Из окна кабинета видны не шпили Адмиралтейства, а улица, по которой без перерыва двигаются кареты и возы, снуют прохожие.
Как же шумно и беспокойно в Санкт-Петербурге!
И вместо родного карканья — неистовые крики наглых чаек.
Хочу обратно в Череповец!
28 апреля 1885 года
— Аня, ну прости. Я и вправду забыла… Заторопились, карета уже во двор въехала, тетушка плачет, горничные ревут, чемоданы с сундуками надо увязывать, растерялась — все в комоде осталось, в нижнем ящике.
— Ка-нешна… забыла она, — шипела Анька так, что ей позавидовала бы королевская кобра. — Ну да, Лена уже большая, взрослая, замужняя дама, а Аня маленькая…
Вот так вот. Приехали старший брат с молодой женой — подругой Анечки, а вместо радости с порога получают нагоняй. Нас даже еще и чаем не напоили. Только и успели, что занесли вещи (не сами, разумеется, а с помощью прислуги), сбегали в некое укромное место, да умылись. С дороги, как-никак. Душ бы принять, но это в другой реальности.
А что делать, если прибыли, а дома никого нет? Батюшка в министерстве, Анька с маменькой в Медицинском училище. Ладно, что прислуга меня в лицо знает, а то бы вообще не впустили.
И вот, явилась сестренка, но вместо приветствий приступила к разборкам.
Понимаю, мы с невест… нет, теперь-то уже с женой, пора привыкнуть, крупно провинились перед Анькой. Я сплавил Маньку какой-то малознакомой тетке, а Леночка, забыла в Череповце некие вещи, очень важные и нужные Ане. Какие именно, девчонки мне отказывались сказать. Правда, я догадывался, что оказалось забыто в суматохе, но сказать вслух остерегался. У женщин же свои тайны, в которые мужчинам не стоит лезть.
Сейчас ходим кругами вокруг младшей сестрички, вымаливая прощение, хотя надо бы просто поддать девчонке по заднице, как иной раз делает маменька. Кстати, помогает. Но на маменьку Анька не обижается, а на нас обидеться может.
— Анька, прощай быстрей — все равно придется мириться, — предложил я, но в ответ услышал шипение.
М-да, сочетание козы со змеей — убойная штука. И что за зверь-то получится?
— Анечка, я тетушке письмо напишу, она все пришлет.
— М-да? — недоверчиво спросила Анька. — Точно пришлет?
— Пришлет, — подтвердил я. Смело укусив ноготь большого пальца, поклялся страшной клятвой моего детства: — Зуб даю!
— Что ты даешь? — вытаращилась барышня, а Лена поспешно заверила: — Пришлет-пришлет. Сегодня же за письмо сяду, в Череповец оно дня через три придет, а обратно посылочку будем ждать. Неделя, не больше.
— Ну, где неделя, там и две, — вздохнула Анька. Исподлобья посмотрев на подружку, улыбнулась и распахнула объятья. — Ладно, уж так и быть, прощу я тебя. Иди ко мне, взрослая дама. Соскучилась я…
Фух, слава богу. Одну простили.
— А меня обнять? — жалобно спросил я.
— А ты не заслуживаешь, — сурово отрезала Анька. — Я для Маньки у твоего дедушки место присмотрела, а Николай Федорович работницу для козы нанял, хотя я и сама могла оплатить. А ты… Зла на тебя не хватает! Не был бы ты мне братом, так бы и убила!
— Козу к дедушке? — хмыкнул я. — Вы с дедом бы опять взрывные работы затеяли. Вас-то, подрывников не жалко, а безвинная скотинка бы пострадала.
— С чего бы она пострадала? — подбочинилась Анька. — Я для нее старую дворницкую присмотрела — все равно пустует. А дворницкая внутри дома, уж его-то дедушка точно сносить не станет.
Я уже знал историю «сноса» старого флигеля. И родители, и сама барышня, рассказывали, когда на свадьбу приезжали. Анна генералу все расписала, даже составила схему — где нужно ставить заряды, чтобы взрывная волна не разнесла флигель, а аккуратно завалила стены внутрь. Но исполнители, среди которых был старый сапер, забухали всю взрывчатку по центру.
А вообще — может, этот флигель стоило не сносить, а отреставрировать? Если это памятник архитектуры Петровской эпохи? Но теперь уже не разберешь.
— И как бы мы с козой в столицу поехали? — возмутился я. — В карете? Потом бы от духа козлиного не отмылись. Между прочем, могла бы сама свою Маньку забрать.
Конечно же Анька, приехав в Череповец на два дня, чтобы поприсутствовать на свадьбе, подержать над головой Лены брачный венец, не смогла вникнуть во все дела. И то надо, и это — отца с мачехой надо навестить, маленькой Нюшке Сизневой подарки оставить, Петьку немножко пристрожить, с соседями покалякать, с подружками по гимназии повидаться. Вот, пыталась на нас Маньку свалить. А нам с Леночкой в дороге и Кузьмы хватило. Кот на каждой остановке норовил удрать, ловили его. Я бы, этого рыжего паразита оставил где-нибудь, но жалко. Зато, благодаря Кузьке, мы еще больше сблизились с юной женой — беда сближает.
— Ага, как же… — пробурчала Анька. — Александр Иванович пообещал — мол, пешком пойдешь, вместе с Манькой. И матушка заступаться не стала. Пообещала мне по заднице дать, если стану с козой приставать. Вся надежда была на тебя, на душегуба. Дедушка, между прочем, тоже на козочку хотел посмотреть. Если бы я в Череповце подольше была, что-нибудь да придумала. И в кого ты у меня такой бестолковый? Батюшка у тебя умный, матушка тоже, и жена досталась толковая, а ты?
— Не всем же такими умными быть, как ты, — миролюбиво сказала Лена, пытаясь не засмеяться.
Мне было смешно, но одновременно начал злиться. Разумнее было бы Маньку под нож пустить, а тут, вишь… Но пока пытался убедить миром.
— Аня, тетя Нина — очень ответственный человек, — пустился я в рассуждения. — Маньку она не во дворе держит, а в хлеву — сам проверял. Пойло для твоей рогатой подружки делать умеет, сама не сможет — моя бывшая кухарка поможет. И пенсион я козлушке оставил аж на четыре года.
Надеюсь, в банке, где я оставил распоряжение выдавать Нине Николаевне Вараксиной по четыре рубля в месяц, не узнают, что эти деньги предназначены для козы? Да на такую сумму можно целое стадо можно кормить. Пусть думают, что будущий наследник заботится о своей родственнице. Узнают правду — не то, что банковские служащие, вороны смеяться станут! Но там, у тети Нины, не только коза, но и Ефросинья с ребенком. Фрося отказалась переезжать в столицу — в деревне родители, а в Питере жить страшно. Возможно, если поуговаривать, так и поехала бы, но уговаривать я не стал. У самого пока в Питере ни кола, ни двора, значит, и кухарка не нужна. Пока будем жить у родителей, а там и посмотрим — купить ли что-то, или в аренду взять. Или, если мы уживемся под одной крышей с родителями, тут и останемся. Хотя, я бы предпочел жить самостоятельно. По деньгам, разумеется, потруднее, но деньги у нас имеются. Зато сами себе хозяева.
Наверное, глупо заботиться о крестьянке, которая работала на меня всего-то два месяца, но все равно, просто так, бросить женщину на произвол судьбы, не смог. Пока Ефросинья поживет у тети Нины, по хозяйству ей поможет, за Манькой присмотрит (м-да…), а как только откроется Дом трудолюбия, ей работу подыщут. На портниху выучится, или вышивку освоит. Я заикался Милютину о кружевоплетении, но с этим сложно. В Череповецком уезде оно не развито, понадобится мастерица-наставница, а где ее взять? Если только в Вологодскую губернию ехать, но смысла нет.
Ивану Андреевичу пока не до того. Топографы уже трудятся вовсю, есть надежда, что к осени Александровскую железную дорогу наметят, а уже на следующий год приступят к строительству. Глядишь, годика через три, мы в Череповец по «чугунке» приедем.
Анька притихла, перевела дух. Выдохлась? Неужели все претензии исчерпались? Да быть такого не может!
И точно.
— Да, Ванечка, а дом ты почему про… — Анька топнула копытцем, собиралась сказать иное слово, но воспитание одержало верх над деревенским прошлым, поэтому употребило почти нейтральное… — прокакал?
— Анна! Что за слова? — возмутилась в Леночке ее педагогическая составляющая.
— Н-ну ладно, пусть профукал Ванечка дом, — хмыкнула Анька. — Какая разница? Прокакал он или профукал, дома-то нет. Рассчитывала, что Ваня его рублей за пятьсот продаст. Я, как последняя дура, в ремонт вкладывалась, плотников искала. А ты, подруга, куда смотрела? Ленка, бестолочь, ты же себе столько платьев могла купить! Вот, что один бестолковый, что второй, вторая, то есть. Одни убытки от вас.
— Ваня, тебе не кажется, что наша сестричка совсем распоясалась? — подмигнула мне Леночка. — А еще слов плохих в столице набралась. Придется за ее воспитание браться.
— Придется воспитывать, — согласился я. — Давай отлупим?
— Давай!
У Леночки аж глаза загорелись, а Анька и мявкнуть не успела, как мы ухватили ее с двух сторон, усадили на диван, слегка придавили подушками и принялись щекотать. Барышня захихикала, а потом, от избытка чувств, заверещала.
Конечно же, раскрылась дверь и в гостиной показалась маменька.
— А что тут происходит? — строго спросила госпожа министерша вместо приветствия.
— Маленьких обижают! — немедленно нажаловалась Анька.
Леночка сразу смутилась, встала, потупив глазки. Зато я ответил весьма жизнерадостно, продолжая тиранить барышню:
— А мы Анечку лупим, чтобы не задавалась. Ишь, не успели приехать, как наехала.
— Анечку бить нельзя, — строго сказала маменька, обнимая Лену и целуя ее в обе щеки. Посмотрев на меня, вздохнула: — Думала, ты у меня серьезный человек, а теперь еще и семьянин. А ведешь себя словно гимназист. Подушку оставь. Иди ко мне, подросток великовозрастный…
Пришлось бросить увлекательное занятие — душить Аньку подушкой, подойти к маменьке, обнять ее.
Маменька ухватила одной рукой меня, второй Леночку, а Анька, хитрюга такая, подошла к нам со спины, и тоже обхватила.
— Бестолковые они у нас, но все равно, мы их любим, — сделала вывод барышня.
Наобнимавшись, нацеловавшись, маменька спросила:
— Аня, ты распорядилась, чтобы Лену с Ваней накормили? Или сразу ругать принялась?
— Конечно распорядилась, — фыркнула Анька. — Я сразу, как из училища вернулась, велела кухарке обед готовить, а пока мы их чаем напоим, закуски легкие подадут. Я хотела сама заняться, но меня из кухни выгнали…
Сестричка произнесла это с легкой тоской, а маменька усмехнулась. Понятно, кухарке дана соответствующая команда — барышню гнать, если та не своим делом начнет заниматься.
Отлепившись от нас, сестричка сказала:
— А после чая я Леночку мыть поведу, а уж Ваня как-нибудь сам помоется. Мы рядом с кухней ванную комнату обустроили, чтобы теплее было и воду недалеко таскать.
Ну да, водопровод в Питере уже есть, а канализации нет. Но все равно, воду пока приходится греть на плите, а потом вручную носить и заполнять ванну.
Между прочем, Лену я сам могу помыть. Только, она мне себя не доверит. Вроде, женаты уже три недели, а жена меня до сих пор стесняется.
Но это я так, к слову.
— Вот и ладно, — улыбнулась маменька. — Пойдемте в столовую.
Мы уже собрались идти, как Анька забеспокоилась:
— Ваня, а Кузьма где?
— Кузьма… — хмыкнул я. — Он, бедолага, под диван забился. Прочухается, вылезет, территорию осмотрит. Надо только ему мисочки поставить, покормить с дороги, а еще придумать — куда он свои э-э кошачьи дела будет делать.
— Придумаем, — с подростковым оптимизмом заметила Анька. Добавила с удовлетворением: — Зато теперь моей гувернантке работа будет — станет воспитанием нашего Кузьки заниматься. Как-никак, у Людмилы опыт большой, в Смольном институте служила, с котом справится.
Сложный вопрос. Вот, с Анькой горничная-гувернантка не справилась, а уж с котом, с тем и подавно.
Мы расположились в столовой, куда прислуга уже тащила всякие закуски, и я спросил:
— Аня, а ты откуда про дом знаешь?
То, что коза осталась в Череповце, это и так понятно, но как сестричка узнала, что свой дом я подарил городу, вместе с землей? Все документы оформили неделю назад, почти перед самым отъездом. Даже писать об этом не видел смысла — приеду, сам расскажу.
Анна Игнатьевна снисходительно на меня посмотрела и сообщила:
— Ваня, так я же с нашими девочками переписываюсь. А Катя Ярцева — племянница господина Кадобнова по матери. Мне от нее вчера письмо пришло. Сообщила, что Иван Александрович свой домик городу пожертвовал.
А, вот оно как. Федор Иванович Кадобнов — помощник Ивана Андреевича Милютина. Через его руки проходит вся деловая переписка. Он-то и готовил дарственную на дом.
— Аня, я подумал-подумал, и решил, что заморачиваться с продажей дома нет смысла, — сказал я. — Быстро продавать — это дешево, а ждать того, кто правильную цену даст — долго. Пусть этот дом городу достанется. Иван Андреевич уже решил, что туда архив Городской управы переедет. Память обо мне останется. К тому же, не забывай, что Череповец твою учебу оплачивает.
— Учебу я могла бы и сама оплатить, — фыркнула Анька, пытаясь цапнуть с подноса пирожное, но была остановлена маменькой.
— Аня, — строго (как ей казалось) сказала госпожа министерша. — Сначала винегрет скушай, или заливное, а потом станешь сладкое есть. Ты же с утра ничего не ела.
— Да, заливная рыба хороша, — подтвердил я. Посмотрев на Аньку, назидательно сказал: — Дело-то не только в стипендии, а в тебе самой. Вот, как прославишься, на этом доме табличку повесят — здесь в период с такого-то по такой год, жила Анна Игнатьевна Сизнева — выдающийся взрывотехник.
— Ваня, ну сколько можно⁈ — возмутилась Аня.
Понимаю, что барышню уже и так достали, но как удержаться? Тем более — первая на меня наехала.
На выручку воспитанницы немедленно ринулась маменька.
— Ваня, я же тебе писала, что флигель Аня взрывала с разрешения дедушки, как она и обещала профессору Бородину, а инцидент с лабораторией уже забыли. Тем более, там теперь и мебель новая, и прочее. Господин военный министр интересовался у батюшки — может, ваша воспитанница Главному штабу поможет? Мол, давно нужно стекла заменить.
— Ань, поможешь министру? — поинтересовался я. — Главный штаб труднее взорвать, но ты же сумеешь?
— Не буду, не заслужил, — покачала головой Анька. — Пусть Петр Семенович сам свое министерство, штаб и все прочее взрывает, и новые стекла на свои деньги ставит. У него, небось, жалованье побольше, чем пенсия Николая Федоровича. И лишнего много болтает.
— А ты что, успела с военным министром познакомиться? — удивился я.
— Анечка даже успела с ним поругаться, — улыбнулась маменька. — Господин Ванновский как-то решил наше Медицинское училище навестить — все-таки, прежде женские курсы в его подчинении были, здание его министерству принадлежит, а сейчас вопрос возникает — не стоит ли и при Военном министерстве подобное училище открыть? Не зря ли курсы МВД отдали? Походил, посмотрел, а потом в присутствии наших учащихся брякнул — мол, барышням образование не нужно, и все беды от женщин. Так Аня его и спросила — за что он так свою матушку не любит? Барышни дружно зааплодировали, а Петр Семенович только глаза вытаращил, потом поехал дедушке жаловаться. Он-то думает, что Анечка его внучка.
Ишь, успела с министром поругаться. Ну, Анька и это может.
— И что дедушка? — полюбопытствовал я.
— Дедушка, как положено, Анечку поначалу поругал — пока у него министр был, потом, когда тот уехал, посмеялся и простил. Правда, нынче он на Аню обиделся, уже неделю разговаривать не желает.
— А что так?
Маменька перевела взгляд на воспитанницу, которая, воспользовавшись ситуацией, лопала второе пирожное. Ну, мартышка! Потом станет на пузико жаловаться!
Анечка, сделав невинный вид — пирожное само к ней в тарелку запрыгнуло, она не при чем, пояснила:
— Николай Федорович собирался на меня завещание переписать — раз Ванька… не стану повторять, каким словом он Ивана обозвал, не желает офицером стать, то имение, и дом в столице, пусть воспитаннице дочери достанется. А я господина генерала попросила, чтобы он попусту бумагу не переводил — все равно от наследства откажусь в пользу его законного внука. Сказала, что Ивана старшим братом считаю, а где это видано, чтобы сестра у брата что-нибудь отнимала? Нет, — поправилась барышня. — Видеть-то конечно, я видела, но ничего хорошего из этого не выходит. Теперь вот, разобиделся дедушка на меня.
— Простит, — улыбнулась маменька. — Дедушка вспыльчивый, но отходчивый, а еще справедливый. Тем более, что на самом-то деле он тебя еще больше уважать стал, только не признается пока.
— Тогда в Череповце на памятной табличке другое напишут, — хмыкнул я. — В этом доме жила выдающийся медик, или великий химик. Глядишь, и меня, как хозяина дома историки вспомнят. В истории города напишут, что Анна Сизнева трудилась кухаркой у мелкого чиновника окружного суда.
Маменька отмахнулась — мол, ерунду-то не говорите.
— Ваня, ну ты мебель-то городу не подарил? — поинтересовалась Анька.
— Нет, мебель я не дарил, — покачал я головой. — Письменный стол, витрину, книжный шкаф, кровать — это позже привезут.
Там у меня еще зимние вещи, постельное белье, книги. Анькин портрет кисти Александра Прибылова. И у Леночки какие-то сундуки. В общем — много чего еще. Анна Николаевна проследит, чтобы все упаковали и увязали, а городской голова обещал, что тарантасы и возчиков своих пошлет. Но это потом, когда определимся, где жить станем. Мы с собой только самое необходимое взяли.
Это самое необходимое у меня уместилось в один чемодан и саквояж. Разумеется, еще коробка с коллекцией. А все остальное Леночкино. Четыре дорожных сундука, четыре чемодана! Офигеть!
Я раньше думал, что постельное белье, сорочки с полотенцами, приносят в дом мужа только крестьянки или простые горожанки. Оказывается, что нет. Помимо документа, удостоверяющего, что Елена Георгиевна Бравлина, став супругой коллежского асессора Чернавского, обладает приданым в размере энного количества десятин леса, а еще десяти тысяч рублей (тетушка по секрету сказала, что Елена присовокупила к отцовским деньгам еще и свои), в приданое вошли еще и сундуки с простынями, наволочками и пододеяльниками. Можно подумать, что у родителей постельного белья нет? Или, мы его сами купить не сможем?
— Ваня, а ты мне свой письменный стол правда подаришь, как привезут? — хитренько прищурилась Анька. — Или поменяем на что? Правда?
— Не подарю и не поменяю, — твердо заявил я. — Я к этому столу привык, сроднился, можно сказать. Зачем бы я иначе его в столицу волок? Да, — спохватился я. — Ты же себе мебель заказывала?
— Ну, Ваня, твой столик лучше, — начала канючить Анька. — Когда ты на службе был, я за него садилась. Он такой удобный! Ва-ня… Ну, пожалуйста…
— А ведь недавно сама говорила, что младшие сестры у старших братьев добро не отбирают. А ты на святое замахиваешься — на письменный стол⁈ Лучше соглашайся на дедушкино наследство. Это не жалко.
— Хочешь, я тебе новый стол куплю? Вань, не будь жадиной.
Я обвел взглядом маменьку и жену. Надеюсь, они-то меня поддержат? В конце концов, я литератор, мне письменный стол важнее, нежели учащейся Медучилища. Ну да, пусть Анька дедушкин дом забирает, он здоровенный, что мне с ним делать? Еще и имение какое-то!
— Ваня, ну подари ты сестренке стол, — попросила матушка, а супруга поддакнула: — Да, Ваня, что тебе стоит? Мы и так с тобой перед Анечкой провинились.
— Конечно, опять все Анечке… — пробурчал я. — С детства так повелось. Как вспомню, как она у меня лошадку выпросила — до сих пор обижаюсь. Красивая лошадка была, с розовой гривой. А Анька у лошадки всю гриву выдергала.
— Ваня, какую лошадку? — встревожилась маменька.
— А это он в образ входит, — хихикнула Анька. — Репетирует роль старшего брата, которого младшая сестра обижала.
Маменька посмотрела на мою жену, с беспокойством спросила:
— Леночка, ты еще не надумала сбежать от моего сына? Скажу честно — если надумаешь вернуться к родителям, я стану очень переживать, но осуждать я тебя не буду. Такая умная и красивая барышня, как ты, заслуживает более серьезного мужа, чем этот… балбес.
Леночка попыталась спрятать улыбку, но карие глаза ее выдали. А за подружку ответила Анька:
— Нет, Леночка не сбежит. Ваня у нас балбес, но Лена его все равно любит. Да и где она себе лучше, чем наш Иван мужа сыщет?
Эх, придется все-таки отдать маленькой вымогательнице стол. Ладно, я себе новый куплю.
Оказывается, как много места в отцовской квартире! Сколько здесь комнат. И мебели много.
Маменька определила нам с Леной на жительство три смежные комнаты — в одной будет спальня, во второй небольшая гостиная, которую можно использовать как кабинет и личную библиотеку. Еще я тут размещу свою коллекцию фарфоровых козочек, но это потом, когда мебель привезут. Опасаюсь, что стекла в дороге побьют. Впрочем, если побьют — новые вставим.
Что делать с третьей, пока не придумал, но пусть Лена решает. В конце концов мне нужна комната, где можно спать, а еще писать. Не приучен я к большим пространствам ни в той, прошлой жизни, ни в этой. А ведь нам, помимо трех смежных, определена еще и комната напротив. Эта-то на кой-ляд?
Впрочем, если слегка забежать вперед, то может и понадобится…
И что, выходит, что мы с женой (да, начинаю-таки привыкать) у родителей остаемся? Ладно, поглядим. А может, оно и не хуже? Тут и хозяйство отлажено, голова о прислуге болеть не станет. И кухарки имеются, и горничные. Супруга свою персональную горничную тоже не повезла, потому как Машку за кого-то сосватали. И пусть. Не стоит народ из Череповца вывозить.
В ожидании батюшки, а еще обеда (или ужина, сложно сказать) мы расселись по разным углам гостиной. Нам с Аней предстояло обсудить свои проблемы, а маменька желала посвятить невестку в какие-то свои дела.
Судя по доносившимся репликам, а еще по тому, что Леночка была серьезна и только кивала, родители решили озадачить невестку ведением домашнего хозяйства. В семье все заняты — у батюшки своя служба, у маменьки — своя. Воспитанница семьи Чернавских учится в Медицинском женском училище, а Ване через два дня отправляться в министерство за назначением, да и что с него взять? И кто, спрашивается, станет за домом да за прислугой присматривать?
— Ваня, ты не переживай, я Лене всегда помогу, — утешила меня Анька. — Я пока буду с занятий пораньше возвращаться. Да и прислуга у нас толковая, ее даже ругать особо не нужно.
— А бывает, что и ругаешь?
— Ну, сам посуди, — хмыкнула Анька. — Помнишь, ты меня как-то научил салат оливье делать?
— Помню.
Делал я и салат оливье, и селедку под шубой. Девчонкам, как помню, эти яства понравились. Анька даже собиралась продать рецепт своему дядьке, но не успела, а Леночка как-то просила повторить, но я забегался, некогда было.
— Так вот, я у маменьки разрешение выпросила, чтобы научить кухарку соус провансаль делать, и салат оливье. Правда, вместо куры рябчика взяли, но какая разница?
— Без разницы. Можно и колбасу вареную брать, и язык.
— Вот и я так подумала. Не рассчитали, оливье у нас много получилось, все не съели, прислуге оставили. Я им внятно сказала — нужно сразу съедать, не квасить. Помню, как ты говорил, что заправленные соусом провансаль блюда долго не хранятся. И что ты думаешь?
— А что тут думать? — хмыкнул я. — Если оливье в тепле долго стояло, так расстройство желудка случилось.
В моей реальности после Нового года оливье и селедку доедают дня два, а то и три[1]. Холодильники есть, но и у нас всякое бывает.
— Вот-вот… — хмыкнула Аня. — Проквасили они оливье два дня, потом съели. Вроде, всем понравилось, зато кухарка потом из уборной не вылезала, а горничных тошнило. А кто виноват? Конечно же, Анечка виновата. И как же не ругаться-то после этого? Сказано — слушайте, а не послушались, так сидите в сортире.
— И как выкручивались?
— Завтрак я сама приготовила — разрешили, ради такого дела, Александр Иванович в ресторане обедал, а мы кухмистерской заказали.
Пожалуй, оно и к лучшему, что мы с Анной майонез в широкое употребление не ввели. Точно, что в ресторациях салаты проквасят, потом гостям подадут.
— Так, давай-ка братец о деле, — перевела Анна разговор с бытовухи на более важную тему: — Тот рассказ, название не упомню, ну, где Крепкогорский с Кузякиным зеленку рекомендуют, я решила попридержать. У издателя запасец есть, на пару месяцев хватит.
— А что такое? — насторожился я.
— Я подумала, что мы сами зеленку можем, как ты выражаешься, в народные массы внедрить. Нужное ведь дело! Поговорила с Александром Порфирьевичем, он меня с Моисеем Самуиловичем свел.
— А кто такой Моисей Соломонович?
— Моисей Самуилович, — поправила меня Анна. — Приват-доцент, господин Зеленский. Он у нас гигиену читает, а на втором курсе педиатрию станет преподавать. Я с ним о бриллиантине поговорила, он одобрил, а у него знакомый фармацевт есть, господин Бахаров. У фармацевта небольшая лаборатория имеется, поэтому, он и испытания проведет, и все это дело наладит. Господин Бахаров зеленкой очень заинтересовался. Порезы да ссадины — они у всех есть, а карболкой мазать — себе дороже. Но фармацевт говорит, что больше пяти процентов от прибыли за идею не даст, потому что ему бриллиантин в Германии закупать, еще требуется уточнить — с чем его смешивать? С водой или с кислотой какой?
— Со спиртом смешивать.
— Со спиртом? Хм… тогда пяти мало, на семи процентах сойдемся.
Ёлки-палки. Я вообще не рассчитывал на этом заработать. Собирался пустить идею в массы, пусть польза будет. Но если имеется возможность заработать деньги на полезном деле — то почему бы нет?
Фамилия Бахаров мне ни о чем не говорит, а вот Зеленский… Мемориальную доску видел и памятник на Новодевичьем кладбище. Он, вроде бы, активированный уголь изобрел, чтобы в противогазах использовать[2].
— А фармацевт нас не кинет? — поинтересовался я. — Секрет препарата застолбит, а нам только спасибо и рукопожатие?
Анька уже знала, что означает «кинуть», поэтому деловито ответила:
— Не кинет. Я пообещала, что две тысячи рублей в производство вложу, мы с ним официальный договор заключим. Когда пойдет прибыль, он нам и вложения вернет, и долю станет выплачивать.
— А кто договор подпишет? — поинтересовался я. — Ты у нас несовершеннолетняя, а я государственный чиновник. Могу, разумеется, но мне нежелательно себя светить. И как мы его контролировать станем? С рассказами-то все просто — есть конкретная сумма, тираж известен, а здесь? Сколько он пузырьков продаст? Продаст, предположим, тысячу, а скажет, что десять штук.
У Анечки, конечно же, все продумано!
— Договор у нас будет заключен на имя Елены Георгиевны Чернавской, — сообщила она. — Леночка наша совершеннолетняя, замужняя. Ты разрешение выдашь на ведение дел. Кстати, не обижайся, но Лена в делах тебя поумнее будет. С продаж фармацевт станет нам ежемесячный отчет подавать — сколько продано, какова прибыль. Разумеется, какую-то сумму он утаит, а кто не утаивает? Все не проконтролируешь. Но я пообещала, что о зеленке реклама пойдет, да не где-то там, а у Суворина! Тайну нашего псевдонима раскрывать не стала, но намекнула, что с Дмитрием Максимовым, который про сыщика пишет, хорошо знакома. Рафаил Давидович, конечно, дядька хитрый, поверил не сразу, намекнул, чтобы я автора попросила в рассказик адреса его аптек вставить. Но я на такое не повелась, объяснила, что за это самой газете платить придется. Правда, подобных объявлений тьма, их мало кто и читает. А вот в рассказе, ненавязчиво так, упомянем… Но это в том случае, если у нас сотрудничество наладится и мы поймем, что нас не обманывают. Вот здесь Рафаил Давидович уже поверил, что я с Максимовым знакома. А еще он быстро сообразил — если в рассказе аптеки можно хвалить, то можно и поругать. Он уже спрашивал — не подкину ли я еще какую-нибудь идею?
— Подкинь, — кивнул я. Вспомнив мучения прислуги, отравившейся оливье, фамилию преподавателя Медицинских курсов, предложил: — Надо фармацевту подкинуть идею, чтобы он активированный уголь принялся выпускать.
— Активированный уголь? — заинтересовалась Анька. У нее даже ушки навострились, словно у зайца. — А как это? И для чего?
— Активированный уголь от расстройства желудка помогает, при пищевых отравлениях, — пояснил я. — Вот, если ты чего-то несвежего поела, пирожное лишнее слопала, и пузо болит.
— Отлично! — пришла Анька в восторг, а потом хлопнула себя по лбу. — Вспомнила! У нас мужики, чтобы сильно не напиваться, уголек лопали перед выпивкой. Вроде, березовые угли в тушилках искали. А кто поумнее — их заранее готовили.
— А зачем угольки лопать? — удивился я. — Не лучше ли просто не пить?
— Э, Ваня, так не всегда бывает, — покачала головой барышня. — Свадьба там, поминки — косо смотреть станут, если кто-то не пьет. А как угольков налопался, можно и выпить, да не опьянеть.
Нет, если поставить цель не напиваться, то вполне-вполне. Вон, я на своей свадьбе остался трезвым, да и гости, за редким исключением, не набрались.
Свадьба вообще промелькнула, как один миг. Вот так всегда и бывает — ждешь, готовишься год, а оно возьмет, да и проскочит.
— Берется уголь — можно каменный, можно древесный — пусть и березовый, — принялся объяснять я, — обрабатывается…
Чем он там обрабатывается, чтобы стать активированным, каким-таким химическим веществом, я не помню, помню только про пар…
Уверенно продолжил:
— Значит, обрабатываем уголь паром, таким, как в паровозном котле. Но как он такой пар получит? Локомобиль заведет? Пусть для начала запустит обычный уголь, без активации. Растереть его в порошок, смешать с чем-нибудь — хоть с крахмалом. Можно в виде порошка принимать, но лучше в виде пилюль. Порошок черный, страшненький, а пилюли — оно солиднее. Через активированный уголь можно даже воду процеживать. И с похмелья помогает.
Врачи, по крайней мере, рекомендуют.
Анька ненадолечко задумалась, потом выдала:
— Ваня, а мы можем в фармацевтику не две тысячи вложить, а побольше. Рафаиль Давидович мне предложил младшим партнером стать, но при условии, если я в дело десять тысяч вложу. И прибыль тогда пойдет не пять или семь процентов, а двадцать-двадцать пять. Не сразу, разумеется. Я не решилась без твоего совета, а теперь думаю — можно.
— Считаешь, что стоит?
— Конечно, — хмыкнула Анька. — Сам-то подумай — нам пока деньги не слишком-то и нужны. Неужели мы с тобой десять тысяч не найдем? Четыре в банке, у меня тысяча. Ты акции Александровской железной дороги уже купил?
— Пока не купил, — признался я. — Оставил распоряжение, с Милютиным все согласовано — как только выпустят, покупаем на одиннадцать тысяч.
— Значит, там остается еще три… — быстренько прикинула Анька. — Не хватает двух тысяч. Можно у Суворина аванс взять — он предлагал. Деньги вкладываем, а дальше — твои идеи, моя разработка, а Леночка станет младшим партнером. Писательство — штука хорошая, но кто его знает, как все пойдет? А нам бы и другой источник дохода найти. И тебе на твои затеи, на экспедиции, и мне на лабораторию. А ты, наверняка еще что-нибудь да предложишь.
Постараюсь. Нужно только по аптекам пройтись, посмотреть, чего в них нет. Производство аспирина мне не освоить — слишком сложный процесс. Помнится, на одном из форумов про попаданцев был разговор о полезных свойствах морской воды. Ингаляцию проводить при простуде, ранки хорошо заживляет. Про ранки или ссадины, заживающие от морской воды, я и сам знаю. Шваркнулся как-то о камень на пляже в Алуште, синяк, ссадина. В обычной жизни бы заживало неделю, если не две, а тут все прошло за три дня. Морскую соль для ванн, как средство релаксации (термин только другой подать) порекламировать. Но это придется с Крымом связь налаживать. Так что, на перспективу.
— Не возражаю, если ты Леночку уговоришь, — не стал я спорить.
— Уговорю, — уверенно заявила Анька. — Я ее немножко в бухгалтерии натаскаю, она-то в математике разбирается, будет бухгалтерские книги смотреть у Рафаила Давидовича. Зато она переживать перестанет. Ой…
Явно брякнула что-то такое, о чем мне знать нельзя. Я посмотрел на Лену, а та продолжает увлеченно болтать с маменькой. Ага, рассуждают о прислуге, сравнивают цены в Питере и провинции.
— Н-ну… Начала, так досказывай, — потребовал я.
— Вань… — оглянулась девчонка и перешла на шепот. — Лена переживает, что в столице бездельничать станет. В Череповце-то она в гимназии преподавала, пользовалась уважением, какие-никакие денежки зарабатывала. А здесь-то что станет делать? Вон, все на службе, а она будет прислугой распоряжаться? Заскучает твоя жена, поверь.
— Еще станет рассказы писать.
— Братец, какие рассказы? Сюжеты ты сам пишешь, характеры главных героев тоже ты составляешь, а мы с Леночкой только черновики переписываем, редактируем, да немножко досочиняем.
Собрался что-то сказать, но тут послышался голос Чернавского-старшего. Ага, сейчас обедать пойдем. Нет, ужинать.
— Ваня, про свадьбу Александру Ивановичу не напоминай! — напомнила мне Анька.
— А свадьба была замечательной, — хмыкнул я. — Разве нет? И батюшка остался доволен, и мой тесть.
— Очень довольны, — согласилась сестренка и хихикнула.
Свадьбы всегда похожи, и не откладываются в памяти, ежели на них ничего не происходит[3]. Не случайно же в деревнях считают — мол, что за свадьба без драки? Не потому, что народ такой кровожадный, а именно, по причине памяти. Повенчались, попили-поели, поплясали… Ну и что? А вот кто кому зубы выбил, челюсть сломал, такое запоминается. А уж если со свадьбы невесту умыкнули — совсем здорово. Такое будут помнить лет сто, внукам-правнукам пересказывать.
Но мне такое не надо. И моя свадьба проходила в «штатном» режиме. Первый день — все чинно и благородно. Ну, почти благородно. На дворянских свадьбах не принято, чтобы жених невесту выкупал, но подружки невесты, во главе с… мелкой и не слишком рогатой, а еще примкнувшей классной наставницей Викторией Львовной (этой-то несолидно!) решили привнести в ритуал нечто простонародное. Анька, зараза, из нас с Абрютиным, а еще с Лентовского и Милютина, оказавшихся в стане жениха, все деньги, что при себе имелись, вытрясла. Типа — на прянички им. Ага, на прянички. Воз собрались слопать?
Венчание в Воскресенском соборе, свечи, шаферы, державшие над нами венцы. И мы с Леной, такие красивые. Нет, красивая только невеста, а жених просто элегантен.
Бедная Аня, пусть и подросла, но не слишком, ручонки-то пришлось высоко тянуть. Венец, он тяжелый. Поэтому, ей на выручку приходила Мария Ивановна Лентовская — меняла барышню, чтобы та могла отдохнуть. Не возбраняется.
И был вальс жениха и невесты, объявленных церковью мужем и женой. Вальс под гармонь — это вообще замечательно! По мотиву чем-то напоминал «На сопках Манчжурии», но его в этом мире еще нет. А лучше, чтобы вообще такой вальс не появился. Но под балалайку или гитару танцевать вальс сложнее.
И я, кажется, во время танца, не слишком и опозорился, а если и опозорился — так ерунда. Я на свою Елену Прекрасную смотрел, недоумевая — за что же мне такая красота-то досталась?
Первый день торжества прошел в ресторане. Положено в доме жениха свадьбу справлять, но в мой столько народа не войдет, потому что с родителями приехало человек тридцать, если не больше. И не лень же им ехать? Отец сказал — еще повезло, а празднуй мы в Новгороде, на исторической родине, набралось бы и сто! И со стороны Бравлиных-Десятовых гости прибыли. Даже господин Веселов приглашен. К счастью, явился не во французском мундире, а в сюртуке, украшенном крестом Почетного легиона. Абрютин мне потом сообщил, что Сергей Николаевич привез с собой пару пушек, чтобы произвести залпы в честь молодых, но на въезде в город его тормознули, пушки и боеприпасы изъяли и поместили на временное хранение в полицейский участок. «Сир» повозмущался, но его пообещали на Эльбу сослать.
И я позвал всех, кого считал друзьями. Разумеется, и Абрютиных с Лентовскими, и Ивана Андреевича Милютина. Я даже Федышинского приглашал, но тот уклонился, а настаивать я не стал. И Ухтомского с Савушкиным не забыл. А как их забыть? Оба явились, но без жен. Отговорились — мол, прихворнули супруги.
Разумеется, гуляли в том ресторане, где хозяин Иван Иванович Егорушкин, брат нашего фельдфебеля. Скидку он мне не сделает — но мне ее и не надо, но лишнего не возьмет. А сам фельдфебель, в отсутствии пристава и его помощника, старшим оставлен.
И попили, и попели, и поплясали. С музыкальными коллективами в уездном городке не очень, рояля в ресторане тоже нет, но гармонист и пара балалаечников наличествовали. И мой тесть потанцевал с маменькой, а батюшка покружил мою тещу. Товарищ министра нашел общий язык с управляющим уездного казначейства, а Ольга Николаевна прекрасно поболтала с Ксенией Глебовной.
Речей было много, и был даже специальный человек, вроде тамады, призванный развлекать народ. Но, как водится, через пару часов его уже никто и не слушал… Взрослые пили-закусывали, барышни болтали, иногда срываясь на песни и пляски.
Потом жениха и невесту отвели (отвезли, если точнее) в мой дом, благословили почивать, а гости ушли догуливать.
А как устанут, тогда и расходиться начнут. Бравлины и их родственники отправятся в дом Десятовых, а для моих забронирована гостиница «Москва». Причем, целиком. Заранее порешали вопрос с хозяйкой, договорились, что она в эти дни никого не заселит. Анастасия Тихоновна, бывшая атаманша бандитской шайки, оставшаяся на свободе из жалости присяжных, была готова нести убытки, но нет, не надо. Деньги у меня есть, а на свадьбу еще и родители прислали. Все оплачиваю согласно прейскуранту.
До гостиницы идти минут десять, но господин исправник, на всякий случай, озаботился, чтобы к ресторану заранее подогнали извозчиков. Они бы, конечно, и сами подъехали, но Василий человек основательный и на самотек ничего пускать не привык.
А на второй день гостям — тем, кто дошел, был приготовлен сюрприз, потому что продолжение банкета проходило на прогулочном пароходе Ивана Андреевича Милютина. Зря, что ли, Городской голова его покупал?
А деньги за прокат судна, за ресторан, Милютин наотрез отказался брать — мол, подарок это, на свадьбу.
Апрель, он не слишком теплый, но, ежели накинуть что-нибудь сверху, так вроде, и ничего. И головушке хорошо, после вчерашнего. А можно вообще на палубу не выходить. Чего там делать-то? На пароходе ресторан есть, и нальют, и закуску поднесут. И гармонист с балалаечниками. Места, правда, маловато, но не обязательно же танцевать? Можно просто сидеть, музыку слушать.
Решили, что пройдем немножечко по Шексне, в сторону Белого озера, потом обратно.
А через пару часов гости из ресторана и на палубу вылезли, им, вишь, потанцевать захотелось. И уже не так холодно стало. И оба свата целеустремленно, поддерживая друг друга принялись обсуждать красоты берегов…
Но вот кого же черт дернул отправиться к рулевому, да еще взять управление на себя? Верно, в детстве они мечтали водить фрегаты по морям-океанам. А у нас Шексна, в которую Ягорба впадает. И зачем пытаться в Ягорбу-то входить? Точно знаю, что за ней океанов нет, зато мели имеются…
С мели нас сняли часа через два, ничего страшного. Ну, кое-кто искупался в холодной воде, так ведь вытащили.
И виноват рулевой, а кто же еще? Рулевой, он всегда виноват. Но он не в обиде, потому как, компенсация оказалась солидной.
[1] Оптимально, разумеется, все доесть 1 января.
[2] ГГ путает М. С. Зеленского с Николаем Дмитриевичем Зелинским — химиком, академиком, Героем Социалистического труда, лауреатом Сталинских премий.
[3] Похвалюсь — с момента собственной свадьбы автора прошло много лет, но ее помнят, потому что она была… безалкогольная. А что делать, если угораздило жениться в 1987 году, когда шла борьба с пьянством и алкоголизмом?
Мы с Леной посовещались и решили, что остаемся жить у родителей. И нам так проще, и им хорошо. Но, ежели что — так и съедем.
Чернавские-старшие и примкнувшая к ним самая младшая родственница разбежались по делам, а мы оставлены на хозяйстве.
Два дня, оставшиеся до начала новой службы, нужно использовать как можно плодотворнее. Еще бы придумать — как именно? Понятно, что медовый месяц, и прочее, но и бытовые дела имеются. А коли их нет, так любимая женщина придумает.
Прежде всего, мы занялись обустройством наших комнат. С помощью горничных разобрали вещи, все, кроме моей коллекции, разложили, а еще… передвинули мебель. Как же молодоженам, заполучившим свое жилье, да не потаскать мебель?
Мебель в отцовской квартире монументальная. Не знаю, из Новгорода ее везли, или она здесь стояла? Скорее всего, хозяин дома сдает квартиры вместе с обстановкой, а уж жильцы могут что-то дополнить.
Леночке не понравилось, что кровать в нашей спальне задвинута в угол, ей захотелось, чтобы к супружескому ложу имелись подходы с двух сторон. В принципе, я не возражал, потому что мне самому все равно. Но если женщина хочет — так ради бога.
Передвигать мебель не барское дело. Супруга отправилась за горничными — их здесь аж три штуки, те принялись совещаться — не то им дворника звать, не то обратиться за помощью к батюшкину камердинеру. Скорее всего, оба понадобятся. Но, как всегда, дворник куда-то запропастился, хотя ему полагается постоянно пребывать либо в дворницкой, либо во дворе, а Степан важно заявил, что он личный камердинер самого хозяина, поэтому больше никому повиноваться не станет.
Конечно, я мог бы и сам к камердинеру сходить, рявкнуть, никуда бы дядька не делся, пошел как миленький, но бегать, угрожать… Ну его на фиг. Сами управимся.
Покажу-ка я девушкам мастер-класс.
— Тряпки старые есть? Полотенца какие? — спросил я. — Можно шерстяные одеяла, покрывала.
Горничные пошли за тряпками, а Леночка недоуменно спросила:
— Ваня, а что ты собрался делать?
— Сейчас увидишь, — загадочно сказал я. — Применим малую механизацию.
Горничные натащили тряпок, а дальше просто — барчук, старательно делая вид, что ему не тяжело, приподнимал ножку, под нее подсовывалась ткань, и так, со всеми четырьмя, а потом кровать, словно по маслу, проехала к тому месту, где ей надлежало стоять.
Признаюсь, этому способу передвижения мебели меня когда-то научила та Ленка, что была у меня в прошлой жизни[1]. Правда, и мебель у нас была немного другая. Тахта, на которой мы спали в 21 столетии, не идет ни в какое сравнение с этим монстром, что именуется здесь кроватью. Но ведь сумели же передвинуть. Ай да мы!
— Вот так гораздо лучше, — с удовлетворением сказала жена, а горничные посмотрели на сына хозяев с уважением. Еще бы, не погнушался…
— А шкаф мы сможем подвинуть? — задумчиво поинтересовалась Лена.
Ну да, начали передвигать одно, так обязательно потребуется сдвинуть что-то другое.
Платяной шкаф был тяжеленным, напоминающим по весу сейф. Не иначе, его сработал Одиссей из цельного дуба. Чуть было не ляпнул — мол, сюда не один любовник поместится, но смолчал. Не оценила бы Леночка дурацкую шутку.
Не знаю, каким нечеловеческим усилием я сумел наклонить шкаф на один бок, потом на второй. И, потащили!
— Кузька, да чтоб тебя!
А это не я сказал… Это у моей женушки вырвалось.
Откуда рыжий тут взялся?
Кузька вчера весь день и всю ночь просидел под диваном в гостиной, орал, пока не охрип. Даже Анька его не смогла выманить, хотя она ему и кусочки курочки предлагала, и рыбку.
Не выспавшийся батюшка нынче за завтраком пообещал, что выгонит из дома не только Кузьму, но и меня, если не прекратим орать по ночам. И начнет не с кота — что с безгрешной животины взять, а с Ваньки.
Чернавский-старший преувеличивает, а мы с Леной вообще никаких воплей не слышали, а если и слышали, то внимания не обратили. А у парня шок после переезда. Потом немножко обвыкнется, есть захочет, определим на кухню.
А тут вот… нарисовался, да еще и под ноги кинулся. Скорее всего, успокоился, проорался и жрать захотел.
Ладно, немножко потерпит.
Я тянул, а женщины, во главе с той, что оставлена за хозяйку дома, толкали. Все дружно пыхтели, слегка поругивались. Зато мы с горничными немножко подружились, потому что ничто так не сближает, как общий труд.
И ведь все у нас получилось. А уж такие мелочи, как переставить трюмо, креслица и столик — вообще ерунда.
— И шторы сюда нужно новые купить, — решила Лена. — Лучше всего — двойные. Одни тонкие, тюль, а вторые плотные. Надо только цвет подходящий выбрать…
Горничные вместе с супругой принялись обсуждать — какого цвета должны быть шторы? И какие лучше подойдут — однотонные или полосатенькие?
Кузьма, между тем, умудрился проникнуть сквозь закрытую дверь, а теперь с интересом исследовал кучи слежавшейся пыли и мусора, скопившегося под мебелью. Вон, он что-то подцепил лапкой, а теперь с азартом принялся гонять это что-то по комнате, разнося пыльные клочья по сторонам.
И что он такое выкопал?
Без зазрения совести отобрал у кота добычу, оказавшейся… старинным рублем. Кузьке он ни к чему, а по праву должен бы достаться служанкам. Оттер, увидел, что это петровский «крестовик» 1722 года. Пожалуй, обойдутся горничные.
Серебряная мелочь девушек устроила больше, нежели старинная монета. А я не нумизмат, но как же пройти мимо петровского рубля? Откуда он тут взялся[2]?
А моя юная женушка уже раздавала распоряжения. Людмилу — персональную Анькину горничную-гувернантку отправила заниматься ее прямыми обязанностями — ловить Кузьму, тащить его на кухню, кормить и воспитывать, а остальным было велено подметать и отмывать полы.
А у меня дела. Надо зайти в родительскую библиотеку, посмотреть газеты, журналы полистать. Послезавтра встреча с министром, надо хотя бы газеты глянуть, узнать — что у нас в царстве-государстве происходит? В последний месяц практически «выпал» из жизни, новостей не знаю. Может, преступление какое-то грандиозное случилось, а я и не знаю? Допустим, английского посла ограбили или австрийского принца убили? Как же без меня-то раскрывать станут?
Хотя, случись что-то серьезное, батюшка бы рассказал.
Но вместо того, чтобы взять, да и почитать «Санкт-Петербургские ведомости» или «Правительственный вестник», наткнулся на незнакомую мне газету «Новости дня», издающуюся в Москве, в которой обнаружил заключительную главу «Драмы на охоте», имевшую подзаголовок «Из записок судебного следователя». А кто автор-то? А автор Антоша Чехонте. Не обо мне ли, часом?
А, нет. Тут идет следователь Камышев признается редактору газеты в том, что это он убил Ольгу Соловьеву — свою любовницу, но выставил убийцей ее мужа, отправив несчастного на каторгу, где тот и умер.
А ведь что-то знакомое. Камышев… Камышев… Так это же… «Мой ласковый и нежный зверь». Фильм я смотрел, актеры отличные, а уж музыка к фильму, особенно вальс — вообще молчу. Но отчего-то не помнил, что фильм поставили по повести Чехова. Вот те раз. Оказывается, Антон Павлович еще и детективы писал. А Чернавский-старший их читает?
Жаль, что в газете оказалась лишь последняя глава, а повесть печатается аж с прошлого года. Спрошу у отца — не сохранились ли предыдущие номера, иначе придется ждать, когда выйдет книжка.
Только вышел из кабинета в раздумьях — не поискать ли какую городскую библиотеку, где имеется подшивка «Новостей дня», как наткнулся на Аньку. Почему не в школе? То есть, не в училище? Времени-то еще двенадцать.
— Ты уже вернулась? — задал я нелепый вопрос. Понятно, что вернулась, раз она здесь, а не в Училище. Наверное, сбежала с последней лекции, чтобы проверить — как же мы здесь? Живы ли?
Анька только кивнула, а потом заявила:
— Ваня, а я вас с Леной стану ругать. И очень сильно!
— Ругай, — разрешил я, потом полюбопытствовал: — А за что ругать?
Впрочем, сестричка найдет, за что. И точно, сразу же и нашла.
— Иван Александрович, ты зачем мебель перетаскивал, да еще и молодую жену заставил?
Оправдываться, что я Леночку не заставлял, бесполезно. Раз Анька считает, что заставил, значит, так оно и есть.
— Тебя же не было, кого мне еще заставлять?
— Куда годится, чтобы хозяйский сын по дому работал? — топнула Анька копытцем. — У нас на это дело дворник имеется, долго ли позвать? Ленка-то ладно, маленькая еще, но ты-то хозяин! А Ленке вредно тяжести поднимать.
Так. Тяжести Леночка не поднимала, но что за намеки?
— Анна, ты это о чем?
— Да это я так, просто… — заюлила девчонка.
Ухватив барышню за руку, подтянул к себе.
— Аня! Сейчас хвост накручу… Я ведь обижусь.
Анна оглянулась на дверь — заперта ли, потом шепотом сообщила:
— Александр Иванович с маменькой переживали — уж не в тяжести ли невеста? Иначе, с чего вдруг Ваня так скоропалительно свадьбу назначил? Они это при мне не обсуждали, но я услышала.
Вот и пойми — обижаться, нет ли. Пожалуй, не стану. А еще — померещилось или нет, что во время нашего приезда маменька следила — не наляжет ли невестка на соленые огурцы?
— Аня, невеста… жена то есть, не в тяжести, — терпеливо объяснил я. — У нас с Леной все так, как положено. Хочешь верь, хочешь не верь.
— Вань, я тебе верю… — протянула Анька, вроде, как и разочарованно. — А если бы в тяжести, что тут такого? Не вы первые.
Ах ты, козлуха…
Анька, как в старые-добрые времена, увернулась от ладони, пытавшейся поддать ей по заднице.
