. Близнецы спят в люльках в такси.

Трижды в день она закидывает в себя таблетки парацетамола с кофеином. Боль отступает на час, и Шахрият ждет еще семь часов до новой дозы. Через неделю Умар просит брата в Дагестане зарезать четырех баранов – по два за каждого мальчика.

Во вторник, спустя восемь суток после родов, Шахрият едет к врачу на осмотр. Она проходит по тому же вестибюлю, что проходила беременной. «Это было совсем давно», – улыбается Шахрият сама себе, в глазах встают слезы. Она просит у врача обезболивающее посильнее, но та лишь отвечает: «Ты же кормишь. Пока нельзя».

Когда она идет к лифту, то видит, как по широкому коридору идет турчанка с красной люлькой. «Наверное, привезла ребенка на осмотр», – думает Шахрият.

– Салима, нам еще надо заехать за хлебом и помидорами, верно? – по-турецки спрашивает женщину с ребенком темноволосый мужчина в очках.

– Можно не заезжать, мы потом прогуляемся до «Мигроса», – отвечает Салима.

Шахрият слышит турецкий и входит в открывшийся лифт. Исхак и Исмаиль наверняка уже проснулись.

Все в мире заполнено цветом электричества и пышек – солнце бьется медью в черепице, море, зимних цветах, в рамах и педалях велосипедов. Оно отскакивает от чешуи рыбы в море и рыбы на гриле, и даже темные очки не особенно хорошо помогают не щуриться на улице.

Лиза поворачивает ключ в замке и, чуть потянув ручку на себя (иначе дверь заедает), входит в квартиру. Ася остается играть во дворе, что просматривался из гостиной. Хамза сидит перед ноутбуком, заполняя таблицу морских находок.

Длится тихий день глубоко южной зимы. Странно, что южные деревья листьев почти не сбрасывают, – обычно море и горы учат избавляться от лишнего: кофт и бумаг, печалей и семейных сервизов, секретов и тайн. Лиза садится на расшитую подушку, брошенную на пол, гладит подошедшего кота и говорит мужу:

– Мне надо кое-что тебе рассказать.

Хамза смотрит на Лизу с интересом, и она продолжает:

– У меня есть довольно необычная способность. Я не думаю, что ты мне сразу поверишь.

– Скажи, что ты умеешь летать, – шутит Хамза.

– О, если бы! – с искрой смеха вздыхает Лиза. – Нет, у меня все прозаично и неэффектно. Я чувствую эмоции других людей, если подхожу к ним близко.

– Если б это было правдой, я б напрягся, – невозмутимо комментирует Хамза.

Потом, мысленно прокручивая этот разговор в сотый раз, Лиза отчетливо увидит, что тут верно было бы сохранить тайну, отшутиться, ей был дан шанс отступить, позади не Москва. И она взаправду собирается улыбнуться и сказать в ответ, мол, умею в уме умножать трехзначные числа. Но паровозик честности тянет ее рубить сапфировый лед, тонуть в вырубленной лунке, и Лиза раздраженно парирует:

– Можешь напрягаться. Это правда.

Она подходит к нему и кладет голову ему на плечо, Хамза проводит рукой по ее волосам.

– И что же я чувствую?

– Преимущественно радость. Ты весел, спокоен, хотя тебе немного неуютно. Наверное, потому что я помешала классифицировать твои сокровища. Или ты голоден. У меня не очень с определением причин: я чувствую состояние, но не знаю, почему оно появилось.

Хамза с улыбкой смотрит на нее.

– Все правильно, я голоден и счастлив.

– Ты мне веришь?

Он только сейчас начинает понимать, что Лиза не шутит.

– Так. Ты действительно считаешь, что можешь почувствовать то же, что и я?

– Я не просто так считаю. Это факт.

– Что за битва экстрасенсов? Колдовство запрещено. Лиз, что с тобой?

Лизу трясет от волнения.

– Я не колдую, никаких заклинаний не шепчу! Не наговаривай на меня, клеветать тоже запрещено, между прочим!

Хамза непреклонен.

– А похоже на колдовство. Или безумие.

Лиза почти кричит:

– Я не сумасшедшая! Это всего лишь обостренное чутье. Я просто чувствую то же, что и люди вокруг меня.

– То есть ты хочешь сказать, что уже много месяцев ты знаешь всё, что у меня в душе?

Лиза слегка успокаивается.

– Не всё. Я ловлю общий тон. Примерно представляю, что ты ощущаешь. Считай это бытовым навыком. Считай, что я просто эксперт в интерпретации мимики и жестов, если не можешь поверить.

– А раньше ты почему не говорила?

– Боялась, что ты тогда на мне не женишься.

– А после никаха?

– Боялась, что не поверишь. Или обидишься, что не сразу сказала.

– Я обижусь? Нет, больше похоже, что ты только сейчас придумала эту историю. И она звучит очень нереалистично.

– В мире случаются нереалистичные вещи. Земля полнится невероятными совпадениями. Мы живем бок о бок с ангелами. Есть мир малякут, где обитает нематериальное, куда возносятся дуа, где стоит небесная Кааба. А ты не можешь поверить, что твоя жена чувствует, когда ты взвинчен или умиротворен?

Хамза выстукивает знакомый ритм по столу, Лиза никак не может уловить мотив. Ее муж в растерянности и почему-то зол:

– Ерунда какая-то. Мне все еще кажется, что я слушаю затянувшуюся неудачную шутку. Или у тебя что-то с головой, тогда я пойму и приму. Но я бы не хотел, чтобы это все оказалось правдой. Чтобы ты на самом деле умела такое.

– Да почему? Это же как в сказке! Это же как ковер-самолет найти. Или жениться на Василисе Премудрой.

Хамза отклоняется от нее и встает из-за стола.

– На каком, говоришь, расстоянии тебе ничего не видно?

Лиза каменеет, но находит силы ответить:

– Полтора метра. Уже всё, ты вне зоны доступа.

– Тайное должно оставаться тайным, – произносит Хамза и выходит из комнаты. Лиза вспоминает мотив, который выстукивает муж. Это ритм нашида [89] с рефреном: «Кун фи дунья кааннака гарибун». Живи в этом мире так, будто ты странник.

На пешеходном переходе людно, поэтому Лиза не понимает, чье раздражение наполняет ее жаром, похожим на прилив молока. Она оглядывается по сторонам. Справа волочит ноги дед: волосы на голове зачесаны, словно скошенное поле с седыми колосьями. Слева переходит дорогу мать с тремя погодками, почему бы не она. Перед Лизой шумят подростки, незащищенные, бесстрашные, нервозные и настороженные. Она подходит к ним чуть ближе, чтобы сменить неприятную волну раздражения на более выносимую смесь возбуждения и тинейджерской неуверенности.

– Вот слушай, слушай, – один из них тыкает в другого телефоном.

Сдавленный голос из динамика произносит: «Лорел».

– Что ты услышал? – спрашивает тот, что с телефоном.

– Янни, – отвечает второй.

– Значит, у тебя молодые уши.

Второй подросток скептически растягивает губы в улыбке:

– Это чего значит?

– Аудиоиллюзия. Старики слышат: «Лорел». А мы нет.

– Какая чушь! – заносчиво восклицает девочка из той же стайки.

Лиза вышла купить молока и мяса, в серебре воздуха длится море. Она редко выходит, словно живет в бесконечном локдауне, и переводит касыду [90] и днем, и ночью, как будто у нее нет других занятий. Утром она варит на всех овсянку, днем суп, вечером расчерчивает тосты черной решеткой, следом дракона.

С Хамзой они не разговаривают, хотя, вероятно, ярости и обиды не осталось уже ни у одного из них. Лиза корит себя за опрометчивость. Почему она не умеет молчать? С чего она вообще решила, что честность важна в отношениях? Не может ли быть так, что самые крепкие браки, в которых каждый убежден, что его не обманывают, на самом деле построены на лжи, просто супругам хватает ума не делиться собственной нечестностью друг с другом?

Бабушка требовала от нее абсолютной честности, потому что мир небезопасен. Мир устроен так, считала Лиза в детстве, что обман разрушителен даже не потому, что формует предательство комом песочного теста, а потому что тебя могут не успеть уберечь. Будь честной, Лиза, иначе откуда я узнаю, откуда у тебя кишечный вирус? Будь честной, Лиза, иначе где мне тебя встречать после школы? Если Лиза утаивала хотя бы что-то, что было важно бабушке и что положено было ей говорить, то не могла уснуть и по девять раз обводила взглядом потолок: левый дальний угол, карниз, перебой в карнизе, карниз, правый дальний угол. С первого раза не получалось удерживать взгляд ровно, тогда надо было начинать отсчет до девяти сначала.