— Вань, не сердись, — хихикнула Анька. — Простое женское любопытство. Интересно ж…
— Лена услышит — обидится. И как это маменька умудряется тебя шлепать?
Анька только хитренько ухмыльнулась, а потом вновь завела шарманку.
— А дядька Степан, небось, опять решил, что только хозяину подчиняется? Сейчас я ему устрою веселую жизнь. Ишь, совсем без меня разболтался.
— Озверела ты барышня, — хмыкнул я. — Позабыла, как мы с тобой в Череповце трудились? Как полы мыли, зимние рамы вставляли? Уж про все прочее — вроде дров и помоев, молчу.
— Озвереешь тут, — вздохнула Анька. — Знаешь, как скучно, когда ничего не делаешь? А я тут прихожу, а мне говорят — мол, молодой барин с молодой женой мебель сам расставил! Значит, Ване можно мебель таскать, а Ане на кухню нельзя? А из дворника, да из дядьки Степана я кислую шерсть выжму! Ладно, сегодня ругать не стану. Еще у меня сюрприз для вас с Леночкой есть.
Сюрпризом оказался Александринский театр. Конечно же, нужно посмотреть «Обыкновенное чудо». Аня говорила, что премьера прошла великолепно — аплодисменты, цветы, довольные артисты, счастливый Чехов. На поклоны выходили раза три.
Анька на премьере была вместе с родителями, им понравилось.
Я, было, решил, что премьера прошла «на ура», потому что закончился Великий пост, народ изголодался по зрелищам. Оказывается, есть некая тонкость. В Москве, в иных городах, где есть театры, в пост все театральные постановки запрещены, а в Петербурге разрешены, за исключением первой, четвертой и последней неделе. Значит, и на самом деле неплохо сыграли.
Присутствовало все императорское семейство. И отзывы в газетах превосходные. Надо бы хоть собраться, да почитать. Впрочем, пусть Антон Павлович читает. Думаю, его заслуга не меньше, чем наша.
Нынче последнее представление в сезоне, а в мае театр уезжает на гастроли.
В Александринку отправился с женой и Аней. Батюшка нынче опять задерживается — мол, работы невпроворот, да еще намекает, что я в этом виноват. Дескать — из-за любимого сына потерял целую неделю, теперь наверстывай. Неделю потерял — так сам виноват. Надо было день свадьбы самому назначать, а не пытаться его оттягивать.
Маменька, хотя и желала бы съездить, проявила солидарность с супругом.
Раньше никогда не сиживал в ложах, предпочитая партер. Ага, предпочитая… Купи-ка билет в театр, хоть и в партер.
Императорский театр. Красные бархатные кресла, в ложах сплошной атлас кругом позолота. А еще великое множество свечей. Жар, духота.
Только уселись, как девчонки ухватили меня под руки с двух сторон.
— Ваня, если нынче кого-то убьют — я тебе этого не прощу, — заявила Анька, попыталась привлечь подругу на свою сторону: — Лена, ведь правда, мы ему не простим?
Это что опять за намеки? Напоминает мне про судьбу госпожи Эккерт, исполнявшей роль Ларисы в выездной постановке «Бесприданницы»? Так актриса сама зарядила револьвер боевыми патронами и подменила им бутафорский.
— Анна Игнатьевна, ты слишком долго общалась с Михаилом Терентьевичем, — хмыкнул я. — Поднахваталась от него всякого.
Аня кивнула Леночке:
— Помнишь, как господин Федышинский вечно ворчал — мол, пока Чернавского не было, все было замечательно. А как приехал молодой следователь, начались убийства.
Лена лишь плечами пожала. Напрямую от Федышинского она такого не слышала, но точно, что знала о подобных высказываниях старого лекаря.
— Лен, так мы станем на Ивана сердиться? — не унималась сестричка. — Он-то побежит преступление раскрывать, а мы с тобой без спектакля останемся.
— Если что-то случится, мы немножко подуемся, но быстро простим, — дипломатично сказала моя любимая. — Как это Ваню, да не простить?
— Добрая ты слишком, — хмыкнула Анька и назидательно добавила: — Поверь, мужчину сразу прощать нельзя, иначе избалуешь!
Определенно, пусть и стала Анечка учащейся медичкой, но, как была козлушкой, так ею и осталась.
Но тут, наконец-то третий звонок, прервавший Анькины наезды. Или это маленькая месть за мои подначки о «взрывотехнике»?
А ведь теперь и на самом деле буду сидеть и гадать — а не случится ли чего-нибудь такого, непредсказуемого? Например — Принцесса заколет Медведя тупой шпагой? Или Охотник застрелит ученика из незаряженного ружья? Вроде, больше там ничего опасного нет.
Впрочем, если исходить из наблюдений Федышинского, то ничего не случится. В Санкт-Петербурге я пока без должности, так что, дело открывать не имею права, и преступления раскрывать тоже. Значит, убивать никого не будут.
Сидел, наблюдал за действием, заглядывал в программку, где «Действующие лица и исполнители», невольно сравнивал игру актеров Александринского императорского театра с артистами из фильма Марка Захарова.
Конечно же, принцесса мне не понравилась. Поначалу. Сложно представить иную принцессу, не Евгению Симонову. Юная, чистая, романтическая… Самая, что ни на есть, принцесса.
Мария Савина, исполнявшая эту роль, другая. Не «голубая» героиня, а шаловливая девчонка, умудрявшаяся, помимо любви к своему оборотню, кокетничать и с придворными, и даже с Волшебником. Вон, даже в костюме мальчика строит глазки и охотнику, и его ученику, а те не могут понять — что это с парнем? Ишь ты, плутовка. И хулиганка изрядная. вон — когда удирала за Медведем, расколотила сервиз. Сервиз, между прочем, из запасов хозяйки. И не жаль бутафорам настоящую посуду переводить? Зато эффектно.
Самое интересное, что к середине второго акта мне такое толкование Принцессы уже нравилось. Ну да, не Симонова, ну и что? Режиссер, ставивший спектакль по мотивам «моего» творчества, увидел Принцессу именно такой. Почему бы и нет?
В роли Медведя известный артист Василий Далматов. Пожалуй, тоже есть к чему попридираться. Его Медведь больше напоминал Гамлета — страдающего, мятущегося, пытающегося найти выход из странного положения. А почему Медведь не может быть Гамлетом?
Забавно. Медведь из Шварца — это Гамлет? Будь я театральным критиком, точно бы усмотрел этакую параллель.
Еще обратила на себя внимание актриса, исполнявшая крошечную роль фрейлины. Хрупкая, с пепельными волосами. Одну из тех, кому Медведь предложил выйти за него замуж. У нее и всех слов-то всего ничего, но как она задает вопрос? Сударь, так кому вы сделали предложение?
Увы, актеры, исполнявшие эпизодические роли, в титрах, то есть в программке, не обозначены.
К Волшебнику и его супруге нареканий вообще нет. Конечно, Давыдов — это не Янковский, а Мария Ильинская — не Ирина Купченко, но что такого?
Ильинская, пожалуй, выглядит старше, нежели я представлял хозяйку — дама за сорок, но какой же еще быть женщине, что давным-давно вышла замуж? Простая, приземленная, очень заботливая, какой и должна быть супруга волшебника. Ему бы подурачиться, а ей хозяйство содержать. Вон, укоряет мужа за то, что превратил всех кур в каких-то странных существ, а лучше бы превратил булыжники в головки сыра. Конечно, сыр — это скучно, но сам же сказал, что скоро гости приедут, а чем их кормить?
Здесь, как всегда. Муж наприглашает гостей, а жене выкручивайся — кормить-поить, да еще и спальные места им готовить. Можно бы женщину упрекнуть — мол, отягощена бытом, погрязла в хозяйственных заботах, но как иначе? Пока супруг витает в облаках, кто-то должен подготовить ему парашют или аптечку, на случай первой помощи. Не будь за всякими великими и выдающимися верной жены, любовницы или сестры, они, скорее всего, ничего бы и не добились.
Нет, определенно, не зря сходил.
[1] ГГ научила подруга, а автор освоил эту методику в те годы, когда работал в краеведческом музее. Татьяна Ивановна — директор музея, обожала тягать туда-сюда старинную мебель. А как мы однажды тянули старый советский сейф — вообще песня!
[2] А я опять вспомнил, как мой Кузьма укатил под диван монетку в 1 евро (мы с женой как раз вернулись из Чехии), а выкатил оттуда… 5 копеек Украины.
Министерство юстиции Российской империи. Точно, что в прошлой жизни я мимо этого здания проходил, и не раз, но все равно, не вспомню, как оно выглядит в моем, так называемом будущем времени, а многие дома надстраивались или перестраивались.
Впрочем, с Санкт-Петербургом 19 века все равно придется знакомиться заново. Желательно, собственными ножками. Утешает, что город гораздо меньше, нежели в моей реальности и то, что в моем прошлобудущем считается едва ли не центром, нынче глухая окраина.
Я рассчитался с извозчиком, мысленно похвалил себя за то, что приехал не «впритык», а с запасом, и имеется фора во времени. Скорее всего, придется просидеть в приемной часа два, а то и вовсе меня оттуда препроводят в канцелярию, где выдадут бумажку с указанием нового места службы. Дескать — идите коллежский асессор, не отвлекайте серьезных людей.
Мне до сих пор казалось странным, что меня желает видеть министр. Для бывшего провинциального следователя, получившего назначение в столицу, и директора министерского департамента много.
Забавно, но при мысли о министрах до сих пор охватывает некоторая робость. Нет, смятение. Кажется, что министр — фигура запредельной важности. А ведь у меня и отец целый товарищ (то есть, заместитель министра), да и с государем встречался, это покруче, нежели весь Кабинет министров, вкупе с Сенатом. Но отец — это отец, какую бы должность не занимал, а государь… А государь до сих пор не воспринимается как что-то реальное. Ну да, император Александр Третий фигура сказочная.
Батюшка — мой главный консультант по вопросам бюрократии и всяческих чиновничьих ритуалов, твердо сказал, что если предписание за подписью самого министра, то и за назначением следует идти к министру. В противном случае стояло бы название департамента, или иного учреждения. А ежели не указано определенное время приема, надлежит явиться с утра. Министр может оказаться на совещании, и к государю его могут вызвать, и что-то этакое, срочное случится, но в приемной подскажут. Мол — ты, сынок, не проситель, тебе назначено.
Уверен, что Чернавский-старший знает, куда определят его наследника, но не колется.
Вся охрана министерства юстиции — важный швейцар на входе, а внутри — губернский секретарь предпенсионного вида, интересующийся — к кому пришел, да по какому вопрос? А ведь уже и Трепова тяжело ранили, а еще кого-то убили так же, в своем собственном кабинете — неужели эти события никому нечего не научили? Да что там министерство! До сих пор вспоминаю, как я свободно прошел к самому государю. И что, что дверь закрыта, а внутри был офицер из числа адъютантов? Да будь я террористом, дверь бы такую открыл на счет два, а убрать одного единственного охранника — раз плюнуть. Одно утешает, что реальных покушений на государя не было, а то, что попытался сделать Саша Ульянов, не дошло до стадии исполнения.
В приемной господина министра меня продержали в пределах разумного — минут сорок. Точное время приема не оговаривалось, да и рассчитать его сложно. Знаю, что министры являются в кабинет раньше всех прочих служащих — часам к восьми, чтобы посмотреть бумаги, скопившиеся за вчерашний день, начертать на них резолюции, а уж потом приступают к приему посетителей.
Их, к слову, и кроме меня оказалось человек пять. Двое мужчин в мундирах — один 6-го, второй 5-го класса, с эмблемами нашего министерства, худосочный юноша в цивильном платье, сидевший, положа ногу на ногу и рассматривавший потолок так внимательно, словно это Сикстинская капелла, две барыньки — одна молодая, в дорогом пальто, а вторая — за сорок, в потертой накидке. Похоже, что мать и дочь. Женщины сидели рядышком, время от времени обмениваясь незначительными репликами. Та, что старше, держала в руках пачку каких-то бумаг.
Чиновники наверняка пришли получить ЦУ от начальника, женщины явились похлопотать за близкого человека. А вот юнец зачем приперся?
Вначале к министру запустили обеих женщин. Пробыли они минут двадцать, вышли без бумаг, слегка возбужденные. Не иначе, просьбу обещали рассмотреть. Потом настала очередь посетителя 5 класса — пробыл недолго, вылетел из кабинета, словно ошпаренный, а потом пригласили меня, хотя, вроде бы, следовало зазывать тот чин, что старше.
Его Высокопревосходительство, министр юстиции господин Набоков был не в мундире, а в партикулярном платье, украшенном высшими орденами Российской империи. По привычке сравнивать исторических персонажей с актерами, игравшими их роли, Дмитрия Николаевича я ни с кем бы не смог сравнить. Не вспомню фильма, в котором бы действовал этот персонаж. Вот, разве что, с Николаем Гринько, что играл профессора в «Электронике» — высокий, сухопарый. Правда, в отличие от папы известного политического деятеля и дедушки великого писателя (автор «Лолиты» — великий или нет?), у профессора не было бакенбардов, плавно переходящих в бороду. Прическа, на мой взгляд, очень удачная для начавшего лысеть человека.
Конечно же, стол министра оказался завален бумагами, а он в данный момент демонстрировал чрезвычайную занятость — читал один лист, одновременно делая пометки на другом.
— Здравия желаю, Ваше Высокопревосходительство, — бодренько поприветствовал я министра, потом доложил: — Коллежский асессор Чернавский в ваше распоряжение прибыл.
— Здравствуйте, господин Чернавский, — сдержанно поприветствовал меня министр. Оторвавшись от бумаг, вскинул на меня взор: — А что вы, словно в армии?
— Дедушка приучил, — быстро нашелся я.
— Дедушка? — наморщил лоб господин Набоков. — Ах, да… — Помешкав немного, Его Высокопревосходительство спросил: — И где вы желаете служить, господин коллежский асессор?
Как мне показалось, спросил с иронией.
— А у меня имеется выбор? — удивился я.
— Разумеется, — хмыкнул Набоков. — Мне явственно дали понять, что министерство должно предоставить коллежскому асессору Чернавскому то место, которое он пожелает. Так что — укажите свое будущее место службы.
Кто дал понять о моих желаниях, которые я не высказывал, вопрос, что называется, риторический. Сомневаюсь, что Его Величество сформулировал свой приказ именно так, но где-то близко. А министру теперь мучайся. Приехал какой-то молокосос из уездного городишки, который и на карте-то не отыщешь, принимай, да еще и думай — куда бы определить? Мажоров нигде не любят, но вынуждены терпеть. А я-то мажор вдвойне — по рождению, и по отношению ко мне государя. У Набокова, как говорил отец, какие-то «терки» с императором. Чернавский-старший употребил другое слово, но суть одна. Министр человек упрямый, и с самим государем не боится бодаться. А тут, на тебе, какой-то «блатной». Вот, есть возможность на мне отыграться. Что ж, пускай. Сейчас еще спросит — а не желает ли чин 8 класса занять министерское кресло?
Сложно сказать — понравился мне министр, или нет. Наверное, не особо. Но первое впечатление бывает обманчиво.
— В таком случае, Ваше Высокопревосходительство, отправьте меня обратно в Череповец, — попросил я. Увидев удивление в глазах Набокова, пояснил: — Я следователем там служил, хотелось бы и впредь оставаться в этой должности. И служба интересная, и пользу приношу. В нашем суде по штату восемь следователей, в наличие пять, а с моим отъездом осталось четверо. А с Череповцом я уже сроднился, у меня там друзья, там перспективы — и жить там гораздо интереснее. А если меня запихают в какую-нибудь дыру, вроде министерского департамента, так лучше в отставку подавать. Что я тут стану делать? Бумажки из угла в угол переносить, или чужие кляузы переписывать? Почерк у меня скверный, а самоуверенности (чуть было не сказал — выше крыши) хоть отбавляй. Так что, Ваше Высокопревосходительство, свое пожелание я выразил, решение принимать вам.
Вот теперь господин Набоков был не просто удивлен, а поражен. Кто в здравом уме назовет министерские департаменты дырой? Да это ж голубая мечта любого чиновника. Ответственности никакой, зато престижно.
— А вы почему стоите? — спросил министр. Странный вопрос. Верно, задан, чтобы собраться с мыслями.
— Так вы не приглашали, — холодно ответил я.
— Садитесь, господин Чернавский, — кивнул-таки Набоков на стул для посетителей, отложил ручку, потом задумчиво изрек: — Я самым внимательным образом изучил ваш формуляр, ожидал, что придет некто другой.
— Простите, если я вас разочаровал, — слегка поклонился я.
Кого он ожидал увидеть? Заявится некто, кто дверь ногой открывает? Так не открыть, здесь целых две двери. А как по формуляру можно о чем-то судить?
— Значит, переживаете, что в Череповецком окружном суде не хватает следователей? — раздумчиво поинтересовался министр.
А он что, собирается и на самом деле отправить меня обратно? Хм… А мы с Леночкой уже и мебель расставили, и цвет для штор выбрали. Я даже кафешку отыскал приличную на углу Таврического сада. Там и кофий вкусный варят, и пирожные замечательные. Анька вся обзавидовалась — мол, а че она сама-то не нашла? Что ж, соберем вещи, да и обратно рванем.
Я только пожал плечами, но ответа министр не ждал.
— Открою вам тайну, господин Чернавский. В столице тоже не хватает судебных следователей. Их по всей России нехватка. В Череповецком судебном округе еще неплохо — половина вакансий занята, а в Пермском — всего три следователя служат. А территория-то, не чета вашей!
А то я сам не знаю. Судебный следователь — собачья работа, желающих заступить на эту должность немного. Министр меня собирается в Пермь отправить? Теоретически, он это может, практически — нет. Уверен, что если меня государь в столицу вызвал, то здесь и оставят.
— Отрадно, что молодежь не желает отсиживаться по департаментам, — заметил господин Набоков. — Стало быть, Иван Александрович, отыщем вам применение по вашему пожеланию здесь, в столице. В Санкт-Петербургском окружном суде вакантна должность следователя по важнейшим делам. Вот, вы ее и займете.
Следователь по важнейшим делам? А это выше, нежели следователь по особо важным или нет? Пожалуй, что выше. Плюс — жалованье должно быть больше, а минус — начнут скидывать самые поганые дела.
Я уже собрался встать и откланяться, но господин министр меня пока не отпускал.
— А то подумайте… Имеются и более значимые должности. Хоть вы и именуете министерские департаменты дырой, но это не совсем так. Вы меня даже обидели. Но место красит человека, все зависит от того, как человек относится к делу. В первом департаменте вакантен пост столоначальника производства по судебным делам и по всеподданнейшим ходатайствам лиц осужденных. Во втором департаменте скоро освободится должность директора. Не желаете?
Столоначальник производства по судебным делам и ходатайств… Мне и название должности не выговорить. А уж директор департамента, так это, как я понимаю, шутка. Второй департамент — кадровые вопросы, финансовые, хозяйственные. Да я и представления не имею, чем там занимаются. Если должность вакантна, на нее желающие всегда найдутся. Небось, уже сидят и облизываются. Неопытного чиновника, вроде меня, собственные подчиненные сожрут и авторитет батюшки не спасет. Министерства — это террариум, где все друг дружку съедают или подсиживают. Вон, уж на что наш Череповецкий суд тих и провинциален, но и в нем свои комплоты, сторонники и противники. А здесь? Соглашаться на такую должность можно лишь при условии, что проработал в столице годика два, а то и три. Изучил расклады, просчитал противников-союзников. Интересно, а мой друг Василий Абрютин не из-за этого ли обратно в Череповец удрал? Прикинул, что к чему, а тут Верочка кашлять начала. Чем не предлог? Но я Василия не осуждаю, правильно сделал. Лучше служить исправником в уездном городе, нежели столоначальником в министерстве.
— Нет, Ваше Высокопревосходительство, — покачал я головой. — Если не трудно — то в Окружной суд, следователем. В Череповец, в Санкт-Петербург — на ваше усмотрение. Пермь, конечно, далековато, но тоже пойдет. Жена, разумеется, огорчится, но ничего.
— Но Санкт-Петербургский окружной суд вас устроит? — спросил министр.
— Вполне, — сдержанно поклонился я.
Я уже справлялся — Санкт-Петербургский Окружной суд на Литейном, в десяти минутах от нашего дома. Пешочком, как в Череповце. А от Фурштатской до министерства — сорок минут. Можно и пешком, но тут уже не солидно, придется извозчика брать. А я человек бережливый, зачем лишние траты? А уголовные дела что в уездном городе, что в столице.
— Что ж, прекрасно, — одобрительно кивнул Набоков. — По крайней мере, моя совесть чиста. Назначит вас ту должность, которую вы пожелали. Возьмите в приемной постановление о вашем назначении, потом спуститесь в казначейство — оно на первом этаже, вам полагается получить деньги на обзаведение. В дальнейшем станете получать жалованье в Окружном суде.
В общем, мы расстались довольные друг другом. Но на прощание, когда господин министр решил-таки встать, попрощаться со мной за руку и даже проводить до дверей, он сказал:
— Я даже знаю, какое первое дело вам предстоит.
— А что за дело?
— Дело по убийству Сары Беккер и ограблению ломбарда.
Сара Беккер? Я ведь читал о нем в газетах — даже в наших «Новгородских губернских ведомостях» был большой очерк. Дело-то громкое. В ломбарде нашли труп девочки. Кажется, ее еще и изнасиловали? Убийца, которым оказался владелец ломбарда, предстал перед судом. Процесс проходил, дай бог памяти, в ноябре или декабре прошлого года. Так что, уже и приговор вынесен.
— А разве дело не раскрыто? — удивился я.
Министр лишь развел руками.
— Адвокаты подсудимого написали кассационную жалобу в Сенат, обратили внимание на нарушения, что происходили в ходе процесса, на субъективность, проявленную членами суда, поэтому Сенат постановил вернуть дело на рассмотрение другим составом суда. А вам, Иван Александрович, предстоит еще раз изучить дело, исправить ошибки, которые совершили ваши коллеги во время предварительного расследования и, по возможности, установить истину, укрывшуюся от агентов сыскной полиции. О результатах вы мне доложите… Давайте, через два месяца. Нет, даже через три.
М-да… Называется, решили «бросить под танк». Спросить, что ли, господина министра — а нет ли кого поопытней? Нет, не стану. Определенно, должность следователя по важнейшим делам была мне уготована заранее, раз направление уже выписано, а вопрос, касающийся моего желания — издевательство со стороны господина министра. Кот решил поиграть с мышкой… Что ж, поглядим.
— Понял, Ваше Высокопревосходительство, — сдержанно поклонился я. — Разрешите выполнять?
— Разрешаю, — хмыкнул министр. Потом вдруг вспомнил: — Да, Иван Александрович, вашей персоной очень интересовался господин Наволоцкий.
— Наволоцкий, это который из Экспедиции заготовления государственных бумаг? — невинно осведомился я. — Кажется, надворный советник? Мы с ним сталкивались по делу об убийстве и ограблении статского советника Борноволкова. Загадочный господин.
— Про это дело я знаю, докладывали, — кивнул Набоков и наставительно сообщил: — А господин Наволоцкий, к вашему сведению, полковник, приписан к гвардии и начальник особого отделения при канцелярии Его Величества. Персона очень влиятельная, имеет право являться к государю без доклада.
О, спасибо вам, господин министр. А про Наволоцкого я что-то такое и подозревал. Правда, не знал, что при канцелярии государя имеется какое-то отделение. Что ж, теперь буду знать.
— Имейте ввиду — все приказы, что вам от него поступят, должны быть завизированы либо лично мной, либо председателем Окружного суда господином Случевским. И только!
А что, у господина Наволоцкого на меня какие-то виды? Нет уж, лучше не надо. У меня после дела об убийстве генерала Калиновского, которое я был вынужден переквалифицировать на самоубийство, до сих пор послевкусие.
В приемной господина министра я получил вожделенную бумажку, где было сказано, что «Приказом по ведомству Министерства юстиции за № 223 коллежский асессор Чернавский Иван Александрович, ранее занимавший должность судебного следователя по особо важным делам Череповецкого окружного суда, переведен на должность следователя по важнейшим делам Санкт-Петербургского окружного суда. Перерасчёт жалованья оного Чернавского должен быть произведен с 25 апреля 1885 года».
Почему перерасчет производится не с 1 мая? Или учитывают время, затраченное на дорогу?
Секретарь канцелярии министра — чиновник с точно такими же петлицами, как у меня, но возрастом постарше лет так… на десять, отдавая выписку из приказа, сообщил:
— На службу в Окружной суд следует явиться не позднее пятого, но не раньше третьего мая.
— Да? — приятно удивился я негаданным выходным. — А я-то думал — прямо сейчас.
— Нет, господин Чернавский, прямо сейчас не нужно, — снисходительно улыбнулся коллежский асессор. — Нужно вначале заполнить ваш новый формуляр, потом отправить его в Санкт-Петербургский окружной суд. Сами понимаете — это займет время. А что вам делать на службе без формуляра?
И впрямь. Чиновник без формуляра — не чиновник.
— А я думал, что формуляр отправят с прежнего места службы.
— Нет, что вы. Ваш формуляр с прежнего места службы так и останется на прежнем месте — полежит в канцелярии два года, потом его сдадут в архив. А в министерстве имеется ваш главный — я бы сказал, генеральный формуляр, куда заносятся все ваши передвижения по службе, награды, а то и взыскания. По нему потом равняются и прочие формуляры, которые имеются в наших подведомственных учреждениях.
— Как интересно? — искренне удивился я. — А я и не знал о таких тонкостях.
— Да уж какие тонкости? — улыбнулся чиновник. — Служба такая. Я тотчас же отправлю распоряжение во второй департамент открыть для вас новый формуляр, переписать в него все ваши данные. Как все закончат, формуляр отправят с курьером в Окружной суд.
Вишь, а мне министр, пусть и в шутку, предлагал должность директора второго департамента. А я самого простого не знаю.
— А в Судебную палату копии не отправляют? — поинтересовался я.
— Нет, в судебной палате хранятся лишь формуляры чиновников, которые там непосредственно служат, — ответил коллежский асессор, а потом насторожился: — Небось, тоже думаете, что мы здесь только бумагу переводим?
— Господь с вами, — улыбнулся я. — Не знаю, как вас по имени и отчеству?
— Матвей Степанович Войновский.
— Ну вот, а меня зовут Иваном Александровичем, но вы это знаете… Матвей Степанович, я так не считаю. Видите ли, я историей увлекаюсь.
— Историей? — не понял Войновский.
— Именно так, — кивнул я. — Каждый формуляр является историческим источником, из которого можно почерпнуть какую-то информацию. Но если подобный документ будет в одном экземпляре — его судьба непредсказуема. Предположим — случился пожар, Окружной суд сгорел. Или, что еще хуже, министерство…
При этих словах Матвей Степанович постучал по дереву, а я продолжил:
— Если имеется копия — то формуляр реально восстановить, а историк, который лет через сто-двести будет работать с документами, в том случае, если в каком-то архиве нет нужного источника, отыщет его в другом… [1]
Об исторических источниках порассуждать интересно, но я понял, что «Остапа понесло», поэтому предпочел остановиться.
— Виноват, увлекся.
— Нет-нет, было очень интересно и познавательно узнать, — задумчиво отозвался Матвей Степанович. — Я ведь и сам, признаюсь, иной раз считал, что у нас много лишних бумаг, а теперь посмотрел на это с другой стороны. Благодарю вас, Иван Александрович.
Я решил откланяться. Еще разок уточнил — где здесь финчасть, спустился на этаж ниже.
Пока шел, размышлял, на что мне потратить свалившиеся на меня выходные? Наверное, стоит изучить газеты. Понятно, что с делом я ознакомлюсь, но пока нужно получить общее представление по убийству Сары Беккер. Кстати, она Сара или Сарра? Журналисты, хотя и сволочи, но иной раз подмечают любопытные детали. И со свидетелями, которых иной раз упускают из виду следователи и прокуроры, общаются. А еще в газетах публикуют речи защитников. Их тоже следует внимательно прочитать, даже законспектировать. Присяжные поверенные — кровопийцы и душегубы, но часто бывают правы.
В раздумьях чуть было не прошел мимо нужной двери.
Вошел, охватил взглядом комнату, где стояло штук десять столов, за которыми восседали серьезные люди. Судя по тому, что у каждого лежали счеты — бухгалтерия. (Ага, важное наблюдение. А кто должен служить в финансовой части? Водолазы?) Не так и много бухгалтеров на все министерство.
Ближе к входу заседают люди без знаков различия, подальше — с петлицами. И все заняты делом. Кто-то переписывает данные с маленькой бумажки в огромную амбарную книгу, кто-то просто пишет, а один считает на счетах. В Череповце видел не раз, как на них считают, но неужели в столице нет чего-нибудь более совершенного? Понятно, что калькулятор еще долго не изобретут, но хотя бы арифмометр какой-нибудь придумали. Вроде, Паскаль что-то такое изобретал.
Никто не разговаривает, чисто рабочий шум — щелканье костяшек на счетах, шелест бумаг, скрип перьев.
— Господа, а у кого можно справиться о получении денег? — обратился я к публике.
В комнате воцарилась тишина, потом, один из ближайших ко мне канцеляристов, спросил:
— А вы, сударь, кем будете?
— Новый следователь окружного суда, — сообщил я, не называя фамилии. — Господин министр приказал зайти, выяснить, и получить денежки на обзаведение.
— Тогда вам туда, к его высокоблагородию Клавдию Николаевичу Забалуеву, — кивнул канцелярист на дверь, ведущую в смежную комнату.
Судя по всему, здесь заседает главбух. Или, как эта должность именуется?
Постучавшись и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь.
Комната маленькая, да еще поделенная перегородкой, напоминавшей барную стойку, а за ней — пожилой чиновник в очках, в потертом форменном сюртуке, зато со знаками надворного советника в петлицах. Стало быть — господин Забалуев. Но выглядит, словно кассир, выглядывающий из окошечка.
— Да? — посмотрел на меня главбух поверх очков.
— Здравствуйте, господин Забалуев, — поздоровался я, потом представился. — Новый следователь по важнейшим делам Санкт-Петербургского окружного суда, коллежский асессор Чернавский. Прибыл к вам за денежным довольствием.
С этими словами я протянул главбуху бумагу и присовокупил:
— Господин министр сообщил, что я должен к вам зайти, справиться о размерах будущего жалованья, а еще получить полагающуюся мне сумму на обзаведение.
Главбух придирчиво изучил бумажку, подтянул к себе гросбух, полистал его.
— Все правильно, выплаты вам полагаются, — кивнул Забалуев. — Но, господин коллежский асессор, денег у меня нынче нет. Его высокопревосходительству следует знать, что деньги мы получаем девятнадцатого числа, накануне выдачи жалованья. Или, по крайней мере, дать мне приказ, чтобы я распорядился об инкассации. Заходите денька через два, а лучше через недельку.
— Да? Печально, — вздохнул я. Подумав, вздохнул еще раз: — Значит, придется возвращаться обратно.
— В каком смысле — обратно? — не понял главбух.
— Обратно в Череповец, — пояснил я. — Ежели мне не выдадут подъемные, а до двадцатого числа еще девятнадцать дней, на что стану жить?
И чего это я решил постебаться над главбухом? Если денег нет, так их нет.
Главбух захлопал глазами, поправил очки и теперь принялся меня разглядывать сквозь стекла.
— А что за подъемные я должен выдать? Куда подниматься? Никогда не слышал.
Тьфу ты, опять облажался. Но как-нибудь выкручусь.
— Подъемные — денежные средства, которые выдают при трудоустройстве или при переезде. Типа — подняться куда-то, пойти на повышение.
— Да? А сколько вам нужно?
— Н-ну, хотя бы с тысячу рублей. Петербург — город дорогой.
Забалуев сдвинул очки, покачал головой.
— Шутник вы, господин Чернавский. Тысячу рублей на обзаведение я еще ни разу не выдавал, и ведомостей на такую сумму не подписывал. Вам полагается, — придвинул он к себе какую-то бумажку, заглянул в нее, — в соответствии с вашим чином и должностью, двести пятьдесят рублей.
— И всего-то? — обиделся я. — А почему не триста?
— Триста выдают чиновникам от коллежского советника и до действительного статского советника, при условии, что их переводят на должности не ниже товарища прокурора, или столоначальника, — заученно забубнил главбух. — А от титулярного советника и до надворного — двести пятьдесят. А тысяча… Даже господину министру на обзаведение полагалось пятьсот пятьдесят рублей. А у нас в кассе…
Сколько в кассе Забалуев не сказал, зато фыркнул:
— И слово-то какое — подъемные. Надо запомнить.
— Ладно, согласен. Давайте столько, сколько есть, — предложил я. — Зря я что ли новое слово сообщил? Не поверю, что в бухгалтерии самого э-э важного министерства Российской империи нет денег. Что я друзьям скажу? Засмеют.
Некогда, я просто развернулся бы и ушел. Деньги у меня есть, неужели до двадцатого мая не доживу? А тут пристал к занятому человеку. Определенно, дурное влияние Аньки. Дескать, деньги следует брать сразу.
— Точно, шутник, — опять покрутил головой Забалуев. Взяв какой-то листок, начертал там несколько строчек, протянул мне. — Деньги извольте получить в кассе. Пятьдесят рублей, больше нет.
— Замечательно, — сказал я. — Огромное вам человеческое спасибо.
— Опять шутите?
— Господь с вами, — хмыкнул я. — Просто ищу способ узнать — какое у меня будет жалованье?
— Так вы спросите, я и отвечу, — вздохнул надворный советник Забалуев, вытаскивая из-под стола огромные счета. — Ваш должностной оклад, соответствующий чину судебного следователя по важнейшим поручениям (брякнули костяшки) составляет 1860 рублей 40 копеек в год. Вам также положены квартирные (бряк-бряк) — еще 300 рублей 90 копеек. Разъездные (бряк-бряк-бряк) — 278 рублей, но без копеек. Сколько это будет?
— Побойтесь бога, Клавдий Николаевич, — возмутился я. — В уме считать? Лучше убийство раскрою.
— Убийство… — фыркнул Забалуев. — Убийства-то положено Сыскной полиции раскрывать, а не вам. А считать вы должны уметь.
Я обиделся. Почему это убийства сыскари должны раскрывать, а не я? И почему я должен уметь считать?
— А вот на спор… Давайте, вы убьете кого-нибудь, а я раскрою. Проспорю — с меня бутылка шампанского. А считать я не умею.
— Господи, — всплеснул руками главбух. — И откуда такие шутники-то берутся? В Череповце все такие?
Ишь ты, главный бухгалтер знает, откуда меня перевели? Фу ты, ведь в бумажке написано.
— Нет, не все, — покачал я головой. — Народ в городе Череповце насквозь серьезный, я только один такой и был, так в столицу выгнали. Так скажите — какое жалованье?
— А ваше жалованье составит 3139 рублей 30 копеек.
Я призадумался. Что-то он много насчитал. На слух цифры плохо воспринимаю, считаю… ну, считаю я еще хуже… но все равно… Тыща восемьсот с чем-то, потом триста и двести, тоже с чем-то… Должно выйти не больше двух с половиной тысяч. Что-то у него со счетами не так.
— Много.
— А, так вам же еще аренда положена в 700 рублей, — завопил бухгалтер. — Я косточки-то накинул, а вслух не сказал.
— А что за аренда? — насторожился я. Какая аренда? И что мне придется арендовать? В чем здесь подвох?
— Аренда, если государь император желает увеличить кому-то жалованье, а должностной оклад это не позволяет, — пояснил Забалуев. — Поэтому, оному чиновнику идет доплата из средств кабинета. Кому-то пятьсот рублей, кому-то тысяча, а вам — семьсот.
Вот оно как… Семьсот рублей. Вообще-то, государь мог бы и тысячу накинуть, я бы него не обиделся. А это сколько в месяц? Так, попытаюсь подсчитать. Хм…
— Выходит, в месяц двести рублей?
— В месяц, господин Чернавский, это составит двести шестьдесят один рубль, да еще и с копейками, — укоризненно посмотрел на меня бухгалтер. — Понимаю, что следователи считают плохо, но вы-то, бывший студент математического факультета! Иван Александрович, как вам не стыдно? Да еще и дурака передо мной валяете.
Офигительная сумма. Меньше, чем Лентовский получает, но все равно — ощутимо. В Череповце у меня выходило… не то сто двадцать, не то сто тридцать в месяц.
Стоп. А чего это он про математический факультет? Допускаю, что место убытия главбуху известно, но откуда он про Санкт-Петербургский университет знает? Про дурака — это вообще упущу. Валяю.
— Клавдий Николаевич, а кто из нас следователь? — удивился я. — Мне кажется, это вы. Иначе, как вы узнали о моем прошлом?
— Полноте, Иван Александрович… — сказал Забалуев, посмотрев на меня еще более укоризненно. — Сын мой вместе с вами учился. Только, вы на математическом отделении, а Володька — на естественном. Неужели вы меня не помните? Вы же к нам в гости приходили, а Володька у вашего дедушки бывал, где вы квартировали. Еще говорил — вот, мол, у Вани Чернавского дед постоянно пристает — отчего это вы в офицеры не пошли, а в студентики записались?
Ну, ешкин же кот! Какой подляк-то, а? И не ожидал, что такое вылезет. Век бы я эту бухгалтерию не ходил. И чего поперся-то? Н-ну… И как быть?
— Как же мне вашего сына не помнить? — заулыбался я. — Просто, не обижайтесь, не ожидал, что все так пересечется. Я же в провинции жил, слегка одичал, от людей отвык. И в комнате у вас темновато, не враз рассмотрел. А Володя — умнейший человек, далеко пойдет. У меня-то, не получилось математиком стать… Ну, возможно, что вы и знаете.
— Да уж, умнейший. Вот, приятель ваш, Петя Столыпин — этот и на самом деле умнейший. Этот точно, что далеко пойдет! Может, вас-то и не нагонит, но все равно…
Чего? Петя Столыпин — то есть, Петр Аркадьевич, будущий премьер-министр, о реформе которого я диссертацию писал, мой однокурсник? Но Петр Аркадьевич на агронома учился. Помню, что выпускная работа посвящена табаку. Ах ты, опять забыл. Физико-математический факультет состоял, состоит, то есть, из физико-математического и естественного. Иван Чернавский учился на физмате, а Столыпин на естественном. А ведь по возрасту-то все сходится. Столыпин шестьдесят второго года рождения, я шестьдесят третьего. И познакомиться мы, то есть, они, вполне могли, и приятельствовать. Дружил же я с парнями и с физмата, и с филфака. А уж в девчонками-то тем более.
— Слышал я краем уха о ваших злоключениях, — осторожно сказал Клавдий Николаевич. — Но, слава богу, все разрешилось. Вон — вы уже и в чинах больших, и при крестах. Владимира вижу, а на шпаге — не Анна ли?
К министру я ходил в парадном мундире, как и положено. Значит, при шпаге.
— Она самая, — подтвердил я.
— Да, Иван Александрович, я-то думал, что станете вы профессором математики, будет лекции студентам читать, а вы вон, как высоко прыгнули. Я сам-то до старости дожил, а у меня только Станислав да Анна. Ладно, если к празднику Станислава второго дадут, а может и нет. А уж о Владимире, как у вас, даже и не мечтаю. И жалованье у вас, с арендой от государя, побольше моего будет. Аренда — это не только деньги, но и честь великая.
— Клавдий Николаевич, высоко прыгнешь, так падать высоко, и очень больно, — хмыкнул я.
Мне разговор с отцом «друга» стал в тягость. Сейчас начнет о чем-то вспоминать, а мне и ответить нечего. Думал, что непременно какая-нибудь пакость в Петербурге случится, вот оно, и случилось. В прошлый раз на Завьялова наткнулся, теперь на отца друга, к которому в гости ходил.
Наверное, пойду-ка я отсюда. И подъемных не нужно, потом получу, в Окружном суде.
— Вы, Иван Александрович, на Володьку-то сердца не держите, — попросил вдруг Забалуев.
— А за что я должен на него сердце держать? — удивился я. — Владимиру от меня поклон, Петру Аркадьевичу, ежели увидите, тоже. Думаю, как-нибудь увидимся, поговорим. У меня, правда, со свободным временем плохо — служба, да и женился недавно. И у сына вашего выпускной курс, экзамены. Но все равно, как-нибудь увидимся.
— Нет, вы не думайте, собирался Володька вам в Новгород написать, это я его отговорил. Испугался за сына. Знаете, всякое бывает.
Отговорил? Было бы желание, написал бы. Похоже, мой бывший друг, узнав, что его товарищ «засветился» по политическому делу, малость струхнул. И что, наш общий друг Петя Столыпин тоже? Но я-то рад, что мне никто не писал.
— Клавдий Николаевич — забудьте. Все, что если когда-то и было, то давно сплыло. Владимир мне не писал, так ведь и я ему не писал. Как сказал один поэт: «Увидеться — это б здорово! А писем он не любил» процитировал я Симонова. Вы меня простите, но мне пора.
— Подождите, а деньги? — заволновался Забалуев. — Вы же из Череповца к нам приехали, на дорогу потратились. А еще сказали, что женаты.
Да как бы и отвязаться-то? Просто махнул рукой, улыбнулся:
— Вы же мне пятьдесят выписали, вот и ладно. Не стану вытрясать из кассы последние деньги. Если что — батюшка подкинет.
— Да где же он вам подкинет? Пока из Новгорода деньги идут — сколько времени пройдет?
О как! Клавдий Николаевич про мою неприятность знает, а про отца нет?
— Так батюшка у меня здесь, в столице. Он нынче не вице-губернатор, а товарищ министра внутренних дел.
— Чернавский, тайный советник, ваш батюшка? А я и не знал. Думал, однофамилец. Нет-нет, Иван Александрович, подождите… Я быстро.
Отец моего друга (бывшего, надо полагать) что-то писал. Закончив, протянул бумажку с витиеватыми буквами и цифрами.
— Ступайте в кассу — она налево, по коридору. Вам выдадут две тысячи рублей в счет жалованья за будущий год. А остальное жалованье раскидают по месяцам, станете получать по 94 рубля.
Ну, раз дают, надо брать. Не отказываться же? Анька говорила, что нам двух тысяч для партнерства с фармацевтом не хватает. Как раз кстати. А 94 рубля в месяц — не так и плохо. Я на первых порах получал меньше. Правда, это было в Череповце, но здесь за стол и за квартиру платить не нужно. Я у родителей справлялся, они даже обиделись. В общем, нам хватит.
Вернувшись из министерства, поднялся в наши с Леной апартаменты и… все мысли о службе сразу и вылетели.
[1] Это автор говорит о себе. Работая в архивах, иной раз, благословлял нашу дореволюционную бюрократию, потому что-то, чего не оказывалось в Череповце или Вологде, удавалось отыскать в Новгороде или в Москве.
Первым на обед примчалось наше маленькое стихийное бедствие. Пронеслось по комнатам, застрожило горничных и Кузьму. Быстренько обняла Лену, погладила меня по плечу — ладно, так уж и быть, барышня сообщила:
— Лена, имей в виду, сегодня ты главная за обедом. Маменька просила передать, что сама отправится Николая Федоровича навестить, у него и отобедает. Кстати, и вам бы съездить не мешало.
Мы с Леночкой переглянулись. Немного неловко. Старый генерал на свадьбу внука не поехал, но хотел увидеть невестку. А мы собирались навестить дедушку, как только приедем, но так пока и не собрались. Ловлю себя на том, что оттягиваю визит из-за того, что генерал непременно заведет свою старую песню — отчего внук не в армии, почему до сих пор не поручик? Интересно, а как прежний Чернавский умудрился три года прожить у деда, и не повесился?
Чтобы сменить тему, похвастался:
— Аня, я сегодня подъемные получил, и часть жалованья. Как раз две тысячи, которых нам на партнерство с фармацевтами не хватает.
— Прости, забыла сказать — уже не надо, — сообщила Анька. — Мы с Леной после завтрака — ты уже в министерство убежал, поговорили и решили, что каждый из нас свой пай внесет, чтобы поровну. Лена станет считаться компаньоном Бахарова, но выручку-то мы станем делить на троих.
— Ну вот, а я из главбуха деньги выбивал, — слегка расстроился я. — Знал бы, так и мучиться не стал.
Не то, чтобы я слишком старался, чтобы выбить деньги, но все равно, близко к истине.
— То, что ты деньги выбил, это правильно сделал, — похвалила меня Анна, а потом рассудительно сказала: — Но эти две тысячи — это жалованье, на которое ты свою молодую жену будешь содержать. Ну, и себя немножко. А те деньги, что мы на рассказах зарабатываем, на театре — вот их-то и станем вкладывать. Заработаем и на экспедицию, и на лабораторию, и Лене на что-нибудь.
Леночка слегка загрустила. Она-то в курсе наших с Анькой планов, но сама пока не придумала — на что бы потратить собственную выручку? Впрочем, еще придумает. Ежели, ее младший брат не утратит интерес к освоению полюса, так с экспедицией ему поможет. Правда, Николаю еще в Морском училище надо восстановиться, закончить его, получить погоны, на флоте послужить… Песня долгая, лет десять, если не больше, но и расходы на полярную экспедицию огромные. И я помогу, чем смогу. Надо бы для полярников какой-нибудь лайфак придумать. Спальный мешок на гагачьем пуху, а лучше — примус. Точно, нужно примус изобрести. Потом подумаю. Но здесь нужен толковый человек, способный мои фантазии перевести в чертежи.
— Да, братец Ваня, — заявила вдруг Анна. — Выдай своей любимой супруге рублей пятьдесят.
— Аня, я из своих заплачу, — возмутилась Лена.
— Не вздумай, — твердо сказала Анька. — Я ж говорила, что Иван, обязан тебя кормить, поить, одевать и все прочее.
— Бумажник в спальне, сколько нужно, столько пусть Лена и возьмет, — пожал я плечами.
— Нет, Ваня, я в твой бумажник не полезу, — покачала головой супруга. — Ты сам должен деньги выдать, как полагается. Достань из бумажника, положи на туалетный столик — я потом заберу.
Ох, ты, опять ритуалы… Дескать — все у нас, как у больших.
Вздохнул, постонал, демонстрируя, как я устал, чтобы куда-то ходить. Но ведь пришлось!
Оставил пять… даже шесть десяток на туалетном столике, придавил их склянкой с духами, вернулся обратно.
— А деньги на что?
Лена с Аней переглянулись, загадочно посмотрели на меня.
— Девчонки, а так не честно, — обиделся я. — Заинтриговали, секреты какие-то развели. Между прочем, когда жена у любимого мужа деньги просит, она говорит — на что они ей нужны.
Подружки снова переглянулись, Аня кивнула и Лена, слегка смущаясь, сказала:
— Аня меня собирается в лавку свозить, при ней мастерская…
— Ваня, сам потом все увидишь, — хихикнула Анька.
— Именно так, — согласилась Леночка, а потом встала и строго сказала: — А теперь, раз я хозяйка — пойдемте к столу. Сейчас Александр Иванович должен подъехать.
Батюшка подъехал вовремя, к двумя часам дня.
Леночка, на мой взгляд, прекрасно справлялась с обязанностями хозяйки дома — и салфетки поправила, и дельные распоряжения прислуге отдавала, и черпачком орудовала, наделяя присутствующих тарелками с супом.
За обедом вначале вели великосветский разговор — о солнечной погоде, о постановке «Обыкновенного чуда», на которую батюшка с маменькой собираются как-нибудь сходить — но теперь уже осенью, после гастролей; о фонтанах Петергофа, куда мы с Леной обираемся съездить.
Уже в конце, когда прислуга принесла чай и сладкое, отец спросил:
— И как прошла встреча с министром?
— Нормально, — отозвался я. — На службу определен в Санкт-Петербургский окружной суд, но думаю, ты это знаешь.
— Знаю, разумеется, — кивнул товарищ министра.
— А для чего тогда господин Набоков цирк устроил — дескать, выбирайте, господин Чернавский?
Тайный советник посмотрел на невестку и на воспитанницу, хмыкнул, потом спросил:
— А сам-то, как считаешь?
— Как раз хотел у тебя спросить.
— Так ведь и я не знаю, — пожал плечами отец. — Это же твой министр, а не мой, сам у него и спрашивай.
Нет, не просто цирк, а цирк с конями!
— Тебя на какую должность поставили? — полюбопытствовал отец. — Выше или ниже?
— Выше, — похвастался я. — Был следователем по особо важным делам, теперь — по важнейшим. Боюсь только, что самые скверные дела на меня взваливать станут.
— Иван, я в суде не служил, но и так знаю — самые скверные дела сваливают не на того, у кого должность выше, а на того, кто начальству не пофартил, — засмеялся отец. — А на тебя ничего и сваливать не надо — сам будешь хватать, если прокурор не остановит.
Ну, это батюшка преувеличивает — я что, совсем дурной, чтобы лишнюю работу брать? Тем более, что я тут не один следователь, как в Череповце, нас должно быть штук восемь, и не сам дела стану брать, а прокурор давать.
Хотел заговорить с отцом об убийстве девочки из ломбарда, но при барышнях такую тему поднимать не стоит.
— Оклад какой положили? — спросил отец.
— Жалованье большее — почти в три раза выше, чем было. Три тысячи сто рублей с чем-то.
— Три с лишним? — недоверчиво протянул отец. — Быть такого не может.
— Почему не может? — обиделся я. — Должностной оклад у меня теперь тысяча восемьсот — точно не помню, а записать забыл. Еще квартирные, разъездные, от государя аренда положена в 700 рублей.
Вот про аренду запомнил, но там просто.
— А, так ты про оклад и говори — 1860 рублей 40 копеек в год, — хмыкнул отец, с удивительной точностью назвав мой оклад. — Вот это и есть твое жалованье. А все остальное — надбавки. Правильно называется — ежегодные денежные выплаты, а именуют все по старинке — жалованье и жалованье. А я уж и подумал — откуда столько? У меня начальник департамента три тысячи в год получает, а наш министр — четыре. И у меня только три тысячи восемьсот рублей.
— А в чем тогда разница? — не понял я.
— А разница в том, что жалованье, то есть, оклад, у тебя неизменным остается, пока ты новый чин не получишь, а надбавки могут меняться. Пенсию по службе тебе по окладу начислять станут. И аренда от государя назначается не на все время, а на определенный срок. У тебя на сколько?
— Я и не спрашивал, — пожал я плечами. — Я про такую аренду впервые слышу. Всегда считал, что аренда, если собственность на время берут. Квартиру, скажем, домик в деревне, лодку.
Елки-палки, сколько же всяких тонкостей! А отец меня продолжал добивать.
— Есть существуют дачные выплаты — если чиновнику на лето деньги дают, чтобы семью на дачу отвез, есть рождественские — кому на праздник в обязательном порядке денежку выдают. Есть столовые.
— Батюшка, лучше не перечисляй, — замахал я руками. — Все равно не запомню, что и где, а мне дачных не выдают, сплошное расстройство. Считаю только те деньги, что в кармане лежат.
— Слышишь, Лена? — подала голос Анька. — Слышишь — запоминай. Иван у нас все забудет, тебе придется напоминать.
— Пусть… — засмеялась Леночка. — Я тоже так думаю — какие деньги Ваня принесет, так и ладно. Что изменится, если запомню — столовые ли, квартирные?
— Хм… А ведь, пожалуй, ты и права, — согласилась вдруг Анька. — Жалованье такая штука, что его не изменить. Сколько получил — то твое. Главное, не забудь, что у твоего мужа… выплаты составляют три тысячи сто рублей в год
— 3139 рублей 30 копеек, — вспомнил вдруг я.
— Вот! — подняла Анька указательный пальчик. — Три тысячи сто тридцать девять рублей тридцать копеек. Ежели, Ваня приносит меньше — значит, он куда-то свои денежки тратит. А куда, спрашивается? На кого?
— Анька, сейчас дошутишься, — пригрозил я. — Подожди, батюшка уедет, заступаться некому станет.
— Лена заступится, — заявила Анька.
Но на сей раз подружка оказалась не на ее стороне.
— Нет, заступаться не стану, — сообщила Леночка. — Я даже Ване тебя лупить помогу, чтобы так не шутила. Я тебя сама лупить стану.
— Кхе-кхе… — грозно прокашлял Чернавский-старший, давая понять, что хозяин дома на месте.
— Александр Иванович, но хоть вы-то заступитесь? — захихикала Анька, посматривая в глаза отца. — Уедете, эти злыдни меня защекочут, и подушками изобьют.
— Слушайте… — попытался отец призвать молодежь к порядку, но не выдержал, заулыбался. — Вообще-то, Анечка, за такие намеки, я бы тебя сам отлупил. Только…
— Только вам меня жалко, да?
Батюшка ничего не ответил, лишь страдальчески посмотрел вверх. Ясно, Анька уже и товарища министра допекла. А козлушка не унималась:
— Александр Иванович, а вы нам своего кучера дадите?
— Кучера? А зачем вам кучер? — не понял отец.
— Вместе с коляской, — уточнила Анька.
— А я что, на извозчике в министерство поеду? — возмутился отец.
Судя по нахальной мордочке воспитанницы, ее нисколько не смущает, если товарищ министра отправится в свое ведомство на извозчике. Но девчонка сразу подвела необходимую базу.
— А вы нынче в министерство не ездите, мало ли, какие у вас дела? Ваня один остается, скучать будет. Он, к тому же, наверняка хочет, чтобы вы ему что-то посоветовали. И вам хорошо, и нам польза.
Но отца убедить сложнее, чем меня.
— Коляску не дам, — твердо заявил тайный советник. — У меня на четыре часа прием назначен. А вы, барышня, с подружкой своей, на извозчике поедете, а то и пешком пройдетесь — ножки молодые.
Но Анька не подумала уступать.
— Мы с Леной по лавкам собираемся прогуляться — девочки из училища парочку адресов на Лиговке подсказали, потом на Васильевский остров. А еще в швейную мастерскую заехать, заказики сделать. Куда мы с покупками-то? А извозчикам-то доверять…?
— Аня, ну что ты, как, маленькая, — вздохнул отец. — Где так умная, а где… Горничную возьмете — пусть девка за вами покупки носит, дворнику скажешь — извозчика возьмет — они перед домом стоят. Отвезет туда, куда надо, подождет и назад привезет.
— Ох ты, голова я садовая, — самокритично стукнула Анька себя кулачком по лбу. Точно, как я забыла? Александр Иванович, вы умница.
Барышня выскочила из-за стола, подбежала к господину тайному советнику, чмокнула его в щечку и скомандовала:
— Леночка, быстренько целуй батюшку, да пошли собираться. Швейная мастерская мадам Дежон до семи открыта, а нам еще в три лавки заехать.
— А стол, а посуда? — слегка растерялась Лена, вошедшая в роль хозяйки.
— Горничные уберут, догляд не нужен, — отмахнулась Анька. — Про ужин знают, как вернемся, проверим. Ты лучше распорядись, чтобы Александру Ивановичу чай в кабинет подали, а Ване кофе.
Девчонки убежали, а мы с отцом переместились в кабинет, в который уже принесли чай и кофе. Усаживаясь в свое любимое кресло (я его еще по Новгороду запомнил), товарищ министра проворчал:
— Думал, как женится Иван, жена его образумит, наставит на путь истинный. Лена-то, на первых порах, впечатление серьезной барышни произвела. А тут — вся в тебя.
— Это все Анька, ее дурное влияние. И меня испортила, а теперь за Леночку принялась.
— Не Анька, а Аня, — строго поправил отец. Усмехнулся: — Сам до сих пор удивляюсь — как это девчонка так быстро к нам в сердце влезла? Теперь мы с Оленькой и не понимаем, а как мы без Анечки жили? Ты-то у нас далеко, а теперь вообще женат, а барышня — словно солнце в окошко. Козлушка, тут ты прав, так ведь родная теперь.
— Несмотря на то, что лаборатории взрывает, флигель у деда разнесла?
— Ох, ерунда какая… Флигель все равно в руинах был, а лаборатория старая. Главное, что с ней самой ничего не стряслось, — отмахнулся отец. — Мы же за девочку нашу перепугались. Оторвало бы что-то, не дай бог. Или лицо попортило? Парню, еще куда ни шло со шрамом ходить, а барышне? А уж как мы ее за лабораторию песочили, и за флигель! Отругали, а потом жалко стало.
Потом, небось, кругами вокруг Аньки бегали, в глаза заглядывали.
— Еще, Иван, хотел рассказать, как сестричка твоя меня на ноги поставила. Можно сказать, от смерти отбила.
— Да? А что случилось? — забеспокоился я.
— Я, понимаешь, после твоей свадьбы, простудился в дороге, — сказал отец. Смущенно добавил: — Верно, продуло где-то… Ванька, не лыбься!
Ага, куда там не лыбиться. Ванька уже ржал… Отец рассерженно посмотрел на меня, улыбнулся, а потом присоединился к ржанию.
Ишь, в дороге его просквозило. А кто вместе со статским советником Бравлиным пароход попытался с мели стянуть? Порулили сначала, а потом решили свои ошибки исправить. Ни на какие увещевания не поддались, уселись в лодку, попытались грести.
Ладно, что далеко не уплыли, выловили сватов быстро… Зато родители жениха и невесты теперь друзья.
Отсмеявшись, товарищ министра изрек:
— Надо бы о твоем тесте похлопотать. Не засиделся ли Георгий Николаевич в статских советниках? Ну, подумаю… С товарищем министра финансов мы дружим, не откажет.
Эх, везде-то родственные связи, протекции.
— А что там у тебя со здоровьем? — напомнил я. — Причина ладно, любая может быть. Ты самое главное скажи.
— Скрючило, понимаете ли… — крякнул отец. — Застудился, да еще и в карете три дня, полулежа. Как приехали, меня на руках выносили. На диван уложили, доктор пришел… Что-то там поскрипел, постукал, пилюли назначил. Какие пилюли? Тут болит, там отзывается — не то кишки, не то сердце. Все, думаю, Оленька вдовой останется, как же она без меня-то? И придется Ивана с молодой женой на похороны звать. О завещании стал думать. Понятно, что поместья и особняк тебе достанутся, но и Анечке что-то нужно оставить. Говорю ей — мол, в облигациях и в акциях у меня тысяч сто, в сейфе лежат, Ольга Николаевна тебе все отдаст. Деньги мои в банке. Если документы не успею подписать — Ваньке скажешь, что я велел тебе тысяч сто отдать. А уж с землей — как Иван решит, но точно, что он тебя не обманет и не обидит. Все думаю, помираю. Только хотел сказать чтобы батюшку звали — исповедоваться да собороваться, а Анечка, противненьким таким голоском — щас, Александр Иванович, за деньгами я побегу, делать мне больше нечего… Ишь, помирать собрался… А кто разрешал? А кто станет Ваниных внуков нянчить? На Ольгу Николаевну все хотите взвалить?
Отец встал, пошел к своему столу. Знаю, чего он к нему пошел.
Вернулся с пузатой бутылкой коньяка и двумя рюмками. Налил, кивнул, чокнулся и выпил. Отерев рот, продолжил:
— Пигалица такая, подскочила, одеяло с меня содрала, рубаху нательную я снимать не хотел — так она ее ножницами распазгала. А я в одних подштанниках перед барышней, считай, перед дочкой, стыдно-то как! Лежу и ору — отойди, дура, больно, дай помереть спокойно, а она — ага, как же, спокойно помереть… Спокойно вы лет через тридцать помрете, так я и мешать не стану, а пока рано. Меня на живот перевернула — тушу такую, и давай спину мять, да растирать чем-то. Я уже в голос ору — до чего больно-то, а потом, чувствую, словно жар пошел, тепло, боль ушла, а уж как хорошо-то стало! На следующий день вскочил, словно огурчик. Ну, поясница ныла с неделю, но это ерунда.
У отца, скорее всего, приступ остеохондроза случился. Ай да Анька! А ведь и всего-то медичка-первокурсница! В Медицинском училище массаж вряд ли изучают. Или это последствия учебы у Федышинского? А может, какие-то методы народной медицины?
— Судя по всему, встречей с министром ты недоволен? — перешел отец к главной теме. Насмешливо сказал: — Бедный Николай Дмитриевич. Не знает, что целому судебному следователю не угодил.
Иронию отца понимаю. Не часто коллежского асессора приглашают на прием к министру.
— А я к министру на аудиенцию не просился, — парировал я. — Прислали бы вызов — мол, иди в Санкт-Петербургский Окружной суд, где тебе и место. Так зачем огород городить? Дескать — выбирай, Чернавский-младший себе должность, а в канцелярии, как оказалось, уже бумажка готова.
— Так Ваня, министру любопытно стало — что за персона такая, следователь Чернавский. Неужели неясно? А недоволен — так Николай Дмитриевич вчера с моим министром бодался, — пояснил отец. — А ты ему сегодня попался под горячую руку. Вот он перед тобой немножко комедию и поломал. Но бывает и хуже.
— А чего министры бодаются? — вяло полюбопытствовал я.
— Так мой желает мировых судей из уездов убрать, а твой сопротивляется.
Убрать мировых судей?
Я сразу же насторожился. Вот это уже интересно. Это не о судебной ли контрреформе речь идет? В сельской местности убрали мировых судей, создали земских участковых начальников, в руках которых сосредоточилась и административная, и судебная власть. Только, я считал, что это позже случится. Но проект могут и сейчас разрабатывать. Такие вещи делались не спеша.
— А кто вместо мировых судей станет споры и тяжбы разрешать? Неужто, Окружной суд? — прикинулся я шлангом. А как не прикидываться? Откуда я могу о будущем знать?
— Пока неясно, но кого-то назначат. Скорее всего, из местных землевладельцев, — пояснил отец. Пожав плечами, сказал. — Я ведь, Иван, в политические вопросы не лезу, у меня своих забот хватает — полиция, преступность, еще медицина и живность всякая. Поверь — мне дел хватает. Управлением пусть господин министр занимается.
— А зачем твоему министру мировых судей менять?
— Так Ваня, все во власть упирается, — снисходительно сказал отец. — Любой министр желает столько власти заполучить, сколько можно. Вот и у нас так. Мировые судьи в подчинении у юстиции, а моему министру надо, чтобы они у него под рукой ходили. Будет в каждом уезде еще по одному маленькому исправнику, а то и по два, чем плохо? Станет вершить споры о поземельном устройстве, надзор за местным самоуправлением осуществлять. Если преступление какое случится — сельской полицией руководить, пока исправник не прибудет.
— Батюшка, а нельзя твоего министра как-то остановить?
— Остановить? Ты это всерьез говоришь? — удивился товарищ министра.
— Я тебе хоть раз глупости говорил?
Его Высокопревосходительство задумался. Верно, прикидывал — часто ли сынок ему глупости предлагал? Посмотрев на часы, висевшие над столом, заметил:
— Вижу, разговор у нас с тобой долгий, давай-ка вечерком продолжим. Или, подожди-ка немного…
Чернавский-старший ушел, а я остался собирать мысли в кучу.
Значит, одна из контрреформ императора Александра — антисудебная, ликвидировавшая мировые суды, убившая в деревне все разделение властей, произошла не по повелению государя, а из-за того, что министры бодались, власть делили? А императору идея понравилась, потому что отвечала его намерениям ограничить излишние свободы.
И как мне отца убедить, что от этого ничего хорошего не выйдет? Наверное, о проблемах, что непременно возникнут, а потом так аукнуться — говорить не стану, а вот о другом, можно и нужно.
Отец вернулся минут через пять. Плеснув себе целую рюмку, а мне половинку, сказал:
— Я барышням свою коляску уступил, пусть себе по лавкам раскатывают. Когда еще деньги тратить, если не в молодости? Жена у тебя красавица, нужно баловать.
— Правильно, — улыбнулся я. — А что с посетителем твоим?
— Ане велел, чтобы в министерство заехали, служителю сообщила — мол, у товарища министра дела, сегодня его не будет. А посетитель — он из наших, из министерских, завтра приму.
Усевшись, отец опростал рюмку, отхлебнул из стакана у остывший чай, кивнул:
— Что ты там про новых земских начальниках-то вещал? Может, если дело скажешь, то сумею Дмитрия Андреевича[1] переубедить.
К тому времени я успел привести в порядок мысли, поэтому довольно принялся излагать.
— Батюшка, наши министры высоко парят, а я на земле служил полтора года. Не скажу, что все досконально понял, но кое-что осознал.
— Н-ну?
— Давай начнем с того — а кто станет исполнять функции участковых начальников? — начал я. — Ты сказал — ставить станут из местных землевладельцев. Допустим, найдутся. Минимум таких начальников на уезд человек пять понадобится. А по России сколько? Тысячи две, если не больше. Если им жалованье платить — во сколько это выльется? Денег в казне у нас всегда не хватает, а здесь и жалованье плати, и какое-нибудь помещение дай. А на какие шиши?
— Без жалованья станут работать, — перебил меня батюшка. — Как предводители дворянства трудятся, так и они. Или, как земцы. Можно с самой волости собирать, чтобы казну не трогать.
— Все толковые землевладельцы уже и так либо в земствах, либо еще где-то состоят, — парировал я. — Если должность почетная, но неоплачиваемая — станут работать плохо. Добровольно желающих не сыщется, а насильно назначать — так платить придется. Ты много видел таких, чтобы бесплатно трудились? Ладно, пусть без жалованья, но какие-то средства понадобятся. На те же печати, на помещение, на керосин, на дрова… А не лучше ли эти деньги на более важные дела передать? На ту же полицию. Тебе здание под Медицинское училище строить, полицейскую академию заводить. Фотографы нужны, криминалисты. Да хоть городовым по лишней пятерке в месяц доплачивать. Говоришь, с волости, с самих мужиков собирать… Можно и так, но не любят мужики деньги платить, да и нет у них лишних денег. Волости и так писаря своего содержат, волостные избы. И на школы тратятся, и на дрова для учителей. Куда им еще платить?
— Здраво рассуждаешь, — с уважением посмотрел на меня отец.
— Вот и хорошо, идем дальше, — кивнул я, обрадовавшись тому, что господин тайный советник со мной не спорит. — Предположим, отыскал министр деньги, начал жалованье платить. Или, пусть волость богатая, идеальная — выплачивает вовремя и аккуратно. Все отлично и замечательно, но… Работы у начальника чересчур много, а вся работа по разным профилям. На участкового начальника наваливается — и межевые дела, и судебные тяжбы, и наблюдение за порядком. Наказывать за незаконную вырубку леса кто станет? Начальник? А если он сам к этому делу руку приложил? Еще межевание — самый поганый вопрос, по собственному опыту знаю — жалобы друг на друга пачками несут. У нас, в уездах, имеется уездное по крестьянским делам присутствие, где и землемер есть, но все равно, зашивается. — Увидев, что отец пытается что-то сказать, поднял руку:
— Батюшка, не станет лучше, если в каждой волости землемер появится. Да и не землемер это, а так, дилетант. Он же и землю не сумеет намерять, а кроме измерений, еще и юридические вопросы всплывут — имеются договоры, которые между помещиками и бывшими крепостными заключались, между общинами. А все договоры в уезде. Намеряет от балды, договор станет толковать так, как ему хочется, свара начнется, а то и за топоры схватятся.
Его Высокопревосходительство кивал, помалкивал и мотал на ус, а я заливался соловьем:
— Министр собирается начальнику мировой суд в уездах отдать. Хм… Наши мировые судьи почти все без образования, но хоть чего-то да нахватались, почитали. Ведь это же нужно законы знать, хотя бы поверхностно. И за порядком он же следить станет. И сельской полицией руководить… Бред полнейший. У нас во всех крупных селах урядник имеется, порядок соблюдать — его прямая обязанность. Зачем еще один начальник по полицейским делам? Как я понял, подчиняться начальник будет не уездному исправнику, а предводителю дворянства. И разрушим мы всю вертикаль власти. Одним словом, создаст твой министр на свою голову нового монстра, потом сам расхлебывать станет. Нет, сам-то не станет, тебе поручит.
[1] Толстой П. А. — начальник отца ГГ, министр внутренних дел.
Специально засекал время на дорогу от дома до Окружного суда, в котором теперь предстояло служить. Получилось 11 минут — столько же, сколько тратил в Череповце. Пожалуй, и на самом деле стану обходиться без извозчика.
По столичным меркам здание считается двухэтажным, потому что цокольный за полноправный этаж не считается, а вот по моим прежним, уездным меркам, Санкт-Петербургский Окружной суд и за трехэтажный сойдет.
Забавно — когда попал в этот мир, сравнивал все с тем, что оставил в прежней реальности, а теперь стану сравнивать с Череповцом.
И что, кстати, на этом месте в моем времени? Пройтись подальше — будет Шпалерная… Шлепать по Шпалерной, так минут через десять… нет, через двадцать, справа будет Таврический сад (и дворец, само собой), а слева шикарный музей воды! Как-то он по-другому называется — не то «Мир воды», не то «Империя воды». Понятно, что музея пока нет, но в моей реальности там старая водонапорная башня стояла, то есть, стоит. Сходить, что ли, глянуть — уже поставили? Как новый кирпич смотрится?
В принципе, должна бы стоять, потому что на Фурштатской водопровод действует.
Ладно, в следующий раз схожу, можно с Леночкой погулять. Еще подальше, какая-то набережная. Воскресенская, кажется?
Ба, а чего гадать-то? Здесь же в моей реальности стоит Большой дом! Так, а куда этот делся? В принципе, могли и надстроить. Здание ФСБ на Лубянке, что нынче служит символом кровавого деспотизма для некоторых категорий граждан, тоже до революции меньше было. Или старое здание на Литейном, куда я направляюсь, вообще сгорело, а могли и разбомбить во время войны, а позже, на этом месте, отстроили новый дом[1].
Первый этаж занят залами для судебных заседаний, для совещаний, хозяйственными помещениями. Вон, здесь даже шинельная имеется, а при ней скучающий служитель. В Череповце каждый судейский чиновник верхнюю одежду в своем кабинете хранил.
Я, было, сразу же наладил лыжи к шинельной, даже и пуговицы начал расстегивать, но старичок, должный присматривать за нашим гардеробом, спросил:
— Вы, сударь, надолго к нам? По делу, или как?
— Служить здесь стану, — объяснил я, удивленный, что какая-то мелкая сошка задает неподобающие вопросы.
— Вам, сударь, шинель лучше при себе оставить, — присоветовал старичок. — Не топлено у нас нынче — дров нет. Вы одежку на плечи накиньте — и орден ваш заметен, и теплее.
М-да, дела. У Санкт-Петербургского окружного суда нет дров! Офигеть. У нас бы быстренько кого-нибудь организовали, да привезли.
Все, что я знал о Санкт-Петербургском окружном суде, так это адрес, и то, что его председателем является Владимир Константинович Случевский, действительный статский советник.
Но здешнего генерала на месте не оказалось, поэтому меня принимал на службу окружной прокурор Иван Федорович Дыновский.
В Санкт-Петербургском окружном суде прокурор — это большой начальник, не как у нас, ему полагается и собственная приемная, и даже два канцеляриста в чине коллежского регистратора. В Москве, у Геловани, было скромнее. Приемная поменьше, и канцелярист один, без чина.
Длинный, прямой — будто аршин проглотил, прокурор в сидячем положении возвышался над своим столом почти на сажень. Чем-то напоминал дон Кихота — даже бородка соответствующая, клинышком. Шинель, наброшенная на плечи, напоминала плащ, должный развеваться по ветру. Ему копье, усадить на Росинанта — и, вперед, на ветряные мельницы.
Но прокуроры редко бывают мечтателями и романтиками, а жаль.
Статский советник Дыновский сообщил, что рад моему прибытию. Как и везде, людей не хватает, особенно тех, кто с юридическим образованием, тем более — я кандидат права, значит, появление такой фигуры, как я, непременно усилит ряды столичных следователей.
А кто б сомневался? Усилим.
— Дело Мироновича вам дали, потому что вы человек новый и в столице, и в нашем суде. Стало быть, сможете сохранить объективность, — сказал прокурор, ответив на мой невысказанный вопрос — почему же дело, возвращенное Сенатом на доследование, поручили мне, а тому, кто поопытней?
Точно знаю, что в РФ, согласно УПК, дело доводит до ума именно тот следователь, который его и вел. А вот в наших законодательных актах не нашел ничего соответствующего.
Конечно же, я прочитал отчеты репортеров по делу Сары Беккер. Все, что нашлось в библиотеке отца. Вопросов по делу много, но что с репортеров взять?
— У вас превосходный послужной список, которому позавидует любой столичный следователь. Нет нераскрытых дел, вы кавалер двух орденов. Уверен, что вы с честью выйдете из затруднительного положения. Поэтому, Иван Александрович, изучайте материалы и относитесь к порученному делу в соответствии с буквой и духом закона.
Я только обрадовался, что мой начальник так трепетно относится к праву, к процессуальной независимости следователя, как господин Дыновский добавил:
— Что же касается лично меня, а я был обвинителем во время процесса, еще будучи товарищем прокурора, — уточнил мой начальник, — то я нисколько не сомневаюсь в виновности Мироновича. Аморальный и мерзкий тип, развративший юную девушку, гнусно убивший ее, поэтому он должен отправиться на каторгу. Присяжные заседатели вынесли абсолютно верный вердикт, признав старого сластолюбца виновным. А то, что дело вернулось — это происки присяжных поверенных, вроде этого крещеного турка Карабчевского. Гнусные людишки, которые ищут себе славы любой ценой, пусть даже и на смерти невинной девочки. Об этом же говорит мой тридцатилетний опыт службы на благо юстиции, моя интуиция. Так что, господин следователь по важнейшим делам, трудитесь, но не забывайте о виновности Мироновича и пусть право восторжествует.
Опаньки! Значит, говорим о торжестве права и, в тоже время наставляем следователя? Опыт с интуицией — это вообще не те категории, которыми должен руководствоваться юрист. А по сути — это завуалированный приказ начальства подчиненному провести новое расследование в том же ключе, что и старое. Убийца заранее назначен.
А Миронович действительно виновен? Я теперь уже и сам сомневаюсь. Нет, что-то здесь не то. Не стал бы Сенат возвращать дело на доследование, если бы не возникли сомнения в объективности приговора.
А господин Дыновский, стало быть, выступал обвинителем во время процесса? Коль скоро присяжные согласились с мнением прокурора, а суд вынес приговор, осуждающий Мироновича, то дело им было выиграно. А тут, понимаете ли, кассационная жалоба, решение Сената о новом расследовании. Обидно. Кстати, а почему Карабчевский крещеный турок? Впрочем, какая разница? А вот установку мне прокурор дает.
— Вашим непосредственным начальником станет товарищ прокурора, коллежский советник Бобрищев-Пушкин, — сказал прокурор. — Именно ему предстоит осенью вновь выступать с обвинениями Мироновича. Он уже внимательно ознакомился с делом, если у вас возникнут какие-то вопросы — обращайтесь.
Статский советник кивнул, давая понять, что мое время истекло, потом добавил:
— Вас проводят в ваш кабинет, а дело, что станете изучать, тотчас же принесут. Надеюсь, на сей раз, преступник отправится на каторжные работы.
— Понял, ваше высокородие, — вежливо отозвался я. — Дело будет мною добросовестно изучено, все необходимые следственные действия проведены.
— Не нужно проводить никаких следственных действий, — поморщился окружной прокурор, не подумав, что стоило бы разрешить именовать себя по имени-отчеству. — Все действия уже проведены, а ваше дело лишь подтвердить прежнее обвинение.
Не стал спорить, объяснять — мол, нельзя ни о чем говорить, пока я не изучу само дело, но решил, что это бесполезно. Тогда вообще какой смысл его кому-то передавать? Положили на полку, а осенью, как соберется новое заседание суда, достать. Стоило бы потребовать, чтобы прокурор дал мне приказ в письменном виде — дескать, делать так, чтобы ничего не делать, но не стал. Письменного приказа мне все равно не дадут, а то, что сказано устно — это не считается.
Мой новый кабинет располагался на втором этаже. Хотел, было, сказать, что опять, но все логично.
По сравнению с череповецким, этот кабинет побольше, и потолки повыше. Ну да, столица, и должность у меня нынче выше. Письменный стол — не слишком обшарпанный, хотя сукно кое-где в чернильных пятнах, книжный шкаф не разваливается. Стул для меня, стул для посетителей, а что еще надо? О, а тут даже имеется железный ящик, прибитый к полу. Вот это хорошо. Правда, замка не вижу, только пробой.
Пошарил в ящиках стола, посмотрел в шкафу, и поверх оного — нет замочка. Мусора в кабинете много, а полезных вещей нет. Ладно, найдем потом.
Зато вид из окна ничего — улица, то есть, Литейный проспект, по нему извозчики едут, народ бредет. А напротив какое-то казенное здание. Не слишком высокое — пониже нашего, но длиннющее. Впрочем, вряд ли я часто буду любоваться видами из окна. Уж лучше, если время будет, к Неве выскочить, по Воскресенской набережной погулять. Хотя… Нагуляюсь я еще по этим набережным, еще и надоесть успеет. Вопли чаек слышны даже сквозь закрытое окно. Нет, череповецкие вороны более интеллигентные, нежели питерские чайки и орут не так противно
Кабинет… Из плюсов — имелась керосиновая лампа, а не свечи, как в Череповце. Надеюсь, с керосином в городе на Неве проблем не будет? Изразцовая печка, холодная, словно айсберг, но, если во всем суде не топят, откуда ей другой быть?
Еще из минусов — отсутствие бумаги, чернильного прибора, в кабинете нет Уложения о наказаниях, Инструкции для работы следователя. В Череповце все это прилагалось к кабинету.
Дверь открылась, и в проеме появился Николай Арсеньевич — коллежский регистратор из приемной Дыновского.
— Позвольте, господин следователь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Заносите.
Я малость испугался, решив, что сейчас внесут штук двадцать томов уголовного дела, но двое парней в мундирах без петлиц, занесли мне только четыре. Спрашивается, чего двоим-то было ходить? Мне бы сказали, сам бы все и забрал. Но, коли порядок такой, так пускай.
— Дело по смерти Беккер и ограбления ломбарда, — деловито пояснил коллежский регистратор. Раскрыв толстую тетрадь, спохватился: — А, так ведь перышка-то у вас нет, писать нечем. Тогда придется ко мне пройти, расписаться в получении. Стоял тут чернильный прибор, но верно, ваш предшественник домой забрал.
— А что, у него дома собственного прибора не было? — поинтересовался я. — Или два рубля жалко?
Самый дешевый чернильный прибор, предназначавшийся для гимназистов, вообще можно купить копеек за сорок. Но там лишь чернильница-непроливашка, пресс-папье, да подставка под ручки. А такой, для среднего чиновника — чтобы и не стыдно, и недорого, как раз два рубля стоит. Можно, разумеется, купить что-нибудь монументальное и за сто рублей, и за пятьсот, только зачем?
Иван Андреевич Милютин очень переживал, что я уехал из Череповца, не устроив в Городской управе какое-нибудь торжественное прощание. Мол — они бы мне подарок изладили от всего общества. Нет уж, не надо.
— Его за взятку уволили, без пенсии, так он на всех шибко обиделся, — пояснил коллежский регистратор. — Сказал — мол, если пенсии не будет, так хоть что-то с суда поиметь. Удивительно, что он лампу не утащил…
— Еще он замок спер, — мрачно сказал я.
Что-то мне с предшественниками не везет. В Череповце повесился, здесь уволили. Дешево отделался, а ведь могли б и посадить. Ну, уволили-то, так и хрен с ним, а зачем казенный прибор стащил?
Николай Арсеньевич кивнул на дверь, приглашая пойти с ним, но я покачал головой.
— Ручка с перышком у меня есть. И чернильница имеется.
У меня при себе «походная канцелярия» — папка следователя, в которой не только бумага, но еще и серебряный пенал убитого под Балаклавой английского офицера, в котором и ручка, и карандаш, и маленькая чернильница. Как показывал опыт — запаса чернил хватало, чтобы составить Акт осмотра места происшествия, и записать первоначальные показания.
Наблюдая, как я расписываюсь, канцелярист с уважением протянул:
— О, да вы запасливый в человек.
— Привычка провинциального следователя, — сообщил я. — Ежели на происшествие едешь, лучше рассчитывать лишь на себя.
— А в деревнях-то, верно, и про чернила слыхом не слыхивали?
Хотел сказать — мол, мы и сами чернила до сих пор варим из орешков, и пишем на бересте, но только пожал плечами.
— Везде по-разному. Есть и глухие деревни, где до сих пор на валуны молятся, а есть и такие, где мужики товары из столицы выписывают.
— На валуны молятся? — растерялся канцелярист. — Это что ж, в Череповецком уезде до сих пор язычники есть?
Ишь ты, знает, откуда я прибыл. А про валуны, на которые молятся, я только в книжках читал. В научно-популярных, да в художественных. Но уж врать, так врать.
— Нет, не язычники, а староверы, — сообщил я. — Старых образов, писаных еще до реформы Никона, у них нет, а новые лики не признают. Поэтому, приходит тамошний старец, помолится на какой-нибудь камень, что ледником принесен, а потом этот булыжник намоленным считается, и к нему народ идет.
— Темный же народ! — покрутил головой коллежский регистратор. — А жертвы, часом, человеческие не приносят?
— Нет, жертвы не приносят. Все-таки, они себя христианами считают, еще и православными, значит, никаких жертв.
— А вот, я такое еще слышал… — замялся канцелярист. — Увидев, что его помощники, которые без чинов, стоят и слушают, рявкнул на них: — А вы чего уши развесили? Работы мало? Кому было велено все старые дела в подвал сносить?
Отправив трудиться претендентов на чин, коллежский регистратор повернулся ко мне, спросил, вполголоса:
— Так вот, слышал я, что у староверов, отец сына женит, когда тот мал еще, в силу не входит. А после свадьбы сам со своей невесткой живет, а сына не подпускает. А уж потом, как сын в силу войдет, он отца из дома выгоняет.
Читал я что-то в своей реальности, но в здешней не встречал. Врать не стану — все может быть, снохачество, оно и раньше существовало, и теперь, но, чтобы это было в системе, такого нет.
— Бывает такое, но крайне редко, — заметил я. — Старообрядцы не в пустыне, а в Российской империи живут, стало быть, ее законам обязаны подчиняться. За этим исправники следят, поэтому, не позволят, чтобы парня рано женили. А в 18 лет — он уже лось здоровый, батьке свою жену не отдаст.
Кажется, канцелярист был разочарован. А он-то мечтал услышать что-то скабрезное. Решив, что ничего интересного от нового следователя он не узнает, шагнул к выходу, но успел дать дельный совет:
— Вы, Иван Александрович, заявочку напишите в хозяйственный отдел. Он у нас в полуподвале, рядом с комнатой для вещественных доказательств. Укажите — мол, чернильный прибор вам нужен, ручка, перья, чернила, бумага. Ручки с перышками лучше вам самому купить — наши плохие, зато чернила вам сразу нальют — запас большой, ведро в начале года купили, половина осталась. Вот, только, склянку свою несите, лишних пузырьков нет, и бумаги не меньше фунта просите — дадут с полфунта. Или… — призадумался коллежский регистратор, — Нет, сейчас не дадут, кончилась бумага. Завтра обещали съездить, закупить. Но вам же не к спеху? А вот чернильный прибор ждать придется. Да, и замка на сундук тоже. Лишних нет. Авось, к концу года да купят.
— А «Уложение о наказаниях» можно заказать?
— «Уложение о наказаниях» в нашей приемной есть, еще имеется у господина прокурора, свой экземпляр в приемной Его Превосходительства, — принялся перечислять канцелярист. — Ежели кому-то нужно, то придут, да посмотрят. А в кабинете следователя оно зачем? Следователи законы знают, а что-то уточнить — милости просим.
Признаться, я впал в ступор. В провинциальном городишке такой проблемы вообще не было. Чистая бумага не переводилась, а чернильница почему-то всегда была полной. Я бы даже подумал, что в Череповецком Окружном суде живет собственный домовой (или судебный?) который восполняет утраты, если бы однажды не увидел, как после уборщиков по нашим кабинетам проходит Игорь Иванович — управляющий канцелярией, доливает чернильницы, пополняет запасы бумаги. А «Уложение о наказаниях» — настольная книга следователя и прокурора. Имей ты самую идеальную память, все равно, какие-то детали забываются.
— А типографские бланки имеются? — беспомощно спросил я. — Протоколы допросов подозреваемых, обвиняемых?
Готовые бланки у нас лежали в шкафу, все в той же приемной Лентовского. По полкам были разложены и бланки протоколов допросов, и обысков, и прочее. Я обычно брал себе сразу по несколько штук, чтобы лишний раз не бегать.
— Бланки, разумеется, имеются, — уверенно заявил канцелярист. — Как же первому суду Российской империи да без бланков? Они у меня, а вы их станете брать по мере надобности, Понадобилось свидетеля или подозреваемого допросить, еще что-то — зайдете ко мне, я сразу бланк и выдам. А лишним-то к чему у вас лежать? Потеряете, на пол уроните, завернете что-нибудь, а они деньги стоят.
И опять мне захотелось домой. Туда, где и печки топят (нынешний май — это мой апрель!), и с канцелярскими принадлежностями проблем нет.
[1] Более точный адрес Санкт-Петербургского окружного суда — угол Литейного проспекта и Захарьевской улицы. Само здание было сожжено в 1917 году, вместе с архивом.
Меня-таки оставили одного, и я уселся за стол, решив, что сначала все прочитаю, потом стану делать выписки — сопоставлять, анализировать.
План очень умный, но в реальности — как пойдет.
Итак, том номер один. Типографским способом нанесена надпись «Дело Санкт-Петербургского окружного суда», а ниже, уже от руки, дописано «По обвинению Мироновича Ивана Ивановича, правосл., двор. по обвинению в покушении на изнасилование и убийство малолетней Сарры Беккер, двор., девицы Семеновой Екатерины за непредотвращении убийства и кражу, бывшего полиц. поручика Безака Михаила Михайловича в сокрытии улик и недоносительстве».
Семенова, стало быть, дворянка и девица? А социальная принадлежность Безака? А почему у мужчин отчества прописаны, а у женщины нет?
Ну, это мелочи. И имя девочки Сарра, а не Сара, как писали в некоторых газетах.
Первый лист уголовного дела — он ключевой. Собственное, именно на его основе и открывается уголовное дело. Здесь, по логике, первым должен идти Протокол осмотра места происшествия, составленный следователем. Иной раз его еще называют Судебно-медицинским актом, но последнее наименование уже сходит на нет. В Протоколе осмотра указано — где находился труп, в какой позе, во что одет. Что бросилось в глаза при первом осмотре. В общем — самое-самое. Есть тело — есть дело.
В идеале — надо бы еще и план начертить. Пусть не так красиво и четко, как делал это мой друг Василий Абрютин, сойдет даже и корявый рисунок, созданный корявыми ручонками, вроде моих, но тут ничего нет.
Почему-то первым листом идет рапорт участкового пристава Александро-Невского участка Иоганна Сакса, на имя градоначальника.
Мне стало немного тоскливо. Представил, как по месту происшествия прошлись сначала скорняк с портнихой, потом оба дворника, потом туда прибежал городовой. Бродили туда-сюда, девочку мертвую трогали. А дальше явился пристав с двумя городовыми. Еще и эти начали бродить. Искать какие-то следы на месте происшествия теперь бы и ФЭС не взялась.
Если бы я был следователем, который должен выехать на место происшествия — расстрелял бы всех!
Еще скажите — кому пришла в голову мысль определить ребенка в ночные сторожа? Да еще в ссудную кассу — ломбард, если называть вещи своими именами, где и деньги, и ценности? Мироновичу? Или отцу девчонки? Уроды.
Ладно, читаю дальше.
Так, господин пристав, с чего вдруг в рапорте вы высказываете свое мнение? Нет, свое мнение вы можете иметь, не запрещается. Но рапорт — это официальный документ, который задаст тон остальному делу. Почему это сразу убийца, а не подозреваемый? Да, молодец, установил потенциального подозреваемого, так помалкивай, и задерживай. Вот, как допросишь, тогда уже точно скажешь.
Еще у меня вопрос — а что мешало Мироновичу не просто разбросать бумаги, а взять что-то из витрины? Ключ у тебя есть, отомкнул замок, вот и все. Еще лучше — витрину разбить.
Нет, вопросы стану задавать потом.
Лучше бы ты, господин Сакс, план помещений составил. Вот я, скажем, не понял — где располагался ломбард? Или он занимал одну маленькую комнату? Тогда почему она именуется дальней? А где ближняя?
Дальше идут объяснения, взятые со скорняка и портнихи, допросы дворников.
Скорняк и портниха ничего интересного не поведали, зато Прохоров сообщил, что в последний раз он видел девочку живой вчера, то есть 27 августа, около 9 часов вечера, когда она выходила из кассы поужинать. Вернулась через 20 минут.
Таким образом, убийство случилось в период с 9.20 вечера 27 августа до 9 утра 28 августа.
Не сомневаюсь, в деле будет заключение судебного медика, но, как мне кажется — девочку убили часов в 12 ночи. Труп холодный, а в августе ночи теплые, тело станет остывать долго, часов девять.
Смерть наступила от удара тяжелым предметом? Пока иных версий нет. Еще вопрос — а где же судебный следователь? Почему осмотром занимается помощник участкового пристава? И где врач? Мы с Федышинским чуть ли не соревнования устраивали — кто раньше.
Ага, через десять листов нарисовался и следователь. Вернее — исправляющий должность судебного следователя Ахматов Константин Константинович. И провел господин Ахматов, совместно с частным врачом Литейного участка Горским, а также частным врачом — акушером Ямпольским и врачом Герингом (что? серьезно?) поверхностный осмотр тела.
Время осмотра указано — 28.08.1883 года в 15 часов. А почему место не указано? Где осмотр проводили? В помещении ссудной кассы, в больнице, в морге?
Почему врач и следователь прибыли не сразу?
Ладно, предположим, врача на месте не оказалось, следователя тоже. Санкт-Петербург, это вам не Череповец, время нужно.
Так, что мы имеем от описания осмотра?
Одежда — платье темно-синего цвета, ватерпруф…
Господи, а что такое ватерпруф? И куда делась указанная в рапорте Сакса накидка? Так… ватер — вода, пруф. Водостойкий? Тьфу ты, водонепроницаемый. Ватерпруф, в сущности, это и есть плотная накидка.
Над правой бровью девочки зияла большая рана неправильных очертаний. Большая — это сколько? Хоть в сантиметрах, хоть в вершках.
Нет, придется сразу вопросы выписывать, иначе запутаюсь. Значит — размер раны. Повреждена ли кость?
Лицо чистое, ссадин, гематом нет.
Дальше у нас Протокол судебного вскрытия, проведенного Горским в присутствии всех тех же вышеуказанных персонажей.
Вот те на! При вскрытии, когда девочке разомкнули рот, обнаружился носовой платок, засунутый глубоко в горло. Этот платок был незаметен при поверхностном осмотре.
Дальше… Проникающее ранение головы тупым предметом, повреждение головного мозга. Описание органов, которые осматривал врач. Латинские термины, я бы их должен знать, но сейчас мне это ни к чему.
Время смерти… При вскрытии желудка обнаружены следы пищи, которые покойная употребляла за два часа до смерти.
Совсем хорошо. Ужинала Сарра в 9 или 9.20, значит, смерть наступила примерно в 11.20 или 11.30. Я бы даже взял временной промежуток чуть шире — от 11 до 12 часов вечера.
Где вывод? А их два. Во-первых, смерть Сарры Беккер наступила от асфиксии, причиной чего стал платок, перекрывший доступ кислорода. Разрывы, характерные для смерти в результате асфиксии. А во-вторых, удар в голову тоже являлся смертельным, но смерть могла наступить через несколько часов. Так и вспомнишь Федышинского, и его речь о том, что ранения в голову — самые непредсказуемые. Смерть могда наступить, но могла и не наступить.
Орудий убийства два. Платок. Кстати, нужно уточнить — куда он делся. И какая-то тяжелая штука. Доктор ведь мог сказать, что это за предмет? Молоток, топор. Что еще могло быть?
Чего-то мне в деле не хватает. Протоколы осмотров есть, но нет… Где задания, которые должен следователь дать экспертам? Я, как судебный следователь, должен дать судебно-медицинским экспертам конкретное задание, поставить задачу: время и причина смерти, имело ли место изнасилование?
Задания не было или его просто к делу не подшили?
Стоп, подождите. А кто-нибудь проверял — повреждены ли половые органы девочки? Помощник участкового указал, что Сарра была убита и изнасилована. А дело-то по покушению на изнасилование.
А, нужно просто полистать. Есть. Протокол осмотра половых органов, проведенный акушером Ямпольским. Косвенных признаков — ссадин и кровоподтеков в паховой области не обнаружено. Отсутствуют также следы укусов и царапин, характерных при изнасилованиях. Повреждения девственной плевы также не обнаружено, хотя акушер отметил, что ему неизвестно — жила ли покойная половой жизнью или нет. (Половая жизнь в 13 лет? Да ну… Хотя, акушер прав. Кто его знает?)
Повреждений половых органов, спермы во влагалище не обнаружено.
Значит, не насиловали. Следов покушения на изнасилования тоже не обнаружено. Одежду не рвали, девочку не били. Покушение на изнасилование и при живой-то жертве доказать сложно, а если она мертва, так и подавно. Почему Мироновичу выдвинули обвинение в покушении? Совсем непонятно.
Дальше в томе содержатся допросы свидетелей — дворников, случайных прохожих. В принципе, полиция молодцы.
А теперь допрос подозреваемого. Допрашивал его не следователь, а все тот же участковый пристав.
Что поведал господин Миронович?
А поведал он, что смерть девочки стала для него настоящей трагедией. Вчера вечером он ушел из ссудной кассы в девять, или в десятом часу. Девочка была жива и собиралась пойти поужинать. Он ей велел не забыть запереть входную дверь. Уходил не один, а вместе со своей нынешней сожительницей Софьей Федоровой. Софья ушла чуть раньше, он ее догнал по дороге. Домой на Болотную улицу вернулись в десять. Пили чай, потом легли спать.
Утром попил чаю и пошел искать своего должника на Пушкинскую улицу, узнал, что тот скрылся, был очень зол. В кассу явился в одиннадцать часов дня, о смерти Сарры узнал от полицейских.
Ни вечером, ни ночью никуда не ходил. То, что он весь вечер и всю ночь был дома, могут подтвердить и сожительница, и девочка Маша, и нянька Маши Наталья Иванова. Его также видели оба дворника.
Не понял? А почему дальше идет постановление о задержании Мироновича и определении его под стражу в Дом предварительного заключения?
А кто алиби станет проверять? Надо же вначале допросить всех, кто мог бы свидетельствовать в пользу Мироновича? Одежда осмотрена? Следы крови, спермы? И где протокол осмотра? Это же должно быть основанием для задержания.
Следствие утверждает, что попытка изнасиловать девочку не увенчалась успехов, поэтому хозяин ее убил. А в целях сокрытия мотивов убийства инсценировал грабеж: изъял из витрины несколько ценных предметов, разбросал по полу несколько векселей и квитанций своих должников и пытался создать видимость своего отсутствия в конторе во время убийства.
Откуда они это взяли? Понятно, предположение следователя, но оно должно базироваться на чем-то основательном.
М-да, интересно. Я еще только один том прочитал, а нашел столько ляпов, что будь я адвокатом, уже потирал бы ручонки от радости.
— Иван Александрович, вы тут не заработались?
А… А это кто?
В кабинет ввалился крупный дядька, за сорок, в мундире коллежского советника с крестами Анны и Станислава на груди. В очках. И, разумеется, бородатый.
— Здравствуйте, — улыбнулся я, пытаясь понять — кто же это? но гость представился сам:
— Позвольте представиться — Александр Михайлович Бобрищев-Пушкин, товарищ прокурора.
— Здравствуйте, — еще разок улыбнулся я. Вспомнил: — Мне его высокородие прокурор сообщил, что вы мой непосредственный начальник. Прошу прощения, что не зашел представиться — стал читать и заработался.
— Ой, перестаньте, начальник, — поморщился Бобрищев-Пушкин. — У следователя один начальник — закон.
Я только развел руками. Закон, оно конечно, да, начальник большой, но те, начальнички, что поменьше, жизнь подпортить могут.
— Очень рад, что в Санкт-Петербургском суде появился еще один новгородец, — сообщил Бобрищев-Пушкин — Вы-то меня вряд ли помните, но я в Новгороде и окружным прокурором служил, и начальником прокурорского участка при губернаторе. Аккурат перед вашим назначением в следователи перевод в столицу получил. Вашего батюшку хорошо знаю. Очень рад, что Александр Иванович так высоко взлетел. Поздравьте его от меня с тайным советником, а еще и с женитьбой сыночка. Рад за вашего батюшку, что может сыном гордиться. Читал я в газетах про ваши приключения, читал.
Я опять заулыбался — а что мне еще оставалось делать? Все-то моего батюшку знают, газеты читают.
— Верно, я в то время в университете учился, и на юриспруденцию внимания не обращал.
— И правильно делали, что не обращали, — жизнерадостно заметил Бобрищев-Пушкин. — Чего на нее внимание обращать? Все такое скучное и нудное. А уж формулировки-то наши — зубодробительные!
— Это уж точно, — не стал я спорить. — У юристов самые замысловатые формулировки. Тяжело быть юристом. А я и сам не понял, как в следователях очутился. Сидел бы себе в Череповце и сидел, а тут на повышение отправили.
— У меня еще пять томов вашего дела лежат, — сообщил товарищ прокурора. — Вы пока эти читайте, остальные я потом занесу. Или Николиньку пошлю. Он у нас большой аккуратист, любит, чтобы все по порядку было, по правилам, и под роспись.
Николинька, вероятно, коллежский регистратор, управляющий канцелярией окружного прокурора? Аккуратист, это да, но так и должно быть. Потом спохватился:
— А что, это не все тома? — кивнул я на свой стол.
— Конечно нет. Всего их девять. Так сами-то подумайте — одних лишь свидетелей сорок человек, а газеты вообще пишут, что восемьсот. Ну, газеты-то, они всегда врут. А еще и допросы врачей. И целый том из судебного заседания набрался.
— М-да, — протянул я. — Девять томов — их только читать недели две придется, а потом еще изучать, выводы делать.
— А вы их что, собираетесь изучать? — удивился Бобрищев-Пушкин. — Полистайте, а как я последний том принесу, с выпиской из судебного заседания, его и возьмите за основу. Там и адвокаты витийствуют, и врачи, и наш Иван Федорович Дыновский. Напишете в своем заключении — мол, Миронович, возжелая овладеть девочкой, подстроил так, чтобы она осталась одна, в отсутствие ее отца, уехавшего в Сестрорецк. Пришел и принялся домогаться, а Сарра, попыталась от него убежать. А он, подлец этакий, догоняет. Девчонка сопротивляется, а он разозлился, и в состоянии крайнего раздражения ударил ее кулаком один раз, второй, а потом и третий. И всё кончилось кровью и смертью.
— Не вяжется, Александр Михайлович, — покачал я головой. — Если бы избивал, да еще кулаками, остались бы синяки. А тут всего один удар. Причем — не кулаком, а неким предметом. И смерть девочки, судя по экспертизе, наступила не от кровопотери или травмы мозга, а от удушья.
— Да бросьте вы, — махнул рукой Бобрищев-Пушкин. — Миронович — отъявленный негодяй, которого вначале выперли из армии, потом выгнали из полиции. Сластолюбец и бабник — пробы ставить негде. Еще и ростовщик, который из добрых людей соки выжимает, как паук. Разумеется, он девчонку-то и убил, а кто же еще? Уж точно, что не эта сумасшедшая, которая в убийстве призналась, а потом от всего отказалась.
— Это вы про Семенову? — догадался я.
— А про кого же еще? Сидел бы себе Миронович в тюрьме, суда ждал, а она явилась — мол, это я Сарру убила, и ломбард ограбила, чтобы своему хахалю подарочек сделать! Мол — опасалась, что он меня бросит. Были бы деньги, а денег-то и нет, а без денег зачем она красавцу? Так что с сумасшедшей взять?
— А почему дело по обвинению в непредотвращении убийства? — поинтересовался я.
— Так видела она, как Миронович девчонку убивал, но не предотвратила, и за помощью не побежала. А убийца дуре за молчание медальончик дал, портсигар, еще что-то… А сожитель ее знал, что любовница краденое принесла, и не донес. А она решила перед хахалем свои поиграться, в убийстве призналась. Знаете, что некоторые дамочки в чем угодно признаются, чтобы на них внимание обратили? И, вообще, ступайте-ка домой, времени уже пять часов.
Да? Значит, я и обед пропустил?
— А здесь в пять часов заканчивают? — приятно удивился я. А в Череповце-то я в шесть уходил. На час раньше — это подарок!
— Можно и в четыре, если дел срочных нет. Кто на вас внимание обратит? Если понадобится и день возьмите, и два. Мне только записочку пришлите, чтобы я знал. Мало ли, вдруг председатель суда спросит?
— А прокурор?
— Наш Иван Федорович любит в начальника поиграть, но вы внимания не обращайте, — отмахнулся Бобрищев-Пушкин. — Делайте, что вам нужно, вот и все.
— А если у меня получится не так, как вы расписали? Выйдет, что Миронович не виноват?
— Если у вас так получится, так и пусть, — хмыкнул товарищ прокурора. — Но если вы подозреваемого отпустите, тогда вам придется настоящего убийцу представить. А где вы его возьмете? Миронович — убийца готовенький, хоть прямо сейчас на каторгу, а коли присяжные его оправдают — тут уж не наша вина. Так что, подумайте.
Горничная — имя забыл, а то и вовсе не знал, спросить неловко, приняла у меня шинель и фуражку, пристроила на вешалку, миленько улыбнулась и попыталась пройтись по мне платяной щеткой. Я что, шерсти на службе нахватал? По уму — меня надо чистить тогда, когда выхожу из дома, потому что Кузьма нас старательно утепляет. Пылесос бы не повредил. Обязательно изобрету, если вспомню — как он выглядит.
Кстати, а где он сам? Обычно встречал, чтобы потереться о ноги хозяина и попенять ему, что тот опять надолго ушел. Да, а где моя дорогая супруга? Нет ни Кузьмы, ни Леночки. Зато из гостиной доносятся голоса. В том числе мужской. Что за дела?
— У нас гости?
— Один гость, вас уже с час дожидается, — доложила служанка и уточнила. — Барышня его развлекает.
Барышня, понятное дело, это Анна.
— А где Елена Георгиевна?
— Молодая барыня с барыней уехамши, а куда — не знаю, у барышни спросите.
Ясно-понятно. Уехамши, значит. А чего это гость мужского пола приперся в дом, где наличествует одна юная барышня? И кто это мартышке разрешал с чужими мужиками болтать?
У дверей невольно задержался, прислушался. Голос, вроде бы, знакомый, но не пойму — кого же к нам принесло? Вот уж, меньше всего я хотел бы кого-то видеть, с кем-то разговаривать. Сейчас бы чаю попить, забиться в угол и подумать над тем, что я сегодня прочитал. Умные следователи на работе думают, а я на дом думы тащу.