Но ценны для бабушки были только еда, стерильность, передвижения по городу и характер ссадин и синяков в подвижных играх. Плоскогорья Лизиной фантазии и ее интеллектуальные игры оставались неинтересны недремлющему оку гиперопеки. Поэтому Лиза прочитала в пять лет толстый сборник детских страшилок и не спала две недели, выдумала себе воображаемого друга и иногда закалывала его пластмассовым ножиком из дружеской ревности, перессорилась со всеми девчонками во дворе и подкидывала им в почтовые ящики витиевато написанные письма гнева. Слово всегда было главным ее союзником и врагом. «Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести» – она выучила стихотворение Шефнера еще до школы, про славу и родину ей не нравилось, но маршевое вдохновенное начало соединило ее нейроны так, что речь стала ее кладом, ее яхонтами и рубинами. Неудивительно, что она стала переводчицей. Неудивительно, что ее позвала исламская герменевтическая культура, воспевающая слово.

Райхан спрашивает ее в мессенджере:

без подвижек?

Лиза отвечает:

без

Райхан пишет:

не может же он вечно злиться

он не злится

а что тогда?

Лиза набирает длинное сообщение:

я не знаю, я вообще не понимаю, что его триггерит. он ко мне перестал подходить близко, ты представь только

может, он тебя боится?

да почему??? я же не ядерными боеголовками стреляю

хочет прайваси

Лиза пишет:

ненавижу прайваси

Ася записывает новое аудио, созвонившись с отцом. Замиль отвечает на ее вопросы об арабском языке, рассказывает про особенности мекканских и мединских сур [91], говорит о ковчеге и обитателях пещеры, которые спрятались, чтобы уберечь свою веру:

– Они уснули и проспали триста лет, ты можешь себе такое вообразить?

«Вот сюжет, о котором грезят изобретатели криокамер и сценаристы, препарирующие сюжет о Белоснежке, – думает Лиза, вслушиваясь в разговор бывшего мужа с их общей дочерью. – Вот почему Райхан сказала, что ей не приносит горечи чтение священной книги и сон. Во сне на самом деле есть нечто диковинное. Надо написать ей про асхаб аль-кахф [92], ей понравится аналогия».

Этой ночью Лиза засыпает необычайно быстро, и ей снится, как она впервые понимает, что ловит волны чужих чувств. Она забирает домой рыжего котенка и идет работать в магазин мебели, в отдел продаж. Ее новая способность помогает ей зарабатывать в десятки раз больше других продавцов и продавщиц. Достаточно просто находить в толпе несчастных, завистливых или потрясенных и предлагать им счастье, успех и покой в форме стула или серванта. В мире, который только осваивает алгоритмы, предлагающие по краям сайтов миллионы сумок, если на досуге ты ищешь, где купить сносный рюкзак, Лиза изобретает революционный индивидуальный подход в маркетинге. К середине сна она богата и опустошена: продажи наскучили, дар читать чужие состояния обернулся, как предполагает сюжет, бременем. Ее тошнит от перемен настроения: она рыгает неосвоенным чувством, только чтобы перейти от него к столь же неосвоенному другому чувству. В сновидении Лиза становится подозрительной и взбалмошной, совесть колет ее в печень и селезенку: «Нечестный заработок, грязные деньги». Хотя она не убивает, не ворует и за каждую продажу платит похмельем эмоционального истощения, совести все равно. Во сне Лиза все еще замужем за своим первым мужем Замилем и отчего-то только рожает Асю в разнообразно благожелательном роддоме. Дочка окутывает ее пролактиновым туманом, притупляет гиперэмпатию, свинчивает антенну. Замиль знает о даре Лизы, покупает ей витамины и дарит шармики для пандоры, которые пульсируют в ее руках, увеличиваясь и уменьшаясь. И внутренние гномы, разбивающие ее сердце алмазными кирками, наконец унимаются.

Лиза просыпается в день, где она снова холодна и снова варит овсянку.

– Мам, а можно что-то другое, не кашу?

– Можно грузинское блюдо ешь-чо-дали, – резко и громко отвечает Лиза.

Ася дуется. Лиза снимает кастрюлю с горячего круга варочной панели и идет в прихожую наклеивать пластырь на трещинку на пятке.

Лиза устает от мельтешения чужих чувств: эмоции загораются и потухают, стробоскоп невозможно выключить. Она идет по улице рядом с худым жилистым стариком и дряхлеет вместе с ним. Она обнимает Салиму и утопает в ее деятельном умилении. Она гладит кота и обнаруживает в себе рычащее нетерпение прирученного зверя. Между ней и другими нет дистанции, и совершенно неважно, знает она человека близко или нет, это случайный прохожий или друг детства, – они одинаково зажигают в ней невидимые фитильки. Ее дар ощущается почти как насилие над ней – никто не спрашивает Лизу, хочет ли она сопереживать незнакомцу с бледной шеей, испещренной синими венами, или девочке-мальвинке с лазурными волосами, жаждет ли она узнать, о чем кричит петух на восходе или как злятся псы-пастухи. Горлицы жалуются целый день: «Воруют! Воруют!» Лиза счастлива, что птицы далеко и ей не суждено вникать в их набор реакций, далеких от человеческих.

Лиза может слиться в радости с пятилетним мальчишкой, что карабкается по веревочной лесенке на горку, может опрокинуться в досаду женщины с тяжелыми пакетами, которая не добежала до автобуса, а тот уехал без нее. И тем горше, что уже два месяца она не может приблизиться к мужу. Конечно, он уже не отстраняется демонстративно: Хамза плюхается на подушки близ нее ненадолго, они обсуждают, какой кофе лучше заказать из Стамбула, он может пройти мимо и погладить Лизу по волосам. Но все остальное время Хамза сидит один за столом, сортируя экспонаты, которые всё не кончаются. Лиза подозревает, что никаких новых находок давно нет, это все мишура, предлог, дымовая завеса. Но негласный этикет общения с мужем не предполагает прямых вопросов: что делаешь? куда едешь? почему избегаешь меня? Строго говоря, исламский адаб даже не предполагает обращения к мужу по имени, ведь во многих мусульманских народах такая прямота считается слишком грубой, неуважительной. Лиза, воспитанная там, где звук имен лишен интимности и фривольности, не слышит в обнаженном имени грубости, но все же старается не называть мужа Хамзой. И она не спрашивает его: «Когда ты заговоришь со мной? Сколько можно молчать?»

Хамза играет с Асей в эстетскую настольную игру, которую Лиза заказала из России и получила не с первого раза, пройдя хитрый квест турецкой таможни. Картонные фигурки собирают стеклянные кристаллы и прыгают по квадратам с карандашными рисунками. Хамзе, археологу, собирателю, нравятся эти кристаллы не меньше, чем Асе, Лиза смотрит на их игру и видит в муже большого ребенка, который отчего-то на нее дуется.

– Тут вопрос! Ма-ам, мама, мама, как бы ты назвала человека, который всегда недоволен?

– Сморчок?

Хамза подавляет смешок, а Лиза воодушевляется, заметив, что развеселила его. Она готова сделать что угодно, чтобы он оттаял, чтобы все стало как прежде.

– Нет, мам, тут шесть букв.

Лиза задумывается:

– Ворчун?

– Подходит вроде, – с сомнением произносит Ася.

Лиза подходит к ним, обнимает дочь, садится рядом. Ася протягивает ей два кубика. Лиза бросает кубики, выпадает четыре и один.

– Пять… Пять выпадает чаще всего!

– Это потому что много комбинаций цифр в сумме дают пятерку: два и три, четыре и один… – поясняет Лиза дочке.

– Видишь, какая у тебя мама умная. – Хамза нежно заправляет Лизе ее выбившуюся из пучка прядь светлых волос за ухо. – Она за меня поиграет дальше. Приходите намаз читать минут через двадцать.

Он уступает место Лизе, быстро встает и идет на кухню. Лиза слышит, как Хамза набирает в чайник воду из бутылки с синей помпой, слышит, как шумит закипающая вода, как звенят кружки в шкафу. Муж снова ушел, чтобы не находиться рядом с ней слишком долго. Сколько раз она уже пробовала поговорить с ним! Разговор распадался на кубики рафинада, на песчинки, летящие со стенок рукотворной лужицы на берегу моря.

Они читают ночной намаз все вместе, Ася, как большая, надевает малиновый капор и блузку с длинными рукавами. Намаз джамаатом [93], то есть совместный, ценнее, и Хамза с Лизой пытаются не упускать награду, молятся вместе даже сейчас, хотя в бури каждому из них было б легче читать намаз в одиночку. После молитвы Лиза сидит на коврике и считает славословия на фалангах пальцев. Особой манере считать на пальцах до тридцати трех ее обучили в мечети очень давно, когда она только приняла новую веру: раз, два, три – три сустава в мизинце, раз, два, три – три сустава безымянного пальца, еще по три – в среднем и указательном и два в большом, всего пятнадцать, повторить круг по ладони – будет тридцать, добавить мизинец – еще три. Лиза складывает руки пригоршнями вверх для мольбы: ты просишь о желаемом – и оно незримо падает тебе в ладони. В книгах говорится, что если просишь, наоборот, устранить нежеланное, отвести беду, то руки поднимать следует тыльной стороной ладоней вверх, не собирая, а как бы отталкивая вред и боль. Она встает с коврика, складывает его пополам и выходит из комнаты, где Хамза, как дракон, стережет свое морское золото.