— А я в гимназические годы, если время свободное выпадало — но это крайне редко, очень любил бычков ловить. Уйду на берег — там у нас порт недостроенный, заберусь на сваю и сижу. Иной раз глянешь — а неподалеку, на соседней свае, господин Дьяконов, наш инспектор сидит. Само-собой без сапог, штаны закатаны. И так вот сидим мы с ним, друг на дружку поглядываем, словно хищник и жертва на водопое. Инспектор наш зверь был.
Недостроенный порт? Бычки? Где у нас бычки водятся? Понятно, что не на Балтике, и точно, что не на Белом море. Черное море или Азовское? Хм… А ведь я знаю, кого принесло. Голос этот слышал давно, больше года назад, в Москве. Точно, Антон Павлович Чехов. Тот, которому мы с Аней нашли «шабашку» и который адаптировал «Обыкновенное чудо» для сцены. Аня писала, что виделась с ним несколько раз, но чисто по делу, и в присутствии третьих лиц.
Антон Павлович, я люблю твое творчество, да и тебя безмерно уважаю, как человека, который и крестьян лечил бесплатно, и школы строил, и библиотеки создавал, в переписи населения участвовал, на Сахалин ездил. Того, что ты совершил за свою короткую жизнь, на добрый десяток иных хватит. Но… какого лешего тебя принесло? За Анькой решил поухаживать? Шиш, маленькая она еще, девке учиться надо, да и как жених ты мне доверия не внушаешь. Уж слишком много я прочитал о жизни Антона Павловича, о его увлечениях, хождениях, чтобы дозволять своей сестренке с ним общаться.
Донесся голосок Ани.
— Иван рассказывал, что инспектор в Новгородской гимназии любил изрекать: «Коль скоро существует правило, то оно не для забавы законодателя и оно должно быть соблюдаемо».
— Да⁈ — с удивлением протянул голос Чехова. — Вы знаете, а наш инспектор Дьяконов говорил тоже самое.
Та-ак… Не помню — когда я такое Аньке брякнул, да и откуда сам выдрал фразу? Но если Антон Павлович удивлен, стало быть, фраза из самого Чехова. Если не из рассказа, так из какой-нибудь биографической книжки о нем.
Пожалуй, пора.
— Добрый вечер, — улыбнулся я, входя в гостиную и обведя взглядом помещение.
Ага, все в порядке, от сердца отлегло. Аня не одна, не наедине с посторонним мужчиной, а вместе с Людмилой — нашей горничной-гувернанткой. Значит, под надзором.
Елки-палки, когда Анька по Череповцу бегала и днем, и ночью, я за нее не переживал. А в Питере отчего-то беспокоюсь. Причем, не только тогда, когда она уходит в училище, или бегает по свои делам, но даже в доме. Вишь, чужой мужчина, повод для беспокойства.
А на диванчике для гостей Антон Павлович не один, а с Кузьмой на коленях. Ну, Кузя, ну, изменщик. Думал, что встретишь, а ты, понимаете ли, угнездился. А как меня гость приветствовать станет? С котом-то неудобно.
Мы с Чеховым виделись один раз, даже знакомились. Кажется, просто по имени представлялись? Нет, если классик, пусть по отчеству. Неудобно самого Чехова по имени звать.
— Сидите, Антон Павлович, не тревожьте нашего Муза, — махнул я рукой, давая понять Чехову, что вставать вовсе не обязательно.
Великий… нет, пока еще начинающий писатель улыбнулся в ответ:
— Люблю кошек, в Москве у нас кот живет — Федор Тимофеевич.
Чехов — кошатник? Точно, наш человек.
Пожав руку Антону Павловичу так, чтобы не потревожить рыжего зверя, сел и посмотрел на Аню.
— Анна Игнатьевна, куда моя супруга отправилась?
— Ваша супруга, дражайший Иван Александрович, отправилась вместе с маменькой навестить вашего дедушку, — сообщила Анька. — Мне велено сидеть дома, ждать братца.
С чего это вдруг ускакали? Но это в присутствии посторонних обсуждать не станем.
— А чаем меня поить будут? — поинтересовался я. — И гостя бы заодно. Или ты его уже напоила?
Намек понятен — чаю попил, можно уматывать. Ан, нет. Не напоили.
— Уже приказано, сейчас в малой столовой накроют, — сообщила Аня, кивнув Людмиле и та, выполняя роль горничной, вышла из гостиной.
А я задумался — про одну столовую знаю, мы там завтракаем-обедаем и прочее. А здесь еще какая-то столовая есть?
— Иван Александрович… Анна Игнатьевна… — слегка смущенно проговорил Чехов. — Ужасно стыдно, но любопытство пересиливает стыд. Разрешите спросить?
Мы с Анькой переглянулись, и я кивнул:
— Спрашивайте, постараюсь ответить. Но уговор — в свои рассказы или повести не вставлять.
— Ни в коем случае, — клятвенно заверил Чехов.
Врет, конечно же. Чтобы писатель, да не вставил интересный сюжет, невзирая на дружеские или прочие отношения? Антон Павлович своего лучшего друга Левитана не пожалел, сделав прототипом художника в «Попрыгунье». А уж сколько тех, о ком мы не знаем, попалось на кончик его пера?
— Ну-с? — протянула Аня.
— Об Анне Игнатьевне говорят, что она незаконная дочь тайного советника Чернавского, — выдал Чехов. — Я на вас смотрю — нисколько не сомневаюсь, что вы брат и сестра. Вы и внешне очень похожи, и отношения у вас именно такие, как у брата с сестрой. Поверьте — у меня у самого трое братьев, и младшая сестра. Но вы гораздо роднее друг к другу относитесь, чем мы. Между тем, у вас разные отчества, а Анна Игнатьевна называет жену своего отца маменькой. Как это так?
Мы с барышней снова переглянулись. Я сделал круглые глаза, а в Анькиных заплясали чертики.
— Ваня, только не говори про цыган! — предупредила меня Анька, а Чехов сразу же навострил уши:
— Про каких цыган?
— Про тех, которые, якобы, меня похитили в детстве, а Иван опознал в цыганке свою сестренку, — сообщила Аня. — К счастью кхе-кхе… дегтем меня еще не успели напичкать.
— А деготь здесь при чем? — не понял Антон Павлович. — И куда его пичкают?
— Деготь — чтобы ребенок потемнел, и стал похож на цыганенка, — авторитетно заявила Анна. — А пичкают туда, куда пичкать ничем не положено, кроме клизмы…
Антон Павлович захлопал глазами, едва пенсне не слетело. Все-таки, он врач, понимает, что деготь — чистейшая ерунда.
— Я про цыган ни полсловечка никому не скажу, — заверил я. — Правда, про цыган — никому. За что народ обижать?
— И что, это правда? — обмер Чехов. Высказал предположение: — Нет, цыгане точно не причем. У вашего отца имелись такие недоброжелатели, что украли ребенка⁈
— Конечно нет, — усмехнулся я. — Никаких цыган, никаких недоброжелателей и в помине не было, просто Анечка, в свойственной ей манере ушла гулять, потерялась, а к тому времени, когда мы ее отыскали, у нее появились другие родители. Соответственно — у нее и фамилия другая, и отчество. Можно бы поменять, но отец Анны очень хороший человек, любит ее, словно родную дочь.
— А как можно потерять ребенка? — продолжал недоумевать Чехов. Посмотрел на меня, перевел взгляд на Аньку, покачал головой: — Нет, определенно, вы меня разыгрываете.
— Ваня? — подмигнула мне Анька. — Может, расскажем правду хорошему человеку?
— А может не стоит? — засомневался я. — Антон Павлович повесть напишет, а то и пьесу. Что-нибудь такое… Пропала дочь помещика, потом сын помещика встретил крестьянку, влюбился в нее, а когда узнал, что это его родная сестра, он ее зарезал.
— Ва-ань…
— Ну ладно, — махнул я рукой, усовестившись, что самого Чехова пытаюсь обманывать. — На самом-то деле, Антон Павлович, мы не брат и сестра. Вернее — брат и сестра, но не родные, а названные. Похожи — это да, сами удивляемся. Я все пересказывать не хочу, слишком долго. Просто, познакомились в Череповце, подружились, а потом я Анну в Санкт-Петербург привез, а тут уж и родители мои к Анечке всей душой прикипели.
— Еще не забудь добавить, что я по происхождению крестьянка, батька мой не желает в мещанское сословие записываться — хоть кол ему на голове теши, а я к Ивану Александровичу в кухарки нанялась, — сообщила Анна. Подумав, сообщила: — Изначально-то я к нему в няньки просилась, но он отказал — говорит, вырос уже, несолидно, если коллежского асессора сопливая девчонка станет нянчить. Была бы девица постарше, тогда ладно. Пришлось ему срочно невесту подыскивать.
— Анна, ты ври, да не завирайся, — строго сказал я. — Во-первых, я в то время еще титулярным был, а во-вторых, в няньки бы я тебя взял, да ты несусветное жалованье заломила — пять рублей в месяц! Нянька за харчи работает, да за крышу над головой.
— Так… — задумчиво изрек Чехов, решительно снимая Кузю с колен. — Кажется, сейчас я кого-то из вас убью, либо меня отправят в сумасшедший дом. Я сам умею морочить головы, но мне-то это зачем?
Мы с Аней уже кисли от смеха.
— Антон Павлович, про няньку — это шутка. Но то, что Иван Александрович меня в кухарки нанял — чистая правда. Правда, до этого он меня в тюрьму хотел посадить.
Видя, Чехов сейчас взорвется, я поспешно сказал:
— Почти все правда, за исключением тюрьмы. Нельзя ее посадить в силу малолетнего возраста, но остальное было. В деревне мужики конокрада убили, а эта… маленькая чертовка, сумела следствие ввести в заблуждение. Научила взрослых мужиков так на допросах говорить, что чуть мое дело не рассыпала.
— Ну, Ваня, допустим, ты мою хитрость разгадал.
— Потому что ты пару ошибок допустила. Не продумала, что следователь настырный окажется, пойдет в деревне собак считать.
Мы с Аней наперебой рассказывали, как в деревне Борок был убит конокрад, и как одна часть деревни валила вину на другую, отчего настала полная сумятица[1].
— Так что, вначале едва не посадил, потом на службу нанял. А кухарка очень толковая, стряпает так, что любой ресторатор от зависти удавится, — дополнил я. — А вместе со стряпней, Аня нашу гимназию умудрилась закончить. И еще именно она подвигла меня на написание рассказов и повестей. Я однажды барышне историю про деревянного человечка рассказал, она запомнила, и Лейкину отправила. Вот так все и пошло, и поехало.
Надеюсь, теперь Антон Павлович поверил, что его не разыгрывают и не издеваются? Или нет? Но разубеждать не стану. При всех положительных качествах, у моего кумира имеется очень скверное свойство, которое отмечали и его близкие друзья, и биографы — он искренне не понимал, за что на него обижаются люди, послужившие прототипами его персонажей? Ну, подумаешь, написал чего-то такое, малость переборщил — ну и что? Разве это повод не разговаривать, отказать от дома, а то и в драку лезть?
Аня, тем временем, повела нас в малую столовую.
И впрямь — есть такая. Между прочем, рядом с большой, в смежной комнате. А я-то думал — что тут за дверь? Перекушу, так авось, до ужина и доживу.
Усевшись за стол, Антон Павлович заметил:
— А ведь ваша история, Анна Игнатьевна, поинтересней, нежели история о пропаже девочки, отыскавшейся у цыган. Кого удивишь юной цыганкой, спустя годы оказавшейся графиней? Такие истории французы любят. А вот девочка, проявившая себя как талантливый автор — это нечто особенное.
Эх, если бы только талантливый автор. А моя сестренка еще и химик, и медик, и бухгалтер. Впрочем, список можно продолжить. Вот, разве что музыка и танцы ей не даются, но и на солнце пятна есть. В конце концов, у меня почерк ужасный. И математику не знаю.
— Но, Антон Павлович, убедительная просьба не афишировать наши откровения. Правду мы ни от кого не скрываем, но не выпячиваем. Пусть, что хотят, то и думают, — попросил я. — Те, кому положено знать, обо всем знают, а до прочих нам нет дела. Батюшке, конечно, трудно приходится, когда его укоряют то в супружеской неверности, а то в черствости по отношению к собственному ребенку, но он уже привык.
— Да я никому и не собирался ничего говорить, — слегка обиделся Чехов. — Вздохнув, сказал: — Самое забавное, что в настоящую правду уже никто не поверит. Абсолютно нет смысла о чем-то писать. Сказочка куда привлекательней, нежели истина. А уж про вас, Иван Александрович, столько всего понаписано и понаговорено, что захоти я роман написать — захлебнусь в материале.
— В общем, Антон Павлович, сказок много, — сделал я вывод.
— Совершенно верно, — поддакнул Чехов. — Кстати, о сказках…
Когда так многозначительно начинают, чего-то ждут. Так и чего бы вообще Чехов пришел?
— Чувствую, Александринский театр жаждет поставить «Волшебника Изумрудного города»? — предположил я.
— Совершенно верно, — кивнул Чехов. — Меня к вам прислали в качестве переговорщика. Верховцев сам собирался ехать, да приболел. Еще Савина рвалась, очень обижена, что Артамонов к ней в уборную ни разу не зашел, не поздравил и цветы не подарил.
Делать Максимову больше нечего. Показалось мне или нет, что в словах Чехова проскользнула зависть? Все может быть.
А наш гость продолжил:
— «Обыкновенным чудом» Александринский театр нынешний сезон закрыл, полный сбор, начальство и артисты довольны, его теперь на гастроли повезут, еще денег подзаработают, и в новом сезоне показывать станут, пока публика ходит. Но нужно на следующий сезон что-то новое, интересное. «Волшебника Изумрудного города» все читали, успех обеспечен. Костюмы, конечно, придется пошить, но в театре свои мастерские — за лето справятся. Как только вы согласие дадите, сразу начнут. И мне, если вы с соавтором решите меня снова театру предложить, работа будет. Вроде, поденщина, но мне самому интересно. Да и деньги неплохие. Надеюсь, что когда-нибудь и мои пьесы возьмут на сцену. Театр «Корша» водевиль готов взять. Но если бы не мое имя на афишах в Александринке — отказал бы.
Хотел сказать, что Чехов — величина того же уровня, что и Шекспир с Мольером, но промолчу. Пусть сам свои шишки набивает. А заодно учится расписывать монологи и диалоги, ставить ремарки, разводить актеров по сцене.
И еще… Чехов — великий драматург, писатель, и прочее, но, если к Аньке станет клеиться — голову оторву и труп спрячу. Но он, вроде, пока ведет себя прилично, комплименты не отвешивает.
— На главную роль госпожа Савина нацелилась? — усмехнулся я.
— А кто же еще?
Савиной тридцать, шестнадцатилетнюю принцессу сыграет, но Элли-то, то есть, в нашем варианте Анечке, лет десять — одиннадцать.
— Я, когда «Обыкновенное чудо» смотрел, барышню интересную видел, — сказал я. — Она фрейлину играла.
— А что за барышня?
— Молоденькая совсем — лет двадцать, хрупкая, с большими глазами, волосы пепельно-русые, — принялся перечислять я. — У нее одна реплика была, но, когда сказала — приму затмила.
— А, понял, о ком идет речь. Вера Федоровна Муравьева, но это пока не артистка. Вернее — она пробуется, как артистка, но непонятно — возьмут ее в труппу Александринки или нет, — заметил Чехов.
— Да? Странно. Мне показалось, что очень талантливая барышня, с большим будущим.
— Ну, она уже и не барышня, а замужняя дама, да еще и графиня.
Тут подала голос Аня.
— Странно. На подмостках сцены подвизается целая графиня Муравьева, очень талантливая, а начальство думает — брать или не брать? Да ее стоит только ради рекламы приглашать. У нас что, графинь в театрах навалом?
— Так ведь это не я решаю, а руководство театра, — развел руками Чехов. — Я-то вообще ни пришей, ни пристегни. В театр проник из-за вашей прихоти. Если надумают взять — она должна выступить на сцене в каком-то дебюте в присутствии режиссеров, заведующего труппой. Еще Верховцев станет смотреть. Если понравится — подпишут контракт на три года.
— А что дает такой контракт? — заинтересовался я.
— Как что? Три года сытной и безбедной жизни. Жалованье начинающей актрисы — три тысячи рублей за сезон. А с мая по сентябрь можно подработать на гастролях — а это хорошие деньги, или отдохнуть все лето. Кроме того — предоставляется казенный гардероб, значит, не нужно самой покупать сценические платья.
Ничего себе! Три тысячи за сезон. Эх, почему у меня нет артистического таланта, подался бы в актеры. Но артистов императорских театров немного, большинство жрецов сцены служат в частных провинциальных театрах — жалованье в разы меньше, а то и вообще вынуждены странствовать. Помню я труппу, где ведущая актриса организовала самоубийство. Нищета.
— У Веры Федоровны семейные неприятности — разводится с мужем. Сможет ли она выходить после этого на сцену — неизвестно.
— А из-за чего разводится? — тут же спросила Аня.
Чехов замялся, поглядывая на барышню. Неприлично при юной особе.
— Антон Павлович, я же учащаяся Медицинского училища, будущая медичка, — настаивала девчонка. — Вон, я на свадьбе Ивана свидетелем со стороны невесты была.
Допустим, законным свидетелем со стороны невесты была не Аня — ей не положено, а Иван Андреевич Милютин, подписавший все необходимые бумаги. А нашей барышне попросту разрешили держать венец. И то, вместе с Лентовской. Но Марии Ивановне и самой хотелось поучаствовать в церемонии, но это нормально.
Чехов затравленно посмотрел на нас, вздохнул:
— Вера Федоровна застала мужа с любовницей, подала на развод. А родственники настаивают, чтобы она взяла вину на себя.
— Ничего себе! — присвистнула Анька. — Муж кобель, а родственнички на жену хотят измену навесить, чтобы она потом замуж не смогла выйти? Жесть! Я бы таких родственничков из рогатки отстреливала.
Последняя фраза про рогатку в устах учащейся барышни прозвучала убойнее, нежели сравнение неверного мужа с собакой мужского пола. А «жесть»? Я даже не спрашиваю — кто научил, а Антон Павлович с перепуга забыл про соблюдение приличий и все рассказал.
— Любовница мужа — младшая сестра Веры Федоровны, она беременна от графа. После развода они хотят пожениться, но кто разрешит, если муж будет объявлен виновным? А Вера Федоровна пребывает в очень расстроенных чувствах, и ее дальнейшее пребывание в театре под вопросом.
Я мысленно махнул рукой. Исполнителей режиссер сам подберет, мое-то какое дело?
— Антон Павлович, передайте, что мы не против постановки «Волшебника Изумрудного города». Пусть господин Верховцев присылает нам договор. Условия прежние, — высказал я свое веское мнение, а сам украдкой смотрел на Аньку — нет ли возражений? Но барышня хлопнула ресничками, показывая — мол, пусть так и будет.
— Просьба у меня к вам огромная, — выдохнул Чехов. — По возможности, попросите для меня не сто рублей в месяц, а сто пятьдесят. Я на лето своей семье — отцу с матерью, братьям, еще сестра с подружками, обещал, что на дачу всех вывезу. Дачу-то уже снял, все деньги на это бухнул, а ведь им еще и жить на что-то нужно.
Анна только кивнула. Не сомневаюсь, что Антон Павлович получит свои деньги. Еще моя барышня возьмет под контроль доходы от гастролей.
Чехов, человек очень внимательный и наш безмолвный диалог от его внимания не ушел. Сказал с завистью:
— Как же вам с сестрой повезло, Иван Александрович! Есть на кого деловые вопросы спихнуть. Я свою Машу пытался отрядить гонорары получать за «Драму на охоте» — так ей то билеты в театр дадут, то штаны сошьют для меня[2].
Младшая сестрица лишь загадочно улыбнулась. Попробовали бы с ней расплатиться билетами в театр либо штанами — редактор бы сам без штанов остался.
— А сами-то на дачу поедете? — поинтересовался я.
— Приеду на пару дней, но у меня времени для отдыха нет. Деньги-то нужно зарабатывать, а кроме меня, некому. Медицинская практика, рассказы для Лейкина, еще Суворину обещал писать — он платит немного, зато не обманывает, да и адаптация «Волшебника», пусть там и работы немного, но тоже время сожрет. Так что, любому рублю рад, а уж сотне — и подавно.
[1] https://author.today/reader/372456/3441419
[2] Реальный факт. «Драма на охоте» печаталась несколько месяцев, с каждого номера Чехову полагалось три рубля, но издатель деньги придерживал. Не из-за этого ли Антон Павлович невзлюбил это произведение?
С Чеховым, конечно, поболтать интересно, но пора бы ему и честь знать. Мне же было страсть, как любопытно — куда же маменька с Леной уехали?
А гость чего-то мешкал, и, вроде, мялся.
Анечка — простая душа, быстро сообразила. Улыбнувшись, вежливо поинтересовалась:
— Антон Павлович, вам, наверное, по-маленькому приспичило? — Не дожидаясь ответа, крикнула: — Людмила, будьте добры — отведите господина писателя в сортир!
Бедный Чехов, которого, как говорят, смутить было сложно, аж подпрыгнул, но послушно отправился вслед за нашей горничной-гувернанткой. Верно, и на самом деле приспичило.
— Нет, как была козлушкой, так и осталась…
— А что такого? — невинно похлопала длинными ресничками Анька. — Сидит, мнется, нет бы спросить — где здесь сортир? Ты лучше вспомни, как сам однажды меня караулил.
Ну да, было такое в дороге. Аньке тоже захотелось по-маленькому, а сортир на станции оказался занят. Пришлось вести девчонку за кустик, потом стоять на страже, чтобы никто не спугнул. Да что уж там — если все вспоминать, то можно вспомнить, как мы однажды спали в одной постели. А что поделать? Свободная комната оказалась одна, постель одна, выбирать не из чего, а начальник станции только плечами пожал — дескать, все разобрано, и денег не надо, а брат с сестрой, так ничего страшного.
Но мы в тот день с Анькой так устали, что плюхнулись, и благополучно заснули.
— Чехова, наверное, придется на ночлег оставить, — сказала Аня. — Он мне сказал — дескать, с самого утра на ногах, а завтра первым поездом в Москву возвращаться.
— А где мы его разместим? — озадачился я. — В гостиной?
— Иван Александрович, мы ж не в Череповце, — вздохнула барышня, — здесь аж две гостевые комнаты, еще внизу комната есть, но она для приезжей прислуги.
Ну да, ну да… Я же не в Череповце, в своем доме, где проблематично устроить гостя на ночь, а уж тем более, не в своей однушке, в которой мы жили с Ленкой, а в двухуровневой квартире.
Или я просто не люблю оставлять гостей на ночь? Да что уж там — я вообще не люблю гостей. С друзьями нужно встречаться в кафе, в ресторанах, а впускать их в свой собственный дом? Нет, не хочу. И сам в гости ходить не люблю.
— Н-ну, оставляй, — кивнул я.
— Нет уж, это ты ему должен предложить, — хмыкнула Анька. — Ты мужчина, хозяйский сын, почти хозяин.
Я еще разочек кивнул — мол, все понял, и спросил-таки:
— Аня, куда моя жена — и твоя подруга усвистала, да еще и с маменькой?
— Как куда? К дедушке твоему. Ты же так к нему носа и не показал, а надо бы невестку представить. Опять-таки, он подарок хотел вручить. Знаю, что ты подарки не слишком любишь, но дедушка старался.
— А что он подарит? — полюбопытствовал я.
— Ваня, как барыни приедут, так и увидишь. — хмыкнул Анька. Потом хихикнула: — Козочку для тебя он точно, что не подарит.
— Вот-вот, — загрустил я. — Козочек мне не дарят, но я бы на письменный прибор согласился. Пусть даже на монументальный, на десять чернильниц.
— Так у тебя же есть? — удивилась барышня. — Потерпи, из Череповца привезут. А хочешь — я тебе свой отдам, у меня их три. Я и сама купила, а один Александр Иванович подарил. А третий… А, профессор Бородин подарил — мол, у него лишний. Не отказываться же?
— Хочу, — обрадовался я. — Я собирался лавку искать, где всяким-разным торгуют. В Окружном суде — сплошная нищета парагвайская.
Я вкратце обсказал, пожаловался, в какую попу угодил — и печи не топят, и предшественник нужные вещи из кабинета вынес, и вообще.
Пока рассказывал, явился Антон Павлович. Весь из себя благообразный и просветленный.
— Все как везде, — заметил великий писатель, потом поинтересовался: — Вам уже дали какое-нибудь дело, или нет?
— Пока нет. Я же еще первый день был на службе. То-се, пятое-десятое. Кабинет обживаю, канцелярскими принадлежностями нужно запастись, бумагой.
Я, покамест, своим домашним, за исключением отца, не говорил, что за дело меня ждет. А они особо-то и не спрашивали. А уж сказать при Чехове, который сотрудничает с несколькими газетами, что занимаюсь самым громким уголовным делом последних лет — нет уж, нет уж. Антон Павлович не журналист, но кто его знает?
— Ваня, я тебе все приготовлю, — пообещала Аня. — И бумаги дам, и пару склянок чернил. Само-собой — письменный прибор. Сам отнесешь или дядю Степана озадачить?
— Так уж, наверное, сам, — пожал я плечами. — Чего старика гонять?
— Какого старика? Ему еще и пятидесяти нет. А не гонять — совсем разленится. Целыми днями дома сидит, дурака валяет — мол, хозяин не приказывал… Я ему устрою веселую жизнь. Он тебе и замок купит, ты только скажи — какого размера, а деньги я ему выдам. Нет, — махнула Анька рукой. — Ты наверняка что-нибудь да напутаешь, лучше я сама к тебе забегу, посмотрю.
Я только развел руками, показывая — мол, приходится слушаться.
— Счастливый вы человек, — улыбнулся Антон Павлович. — Есть кому бытовые вопросы решать.
— Антон Павлович, у вас же целая прорва родственников? — удивилась Аня. — Как я поняла — вы их обеспечиваете, так пусть они вам помогают.
Чехов только поморщился и махнул рукой. Все ясно. Родственники на шее сидят, ножки свесили. Но обсуждать родственников с чужими людьми не стоит.
— Иван Александрович, уж если я сегодня навязался на вашу шею — имеется один небольшой вопросик… И он как раз касается моего родственника — младшего брата.
А, значит, родственников все-таки обсуждают, если для них что-то нужно.
Я выжидательно посмотрел на Антона Павловича, тот пояснил:
— Мой брат Николай — очень талантливый художник, но слабый человек. Учился в училище живописи, не доучился. Теперь болтается по Москве без паспорта. Боюсь, что его на воинскую службу заберут. А он уже с Шехтелем договорился, будут храм Христа Спасителя расписывать. У вас же большие связи. Дед — генерал. Нельзя ли как-то похлопотать?
Про то, что брат талантливый художник — это я знаю. И про то, что он слабый человек — тоже. Насколько помню — брал в редакциях авансы, деньги пропивал. И с Храмом Христа Спасителя та же история. Появлялся на пару дней, исчезал на недели, прихватив с собой казенные краски и кисти. И Шехтель уставал его отыскивать по Москве, неоднократно прощал. Хлопотать за такого? Я бы на месте родственников напротив, похлопотал, чтобы Николая Чехова в армию побыстрее отправили. Может, он хоть там пить бросит?
Мне на помощь пришла Аня.
— Если Иван Александрович пойдет к своему дедушке хлопотать за вашего брата, боюсь, генерал Веригин и его самого на службу отправит, да еще и вас за компанию. Но я могу написать своей подруге Манане.
— Манана — дочь князя Геловани, а князь — Московский окружной прокурор, — пояснил я и не преминул подначить. — Анна за время своего пребывания в Москве умудрилась ввести в моду козоводство.
— Козоводство — это бич нашего времени, — вздохнул Чехов. — Сестрица — уже давно не гимназистка, но вместе с подружкой обзавелась козой. Теперь они на пару ее доят, пытаются поить меня молоком — а я его терпеть не могу. Если похлопочете — буду премного благодарен.
Кажется, Антон Павлович не понял, что барышня, сидевшая перед ним, и на самом деле стала законодательницей новой моды. А похлопотать насчет Николая Чехова — похлопочем. Ох уж так похлопочем, что все семейство Чеховых будет радо.
Кажется, тема родственников себя исчерпала, и Чехов опять перекинулся на мою персону.
— А вам хотя бы не намекнули — какие дела вас ожидают? Анна Игнатьевна сказала, что вы теперь следователь по важнейшим делам. Стало быть, что-то серьезное.
Ну елки-палки. Писатель, он писатель и есть.
— Должность-то громкая, но на первых порах ничего серьезного не доверят, — выкрутился я. — Человек я здесь новый, себя пока не зарекомендовал. Вам же после выпуска не доверят вырезать аппендицит?
— Да мне даже зуб больной доверить нельзя, — улыбнулся Чехов. — Иначе, стану рвать по принципу — рви все подряд, авось, до больного доберешься. А уж аппендикс удалить… Чтобы хорошим хирургом стать, нужно в ассистентах походить годиков пять. Но в жизни-то все бывает. Понадобится, а коли опытного врача рядом нет — придется самому резать. А вам, скорее всего, придется заниматься просроченными паспортами.
Отстал Антон Павлович от жизни. Просроченные паспорта уже года три как передали в ведение полиции и мировых судей.
— А что нового в литературном мире? — перевел я разговор на другое, более интересное.
— А что именно? Суворин приболел, а я хотел у него на ночь остаться…
Мы с Анькой даже переглядываться не стали. Намек понятен.
— Останетесь у нас, какие проблемы? — пожал я плечами. — Думаю, родители возражать не станут.
Понятно, что возражать никто не станет, можно про то и не говорить. Но… Во-первых, я, все-таки, не хозяин дома, а во-вторых, очень бы не хотелось, чтобы ночевки Антона Павловича превратились в систему. У Чехова туберкулез, у него несколько родственников от этой болезни умерло. Боюсь.
— Вот это замечательно, — обрадовался Чехов. — Брать на одну ночь гостиницу — смысла нет, да и дорого, а ночевать на вокзале — неуютно.
— Устроим, — твердо пообещала Аня, потом спросила: — Так что нового в литературном мире? Как господин Лейкин поживает?
— Укоряет в черной неблагодарности Артамонова с Максимовым, а особенно — их сестренку Анну. Мол — в люди вывел, деньги платил, как графу Толстому, а они к Суворину переметнулись.
— Но фамилию Чернавского не называл? — поинтересовался я.
— Опасается вслух вашу фамилию называть. Однажды ляпнул — так это быстро до цензоров дошло, пообещали журнал закрыть.
— Вот это хорошо, — порадовался я. — Но, как мне кажется, немало литераторов обрадовались, когда Артамонов и иже с ним из «Осколков» ушли.
— Еще бы не обрадовались, — расхохотался Чехов. — Скажу откровенно — я сам обрадовался. Пока Лейкин вашего деревянного человечка печатал, «Обыкновенное чудо», да прочее, он почти весь номер вами и занимал. А нам, грешным, что останется. И плату снизил — не двенадцать копеек за строчку платить стал, а девять. Мол — не желаете, не держу. А теперь Николай Александрович мне письма шлет, в гости зазывает, коровой своей хвастается. Боится, что и я полностью к Суворину уйду.
— А что за корова такая? — удивился я.
— Да, чего коровами хвастаться? — поддакнула Анька.
— Лейкин же в прошлом годе не только почетное гражданство получил, но еще и личное дворянство, как благотворитель, — пояснил Антон Павлович. — Имение себе купил возле Тосно, живность там всякую развел. Вот, корову купил. Пишет — хотел ее в имение отправить, оставил в Петербурге, во дворе живет.
Анечка сузила глазенки, посмотрев на меня с укором. Чувствую — ждет меня очередная выволочка на тему — мол, козу не привез, а кое-кто в Питер корову везут!
Чехов, между тем, продолжил:
— Корова высокоудойная, обошлась ему в 125 рублей.
— Сколько? — обалдело переспросила Анька. — Корова за 125 рублей⁈ Да за такие деньги можно… — быстренько подсчитала барышня, — можно пять коров взять. А если телками, так и все десять. Нет, привирает господин Лейкин.
— Так может — голландская какая-нибудь, или немецкая? — предположил Антон Павлович.
— Нет, все равно дорого, — покачала головой Анна. — Даже если корову в Голландии брать, на наши деньги она рублей в сорок станет. Плюс перевоз — это еще столько же. Но это я считаю до Череповца, а из Голландии до Петербурга обойдется дешевле — морем, выгрузка сразу, и гнать не надо — не больше двадцати. Значит — шестьдесят рублей корова обошлась. Но по одной корове никто брать не станет — лучше оптом, так дешевле. Да никто из торговцев одну корову не повезет — опасно. И ногу может сломать, запоносить в дороге. Врет.
Антон Павлович Чехов от изумления снял пенсне, принялся его протирать. Протер, водрузил себе на нос.
— Анна Игнатьевна, позвольте вопрос?
— Позволяю, — кивнула Аня.
— Скажите, к вам уже кто-нибудь сватался?
— Впрямую не сватались — мне еще и шестнадцати нет, но предложения на будущее имелись, — сообщила Анька.
— Подожди, а кто еще, кроме статского советника, что в поезде был? — заволновался я. — Маменька писала, что приезжал какой-то хмырь, выдавал себя за моего сокурсника. Отца дома не было, он бы его с лестницы спустил.
— Кхе-кхе… — кашлянул Чехов. Я испугался — не кровохарканье ли, но он просто внимание к себе привлекал.
— Анна Игнатьевна, не сомневаюсь, что будет немало претендентов на вашу руку и сердце, — совершенно искренне сказал Антон Павлович. — Но если на меня — годика через три-четыре, найдет блажь, и я сделаю вам предложение…
— Я поняла, — кротко сказала Аня.
— Что вы поняли?
— Если вы решитесь ко мне посвататься, то я сразу должна бить вас по голове чем-нибудь тяжелым.
Антон Павлович опять принялся вытирать пенсне. Я даже заподозрил — а не завел ли он себе оправу с обычными стеклами? Может, у него со зрением вполне нормально? А в пенсне человек и выглядит серьезнее, а если хочешь сделать паузу — начни стеклышки протирать.
— Нет, я не предлагаю вам действовать настолько уж радикально, — сказал-таки Чехов. — Бить меня чем-то тяжелым по голове не стоит — голова мне еще пригодится, но вы просто мне откажите.
— Уговорили, — хмыкнула барышня. — Будем считать, что три года уже прошло, вы посватались, и я вам уже отказала. Я догадалась, что вы не любите умных женщин, а мне не нравятся мужчины, которые считают женщин глупыми.
— Анна Игнатьевна, мы с вами уже говорили на эту тему, — вздохнул Чехов. — Я понял свою ошибку, взял обратно свои слова.
— А что у вас за разговор был? — заинтересовался я.
— Антон Павлович считает, то есть, считал, что женщина-врач не способна стать ученым. Дескать — прошло тридцать лет, как женщинам разрешили заниматься медициной, но нет ни одной докторской диссертации женщины. Дескать — сама природа сделал женщину неспособной заниматься наукой. А я его попросила объяснить — как женщина-врач может защитить диссертацию, если ей постоянно ставят препоны? Как можно заниматься наукой, если мужчины изначально не доверяют женщинам? Да в тех же земских больницах жалованье у женщины на треть меньше, нежели жалованье мужчины, причем, они выполняют одну и туже работу.
— Анна Игнатьевна, я же принес вам свои извинения, — занервничал Чехов. — Я и сам много чего не знал. Но после нашего разговора навел справки. Оказывается, есть женщина, защитившая диссертацию[1], есть те, кто написал научные работы.
— Антон Павлович, я ваши извинения приняла, и то, что я только что сказала — это вам не в упрек. Это я Ивану объясняла, из-за чего мы повздорили.
— Ладно, дорогие медики, настоящие и будущие — сменим-ка тему, — предложил я. — Мне интересно— кто еще знает, что за псевдонимами Артамонов и Максимов скрываются Чернавский с Сизневой?
— В «Новом времени» — половина редакции знает, или догадывается. Но в целом, они не понимают — отчего автор не желает раскрыться? Это же не только деньги, но и слава. Некоторые считают, что Артамонов и Максимов — это вообще выдумка. Сидит какой-нибудь студент, за копеечку иностранные рассказы переводит, а Суворин их тискает. Но без вашего разрешения тайну псевдонима не раскроют. Понимают, что сразу из редакции вылетят. Уж на что Буренин…
Антон Павлович хотел употребить какое-то нехорошее слово, но не стал. Я же про Буренина даже не слышал, поэтому пришел на помощь:
— Редиска.
— Редиска? — не понял Чехов. — Почему редиска?
— Редиска, на жаргоне Ивана Александрович означает, что это нехороший человек, — авторитетно пояснила Аня.
— Нехороший — это еще мягко сказано, — усмехнулся Чехов. — Буренин — мерзавец. Он сейчас пасквили на Надсона пишет — мол, симулирует смертельное заболевание, чтобы собрать побольше денег, да пожить на чужой счет, а как поэт он полное — не при барышне будь сказано, дерьмо. Так вот, даже Буренин, которому Суворин прощает все, и тот помалкивает. Знает, о ком можно гадости писать, о ком нет. Максимов и его рассказы о Крепкогорском, «Волшебник Изумрудного города» — это огромные деньги! За эти деньги Суворин не то, что лучшего друга, а мать родную со службы уволит. Но дело-то не только в деньгах. Ежели кто на Максимова замахнется — поклонники Крепкогорского подкараулят и бока намнут. Но самое главное — вас ведь и критиковать-то неинтересно.
— Почему? — удивился я.
— Была против вас парочка статей, ждали реакции, не дождались. И что? Интересно критиковать тех, кто на критиканов обижается, — пояснил Чехов. — Того, кто письма ответные пишет, кто в мировой суд подает, а то и драться приезжает в редакцию. А ни Максимов, ни Артамонов не отвечают — дескать, пишите, не жалко. Дают понять, что критика им неинтересна.
Правильно. Как говорил мой друг, один из авторов АТ — зачем кормить троллей? Им всякий скандал в радость, а тебе потерянное время, и сплошное расстройство.
— Так ни Максимов, ни Артамонов критические статьи не читают, — усмехнулся я.
— У них на то времени нет, — поддакнула Анька. — Дай бог нужные-то книги прочесть, статьи, куда уж нам критику? А мне еще приходится наверстывать то, что раньше не успела прочесть. Какие уж книги в деревне?
— Анна Игнатьевна, вы бы своим крестьянским прошлым не бравировали, — с досадой сказал Чехов. — Для кого другого сойдет, но я-то знаю, как крестьянские девки выглядят. По вам же видно, что у вас и бонны с гувернантками были, и гимназия за спиной.
Ладно, что не сказал, что на Анькиной мордочке среднее образование нарисовано, а ведь мог бы.
Анька не выдержала, уткнулась в мое плечо и тихо захрюкала от смеха. А Чехов, довольный тем, что смог так быстро «расколоть» дворянку, выдающую себя за крестьянку, сказал:
— Нет, я все равно удивляюсь. А вы с кем-нибудь из наших великих переписываетесь? С Толстым там, с Лесковым или с Григоровичем? Можно же с ними познакомиться, пообщаться.
— Великих нужно почитать издалека, — важно сообщил я. — Книги читать, биографии изучать. А познакомишься, пообщаешься, так выяснится, что великий или выдающийся — это какой-нибудь желчный старикашка, а то и просто засранец. Лучше не разочаровываться. А если приличный человек, вроде вас — то к чему у него время отнимать?
Антон Павлович слегка смутился, но разубеждать нас не стал. Пора с окололитературной темы уйти.
— Антон Павлович, вы, давеча, интересовались — какое мне дело поручат? Это из любопытства, или как?
— Да и так, и этак. Нынче в газетах настоящая война развернулась, — пояснил Чехов. — Наше время считает, что Миронович невиновен, а «Новости» стоят на том, что коли сластолюбец и ростовщик, так непременно убийца.
— А наше время — это что за газета? — не понял я.
— А, так это «Новое время». Я уж так говорю — мол, наше время. Еще в медицинских газетах много статей — доктора обсуждают причину смерти Сарры. Задумал я рассказ либо повесть написать, о женщинах-психопатках.
Художественно-литературные издания — так и бог с ними, а вот медицинские газеты — это интересно. Их нужно обязательно отыскать, и внимательно изучить. А вдруг там отыщу нечто такое, что мне поможет в расследовании?
[1] Надежда Суслова. Правда, ей пришлось защищать докторскую диссертацию в Цюрихе
Из-за Чехова вставать пришлось рано, аж в пять утра. Поезд у него в семь, успеет. Леночку будить не стал, Аньку тоже. В конце концов, это мой гость, я его на ночлег оставил.
Прислуга еще только-только растопила печку, поэтому завтрак вышел скромный — яичница и оладушки. Но, ничего страшного, я ему тоже компанию составлю. А потом еще раз позавтракаю, вместе со всеми.
Чехову хорошо — он в поезде доспит, а мне к девяти на службу.
Мне пришлось брать извозчика. Пусть и невелика поклажа, собранная Анькой, но тащить неудобно. В том смысле — что дотащить бы я ее дотащил, не тяжело, но… Форс держать надо, потому что коллежский асессор с корзиной и коробкой — несолидно.
Странное дело — девять утра, а в Окружном суде никого нет. Кивнув удивленному служителю (или швейцару, все время забываю), потащил барахло наверх, в свой кабинет.
С утра расставил на своем новом столе письменные принадлежности, сложил в ящик стола чистую бумагу и попытался вновь изучить дело.
Пошелестел страницами, почесал затылок, а потом отправился искать такого полезного человека, как курьер, которого можно отправить в книжную лавку. И, что удивительно, отыскал. В коридоре подремывал мужичок лет сорока, маленький, в мягкой шляпе и в пальто горохового цвета — безо всяких ассоциаций, просто, как оказалось, цвет очень распространенный.
Выдал ему пять рублей и велел приобрести для господина судебного следователя кое-какие издания: во-первых, «Уложение о наказаниях», а во-вторых — план Санкт-Петербурга. Нельзя следователю без собственного Уложения, а план Питера тоже позарез нужен, потому что полистав дело, понял, что не пойму — что это за улица Болотная, на которой живет Миронович, и где Николаевская улица, на которой снимали меблированные комнаты проходящая по делу Семенова и ее любовник?
Подумав, добавил еще пятерку на «Адрес-календарь Санкт-Петербурга». Вдруг понадобится срочно отыскать какое-нибудь учреждение, уточнить чью-то должность.
Сам вернулся в кабинет, опять погрузился в бумаги.
Внезапно открылась дверь и в кабинет влетела Анька с картонной коробкой в руках, за которой мчался служитель, исполнявший функции швейцара.
— Барышня, барышня, к господину следователю по важнейшим делам нельзя без предварительной записи, — бормотал дядька.
Учащаяся медичка, остановившись в дверях, важно кивнула:
— Вот это сударь, вы совершенно правильно заметили! К господину Чернавскому нельзя никого пускать, кроме меня. Но и меня следует впускать только до обеда.
Швейцар, слегка ошалевший от обращения сударь, робко просил:
— Барышня, а почему до обеда?
— А потому, что после обеда я занята, у меня лекция. Кстати, как вас зовут?
— Ерофеем звать, — окончательно обалдел швейцар.
— А по отчеству? — продолжала допрос Анька. — Вы человек солидный, при мундире, при бороде — надо по отчеству.
— Ерофей Павлович.
— Так вот, Ерофей Павлович, я сейчас быстренько замочек поставлю, и убегу. А вы можете на свой пост ступать.
— Какой замочек? Куда поставите?
Физиономия побагровела, глаза вытаращены. Кажется, служителя сейчас хватит инфаркт. Или инсульт? Нет, по нынешним временам следует говорить — хватит удар.
— Ерофей Павлович, тысяча извинений. Эта барышня — моя младшая сестра. Я пожаловался, что на моем несгораемом сундучке нет замка, вот она и пришла с него мерку снимать.
Швейцар перевел дух, слегка успокоился.
— Ваше высокоблагородие, я же не знал, что это ваша сестра. А нам велено только по повесткам пускать, да по записи. А тут, влетела барышня… словно чайка дурная, прошу прощения… спрашивает — а где Чернавский сидит, в каком кабинете? Я отвечаю — на втором этаже, в двенадцатом, но прямо к нему нельзя, а ее уж и след простыл. Ох, беспокойная барышня.
Я порадовался — теперь для Аньки еще одна кличка есть, а барышня хмыкнула, вытаскивая из коробки блестящий замок:
— Зачем мерку? Я уже и замок купила. И где сундук?
Я только рукой махнул, показывая направление. Анечка подскочила, щелкнула замком.
— О, все точно, — с удовлетворением хмыкнула барышня. Повернувшись ко мне, пояснила: — А у нас сегодня две первых лекции на вечер перенесли, поэтому я решила домой пойти, а по дороге в скобяную лавку зашла. А там всего три вида замков — маленький, средний, и большой. Средний — он для домов, а большой — для амбаров. Выбор невелик. Вот, оставляю тебе ключ, а второй пусть дома лежит. Вдруг потеряешь? — Сунув мне в руку ключ, чмокнула в щечку, кивнула служителю:
— Ерофей Павлович, вы душка! Но за дверями присматривайте, а иначе враги отечества заявятся, окружной суд в конном строю возьмут.
Анечка сделала шаг к двери, но остановилась:
— Да, Ваня, профессор Бородин сегодня рассказывал, что Военно-медицинская академия завершила исследования по установлению групп крови. Их, как и уверял наш приятель Максимов — четыре. На совместимость тоже проверили — все так, как утверждал сыщик. Государю уже доложили — тот всех исследователей орденами наградил. Еще ты про медицинские газеты спрашивал, где дискуссия о причинах смерти девочки завтра будут. Вот!
Кажется, что барышня только что была здесь, а тут, только подол юбки мелькнул, и исчезла.
Что называется, лед стронулся. Замечательно. Но это уже не мое дело.
Швейцар, между тем, пребывал в тихой задумчивости.
— Ерофей Павлович, еще раз простите.
— А… — открыл рот швейцар, потом закрыл. Изрек задумчиво: — Какие враги отечества? Зачем суд в конном строю брать?
Швейцар, шаркая ногами, что-то бормоча под нос, потопал обратно.
Бедный Ерофей Павлович. Довела его «дурная чайка» до расстройства. А у Аньки со швейцарами счеты еще с Череповца. Помнит, что в Череповецкий окружной суд ее не впускали. Между прочем, правильно делал мой друг Петр Порфирьевич. Кстати, как он там?
Четыре группы крови, совместимость. Авось, не пройдет и года, станут делать переливание крови. Или нет? Скорее нет, чем да. Напишут научное обоснование, а пока до реального дела дойдет, пройдут годы и годы, пока какой-нибудь смелый медик не отважится рискнуть и не спасет кого-то, кого можно спасти. Или опять получится так, как всегда— мы совершаем открытие, а внедряют в Европе? Надежда только, что разработку ведет Военно-медицинская академия. Как-никак, военные медики всегда на передовых позициях. Надо что-то написать о донорстве, и о том, что это благородное дело. Или рано пока? Кровь-то как хранить?
Нет, холодильник я не придумаю, и дальше ледника фантазия не идет. Посему, вернусь-ка я к основной работе.
Что из себя представляет господин Миронович, главный злодей? Увы, данных, как это полагается в уголовных делах моего времени — характеристик с прежнего места работы, с места жительства, данных о судимостях — здесь нет, все вписывается со слов подозреваемого, приходится перекапывать листы дела и опять-таки, составлять самому.
Не пожалею бумагу, сделаю выписку.
Итак, Иван Иванович Миронович, 58 лет, дворянин, отставной подполковник. Служил в полиции с 1859 по 1871 год. Уволен за взяточничество. Ссудную контору открыл в 1881 году. А чем занимался десять лет после увольнения из полиции?
Интересно, когда Миронович успел до подполковника дослужиться? Предположим, родился в 1827 году… во сколько лет получил первый офицерский чин? Лет в 20? Значит, если в 1847 году стал подпоручиком, то мог ли за 12 лет стать подполковником? Ну, если на Кавказе послужил, или в Крымской войне поучаствовал, так и мог. Но если воевал, так отчего нет данных о наградах? Пусть ордена не заслужил (а орденами не разбрасывались!), но хоть медаль-то должен иметь.
А почему из армии ушел, не дождавшись присвоения полковника? 31 год — еще служить и служить. Значит, были причины.
Что еще по Мироновичу? Имел больную жену, двух любовниц. От первой, Натальи Филипповой пятеро детей. Бросил ее, потому что на горизонте появился новый объект страсти.
В настоящее время Миронович сожительствовал с некой Федоровой, у которой есть дочь Маша, восьми лет. Непонятно — является ли дочь рожденной от Мироновича или нет? Ссудная касса оформлена на имя Федоровой. Почему, кстати?
Да, хорош гусь. Фамилия Миронович вообще несчастливая. Вспомним бедолагу поручика, который пытался Ивана Антоновича вызволять. Увы и ах. А, ошибся. У того была фамилия Мирович.
А что с алиби? Проверять стали через три дня, когда отставного подполковника и сластолюбца уже содержали в Доме предварительного заключения, на Шпалерной.
Утверждение Мироновича, что в вечер и ночь убийства он находился в своем доме, на улице Болотной (кстати, а где здесь такая улица?) подтверждают дворники дома Никита Кириллов и Аггей Петров, а также сожительница Елена Федорова, нянька Наталья Иванова, и даже девочка Маша.
Дворники в один голос говорят, что видели, как в десять часов вечера Миронович и Федорова явились домой — на здании магазина, что напротив, часы висят.
Сожительница и нянька утверждают, что он переоделся, обулся в домашние туфли, потом все вместе пили чай, а в одиннадцать часов легли спать.
Даже девочка Маша сказала, что дядя Иван никуда из дома не выходил.
Так в чем же тогда проблема? Явно, что Миронович не убивал Сарру Беккер.
Предположим, хозяин ломбарда подговорил и дворников, и домочадцев. А когда бы он успел это сделать? О том, что убили девочку-сторожа он узнал только утром, от полиции.
А если так: Миронович убил, прибежал домой, и начал всех обрабатывать — дескать, скажите, что я был на Болотной во время убийства. Теоретически, вполне возможно. Практически — вряд ли. Кто-нибудь бы проговорился.
А что у нас есть по доказательствам по Мироновичу? Так, имеется допрос дворника Прохорова, который утверждал, что видел отставного подполковника в конторе около 9 вечера, но не видел, как уходил.
И что с того? Миронович и не отпирается, что в конторе он был. Пришел и ушел. Все обвинение на основании того, что ростовщик, сластолюбец, а еще и бывший взяточник? Нет, мне Иван Иванович тоже не симпатичен, ну и что?
Подозреваемый остается в тюрьме, зато 29 сентября 1883 года появляется новый персонаж.
К господину Иордану, приставу третьего участка Московской части столицы, явилась дама, заявившая, что у неё есть важное сообщение по делу об убиении девицы Сарры Беккер.
Вот объяснение, записанное приставом. И что мы из него узнаем?
Екатерина Николаевна Семенова, 30 лет, православная, дворянка, девица. Отец пребывает в ссылке за подлог векселей, сама же, оставшись без копейки, была вынуждена работать учительницей. Сожительствовала с мужчинами, но те ее бросали.
Уже два года жила с Михаилом Безаком, бывшим поручиком, некоторое время назад служившем в полиции. Из полиции Безака вышибли. За что, интересно?
После увольнения Безак не желал устраиваться ни на какую службу, поэтому она была вынуждена одна добывать средства к существованию. А так как с работы ее уволили из-за заболевания — во время уроков у нее случались припадки, а однажды избила ученицу, стала распродавать свои вещи.
Хороша парочка. А почему наказание не понесли?
Пыталась заниматься проституцией, но покровителя не было, Безаку быть котом неприлично ввиду его дворянства и лени, а девки с Невского ее прогнали и пригрозили избить. Тогда она стала воровать. Где-то по мелочи — на Сенном рынке брала еду, складывала в саквояж. Иной раз могла украсть из ломбарда. Приходила, интересовалась золотыми украшениями. Два раза удалось украсть золотые цепочки, проданные с рук за три рубля, и за два, а в третий раз, при попытке стащить дорогие запонки, хозяин ее поймал, и побил. Хотел сдать в полицию, но успела сбежать. Из комнаты соседа — судебного рассыльного Эйсмонта — похитила его фрак, брюки, мундир, два ордера ко взысканию на 4 ₽ 50 коп. каждый и заложила все это в различных ссудных кассах. Затем, из квартиры своей подруги Павловской она украла золотые часы с цепочкой, которые заложил уже Безак.
Эйсмонт, узнав о краже, потребовал все вернуть, иначе обратится в полицию. Пообещали вернуть, но сами съехали в другие комнаты, подешевле.
Безак же пригрозил, что если она не найдет денег, то бросит ее и найдет богатенькую, которая станет его содержать.
Вечером 27 августа она бродила по Невскому, искала — чем бы поживиться. Дошла до ссудной конторы, увидела на крыльце девочку, что запирала дверь. Сказала, что у нее есть часы, которые хочет отдать в заклад. Девочка ответила, что в заклад ничего не возьмет, не велено, чтобы приходила завтра. Завтра приедет приказчик — ее отец, а то и сам хозяин.
Девочка была простуженной, постоянно сморкалась в носовой платок. Тогда Семенова предложила записать ей рецепт от насморка. Девочка обрадовалась, пригласила пройти внутрь кассы. Вынесла кусок бумаги и карандаш.
Семенова призналась, что записала на листочке какую-то ерунду, использовав латинские буквы. Но девочка не поняла, спрятала рецепт в свой бумажник, а бумажник убрала в карман. В бумажнике лежали какие-то деньги.
Потом она попросила, чтобы девочка принесла ей попить. А когда та принесла стакан с водой, то ударила ее по голове гирькой. Гирьку подарил Безак для защиты от грабителей, а еще от тех, кто станет ее бить, если она захочет что-то украсть.
Пока девочка была жива, перенесла её в кресло, заткнула рот ее же носовым платком. Засовывала до тех пор, пока девочка не захрипела и не умерла.
Убедившись, что Сарра не дышит, решила взять все ценное. Но в ящике стола отыскала лишь старые квитанции и десять рублей бумажками. Витрины бить побоялась, потому что шум мог услышать дворник, находящийся неподалеку. Отогнула крышку витрины, просунула туда руку и вытащила то, до чего могла дотянуться — золотой медальон, серебряный портсигар и два обручальных кольца. Еще взяла себе бумажник девочки.
Вышла из ломбарда, закрыла за собой дверь. Дворник был вдалеке, ее не видел.
Ушла, потом дошла до Тучкова моста, бросила с него гирьку и бумажник, предварительно вытащив из него три рубля. Вернулась домой, деньги и украшения отдала Безаку.
С повинной пришла потому, что Миша охладел, стал искать других женщин, а ей велел искать себе нового кавалера, а она, прочитав в газетах о том, что в тюрьму посадили невинного человека, решила во всем признаться.
А ведь все выглядит правдоподобно. Я бы на месте пристава поверил. Теперь следует задержать дамочку, определить в камеру и быстро отправиться к Безаку, провести у него обыск и допросить.
Вопрос к следователю — почему не выяснили, что за гиря? Плоская или округлая? Фунт, полфунта или четверть? Да, а ведь в одной из газет, что отыскалась в домашней библиотеке, была указана гимнастическая гиря, купленная в магазине Сан-Гали, напротив памятника Екатерины. Ежели гиря гимнастическая, то какой вес? Самые маленькие, они на сколько? Фунта на два, не меньше. Таскать в саквояже гирю почти с килограмм? И в газете репортер написал, что со слов Семеновой, эту гирю она унесла с собой, и оставила в меблированных комнатах. Магазин Сан-Галли проверили? А меблированные комнаты, где жили Семенова и Бежак, отыскали?
Взял лист бумаги, сверху написал «гиря». Стало быть — буду вылавливать из дела все, что сказано о гире.
Листаем дальше. Нет, дальше мои коллеги сделали правильно. Безак был задержан в гостинице, неподалеку от Финляндского вокзала, при обыске у него изъят золотой портсигар, золотой медальон и два обручальных кольца…
Что-то не то. Листаем обратно… ага, со слов Семеновой портсигар был серебряным. Кто-то что-то напутал?
Безак арестован, дает показания. С его слов — о краже он ничего не знал, вещи принесла Семенова, а откуда она их взяла — ему неизвестно.
Были еще деньги в сумме десять рублей, и серебряный портсигар. А, значит, все-таки был. Деньги потратил, портсигар продал.
— Ваше высокородие, все купил, извольте получить.
Опять отвлекают! А, так это курьер, притащивший мои заказы.
— Клади на стол, — кивнул я.
— А вы не знаете, что на нашего Палыча нашло?
— На Палыча? — не враз я и понял. — На нашего швейцара, что ли?
— Ага, на него. Спрашивает: «Федот, ты там турок в конном строю не видел?» Я уж решил, что спятил он.
Турки в конном строю? Однако, фантазеры у нас в Окружном суде служат.
— Шутит, наверное.
— А со сдачей что делать? — хитренько поинтересовался курьер.
— Если мелочь — себе оставь, — отмахнулся я.
— А там много, восемьдесят копеек, — растерялся курьер. Но уговаривать меня не стал, а быстренько выскочил из кабинета. Верно, опасался, что передумаю.
Я ухватил схему Санкт-Петербурга, и принялся отыскивать дом под номером 57, по Невскому, потом Тучков мост.
А, так вот он где, этот дом. Знал, что мост здесь имеется, но что он именуется Тучковым не знал. В моей реальности здесь набережная адмирала Макарова, Пушкинский дом, рядом музей Куинджи.
Далековато дамочке от Невского до Тучкова моста идти — километров пять. Можно и поближе воду отыскать. Вон, прямо по курсу Фонтанка, Аничков мост. Чего бы с него гирю не скинуть?
Нет, все-таки следует начать с того, что самому отправиться в ломбард — ссудную кассу, посмотреть все своими глазами. Понятно, что с момента убийства уже год минул, ничего не осталось, но все равно, хотя бы получу представление о расположении комнат.
Я человек чрезвычайно дисциплинированный, поэтому, прежде чем отправиться на пешую (но деловую!) прогулку, доложился непосредственному начальнику.
Бобрищев-Пушкин, занятый чтением какого-то юридического журнала, только кивнул, а потом, отвлекшись, спросил:
— Иван Александрович, а чего вы на службу так рано пришли?
— Почему рано? — удивился я. — Разве начало не в девять?
Товарищ окружного прокурора состроил странную гримасу. Пояснил.
— У нас принято, чтобы к десяти часам приходили, а в пять заканчивали. Считается, что за это время каждый должен все дела переделать. Ну, ежели нет чего-то срочного — допросов там, обнаружения тела. Так что, не переносите дурных провинциальных традиций, а являйтесь, как все.
Совсем интересно. Про то, что в пять можно уходить, я уже знаю. А на службу к десяти? К десяти на службу, в пять уходить, с часу до двух обед. Интересно, а когда здесь работают? Ну, раз начальство велит — так и быть. Я смогу лишний час поспать и поработать. У меня же долг перед государем — почти месяц, как не писал ничего «англофобского».
— Я сам, когда перевод в Петербург получил, две недели к девяти часам приходил, как в Новгороде принято, — хмыкнул начальник.
— Да, Александр Михайлович, — вспомнил вдруг я. — Мне ведь, наверное, нужно как-то в коллектив влиться, устроить небольшую пирушку в ресторане по случаю прибытия на новое место службы.
Помню я, как мои коллеги в Череповце водку в рукавах прятали, да еще и порционных судаков утащили, вместе с горшочками.
— Господь с вами, Иван Александрович, какой ресторан? Одних лишь следователей двадцать с лишним душ. Вы же в трубу вылетите.
— Неужели так много народа? — с сомнением поинтересовался я.
Что-то мне показалось, что второй этаж у нас не такой и большой, чтобы вместить всех следователей. Прикинул — кабинетов двадцать, может и двадцать пять — не считал, да еще две приемные. Большая — это председателя суда, поменьше — окружного прокурора. А еще каждый из членов суда свой кабинет имеет. Это в Череповце у председателя один товарищ, а тут их двое, да еще десять членов суда. Значит, судебных следователей для участия в заседаниях судов не привлекают, и это хорошо.
— Здесь только следователи по особо важным делам сидят — восемь человек, остальные по следственным участкам распределены, имеют кабинеты при полицейских отделениях. Тут у нас еще члены суда, товарищи прокурора, старший пристав.
— А следователей по важнейшим делам — сколько штук?
— Н-ну, ежели вашего брата в штуках считать — так две, — улыбнулся Бобрищев-Пушкин. — В Петергофе статский советник Заварзин сидит, да вы. Но Заварзин — он уже старый, хлопотно ему следователем быть, мечтает членом суда стать — генерала получить, но юридического образования нет, а учиться на старости лет не хочется.
Я покивал. По крайней мере, получил некое представление о структуре. Значит, простые следователи — «территориалы», занимаются теми преступлениями, которые на подведомственной территории случились, а те, кто по особо важным — особо важными. А те, кто по важнейшим… Вот тут понятно.
— Хотел спросить — исправлявший должность следователя Константин Константинович Ахматов — он в каком отделении?
— Ахматов… Ахматов… — призадумался Бобрищев-Пушкин. — Не тот ли, который дело по Мироновичу вел?
— Он самый.
— Так он судебным приставом был, отправили, потому что под рукой никого не было. Но он в прошлом году не то перевелся, не то уволился. Точно уже и не помню куда именно, не то на гэ, а не то на ка. Не то в Гельсингфорс, не то в Крым. А он вам зачем?
— Вопросов у меня к нему много. Почему осмотр места происшествия не провел, где он наружный осмотр девочки проводил… Куда клок волос делся, который Сара в кулачке сжимала?
— А, так тот клочок ветром сдуло. Полицейский его из руки взял, в бумажку завернул, а бумажку на окно положил, так его ветром и сдуло. Вот, кстати, я же вам оставшиеся тома собирался отдать — там, где записи с заседаний судов, все и сказано. И про волосы, и про осмотр, и про следы крови, которые не нашли.
Товарищ окружного прокурора встал из-за стола, подошел к точно такому же железному сундуку, как и в моем кабинете, и принялся доставать из него тома уголовного дела.
— Вот, извольте, — кивнул Бобрищев-Пушкин на стопку.
Елки-палки, придется в кабинет возвращаться, папки убирать. Ладно, не развалюсь. Услышал в спину.
— Да, я прослушал — куда вы идти собрались?
— На Невский пятьдесят семь собирался сходить, место преступления своими глазами увидеть, — ответил я, складывая тома на левую руку, на манер охапки дров, а правой пытаясь открыть дверь. — Но теперь уж схожу попозже. Вначале дело изучу.
— Да? — удивленно спросил товарищ прокурора. — Н-ну, коли не лень вам ноги топтать, так сходите. Только, что вы там увидите? Полтора года прошло.
Все-таки, профессия историка сродни профессии следователя. И тот, и другой изучает факты, сопоставляет их между собой, отметает лишнее, делает выводы. Но историк, если он сделал неверный вывод (а какой вывод верен, все равно же никто не знает), ничем не рискует. В крайнем случае — прибежит пара-тройка коллег, начнут опровергать. И все при деле.
Следователю, у которого в руках жизнь и судьба человека, нужно быть предельно осторожным. Спешить не стоит, вот уже неделю копаюсь. Пришлось еще пачку бумаги прикупить — то, что Аня дала, вся закончилось. Скоро начну делать выписки из своих собственных выписок — все запутано.
Мне не дает покоя мысль — почему Мироновича сделали козлом отпущения? Сыскная полиция сразу же сделала вывод, что он убийца. Странно. То, что Миронович сластолюбец и негодяй, ростовщик, еще не делает его убийцей.
А дальше, еще страньше.
После того, как Екатерина Семенова дала признательные показания, подтвержденные иными доказательствами — вещами, украденными из ломбарда, и показаниями ее сожителя, Мироновича отпустили. А потом, спустя пару месяцев, его опять задержали и определили на Шпалерную. Ну, что за фигня-то такая?
Безак, сидючи в камере, вдруг сделал заявление о том, что Семенова на себя наговорила. Дескать, женщина и на самом деле собиралась воспользоваться наивностью Сарры Беккер, и что-нибудь украсть. И она пришла вечером к ссудной кассе на Невском, подошла к двери и увидела, как Миронович убивает девочку.
Отставной подполковник, увидев нежданную свидетельницу, дал ей золотые побрякушки, немного денег и попросил помалкивать о случившемся. Таким образом, Екатеринина не убийца, а свидетель.
Безак идиот? В первоначальной версии показаний, он говорил лишь о том, что знал, что медальон с портсигаром краденые, а про убийство ни сном, ни духом. Сокрытие улик, недоносительство о краже потянут, в общей сложности, годика на два, да и то, из-за большого общественного резонанса. В ином случае отделался бы парой месяцев — стоимость похищенного меньше 500 рублей. Да и сейчас, если бы стоял на своем — знал лишь о краже, об убийстве не ведал, от силы полгода, да не тюрьмы, а высылки. Ну да, грешен, жил за счет женщины-воровки. А недоносительство об убийстве, это уже другое, более серьезное. Каторгу не дадут, а что там, в приговоре? Ну да, по приговору Безак признан виновным в знании и недонесении об убийстве и в растрате и приговорен к четырехлетней ссылке. Ссылка — это полегче, но будет зависеть, куда сошлют. В деревню к родственникам, куда отправляют студентов и школяров — вряд ли. А вот Сибирь, или Пинега — похуже.
А если допустить, что у Михаила Безака какие-то личные счеты с Мироновичем? Решил — мол, и сам сяду, и тебя за собой утащу? Нелепо, на первый взгляд, но кто его знает? Сто раз себе говорил, что в этой жизни ничему удивляться нельзя, но все равно удивляюсь. До смерти Сарры они не были знакомы. Но это с их слов. А вдруг?
И у того, и у другого имеются общие детали в биографии. Оба когда-то служили в армии, потом в полиции.
Нет, здесь ничего совпадающего не отыскать. Да, служили, но Миронович был уволен с военной службы еще в 1859 году, а Безак подал в отставку в 1881-м. То есть, подполковник службу закончил раньше, нежели поручик на нее поступил.
В полиции тоже нет точек соприкосновения. Миронович вылетел из нее в 1871-м, а Безак прослужил всего ничего — полгода.
Ладно, предположим, что отставной поручик и на самом деле идиот, но почему следствие и прокурор сразу же вцепились в показания Безака?
И кто же убийца? Почему на суде «выпало» признание Семеновой? От того, что она психически неуравновешенная? И что с того? Мало ли сумасшедших совершали преступления, их судили, потом признавали невменяемыми и отправляли лечиться. Семенова, во время следствия, свои показания меняла раза три.
И «непонятки», касающиеся самого убийства. Кажется, врач Горский, во время вскрытия убедительно установил, что девочка умерла от удушья — сиречь, от асфиксии. А на процессе он заявил, что смерть могла наступить и от удара тупым и твердым предметом. Как я полагаю, на Горского надавил прокурор.
Итак, патологоанатом засомневался, и суд призвал в качестве эксперта профессора Военно-медицинской академии господина Сорокина. А тот, если судить по судебному отчету, устроил в зале суда настоящее представление — потребовал, чтобы принесли кресло, в котором нашли мертвую Сарру, едва ли не в лицах разыгрывал убийство, демонстрируя присяжным череп какого-то ребенка, с помощью этого черепа показывал, как Миронович затыкал жертве рот платком, бросал в кресло а потом убивал «узким тупогранным предметом».
В приговоре суда записано, что «Проф. Сорокин, для удобства изложения позволил себе сделать гипотезу, что убийство произошло случайно, при покушении на изнасилование, и подтвердил ее всеми наличными фактами т. е. анатомическими данными и обстановкой преступления».
Реконструкция принята за основу приговора, что убиение девочки произошло в состоянии запальчивости и раздражения? Ну, ничего не понимаю.
Я справлялся у своего ученого консультанта (у Анны Игнатьевны, если кто-то не догадался!) об эксперте. С ее слов, Иван Максимович Сорокин очень авторитетная фигура в медицине — профессор, автор научных трудов по токсикологии.
Токсиколог, не совсем то, ну да ладно. Медики у нас многогранные, все знают и все умеют. Но дело-то в том, что тела Беккер профессор не видел и свои умозаключения строил только на основании Протокола о вскрытии, который проводил Горский. А уж устраивать представления в зале суда? Лучше бы он подсказал — был ли нанесен удар, когда Сарра лежала в кресле или, ее ударили раньше, когда девочка стояла? То, что раневой канал будет разным — это даже я знаю.
Эх, ну почему я не получил это дело, как только произошло убийство? И мне бы еще нашего Федышинского, научными титулами не обремененного, но свое дело знающего так, как ни один столичный эксперт не знает.
Нет, определенно следует вытаскивать старика из Череповца, а потом подкатываться к отцу, чтобы тот Федышинского в Полицейскую академию брал. Патологоанатомы у нас есть, но судебной медицины, как таковой, еще нет. Нет, не совсем так. Судебная медицина есть, я по ней даже экзамен сдавал, пишутся научные статьи, но нет системы. Пусть хотя бы в Санкт-Петербурге создадут судебно-медицинские учреждения… ну, бюро, что ли назвать? Когда готовился к экзамену, брал у Михаила Терентьевича журнал, где как раз была лекция доктора Штольца по судебной гинекологии.
Стоп. А ведь в деле у нас имеется экспертное заключение… доктора медицины, эксперта-гинеколога, преподавателя Военно-юридической академии Штольца, заявившего, что никаких посягательств на целомудрие девочки не было.
Засомневались, значит, члены суда в результатах вскрытия, а иначе зачем бы им дополнительного эксперта в области гинекологии запрашивать? А смысл? Штольц ведь тоже труп Сарры не видел, а только документы читал.
Наворотили, сами запутались, и всех запутали. А я-то сумею распутать?
Ладно, времени уже пять, пойду-ка домой.
Приятно, когда есть кому встретить после напряженного рабочего дня. Тут и любимая жена, и Кузьма Петрович, и даже Анька. Отец на службе — но ему и положено возвращаться поздно, а маменька утром говорила, что едет в Министерство просвещения на какое-то совещание, связанное с женским образованием в России. Как всегда — женского образования почти нет, а совещаний много.
— Ваня, что будешь? Чай или кофе? — поинтересовалась Леночка.
До ужина у нас еще часа три, а обедал я не так и давно. Еще даже и проголодаться не успел. Но как с девчонками да не попить?
— Ваня, а может чаю? — спросила Аня. — Нам Александр Порфирьевич заявил, что кофе вкусовые пупырышки на языке глушит, напьешься, а потом ужинать не станешь. Маменька запереживает, и мы. А я дюжину пироженок вкусных купила — их лучше с чаем.
— А пироженки тебе аппетит не перебьют? — строго посмотрела Лена на нашу младшенькую. — Может, на ужин оставишь?
— А мы много есть не станем — по штучке, а остальное на ужин, когда старшие приедут. А Ване чай.
Анькина слабость — пирожные. Но хорошо, что хоть какая-то слабость есть. И я, в принципе, против чая не возражаю.
— Съедаем по одному пирожному, а Ваня станет пить чай! — приняла волевое решение супруга.
Надо бы повздыхать, что мною женщины верховодят, а я существо инфантильное. Так я и не спорю. Пусть себе, верховодят, мне и не жалко.
Леночка отправилась распоряжаться — у нее это хорошо получается, а мы с Анькой уселись в Малой столовой. Нам на троих большая и не нужна.
— Кстати, я тебе медицинские газеты подобрала, в которых про убийство Сарры Беккер писали, — сообщила Аня. — Не уверена, что смогла все найти, но те, что в библиотеке академии имеются — те принесла. Но уговор — читаешь аккуратно, и управишься до завтра.
— Молодец! — похвалил я сестренку. — За это я тебе половину своего пирожного отдам.
— За половину Ленка ругаться станет, — мрачно сообщила Аня, потом немного повеселела: — Ты мне от своего откусить дашь.
— Даже два раза, а Лену я возьму на себя.
Заслужила. Из библиотеки Военно-медицинской академии газеты и журналы не разрешают выносить… Но это же Анька.
Явилась Леночка, а с ней горничные с подносами. Может, сервировочный столик на колесиках придумать? Не исключено, что он уже есть, но я его в этом мире не видел.
Наша хозяюшка принялась разливать чай. Ивану в стакан с подстаканником, а девушкам в чашки. Все так, как было в доме Десятовых, а потом и у нас с Анькой, когда мы с ней одним домом жили.
— Да, хотела сказать, — начала Леночка. — После обеда приходил человек, назвался доверенным лицом господина Маркса — издателя. Дескать — у хозяина имеется предложение для господина Чернавского. И Маркс готов встретиться с Чернавским в любое удобное для него время.
— А нужен нам господин Маркс? — подумал я вслух. — В принципе, журнал он хороший выпускает, там интересные очерки по истории с географией. Я в библиотеке его брал, в Череповце.
— Еще в «Ниве» толковая статья про микробы была недавно, — дополнила Аня. — Наш преподаватель по гигиене ее хвалил, барышни обсуждали. Я послушала, но читать не стала. Мне Ваня об этом уже рассказывал.
— Переводные французские романы в «Ниве» печатают, только там все авторы старые — заметила Лена. — Тетушка Аня этот журнал выписывает. Мне он не очень нравится, но там приложение…
Старые романы, чтобы не делать отчисления авторам или наследникам по закону об авторском праве. Знаю-знаю.
— Приложение — это «Парижские моды»? — улыбнулся я.
— Ну да, а что такого? Я приложение всегда в гимназию приносила — не все же «Ниву» могли выписывать, а посмотреть хочется. Так девочки картинки себе в альбомы перерисовывали.
— А почему мы здесь «Ниву» не выписываем? — возмутилась Анька.
— Так мы с Иваном здесь и живем-то еще меньше месяца, а батюшка с маменькой могли и забыть, — сказала Лена.
— Выпишем, — деловито сказала Анька. Забыв, что ей было обещано только откусить, оттяпала у меня половину пирожного.
— Аня? — возмутилась Леночка.
— Ах, это я нечаянно, тарелки перепутала…
— Ладно, не будем отвлекаться, — сказал я, отвлекая внимание жены от Аньки. — Как я понял, издатель собирается нам что-то предложить. Если сотрудничество с журналом, сразу скажу, что еще и на «Ниву» здоровья у нас не хватит.
Про себя подумал, что Маркс может предложить еще и издание наших книг. Он, в свое время, здорово облапошил Чехова. Заплатил тому 75 тысяч за все, что было написано, выплаты производил в несколько лет, а сам «наварил» на Антоне Павловиче не то два миллиона, не то три.
— Не хватит здоровья, — согласилась Лена. — Ты и так много работаешь.
— И у нас с тобой дела есть, — заметила младшенькая. — Мне вот-вот экзамены сдавать, а тебе домом руководить. Еще у тебя с фармацевтом забота есть.
— А какая забота? — удивилась Лена. — Договор я подписала, а что еще?
— Как это что? — возмутилась Анька, потянувшись к остаткам моего пирожного, но была безжалостно остановлена, получив от подружки по руке. Не обидевшись, но, для приличия фыркнув, дала указание: — Возьмешь извозчика, проедешься по аптекам господина Бахарова. Не забудь еще блокнотик с карандашом взять, что-нибудь запишешь.
— А зачем? И что мне записывать?
— Чтобы господин Бахаров знал, что мы присматриваем за ним, — наставительно сообщила Анька. — Ты теперь пусть и младший, но партнер. А записывать можешь все, что угодно — хоть цвет волос у аптекарей.
— Аня, а толк-то какой? — недоумевала Леночка.
— Лена, в крайнем случае развлечешься. Будет повод из дома выйти, да по аптекам пройтись. И бонну мою Людмилу выгуливать надо — засиделась она, а тебе, в отличие от меня, без сопровождения выезжать не положено.
— Девчонки, вы опять отвлеклись, — призвал я к внимаю боевых подружек. — Предлагаю от встречи с Марксом уклониться. До осени, по крайней мере, марксистами становиться не будем.
Девчонки согласились, и мы разбежались. Лена с Аней отправились в комнату Аньки заниматься «секретными» делами (от тетушки посылка пришла раньше, нежели мебель и прочее), а я удалился в свой кабинет изучать медицинскую литературу. Что скажут нам товарищи ученые, доценты с кандидатами?
Газеты изрядно потрепаны, заметно, что студенты-медики их читали. Вон, одна даже надорвана. Лучше бы медицину изучали, нежели всякую ерунду читать.
Аня молодец, аккуратистка — разложила газеты в хронологическом порядке. Значит, начну с самой старой — «Медицинского вестника» за декабрь 1884 года, в которой приват-доцент В. Мержеевский оспаривает, что причиной смерти Сарры была асфиксия, попутно утверждая, что насилия по отношению к девочке не было. Про отсутствие насилия мы уже знаем, а почему не асфиксия? На каком основании? Примятое платье — не доказательство насилия, так это ясно.
Откладываем в сторону, ничего нового.
В газете «Медицинские новости» (тоже декабрь 1884 года, двумя днями позже) профессор Сорокин заявляет, что девочку все-таки пытались изнасиловать, а свое мнение он уже изложил на заседании суда, а его речь была перепечатана отдельной брошюрой.
М-да… тоже откладываем.
А вот тут лекция профессора киевского университета Ф. Ф. Эргарда, напечатанная в газете «Киевлянин». Январь 1885 года. Практически, свеженькая.
Эргард, насколько память не изменяет, читает в Киеве судебную медицину? Имя мне тоже встречалось.
Профессор Эргард указывает, что его лекция основана на брошюре Сорокина, а так же на публикациях Протокола наружного осмотра и протокола вскрытия девочки. А пишет он, что экспертиза проведена не очень профессионально, потому что не указано месторасположение одного из повреждений черепа.
Хм… Я сам не усмотрел никакого нарушения. Но я-то не эксперт, мне простительно.
«Удары, нанесенные с целью убийства наносятся более-менее вертикально по направлению сверху вниз и вдавление с трещиною в дюйм на теменной кости могло произойти, если голова Сарры Беккер имела вертикальное положение. Таким образом, Сарра или стояла или сидела. Несомненно, что повреждения, найденные на голове Сарры Беккер, были абсолютно смертельны, и потому, если эти повреждения головы последовали ранее попытки задушения, то о попытке к изнасилованию, конечно, речи быть не может. Никто не станет убивать женщину для такой цели».
Значит, смерть все-таки наступила от удара.
И что из этого всего следует?
А следует, что мне придется назначать эксгумацию тела и проводить новую экспертизу. Очень муторное дело.
Извозчика брать не стал. Не потому, что денег жалко, а любопытно и полезно. Я же собирался Санкт-Петербург изучить, а сам постоянно в коляске. Нет, ножками надо, ножками.
Шел по Литейному, по направлению к Невскому 57. Наверняка имеется путь покороче — дорогу срезать, но я его не знаю. Анненкирхен слева, на Кирочной, она не слишком и изменилась. В будущем даже и свежее выглядит — побелили, покрасили, а нынче не так. Потом поближе подойду, рассмотрю.
Опять накатило.
Помнится, мы с Ленкой шли пешком по Литейному, чтобы выйти к Фурштатской, где у нас был заказан номер. Приехали рано, а в гостиницу заселение только в 12. Решили, что вещи лучше оставить, чего их таскать?
Я вез за собой огромный чемодан, а по дороге не заметил, как проехался колесом по ноге не то петербуржца, не то гостя города, из-за чего тот долго меня материл.
И вновь пытался сравнивать нынешний Питер с тем, что будет потом. Похож, но в тоже время, и не похож. Здания, вроде и такие же, вывески — совсем не такие. И к многочисленным трубам, торчащим из крыш уже привык, хотя прежде удивлялся — куда, столько?
А вот люди, что топали мне навстречу или обгоняли, вполне нормальные. Костюмы уже давно не кажутся театральными. Привык. Пожалуй, переместись я сейчас в свое время, удивлялся бы и одежде, и прическам 21 века. Отчего, скажем, мужчины ходят без головных уборов? А уж женщины с девушками, без платков или шляпок, растрепанные, «наштукатуренные» — вообще ужас!
Справа, через проспект, чей-то особняк. Тысяч четыреста стоит, если не больше. Вроде бы, сохранился и в моем времени?
А вот эта улочка куда ведет? Что-то знакомое, но поди, разбери. А, так если пройти подальше, там же скверик с бюстом Маяковскому. Не запомнил бы, но чуть подальше книжный магазин. Значит, улица Некрасова. Если свернуть с Литейного, пройти по Некрасова, то выйду к улице имени моего нового приятеля, который наши сказки адаптирует к сцене.
Нет, не пойду я улицу смотреть. К чему?
Все-все-все… Сколько раз себе говорил, что нужно жить здесь, и сейчас, не ностальгируя о прошлом.
Вон, прется навстречу длинный и тощий дядька с небольшой лестницей, в грязном фартуке, с круглым ершом на цепочке, перекинутым через плечо, с чумазой мордой, в кепке, перемазанной сажей — лучше я сам уступлю дорогу, и дотрагиваться до него не стану, хотя, говорят, добрая примета потрогать за рукав трубочиста. И требовать, чтобы он мне дорогу уступил, не стану. Напротив — в стороночку отойду, пропущу. Ему-то в кайф испачкать чистенькую шинель чиновника, а я потом замучаюсь сажу счищать. А с трубочиста что взять? Поорать или морду бить? Еще больше испачкаюсь.
Вот, я-то дорогу уступил, а трубочист в кого-то врезался. Ух ты, сколько «изящных» слов вылезло. Развлекаются люди.
Дом 57 по Невскому… Что тут в будущем — не помню, но что-то такое, изрядно большое. Наверное, какая-нибудь гостиница. Сейчас же — четырехэтажное здание, возле которого задумчивый дворник в картузе и парусиновом фартуке поверх мехового жилета делает вид, что подметает улицу.
Первый этаж, судя по витринам, занят магазинами, а остальные, скорее всего, жилые. Ну, все как у нас, в Череповце, только масштабы побольше. Для ссудной конторы место, что называется, блатное, только никаких вывесок нет.
— Здравствуй братец, — поздоровался я. — Скажи-ка, а где тут ссудная контора господина Мироновича?
— А зачем она вам? — настороженно поинтересовался дворник.
Уже отточенным жестом сунул в карман его фартука гривенник. Знаю по опыту, что серебряная монетка и доброе слово могут творить чудеса.
— А мне по служебному делу, — веско сообщил я, ткнув указательным пальцем в свою петличку. — Тебе, часом, не Прохоров ли фамилия?
— Никак нет, — помотал головой дворник. — Прохоров во дворе нынче, дрова убирает.
— Значит, ты будешь Меркулло? — вспомнил я фамилию второго дворника, обслуживавшего этот дом.
— Никак нет, не Меркулло, Мейкулло я, — отозвался мужик.
— Прости, дружище, просто фамилия у тебя сложная, не враз и запомнишь, — повинился я, вглядываясь в черты лица дворника.
Что за фамилия-то такая — Мейкулло? Когда дело читал, представлялось что-то татарское, а тут, вполне себе русская физиономия. Борода русая, морда хитрая.
— А я, братец, буду судебный следователь. Значит, это ты с Прохоровым первыми тело девочки обнаружили?
— Никак нет, ваше высокоблагородие, первыми Сарку Дуська портниха и Фомка скорняк нашли.
— Ну ладно, это неважно. Где сама-то контора размещалась? — спросил я. — Вывески никакой нет, как и найти?
— Так внутри она, во дворе, — кивнул Мейкулло на проходной двор. — А вывеску сняли, потому как закрыто все. Ивана Ивановича, как из тюрьмы выпустили, распорядился закрыть, мебеля вывез, а никто не въехал. Место худое.
Подумав, сунул дворнику в фартук еще один гривенник, пояснил:
— Дело по убийству на новое расследование возвращено, я как раз его и веду. И нужно мне глянуть — что за контора такая. Пойдем, покажешь, — сказал я дворнику, а когда тот отчего-то замешкался, ухватил за рукав и потянул за собой. — Пойдем, кому говорю? Контору покажешь, а заодно с Прохоровым познакомишь.
Мейкулло уныло повиновался, и мы прошли во двор.
Питерский двор-колодец имеет хозяйственное назначение. Тут вам и поленницы дров, и сортир, и двери от черного хода.
— Вон, тамотка ломбард господина Мироновича и был, — кивнул дворник на два невзрачных окна цокольного этажа и небольшую дверь.
А на двери, между прочем, висел замок.
Получается, чтобы пройти в ссудную контору, нужно спускаться вниз? Пожалуй, по поводу «блатного» места я малость погорячился. Ломбард-то ломбард, но есть места и покрасивше, куда ходит закладывать вещи публика поприличней.
— Мейкулло, ты же наверняка знаешь, где отыскать ключ? С меня двугривенник, если ты мне все быстро, желательно в темпе вальса, откроешь, покажешь и расскажешь.
— Тык, ваше высокоблагородие, я уже сто раз и показывал, и рассказывал, — заныл дворник. — И двугривенного не надо, как меня все…
Дворник побоялся сказать то слово, которое было готово сорваться с его языка, но я его понял. И его, и его напарника, допрашивали раз пять, а еще и на заседание суда вытаскивали.
— Ничего, расскажешь в сто первый раз, язык не отвалится, — хмыкнул я. — Отвалится — тебе доктор новый пришьет. А двугривенника не надо — отлично, покажешь и расскажешь бесплатно, как и положено труженику. И Прохорова найди, вместе расскажете.
Главное, что я уяснил, заняв должность следователя — делай морду ящиком и разговаривай так, как будто тебе все обязаны. Особенно это касается дворников и швейцаров — народца наглого и ленивого. Так и согласишься с одним литературным героем, который дворников не слишком жаловал[1]. Но коли начнешь сюсюкать, уговаривать, так бесполезно что-то просить.
Поймав за хвост легкое угрызение совести, выскочившее откуда-то из подсознания, в котором было сочувствие к пролетариям — работникам лопаты и метлы — да и угрозами вряд ли что-то добьешься, сказал:
— Ладно, уговорил — по целому рублю дам. Только говорить по делу, отвечать на вопросы, и не стонать.
Известие о рубле — а у него жалованье в семь рублей, оказало благотворное воздействие на Мейкулло (откуда же фамилия-то такая?) и мужик рысью побежал куда-то в глубину двора, откуда доносилось стуканье поленьев.
Обратно Мейкулло вернулся со вторым дворником — помоложе, с черной, как у цыгана бородой.
Когда оба подошли ближе, сказал:
— Хорошая новость, господа дворники. Правительствующий Сенат постановил — вернуть дело по обвинению господина Мироновича на новое расследование. Моя фамилия Чернавский, следователь.
Оба дворника переглянулись.
— Что-то я не вижу радости на ваших лицах, — хмыкнул я. — Или вы считаете, что отставной подполковник, и на самом деле девчонку убил?
Мужики запожимали плечами, снова переглянулись. Ишь, шельмы, не радуются.
— Так мы что, мы люди маленькие, — помотал Прохоров бородой. — Господин пристав сказал, что Иван Иванович Сарку убил, значит, он и убил. А нынче говорят, что не он. А нам-то что? Сарку-то не вернуть, а мы при метле.
Пристав сказал? Ну да, пристав же и приказал арестовать Мироновича, никакого секрета.
— Вот это, друзья мои, мне и предстоит выяснить, — хмыкнул я. — Я уже понял, что Иван Иванович и жадный был, и начальство большое из себя строил. Верно?
— Еще бы… — фыркнул Мейкулло. — Вечером приходил, да начинал орать — требовал, чтобы мы его ломбард сторожили. Мол — Сарке одной по ночам страшно, вдруг ограбят? А коли ограбят, так кто навел? Известно, что дворники.
— А вы что, забесплатно должны на него работать? — сделал я изумленный вид. — Ничего себе, хорош гусь. У вас, небось, и так хлопот полон рот? И улицу убирай, и подъезд запирай, и полиции помогай.
Нет ничего лучше, как малость прижать, потом пожалеть.
— Еще жильцов пьяных по ночам впускай, — пожаловался Прохоров. — А они являются под утро, когда самый сон, да еще и кричать начинают. Впустишь, так добро бы хоть пятачок дали, так нет — с пустыми карманами, еще и обматерят — почему долго ждал?
— А на днях статский советник Ремезов на извозчике прибыли, в дымину пьяный. Говорит — все пропил, заплати за меня, завтра вдвое отдам, — наябедничал Мейкулло. — Ну, отдал я двугривенный, с утра подхожу, говорю — ваше высокородие, обещали-с мне вдвое отдать, а он мне — ты врешь, скотина, не бывало такого, чтобы Ремезов с извозчиками не рассчитывался. Еще и управляющему нажаловался — мол, дворник на него кляузу возвел. Ладно, что не в первый раз такое со статским советником, а иначе бы вычет сделал из жалованья, за грубость.
— И Миронович такой же? Сторожить заставлял, а денег не платил? — полюбопытствовал я.
— Обещать обещал, что по трешке заплатит, а как до дела дошло, волынит — дескать, мужики, подождите — то денег у него нет, то на квартире забыл. Так вот месяц, потом другой. А как мы сказали, что жаловаться пойдем, говорит — вы, сволочи, к девке малолетней приставали, ни копеечки не получите. Пойдете жаловаться — к приставу отведу, в тюрьму пойдете. Да кто бы к Сарке-то приставать стал? Девка мелкая, ни кожи, ни рожи.
Вон оно как. А в уголовном деле записано, что Сарра оставалась сторожить одна, потому что боялась, что дворники приставать начнут. А Миронович, помимо всего, еще и жадный.
— Ну-с, показывайте место преступления, знаю, что ключ у вас должен быть.
Дворник, который Прохоров, вздохнул:
— Управляющий, как ломбард закрыли, не велел никого пускать. — Потом предложил: — Может, господина управляющего позвать или за городовым сбегать?
— А мне прикажешь здесь до вечера торчать? — рыкнул я. — Понадобится, я городового или управляющего сам вызову, допрошу. Или мне вас сначала в Большой дом свозить?
Господи, откуда Большой дом? Зато звучит солидно. И обещание вызвать куда-то городового — самого большого начальника для дворника, прозвучало страшнее, нежели возможные кары небесные на их головы.
— Да это, мы-то не против, только боязно нам, — пошел Прохоров — Рубль, оно хорошо, но уволят, ведь…
— Я тебе свою визитную карточку оставлю, а если у управляющего какие-то вопросы возникнут — пусть со мной свяжется. А вообще, — повел я подбородком, — пока вы со мной препираетесь, я бы уже сто раз помещение осмотрел. И по рублю бы вам выдал, за верную службу отечеству.
Прохоров только руками развел, а Мейкулло, обреченно вздохнув, загремел ключами, что оказались у него на поясе, под фартуком.
Мы спустились на пару ступенек вниз, дворник открыл скрипучую дверь.
Ломбард — то есть, судная касса, был попросту длинной полуподвальной комнатой с круглой печкой в углу. А где дальняя комната?
— Вот тута, значит, люди стояли, которые залоги несли, — махнул рукой Прохоров. — А тамотка перегородка — сломали ее, когда мебель выносили, и дверца, а за ней сама касса-то и была. Там господин Миронович и мебель держал, и витрины. Он сам заклады брал, либо Илюха Беккер, его приказчик, Саркин отец. Там Сарка по ночам на диване спала, там ее и убили. Или не там, но кто знает?
Я прошелся вдоль комнаты, заглянул на место, где обнаружили труп. В углу старые газеты, полы грязные, затоптанные. Что-то тут отыскать — н-ну, если только сильно пофантазировать. Боюсь, что даже криминалисты из сериала «След» ничего не найдут. Нет, эти бы отыскали следы крови между половиц, а на какой-нибудь газете нашлись бы микрочастицы пыли, совпадающие с микрочастицами, взятыми с подошвы подозреваемого в убийстве.
Окна высоко, почти под самым потолком — небольшие, грязные, засиженные мухами. Затхлость, вонь — аж в глазах заслезилось. В них видны чьи-то ноги, идущие по Невскому. А, понял. Комната шла вдоль бокового фасада.
— Окна здесь открываются? — спросил я.
— Раньше-то открывались, но управляющий велел рамы заколотить, чтобы никто с проспекта не влез, — ответил Прохоров. — Когда заколачивал — табурет пришлось брать.
— Пошли наружу, — махнул я рукой, с наслаждением выбираясь наверх.
— Я же вам говорил, ваше высокоблагородие, что тут ничего нет, — с укоризной сказал Мейкулло, принимаясь запирать дверь.
— Да как бы тебе сказать… — покачал я головой. — Отрицательный результат — тоже результат. То, что я увидеть хотел, увидел. Так что, друзья мои, огромное вам спасибо. Деньги вы честно заработали.
Выдал мужикам по беленькой бумажке. Хотел дать дворникам по два рубля, но решил, что это лишка. Вообще они были обязаны мне все бесплатно показать, тогда пришлось бы управляющего звать, а то и в полицейский участок идти. Не будь у меня лишних денег, так бы и сделал. Понимаю, что развращаю людей, но так проще. И быстрее.
— Что ж, вот вам моя визитка, — вытащил я свою новенькую визитную карточку, отпечатанную стараниями маменьки в типографии Военно-Медицинской академии. — Можете управляющему отдать, можете себе оставить, на память. Не исключено, что мы с вами еще встретимся. Но не переживайте — понадобитесь, я к вам курьера пришлю.
— Так, ваше высокоблагородие, нас снова на допросы станут тягать? — со слезой в голосе спросил Мейкулло. — Уж сколько можно⁈ И пристав допрашивал, и следователь, и прокурор. На суд только два раза ходили.
— Я же сказал — если понадобитесь. А не понадобитесь — так на кой вы нужны?
Надо бы подвести итоги визита на Невский, в бывшую ссудную лавку. С одной стороны, ничего важного, способного пролить свет на раскрытие убийства, я не узнал. С другой — убедился, что удар мог быть нанесен сверху вниз, со ступенек. А еще понял, что волосы, которые полицейский вытащил из кулачка мертвой девочки, не могли быть положены на подоконник, с которого их сдуло ветром.
Выйдя на улицу, с наслаждением вдохнул воздух двора. После затхлого полуподвала, даже вонь от мусорных куч показалась ароматом.
— И все-таки, кому же так Миронович насолил? Все понимаю — жадный, подлый. Опять-таки — ростовщик, который кровь пьет. Но, чтобы так вот подвести человека под монастырь, надо его сильно ненавидеть.
— Так ваше благородие, чего тут гадать? — хохотнул Прохоров, окончательно успокоившийся. — Все дело в бабе.
— В бабе? — хмыкнул я. Посмотрев на дворника, сказал: — А вот теперь, дорогой мой работник метлы и лопаты, пойдем-ка куда-нибудь в спокойное место, поговорим.
— А чего болтать-то? — струхнул дворник. — Сболтнул я, не подумав.
— Ничего страшного, поболтаем еще. И, поподробнее. Мы с тобой даже до Окружного суда прокатимся, там точно никто не помешает. На коляске — десять минут хода. Мейкулло, извозчика нам поймай. Ты тоже с нами поедешь.
— Так, ваше высокоблагородие, служба у нас! Что управляющий скажет?
— Я вам повестку выпишу — покажете управляющему. Много времени не отниму, но это от вас зависит — захотите быстро вернуться, быстро расскажете. Вперед, и с песней.
[1] Мнение автора не всегда совпадает с мнением ГГ, потому что автору пришлось в этой жизни и дворником поработать. Вернее — подрабатывать. Скажу — самая поганая работа в моей жизни. Даже учителем легче.
Антон Павлович, чтоб его. Я же говорил, что с писателями надо держать ухо востро. А еще лучше — не подпускать их на пушечный выстрел ни к себе, ни к своей семье. Не прошло и недели, как в «Московском листке» появился не то фельетон, не то юмористический рассказик под названием «Ужин аристократов». Автором выступил некий «Брат моего брата». Кому-то этот псевдоним ничего не скажет — мало ли братьев, но я то знаю, что это один из псевдонимов Антона Павловича. В «Московском листке» печатается еще и старший брат Антона — Александр Павлович.
Да и стиль, надо сказать, именно чеховский. С легким юмором, переходящим в сарказм, без излишнего морализаторства.
Описал он наше семейство, в общем-то, и неплохо. Здесь и глава семьи — тайный советник N., занимающий важную должность в министерстве, уставший до такой степени, что ему не хочется отвечать на вопросы домочадцев, и единственная просьба — не играть на рояле, потому что рояль расстроен. Его сынок — небесталанный писатель, служащий чиновником лишь для того, чтобы подчеркнуть ущербность тех авторов, которые зарабатывают литературным трудом. Сам писатель-чиновник ничего не читает — зачем читать, раз он пишет? Не имеет авторитетов в мире литературы, критиков презирает и считает, что единственным критерием критики является «нравится или не нравится». А встреча с какой-нибудь литературной «мелочью», вроде графа Толстого, или Григоровича — зря потраченное время, что только испортит его литературный стиль. В переписку с коллегами по творческому цеху или поклонниками вступать не желает, чтобы не давать никому повода для хвастовства в знакомстве со знаменитым писателем.
Чиновник-писатель — довольно-таки скучный человек, не способный не то, что на порыв, но даже на рюмочку водки за ужином.
Маменька — дочь отставного генерала, определенная в наставницы курсисток, переживает, что барышни на переменах строем не ходят, песен солдатских не знают. И было бы правильно, если бы курсисткам дали какую-нибудь фельдфебельшу, чтобы та научила их дисциплине.
Немножко прошелся по невестке — 'красивой, но меланхоличной барыньке, не понимающей — зачем она вышла замуж за такого скучного человека? И не рановато ли в восемнадцать лет выходить замуж за тридцатилетнего старика? Она бы могла, как ее сверстницы танцевать, бегать по гостям, целоваться в саду с кадетами, а теперь приходится переписывать рассказы мужа, потому что у того хромает орфография, а почерк такой, что позавидует пьяная курица. Разве может быть гениальным писателем человек, не умеющий красиво и правильно писать?
Но больше всех досталось младшей представительнице семьи — гимназистке, считающей себя самой умной, державшей в своих цепких ручонках не только прислугу, но и самого тайного советника, прекрасно знающей — сколько в мире проживает людей, отчего звезды не гаснут и отчего Китай до сих пор не напал на Россию, но искренне полагавшей, что караваи хлеба растут на деревьях, козу можно скрестить с крокодилом, а женский ум превосходит мужской, потому что именно женщины рожают мужчин.
Вишь, не поверил Чехов, что наша Анечка из крестьян, вот и решил малость передернуть. Отомстил девчонке.
Кажется, если бы Чехов написал о ком-то другом — только бы посмеялись. А мы все дружно обиделись. Еще бы — мало нам, так он еще и нашего кота приплел. Кузьма, видите ли, его утром обидел.
Обиду мы обсуждали за ужином.
— Писаку этого, чтобы в наш дом больше ни ногой, — твердо заявил отец, укоризненно посмотрев на меня. Фыркнул: — Усталый тайный советник, засыпающий за стаканом чая, бормочущий — что там в ведомстве происходит в его отсутствии? А вдруг домовые резвятся? Бумаги перепутают — беда будет. Ладно, что не тараканы.
Батюшке «Московский листок» уже и подчиненные поднесли, и министр. А вычислить, кто скрывается под буковкой N., — не так и сложно. Тайных советников в империи не завались, а уж чтобы у тайного советника имелась супруга — начальница курсисток (пусть учащихся, но это неважно), да еще с отцом-генералом, так и искать не нужно. Скверно, что господин Чехов еще и меня вложил, пусть и обещал не раскрывать тайну моего псевдонима. Конечно, тайну он не раскрыл, но…
— Да, Иван, батюшка прав, — поддакнула маменька. — Очень неприятно, если в твой дом приходят люди, которые платят черной неблагодарностью. Отца-генерала зачем-то приплел?
Вообще-то, принимала Анька, и это была ее идея оставить Антона Павловича на ужин, да еще и определить на ночлег. Но что с девчонки взять? Решение-то все равно мое. Мог бы и отказать. А я, из-за него, из-за гада, в пять утра встал, яичницей кормил, да еще и кофе лично варил. Яичницу писатель припомнил — дескать, за ужином семья поглощала устриц, привезенных из Лозанны, пулярок, шампиньоны, а гостю на завтрак подали оладьи и яичницу.
Молодец, что про кофе ничего плохого не написал, иначе убил бы. И почему устрицы из Лозанны? Пулярка — это у нас кто? Птица? А вместо шампиньонов мог бы про трюфели написать, они дороже.
— Так кто ж его знал? — вздохнул я. — Пришел, вроде, по делу — по поводу нового спектакля, жалко его стало — в Петербург приехал на один день, гостиницы нет. Впредь мне наука.
— Нет, это не Ваня виноват, это я, — повинилась Аня, не любившая, если кто-то берет ее вину на себя. — Это я предложила Антона Павловича на ночь оставить.
— Мерзавец он, — внесла свою лепту и Леночка. — Ладно, что меня обозвал меланхоличной, почти что дурочкой, но зачем Ваню-то так обидел? Старик, видите ли, тридцать лет. И какое его… песье дело, когда замуж выходить?
— Ну, это-то положим, не самое страшное, — отмахнулся отец. — Про возраст Ивана писака не знает, а коллежским асессором и кавалером как раз к тридцати годам и и становятся.
— А почему — мнящий себя гениальным? — не унималась Лена. — Рассказы, а особенно сказки, что Ваня пишет, гораздо лучше, чем-то, что Чехонте карябает.
Определенно, Антон Павлович обзавелся в нашем доме врагом. Кажется, и приятно, что Леночка так расстроилась из-за меня, но и стыдно. Ваня свои произведения не пишет, а подворовывает у других. Но он в этом не признается. Алексею Николаевичу Толстому еще только три года, а Евгений Шварц, вроде бы, еще даже и не родился[1].
— Чехов-то у нас врач? Жаль, на службе не состоит, а иначе можно бы ему выписать направление куда-нибудь, вроде Сахалина. Пусть бы он там арестантов пользовал, — задумчиво произнес отец. — У меня как раз на Сахалине врачей не хватает. Позавчера докладывали — один помер, второй спился, третий к гилякам жить ушел. Теперь вот, ищут его по всему острову. Или, можно и без службы куда-нибудь определить… поговорить, что ли, с Московским градоначальником? Выслать в административном порядке на пару годиков. Поживет в деревне — можно даже не слишком далеко, в Архангельскую губернию определить, или Вологодскую, ума накопит.
Ой-ой… А ведь рассерженный товарищ министра внутренних дел запросто может бяку сделать. Отыскать у Чехова какое-нибудь прегрешение? Да запросто. И в ссылку, на пару лет.
— Только, ты ведь не станешь ничего этакого делать? — поинтересовался я.
— Конечно не стану, — усмехнулся отец. — Личные счеты из-за какого-то фельетона сводить? Да я себя уважать после этого перестану. Это уж я так, помечтал вслух.
— А надо бы Чехова наказать. Пусть бы в деревне коз посчитал, и за крокодилами бегал. Ладно, что нас обидел, так еще и Кузеньку оскорбил, — мрачно сказала Анька. — Видите ли — сидел в засаде, и на гостя напрыгнул! Подумаешь — серебряную цепочку перекусил. У Ивана он золотую перекусил, и ничего. А может, у Кузеньки зубки режутся?