Хамза стоит около двери, Лиза – около окна. Между ними – расстояние, словно видимое сквозь широкоугольный объектив: наклонные линии, простые формы.

– Что ты рассказала, для меня неприемлемо. Если это ложь, то я не хочу быть женат на лгунье. Но я не думаю, Лиз, что ты меня обманула.

– Я не обманывала. – Лиза чешет запястье, нажимая ногтями так, чтобы осталась ссадина.

– И поэтому я не могу так больше. Если ты супергерой, как… Не знаю… Профессор Икс, то мы не можем жить вместе. Я дам тебе развод.

Лиза плачет, ветки бугенвиллеи в вазе на столе бросают розовый отсвет на ее щеки. Хамза закрывает лицо руками, опирается на стену. Лиза вытирает глаза тыльной стороной ладони.

– Да какая я супергероиня… – Она сглатывает слюну. – Это типа ты защищаешь свои границы?

– Да как хочешь, так это и называй.

Лиза подходит к раковине, споласкивает стакан и набирает себе воды из двадцатилитровой бутыли. Хамза смотрит на нее с горечью.

– Моя первая жена постоянно говорила о чувствах. Своих преимущественно, но и моих тоже. Ей казалось, что она хорошо понимает, что я испытываю. Съела мне мозг вокруг детской травмы, мама ей сразу не понравилась. Мне кажется, она сначала мою мать возненавидела, а потом построила свою теорию про токсичное детство.

Лиза смотрит на него удивленно. Хамза краснеет и запальчиво продолжает:

– Думаешь, я такой неуч, слов умных не знаю? Все я читал, но у меня твоя психотерапия в печенках сидит. Какой смысл искать всю эту боль, обижаться на родителей?

– Но я же не говорила ничего такого! – не соглашается Лиза.

Хамза подходит к ней ближе.

– Еще не говорила. Но скоро начнешь. Ты заметишь во мне странности, станешь копаться. Ты ведь любишь исследовать, Лиза. Ты не остановишься, даже если я попрошу.

Лиза почти кричит:

– Это несправедливо! Я никаких интерпретаций не выдаю. Мне самой с травмами не все понятно. Я просто сказала, что могу почувствовать то же, что и ты.

– А я не хочу, чтобы ко мне в душу лезли. Не хочу отчитываться потом, почему я разозлился, почему то, почему се…

– Я могу вообще больше про это не говорить!

– Ты не сможешь. А я не хочу даже приближаться к этому. Ты себе не представляешь, как меня третировала Галия. «Властная мать, отвержение в младенчестве, пойдем на семейную терапию, ты иногда такой злобный», – передразнивает Хамза бывшую жену.

– Но я не она! Я не твоя ненаглядная Галия, которую ты забыть не можешь, судя по всему. Я тебя лечить не планирую. Меня все устраивает.

– Пока устраивает, да. Но я же говорю, ты захочешь разобраться в том, что со временем узнаешь про меня.

Лиза переходит на ледяное шипение, как кобра перед броском:

– Что же я такого узнаю? Ты серийный убийца? Гребаный Декстер? Ты не единственный в своем роде! Или ты считаешь, что у тебя какие-то уникальные чувства? Да у Аськи эмоции поразнообразней твоих!

Хамза застывает, и Лиза понимает, что сейчас время остановиться, отступить, но останавливаться – это тоже сверхсила, которая ее миновала.

– Помнишь, как я говорила, что впервые увидела тебя в «Мигросе»? Ты там был так зол, в таком гневе, что я чуть инфаркт не заработала. И потом я еще хватала от тебя глубокую тоску, как будто из ниоткуда, на ровном месте. И то, знаешь, я не уверена, что она столь уж необъяснимая. Наверное, ты там конфеткой подавился, загрустил. Вот и все твои секреты, йа хабиби [94].

Хамза покачал головой, будто растягивая шею на фит-занятии, нажал на виски ладонями. А потом буднично так сказал:

– Лиза, ты разведена. Переезд я оплачу. Можешь искать себе нового мужа.

Лиза вернулась в свою родную квартирку с окнами на мечеть. Ася с упоением собирала два розовых чемоданчика, чтобы переехать, а потом поняла, что больше не увидит Хамзу, и все еще не может с этим смириться. Она сокрушается:

– Кто теперь будет играть со нами в «Колонизаторов»? Вдвоем скучно! Он тебя обидел, да?

Обидел ли ее Хамза, Лиза не знает. Может ли ветер обижаться, что на его пути стоит мельница и режет его лопастями? Обижают ли корабли море, вспенивая его и пробивая якорями? Ей сложно винить Хамзу, он ведь не знал, что Лиза ненормальная. Она бродит по запретному лесу и ждет, что ничего плохого не случится. Если б не ее корявая гиперэмпатия, она осталась бы замужем. Нет, даже не так. Хамза не ушел бы, если бы она не вывалила на него коробчонку с эмо-мусором.

– Вторая идда за десятилетку? – пытается шутить Райхан, созваниваясь с ней в скайпе.

Лиза выдергивает волосок из брови и разглядывает его.

– Перевыполняю нормы, да?

– Бывает и больше.

– Я опять как дура. Неужели я такая некрасивая и скучная, что он и года не выдержал?

– Уходят от всех. Кроме тех, на ком замкнулась чья-то любовная аддикция, конечно. Но им тоже несладко.

– Вообще о никахе принято думать как о чем-то хорошем, да? Но свадьба на самом деле не вполне позитивное событие. Нейтральное в лучшем случае. Осознанная необходимость.

– Брак как осознанная необходимость, – фыркает Райхан. – Чем не тема для моей магистерской?

– Фу. Пиши не про мужиков. И так у нас в последний месяц разговоры не выдерживают теста Бекдел.

– Ну… У нас есть имена! И, возможно, даже характеры.

– И ты произнесла слово «магистерская»! Дерзко! – смеется Лиза.

– Да, я дерзкая, – подумав, соглашается Райхан.

– Группа моя заканчивается. Терапевтическая.

– С ума сойти! – восклицает Райхан.

– Ага. И я решила уйти сама заранее. Всех предупредила. Завтра финальная сессия.

– Как психолог спрошу тебя – что тебе это даст? Как подруга скажу: мать, это тупо. Тебе нужна поддержка после развода, осталось две недели до конца группы. Зачем?

Лиза поддевает ногтем сухую трещинку на пятке, но Райхан этого не видит: скайп ханжески портретен.

– Там еще одна участница уходит, я не одна. Свалю с ней за компанию. И еще. У меня ОКР, я все всегда доделываю. Захотелось хоть что-то не доводить до конца, – усмехается Лиза.

Райхан сцепляет руки в замок.

– Не знаю. Может, ты просто не выдерживаешь динамику завершения?

Лизу почему-то злят слова подруги.

– Я не могу уже уйти из группы без обвинений? Как будто в секте!

Райхан поднимает руки, словно извиняясь.

– Прости. Уходить всегда тяжело.

– Это ты мужу моему бывшему скажи. Можно сразу обоим.

Райхан ловит шанс поджечь огоньком диалога другую линию.

– Ты Замиля давно видела?

Лиза потягивается.

– Если сны не считать, то очень давно. Еще до ковида он за Аськой приезжал.

– Что за сны? – заинтересованно спрашивает Райхан.

– Не запарывай нам тест Бекдел! – притворно возмущается Лиза.

– Ты первая про мужей сказала! – дразнится подруга.

В золотой час перед закатом Лиза выглядывает из окна. В черный трансфер до аэропорта садится семья, не похожая на турецкую: мужчина в льняной удлиненной рубашке, женщина в темно-зеленом капоре неуловимо российской модели. Майская солнечная позолота трогает белую атласную шапочку под ее капором. Двое малышей лежат в двух серых переносках.

Шахрият садится на заднее сиденье, Умар – рядом с водителем. Они возвращаются в Махачкалу.

Узорчатые пальмы протягивают солнцу крупные листья, похожие на порезанные плоты кувшинки. Ася разговаривает с отцом по скайпу: сначала они читали вместе книжку о животных, где на каждой странице зебры, ленивцы и анаконды вставали тесной панорамой, а сейчас Замиль смотрит, как дочка играет во фруктового ниндзя. «Комбо!» – слышит Лиза из соседней комнаты. Она выглядывает в окно: двор нагревается, горячи скамейки, камни и сиденья велосипедов.