Анька умница. Знает, как разрядить обстановку. Несмотря на обиду, нанесенную Чеховым, семейство расхохоталось. Леночка соскочила со стула и отправилась разыскивать наше рыжее чудовище. Или сокровище?
Сокровище, разумеется, было неподалеку — посматривал, не удастся ли что-то спереть со стола? Обычно, за ужином на руки Кузьку никто не брал, но на сей раз было сделано исключение — Леночка котика ухватила, Ваня с Аней погладили, а батюшка одобрительно сказал:
— Вот, хоть один человек — пусть и кот, да постоял за честь семьи.
— Плюньте, — посоветовал я. — Иначе получается — мы обиделись, значит, писатель будет доволен. А если кто-то вопросы станет задавать, так пожимайте плечами и посылайте в «Московский листок». Пусть у брата, спрашивают. Мы-то здесь причем? Месяц-другой пройдет, все уляжется, зато Антон Павлович гонорар получит.
Не исключено, что триггером послужила еще и зависть. Начинающим драматургам, как я недавно узнал, платят два процента от сборов за один акт, а нам целых сорок за три. Есть разница?
— Ага, рубля три заплатят, — хихикнула Аня. — Он жаловался, что «Московский листок» по трешке за рассказ платит.
— Рубль ему послать, что ли, как компенсацию за цепочку? — задумчиво предложил отец. — Или — тридцать серебряных гривенников?
— Жирно серебряными, — решила Анька. — Лучше я в «Московский листок» рубль пошлю, от имени Кузьки.
Рубль от кота на ремонт цепочки семья одобрила. А заодно Чехов поймет, что его псевдоним раскрыт.
— Ты Манане еще не писала? — поинтересовался я.
— Писала, — кивнула Аня. — Она мне не так давно сообщала, что в Московском суде должность судебного рисовальщика вводят, я и предложила Чехова-младшего взять.
Вот как интересно! Судебный рисовальщик? А почему не в Санкт-Петербургском суде?
На секунду установилось молчание, но никто не стал предлагать Анечке отозвать предложение обратно. И вообще — что сделано, то сделано. А мстить… Нелепо, если честно. Но рубль отослать надо. И отомстить я немножечко отомщу. Давал себе клятву ничего не красть у Антона Павловича, но он сам напросился. Рассказ про Ваньку Жукова пока не опубликован, это я точно знаю. Сам рассказ дословно не помню, но близко к тесту. Антон Павлович, наверняка уже сделал себе пометочку в записной книжке или набросок. Конечно, у меня получится хуже, нежели у самого Чехова, но…
Что ж, пусть пишет, только теперь ни один редактор у него похожий рассказ к печати не примет. Не поймет намека, так у меня в запасе еще и «Дуэль» имеется, и «Дама с собачкой». Некрасиво, конечно, ну так не я это начал.
— А я вам давно говорю — ерунда эта ваша литература, — загремел вдруг отец. — Спектакли еще надумали… Вы бы еще в актеры записались! Денег вам мало? Анна, ты мне скажи — сколько тебя нужно?
— Александр Иванович, мне нисколько не нужно, — оторопела Анька. — У меня все есть.
— Вот-вот, ничего ей не нужно, а нужно, чтобы было нужно, и чтобы ты у меня деньги просила!
— Саша, ты чего? — удивилась маменька.
— А так, наболело… — с обидой покосился отец на Аньку. — Послушаешь, иной раз, как подчиненные жалуются — мол, дочка на новое платье деньги просит, а оно пятьдесят рублей стоит! Пятьдесят — даже для директора департамента дорого. А эта… козлушка, у меня ничего не просит.
— А я не козлушка вовсе, а вполне себе приличная барышня, — надула губы Аня.
Батюшка тут же взял на полтона ниже, заволновался:
— Анечка, ты не обижайся, это же я любя. — Отведя в сторону правую руку, попросил: — Ну, иди ко мне, маленькая моя, обниму хоть…
Анечка быстренько подскочила к батюшке, позволила заключить себя в объятия, сама обняла господина товарища министра.
— Ладно, Александр Иванович, я ж тоже не всерьез.
Мы с Леночкой, чтобы не рассмеяться, сделали вид, что увлечены Кузьмой, который вольготно развалился на коленях у моей супруги.
Прав господин литератор — крутит нашей семьей барышня.
Батюшка, наобнимавшись с Анькой, наехал теперь на меня:
— Иван, ты сейчас столько получаешь, что генерал позавидует, а я тебе половину дохода от имения отписал, разве забыл?
— Забыл, — повинился я.
Да, ведь отец и на самом деле говорил, но я мимо ушей пропустил. К тому же — те деньги, которые ты не видишь, не зарабатываешь — так они, вроде, и не твои.
— Так и на кой-тебе эти копейки? В банкирскую контору Юнкера тебе ежегодно станет поступать половина доходов, — принялся объяснять отец. — Сама контора в Москве, но у нас имеется филиал. Сходи, уточни, сколько тебе за прошлый год перечислили. Должно быть не то пятнадцать, не то двадцать тысяч. Проценты там небольшие — за год лишь два набегает, но, что хорошо — ежели, вы с Леночкой, за границу соберетесь съездить, то много денег с собой можно и не брать. Две или три тысячи. А деньги можно телеграфным переводом из «Юнкера» запросить и перевести почти в любой европейский банк. Нужно лишь заранее справиться — с какими банками контора сотрудничает? Но точно знаю, что и с Парижем, и с Берлином, и с Веной есть связь. И что-то с Италией. Не то в Риме, не то в Неаполе. Если что — так и этого хватит. Европа-то, она маленькая. Деньги заканчиваются — сел в поезд, поехал, заказ сделал.
— Еще можно на почте телеграфом деньги заказать, — подсказала Анна. — Правда, у европейцев процент за доставку разный — в Италии шесть процентов берут, во Франции два. Но это я потом уточню, и вам запишу.
— А в Европу не поедете — так черт с вами, экспедицию снаряжайте. Хоть на Кольский полуостров, хоть на Колыму. Деньги-то есть не станешь, их надо тратить.
— Лена, а мы с тобой за границу хотим? — посмотрел я на жену.
— Хотим, — радостно закивала Леночка. — Я давно мечтала Париж посмотреть, а еще в Венеции побывать. А вы с нами поедете?
В принципе, ни родители, и ни Анька в в свадебном путешествие нам не нужны, но спросить нужно.
— А тут уж, как по времени совпадет, — сказал отец. — У Ивана задание, он раньше осени со своим делом не разделается. А у наших учащихся дам, — кивнул отец на маменьку и Аню, — как раз лето свободное. И я собирался на лето отпуск просить — нужно по нашим поместьям съездить, глянуть — не слишком ли управляющие заворовались?
— И младшенькую с собой возьмешь? — кивнул я на барышню.
— Как же без нее-то? — хмыкнул отец.
М-да, не завидую я управляющим. Анечка все приходно-расходные книги проверит, если они имеются, а нет — так и без этого мужикам душу вытрясет.
— Я в Череповец собиралась на недельку, может на две, а потом уж вместе с Александром Ивановичем и маменькой поеду. Лена, поедем вместе? Анну Николаевну навестишь?
Леночка только вздохнула и покачала головой.
— А Ваню здесь одного оставить?
— Нет, одного оставлять нельзя, — согласилась Анька. — Он сразу в разгул пустится — одну яичницу с салом станет есть, да кофий по ночам пить. И прислугу распустит.
— Тут уж вы сами решайте, — махнул отец рукой. — А государь еще напомнить просил, что Иван ему концерт обещал. Он не торопит, все понимает — дело у тебя серьезное, но просил сказать — имел неосторожность детям сказать, что автор «Обыкновенного чуда» и прочих сказок, еще и поет хорошо.
— Концерт? — в сомнении пробормотал я.
— Вань, ты же сам государю пообещал? — удивился отец.
— Вишь, пообещать-то пообещал, но сейчас засомневался.
— А в чем ты засомневался? И почему?
Я призадумался. И впрямь — император просил, а я, и на самом деле, пообещал спеть несколько песен для царской семьи. Но что-то меня смущало. Как всегда, принялся думать вслух:
— Понимаешь, одно дело гостей у дедушки развлекать, — дед-то родной, надо его уважить, или друзей — у того же Абрютина, или, пусть даже подружек у Ани. А здесь перед разной придворной шушерой петь.
— Ну, Ваня, теперь деваться некуда, за язык не тянули, — покачал головой отец. — А шушера придворная… Ты, сын, не переживай раньше времени. Песни твои государю очень понравились, думаю, он и на этот раз доволен останется. А коли государю понравится, кто же осмелится всякие глупости говорить? Еще…
Отец слегка смутился или сделал вид, что смутился.
— Я государю сказал, что Иван с супругой поет еще лучше, чем один. Мол, на свадьбе-то дуэтом душевно пели. А он ответил — дескать, будет очень рад услышать обоих, если, конечно, Елена Георгиевна того пожелает. И на концерт он всю семью пригласил.
— И меня? — поинтересовалась Анна.
— А ты что, не семья, что ли? — удивился отец. — На бал придворный тебе пока не положено — мала еще, или на обед, а на концерт можно. Но Леночка-то согласна дуэтом с супругом спеть? Пожелаешь?
— Пожелаю, — кивнула Леночка. — Зря мы, что ли, с Иваном песни разучивали?
Ну да, песни мы с Леной учили, но надо теперь свой репертуар пересмотреть. Если там дети будут, то придется что-то сказочное исполнить.
— А когда концерт? — поинтересовался я.
— В июне вся семья государя на юг уедет, вернется в августе. Думаю, раньше конца августа и не выйдет.
Эх, ну зачем же я вообще стал петь и играть? Да еще и Леночку втянул?
— Еще государь тебя очень просил, чтобы ты эту песню не пел… Он название не запомнил, ну, ты понял, — дополнил отец. — Там дети будут, а если взрослые рыдать начнут — неудобно получится.
[1] Да, до рождения Евгения Львовича осталось еще 11 лет.
Кто-то мне говорил (еще в Череповце), что молодому мужчине, вроде меня, следовало завести себе побольше друзей. Мол — а что делать по вечерам? А я, если и скучал по вечерам, то не часто. И так и не научился обзаводиться друзьями, потому что настоящие, так они как-то сами по себе заводятся, а те, которые именуют себя друзьями, на самом-то деле таковыми не являются.
Наверное, хорошо иметь много настоящих друзей. И на помощь придут, и совет дадут. Зато, если их немного, есть один плюс — не нужно писать много писем. Вот, Леночке хуже — у ней и родственников много, и подружек. И Анька постоянно кому-то пишет, аж нос в чернилах. А я решил, что стану писать только самым-самым.
Конечно же, в первую очередь, нужно отправить послание череповецкому исправнику. Это надо было сделать еще с неделю назад, но прособирался, затянул. Можно бы и дольше тянуть, так неудобно.
Передам поклон его супруге — Вере Львовне — в скобочках напишу (Верочке!), и сыну-гимназисту. Попрошу, чтобы Василий Яковлевич передал привет всей нашей череповецкой команде, которая боролась с преступностью — и Спиридону Савушкину, и Антону Евлампиевичу, и Фролу Егорушкину, и Смирнову. Что я их всех помню, и очень уважаю. Надеюсь, никого не забыл?
Отписал Василию, что я без него скучаю, не хватает наших утренних посиделок за стаканом крепкого чая, за которым мы умудрялись разбирать очень сложные преступления (было у нас такое? Но неважно), сам занимаюсь очень муторным делом, а вот, если бы под рукой имелся Абрютин, и его подчиненные — вмиг бы все столичные преступления пораскрывали.
Подумал — зачеркнул «под рукой», написал сверху «рядом», а вдруг обидится? Письмо лучше сразу положить в конверт и написать адрес, чтобы не перепутать.
Надо что-то написать Марии Ивановне Лентовской. Она и мой друг, а теперь еще, в какой-то мере, и «свойственник». Как-никак, вместе с Анькой держала венец над Леночкой.
А что писать — совершенно не знаю. У кого-то талант писать письма, у меня нет. Ничего не сумел придумать, как написать о питерской погоде, о том, что побывали на представлении в театре.
О, надо еще поинтересоваться — как дела у ее батюшки Ивана Андреевича Милютина, что там с железной дорогой, как продвигается строительство Дома трудолюбия? Не сместили ли череповецкие земцы господина Румянцева?
И мужу не забыть привет передать. Написать, что я очень доволен, что служил под началом Николая Викентьевича, что он меня многому научил.
И что, всего два письма? Кому-то еще собирался написать. Точно, надо написать Нине Николаевне Вараксиной, которая мне свой дом завещала. Надеюсь, передумает и отпишет домишко своей квартирантке? Не той, которую Манькой зовут, а Ефросиньей.
Про дом пока спрашивать не стану, поинтересуюсь — как там Фрося с дочкой, а главное — как поживает старшая сестрица моей Аньки? Поинтересоваться — хватает ли им денег?
Ишь, какой я молодец. За час управился, как и планировал. Запечатал, марки наклеил. Пойду обедать — зайду на почту и отправлю. А если народа много — озадачу Степана, отцовского камердинера. Он и на самом деле совсем обленился.
А на одиннадцать у меня назначена встреча с одним очень важным свидетелем.
Он явился в кабинет ровно в 11 часов, как и было назначено. Ну, наконец-то я увидел настоящего немца — сухопарого, с водянистыми глазами, светлыми волосами, изрядно прореженными временем, усами-щеточкой.
Все прочие немцы, что мне встречались — хоть господин Литтенбрант, отбивший у меня квартирную хозяйку, хоть мой московский родственник полковник Винклер, на немцев не слишком-то походили. А этот — красавец! Прямо-таки хоть в книжку помещай, как типичного представителя арийской расы. И полицейский мундир с погонами надворного советника сидел на нем так, как сидел бы военный мундир на каком-нибудь персонаже рассказов Мопассана о франко-прусской войне. И даже крест наличествовал. Правда, не Железный, а святого Станислава.
— Присаживайтесь господин Сакс, — поднялся я из-за стола, но к посетителю не вышел. Указав ему на стул для посетителей, добавил: — Рад, что вы нашли время, чтобы посетить кабинет следователя.
Сакс только усом дернул, но никак не прокомментировал. Повестку я ему направил не по месту жительства, которое я все равно не знал (в материалах дела его не оказалось), а прямо на канцелярию Санкт-Петербургского градоначальника господина Грессера. Не думаю, что сам градоначальник эту повестку читал, но коли Сакс явился, то стало быть, я оказался прав.
— Представлюсь, — слегка поклонился я. — Чернавский Иван Александрович, следователь по важнейшим поручениям Санкт-Петербургского окружного суда. Думаю, вы уже догадались, по какому делу я вас вызвал?
— Догадался, — лаконично ответил участковый пристав, а я, еще разок оценив его внешность, подтянутую фигуру, сделал вывод, что в армии он все-таки не служил. Плечи…
— Тогда, начнем с формальностей, — кивнул я, взяв ручку и начиная заполнять «шапку» протокола. — Сакс Людвиг Людвигович, лютеранин, личный дворянин, пятидесяти лет…
— Пятидесяти одного, — поправил меня Сакс.
А, ну да. Я же брал данные из протокола судебного заседания от прошлого года, а время-то идет.
— Виноват, — извинился я, делая небольшое исправление в тексте. — Образование — частная гимназия в Пернове. Занимаете должность участкового пристава. На службе в полиции состоите с 1865 года.
Я отложил ручку в сторону, посмотрел в глаза господина Сакса и спросил:
— Как вы считаете, какой у меня к вам вопрос?
Людвиг Людвигович неопределенно пожал плечами и сказал:
— Наверное, вы желаете что-то уточнить.
— Уточнить, это несомненно, — кивнул я. — Но самый главный вопрос у меня другой. Догадаетесь или вам подсказать?
— Сделайте одолжение, — слегка улыбнулся Сакс.
— Так вот, главный вопрос — почему вы, господин Сакс, до сих пор на свободе?
Людвиг Людвигович, пусть он внешне и оставался спокойным, но глаза из водянистых превратились в темные, а сам весь напрягся, на щеках заиграли желваки. Собравшись с мыслями, он сказал:
— Господин Чернавский, вы меня вызвали, чтобы я ответил на вопросы, касающиеся насильственной смерти Сарры Беккер, а вы мне начинаете угрожать.
— Чем же я вам угрожаю? — искренне удивился я. — Я не угрожал ни судом, ни даже дисциплинарной комиссией департамента полиции. Я задал конкретный вопрос — почему вы до сих пор носите полицейский мундир, имеете высокий чин, являетесь личным дворянином, а не отбываете наказание в арестантских рота? Чем мой вопрос вам не ясен?
— Вопрос, господин следователь, мне абсолютно не ясен.
— Правильно, господин участковый пристав, — одобрительно кивнул я. — На допросе всегда следует держаться стойко, а говорить правду только тогда, когда вас припрут к стене убедительными доказательствами.
— Поясните, — обронил пристав. — Пока ваши слова мне кажутся оскорбительными.
— Что ж, очень жаль, что вы не захотели сотрудничать со следствием, — деланно вздохнул я, подтягивая к себе несколько листов бумаги, на которые выписывал некоторые странные эпизоды, что отыскал в деле по убийству Сарры Беккер. — Позволите начинать?
— Сделайте милость, — дернул своей «щеточкой» надворный советник. Ага, пытается казаться невозмутимым, но нервничает. И очень сильно.
— Что ж, коли вы позволяете, я начну… — кивнул я. — Но, с вашего позволения, я начну не с самих доказательств, а с некоторых своих сомнений… Я изучил и само уголовное дело, и газеты, в которых журналисты ополчились на подполковника Мироновича…
— Отставного подполковника, без права ношения мундира, — тотчас же поправил меня Сакс.
— В деле об этом ничего нет, но благодарю, что вы меня просветили, — поблагодарил я пристава, мысленно улыбнувшись. — Так вот, мне показалось странным, что все дружно объявили хозяина ссудной конторы убийцей. На каком основании? Лишь на том, что он ростовщик, что его некогда выгнали из полиции за взятки… Кстати, а почему только выгнали, не отдали под суд?
— Миронович брал взятки со скопцов, проживавших на его участке, а те не пожелали писать жалобы, являться в суд, — хмуро пояснил Сакс. — Не пожелали становиться посмешищем. А главное — они сами бы пострадали.
Ну да, ну да… Скопчество — одна из очень опасных сект, с которой борется церковь.
— Ага, еще раз спасибо, — поблагодарил я пристава. Посмотрев на него, слегка улыбнулся. — Как я полагаю, увольнению Мироновича вы и поспособствовали?
Сакс ничего не ответил, только перевел взгляд в потолок. Что ж, уже лучше. Что-то да вырисовывается. Сакс и Миронович служили в одном полицейском участке, а пристав неплохо осведомлен о биографии ростовщика.
— Позволю себе продолжить, — сказал я. Показывая на девять томов дела по обвинению Мироновича и прочих, сообщил: — Я внимательно изучил все материалы. Ужаснулся тому, что почти все, кто занимался расследованием убийства, допустили множество ляпов. В первую очередь — мое родное ведомство. Почему судебный следователь не выехал на место происшествия, а явился лишь на осмотр тела? Почему в деле отсутствует протокол осмотра места происшествия, а имеется только ваш рапорт? Врачи, проводившие вскрытие оказались недостаточно компетентными… Но все-таки, почему, вместо того, чтобы не отрабатывать разные версии убийства, и полиция, и следствие пошло по одному пути? То есть — не искали убийцу, а подгоняли факты по виновности Мироновича?
Сакс уже не был таким невозмутимым, каким он был раньше. Лоб вспотел, желваки уже не играли — а скакали, а руки, похоже, начали дрожать.
— Миронович — очень удобная фигура для обвинения, — продолжил я. — Кругом негодяй — уволили из армии, вышибли из полиции, жена, а еще куча любовниц. Общественное мнение, репортеры… Меня, кстати, очень удивило, что кроме адвоката никто не обратил внимания на странности в уголовном деле… Но к защитнику, который выступает на суде, отношение простое — его задача защитить убийцу, он сделает все, что надо и не надо. Никто потом не удосужится проверить его высказывания. Но вы наверняка знаете, что общественное мнение возникает не само по себе. Нужно, чтобы кто-то задал тон этому мнению. Ну, как камень с горы, из-за которого сходит лавина. Я не прав?
— Возможно, что вы и правы, — обронил Сакс, но тут же поправился. — Если это касается камня.
— А еще это касается того, что кто-то способствует тому, что следствие направляется по ложному руслу. И пучка волос, который вы вытащили из кулачка мертвой девочки. Кстати, кто вам разрешал это делать? Разжать руку мертвеца должен доктор — у него даже специальное приспособление есть. И факт обнаружения вещественного доказательства заносится в протокол осмотра. И описание волос должно быть занесено.
— Это мое упущение. Да, я согласен, превысил пределы своих собственных полномочий, — согласился со мной Сакс.
Что ж, уже согласился с первым — между прочем, очень серьезным нарушением. И доказательство этого он мне сам подарил, вписав в протокол. Понял, что соглашаться придется.
— Вы, господин пристав, очень много что превысили. Прежде всего, вы нарушили должностную инструкцию, согласно которой, ваша задача, как полицейского начальника — убедиться, что человек мертв, вызвать доктора и судебного следователя, а самому принять меры к охране места происшествия, а еще принять меры к установлению свидетелей, поиску и задержанию убийцы.
— Да, господин следователь, я согласен, — опять согласился пристав. — Я и на самом деле сам осмотрел место происшествия, потому что желал, как можно скорее найти убийцу.
— Если бы вы и на самом деле осмотрели место происшествия, зафиксировали следы крови — вопросов к вам бы не было. Но судя по замечаниям адвоката, а еще — по материалам вашего допроса в суде, вы вообще не осматривали помещение. Сарра была убита не в кресле, а в другом месте. Скорее всего — у входа, потому что ударили ее сверху вниз, вертикально, а ее голова лежала горизонтально. Если бы вы сами, или кто-то из ваших людей осмотрел пол, кровь бы отыскали сразу. Так что, имеет место быть не ваше желание найти убийцу, а ваша халатность.
— Согласен, господин следователь, — покорно кивнул Сакс. — Виноват, готов понести ответственность.
— Вы репетируете беседу с чиновником по особым поручениям при градоначальнике? — полюбопытствовал я. — Генерал Грессер пришлет кого-нибудь к вам, или вызовет в канцелярию, вы покаетесь, вас накажут — но не слишком и сильно, и все?
— А что еще?
— Так я только начал, господин Сакс, — хмыкнул я. — Халатность при исполнении должностных обязанностей… Ну, выговор от градоначальника, так выговоры у приставов, они всегда есть. А есть еще умышленное уничтожение улик. Только не надо меня уверять, что вы случайно положили пучок волос, что обнаружили в кулаке, на подоконник, а его сдуло ветром.
Опережая пристава, собиравшегося что-то сказать, я заявил:
— Я проверял помещение бывшей ссудной кассы. Окна под самым потолком, вам туда не дотянуться. Члены суда поверили вам на слово, а следователь там не был. Тогда вопрос — зачем вы уничтожили улику?
— Улику я не уничтожал. Может, на подоконник я ее и не клал, запамятовал. Случайно так вышло. А куда сунул — не вспомню.
Сакс уже растерял всю свою былую немецкую невозмутимость. Он нервничал, начал изъясняться попроще. Что ж, будем дожимать.
— Вот эта случайность уже станет рассматриваться не градоначальником, а судом. Умышленное уничтожение улик полицейским чином, производящим расследование — подсудное дело. Докажут? — поинтересовался я, потом сам и ответил. — Возможно, что не докажут. Но, согласитесь, слишком много нарушений, фальсификаций.
— Никаких фальсификаций не допускал. Бес попутал. Поторопился. Не осмотрел.
Батюшки! Лютеранин, почти что европеец, получивший образование в Пернове. (Кстати, это где? Пярну, что ли?) вспоминает бесов, словно русский мужик.
— И это тоже не все, господин Сакс, — продолжил я дожимать. — У меня есть показания нескольких людей, которые свидетельствуют, что именно вы заставили их сообщить, что Миронович домогался Сарры, что он желал ее соблазнить. Даже ее отец сказал, что видел, как отставной подполковник целовал его дочь. Конечно же, они вас боялись. Но на суде-то их показания «поплыли». Вроде, уже и не приставал, не домогался? И что скажете?
Сакс вобрал голову в плечи, тяжело задышал.
— А знаете, что самое обидное, Людвиг Людвигович? — перешел я на имя и отчество. — Обидно, что такой добросовестный полицейский, как вы, пошел на преступление, чтобы посадить в тюрьму какого-то ростовщика. А теперь его выпустят, а вы отправитесь на его место. Ну, право слово, вы заслуживаете большего. Ну, подумаешь, Миронович сумел накопить денег, которых у вас нет. Да, он успешен, он богат. Его любят женщины. И что? Зависть к более успешному человеку никогда не доводила до добра. Уж очень мотив-то мерзкий — зависть.
Мой мягкий тон оказался слишком мягким, зато вывел из себя пристава. Или же, вывело предположение о зависти….
— Да что ты понимаешь, мальчишка⁈ — соскочил со своего места Людвиг Людвигович, растеряв и невозмутимость, и все прочее, присущее «немецкому» темпераменту. — Миронович — растлитель и убийца! А то, что он в свое время не понес наказания за убийство, это моя вина. И пусть он теперь понесет наказание за то, чего не совершал!
— Ну-ну, господин Сакс, не стоит так нервничать. Оттого, что вы покричите, ничего не изменится.
Пришлось встать, едва ли не силой усаживать Сакса на стул. Убедившись, что пристав способен отвечать на вопросы, вернулся на свое место.
— Значит, мотивом вашего преступления стала не зависть, а иные причины? — спросил я. — Все-таки, вам бы следовало мне обо всем рассказать. Не торопитесь, соберитесь с мыслями… Терять-то вам уже нечего.
Сакс слегка успокоился.
— Позвольте мне закурить, господин следователь? — попросил он.
Вообще-то, у меня в кабинете не курят, даже и пепельницы нет. Придется заводить. Но я кивнул, подставив приставу одну из чернильниц. Их в моем письменном приборе аж две, а в этой чернил поменьше.
Сам не курю, но привык, что курильщикам папироса помогает собраться с мыслями. Вот и теперь. Участковый пристав закурил, совсем успокоился.
— Приношу вам свои извинения, господин следователь. Просто, меня очень задела ваша фраза о зависти.
Так она и должна была задеть. А иначе, зачем я ее произнес?
— Людвиг Людвигович, я еще и не такое слышал, — улыбнулся я. — Меня уже и судебной машиной называли, и мерзавцем. А мальчишка — это ерунда. Тем более — мне даже приятно такое слышать.
— Приятно? — удивился пристав.
— Ну да. Мне двадцать два года, а все считают, что мне лет тридцать, а то и больше. Так что, это с вашей стороны комплимент.
— Вам двадцать два? — с сомнением переспросил Сакс, посмотрев на мои петлицы, на крест святого Владимира. — Я тоже думал, что вам лет тридцать. Но как по мне — то и тридцать, это мальчишка.
Я покивал. Рассуждать о своем возрасте не хотелось. Ну, что поделать, если мундир и чины старят человека?
— Значит, причиной вашей ненависти к Мироновичу является женщина? И эта женщина умерла по его вине? — осторожно спросил я.
Дворники дома 57 по Невскому мне не смогли толком ничего рассказать. Дескать — слышали, что Миронович, когда-то давно, у самого пристава бабу отбил! И что мне с этого? Вся надежда на самого Сакса. Ну, кто рассказывать будет? А он продолжал думать.
— Людвиг Людвигович, вы совершили преступление. Как следователь я обязан выделить материалы по фальсификации вами уголовного дела в отдельное производство, открыть уголовное дело. Но я могу кое-что сделать для вас…
Пристав Сакс с недоумением посмотрел на меня.
— Именно так, — кивнул я. — Я могу не брать во внимание, что вызвал вас сюда повесткой… — Сделав небольшую паузу, продолжил: — Предположим. Да, всего лишь предположим, что вы сами явились ко мне, дали чистосердечное признание. Исключительно добровольно, не по повестке. И я ничего не нашел в самом деле. А вы решили-таки сказать правду. Да, виноват, совершил преступление, но действовал из мести за свою погубленную… Ну, что там было? Наверняка, вы любили женщину, которую Миронович соблазнил, она умерла, вы затаили обиду и мечтали отомстить? Ходили вокруг да около, примеривались, а тут, такая удача.
Романы, блин. Графы Монтекристовские. Да настоящая жизнь такая, что романисты отдыхают и пьют квас от зависти к следователям.
Я придвинул Саксу несколько листов бумаги, кивнул на ручку.
— Напишете чистосердечное признание — когда познакомились с Мироновичем, в чем его вина перед вами, что вы совершили для его наказания. Ну, вы полицейский, знаете, что писать. Потом предстанете перед судом присяжных. Прокурор, скорее всего, потребует для вас года два, а то и всего год. Защитник станет уверять, что Миронович подлец, такому место в тюрьме и нельзя относится строго к человеку, который хотел наказать подлеца…
Эх, ну что же я делаю? Опять учу преступника (нет, суда еще не было) как обойти наказание. С учетом общественного мнения — в обществе-то все равно считают Мироновича негодяем, пристав Сакс отделается легким испугом. Максимум — потеряет место, но дворянства, чина и прочего, никто не лишит. Он даже пенсию за службу получать станет. Его репортеры героем сделают. Зато я одним махом избавлюсь от тяжкой ноши — дела по обвинению Мироновича в убийстве.
— Но, Людвиг Людвигович, я помогу вам не безвозмездно, — сказал я, а когда увидел изумление пристава, уточнил: — За свою помощь вы мне поможете отправить убийцу девочки на скамью подсудимых. Согласны? Сами понимаете, что вам это пойдет в зачет. И нам с вами придется и землю рыть, и воду в каналах вычерпывать.
Наблюдая, как Сакс сосредоточенно заполняет уже третий лист, украдкой посмотрел на часы. А ведь опять обед пропустил! Леночка будет переживать. Что ж, судьба у супруги судебного следователя такая — ждать, упрекать, а потом прощать.
Уже не в первый раз в этой реальности слышу, что мост через реку Фонтанку — тот самый, с юношами и жеребцами, называют Аничкиным. Он же должен быть Аничковым, по имени первого строителя Аничкова? Аньки моей здесь не было, наследить не успела, а иначе вообще бы мост именовали Анечкиным. Неужели какие-то изменения названий? Ладно, все бывает.
А я устроился в плавучем кафе, притертым к набережной Фонтанки, ел мороженое, запивая его кофе. Место здесь считается дорогим — чашка кофе пятьдесят копеек, мороженое аж восемьдесят — зато красиво. Аничков (или все-таки Аничкин?) мост, на котором молодые мужчины укрощают жеребцов. Надо будет Лену сюда привести, только не сейчас, а как потеплее станет. Ветер, чтоб его.
Мудрый человек хозяин заведения. Судя по всему — кафешка некогда была большой лодкой или маленькой баржей. Ее обшили деревом, надстроили, обустроили кухней и загнали в приток Невы. Получилось этакое кафе-поплавок.
Какова ширина Фонтанки под мостом и рядом? Метров тридцать? А глубина? Сажень, не меньше. М-да, дела.
— Месье Жан, иду и смотрю — вы это или не вы?
Батюшки, знакомая дамочка. В Череповце с ней встречался, потом в Новгороде.
— Бонжур, мадмуазель Стефи, — поприветствовал я женщину, не вставая с места. Но она и не ждала, что я начну раскланиваться перед ней.
— Неужто узнали? — заулыбалась «мадмуазель Стефи», что в прошлом была Стешкой — череповецкой, а потом новгородской девушкой легкого поведения. — Позволите присесть рядом?
Не дожидаясь ответа, дамочка уселась.
Я быстренько оглядел «мадмуазель», отметил, что ее платье выглядит подороже, нежели то, в чем она была одета в Череповце, шляпка вполне приличная, пусть не слишком дорогая, на руках перчатки, а вот губки, как были подкрашены, так и остаются в помаде. В Новгороде она под гимназистку «косила», а тут сойдет за прислугу из хорошей семьи. А я уж подумал, что с прошлым она завязала. Наверное, Стешке повезло и она перешла на новый уровень — «работает» по дорогим гостиницам, ресторанам, а то и в театрах. Надеюсь, ничего криминального за ней не водится? Как именуют женщин, что «снимают» мужчину в каком-то приличном месте, а потом увозят его на чью-то квартиру, где бедолагу либо опаивают водкой с клофелином, а то и просто грабят? Кажется, хипесницы?
— Иван Александрович, удивлена, — покачала головой Стешка. — Как это вы меня не забыли?
— Стефи, разве я могу вас забыть? — хмыкнул я. — Мы с вами и познакомились-то очень оригинально, а уж потом, в Новгороде, вы мне такую философскую теорию задвинули, что ее можно в книжку помещать.
Степанида и впрямь была очень неординарной проституткой. Мало того, что Достоевского читала, знала кто такая Сонечка Мармеладова, так еще и считала, что проститутки являются интеллигенцией, равно как артисты и художники. Просто деятели художественной сферы служат для духовного обогащения общества, а девушки с пониженной социальной ответственностью — для телесного.
— Мне ужасно понравилось, что вы отнесли интеллигенцию к декоративным зверькам, — продолжил я, — а нас, полицию, судейских чиновников — к цепным псам.
— Неужто разобиделись?
— Наоборот, — покачал я головой. — Понравилось.
— Н-ну, тогда ладно, — протянула Стешка, потом спросила: — Иван Александрович, угостите меня чем-нибудь?
Ёшкин кот. И посылать подальше женщину неудобно, а угощать… Не то, чтобы было жалко рубля. Жалко-то жалко, но не суть… Угощение может наложить на меня некоторые обязанности.
— Угощу, — решил я. — Но угощу я тебя не как трудовую интеллигенцию, что обеспечивает потребности общества в прекрасном, а как свою старую знакомую, как землячку.
Степанида, подзывая официанта, спросила:
— Брезгуете?
Вместо ответа я продемонстрировал свое обручальное кольцо. А что сказать? Что да, брезгую?
— Мишель, принеси мне все то же, что и господину следователю, — сделала заказ Стешка. — Вы ведь до сих пор следователь? — Потом хмыкнула: — Можно подумать, что женатые на сторону не ходят. Да у меня каждый второй с кольцом. А я раз в неделю доктору показываюсь, так что, не переживайте.
Раз в неделю, стало быть, «вольная» желтобилетница. Те, которые в борделях, они два раза в неделю обязаны показываться. Только, когда это спасало от нехорошего заболевания? Кровь на анализ пока не умеют брать, и мазок не берут.
Кофе еще полчашки, а иначе бы просто оставил деньги и за себя, и за дамочку, и ушел. Но принцип — кофе должен быть выпит.
— Давай Стефи, сменим мы с тобой тему, — предложил я. — О жизни я тебя спрашивать не стану — выглядишь ты неплохо, даже свежее стала.
— О, это да, — зарделась Степанида. — Я ведь теперь и работаю-то так, по привычке, а то и для удовольствия, если человек симпатичный, вроде вас. Что целый день дома-то делать? Скукота.
— Не иначе, покровителя себе нашла? — спросил я достаточно равнодушно. Нашла, так и ладно.
— Нашла, — кивнула Степанида. — Человек он серьезный, при деле, при капиталах. Квартиру мне снимает — маленькая, зато своя, с отдельным входом, деньжат подкидывает.
— А ты что? — поинтересовался я для проформы, хотя на самом-то деле личная жизнь старой знакомой не слишком-то и интересовала. С другой стороны, а вдруг пригодится для какого-нибудь сюжета?
— Так я же говорю — скучно мне в четырех-то стенах сидеть. Филимон Карпович ко мне только два раза в неделю заходит, у него же семья, а мне-то что делать? Опять-таки — деньги нелишние.
Солидный человек, у которого хватает денег, чтобы снять квартиру для любовницы, подкидывать ей деньжат, мог бы завести себе женщину поприличнее, а не проститутку, которую приходится делить неизвестно с кем. Впрочем, если «солидного» человека это устраивает, какое мое дело?
— А Филимон Карпович, надеюсь, не деловой какой-нибудь с Вяземской лавры? — поинтересовался я.
Вот только этого не хватало, чтобы у меня оказалась в знакомых маруха какого-нибудь туза с лавры. Переживу, конечно, но лучше не надо.
— Нет, у Филимона Карповича квартира на Васькином острове, он с лаврой только по работе дело имеет.
— А что за работа такая? — удивился я. В моем представлении Вяземская лавра — клоака, в которой проживают беспаспортные бродяги, воры и нищие. Какая у них работа?
— Филимон Карпович — мусорный князь, — пояснила Стешка. С толикой гордости сказала: — Сам когда-то с низов начинал — отец из дома выгнал, так он тряпки старые собирал, потом в люди выбился — лавку обменную ему доверили, а со временем все дело под себя подмял.
Мусор? Так вроде, раздельного сбора мусора здесь нет. Но его и в моем времени нет, только добрые пожелания. Разве что старые книги — сочинения классиков в макулатуру сдают. А еще приключения Анжелики — маркизы ангелов. Их столько в девяностые напечатали — теперь не знаю куда девать.
— Так мусор, вроде бы, дворники сметают, потом его за город вывозят, на свалку.
— Э, Иван Александрович, ничего-то вы не знаете, — усмехнулась Степанида. — Мусор, это же золотое дно, если его правильно использовать. Тряпки старые, бутылки пустые — а хоть и стекло, кости, кирпич битый. Босяки из лавры все собирают, в лавки обменные сдают, а Филимон Карпович все это и продает. Не сам, конечно, у него на то приказчики есть. На него возчиков с телегами человек двадцать работает. И денежки неплохие имеет. Вон, дачу для семьи собирается строить, а то и поместье.
Что-то я не задумывался о судьбе вторсырья. А тут деньги зарабатывают. Хм…
Стекло, вроде, понятно. Его можно в переработку пускать, железо, и другие металлы — в переплавку. А остальное куда?
— Тряпки-то на кой? — удивился я. — Нищим, что ли одежку шить? Или отстирывать, да в госпиталя, на корпию?
— Иван Александрович, вы же образованный человек, — вытаращилась на меня Степанида. — А бумагу-то из чего делают?
— Подожди-ка, про бумагу из тряпок я знаю. Бумагу как раз из тряпок вначале и стали варить. Но это когда было? Давным-давно. У нас же ее из мелких опилок, из целлюлозы варят. А целлюлозу из измельченных щепок изготавливают.
— Не знаю, из каких-таких щепок, из… цулулезы какой, а в Санкт-Петербурге бумагу до сих пор варят из тряпок. А тряпок-то много надо.
— Ну, Стеша, ты меня удивила, — покачал я головой. — Я же в Череповце с Милютиным разговаривал — тот картонную фабрику собирается ставить, чтобы опилки не пропадали. А тут, значит, все по старинке…
Иван Андреевич идет в ногу со временем. Молодец. Только, хватит ли опилок и на картон, и на прессованные брикеты? А может, оно и лучше, если в Череповце бумажную фабрику не построят? И без нее есть чему Шексну с Ягорбой засорять.
— Да, а кости для чего собирать? Костяную муку делать? — спросил я. — А битый кирпич? Он-то на кой?
— Из кости костяную муку делают, ее на фарфоровую фабрику берут, для костяного фарфора. А кирпичи колют мелко, а потом в глину добавляют, чтобы новый кирпич крепче был.
Пожалуй, не стану жалеть, что встретился нынче со Стешкой. Вон, сколько нового узнал. А ведь девка-то умная, практичная. Жаль, что ум ее не в ту сторону увел.
— Смелая ты женщина, — заметил я. — Из Череповца в губернию рванула, в столицу отважилась.
— А что столица-то? — фыркнула Стешка. — Есть, конечно, среди девок и порядочные, вроде чухонок, которые на приданое зарабатывать приезжают. И барыньки есть, что от скуки себя продают — им же приключения подавай. Есть даже жены да дочери чиновников мелких, тоже копеечку заколачивают. А что поделать? Жить-то всем надо. Но все больше тех, что вроде меня — из городишек каких, а то и из деревень. Какая сама приехала, а кого брат привез, или отец.
— А что, и так бывает? — удивился я. — Чтобы отец родную дочь на панель привез?
— Все бывает, — отмахнулась Стешка. — А я в Новгороде зиму пробыла, да весну, выручка, пусть и получше, чем в Череповце, но все равно, на старость не накопить. А дай, думаю, в Питер поеду, попытаю счастья. А вдруг выгорит? Конечно, поперву-то надо осторожнее быть — и коты местные, и девки тутошние, и отметелить могут, и волосы выдрать. Но, коли без спешки, да осторожненько, походить, поспрашивать, да подружиться с кем, так можно и себе местечко-то отыскать. Питер — город большой, для рабочего человека всегда место отыщется, ежели со всем уважением. Подружка тут нашлась — Маруська, из наших, из Шухободи, приютила меня на первых порах. А потом-то и легче стало.
Я невольно улыбнулся, вспомнив слегка сумасшедшую дворянку, что проходит у меня в качестве подозреваемой. Та тоже пыталась в шлюхи пойти, но действовала нахрапом, чуть было не огребла. Вот, что значит отсутствие опыта.
— А вы чего улыбаетесь? — насторожилась Стешка.
— Не из-за тебя, не волнуйся, — заверил я девушку. Быстренько соврал: — Журналиста знакомого вспомнил, который желал самого Гиляровского перещеголять. Мечтал сенсацию раздобыть, и раньше главного репортера в газету сдать. Но не учел, что у того везде знакомые и друзья — и в полиции, и в больнице. Молодому надо идти, ноги бить, а Гиляровскому уже все на блюдечке поднесут. Подумалось — что в газетах, что на панели. Везде давка, везде конкуренция.
— А где по-другому? — пожала плечами мадмуазель. Приняв от официанта кофе и мороженое, кивнула парню. — Мерси, Мишель.
Проводив взглядом спину парня в красной рубашке, хмыкнула:
— Нравится дураку, когда его не Мишкой зовут, а Мишелем. И мне, дуре, тоже нравится, когда меня Стефи зовут. Кроме вас, правда, так никто и не звал.
— Так коли ты меня Жаном назвала, так и я стараюсь соответствовать, — усмехнулся я. Потом вспомнил еще одного персонажа: — Стефи, а в Новгороде, насколько помню, с тобой наш карманник был — Востротин, если не ошибаюсь? Я же его в Череповце как-то в камеру определял.
— А, Сидорка-то? — вспомнила дамочка своего прежнего кавалера. — Дурак он, Сидорка. Сто раз ему говорила — тыришь по карманам на ярмарках да в лавках, там и тырь. И не лезь туда, куда не положено лезть.
— А он?
— А он, дурачина, решил по вагонам тырить. Поезд же у нас ходит от Москвы до Питера, и обратно, так он решил, что, если в Чудове сесть, так успеет до Питера и чемоданчики потрясти, и сумки взрезать. Мол — в желтых да синих вагонах одни только богатенькие ездят, таких грех не потрясти. А в поездах-то уже майданники с опытом по ширмам да по чемоданам шарят, Сидорка супротив них сявка. Говорила ему — мол, коли хочешь в поездах шмонать, так поговори с народом, поклонись, бутылочку им поставь, а он — мол, сами с усами. Вот и допрыгался.
— Неужто порезали?
— Зачем резать? — хмыкнула Стешка. — Руки ему в дверях придавили, пальцы сломали, а на перегоне из поезда выкинули. Живой хоть, так и то, слава богу. Понятно, что работать не сможет, руки как крюки, предлагала — давай, я тебя хоть в сторожа определю, так нет, не по чину. Сидит сейчас возле святой Софии, милостыню просит.
Востротина мне не жаль, но обидчики должны быть наказаны. Но вор на своих коллег жалобу в полицию не понесет.
Кофе выпито, пора и честь знать. Но Стешка не торопилась. Ухватив меня за руку, сказала:
— Иван Александрович, а что мы все обо мне, да обо мне? А я так рада, что вас встретила. Я ж слышала, что убили вас, даже поплакала малость. Вот, думаю, один был хороший человек среди псов царских, так и того убили. А убили-то, скорее всего, свои, а на разбойников все спихнули. Потом, слава богу, прочитала, что жив Чернавский. Расскажите — как там в Череповце? Жуть, как соскучилась. Новости-то какие? Земляк, он как родственник на чужбине.
Вот те на. Только такой мне родственницы не хватало. Но посылать подальше женщину неудобно. К тому же — вроде, и на самом деле землячка, да еще и поплакала обо мне. Как тут уйти?
Махнул рукой официанту, заказал еще одну чашку кофе. Пожал плечами:
— Так какие новости? Тебя что интересует-то? Железную дорогу до Череповца еще не провели, как проведут, так узнаешь. А что еще?
— А меня все интересует. Кто женился, кто крестился, кто умер… Уж простите, Иван Александрович, что пристаю, но наших-то давненько не видывала.
И что бы ей такое рассказать? Про козу Маньку, которую в Череповце оставил, точно, что неинтересно.
— Доктор женился, который Михаил Терентьевич. Знаешь такого?
— Как же Михайлу Терентьевича не знать? Он же меня раза четыре чистил. Человек хороший, всегда с шуточками да прибауточками, и брал немного, и чистил хорошо.
Федышинский девок чистит? Вот гад. Не хвастался. Ага, хорош был бы медик, который признается, что занимается противозаконным делом.
Какие подробности-то всплывают вдали от дома. Ладно, жалоб на него не поступало, замнем это дело. И я уже не в Череповце.
— А на ком он женился? Старушку какую-нибудь за себя взял? — не унималась Степанида.
— Почему старушку? Молодая женщина, двадцати с чем-то годков. Не исключено, что и ты ее знаешь. Софья Прыгунова.
— Сонька-портниха? Да? — вытаращилась Стешка. — Так она же б… каких мало. Только она, в отличие от нас, денег не брала, а забесплатно давала, за удовольствие! И че, Михайло Терентьевич себе путевой бабу не мог найти?
— Стеша, тут уж ничего не скажу. Мог, не мог, а влюбился, к тому же, Софья беременная. Женились, теперь ребенка родят, а что еще надо?
— Беременная? — переспросила Стешка. Покачала головой, перекрестилась: — Ежели, от него, так дай им бог счастья.
Мне показалось, что у мадмуазели в уголке глаз мелькнула слеза?
— Вот и я про то, — кивнул я. — Как знать — может, обретет он счастье на старости лет? А от него, нет ли, какая разница?
Про такую деталь, что я был шафером на свадьбе доктора, промолчу. Ничего интересного, сверхвыдающегося. Постоял, подержал венец, потом отсидел, сказал что-то умное, и сбежал. Да и свадьба у Федышинского была не такая, как у нас с Леной. Даже и гостей почти не было.
— А что еще?
— Вот, и сам я женился, но жену ты мою вряд ли знаешь, в твою бытность гимназисткой была…
— А кто? Не Танечка ли Виноградова?
Господи, не к ночи бы помянуто! Танечка Виноградова…
— Нет, не она. Бравлина Елена.
— Э, эту не знаю, — помотала головой Стешка. — А Танечкин папаша, что товарищем прокурора был, одно время ко мне захаживал. Сначала-то, как порядочный, а потом захотел, чтобы я его за рупь обслуживала — дескать, дочку надо учить. А я ему отвечала — нет, меньше, чем за два рубля не дам. Подумалось — может, он за вас дочку-то и сосватал?
Вот ведь, «коллега». И здесь-то надо было дочку упомянуть. Зачем, спрашивается? Не посочувствуют шлюхи, у них свои печали.
— У Фрола Егорушкина дочка родилась, — вспомнилась еще одна новость.
— У Фрола Ивановича, у которого брат ресторан держит? А что, этот кобелина-таки женился? Вот те раз.
— Нет, Фрол уже давно не кобелина, — заступился я за своего кума. — За ум взялся, девку из деревни сосватал, все честь по чести.
Да уж, честь по чести. Умыкнул девку от жениха, а та потом раза два к прежнему хахалю бегала. Но это я тоже обсуждать не стану.
Мне принесли кофе, а Стешка, взглядом попросив разрешения, заказала еще мороженого.
— Иван Александрович, а сами-то вы здесь чего, в Питере? В гости к кому? А, так у вас же батюшка-то нынче не вице-губернатор, а какой-то большой начальник. Не то министр, не то еще кто. Молодую жену показать привезли?
— Повышение получил, — пояснил я. — Служил в Череповецком суде, теперь в Петербургском служу, и живу здесь. Так что, снова мы земляки.
— Иван Александрович, я все-таки не пойму — что вы тут делаете, на поплавке? Мной вы брезгуете, другую девку, вроде, тоже не надо.
— В смысле, что я тут делаю? — слегка оторопел я. — Кофе пью, мороженое ем, и на Фонтанку гляжу. А какая связь с девками?
— Так кофейня эта свиданкиной именуется, — усмехнулась Стешка. — Сюда девки приходят, вроде меня. Только не двухрублевые, а те, которые не меньше пяти берут. Даже и те, кто за десятку дает, заявляются, но эти редко, они больше по ресторанам. Ладно, что еще времени мало, а к вечеру люди понабегут. А вы не знали? Я ведь чего к вам и подошла-то? Вижу — в чинах, не студентишко какой, не подпоручик, но и не генерал. Десятка дорого, а за два рубля — тоже не по нему. Но как подошла, так и узнала.
— Жалко, — слегка огорчился. — А я-то хотел сюда жену привезти, посидеть, мороженое поесть. Место красивое.
— Так отчего ж вам жену не привести? Коли вы с барышней будете, так никто и не подойдет.
— Спасибо, теперь буду знать, куда лучше одному не ходить, — усмехнулся я. — А я тут по служебному делу сижу, размышляю, на речку гляжу. Думаю — глубокая она или нет?
И чего я об этом сказал? И, вообще, зачем поперся к Аничкову мосту, словно бы сам не знал, что на дне реки искать бесполезно.
— Утопленница какая-то вам нужна? Так с Аничкина моста редко топятся. Кому надо — те на Обводной канал бегают. А как всплывет — полиция вытащит. Вам-то что?
— Умная ты, мадмуазель Стефи, — усмехнулся я. — Почти угадала. Но не покойница, а вещь здесь может быть под мостом.
— А что за вещь? — заинтересовалась Стешка. — Небось, убийца что-то с моста скинул?
— Ну, Стефи, не бери в голову, — отмахнулся я. — Времени-то прошло уже ого-го. И вещь эта, коли на дно упала, так илом покрылась. А даже если и лежит, как же ее оттуда достать?
— Н-ну, смотрите сами, Иван Александрович, — хмыкнула Стешка. — А то ведь, я бы вам и помочь могла.
— Стеша, а чем? — удивился я.
— Так я же вам говорила, что ухажер мой нынешний — Филимон Карпович, с босотой всякой из Вяземской лавры дело имеет. Не так и давно — не то с неделю, не то две, уронил один его знакомый с Банковского моста золотой портсигар, в расстройстве весь — а Филимон Карпович босяков выствистнул, так те этот портсигар за час отыскали. Они ж за рубль все, что угодно сделают… Но их там, человек десять было. Каждому по рублю заплатили, а тому, кто портсигар отыскал — пятерку дали. Главное, чтобы присмотреть — а то бы портсигар-то и умыкнул.
Елки-палки, а если попробовать? Сомнительно, что что-то отыщут, тем более, что я даже и не уверен, что нужные мне вещи, должные стать доказательством, сброшены именно с Аничкова моста? Но что я теряю, кроме денег?