После четвергового урока одна из учениц пишет, что приезжает по работе в Турцию, хочет увидеться. Лиза приглашает ее в гости, обстоятельно расписывает, как найти ее квартиру в маленьком прибрежном городе. Ученица пишет:

дорогая устаза, наконец-то я вас увижу

«Устаза в идде, в растерянности, устаза трассирует по бездорожью», – думает Лиза и отвечает:

буду рада встретиться

Когда зум впустил Лизу в конференцию, она была готова начинать прощаться – последние три часа с теми, кто делил с ней нежность и страх два года подряд, каждый четверг, пять дней после субботы, першембе. И она сказала:

– Для меня это последняя сессия. Я наблюдаю и расстаюсь. Вчера подводила итоги, вспоминала, что произошло за наши совместные двадцать четыре месяца, триста двенадцать часов вместе.

Эльмира включает микрофон:

– Триста шесть. Ты уходишь за две сессии до конца.

– Точно, ты права. Странно думать, что вы будете собираться все вместе, а меня с вами уже не будет… Так вот, главное, что со мной случилось, – я перестала чувствовать себя чужой. Отчуждение сопровождало меня долгие годы, мы с вами смотрели на мою прозрачную стену, стучали в нее. Я все время думала, что есть объективные причины считать себя иной: моя золотая медаль, моя эмиграция, моя религия, два развода внутри консервативной парадигмы. Но недавно отчуждение пропало. Инаковость – только ракурс, а не реальность. Я думала, что моя вполне ортодоксальная вера не может не отделять меня от других, но, как выясняется, я способна ощущать общность не только с теми, кто очень похож на меня. Произошло это из-за наших еженедельных встреч или случилось параллельно с ними, прямо сейчас не так и важно. И я ухожу с благодарностью.

Ольга сразу говорит Лизе:

– Я не верю, что ты уходишь. Вот что Дарья уходит, верю, она три месяца только об этом и рассказывает. А ты объявила как-то совсем внезапно, на прошлой сессии…

Эльмира добавляет:

– Да, у меня тоже нет и мысли, что ты уйдешь. Я, наверное, не могу с этим пока смириться. Для меня это про устойчивость группы. Ты здесь – значит, группа устойчива. А движения создают небезопасность.

Дарья приглаживает темные волосы ладонью.

– Мне, конечно, обидно, что все ринулись спасать Лизу, а про меня забыли, будто я отрезанный ломоть. Я завидую как будто. Но мне приятна твоя благодарность, Лиза. И твои изменения. И я, между прочим, тоже не понимаю, зачем ты сейчас уходишь.

Лиза спрашивает ее:

– А ты зачем? Неужели нельзя передвинуть твою новую работу?

– Решила меня реанимировать? Нет, нельзя. Я уже думала об этом, но все варианты очень дикие, слишком сложно. А работа мне нужна.

– Сократ мне друг, но деньги мне важнее, – тихо говорит Ольга.

Дарья хмыкает:

– С тобой, Оль, мы вообще скоро увидимся, разве нет?

Ольга отвечает ей:

– В формате группы уже не увидимся. Ты мне ценна здесь. А ты, Лиза, меня ужасно разозлила.

Лиза мгновенно включает микрофон:

– Оль, чем я тебя могла разозлить-то?

– Ты на шеринге сказала, что изменилась, но ничего не объяснила подробно, никаких деталей, словно мы все не заслуживаем внятного рассказа. Ты говоришь, что благодарна, но это вранье. Ты ясно дала понять, что не уверена, из-за чего изменилась, из-за терапии или нет. И теперь даже прояснить ничего нельзя, ты уходишь. Я, конечно, рада, что у тебя большой сдвиг, но пошерилась ты, как в прорубь нагадила, прости.

Лиза усмехается:

– В прорубь так в прорубь.

Дарья говорит ей:

– А я еще раз обращусь от имени всех недоверчивых тут.

Эльмира перебивает Дарью:

– От моего имени не надо ничего говорить. Я не люблю, когда меня лишают голоса.

Дарья опускает глаза:

– Хорошо. Спрашиваю только от себя: Лиза, зачем ты уходишь?

Лиза закусывает губу:

– Я всегда тяну с расставанием, никогда не ухожу первая. Не умею заканчивать отношения. Мне сложно вас покидать, но я решила, что надо. Закрою, пардон май джёрман, гештальт.

Дарья говорит:

– Может, тебе взять сессию с Ариной? Поговорить, пообкатывать эту мысль? Закроешь свой гештальт за двадцать минут – и уходить не придется.

Лиза улыбается:

– А если я просто хочу смыться вместе с тобой? Такой вид контакта – вместе уйти в закат. Я долго к тебе присматривалась, говорила приятности, хотела дружить, но ты с трудом принимаешь меня, не подпускаешь близко. А здесь ты никуда не денешься, уйдем как одно целое.

Дарья смеется:

– Вот оно что.

Лиза смотрит на Дарьин экран с медовыми бревнами на фоне.

– А ты как думала? Но в первую очередь я хочу научиться уходить.

Во дворе под окнами Лизы, на пестрой клумбе, крутится многоцветная садовая вертушка. Дарья и Арина говорят о расставаниях и готовности отпустить. Разговор липкий, как мушиная ловушка, и Лиза радуется, что ее эмпатия отключена при общении онлайн. Наконец они завершают беседу, и Арина говорит:

– Лиза, Дарья, остался час, и я должна у вас спросить. Вы уходите из группы, в следующий четверг вы не придете – это так?

Лиза тихо отвечает:

– Это так.

А Дарья внезапно говорит:

– Нет, это не так. Я остаюсь.

Ошеломленная, Лиза застывает. Бестолковый поворот, как в дурных романах. Дарья передумала лишь для того, чтобы не уходить вместе с кем-то, не лишаться эксклюзивного прощания? Лизе кажется, ее предали, Лизе кажется, ей снова дали развод, Лиза плачет и не может остановиться. Скомканная, смятая, послушав, как ее все ценят в группе, и придя к выводу, что ценят все же недостаточно, за три минуты до финала группы Лиза говорит, что придет в следующий четверг, и с саднящим разочарованием отключается от конференции.

«Это всего лишь платная психотерапия, они тебе никто», – утешает себя Лиза. Арабские строки в телеграм-канале о востоке мяукают гортанными звуками о разлуке и предательстве. Лиза недовольна, что не смогла уйти, как будто она нарушила собственный план, не справилась с задачей, не научилась расставаться. Она объясняет себе, что осталась, чтобы на следующей сессии выгрузить баулы усталости и досады. Но главное все же не это. Лиза попросту соблазнилась мыслью, что все разлуки можно отменить, всё можно вернуть и даже самые ветхие расслаивающиеся корыта можно склеить. Телефон светится, и мессенджер мигает сообщениями – Лизе пишет Замиль:

мне Ася сказала, что вы переехали. у тебя все нормально?

я в разводе, но все в порядке

Замиль долго не пишет, минут через десять от него приходит новое сообщение:

Аська стала такая занятная

Лиза быстро набирает ответ:

самый смешной возраст, угу

Замиль пишет:

вспоминали с ней, как мы катались с горок на пончике

Лиза печатает:

да, я ей такой же новый заказать хочу, но сейчас незачем

?

у меня идда, я не выхожу никуда, а ее одну плавать не пускаю

она вообще не плавает?

Лиза пишет:

иногда ходит в бассейн. помнишь Салиму, жену имама? вот она присматривает за Асей, но у нее малыш маленький, она редко может

Она отправляет сообщение, а потом дописывает:

не думай, не мучаю я твоего ребенка

расслабься, ничего я не думаю. ты отличная мать

ты как подкаст «Бережно к себе»

Ася подходит к Лизе с куклой:

– Мы хотим картошку фри.

Лиза уточняет:

– Мы – это ты и кукла?

Ася убегает и возвращается с котом.

– Я, кукла и еще Тарчин.

– Ему нельзя картошку фри.

– Даже одну штучку?

– Одну можно. Ладно, сейчас тебе пожарю целую сковородку, – говорит Лиза, смотря в телефон, и быстро печатает бывшему мужу:

твой ребенок просит вредной еды, пойду готовить

Ответ приходит моментально:

я б тоже не отказался от вредной еды

Ася замечает телефон в руках матери, щурится и спрашивает:

– Почему ты улыбаешься?

– Просто так, – говорит Лиза и переворачивает телефон, чтобы Ася не увидела переписку.

Замиль рассказывает Ибрахиму на уроке арабского, что его дочь записывает подкасты. Он даже включает послушать тот выпуск, где он сам отвечает на вопросы пятилетней журналистки. Ибрахим завидует его дочке: если б он сказал маме, что будет записывать аудио и выкладывать в интернет, она б сказала ему, что он – Ибрахим – еще маленький, что детям нечего делать в интернете и что взрослых тоже надо за уши оттаскивать от соцсетей. Мама бы еще час возмущалась, и никакого радиовещания ему не светило бы даже в десять лет, когда он совсем вырастет. Он не выдержал и спросил учителя:

– А ее мама не против?