— Стефи, а ты можешь о том же Филимона Карповича попросить? — спросил я. — Пусть он не десять человек наймет, а все двадцать. Плачу каждому по рублю. А тот, кто нужную вещь отыщет — десятку получит. И тебе, за идею, еще десятку. Идет?
— Идет, чего не идти? За ваши деньги — все, что угодно, — согласилась Стешка, потом слегка озадачилась: — Только, одна тут досада… На Банковском-то мосту у нас знакомый городовой, ему треху дали, он и рад. А тут пристав — зверь. Увидит, что босяки в воду лезут, так может приказать их и прогнать. Тут же и катера ходят, и лодки плавают.
Ну да, непорядок, если босяки в воду полезут. Выходит, придется мне с полицией дело иметь. Тут не Череповец, не придешь, не попросишь. И что, через полицмейстера придется действовать?
Хотя… А чего я голову-то ломаю? Как там в киноклассике? Тот, кто нам может помешать, тот нам и поможет. Или тут другой участок?
— Стефи, а приставом здесь кто?
— Так немец какой-то. Как звать не знаю, а фамилия у него Сакс.
Ага. С надворным советником Саксом у нас заключено джентльменское соглашение. И мне выгоднее, чтобы не я улику раздобыл, а полиция ее отыскала и мне доставила. Но это, опять-таки, если все выгорит. А нет, то деньги я потеряю. Но у меня хотя бы совесть чистая будет. Но дно под прочими питерскими мостами я проверять не стану!
— Еще вопрос — твоему кавалеру я ничего не буду должен?
— Ничего, — помотала головой Стефи. — Я ему как-то рассказала, как вы купца первой гильдии арестовали, за то, что тот меня избил и в полицию сдал. Дескать — нельзя дважды наказывать человека, а Филимон Карпович сказал — правильный человек, череповецкий следователь.
— Тогда, договаривайся со своим кавалером, я с участковым приставом все решу. Деньги когда нужны? Могу прямо сейчас.
— Нет, прямо сейчас не надо. Конечно, я барышня честная, но лучше не соблазнять… Скажите адрес — куда записочку послать, а как люди придут, я к вам человека пришлю. Вы лучше скажите, а что искать-то?
Неделя выдалась дурной, даже на фоне «дурных» недель, что довелось пережить в Череповце. Тут и «заплыв» около Аничкова моста, и визиты на Шпалерную, в Дом предварительного заключения, где содержатся Миронович и Безак, а еще Кресты, где обитает нынче госпожа Семенова. В Крестах имеется психиатрическое отделение, а нем палата для женщин. Мрачное место, я вам скажу, во второй раз мне туда не хочется.
Но все скверное рано или поздно заканчивается. До следующего раза.
В воскресенье, хорошо бы сказать самому себе — ух, и поспать до обеда. Увы, в воскресенье завтрак по обычному распорядку, значит, вставать пришлось в семь. Впрочем, в Череповце-то я еще и раньше вставал. Помню, как Фроська меня как-то в половину пятого разбудила!
— Ну-с, какие планы на воскресенье? — поинтересовался батюшка. Заметил: — Завидую вам, бездельникам. Я сам нынче занят — доклад для государя переписываем.
Чернавский-старший с укоризной посмотрел на меня. Ага, снова я виноват. Но ведь сумел же батюшка, с моей подачи, уговорить своего министра, чтобы тот не «проталкивал» идею отмены сельских мировых судов, и введение в жизнь новых должностей, которые никому не нужны. Верно, финансовые расчеты убедили.
— А я к портнихе на Выборгскую собралась, — сообщила маменька. — Мне платья понравились, которые она для Леночки с Аней сшила. Пока еще время есть, себе хочу заказать.
Ага, все ясно. У нас же теперь проблемы — а в чем же красоваться на нашем концерте — считай, на приеме у государя и государыни? Девчонки, по «наводке» какой-то Анькиной однокурсницы, съездили на Выборгскую сторону, к малоизвестной портнихе Аглае Тишковой, сшили по платью — быстро получилось, красиво и, сравнительно дешево. Госпожа Чернавская вначале говорила, что платье для выхода в свет у нее есть, но как глянула на барышень в обновках, так и сама надумала.
— Тебе денег дать или портниха счет выпишет? — только и спросил батюшка.
— Вначале съезжу, а там видно будет, — ответила маменька. Обведя взглядом нашу троицу, поинтересовалась: — А что молодежь станет делать?
— Я сегодня собирался писаниной заняться, — сообщил я.
Леночке я о том еще вчера говорил, она, конечно, не слишком довольна, но отнеслась с пониманием. Долг у меня перед государем — задерживаю очередную статью. А меня идея посетила, о чем писать.
А вот маменька возмутилась:
— Иван, у тебя целый день свободный, съездили бы с Леночкой куда-нибудь, хоть в Летний сад. На жену нужно внимание обращать, не на бумажки. Никуда твоя писанина не денется, а девочка и так день-деньской дома сидит, тебя ждет, а на ней все хозяйство. И сам уже весь зеленый.
Вот они, проблемы сосуществования под одной крышей отцов и детей, когда старшее поколение начинает учить жизни. Но по сути, маменька права. Заработался, и с женой никуда не выходим.
На маменьку я лишь покосился. Решение принято, мальчик уже большой.
— Аня, составишь компанию подруге? — поинтересовался я. — Возьмете извозчика, в Летний сад съездите.
— Конечно составлю, — немедленно согласилась Анька. — Правда, — сделала барышня задумчивый вид, — в прошлый раз, как мы с Леной по Таврическому саду гуляли, с нами два юнкера попытались познакомиться. Один огорчился, узнав, что Леночка замужем. Красивые молодые люди, и форма им очень идет.
— Что⁈ — мгновенно вскипел я. — Как чай допью — сходим с тобой в Таврический сад, ты мне этого прохвоста покажешь…
— Ваня, ты что, Аню нашу не знаешь? — вздохнула Лена, посмотрев на подружку с укором. — Какие юнкера?
Эх, если бы не моя врожденная интеллигентность, и не присутствие родителей… Шутница, блин. А Леночка-то и на самом деле скучает. Конечно, Анька в ближайшее время экзамены сдаст, освободится, да и маменька весь день дома будет, но все равно, мужу положено жену хоть изредка, да выгуливать.
— Аня, очень тебя прошу — больше так не шути, — попросила Лена. — И мне такое слышать неприятно, и Ивану.
— Лен, прости, я больше не буду, — пообещала Аня. — Но Иван тоже хорош — как только на тебя кто-то посмотрит, у него сразу кулаки сжимаются и глаза стекленеют. Так тоже нельзя. А в Летний сад мы с тобой вдвоем съездим, народ там приличный.
Ага, как же. Вдвоем в Летний сад? А если там и на самом деле какие-нибудь юнкера болтаются или студенты? Живо клинья к двум барышням подбивать начнут.
Опять в Анькину ловушку угодил. Вот ведь, умеет манипулировать. Психолог из Простоквашино.
— Поедем в Летний сад вместе, вдвоем, — высказал я свое решение. — Кажется, Анне завтра экзамен сдавать?
— Саша, оказывается, наш сын ревнивец? — заметила маменька с некоторым удивлением, а батюшка хохотнул:
— Так Оленька, есть в кого…
— А в кого? — сделала маменька удивленные глаза. — Уж не скажешь ли, что в меня?
— Так в кого же еще? — опять хохотнул батюшка. — Не при молодежи будь сказано, ты у меня такая ревнивица, что Ивану до тебя далеко. Вот, как-то…
Маменька многозначительно хмыкнула.
— Батюшка, расскажи! — сразу же загорелся я.
— С-Саш-ша не вздумай, — зашипела маменька так, что Анька посмотрела на нее с уважением. Есть куда расти!
— Да ладно, мы никому не скажем, — пообещал я, а девчонки тоже с мольбой уставились на госпожу Чернавскую.
— Маменька, ну, пожалуйста… — протянула Анька.
— Маменька, мы и на самом деле никому не скажем… — присоединилась Лена.
Не выдержав общего напора, маменька сдалась, махнула рукой, заулыбалась.
— Ладно, чего уж там, рассказывай, давно дело было, только не слишком усердствуй.
— Точно уже не упомню — через два месяца после свадьбы, может и позже, да это неважно, — принялся рассказывать батюшка, — сплю я себе, четвертый сон вижу, и вдруг — толчок в бок. Спросонок ничего понять не могу, а Оленька — молодая жена, злобно так смотрит…
— Ну, не злобно, не преувеличивай, — перебила маменька.
— Ладно, не злобно, а довольно-таки сердито… — поправился отец, но его вновь перебили:
— Саша, скажи так — озадаченно. Что ты — то злобно, а то сердито? Я что — монстр какой-то?
— Так вот, молодая моя супруга, не злобно, и не сердито, а озадаченно спрашивает — ты, Сашенька, почему с Лизкой Шаховской целовался? Я со сна и понять ничего не могу — что за Лизка? Отродясь никаких Шаховских не знал…
— Как это ты не знал? — возмутилась маменька. — Она вместе со мной в гимназии мадам Бернс училась, пока ты в пажеском корпусе штаны протирал. Ты ее и в Петербурге видел, когда меня у батюшки навещал, и в поместье родительское она при тебе приезжала. Ты с ней даже танцевал, раза два. Помню, как она тебе глазки строила!
— Так я спросонок и свое-то имя не сразу вспомню, а не то, что какую-то Лизку, — засмеялся отец. — Оленьке приснилось, что я с Лизкой целуюсь, сразу проснулась и возмущаться начала. Можно подумать, я виноват.
— Конечно ты виноват, — хмыкнула маменька. — Муж всегда во всем виноват — он и за погоду отвечает, и за сны. За двадцать с лишним лет мог бы понять. А я сплю себе, а мой суженый с какими-то Лизками целуется. Безобразие!
Слушать разборки родителей — одно удовольствие. Маменька до сих пор обижается на отца за какую-то куклу, гордится, что отомстила, бросив в Сашку Чернавского снежком. А если бы в глаз попала? Ей-то все равно бы за Чернавского замуж пришлось выходить, а у меня бы отец оказался кривой.
Отсмеявшись, мы отправились собираться, а грустная Анька потопала в свою комнату. Пусть занимается, ей послезавтра какой-то экзамен сдавать.
— Возьмем сестричку с собой? — предложила Леночка.
— Я бы не брал, — покачал я головой. — Мартышка маленькая, чуть меня до сердечного приступа не довела. Юнкера, видите ли, к моей жене клеятся.
— А не надо быть таким ревнивцем. Но зато погулять съездим. Мы давно собираемся в Летнем саду погулять. А в Летний сад — как без Анечки? Ты-то ладно, на службе, а на меня она дуться будет.
Я только махнул рукой — погубит тебя, Лена, твоя доброта. Ладно, что Анька мной манипулирует, а теперь и за тебя принялась. А супруга, чмокнув меня куда-то в нос, побежала за подружкой.
На прогулку я решил облачиться в партикулярный костюм. Не все же время в мундире щеголять? А вот святого Владимира — фрачный вариант, пришлось приколоть. Все-таки, коли подразумевается постоянное ношение этого ордена — пусть так и будет.
Извозчик подвез нас со стороны Мойки. Как полагается, подал руку своим барышням (даже Анька теперь не жеманится, как в прежние времена, руку протягивает), повел девчонок в сад. Конечно же, как водится, пытался уяснить — что было, а что будет? А еще — чего не было.
Когда я здесь последний раз был? Пару лет назад? Или сто с лишним тому вперед?
Ажурная решетка никуда не делась, ваза на месте. Как ее там? Порфирная? Нет, порфировая.
За вазой пруд, где лебеди плавали. О, так они и сейчас тут плавают. А вот голубей отчего-то нет. А тут их бывали тучи. Запомнилось, как чайки, прямо на глазах публики, наглого голубя заклевали и слопали.
Девчонки любовались растениями, статуями, а я радовался, что у нас нет смартфонов. Сейчас бы точно фотосессию устроили, а еще бы попытались придать себе такие же позы, как у античных девушек.
Анька сказала, что ей понравилась барышня с музыкальным инструментом — не иначе, как Терпсихора, хотя я считал, что ей больше бы подошел Янус, а Лена персонально для меня нашла аллегорию Правосудия — пышнотелую матрону с мечом.
Навестили дедушку Крылова. Вот этот памятник — абсолютно такой же, как и в моем времени. М-да, а почему он должен стать другим?
Нагулялись, набродились, даже местечко, где продают кофе с пирожным, и кормят мороженым, отыскали. Причем, что удивительно, там же, где и в моем будущем — в Кофейном домике. Интерьер, правда, другой и сувениры не продают, но все равно, похоже. И место «хитрое» есть, куда мои барышни отправились.
— Обратно пешком или извозчика возьмем? — поинтересовался я, посматривая на Аньку.
Барышня сегодня совершила подвиг — ограничилась только одной пироженкой, не сделала попытки стащить мое. Надо будет где-то записать такое событие.
Мнения разделились. Девчонки настаивали, чтобы пройтись пешком — недалеко же, а я бы извозчика взял. Конечно же, победило большинство.
Решили пойти по Дворцовой набережной до Литейного, а там и наша Фурштатская.
Я рассчитался, и мы пошли к выходу.
В 19 веке Летний сад не столь посещаем, как в мое время. И население города на Неве поменьше, а про туристов вообще умолчу, но все-таки, желающих погулять среди статуй и деревьев достаточно. Тем более — воскресенье, нашему брату-чиновнику, который не опохмеляется после вчерашнего, надо куда-то вылезти.
Слегка удивило, что посетители вдруг образовали живой коридор, мужчины принялись срывать головные уборы, а женщины либо приседали, либо кланялись. Не иначе, какой-то великий князь решил погулять. Мне полагается кланяться великому князю? Нет, перебьется.
— Какой-то начальник явился, — предположила Анька. Потянув меня за рукав, предложила: — Давайте в сторонку отойдем, подождем. Ва-нь, а ведь это сам император.
Глазастенькая у меня сестренка. А теперь и я вижу, что это наш государь.
Шествует, как бы со свитой — впереди два спешившихся казака, потом государь, а замыкает знакомый штабс-капитан Радлов.
Зла не хватает на государя императора. Он бы на часовню у входа со стороны Невы глянул, папу лишний раз вспомнил, и его кончину.
Мы с девчонками отошли в сторонку, встали вдоль кустика, а когда Его Величество проходил мимо, я быстренько снял с себя шляпу, склонил выю, а Лена с Аней, отставив ножки, присели в верноподданническом реверансе. Или это книксен?
Государь император, милостиво кивавший всем встречным, скользнул по нам взглядом, прошел мимо, а когда мы уже перевели дух, обернулся:
— А не иначе, сам господин Чернавский?
— Так точно, Ваше Величество, — обреченно доложил я. Я своего государя очень люблю, уважаю и прочее, но, как любой нормальный человек, жажду встречаться с большим начальством (а у нас выше него и нет) как можно реже. Знал бы, что он тут появится, обошел бы седьмой дорогой.
Государь сделал шаг навстречу, теперь и мне пришлось сблизиться с ним. Положено так.
— Гуляете? — задал Александр III риторический вопрос.
— Так точно, барышень своих выгуливаю, — отозвался я.
— А это еще вопрос — кто здесь кого выгуливает?
Конечно же, как это Анечке, да удержаться от шпильки? У бывшей крестьяночки вообще никаких представлений об уважении, субординации.
Но государя ее реплика позабавила.
— Как я понимаю — это и есть ваш соавтор, а еще названная сестренка Анна Игнатьевна? Помню ее, у генерала Веригина была.
— Совершенно верно, — кивнул я. Взяв за руку Леночку, представил: — Разрешите представить мою жену — Елену Георгиевну Чернавскую, в девичестве Бравлину. Ваше Величество, моя жена теперь тоже является соавтором.
— Очень приятно, — улыбнулся император. Взяв в свою лапищу нежную ручку Леночки, поцеловал ее у запястья. — Поздравляю вас, госпожа Чернавская. Вы замечательно смотритесь вместе с Иваном Александровичем — очень красивая пара.
— Благодарю вас, Ваше Величество, — зарделась Лена, а я внутренне чертыхнулся — целует, понимаете ли, император мою любимую. А то, что ручка в перчатке — какая разница? Придем домой — отправлю мыть руки с хозяйственным мылом.
— Сударыня… — посмотрел император на Лену. — Перевел взгляд на Аню — Мадмуазель… Вы не обидитесь, если я похищу вашего мужа и брата минут на пять? Поскучаете немножко? Или, — кивнул император Радлову, — господин штабс-капитан, поухаживайте за дамами. Поговорите, или сводите их кофе попить, пирожным угостите.
Чуть было не выкрикнул — облопаются мои дамы, особенно та, которая пирожные обожает.
Изумленные барышни что-то залепетали, замотали головушками, а Лена, как старшая и замужняя, ответила:
— Нет-нет, в кофейне мы уже были, господину штабс-капитану не стоит беспокоиться, мы просто здесь погуляем, Ивана Александровича подождем столько, сколько будет угодно Его Величеству.
Император, удовлетворенно кивнув, взял меня под руку и увлек за собой.
— Опять забыл — я с вами на вы или на ты? — спросил император.
Вопросы государь задает…
— Если ругать соберетесь — тогда на вы, а просто поговорить — то на ты, — нашелся я.
— Так вроде, ругать-то пока и не за что? — нахмурился государь. — Или уже есть за что?
— Был бы человек, а за что выругать — всегда найдется, — философски заметил я. — Должок за мной, Ваше Величество. Очередную антианглийскую статью задерживаю, но, право слово — зашился немножко. Наброски есть, надо просто сесть и все написать.
— Про статью помню, и про работу вашу осведомлен, все понимаю, не тороплю. Подождут губернские ведомости до осени, — сказал государь. — Благо, у них официальные сообщения есть, потерпят, да и не обещали регулярно материалы давать. Как напишете, так и напечатают.
Ух, от сердца отлегло. А я-то переживал. Зато теперь знаю, куда мои «англофобские» очерки идут, кроме «Правительственного вестника» — в губернские ведомости. И почему я в «Новгородских ведомостях» не наткнулся на свои заметки? Но из меня читарь не слишком внимательный — смотрю на первой странице об официальных назначениях, о внешней политике, а потом лезу в «неофициальные» материалы — там где исторические очерки, художественные произведения. А мои опусы печатают, скорее всего, на второй или третьей страницах.
— Я о чем вас хотел спросить, — начал государь император, а я сразу насторожился — на вы, значит, ругать. — Что за голые мужики возле Аничкова моста третьего дня были?
— Ваше Величество, — в изумлении вскинулся я. — Вам и о такой ерунде докладывают?
— Ничего себе, ерунда, — хмыкнул государь, — У меня там дворец рядышком, окна на Фонтанку выходят. Ладно, что государыня с детьми нынче в Царском Селе. Управляющий к градоначальнику курьера шлет — толпа голых мужиков возле Аничкова моста в Фонтанку ныряет, а полиция, вместо того, чтобы все безобразие пресечь, стоит, и наблюдает. Градоначальник в изумлении — знает, что тамошний участковый пристав — служака ревностный, да еще и немец, безобразий бы не допустил, к нему не курьера, а чиновника по особым поручениям шлет, а этот, который немец…
— Надворный советник Сакс, — подсказал я.
— А пусть и Сакс, — отмахнулся государь, — Так вот — докладывает пристав чиновнику — дескать, городовые вышли по его приказанию, в целях обеспечения помощи господину судебному следователю Чернавскому, который проводит в Фонтанке следственные действия. Какие действия, если голые мужики своим хозяйством трясут?
— Так Ваше Величество, у мужиков купальных костюмов нет. А на Аничковом мосту лошади своим хозяйством трясут и, ничего, — попытался я оправдаться.
— На мосту не лошади хозяйством трясут, а кони… жеребцы то есть, — оборвал меня государь. Усмехнулся: — Градоначальник ко мне вчера с докладом пришел — в легком, скажем так, обалдении. А я как вашу фамилию услыхал, сказал — мол, если это Чернавский, то все в порядке. Следователь известный, опытный, если велел мужикам по мосту голышом бегать — значит, так и надо. Но теперь меня любопытство обуяло — что за следственные действия вы в реке проводили?
— Н-ну, не совсем-таки следственные действия, но близко, — замялся я. — Я бы эти действия назвал розыскными. Искали мы с господином Саксом улики, которые поспособствуют раскрыть убийство Сарры Беккер. Вот, нашли добровольцев, которые выразили желание поучаствовать в поисках.
— Так уж и добровольцев? — полюбопытствовал император.
— Добровольцев, — уверенно кивнул я. — Рубль — не самая высокая плата за такую работу, поэтому, по моему мнению — все они добровольцы. Вода холодная, грязная, да и нырять глубоко. Насильно кого-то заставлять — нерационально, работать плохо станут, а мне результат был нужен.
— Дело по смерти Беккер я знаю, — сказал государь и поинтересовался: — И что, отыскали что-нибудь?
— Ваше Величество, разрешите, пока утвердительно отвечать не стану? — попросил я. Прикинул: — Я бы оценил… процентов на восемьдесят. Нет, даже на девяносто. Простите, не могу скоропалительного ответа дать, нужно еще кое-что посмотреть, сопоставить, кое-какие следственные действия провести. Доктора должны подтвердить, а мне еще эксгумацию девочки убитой проводить.
— Ну и ладно, если не готовы отвечать — не отвечайте, — согласился император. — Утопленников, часом, под мостом не нашли?
— Бог миловал, — осенил я себя крестом. Вспомнил: — Зато там якорь нашли старинный. Что удивительно — морской. Как он туда попал — непонятно.
— Якорь старинный, да еще и морской? — заинтересовался император. Предположил: — Могло его во время наводнения занести, вместе с судном каким.
— Якорь у Сакса лежит, а Людвиг Людвигович сказал, что справится у специалистов. Если историческую ценность представляет — в музей отдаст. А нет — так пусть возле участка вход украшает.
Кажется, Его Величество моим ответом удовлетворен. Вот и ладно. Отпускал бы меня, что ли. У меня девчонки заждались.
— Да, Иван Александрович, с тобой не соскучишься. Но уж впредь, постарайся, голых мужиков по Санкт-Петербургу не гонять. Или, хотя бы пореже. Еще — а этим, добровольцам, кто платил? Там же их человек сто было?
— Не сто, а только тридцать, — уточнил я. — Я двадцать просил организовать, но не отказываться же? А платил я. У меня нынче жалованье большое, еще на обустройство получил. А что мне обустраивать, если я у отца живу?
Ладно, что я денег с собой больше взял, чем рассчитывал изначально. Но что поделать?
Его Величество лишь головой покрутил. Протягивая мне руку, сказал:
— Удачно, что мы с вами встретились. Беги, Иван Александрович к своим барышням. Жена у вас очень красивая, а сестричка, хоть и названная, но очень на вас похожа.
— Ваше Величество, сами удивляемся. Маменька говорит — не знала бы, где за год до рождения Ани был батюшка, поверила, что она его незаконная дочь. Еще говорит — что согласилась бы на такую.
Государь, задержав мою руку в своей ладони, задумчиво отметил:
— И еще мне твоя сестренка кого-то напоминает… А вот кого — понять не могу. Может, на кого-то из фрейлин похожа? Ладно, увидимся на концерте, а уж потом, как мы с вами времечко выкроим, поговорим. Еще, Иван Александрович, очень прошу — береги своих барышень. Вижу, славные они у тебя, красивые и тебя очень любят.
— Да?
— Ага, — усмехнулся государь. — Как услышали, что я тебя похищаю, так едва ли не одновременно вперед выступили, и пытались тебя прикрыть. Пусть я царем не так и давно служу, но такие вещи примечаю.
За обеденный стол уселись все вместе и вовремя. И мы вернулись с прогулки, и маменька приехала. И батюшка, вышел из кабинета с таким умным видом, как будто он только что составил проект Конституции.
Мы с барышнями рассказали старшим родственникам о встрече с государем, но без подробностей. Да я и сам девчонкам не стал рассказывать о чем меня спрашивал Его Величество. Анька-то ладно, ее мужиками, равно как жеребцами, которые «хозяйством» трясут, не смутить, но у меня же еще и Леночка есть. Сказал в самых общих словам — мол, с государем перекинулись парой фраз о творчестве, а еще он барышень похвалил, сказал, что жена у меня красивая, и сестренка, тоже довольно миленькая.
Батюшка же поведал, что за время нашего отсутствия в дом пытался пробиться какой-то журналист, желающий поговорить с господином Чернавским по делу Сарры Беккер. Коль скоро товарищ министра тоже Чернавский, он этого журналиста не принял, посоветовав через горничную отыскивать нужное лицо в будний день, и не дома, а на службе.
Все заметили, что госпожа Чернавская-старшая чем-то огорчена.
— Оленька, что случилось? — заволновался батюшка.
— Придется еще раз ехать, — вздохнула маменька. — И портниха понравилась — очень приветливая дама, и с фасоном платья определилась, но ткань не смогла выбрать. Эта для молодых барышень, вроде Анечки или для молоденьких женщин, как Леночка, а та — для совсем пожилых. Лена, ты со мной не съездишь, если Иван не против? У тебя вкус хороший.
Видимо, маменька оценила, какие шторы выбрала ее невестка. Как после таких слов не съездить? Но Леночка сначала посмотрела на меня, разумеется, я тут же кивнул.
— С удовольствием съезжу. Тем более, Ваня поработать собирался.
— Вот и славно, — заключила маменька и посмотрела на Аньку. — Аня, а тебе еще много по анатомии осталось учить?
— Да я бы еще вчера могла сдать, в первой партии, — хмыкнула барышня. — Просто, Нинка Мышецкая заявила, что без меня идти на экзамен боится. Вот, завтра пойду сдавать, заодно и ее поведу.
— А ты ей зачем? — удивился я. — Подсказывать, что ли? Так вас с экзамена обоих выгонят.
— Нет, я ей для моральной поддержки нужна, — пояснила Аня. — Нинка же княжна, очень нервная, говорит — мол, если Анечка рядом, просто руку пожмет, доброе слово скажет — я горы сверну. Насчет гор не знаю, но, если доброе слово экзамен поможет сдать, так посижу рядышком.
— Не знаю, доучится ли наша княжна? — вздохнула маменька. — Я до сих пор не пойму — зачем она вообще в медички пошла? Лучше бы в бестужевки подалась.
— Доучится Нинка, — твердо заявила Аня. — Конечно, за первый курс она не все экзамены сдаст — гигиену и химию ей точно переэкзаменовку назначат, но у меня летом немножко времени перед Череповцом будет — позанимаюсь, задачи на лето поставлю. И потом еще, в августе позанимаемся. Вот, маменька, увидишь, что она еще лучшей студенткой станет! Нинка, хоть и княжна, но барышня умная. Умнее ее у нас только Вера Панпушко, но ей по химии кузен помогает, а тот в артиллерийском училище преподает.
Н-ну, если Анечка так считает, то быть княжне Нинке лучшей студенткой. Вера Панпушко… Фамилия, вроде, знакомая. Где-то я ее уже слышал? Вспомнить бы, где. Или просто ассоциация с пампушкой? Нет, ассоциация как раз и была, когда впервые узнал эту фамилию. Иначе бы не запомнил. Надо бы сесть, и подумать. Панпушко и химия. Какая-то связь должна быть.
— Анечка, если у тебя нет срочных дел, не сможешь ли Александру Ивановичу составить компанию? — спросила маменька. — Составишь?
— Куда это мне надо компанию составить? Проект доклада писать? — насторожился отец. — Так я и без Ани управлюсь — немного осталось.
— Рядом с портнихой — у них даже вход один, есть прекрасный мужской портной — Израиль Янкелевич. Я зашла, поинтересовалась — сказал, что за неделю — много, за полторы, он мундир сможет сшить.
— Мундиры строят, — строго поправил батюшка.
— Построить, сшить — не велика разница, а тебе надо новый мундир иметь. Ты в чем собираешься на концерт Лены и Вани идти? Вот в этом, в повседневном?
— Так у меня же есть парадный мундир, — недоуменно вытаращился отец. — Тот, в котором я к Ване с Леной на свадьбу ездил. Вполне приличный, и всего два раза надевал.
— Ага, есть. А ты его после поездки примерял? — усмехнулась маменька. — Саша, он, после твоего купания в реке Шексне сел. И штаны коротки, и сюртук скукожился.
Купание было не в Шексне, а в Ягорбе, но это детали. А история еще та. После того, как сватов достали из воды, потребовалась сушка. И самих высоких чинов, и их одежды. А высушить суконный костюм за сутки, да чтобы он не сел — нереально. Может, и есть какие-то хитрые способы, но знатоков рядом не оказалось. Не знаю, как выкручивался мой тесть (у того сестра в Череповце, наверняка что-то придумала), но у отца, к счастью, при себе имелся еще и статский костюм, в котором Его Высокопревосходительству и пришлось возвращаться в Санкт-Петербург. Конечно, батюшке бы пропасть не дали, штаны и прочее бы нашли — тот же Иван Андреевич Милютин одолжил, фигуры схожие, но казус бы вышел отменный.
— Так у меня другой есть, в котором я на службу хожу, — возмутился батюшка. — И еще тот, что из Новгорода привез.
— Ага, из Новгорода привез. Новгородским уже моль позавтракала и пообедала — я его выкинуть приказала или нищим отдать, а в этом тебе лишь на службу ходить.
— Я в нем к государю хожу, на доклад! — взревел товарищ министра, но его супругу рыком не взять.
— Ага, к государю, — хмыкнул маменька. — Государь, он тебе говорить ничего не станет, а то и попросту не заметит. Он тоже мужчина, что с вас взять? А вот женщины, которые на прием явятся — вроде графини Левашовой, потом шушукаться станут — мол, товарищ министра жадный, или жена за ним не присматривает. А ты будешь в старом мундире стоять рядом с Леночкой и Аней. Как ты рядом с ними выглядеть станешь?
Батюшка притих. Видимо, стоять в старом мундире рядом с красивыми барышнями ему не хотелось.
— Пожалуй, что да, нужен мне мундир, — неохотно согласился отец. — Но, Оленька, сегодня мне некогда. А Ивану новый мундир разве не нужен? Вот, пусть он с вами и съездит. А портного, Израиля Яковлевича, ко мне пришлите. Чего я сам-то по портным всяким ездить-то стану? Несолидно. Приедет, мерку снимет, и все.
— У Вани новый, совсем ненадёванный мундир есть, — сообщила Лена. — Он сейчас на службу в свадебном ходит.
Да? А у меня есть ненадеванный мундир? Накануне свадьбы помню, что был. Так, а в каком же я мундире женился? В том, который повседневным считал? Да быть такого не может. Был у меня новый мундир, помню, как учил Фроську петлицы к нему пришивать. Девка все пальцы себе исколола, а пришила неправильно, пришлось тетю Нину на помощь звать. Нет, лучше свадьбу не вспоминать. Вспомнишь — сплошное расстройство.
— Лена, а откуда у меня ненадеванный мундир? — робко спросил я.
— Ваня, не знаю, но как сундуки с нашими вещами прислали, я с горничными разбирала, его и нашла, — пожала плечами Леночка. — Хороший мундир, видно, что новый, еще без петлиц. Он во французские газеты был завернут, табаком присыпан. Я приказала вытрясти, отгладить как следует — в шкафу висит. Нужно только померить на всякий случай.
Я озадаченно посмотрел на матушку. Мундирами она меня снабжала исправно, но откуда французские газеты взялись? Потом дошло. Но дошло не только до меня, но и до остальных.
— Это Наталья Никифоровна озаботилась, больше некому, — авторитетно заявила Аня. — И газеты французские я у нее в комнате видела.
Точно, это моя бывшая хозяйка — любительница французских романов, а больше некому. Газет, правда, я у нее не помню, но все могло быть.
Хорошо, что Наталью вспомнил. Надо бы хоть по книжным магазинам пройтись, поискать что-нибудь для школьной библиотеки села Нелазское.
— Сашенька, нужно съездить, — надавила маменька. — Знаю, как ты к портным ездить не любишь, как Ваня к парикмахеру, но мундир тебе нужен.
О, нашел еще одно сходство того Ивана с нынешним. Я тоже иду к парикмахеру только тогда, когда волосы на уши лезут. И чего это Лена с Анькой уставились на меня? Потом мелкая беззвучно что-то спросила у старшей, а та кивнула.
— Оленька, так время-то еще есть. А сегодня у меня еще дела.
— Саш, ты сам сказал, что осталось совсем немного. А к портному — так мы за два часа управимся. Вернешься — все прекрасно допишешь. Если набело переписать — я сама сяду. У Людмилы почерк хороший, ее попросим.
— Оля, давай завтра…
— Саша, а то я тебя не знаю? Начнешь откладывать, да откладывать, потом спохватишься, когда уже времени не будет. Сошьют тебе опять на живую нитку… Пока мы с Леночкой ткань выбираем, вы с Аней к портному сходите. Тебя обмеряют, а Анечка рядышком посидит.
— Как это — рядышком? — возмутился отец.
— Тебя же никто раздевать не станет, верно? Разве что сюртук с тебя снимут. А Аня присмотрит, чтобы ты не брыкался.
Отобедали, потом батюшка еще немножко посопротивлялся, но против трех женщин и хранившего нейтралитет сына, сопротивление оказалось бессмысленным. Батюшка, отправившись менять домашний костюм (халат и широкие штаны) на что-то выездное, по дороге погладил Кузьму, сидевшего на стуле и грустно сказал:
— Кузька, как вырастешь — не женись! Женишься — заклюют тебя женщины.
— Батюшка, ты нашего кота плохому не учи, — хмыкнул я. — Вырастет — сам разберется.
Выпроводив семейство, прошел в комнату, оборудованную под кабинет, сел за стол, купленный Анькой, немножечко загрустил.
И чего это я позволил барышне себя провести и реквизировать мой прежний стол, принадлежавший покойному коллежскому асессору Селиванову? Удобный. Такой стол сам просил — садись и работай. Этот же, что сестричка дала, какой-то… девчачий. Нет, мне определенно нужен другой стол. Солидный, с двумя тумбами. А тут и всего одна.
Пожалуй, из всей мебели, что нам прислали из Череповца, только стол и был приличным. Старый книжный шкаф, кровать, стулья, потерялись на фоне мебели, стоявшей в квартире родителей. Теперь думаю — а на кой я старую мебель привез?
Вот, разве что, витрина, изготовленная череповецким умельцем для моей коллекции, не подкачала. Удивительно, что стекла в дороге не разбились, а я ведь уже был морально готов искать стекольщиков.
Самая первая — подарок Ивана Андреевича и его дочери, коза в мундире (или это все-таки козел?) от гимназисток, стаффордширская керамика от государя, подарок от судебного пристава Знаменского. Еще несколько экспонатов. Слабенько у меня коллекция пополняется. Выберу время, пройдусь по лавкам, по магазинам, озадачу приказчиков и хозяев. Пусть ищут козлов и козлушек — желательно, фарфоровых.
Бронза, про которую я думал, что это отцовская коллекция, таковой не является. Батюшка сказал — мол, деды да прадеды покупали, а ту фигуру, которая не то Геракл, не то Геркулес — он сам как-то приобрел. Но он-то тоже не понимает разницы между тем и этим. Еще по гимназии помнит, что это один герой. Пришлось разъяснять — что если копия с греков, так Геракл, а с римлян — так Геркулес. Но тут уж надо искусствоведом быть, чтобы разобраться.
Не отвлекаемся.
А я уже давно собирался написать о том, как в английском сознании утверждался, и утверждается до сих пор миф о России — огромной и богатой стране, в которой живут бесчестные и невежественные дикари. Зря я что ли в Череповце библиотекаря напрягал, чтобы тот мне подборку сделал? Нашлось не так и много, но кое-что отыскалось. И на английском, и на русском языках. Английский, подзабылся, но, если постараться, то можно перевести. Скажем, записки Ричарда Ченслора — «первооткрывателя» России[1], для которого синонимами нашей страны стали «Большая, холодная, дикая».
Пожалуй, такое название дам и для очерка.
Итак, англичане, в поисках пути в Индию и Китай отправились далеко на север и открыли там загадочную Московию.
Понятно, что поморы изумились, увидев огромные корабли, а при встрече с англичанами падали ниц, замирали в восхищении и пытались поцеловать руки.
Это самые первые впечатления о встрече с московитами. Дальше Ченслор отправляется в Москву, к государю. Москва — огромная, но построена грубо и уродливо, безо всякого плана. Куда ей до просвещенной столицы. Спорить не стану. Москву 16 века не видел, ее не осталось, да и Лондон погиб при пожаре.
О людях. Русские — все поголовные пьяницы.
Вот тут надо сделать ремарку. Напомнить, что пьяницами в 16 веке как раз считались англичане. Даже французы — сами не дураки выпить, с ужасом описывали беспробудное пьянство островитян. Ченслор попросту проецирует поведение своих собственных соотечественников на московитов. Русские в ту пору не ведали крепких напитков. Нет, водка была, но народ предпочитал квас, сбитень и слабоалкогольное пиво. Вино завозилось, но его пили лишь богатые люди.
Что еще интересного? Ага, русские не умеют воевать, никогда не дают правильных сражений, предпочитая нападать украдкой, как дикари. Впрочем, они и есть дикари.
В тоже время — они хорошие солдаты, которые могут довольствоваться малым. Умеют спать прямо на снегу, питаться тухлятиной.
Общий смысл — Россия огромная, очень богатая страна, московиты — дикие люди. Зарабатывать деньги на русских — дело богоугодное, потому что благодаря англичанам русские окультурятся.
Еще интересный пассаж. Ченслор уверяет, что не все московиты абсолютные дикари, потому что среди них есть и такие, которые тянутся к свету, понимают благотворную роль Европы для варварской России. Вот они-то и станут проводниками всего прогрессивного и цивилизованного.
Жаль, не указывает англичанин — а что потом с этими «проводниками» сделают? Оставят в качестве надсмотрщиков или пустят, за ненадобностью, в расход?
Господи, ничего нового.
Теперь посмотрим еще одну выписку. Это из записок Флетчера. Как под копирку! Земля — велика и обильна, власть варварская, схожая с турецкой, русские мужчины пьяницы, женщины развратны, а православная церковь — главный источник греха. Да, Флетчеру наша церковь не нравится, и поведение русских тоже. Ишь, в храмах никто не сидит, что-то бормочут себе под нос, словно гуси, да кланяются. Точно, дикари! Таких не грех и ограбить. В смысле — окультурить. А еще Флетчер, не утверждая ничего напрямую, вносит в умы просвещенных англичан червь сомнения — а правильная ли вера у московитов? А если вера неправильна, то стоит ли их считать христианами? Отсюда посыл — а является ли грехом убийство того, кто не христианин, и у кого нет души?
А Флетчер-то что у нас делал? А, точно, пытался уговорить царя дать англичанам беспошлинную торговлю. Губа не дура. Но получил отлуп, обиделся.
При ком из царей Флетчер приезжал? Нет, не при Иване Грозном, а позже. При Федоре Иоанновиче или при Годунове? Значит, царя указывать не стану, укажу нейтрально — мол, русское правительство не пошло на уступки.
Но нужен художественный рассказ. Что-то такое, жалостливое. О, а ведь во времена Шекспира излюбленной забавой англичан была травля медведя. А медведей они завозили из России.
Допустим, назвать рассказик «Короткая жизнь Михаила Потаповича». Мамку-медведицу убили охотники, подняв ее из берлоги, где она спала вместе с двумя медвежатами. Одного тоже убили, а второго забрал себе сердобольный Андрон. Над охотником смеялись, но не слишком, потому что мужик был крут на руку. Андрон поселил «найденыша» в хлеву, от попреков жены только отмахивался.
Медвежонок рос, постепенно превращаясь в подростка. Что с ним делать дальше, помор не знал. И в лес отпускать жалко — не выживет, а дома держать — жрет много, соседи жаловались воеводе на то, что от медвежьего рева коровы доиться не хотят, а куры яйца перестали нести.
Но однажды английские купцы увидели зверя, убедили хозяина продать его за хорошие деньги — за ефимок! Андрон бы не согласился, но англичане сказали, что «рюски мишка» будет отправлен к королеве Елизавете, которая давно просит привезти диковинного зверя. И станет медведь жить-поживать до старости, на казенном коште. Но все закончилось плохо. Медведь, привыкший к людям, был затравлен собаками.
Нет, такой рассказ я писать не стану. В реальности, добрый охотник, скорее всего, пропил бы медведя, и был бы рад, что от него отделался.
Ограничусь научно-популярным текстом. Если читатели захотят проверить — пожалуйста.
Я еще не закончил свою писанину, как услышал шум. Вон, легкие шажочки Лены, звонкие Ани.
— Ваня, а мы тебе подарок привезли, — сообщила Анька с порога.
— Подарок?
— Тебе понравится, — заулыбалась Леночка. — Аня у Израиля Янкелевича подушечку для иголок для тебя присмотрела. Он, наверняка, сопротивлялся, но продал.
— Еще бы не продать за пять рублей! — вступила в разговор Анн. — За такие деньги можно часы золотые купить.
— Подушечку для иголок? — переспросил я. И к чему она мне? И что за подушечка за пять рублей?
— Вот, смотри!
Анька гордо поставила на письменный стол… серебряную козочку, запряженную в перламутровую повозку с серебряными же колесами. А на спине у козы, наподобие седла пристроена подушечка для иголок.
— Ух ты! — в восхищении протянул я, хватая серебряную козлушку и любуясь ею. — Красота-то какая!
— Ваня, можешь за это Анечку поцеловать, — разрешила Леночка, но уточнила: — В щечку!
— А я кроме щечки себя никому не позволю целовать, — хмыкнула довольная Анька, подставляя под поцелуй мордашку. Сообщила: — Эх, как приятно было с хорошим человеком поговорить! Израиль Янкелевич — ну, очень толковый дядька. Давненько я так душу не отводила.
Поцеловав сестричку, спросил:
— А сколько он первоначально просил? Рублей пятнадцать?
— Нет, просил он двадцать, а я ему два рубля предлагала. Сошлись, как видишь, почти посередине.
— Батюшка в обморок не упал? — поинтересовался я.
— Нешто я дура? Я Александра Ивановича, как с него мерку сняли, к дамам отправила — пусть помогает маменьке с Леной ткань выбирать, а уж сама с Израилем Янкелевичем и поговорила.
— Аня, ты же могла бы двадцать рублей отдать, — заметила Леночка.
— Могла бы, только это неинтересно. Понимаю, что барышням торговаться неприлично, я теперь и не торгуюсь, но как же хочется! А я хоть душу немножечко отвела. Считай — в отпуске побывала.
[1] Фамилия Ченслора может быть написана и как Ченслер. Автор использовал не оригинальную литературу, а книгу «Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке», изданную в 1937 году.
Это только в Череповце начальство стучалось, прежде чем открыть дверь в кабинет подчиненного. Здесь же стучат лишь курьеры, канцеляристы, да еще те, кого я вызывал на допрос.
Вот и сейчас, дверь открылась и ко мне ввалился мой непосредственный начальник — товарищ окружного прокурора Бобрищев-Пушкин. Он мне как раз и нужен. Хотел к нему сам зайти, посоветоваться, и дать кое-какие бумаги на подпись. Только я открыл рот, чтобы сказать что-то вроде о звере, что бежит на ловца, но тут же его закрыл, потому что коллежский советник явился не один, а со спутником. Судя по партикулярному платью, не из судейской братии, а человек посторонний. Лет так, пятидесяти, может и помоложе, но борода возраста прибавляет. Но кто у нас нынче не бородатый? Пожалуй, только я.
— Иван Александрович, доброго вам утречка, — проворковал Бобрищев-Пушкин. Пожав мне руку, кивнул на своего спутника: — С вами давно желает познакомиться мой старинный друг — он, кстати, известный литератор и журналист. Не обессудьте, что я не договорился с вами заранее, просто он был неподалеку, заглянул ко мне по старой памяти, а я и решил, что лучше к вам сразу зайти. Вы у нас человек занятой, всегда в делах, трудно на месте поймать.
— Александр Михайлович, если меня нет на месте, то я где-то по служебным делам, — возмутился я. — И вам я всегда докладываю — куда пошел.
— Знаю-знаю, — перебил меня товарищ прокурора. — Я же вам не в упрек. Вы человек дисциплинированный, инструкции чтите. Вижу, что сразу бумаги свои попрятали…
Бумаги я никуда не прятал. Просто, при появлении в кабинете посторонних людей, автоматически закрыл том дела, положил его «лицом» вниз, а свои листы отодвинул подальше, придавив пресс-папье. Оправдываться не стал. Незачем кому-то читать служебные бумаги. А если товарищу прокурора что-то нужно — извольте, выдам.
Начальник придираться не стал.
— Ну, Иван Александрович, знакомьтесь.
— Ватсон, — представился литератор и журналист, протягивая мне руку.
— Простите? — слегка оторопел я. — Ватсон?
Оторопеешь тут. Может, ожил литературный персонаж и пришел требовать объяснения — что за Кузякин такой?
— Именно так. Ватсон Эрнест Карлович.
— Очень приятно, — поклонился я. — Чернавский Иван Александрович.
Чтобы как-то «заполировать» удивление, сказал:
— Эрнест Карлович, а я не мог встречать ваше имя в журнале «Вестник Европы»?
«Вестник Европы» я и читал-то всего пару раз, но имени Ватсона не встречал. Но ничего страшного. Уже знаю, что «Вестник Европы» один из наиболее уважаемых журналов в кругу интеллигенции. Напечататься там — все равно, что автору-«электронщику» получить предложение от «бумажного» издательства. Если он там печатался — будет приятно, что имя на слуху, а нет… Все равно будет приятно.
Точно же, угадал! Ватсон сразу расцвел, закивал:
— Наверное, вы читали мой перевод «Дочери фараона» Георгия Эберса?
— Да, совершенно верно, — кивнул я. — Отличный роман, замечательный перевод. Точное знание бытовых деталей. И, что замечательно — автор выдающийся археолог, а ученые не часто пишут романы. А тут все совпало. Талант историка, талант писателя, мастерство переводчика. Мне у Эберса очень «Уарда» нравится. Если бы не этот роман, не знал бы, что в Древнем Египте существовали парасхиты — каста отверженных, без которой, тем не менее, невозможна загробная жизнь.
Так, а чего это Ватсон на меня так уставился? Или, я опять что-то не то ляпнул? Точно знаю, что Эберс написал роман про Уарду, девочку из семьи парасхита — бальзамировщика трупов, в которую влюбился сын фараона. Или роман еще не написан? И как я выкручиваться-то стану? Сколько раз себе говорил — держи рот на замке!
— Я как раз работаю над переводом романа, — признался Ватсон.
Ах, вот оно что. Роман написан, но не переведен. Уже легче.
— С удовольствием прочитаю русский перевод, особенно в вашем исполнении, — широко улыбнулся я. — Историей очень интересуюсь, поэтому и на немецком читать приходится, но лучше бы на языке родных осин. Служба, уголовные дела, а тонкости немецкого языка ускользают от внимания, а иной раз и понимания.
— Эрнест Карлович — выпускник историко-филологического факультета, кандидат Московского императорского университета, как и вы, — принялся нахваливать своего приятеля Бобрищев-Пушкин. — К слову — любимец профессора Соловьева, мог бы и сам стать профессором, если бы не недоброжелатели.
— Мне кажется, если человек увлечен историей, он станет ей заниматься на любой должности, и на любой службе, — выдал я «мудрую мысль». — А то, что Эрнест Карлович не стал профессором, возможно, что и к лучшему.
— Это почему же? — насторожился Ватсон.
— Так нервы целей, — пояснил я. — У вас есть время для занятия любимым делом, но, в тоже время, не тратите свое здоровье на то, чтобы обучать истории всяких лоботрясов.
— Нет, Иван Александрович, вы не правы, — вступил в разговор Бобрищев-Пушкин. — Учиться идут отнюдь не лоботрясы, а молодежь, желающая приобщаться к знаниям.
Ага, к знаниям. В моем времени добрая треть выпускников школ шла учиться, чтобы в армию не идти. Четыре года на бакалавра, еще два в магистратуре, а там уже и возраст призывной вышел. Встречал я пару раз своих бывших студентов — консультанта в торговом центре, а еще курьера. Да и нынче, как я узнал, имеются подобные мотивы. Студенту положена отсрочка от выполнения воинской повинности, а потом, если он пойдет в чиновники, так и освобождение. Учителей тоже в армию не тягают, если что.
— А тому, кто сам постигает знания, хочется ими поделиться с другими, — дополнил Эрнест Карлович.
— Не стану спорить, — развел я руками. — Да, позвольте вопрос? Доктор Джон Ватсон вам, часом, не родственник?
Разумеется, вопрос нелепый, но как же его не задать? Вон, до сих пор примеряюсь к магазинам готового платья — не прикупить ли костюм-тройку, как у Ватсона? То есть, как у Соломина. А еще в комплект к тройке и пальтецо, и кепку из этой же ткани?
Наверное, задаться целью, так и ткань можно отыскать, и все пошить. Только, куда мне все это? Все равно почти постоянно хожу в мундире. Имеется один комплект «гражданской» одежды — так мне и хватит.
— Джон Ватсон? — с сомнением покачал головой литератор и переводчик. — А он именно Джон? Не Иван? Не Иоанн?
— Именно Джон. Джон Хэмиш Ватсон. Или Уотсон, — принялся самозабвенно я врать. — Сам англичанин, военный врач, служил в Индии, потом в Афганистане. Чин не припомню, но не выше капитана. Он откуда-то из Туркестана ехал, собирался в Петербурге сесть на какой-нибудь корабль, чтобы домой попасть. А уж как к нам попал — не рассказывал. Мы с ним в прошлом году вместе из Москвы ехали, разговорились. По-русски он разговаривал также, как я по-английски, но общий язык нашли.
Соврать, что Джон Ватсон мог к нам попасть из Афганистана как английский шпион, и был взят в плен, язык не повернулся.
— Точно сказать не могу, вполне возможно, что родственник, — пожал плечами Эрнест Карлович. — Наверняка у моего прадеда в Шотландии родственники остались, но связь потеряли. Так там Уотсонов, все равно, что в России Владимировых или Васильевых.
Ну-ко ты, а доктор Ватсон, оказывается, шотландец. А ведь у Конан Дойла о том не сказано.
Вступительная часть затянулась, неудобно держать гостей на ногах. Да я и сам стою. Кивнув Ватсону на стул для посетителей, спросил у Бобрищева-Пушкина:
— Александр Михайлович, вы посидите с нами?
Сам же принялся вытаскивать из-за стола свой собственный стул. У меня же их и всего-то два! Придется либо на стол взгромоздиться, либо на подоконник.
К счастью, помощник окружного прокурора заявил:
— Нет, у меня дела. Просто я сам привел Эрнеста Карловича, чтобы вы его сразу не выгнали. Жаловались на вас, что дома вы журналистов не принимаете, а на службе вас не поймать.
— Так нечего журналистам у меня дома делать, — хмыкнул я. — Зашел тут один писака… правда, он доктором представился, так такого понаписал!
— Это вы про Чехова? — заинтересовался Ватсон.
— А про кого же еще? — хмыкнул я, отметив, что все псевдонимы Антона Павловича уже ни для кого не секрет. А я-то считал, что один такой умный. — Знал бы, кто нашу прислугу от поноса лечил, сразу бы выгнал. Понос, он рано или поздно пройдет, а писаки нет.
— Прислугу? От поноса? — растерялся родственник доктора, а мой начальник, собиравшийся выйти, остановился.
Прости, Антон Павлович, но ты сам виноват.