– Не против чего? – не понимает Замиль.

– Ну, что Ася работает на радио.

– Красиво ты сказал – «работает на радио»! Нет, мы с ее мамой не против. По крайней мере, пока нам весело, ее подкаст ужасно занятный.

– А можно, я с ней поговорю там?

Замиль смеется:

– Наверное. Расскажешь про свои увлечения.

– У меня нет увлечений, – фыркает Ибрахим.

– Как же это? Арабский, конструкторы…

– Я не знаю, что говорить. Замиль-хазрат [95], а можно, я с братом буду? Он суперски рисует.

– Я поговорю с твоим папой. Если он разрешит, то устроим вам день радио, – весело отвечает Замиль.

«Главное – чтобы маму не спросили», – думает Ибрахим.

Они созваниваются с Асей через неделю. Девочка опаздывает на шестнадцать минут (Ибрахим засек), смущенно бросает «ассаляму алейкум» и еще пять минут подсоединяет микрофон. Когда Ася говорит, то иногда прерывается и что-то жует, останавливаясь в самых неожиданных местах внутри предложений.

– Как вас зовут, мальчики?

«Я даю интервью пятилетнему пупсу», – усмехается про себя Малик, но уже через пару минут забывает, что надо отвечать по-тинейджерски лаконично и не терять иронии. Он рассказывает Асе, как примерно в ее возрасте, до школы, тренировался рисовать дудлы, заполнял альбомчики десятками одинаковых репьев и трилистников, шпаг и мечей.

– Ты пробовала рисовать барханы?

– А что такое… м-м-м… – мычит Ася в микрофон, – что такое барханы?

– Это пустыня. Такое умное слово, чтобы описать слои песка в пустыне.

– Ты рисовал Сахару?

– Можно и так сказать. Я люблю рисовать песок.

Ибрахим перебивает брата:

– Я ни разу не видел, как ты рисуешь песок.

– Наверное, ты видел, но не понял, что это.

– Думаешь, я увидел песок и подумал, что это ботинок?

Ася вламывается в их пассивно-агрессивный комический дуэт:

– А вы знаете, почему Сахара так называется?

Малик отвечает Асе:

– Нет, а ты знаешь?

– Я знаю, – в ту же секунду говорит Ибрахим, но Малик закрывает ему рот, молчи, дай девочке сказать. Ибрахим шипит и пытается ударить Малика ногой по голени.

– Мальчики, у вас все в порядке? – со смешком спрашивает Ася.

– О да! – восклицает Малик, отпустив Ибрахима. – Ты так и не рассказала о пустыне.

– Сейчас расскажу. В Сахаре растут кактусы, из которых добывают сахар.

– А вот и неправда! – говорит Ибрахим, отодвинувшись от брата. – В арабском есть слово «сахра» – пустыня. Никакого сахара там нет.

– Но я смотрела видео! – обиженно восклицает Ася.

– Это, наверное, видео приколов было, – хмыкает Ибрахим.

Малик смеется, он не может не смеяться – все они трое как будто участвуют в стендап-импровизации. Он жалеет, что не успел записать ролик для своего тиктока, но, если рыться в телефоне, пока говоришь с двумя малышами, наверняка что-то пропустишь и будешь выглядеть идиотом.

– Что ты сейчас рисуешь?

– Всякие орнаменты на планшете, а потом делаю из них принты. Принты – это когда рисунок печатают на футболках, сумках, брелоках.

– Это как у медведя Валерки в магазине? Там есть футболки с Валеркой.

– Да. Но с Валеркой не сравнить, у него круче.

Ибрахим хихикает. Малик начинает верстать коллаж в телефоне: слева чашка с его новым принтом (в бутыль с дезинфектантом наливают взвесь с буквами), справа кружка с красным желейным медведем. Он подписывает коллаж: «Когда даже желейный медведь успешней тебя», – и отправляет картинку в соцсеть. Через минуту телефон дзынькает – Малику пришел первый комментарий: «Жиза».

– Ибрахим, ты любишь учиться? – со всей серьезностью спрашивает Ася.

– Я пока не хожу в школу, но учу арабский и турецкий. – Ибрахим от волнения спотыкается на звуке «ц» и произнес его почти как «ть».

– Правда? А я живу в Турции!

Ибрахим и Ася ненадолго переходят на элементарный турецкий, а Малик снова открывает соцсеть. Там новый комментарий: «Что означает твой принт?» Он быстро печатает: «Нужные слова очищают, как антисептик». Малик ставит в конце три эмодзи: мыло, вирус и микрофон – и отсылает ответ.

Урбике влюблена и напугана, будущее мерцает не то социальной драмой из жизни бедняцких районов Стамбула, не то местечковой мыльной оперой. Эмре сватается обстоятельно – дом под черепичной кровлей у самого синего моря, своя бахча, сад с апельсинами и хурмой, банановая рощица напротив моря. У него четыре сестры и два брата, и мать-селянка жива, он всем помогает, присылает Урбике фотографии с пикников: шашлыки из печени, миски с овощными салатами, макароны, политые йогуртом и масляным соусом с перечной пастой. Его мама держит коз и носит вязанки хвороста из хвойного леса, пишет он Урбике. Он сто раз предлагал матери перебраться к нему в дом или в отдельную квартиру с теплым полом, камином и джакузи из каменной хибары у песчаной дороги, но она ни в какую: ни за что, тут я слышу азан, тут ребятишки в школу идут по утрам, эта сосна на моих глазах выросла из саженца, нет, Эмре, а ты пей чай, пей.

Эмре дружит с детства с мужем ее приятельницы, жену ищет совсем недавно. Мягкий, уверенный, он сразу понравился Урбике. Эмре жарко расспрашивал про Казахстан и с ее разрешения прилетел в Стамбул знакомиться. Как все турки из волшебных средиземноморских провинций, он говорит на ломаном русском, но это, естественно, ни к чему: Урбике безукоризненно говорит по-турецки со стамбульскими нотками и даже знает староосманский [96]. Они сравнивают родные языки, ища бесконечные сходства, кормят негламурных котов, читают намаз в мечети Сулеймание, смотрят на чаек и корабли. Оба делают вид, что наслаждаются туристическим Стамбулом, пока не выясняют, что Эмре отучился три года в медресе на Босфоре, а Урбике живет в звездоясном городе почти с рождения.

Эмре рассказывает:

– Я в то время ходил на рынок каждую среду, возил тележку по этим склонам!

– И я! Эти тележки летом – лучше любого кардио.

– Мы наверняка уже встречались! – говорит Эмре.

– Может, я тебя толкнула, пока ты артишоки покупал, – предполагает Урбике.

– Я ни разу там не покупал артишоки! – смеется Эмре.

– Тогда морковку.

«Почему не раньше?» – спрашивает себя Урбике. Если б они познакомились раньше, она б перестала играть на бирже. Ладно, может, не навсегда бы перестала, но не сделала бы той вереницы ходов, что привели ее к потенциальному нищенству и безысходности.

О долгах она молчит. Коллекторы по-прежнему присылают многословные письма и звонят, и Урбике ненавидит звонки с незнакомых номеров. Она не хочет вносить беспорядок, тихую боль, которая стучит в ее ушных раковинах, в их нежные разговоры с Эмре. Это все рассыплется, как только она скажет, сколько радужных купюр задолжала миру. Урбике покрывает чаршафом тело и неугомонность, прячет азарт, прегрешения и займы.

Стамбул – город высокопарной сумятицы, на кривом ишаке не подъедешь, хоть триста лет в нем живи. Слезливый и сентиментальный, как стареющий чистильщик сапог, завсегдатай тусклых чаевен, Стамбул любит смелую румяную Урбике, задвигает под ее ногами приоткрытые люки, чтобы она не упала, отводит от нее шипы своих роз.

Однажды она сидела на скамейке в парке у большой мечети и смотрела вебинар с многообещающим названием «Квантовая психотерапия». Видеозапись прервалась странной рекламой, в которой женщина чистила сверкающие зубы черной пастой под песню со словами: «Только дни тяжелы, только дни наши – вьюга». И очень скоро дни Урбике стали вьюгой, изморозью, инеем на банковской карте.

Еще в прошлом марте ничто не предвещало бурь, ковид отступал. Она покупала маме косметику «Шисейдо», посылала родственникам в Астану доллары «Золотой короной». С Эльмирой они встречались по выходным, и сестра кормила ее и двух своих смуглых мальчиков баурсаками с каймаком и медом. Урбике даже успевала повторять выученный в школе «Ильмихаль» [97] и собиралась в хадж, Саудия обещала разомкнуть границы. Но потом все рухнуло.

Сестра сказала:

– Биби, у нас нет таких денег. Я и половины не найду.

Мать вздохнула:

– Дочка, что же ты натворила?

И только ее желтоглазая кошка, серая шотландка с гастрономической кличкой Кеспе, ничего не сказала и ничего не посоветовала.

Когда Эмре предлагает пожениться, Урбике отвечает, что подумает, а потом блокирует его во всех мессенджерах. Пусть он ничего не узнает. Так легче, чем объяснять ему, что она не мечта семьянина, расторопная иммигрантка, а прогоревшая спичка, неудачная дочка. Если надо, она потом сама найдет ему жену из астанинских – вежливую, милую, чтоб читала намаз. Урбике пишет сестре: «Я ему отказала», – и ложится спать.

Эмре который день пытается связаться с Урбике, но сообщения остаются непрочитанными, телефон отключен. В конце концов он пишет другу, через которого получил ее номер, и тот, видимо, узнав подробности у жены, отвечает кратко и с дерзкой интригой:

оставь ее, там все нехорошо

я жениться хотел, что происходит?

просто оставь это дело, у тебя нет обязательств перед ней

что она вам говорит?

🤷

она мне отказала?

да

а почему заблокировала?

не хочет общаться, стыдно, что отказывает

Час спустя друг пишет ему:

моя жена не хочет, чтобы ты знал. может быть, она права. но я не могу не сказать

что знал?

у твоей невесты проблемы с деньгами, огромные долги

пусть она мне напишет, я помогу

ты не понимаешь, речь не о тысяче лир

неважно

она тебе никто

попроси жену узнать, сколько надо денег

Узнав сумму, Эмре практически не удивляется, он был готов к чему-то такому. Он звонит застройщику, который несколько лет уговаривал его продать землю с бананами под люксовый комплекс на берегу моря. Эмре хмыкал и махал руками: ну его, этот победивший город; он, Эмре, останется садоводом, ретроградом. Но строительная компания предлагает за первую линию у моря невероятные деньги или несколько квартир в будущем комплексе. Эмре выбирает деньги и как можно скорее.

Урбике соглашается не сразу, даже не сразу разблокирует его в мессенджере. Как в крайне нереалистичных сценариях ромкомов, она отвечает ему за три дня до крайнего срока уплаты долга:

решил купить меня?

нет. можешь не выходить за меня замуж. возьми деньги, отдай долг и блокируй навсегда.

м. весело.

Ей не хочется чувствовать себя должной, окованной вечной связью дарящего и одаренного. Как бы ни был ей симпатичен отзывчивый и религиозный турок с побережья, Урбике содрогается от контекста: он будто покупает ее, как товар, или того хуже – ее продают в бесконечное рабство за долги. Но что станет с ее матерью, если дочь не примет дар? Вечером она читает намаз-истихару, что помогает склониться к верному решению. Наутро Урбике пересылает Эмре банковские реквизиты. Долг уплачивают вовремя, двадцать третьего марта. Урбике дает обет не заходить ни на какие биржи, закрывает все оставшиеся брокерские счета.

Они сидят с Эмре на лавке с зиянием – в начале пандемии из всех сплошных скамеек в парках вырезали середину, дистанции ради. Урбике перекалывает вырез чаршафа, рюкзак под ее покрывалом смотрится как монструозный горб. Она насмешливо глядит на Эмре.

– Откуда у тебя такие суммы на руках?

Он говорит:

– Все законно, если ты об этом. Даже почку не продавал.

– Почку-то и не разрешается продавать… Но что-то ты продал, да?

Эмре отвечает:

– Сад. Просто сад.

– Вишневый?

Он удивляется:

– Нет, бананы росли. Почему вишневый?

Урбике неохотно поясняет:

– Пьеса такая есть. На русском.

– Выйдешь за меня замуж?

– Когда мы будем ссориться, ты станешь вспоминать, как был щедр и как меня спас. Это непременно начнет меня раздражать. Я не сдержусь однажды, накричу на тебя, например. Швырну об пол тостер. Ты рассердишься и дашь мне развод. Стоит ли начинать?

Эмре смотрит ей в глаза.

– Стоит. Я больше ни разу не напомню тебе об этой истории, обещаю.

Урбике надевает солнечные очки, и они сливаются с чернотой ее одежд.

– Пусть твоя щедрость принесет тебе бесчисленные награды и прощение грехов.

Скоро месяц поста – каждый год он приходит на десять дней раньше: солнечный календарь привинчен к сезонам, лунный, как уличная кошка, обгоняет его. Насиба рисует новую коллекцию весенне-летних платьев. Она хочет придумать свою расцветку ткани с крупным принтом, но нужно, чтобы было неброско, женщине не следует излишне украшаться вне дома. Совместить яркость рисунка и скромность наряда кажется затеей изначально абсурдной, сам принт избыточен, но Насиба не хочет отказываться от своей идеи.

Она продолжает учить исламское право, устаза Умм Асия дошла до правил торговли. Насиба конспектирует так подробно, как не конспектировала со времен института. После уроков она всегда задает вопросы о бизнесе нашего времени: о заказах онлайн, о пени в договорах, о покупке оптом. «Мадад» корректирует форму договора, продает одежду с беспроцентной рассрочкой. К Насибе обращаются и лично: она снимает мерки, выслушивает пожелания, а потом по старинке от руки делает выкройки на миллиметровой бумаге и передает их помощницам.

Год назад она уже горевала и прощалась со своим идеальным супружеством. Юсуф женился в этом феврале на новообращенной русской девушке из Тюмени: она улыбается, обнажая кроличьи зубки, и заказывает в «Мададе» светлые платья. «Что там со ржавыми трубами?» – думает Насиба. Она, кажется, не ревнует, у нее словно парализована та часть души, которая раньше умела ревновать. Она злится на Юсуфа, да и только. Где она так просчиталась, что он уже счастлив, а ее сердце не спасается от бессилия даже новой весной?

Насиба грозно смотрит на комнату детей: вещи разбросаны на полу, в углу разлилась виноградная гуашь, на комоде ошметки чего-то бумажного, будто енот лапками сдирал со стены постер. Насиба переводит взгляд на стену: там под носком безымянного футболиста белеет недооторванный плакат. Возможно, это и вправду енот сдирал со стены постер. Но сейчас она пришла не ругаться.

– Какой принт будет смотреться неярко на платье?

Малик отрывается от своего рисунка.

– Любой, если уменьшить контраст.

– Это – как ты там говоришь? – читерство! Я не хочу просто напечатать блеклые розочки.

– Хочешь, я тебе что-нибудь нарисую? Для принта? – Малик оживляется.

Насиба недоверчиво смотрит на него.

– Мне надо без эпатажа. Без вот этих твоих провокаций.

– Понял. Без политической эскапады, – Малик подмигивает матери. – Сколько заплатишь?

Насиба улыбается ему:

– Тебе – нисколько!

– И так всегда! – ничуть не обидевшись, ухмыляется Малик.

Вечером он показывает матери малахитовый рисунок ажурных листьев банановой пальмы:

– Его лучше всего на белый фон. Еще я могу с буквами попробовать.

– Не надо, буквы священные. А на одежду грязь попадает, ее стирают с нечистым вместе… Как здорово у тебя получилось! – Насиба с неожиданным восхищением смотрит на сына.

Она вертит в руках планшет Малика, увеличивает рисунок: движения кисти ровные, заливка похожа на акварель.

– Перешли мне. А я знаешь что придумала? Можно сделать двустороннее платье. Одна сторона яркая, для дома. А изнанка приглушенная, для улицы, принт неконтрастный на сером фоне.

– Мне нравится, – говорит Малик.

Насиба уже представляет весенний флористический дизайн: пять двусторонних моделей с принтами, глубокие карманы, рукава на трех кнопках. Она могла бы сама отрисовать принты, но видно, как сын польщен ее просьбой. И рисует он недурно, быстро, скетчево, а у Насибы всегда получаются классические акварели с лессировкой.

– Нарисуешь мне еще два растения? Один принт – тоже листик, но какой-нибудь другой. А второй – любой цветок на твой выбор.

Малик радостно кивает. «Какой же он еще крохотный! – думает Насиба. – Все его чувства отражаются в веснушках на носу».

Утром она идет по проталинам встречаться с владелицей магазина. Насиба рассказывает о новой малахитовой коллекции:

– Можно так и назвать – «Малахит 2022».

– Как геологическая ярмарка, – шутит ее собеседница.

Насиба прячет руки в карманы платья.

– Давайте по-другому тогда назовем.

– Нет, все отлично, не обижайся, – говорит владелица магазина так, что Насиба обижается сильнее.

К ним подходит официант – высокий, молодой, в небрежно накинутом пиджаке. Насиба смотрит на него и слышит хлопок, словно камень падает на детский батут около кафе или рвется бельевая веревка. Раньше она слышала такие хлопки часто, теперь пореже. Насиба не придает им значения.

С хлопками уходят все кривизны и приметы. Насиба до сих пор не догадывается, как ее безрадостность и отчаяние стандартизируют мир вокруг нее. Она сглаживает нрав, гасит небольшие ненормальности любого склада. Ее можно было бы приводить в лечебницы, восстанавливать ментальное здоровье, но никто не знает, никто не видит ее аннигилирующий дар. Да и неизвестно, справилось бы ее бессилие с зарядом чужого безумия или нет. Она забирает порой и понемножку, ничего не получая сама, – так отчаяние стремится упорядочить непослушный мир.

Встретив Насибу год назад, Джамиль сменил стопроцентную аутичную честность на нейротипичную моральную гибкость. Мансура рассказывала ей, что сейчас сын иногда обманывает, иногда умалчивает, а как он этому научился – загадка. Отчаяние не любит всегда честных, всегда правых, никогда не ошибающихся – пропадают редкие умения и странности. Кто опаздывает, теряет дорогу, набирает лишний вес и не находит яйца с двумя желтками, тот милее отчаявшимся, чем манкирующие стандартом: норма широка, но не слишком. А вот к простым талантам отчаянье толерантно. Сами отчаявшиеся работают сверх меры и нередко искрятся поразительной одаренностью.

– В Турции представим твой «Малахит» после Рамадана.

Насиба машет руками:

– Нет-нет, я не хочу никаких показов, мне не нравится весь этот закос под европейский стиль. Исламская мода – это ужасно.

Собеседница отвечает ей:

– Исламская мода – это твой «Мадад».

Насиба возмущается:

– У меня ничего модного нет. Это просто удобные покрывала.

– Ничего не знаю. Мне нужен показ. Твои платья сами себя не продадут.

Насиба огрызается:

– Пока вроде продаются. Разряженные тетки на подиуме – это не то, как мы должны рекламировать мусульманскую одежду.

Собеседница закатывает глаза:

– И что ты предлагаешь? Как ты представишь коллекцию? Опять фотографиями?!

Насиба с силой упирает запястья в край столика.

– Просто снимем помещение, поставим манекены с абаями, разложим ткани. Сделаем трансляцию в соцсетях, в конце концов. Стамбул, Айя-София, скромная презентация грамотного хиджаба…

Владелица бренда вздыхает:

– Все с тобой ясно. Я подумаю.

Вечером официант обнаружит, что его аудиочувствительность пропала. Он больше не вздрагивает от лая собак, не просит отца уменьшить звук на телевизоре, не надевает беруши, чтобы заснуть. Как тихо вращается Земля, как бесшумно колеблются ветви.

Утренний намаз начинается в три утра – это значит, что надо успеть поесть до трех. Перед рассветом в темноте есть почти не хочется, но можно пожевать орехи, хлопья, финики. Когда восход наступает позже, то после рамаданного намаза таравих длиной в двадцать ракаатов многие все же ложатся спать на пару часов. Весной и летом мало у кого так получается. Насиба не исключение – она весь месяц не спит до четырех утра и только потом ложится.

Ковид сократил большие ифтары, хотя Насибе кажется, что вечера с татарской куриной лапшой, лагманом и пловом ушли бы в прошлое и без пандемии. Сейчас ограничений нет, но фантасмагорически огромные званые ужины в месяц поста почти пропадают. Мусульмане собираются на ифтары маленькими компаниями или в одиночестве проводят время в прохладных весенних домах с темными углами, куда ложится мерцание ноутбуков с лекциями о посте и нашидами на арабском. Ледяная культура личных границ обкатывается после пандемии в ценность крохотных кругов и молчания. Малик впитывает новую норму безмолвия (нет запроса на комментарий – нет комментария), разными стилями пишет слово «самт» [98], рисует что-то метонимическое о масках, никабах и шлемах мотоциклистов.

Насиба тоскует по лунам, которые давным-давно прошли, после сухура [99] ей снятся душные сны о подземельях, где она бродит вместе с Юсуфом: они оба молоды и печальны, перешучиваются и пытаются вспомнить, почему оказались в катакомбах, похожих на руины их института. В реальности они разведены так безвозвратно, что Насибе уже пора забыть, как Юсуф выглядит. Но он все равно ей снится, юный, в черной бархатной тюбетейке, и она просыпается, облепленная ионами отчаяния. Пост скрадывает яркие чувства, и Насиба благодарна, что длятся эти дни без еды, длятся ночные намазы, длится серенький апрель ее маленького города.

Почти все религиозные уроки в эти тридцать дней останавливаются: предполагается, что пришло время для поклонения и покоя. Устазы-мужчины в последние десять суток остаются в мечети, не уходя из нее домой до конца месяца. Но чем прозрачнее и тоньше становится отчаяние Насибы, тем сложнее ей сосредоточиться на нематериальном. Рамадан усыхает в ее ладонях до гречки на сухур и боли в ступнях от утомительного стояния в намазе. Она не знает, как вкрутить обратно лампочки, – бессилие превосходит все цвета.

Насиба смотрит в соцсетях, как дети пекут печенье, чтобы угощать вечером соседей, как мусульманки отмечают «Мадад», показывая либо краешек платья, либо весь силуэт, прикрывая лица эмодзи-лилиями. Индонезийки проворно вешают бумажные фонарики над обеденным столом. Американки в платках цвета неба продают электронные книги с рецептами на ифтар. Южноафриканки поэтично рассказывают о вечернем бирьяни и утренних маффинах. Благотворительный фонд собирает деньги, чтобы вырыть колодец. Любое место мира принимает милостыню по окончании священного месяца. Насиба кликает на таргетированную рекламу акварельных принадлежностей и полчаса рассматривает кисти: овальные беличьи, плоские синтетические и просвечивающие походные с резервуаром.

Под утро она рисует платья оттенка талой воды, размокшего черного хлеба и прошлого бриллиантового апреля, в котором она еще была замужем. Это единственная в своем роде коллекция платьев, Тадж-Махал ее завершенному браку, корона дворцов, диадема печали. Она выкраивает к платьям длинные белые химары до середины бедра. Не выспавшись даже сильнее, чем обычно, Насиба засыпает днем, а к семи едет открывать пост к Мансуре. Младшего сына она берет с собой, Малик же сегодня ночует у Юсуфа: еще зимой, ближе к декабрю, когда замерзали лужи, а лобовые стекла автомобилей покрывались сугробами, ее бешеный тинейджер, вопреки метеорологии, оттаял и позвонил отцу сам, теперь между ними всяческое тепло и крепдешин понимания.

У подруги готов скромный ифтар, в отличие от прошлого года без ягод годжи и десертов из миндального молока. Ибрахим не постится и сразу хватает со стола пирожок с мясом, шамкает с набитым ртом: «Можно?» Насиба даже не одергивает его – она хочет пить, считает минуты до азана на магриб [100]. Дети идут расставлять синие и желтые фишки на аляповато раскрашенном поле настольной игры «Лудо». Еще двенадцать минут.

– Мне пришло в голову, что нет никакой исламской одежды. Есть просто одежда, длинные платья носят все время от времени. Я неправильно брендировалась.

– Смешное слово.

– Не говори. Мне в комментах уже рассказали бдящие конспирологи, что слово «бренд» означает «клеймо для скота».

Мансура цокает языком:

– Как ты это выдерживаешь?

– Да что тут выдерживать? Сумасшедшие бабки строчат ахинею.

– И тебе все равно?

Насиба щурится:

– Мне вообще почти всегда все равно.

Мансура качает головой:

– Не верю. Это твоя маска.

– Надеюсь, тканевая, – невесело шутит Насиба.

Мансура смотрит на часы на экране телефона.

– Азан.

– Налить тебе воды? – спрашивает Насиба, протягивая руку к кувшину с водой. – Грешник, если хочет прощения, может подавать другим воду.

И Мансура подставляет стакан под носик керамического кувшина.

В просторной комнате книги сложены ровными стопками на полу – всего пять стопок. Джамиль полюбил детскую космическую фантастику, одуванчиковые миры, полеты в неизведанное, аметистовые кольца вокруг планет. Он лепит из пластилина метеориты, сочиняет на сессиях с Ольгой сказки о шаттлах и спутниках и пересказывает их Мансуре. Ракеты, охваченные темнотой черной бумаги, летят в потолочную высь его комнаты.

Сын попросил украсить потолок рельефом в виде розовых, фиолетовых и белых облаков – взбитым яичным белком они висят над его кроватью, бережно обнимая люстру. Облака, тропосфера и вслед за ней весь космос увлекли его после одной ничем не примечательной поездки в магазин товаров для дома. Когда они возвращались домой, Мансура воскликнула:

– Смотри, какие облака красивые!

Подсвеченные солнцем с подкладки, они и впрямь выглядели впечатляюще – объемные, с желтой каймой. Джамиль поглядел на небо и сказал:

– Не вижу ничего красивого. Мама, что в них красивого?

Мансура задумалась:

– Они необычные: кучевые, довольно большие и как будто нарисованы в 3D-графике.

– Они красивые, потому что необычные? Потому что не похожи на перистые?

– Видимо, да. Необычное и странное привлекает внимание.

Джамиль задвигал ладонями – то прижмет их к джинсовой ткани брюк, то уберет руки с колен.

– Я привлекаю внимание?

Мансуре потребовалось минуты две, чтобы достроить мысль сына и сплести подходящий ответ.

– Да, привлекаешь. Ты особенный и очень красивый, как все особенное. Как эти облака, например.

Через день Джамиль захотел украсить облаками его комнату, чтобы было спокойнее засыпать. После очередной психотерапевтической сессии Джамиля Мансура рассказывает Ольге про обновленный интерьер, и та всплескивает руками.

– Это же классно! Я всегда говорю, что поддержка от семьи – главная терапия. Но матери сложно всегда оставаться чуткой… Вы молодец! И как умело вы его заякорили на эти облака – Джамиль будет смотреть на них и вспоминать, что у него есть место в этом мире.

Мансура улыбается. В последние недели все больше сложных дел даются ей не труднее, чем буква «ба» [101]. У нее даже высвободилось время на арабский, и она больше не покупает амарант и киноа, не обвиняет сахар во всех бедах человечества – от тирании до бездарных ливневых решеток. Мансура говорит:

– Это наша с вами общая заслуга. Ему идет на пользу терапия, он стал мягче, агрессии стало меньше. Что он сегодня рассказывал?

– Что раньше он не понимал, почему люди обманывают.

Мансура напрягается:

– А сейчас?

Ольга отвечает:

– Сейчас понял. Он говорит, что врет по мелочи, когда не хочет, чтобы вы бурно реагировали. Он не любит всплески эмоций.

– Это же плохо!

Ольга говорит:

– Не совсем. Обманывать, конечно, не надо, но мы говорим об этом, не переживайте. Хорошо, что он стал понимать свои желания, что адаптируется.

Мансура тревожится – вертит кольцо, хрустит суставами пальцев.

– А если он мне не скажет что-то важное?

Ольга успокаивает ее:

– Мы будем следить. Пока речь о сущей ерунде. Сломанная заколка и самое большое количество пятерок в параллели.

– У него пятерок больше, чем у остальных?

– Да, – подтверждает Ольга.

– А зачем это скрывать?

– Вы очень бурно радуетесь. Он этого не любит. Ему нужно все ровное, гладкое, как стеклышко, как торт «Птичье молоко». Понимаете?

– Понимаю. Значит, будет у нас птичье молоко, – успокаивается Мансура.

Ольга достает телефон и проглядывает уведомления.

– Вы ведь знаете Дарью, которая руководит «Школой на лебеде»?

Мансура кивает:

– Я к ней Джамиля возила, у нее такой «Орленок» для детей индиго.

Ольга говорит:

– В общем, я у нее практиковать буду через месяц. Мы в разных городах живем, но я приеду. Может, заедете туда еще раз? Сессию можно офлайн провести…

Джамиль кричит из кухни:

– Я расставил фишки, приходи!

И Мансура второпях прощается с Ольгой, обещая приехать. Ольга берет невзрачный капучино в сетевой кофейне города-миллионника, выгуливает свою мелкотравчатую собаку и снимает видео с таким блеклым фильтром, который делает весь мир выцветшим.

Ольга думает, что ее видео будто с планеты, где хотел бы жить Джамиль, – с приглушенными звуками, вкусами и чувствами. Планеты, которой нет.

Насибе неуютно на показе собственной коллекции, хотя ее команда сделала все возможное, чтобы не нарушать исламские нормы. Никакого алкоголя не подают, только соки и лимонады, все канапе, боулы и бургеры – с халяльным мясом. Для презентации арендовали два больших зала: один для мужчин, поменьше, а другой для женщин. Абаи – на расставленных по залу манекенах без лиц, на стене дрожит малозначащий видеоряд (глицинии, олеандр, хлопок). Показ мод без показа мод, и обстановка столь чинная, что Насиба могла бы быть довольна, – руководительница каким-то образом учла абсолютно все ее советы, уточнения и просьбы. Но довольной у Насибы быть не получается. «Так и созревают тираны», – думает она, нервно огибая женский зал по периметру. Столики украшены серебристыми воздушными шариками. Насибе так плохо, как не было уже много месяцев. Она одинока в Стамбуле, который хлопает ставнями на окнах, будто чайка крыльями.

Почти весь следующий день она ходит по гигантскому крытому базару, который не сильно отличается от задрипанного рынка ее родного города. Стамбульский гранд-базар, разумеется, побольше, испещрен мозаичными лампами и предлагает то желейные колбаски лукума, то ковры втридорога, однако Насиба ждала османской роскоши и этники, а уже часами пытается выбрать красивый платок из тканей, что годятся на полотенца или детские банданы, невыполнимая задача. Покидая вечером похожее на вокзал здание с квазивосточным ширпотребом, она забирает Малика с Ибрахимом из гостиничного номера, и все вместе они едят снег, политый сиропом, и гуляют по расцвеченным фонарями переулкам, над которыми высятся минареты.

Малик за год вырос сантиметров на десять, все намазы читает сам, напоминать ему больше не нужно. Насиба шьет ему летние бермуды, закрывающие колени: мужчины должны скрывать тело от пупка до коленей, но мало кто знает об этом даже среди соблюдающих мусульман, как будто скромность в одежде – только женская прерогатива. Надо запустить мальчишескую линию, думает она, а то длинных купальных шорт нигде не найти: все детские короткие, а взрослые мужские слишком уж болтаются на тощих ногах тринадцатилетнего подростка. В новых зеленых бермудах и широкой футболке с собственным принтом (над чашкой чая дым складывается в татарский растительный узор и контуры эчпочмака), он фотографирует ночной Стамбул и показывает Насибе самые удачные фотографии.

– Смотри, прикольно как без вспышки.

А вот Ибрахиму не нравятся ни фонари, ни восторг брата, ни город. Он не очень понимает, что чувствует, но проще всего вытянуть из этого колтуна нитку тихой злости. Он выцарапывает на скамейках грустных человечков и хочет поскорее в номер смотреть новые выпуски мультфильмов. Насиба смотрит на детей: так по-разному они изменились после развода родителей. Вспышек гнева обычно ждешь от тинейджеров, но в их семье все наоборот: подросток сравнительно спокоен, а пухлый семилетний карапуз жаждет уничтожить пространственно-временной континуум, вот Пинки, вот и Брейн, Брейн, Брейн.

Самолетом они добираются до южного края Турции, массивный халяльный отель стоит на самом берегу еще холодноватого моря. В два часа ночи можно прийти в столовую и поесть суп, эта опция в расписании приемов пищи так и называется – «ночная шурпа». Вечером людно, ларьки продают свежевыжатый апельсиновый сок и синий дробленый лед в стаканчиках, женщина с густо подведенными глазами разрисовывает руки гостьям отеля черной хной. Ибрахим бежит прыгать на батуте, Малик болтает с русскоязычными подростками. Насиба забирается в гамак, над соснами звезды.

Через несколько дней она покупает в холле отеля рядом с мусоллей коробку арабских сладостей с орехами, достает из чемодана две банки сгущенного молока, клюкву в сахаре и несколько химаров «Мадад» и едет встречаться со своей устазой по фикху. Она думала, что устаза увидится с ней где-нибудь в кофейне, но та приглашает ее домой. Насиба волнуется, путает этажи (турки считают первый этаж нулевым, поэтому отсчет неочевиден) и наконец звонит в белую дверь.

Лиза открывает почти сразу, и Насиба наконец узнает, как выглядит ее преподавательница – светлая, голубоглазая, в бежевом платке. Покрывать волосы перед женщинами необязательно, но по умолчанию это считается знаком уважения к собеседнице.

Они пьют чай вприкуску с гостинцами из России, и Лиза знакомит ученицу со своей дочерью Асией, обещает индивидуальный курс по исламским финансам, пересылает видео, где шейх-курайшит поясняет тонкости таджвида, и как будто без лукавства радуется, что у Насибы свой бренд. А еще Лиза между делом рассказывает, что недавно развелась и сейчас выдерживает идду, и это поражает Насибу: она и подумать не могла, что устазе знакомы тяготы развода.

В какой-то момент Насиба слышит знакомый звук рвущейся бечевки, на секунду замирает и снова размешивает давно растворившийся сахар в остывающем чае.