— Ну да, прислугу, — хмыкнул я. — Для себя-то мы кого-нибудь поприличней бы подыскали. Да что там — у меня младшая сестра в Медицинском училище учится. А там и Бородин преподает, и Зеленский. Или Зелинский? Вечно их путаю. А тут, прихожу со службы, отцовский камердинер говорит — дескать, господ дома никого не было, а у кухарки запор случился, а у горничных понос. Дворника отправили доктора отыскать, а тот и привел. А коли привел — так не выгонять же? Клизму он кухарке поставил, вроде, та облегчение получила, а горничных так и не вылечил.
— От поноса хорошо черемуха помогает, — авторитетно заявил Бобрищев-Пушкин. — Специально сушеные ягоды велю покупать. Взять пару фунтов — всей семье на год хватает.
— Вот видите, — развел я руками. — Вы знаете, а Чехов и такой ерунды не знал. Выписал какую-то дрянь, не помогло. Пришлось потом настоящего врача вызывать.
— Так за стол его никто не сажал? — осторожно поинтересовался Ватсон.
— Почему не сажал? Сажали. И ужином его накормили. А куда же девать? Все-таки, доктор пришел, не коновал, да и мы, не аристократия какая-нибудь, а семья трудящихся служащих. Мы ему даже гостевую комнату отвели — как же, человеку в Москву надо ехать, а поезд с утра.
— На Москву еще ночной поезд идет, — сообщил Бобрищев-Пушкин. — Я сам, когда в Новгороде служил, а надо было по делам ехать, на ночной садился.
— Так поздно сообразили, — признался я. — Мы сами ночным ездим. Видимо, Чехову просто хотелось у нас в гостях побывать. А вот зачем — ума не приложу? Сестренка еще мала, чтобы за ней ухаживать, да и…
— Да и батюшка ваш не допустит, чтобы его дочь с доктором и писакой амуры крутила, — хмыкнул Бобрищев-Пушкин. — Для дочери тайного советника жених нужен повыше, да посолиднее.
Эх, бедный мой батюшка. Кажется, Аньку уже и на самом деле за его дочку считают.
— Повыше, да посолиднее — сердцу-то не прикажешь, но то, что Чехова больше в наш дом не пустят, это точно.
— А что вас больше всего обидело? — поинтересовался Ватсон. Ишь, даже глаз прищурил, словно охотник, выцеливающий дичь. Литтенбрант литературный.
— Не скажу, что он нас чем-то обидел — не того полета птица. Удивил. А уж напридумывал… Всем от него досталось. И родителям, и сестренке, и даже коту — вишь, цепочку копеечную у него Кузя перекусил. Мы ему рубль послали, чтобы не плакал. Разве что, про меня правду написал. Про мои занятия литературой.
— Да?
Эрнест Карлович аж придвинулся вместе со стулом.
— Так точно. Про меня написал, что небесталанный писатель, так это в точку. Уж сколько я протоколов понаписал, так ни одному литератору не снилось! Граф Толстой в таком количестве бумагу не переводит. А уж когда пишешь для прокурора обвинительное заключение — это вообще, лебединая песня! Прокопенко бы почитал — от зависти помер.
Интерес на лице Ватсона сменился легким разочарованием. Зато в дело вступил Бобрищев-Пушкин:
— А вот ходят слухи, что Павел Артамонов и Дмитрий Максимов — самые популярные авторы нынче, это Иван Александрович Чернавский.
Они что, перекрестный допрос решили затеять?
— Александр Михайлович, вы же сами видите, — вздохнул я, показывая на свой письменный стол. — Тут бумаги, здесь… и вон там, в шкафу… тоже они же. Пишу-пишу, аж дым из ушей. Когда беллетристику-то писать? Чтобы писать — свободное время нужно, а где его взять? А в Череповце у меня вообще был полный завал. Тут убийство, там кража. Вот, даст бог доживу до пенсии, начну детективы писать. Что-нибудь… про историческое краеведение и провинциальную уголовную хронику. Кому вообще в голову взбрело, что Артамонов и Максимов — судебный следователь Чернавский? Не исключено, что сам Чехов и придумал. Он же мастер разводить литературные мистификации. К нам явился под личиной доктора, это уже потом узнали, что он писатель. Рассказы у него очень талантливые, фельетоны забавные. А уж «Драма на охоте» — отличный образчик детективной повести.
— Нет, это скорее пародия, — покачал головой Бобрищев-Пушкин.
— Пародия? — удивился я. Что-то я ничего пародийного не усмотрел ни в самой повести, ни в фильме.
— Ну как же? — принялся разъяснять товарищ прокурора. — В «Драме на охоте» господин Чехов — Чехонте, демонстрирует штампы наших российских писателей. Имеется граф Карнеев — представитель старой аристократии, проводящий свои дни в распутстве, пьяных загулах, проматывая богатство, которое его пращуры добывали. Оленька — дочка сумасшедшего лесничего, девушка «в красном», на первый взгляд — романтическая особа, а-ля Тургеневская барышня, а на поверку оказывается распутной женщиной, которая вышла замуж за старика Урбенина по расчету, но, обманувшись в своих ожиданиях, прыгает из постели одного любовника, в другую постель. Пшехоцкий, говорящий с польским акцентом, мерзавец, втершийся в доверие к графу, а потом ограбивший своего благодетеля до нитки. Как же нам без мерзавца-поляка-то обойтись? Зиновьев — он же Камышев, судебный следователь, который на службу не ходит, а если и ходит, то для того, чтобы совершить преступление. И два положительных персонажа — уездный врач, типичный толстовец, и Наденька, желающая выйти замуж за графа не из любви, а для того, чтобы перевоспитать старого пьяницу и развратника.
Интересная интерпретация. Если как следует покопаться, так можно и к нашим классикам мостики перекинуть. А Бобрищев-Пушкин, часом, не литературовед в душе? Но про это я спрашивать не стал, а только подсказал.
— Вы, Александр Михайлович, еще про цыган забыли.
— Точно! — демонстративно хлопнул себя по лбу товарищ прокурора. — Цыганский хор — это символ морального падения и распутства. Как же нам без цыган или без цыганского хора?
Бобрищев-Пушкин уже собрался уходить, но я успел выскочить, и вручить ему две бумаги.
— Александр Михайлович, завизируйте, будьте добры.
Товарищ прокурора ушел, я уселся и виновато развел руками:
— Увы, Эрнест Карлович, я не литератор. Сожалею, если заставил вас потратить время.
— Да, очень жаль, — посетовал Ватсон. — У меня была замечательная идея — написать большой очерк о писателе, что служит судебным следователем. Не судьба…
Я понадеялся, что литератор уйдет, так нет.
— Александр Михайлович мне сказал, что вам поручено проверить дело Сарры Беккер, вернувшееся на доследование?
— Да, совершенно верно. Работа идет, надеюсь, что мне удастся выполнить свою задачу, но пока дело не завершено, не смогу дать вам никаких комментариев. Поэтому, не хочу попусту отнимать у вас время.
— М-да, Иван Александрович, — покачал головой Ватсон. — только что вы с таким увлечением повествовали о визите в ваш дом господина Чехова, рассуждали о литературе, а теперь, словно бы подменили. И язык ваш стал какой-то…
— Суконный язык, — подсказал я. — Я не люблю пустопорожних сенсаций, слухов, которые раздувают журналисты. К вашему брату у меня никаких претензий нет — работа у вас такая, да и газету продавать надо, что тут поделать?
— Превратное у вас отношение к нашему брату, — усмехнулся Ватсон. — А между тем, о вас в газетах пишут исключительно в превосходной степени — мол, молодой следователь, принципиальный, награжден орденами за спасение жизней нижнего чина и исправника, расследовавший громкие убийства в Череповецком уезде.
— Подождите немножко, — улыбнулся я в ответ. — Все мы под богом ходим, все может статься. Предположим — оступлюсь где-нибудь, те же газеты начнут писать, что Чернавский никаких преступлений не раскрывал, все это блеф, а его подвиги придуманы. Но это нормально. Газетчики тоже люди, и пишут о том, о чем народ говорит. А еще то — что читатель желает в газете прочитать. Замкнутый круг — репортеры зависят от общественного мнения, но, в тоже время, сами его и создают.
— У меня к вам будет еще один вопрос.
— Да?
— Иван Александрович, я сотрудничаю с иудейскими изданиями, — начал Ватсон.
— И что? — слегка удивился я. Потом спохватился: — А у нас есть иудейские издания? Ужасно стыдно, но я о таких даже не слышал.
— Была небольшая газета «Русский еврей», журнал «Русский еврей». К сожалению, в прошлом году оба издания закрылись — нет средств для печати, остался только журнал «Восход» господина Ландау. Не слышали о таком?
С этой фамилией у меня ассоциируется только Лев Ландау, математик, лауреат Нобелевской премии. Или он физик?
— Нет, — покачал я головой. — Ни имени Ландау не слышал, ни о существовании еврейского журнала не подозревал.
— «Восход» пытается привлечь внимание общественности к евреям, — пояснил Ватсон. — Русское еврейство должно развиваться, оно должно вылезти из оков своего прошлого — местечковости, обветшалых традиций. У евреев — особенно, у ее молодежи — огромный потенциал, оно должно вливаться в ряды нашей интеллигенции. В тоже время — евреи должны получить равные права с великороссами. Вот, скажите — когда в Череповце служили, выясняли — сколько в Городской думе евреев?
Я малость опешил. Я вообще не помню, сколько человек входит в Череповецкую думу? А уж кто из них еврей, а кто нет, вообще не в курсе.
— Знаете… — наморщил я лоб, пытаясь вспомнить своих знакомых евреев. — В Череповце проживает три с небольшим тысячи человек. Если с учащимися считать, то четыре. Я там и евреев-то не видел. А, вру… — вспомнил вдруг я. — У моей младшей сестры подружка по гимназии была, Муся Яцкевич, а ее отец — бухгалтер в судоходной конторе.
Чуть было не сказал, что Рувим наши сказки переписывал, да еще и деньги за это платил. И еще — пока Манька доилась, Анечка его молоком снабжала.
— Эрнест Карлович, скажите — к чему вы задаете вопросы?
— Хочу вас спросить, чтобы вы откровенно сказали — нет ли у вас некого подспудного чувства — мол, убита девчонка-еврейка, ну и что?
— Девчонка-еврейка? — растерянно переспросил я. — А что за еврейка?
Господин Ватсон вытаращился на меня, а я мысленно выругал самого себя. Это же надо быть таким болваном. Сарра Беккер.
— Приплыли… — грустно сказал я.
— Простите, не понял?
— Это эвфемизм, — махнул я рукой. — А у меня, наверное, профессиональное выгорание. Сижу над этим делом уже два месяца, а мне как-то и в голову не пришло, что Сарра Беккер — еврейка. Я вообще не задумывался — кто она по национальности или вероисповеданию. Еврейка она, немка, русская, эскимоска. Убита юная девушка, нет, девочка, еще ребенок.
Хотел сказать, что у меня сестренка немногим старше убитой, но не стал. С чего вдруг я должен исповедоваться?
— А вообще, господин Ватсон… Вам нужна сенсация? Извольте. Напишите, что следователь Чернавский антисемит, юдофоб. Что там еще? Ах, да. Укажите, что, по его мнению, иудеи ненавидят христиан, что они ничего не умеют делать, кроме как заниматься ростовщичеством. Хватит? Если нет, добавьте что-нибудь от себя.
— Иван Александрович, если я как-то вас обидел, прошу прощения… — начал Ватсон, но я покачал головой.
— Уходите, господин Ватсон, — попросил я.
Озадаченный журналист ушел, а я закрыл глаза, мысленно посчитал от одного до десяти, потом обратно. И чего это я? Неужели меня так покоробил вопрос?
Думаю, Эрнест Карлович просто делал свою работу, пытался понять — влияет ли антисемитизм на работу следователя? А я не сумел ответить спокойно и выдержанно, как положено профессионалу.
Но самое главное не это. Сдержался бы, что-то да и ответил. Но что-то у меня в этот момент щелкнуло. Я не видел Сарру Беккер ни живой, ни мертвой, но отчего-то представил девочку, лежавшую поперек кресла, ее мертвый взгляд, и рану над правой бровью.
И взгляд этот, словно укор.
Скорее всего, я все-таки схожу с ума. Между прочем, тема для размышления. А если все сумасшедшие — это те, к кому подселился «попаданец»? Ну-ко ты, с менталитетом двадцать первого века да попасть в девятнадцатый.
Сдаться бы в психушку, но знаю я, как тут таких как я лечат — холодные ванны, холодная и мокрая рубашка. Электрошок уже используют? Не помню. У Кащенко, кажется, более гуманные методы, но как мне к нему попасть?
Тогда на фиг, сдаваться психиатрам пока не стану. Мне еще дело до конца доводить.
Я стоял перед столом окружного прокурора. Не навытяжку, когда руки по швам, а глаза пожирают физиономию начальника, но довольно-таки вольготно — руки заложил за спину, но все равно, в той самой позе, которая подчеркивает подчиненное положение следователя по отношению к прокурору.
К прокурору я вообще не собирался заходить — у меня и дома дела. На днях в Санкт-Петербург приехал Иван Андреевич Милютин с Марией Ивановной. Несмотря на уговоры, отец и дочь остановились в гостинице — дескать, не желаем стеснять, но на ужин они к нам пришли. В результате — заболтались за полночь, потому что, было о чем поговорить. И о железной дороге, и о будущем паровозостроительном заводе, и много еще о чем.
Топографы трудятся, до середины пути дошли, а Иван Андреевич уже начал завозить в Череповец щебень и песок, потому что строить решили с двух сторон — и со стороны столицы, и со стороны Череповца. Лес под шпалы тоже свой будет, сушится, даже креозот из Ярославля привезли.
Вологодское купечество тоже зашевелилось, ищут архитекторов для проекта железнодорожного моста через Шексну. Но там участок пути небольшой, сделают за полгода. Нет, какое там за полгода? За пару месяцев изладят. С мостом только возни много.
Опять встрепенулось купечество из Великого-Устюга, решившее доказать, что строить дорогу от Питера до будущей вотчины деда Мороза гораздо выгодней, нежели до какого-то Череповца. Мол — из Устюга идут торговые пути в Архангельск по Северной Двине, и по суше, в Сибирь. Не вовремя они просыпаются, ушел поезд. Нет уж, нет уж. Сделаем «чугунку» от Питера до Вологды (через Череповец!), потом проложим путь до Вятки, а там и до Перми. А где Пермь — там и Екатеринбург.
С паровозостроительным заводом пока вопрос не решен, Милютин как раз и приехал, чтобы провести переговоры с компаньонами. Кое-кто выразил интерес, но с деньгами жмется, а кому денег не жалко — тому завод в Череповце неинтересен. Будет ли сбыт паровозов по России? Не лучше ли закупать в Швеции, перепродавать, нежели мучиться? Так что, Иван Андреевич отправится доказывать, что паровозостроению на Шексне быть, и что отечественный паровозпром следует развивать. Эх, мне бы с ним сходить, но нельзя.
Анну, разумеется, интересовали акции новой железной дороги, но Милютин нас огорчил, сообщив, что раньше осени их не будет, но для нас все будет отложено. Мы дружненько переглянулись, и решили, что осенью сможем купить акций не на одиннадцать тысяч, а на пятнадцать. Иван Андреевич лишь кивнул дочери, исполнявшей в дороге еще и функционал личной секретарши отца, чтобы та запомнила новую цифру и предложил стать еще и акционерами будущего паровозостроительного завода. Мы с девчонками решили в это дело не влезать, зато Чернавский- старший завил, что может вложить в череповецкие паровозы тысяч сто. Как раз те деньги, что у него в сейфе лежат. Вроде, собирался сына в Санкт-Петербурге женить, снимал с запасом.
Не знаю — сколько у батюшки сыновей? Кажется, кроме меня никого и нет, а на сто тысяч можно взвод сынков поженить, еще и на свадебное путешествие останется.
А сегодня мы всей семьей (кроме отца) собрались сделать небольшую пробежку по магазинам, купить подарки для череповецких родственников. У Милютина своя карета, своя четверка лошадей (дольше, нежели на почтовых, зато надежнее) прихватит. У меня в Череповце родственников нет, но я посчитал своим долгом отправить подарки крестникам — и маленькому Сашке Литтенбранту, и Августе (все-таки — как уменьшительно-ласкательное?) — дочери Фрола Егорушкина, и Нюшке Сизневой под номером два, а еще Фроське. То есть — не самой Фроське, бывшей кухарке, а ее дочке Аннушке.
Между прочем, кое-какие подарки я уже прикупил. На Шпалерной, прямо напротив тюрьмы магазин игрушек. Не знаю, как и додумались, но народу много. И приобрел для мальчишки игрушечное ружье и саблю, а для девчонок кукол. Леночка и Анька зароптали — дескать, куда маленьким такие игрушки? Сломают! Но я все это дело пресек — мол, подрастут, тогда и играть начнут.
Опять-таки — для библиотеки села Нелазское, где трудится Наталья Никифоровна, нужно книги отправить.
Провел ревизию в библиотеке родителей — но ничего не нашел, все, что можно, я уже выгреб. Зато в личной библиотечке Анны Игнатьевны обнаружил два сборника Антоши Чехонте «Сказки Мельпомены» с автографом автора. Со временем станет библиографической редкостью, а пока пусть пользу приносит. Одну книжечку оставил, а вторую конфисковал в пользу крестьянских детей. Кажется, я эту книгу уже отправлял, но пусть будет. Еще прикупил четыре экземпляра сказки Ершова «Конек-горбунок», изданной еще в 1865 году, по тридцать копеек штука. Обложка мягкая, зато недорого. Ершова издают частенько — вон, есть и в твердой корке, по четыре рубля. Книготорговец пояснил — дескать, на типографском складе целую коробку отыскали, а куда девать? Предложил взять всю коробку за десять рублей, но я подумал, и отказался. Для отдельно взятой библиотеки земской школы четырех экземпляров хватит.
Еще в Нелазское поедут книжки господина Артамонова «Обыкновенное чудо», «Приключения деревянного человечка», «Принцесса Марса». И каждое издание по пять экземпляров. Суворин уже успел издать две книги «Приключений князя Крепкогорского и доктора Кузякина», но их посылать не стану. Не стоит засорять детские умы бульварной литературой.
Так что, у меня свои планы на остаток дня, а тут прокурор.
— Господин Чернавский, потрудитесь объяснить — что за самодеятельность вы развели? — нервно поинтересовался господин статский советник, потрясая бумагами, исписанными моим почерком. — Вот это что такое?
Судя по всему — это мои постановления, требующие подписи прокурора. А вообще, я их оставил своему «куратору» — господину Бобрищеву-Пушкину, который имеет право подписывать подобные документы. И почему он отдал их самому прокурору? Поставил бы свой автограф, запустил в производство. Коль скоро он назначен обвинителем, ему заключение нельзя подписывать, но прочие-то документы можно.
— А что с ними не так? — наивно поинтересовался я. — Конечно, пишу не слишком красиво, но разборчиво.
— Не нужно паясничать, господин Чернавский, объясните по существу, чего вы добиваетесь?
— Я добиваюсь самого очевидного, — пояснил я. — Хочу, чтобы невиновный человек, каким бы негодяем он не был, вышел-таки из тюрьмы. И хочу, чтобы тело Сарры Беккер было эксгумировано, чтобы установить причину смерти — асфиксия ли, смертельный удар по голове, потому что в уголовном деле четкого ответа на этот вопрос нет. Если мы сейчас не проведем эксгумацию тела, ее затребует провести суд.
— Господин Чернавский, какая эксгумация? Какое освобождение? При нашей первой встрече я изложил ясно и четко, что ваша задача не заниматься самодеятельностью, не проводить следственные действия, а подобрать материал так, как вам указано — собрать убедительные доказательства вины Мироновича.
— А где же взять такие материалы, если Миронович не виновен? Все доказательства его вины косвенные, которые рассыпаются при внимательном изучении. Зачем нам еще раз выносить на обсуждение суда вопрос, который мы можем решить прямо сейчас?
— А вот это, господин коллежский асессор, мне лучше знать, — отрезал окружной прокурор. — В деле достаточно доказательств, а вам только и требуется еще раз их прочесть, привести в порядок, составить речь для обвинителя.
Человек я спокойный, но даже у меня терпение не беспредельное. Опыт службы, разумеется, у меня небольшой, но отчего-то повезло, что до сей поры я не встречался с дураками. Или просто упертыми?
— В таком случае, господин статский советник я вас прошу — нет, настоятельно требую, чтобы вы мне дали приказ в письменном виде, — хмыкнул я, глядя прямо в глаза Дыновского. — Обязательно укажите — приказываю следователю по важнейшим делам Чернавскому считать Ивана Ивановича Мироновича виновным в совершении преступления, мое — то есть, ваше, указание является единственно правильным, а все доказательства невиновности подозреваемого требую считать помехой.
Предполагая, что сейчас окружной прокурор вспылит, я усмехнулся и продолжил:
— В этом случае, ваше высокородие, я с чистой совестью предстану перед господином министром, а иначе буду выглядеть в глазах его Высокопревосходительства либо дураком, либо тупицей.
К некоторому моему удивлению, Дыновский не вспылил, а посмотрел на меня слегка пренебрежительно:
— С каких это пор следователи, пусть и по важнейшим делам, являются на доклад к министру? Или вы собираетесь обратиться к Его Высокопревосходительству через мою голову? Заверяю — министр, возможно, что вас и примет, но потом все рано отправит ваши постановления обратно, и все ваши бумаженции окажутся на моем столе. Следственное дело об убийстве Сарры Беккер находится в ведении Санкт-Петербургского окружного суда, и даже министр не станет вмешиваться в мою епархию. Возможно, в силу вашей провинциальности, вы не лишком-то хорошо себе представляете, как работает наше ведомство.
Знал бы господин прокурор, что я не то, что к министру, а к государю обратиться могу. Написать рапорт, где будет все изложено и разложено по полочкам. Но! Это пока наши вопросы, и следует их решить внутри своего ведомства, не вынося на широкое обсуждение.
— Нет, господин прокурор, я хорошо представляю, как работает бюрократическая машина, — спокойно ответил я. — Но при нашей встрече Его Высокопревосходительство дал мне приказ разобраться с делом об убийстве Беккер, определил срок для выполнения приказа в три месяца. Поэтому, первого августа, я обязан доложить министру о ходе расследования. И что я ему доложу? Дайте мне письменный приказ, который я предъявлю министру.
Окружной прокурор задумался. Похоже, такого варианта, как доклад следователя самому министру он вообще не рассматривал. Где господин министр, а где следователь?
— Ваше высокородие, если позволите, у меня будет и другое предложение, — скромно сказал я. Дождавшись мрачного взгляда начальника, предложил: — Мне кажется, мой доклад министру станет ненужным, если вы лично проинформируете Его Высокопревосходительство о том, что убийство Сарры Беккер раскрыто. Разумеется, — тут же поправился я, — доложить можно после того, как будет проведена эксгумация, а медики ответят нам на поставленные вопросы.
— Подождите, — слегка опешил прокурор. — Разве убийство Сарры Беккер раскрыто?
Вот на такой ерунде и проваливаются разведчики. А кто мне три минуты назад вещал, что убийца Миронович, не сам ли господин прокурор? Но мой начальник не вражеский агент, а я сам не контрразведчик. Ответил так:
— Пока нет, потому что нет заключения экспертизы — соответствует ли рана на черепе девочки предполагаемому орудию убийства или нет? К тому же, медики должны дать окончательное заключение — отчего же произошла смерть? Асфиксия или смертельное ранение, повредившее мозг? Но сам я не сомневаюсь, что гиря и является орудием убийства.
— Вы отыскали орудие убийства? — совсем обалдел прокурор.
— Так точно, ваше высокородие, — слегка поклонился я. — Орудие убийства найдено, а то, что оно принадлежало Семеновой, доказано.
— А почему вы мне об этом не докладывали? — гневно поинтересовался господин Дыновский.
— А какой смысл докладывать преждевременно? — пожал я плечами. — Пока у меня не сложилась полная картина преступления, пока не уточнил все детали, это еще только моя работа, а не основание для доклада.
— Будьте любезны — изложите все с самого начала и подробно, — приказал Дыновский.
— Как прикажете, ваше высокородие.
— И сядьте-таки на стул.
— Благодарю вас, ваше высокородие, — поблагодарил я прокурора.
— И очень прошу — называйте меня по имени отчеству. Когда вы говорите — ваше высокородие, чувствуется издевательская нотка.
— Иван Федорович, это вам просто кажется, — хмыкнул я.
А ведь не упомяни я про аудиенцию у министра, вряд ли бы прокурор пригласил меня сесть, да еще предложил перейти на обращение по имени и отчеству. Видимо, приятно человеку чувствовать себя начальником, который властвует на сынком тайного советника.
— Итак, я засомневался, что убийцей является Миронович, проанализировал материалы и пришел к выводу, что он не виновен. Кроме того, у меня имеются доказательства, что часть материалов была либо сфальсифицирована, либо на свидетелей оказано давление. С вашего разрешения, я не стану больше говорить о хозяине ссудной кассы, а перейду к убийце.
— Убийца, которая дала признательные показания, но которая является психически неуравновешенной особой, и которая их несколько раз меняла, — кивнул Дыновский.
— Совершенно верно. Если бы Семенова дала признательные показания, вкупе с золотыми украшениями, найденными в квартире ее сожителя, а также показания ее сожителя, придерживалась бы показаний во время процесса, этого бы хватило, чтобы признать ее убийцей. Видимо, мой предшественник так и считал, поэтому он упустил из виду важную улику — орудие преступления.
— А еще ваш предшественник понимал, что искать гирю около Тучкова моста — бессмысленно, — добавил прокурор.
— Вероятно, — не стал я спорить. — А я решил, что признание Екатерины Семеновой в убийстве Сарры Беккер — правда. Она убила девочку из корыстных побуждений. Удар был нанесен сверху вниз, со ступени, потом Семенова оттащила смертельно раненую девушку — даже девочку в кресло, сунула ей в рот ее же платок, чтобы не слышать стонов, подождала, пока ребенок не умрет. Врачи потом скажут более точно. Убийца собиралась взять драгоценности, но испугалась, что звон разбитого стекла будет услышан, поэтому ограничилась несколькими драгоценностями. Кстати, на следственном эксперименте все подтвердилось. Непонятно, почему суд не учел этого факта?
— Потому что суд, равно как и все мы, были убеждены, что убийца — это Миронович, а психически неуравновешенная женщина — возможно, что и больная, попросту наговаривает на себя, — пояснил прокурор. — И адвокат Семеновой тоже настаивал на том, что она все придумала.
— Но я посчитал, что женщина говорила чистую правду, — сказал я. — Семенова убила Сарру, завладеть всеми ценностями не успела, взяла лишь то, до чего смогла дотянуться. Еще один момент… Дворник Прохоров видел, как Сарра разговаривает с неизвестной женщиной, у которой с собой был небольшой саквояж. Еще женщину видел конторщик Ипатов, возвращавшийся из бани. Про саквояж он точно не помнит, говорит — что-то такое было.
Я перевел дух, сделал паузу, поглядывая на прокурора. Может, хватит? Я бы уже домой побежал. Нет, придется говорить дальше.
— Почему-то саквояж выпустили из вида, но логично, что в него можно сунуть гирю, туда же можно сложить украденное — женщина готовилась к преступлению. В данном случае, добыча оказалась невелика, проще ее сунуть в карман. А дальше мадмуазель Семенова закрывает за собой дверь, идет к мосту, избавляется от гири, и от бумажника, который она взяла у мертвой девочки. И я предположил, что и гиря, и бумажник находились в саквояже. Карманов на женской одежде немного, они уже заняты. Зачем преступнице идти три версты, если по дороге будет Фонтанка? Так почему бы не поискать саквояж возле Аничкова моста? Если бы в деле фигурировала лишь гиря, я бы даже заморачиваться не стал. Она бы ушла в ил, и все. Но саквояж — у него широкое основание, он мог остаться на дне и пролежать там несколько лет.
— Искать саквояж в Фонтанке — это даже не иголку в стогу сена искать, а песчинку… Водолазную службу следовало подключать.
— Рисковал, конечно, — пожал я плечами. — Про водолазную службу я тогда и не знал, но подавать запрос посчитал преждевременным. Тем более, очень удачно все сложилось. Отыскались люди, готовые поработать. Если бы поиски вели один или два человека, а пусть и пять — точно бы ничего не нашли. Сработал закон больших чисел. Тридцать человек выступили в роли водолазов, прочесали Фонтанку в районе Аничкова моста, и отыскали. И мне очень помог участковый пристав господин Сакс, который сумел назначить добровольцев из местного населения, выставить оцепление.
— Сакс? — едва ли не подскочил прокурор в кресле. — Но Сакс же…
Определенно, господин окружной прокурор хотел мне что-то сказать. Не исключено, что он и сам обратил внимание на то, что в деле очень много «вертелось» вокруг показаний самого пристава, на нестыковки. Только, когда возникла очень удобная версия, на все остальное можно закрыть глаза.
— Да, господин Сакс уже дал мне собственноручно написанное признание в том, что он желал бы увидеть Мироновича в тюрьме, или на каторге. Что он заставил свидетелей дать показания против Мироновича, что клок волос, обнаруженный в кулачке девочки, он просто выбросил.
— А зачем ему это?
— Очень грустная и романтическая история, — пояснил я. — Много лет назад Миронович и Сакс вместе служили в полиции. Но Миронович был участковым надзирателем, а Сакс лишь помощником околоточного — совсем мальчишка. Молодой Сакс влюбился в юную Эдит Циглер, даже собирался на ней жениться, а Миронович, известный ловелас, увел женщину у него из-под носа. Эдит забеременела, тогда Миронович ее бросил. Сакс все равно был готов жениться, признать ребенка своим, но женщина умерла, не родившийся ребенок тоже. Что там произошло — сейчас сказать сложно, но Сакс посчитал, что Миронович виноват в смерти Эдит, желал отомстить. Кое-что ему удалось — именно он раскрыл дело о взятках, которые брал участковый надзиратель, поспособствовал его увольнению. Но Людвиг Людвигович мечтал увидеть соперника на скамье подсудимых. А тут — такой подарок! Причем, Сакс был искренне уверен, что Миронович и на самом деле убил девочку. А то, что он сам фальсифицирует материалы — так он просто помогает восторжествовать добру. Миронович должен быть наказан и за смерть Эдит с ребенком, и за смерть Сарры.
— Да-а… — протянул прокурор. — Роман бы о том написать, как у мсье Дюма.
— Не то слово, — подхватил я. — Я взял показания с Мироновича, и тот подтвердил, что Сакс и на самом деле его ненавидел. Правда, ростовщик отрицает, что Эдит Циглер была беременна. Он понимал, что Сакс играет против него, но промолчал.
— Естественно. Если бы он выступил на процессе, что у участкового пристава имеются личные мотивы для ненависти, это сыграло бы против него. Присяжные бы получили лишнее подтверждение тому, что Миронович негодяй. Поверили бы, что одна женщина уже погибла из-за мерзавца. Да и я, как обвинитель выдвинул бы предположение, что Эдит Циглер умерла не случайно, что Миронович мог убить свою бывшую любовницу. Доказательств нет, но лишний штрих к портрету преступника. Лучше промолчать.
— С другой стороны — Миронович мог рассказать об этом Карабчевскому, а тот посоветовал молчать, — предположил я. — Николай Платонович очень умный человек, опытный адвокат.
— Ладно, о Мироновиче мы подумаем позже, а что с саквояжем?
— Саквояж найден, а вода, пусть и повредила его, но опознание я провел. Саквояж опознал Безак, узнала квартирная хозяйка сожителей. В саквояже лежало портмоне девочки — изрядно попорчено, но отец покойной, Илья Беккер, его узнал. И, в саквояже лежала полуфунтовая круглая гиря. Сожитель Екатерины Семеновой сказал, что гиря похожа, но не уверен — а за полтора года она заржавела.
— Теперь это неважно, — отмахнулся прокурор. — Саквояж Семеновой, очевидно, что и гиря принадлежала ей. — Потом с беспокойством спросил: — Вы проводили обследование саквояжа в присутствии свидетелей?
— Так точно. Рапорт о находке составлен участковым приставом Саксом, мной составлен Акт обследования, свидетели все подписали. Содержимое саквояжа вписано в акт. Протокол приобщения вещественных доказательств к делу составлен.
— Значит, все, что вам осталось — провести эксгумацию трупа, задать вопросы экспертам?
— Совершенно верно. Не знаю — как быстро градоначальник даст отдаст приказ медикам, но, думаю, не замедлит.
— Так… — призадумался прокурор. — А как нам быть с показаниями Безака о том, что Семенова видела, как Миронович убивает Сарру, и он дал ей золотые побрякушки за молчание?
— Безака на месте преступления не было, поэтому, он не свидетель. А свои показания дал из страха, что его осудят за соучастие или недоносительство об убийстве. Он знал от сожительницы, что та убила девочку, совершила кражу и промолчал — это один срок. Другое дело, что он узнал, что женщина что-то видела. Он мог и пожалеть свою сожительницу.
— Тогда я немедленно подписываю ваши бумаги, — сказал прокурор, взяв ручку. Расписываясь в положенных местах, сказал: — Сейчас же прикажу отправить на Шпалерную постановление об освобождении Мироновича, а второе, в канцелярию градоначальника.
Оставив начальственные росчерки, прокурор Санкт-Петербургского окружного суда позвонил в колокольчик. Однако, никто не вошел.
— Вот ведь, я и забыл, что рабочий день закончен, и все разбежались, — с досадой сказал Дыновский.
Канцеляристы ушли, несмотря на то, что начальник еще на месте? Забавно.
— Завтра с утра отправим, — пообещал прокурор. — Еще скажите, как вам удалось разговорить Мироновича, получить признание Сакса?
— С Мироновичем — очень просто. Сказал, что в отношении Сакса я открываю уголовное дело, что меня интересует Эдит Циглер. Мне все известно, лучше не запираться. Еще высказал предположение, что его освободят. Точные сроки не указал — это не мне решать, но обнадежил. От радости он все рассказал. Тем более, что теперь-то можно и рассказать — смерть Эдит Циглер не будет фигурировать на процессе. А на Сакса я попросту надавил — сообщил, что у меня имеются основания для того, чтобы отдать его под суд за фальсификацию и злоупотребление властью, но, если он мне поможет, так и я ему помогу. Чистосердечное признание, явка с повинной — смягчающее обстоятельство.
— А ведь судебной перспективы у дела по обвинению Сакса нет, — хмыкнул прокурор. — Если вы откроете дело, разумеется, я его подпишу, передадим в суд, но присяжные, скорее всего, решат, что он заслуживает снисхождения. А с хорошим адвокатом, так его вообще оправдают. Миронович, пусть он и не убийца, все равно — развратник и негодяй. А Сакс, благородный рыцарь, пытался с ним бороться, пусть и не правовым методом. Еще и героя из него сотворят.
— Я тоже так считаю, — кивнул я. — Тем более — Сакс сделал признание во время ведения дела, он приложил огромные усилия к установлению истины. Поэтому, я бы предложил дело не открывать, а передать материалы в канцелярию градоначальника, а то и в министерство. Решит полицейское начальства, что Сакса следует уволить — пусть увольняют. Вернут нам материалы — откроем дело, отдадим под суд.
— Вы сами-то как считаете — вернут? — усмехнулся Дыновский.
— Разумеется, нет, — покачал я головой. — Ни градоначальник, ни министр не захотят, чтобы участковый пристав предстал перед судом. Даже если его не осудят — а его не осудят, все равно, это статьи в газетах, лишнее внимание к полиции. Кому это надо?
В принципе, теперь я могу проконсультироваться с отцом. Но не сомневаюсь, что он мне скажет тоже самое. А я товарищу министра и дело могу передать. Официально.
— Иван Александрович, позвольте мне пожать вашу руку, — встал со своего места прокурор. — Еще бы хотел принести вам свои извинения.
Пожимая руку, я с удивлением спросил:
— А за что извинения?
— Во-первых за то, что я посчитал вас сынком своего отца, которого пристроили на теплое место.
— Следователь — теплое место?
— Следователь по важнейшим делам — это синекура, — пояснил прокурор. — На это место назначают либо старых и заслуженных, кого не хотят отправить на пенсию, либо тех, кого не стоит загружать работой. Опять-таки — у кого есть определенные связи. Должность красивая, а делать ничего не нужно. Следователей по важнейшим делам вначале было шесть единиц, спасибо, министр настоял, сократили. Парочку оставили на всякий случай. А Его Высокопревосходительство приказал устроить вас на хорошую должность, дать дело, по которому делать ничего не нужно. Чтобы вы сидели на месте, читали бумаги, вот и все. Даже на службу вам можно бы не ходить. Вот, поэтому и получили вы дело Беккер. Там уже все запутано, и все, что можно напортить — напорчено, а кто убил — непонятно. Посидели бы над ним до осени, бумажки перебирали, потом написали соображения. А что бы вы написали? Я вам попытался помочь — убийца Миронович, а кто еще? Сумасшедшая баба? Так уже не доказать. Бобрищев бы на суде выступил, Мироновича обвинил, а суд бы его оправдал. Прокурор обвинять должен, служба такая. Неприятно, конечно, что убийство мы не раскрыли, но что делать?
— Так мне же минус, как следователю?
— С чего вдруг? — хмыкнул прокурор. — Не первое нераскрытое убийство, думаю, что и не последнее. Мироновича — домой, Семенову — на лечение, а Безака… С этим бы тоже решили. А дело — в архив. Орден бы вам не дали, так и взыскание тоже. Весь удар и позор принял бы на себя Бобрищев-Пушкин. Вам бы даже премию выписали за сложность в работе. А вы… Никто даже и подумать не мог, что вы убийство раскроете.
Выйдя из кабинета прокурора понял, что мне очень обидно. Ишь, следователь по важнейшим делам, как оказалось, синекура. Попроситься, чтобы в простые следователи перевели? Нет, тут жалованье выше. Кстати, а за что прокурор собирался извиниться во-вторых?
Я прошел в комнату и обомлел — моя Леночка целовалась с кем-то из великих князей, а тот уже увлеченно шарит ручонками по ее телу, мнет платье.
— Не помешал? — вежливо поинтересовался я.
— Ваня, это не то, о чем ты подумал! — выкрикнула Лена, а князь, нисколечко не смутившись, сказал:
— Господин Чернавский, мне понравилась ваша жена. И что здесь такого? Я оказал вам великую честь.
— Ваня, ты чего?
Да, а чего это я? Никаких великих князей и близко нет, я в спальне, а сонная Леночка, приподнявшись на локте, с беспокойством смотрела на меня.
— А что такое?
— Ты во сне стал кричать, да так громко, что меня разбудил, — пожаловалась любимая. — А еще — возможно, что мне послышалось, ругался и хотел кого-то из окна выкинуть. Неужели что-то по уголовному делу приснилось?
Фух, слава богу, это всего лишь сон. Приснится же такое. Уж лучше бы что-то из уголовного дела. Нет, тоже не надо. Но все равно… Любимая женщина целуется невесть с кем. Почему я решил, что это великий князь? Я из семьи Романовых только императора видел. Просто, заранее знаю, что все «великие» дегенераты и бездельники.
После того, как отец сообщил о предстоящем концерте, а мы с Леночкой принялись репетировать, я себя основательно накрутил. Стало казаться, что на мою Леночку положит глаз какой-нибудь высокородный ловелас. Я в своем собственном воображении такого себе напридумывал, что вслух не осмелюсь сказать. Я даже успел развестись с женой и на каторгу сходил за убийство кого-то из великих князей.
— Ты зачем с князем целовалась? — строго спросил я.
— Чего? — не поняла Леночка.
— Сон мне плохой приснился, — пояснил я. — Снилось, что ты с кем-то из великих князей целуешься. Вот я и спрашиваю — зачем ты с ним целовалась?
— Да? — хмыкнула Леночка. Улеглась, нежно меня обняла, прижалась. Сладко зевнув, сказала: — Оказывается, яблочко от яблони даже во сне недалеко катится… С чего бы мне с чужими мужчинами целоваться, если у меня есть ты?
Что за яблоко? А, так это она маменьку вспомнила, которой нечто подобное приснилось. А ведь могло что-то похуже присниться.
— Спи, глупый.
— Заснешь тут… — пробурчал я.
Леночка снова приподнялась на локте:
— Знаешь, что бы своему мужу сестрица Анна сказала?
— В смысле? — не понял я.
— Так вот, я тебе тоже скажу, в духе нашей сестрицы — щаз как дам по лбу, все глупости вылетят!
М-да, уже сколько раз отмечал дурное влияние Аньки на мою воспитанную барышню. Но сестрица бы сказала не по лбу, а в лоб. А еще — могла бы не говорить, а попросту двинуть. А Леночка, все-таки, девочка воспитанная и по лбу меня не бьет.
А ведь и помогло — все глупости вылетели.
Определенно, надо мне что-то со своей ревностью делать. Если кому-то понадобится, мной будет очень легко манипулировать. Вон, есть уже одна особа, которой это легко удалось. Но Анька пообещала, что провоцировать во мне ревность не станет.
Начало лета — уже не холодно, но и не жарко. Я теперь все реже и реже вспоминаю, что здешнее лето отстает от моего на двенадцать дней.
Народ разъезжается по дачам, по имениям. Семья Чернавских тоже разъехалась.
Анна, в сопровождении Людмилы, своей горничной-гувернантки уехала в Череповец. Даже не ворчала, что одна прекрасно доедет, никто не съест, осознает, что порядочным барышням из приличной семьи, ехать без сопровождении нельзя. К тому же — кто бы ее одну-то отпустил? Мы же с ума сойдем — как там ребенок в дороге?
Ребенок ужасно вредный, от которого семья Чернавских плачет — иной раз все вместе, иной раз по очереди, но любимый. Батюшка на полном серьезе собирался отправить с воспитанницей (или с дочкой — он уже сам запутался) кого-нибудь из чиновников для поручений, но не придумал благовидного повода Вот, если только Аню в ссылку сослать в сопровождении полицейского. Она, как-никак, учащаяся, почти студентка, а этих в ссылку отправляют по месту жительства, под надзор родственников. Он бы даже расходы полицейского, который должен сопровождать нашу барышню, оплатил из своего кармана, но это перебор. К тому же, если оформлять ссылку, то не меньше, чем на полгода, а Анечка собирается вернуться в Санкт-Петербург к Дню ангела. Порешили, что поедут вдвоем, но с каждой станции Людмила должна давать телеграммы.
Я бы бывшей преподавательнице Смольного института поставил памятник за терпение. А может, она тоже успела к Анечке привязаться?
Сам батюшка укатил в Новгород. И не по личным делам, не в отпуск, а по сугубо служебным — Новгород-таки начал разбирать поведение череповецкого земства вообще и господина Румянцева в частности, уже засыпал МВД докладами, требуется вмешательство самого министра. Помимо «крамольных» высказываний земцев, за Череповцом числится неплатеж налогов, задолженность служащим по зарплате (я бы еще добавил — что и учителям они постоянно задерживают жалованье), расстройство в дорожном хозяйстве. Господин Мосолов, который губернатор и камергер, мог бы и сам ситуацию «разрулить», но не решался, а хотел, чтобы меры приняли «сверху». И министр внутренних дел не желает прослыть «душителем» свободомыслия.
Господин Толстой подумал, и решил, что лучше-ка пусть товарищ министра лично съездит, поговорит с губернатором, а там они все и решат — оставить ли череповецкое земство, а то и назначить внешнее управление. Удобно перевести стрелку на товарища, то есть, на заместителя?
Вместе с отцом укатила и матушка. Сказала, что и хотела бы побыть вместе с Ваней и Леной, но батюшку оставлять нельзя. Как там родовое гнездо, присматривает ли прислуга за домом? Тем боле, что заодно можно и свое имение навестить, и отцовское. Отцовское — это генерала Веригина.
Правда, есть у меня подозрение, что маменьку достали репетиции, которые устраивали сын и невестка. Понятно, что один раз хорошую песню послушать — замечательно. Можно и два раза, и три… Но, если больше, так уже захочется сбежать.
Родители тоже собираются вернуться к Дню ангела Анечки. Как же иначе, если барышне шестнадцать исполнится? Еще теперь голову ломать придется — что подарить?
Вот ведь, как время бежит. Давно ли Анька соплюшкой была, а нынче невеста. А если учиться дальше передумает, кавалеры появятся? Замуж отдавать придется, а какой муж достанется? Беда такая, если сестренка подросла.
Мы с Леночкой нынче вдвоем. За хозяев остались. Есть еще Кузя, но он предпочитает проводить время во дворе. Не рановато ли парню по кошкам шляться? Да и месяц, вроде не март. С другой стороны — алименты с него никто спрашивать не станет. А дворник недавно пожаловался, что Кузьма сожрал белку, забежавшую из Таврического сада, от нее только хвост остался. Ерунда полная. Белка не мышка, здоровенная, куда же Кузеньке такую съесть? Но если сожрал, то сама виновата. Пусть родственники белки жалобу на рыжего пишут, я разберусь, и отказ напишу.
Часть прислуги родители увезли, у нас осталась одна горничная, да кухарка, но нам с Леной хватает. Кухарка, кстати, не наша — старую отец с собой забрал, а временная. Готовит сносно, а что еще надо? Но я в эти дела не вникаю, супруга есть. У Леночки хорошо получается прислугу строить, она теперь полная хозяйка в доме.
В служебных делах наступило некоторое затишье. Дело по факту убийства Сарры Беккер я до логического конца довел, обвинительное заключение составил.
Не стану описывать подробности эксгумации, скажу лишь, что я присутствовал и на Преображенском кладбище, в той части, где хоронят «инородцев», и потом, в покойницкой Мариинской больницы. Вопросы, заданные следователем экспертам, получили положительные ответы. Смерть девочки наступила в результате черепно-мозговой травмы и проникающего ранения, а гиря, из предполагаемого орудия убийства, стала просто орудием.
Нового дела мне никто не дал, поэтому я высиживал положенные часы в своем кабинете и занимался… Как лучше сформулировать — чем занимался? Нет, не беллетристикой. Крепкогорский уже надоел, пора бы его убить годика на два или на три, а иных идей нет.
А я занимаюсь писаниной иного рода — выполняю распоряжение императора, приславшего мне записку следующего содержания: «Ув. И. А. Очерк по исток. русофоб. прекр. Прошу дополнить его эпохой Петр. Ал.»
Сижу, дополняю. Написал, что первоначально англичане восприняли Петра и его преобразования с восторгом. Петр — цивилизованный правитель в варварской стране, готовый перенимать европейский опыт. Прежде всего — английский. И дружить с Петром выгодно, потому что он дает всяческие поблажки английским офицерам, морякам и инженерам, которые поступают на русскую службу. Большое жалованье они пересылают на родной остров, тем самым способствуя его процветанию и богатству.
Еще царь предоставил Англии право на монопольную продажу табака. Конечно, не от хорошей жизни Петр на это пошел — в дороге поиздержался, а тут английский маркиз подвернулся, предложил отличную сделку, а главное — выплатил аванс.
(Писать, что англичане Россию на табак подсадили? Нет, не стоит. Табак и без Англии бы пришел, не стоит мелочиться.)
Русский царь с охотой берет чертежи английских кораблей, чтобы строить по ним свой флот. Да что там корабли! Даже английские гробы гораздо лучше русских, поэтому Петр их тоже станет внедрять.
И все бы хорошо, пока Россия оставалась битой шведами. С битыми и слабыми дружить приятно. Англичане еще помнили времена, когда беспошлинно торговали с Россией. Да, было такое, когда мы им дали такое право за посредничество в переговорах со шведами. А ведь ситуация, казалось бы, схожая.
Но московиты не пожелали оставаться битыми. Сначала сделали неслыханное — разгромили в Полтавском сражении лучшую европейскую армию, а потом и вовсе принялись оттеснять шведов от Балтийского побережья, подписали выгодный мир, да еще и империей себя объявили.
И тут британцы основательно испугались. Как это так? Дикая и слабая страна, которую сам бог разрешил доить, превращается в мощную державу? В воображении англичан Россия превратилась в государство-агрессор, которое может быть опасно Европе.
Написал.
Вот теперь можно сделать вывод, что в основе русофобии лежит примитивный страх. Страх всегда является основанием для любых фобий.
И еще один вывод напрашивается сам собой — русские, при всей своей неприязни к Англии… Нет, почему неприязни? Английская культура замечательна (если что — это я о себе). Так вот, при всей своей неприязни к английской внешней политике, русские люди никогда не были, и не будут англофобами, потому что мы Англию не боимся.
Ай да я!
Все. Закругляюсь. Пора домой.
Сегодня мы с Леночкой по моему возвращению со службы собирались попить чайку, а потом съездить в Ботанический сад. Супруга хотела в какую-то оранжерею сходить. А может не в оранжерею? Я там когда-то был, запомнил, что какие-то пальмы растут, кактусы. А нынче они растут?
Да, вспомнилась маньчжурская яблоня. Кажется, она считается старейшим растением Ботанического сада? Говорили, что ей не то сто лет, не то больше. Помню — ствол толстенный, ветки корявые, под них даже подпорки поставлены. Фотографировался на ее фоне. Интересно, эта яблоня уже растет или еще нет?
И я уже предвкушал, как приду домой, поцелую любимую жену. Попьем мы с ней чайку, соберемся, возьмем извозчика.
А может, мы в Ботанический сад и потом съездим? Съездим и завтра, а то и на следующей неделе? Посидим с Леночкой вместе, поговорим. И, вообще…
Правда, я поездку уже два раза переносил.
Ну, как всегда. Только начнешь мечтать, как что-то произойдет. Дверь отворилась без стука, и в кабинет вошел… господин Наволоцкий.
Вот уж, кого мне тут не хватало, так это «рыцаря плаща и шпаги». Тьфу ты, плаща и кинжала. Но вслух сказал:
— Николай Иванович, рад вас видеть.
— Вижу-вижу, как вы мне рады, — жизнерадостно сообщил господин полковник, он же статский советник и еще кто-то там, пожимая мне руку. — У вас же на лице все написано! Дескать — какого черта приперся?
Неужели написано? Плохо. Надо научиться контролировать выражение лица.
— Когда я вас вижу, настроение портится, — вздохнул я. — Не обижайтесь, это вам не в упрек, а констатация факта.
— Не так уж часто вы меня видите, — усмехнулся Николай Иванович, усаживаясь на стул. — Можно бы и чаще. Откровенно-то говоря, я вас вообще хотел к себе взять. Только, там, наверху, — ткнул полковник указательным пальцем вверх, — не велели.
Понятно, что Наволоцкий имеет ввиду не наш чердак, и не крышу. А почему не велели, не знаю.
— Надеюсь, вы пришли не по делу Сарры Беккер? — насторожился я.
— Нет, зачем? Убийство — это не моя стезя. Но для вас имеется задание особого рода.
Теперь настала моя очередь ткнуть пальцем вверх.
— А как же там?
— Все согласовано, — заверил меня полковник. — Вы, Иван Александрович, поступаете в мое распоряжение на некоторое время. Господин министр в курсе. Письменное предписание потребуется?
Я только отмахнулся. Министр мне говорил, чтобы я требовал приказы в письменном виде, но знаю, что Николай Иванович получит любое предписание.
— Возможно, предстоящая работа не совсем по вашему профилю, а если подходить чисто формально — это не занятие для следователя, но, мы посовещались с… (Наволоцкий поднял глаза вверх) и решили, что если кто и справится с этим делом, то только вы.
Вот ведь гад!
— Заинтриговали, — усмехнулся я. — Все-таки, какой вы тонкий психолог. Знаете, чем меня можно взять. Лучший способ расположить к себе человека — воздействовать на его низменные инстинкты. А уж тщеславие — самый низменный.
— Нет, у вас не тщеславие. Любопытство. Вижу, огонек в глазах зажегся. Вам уже интересно.
Нет, он не просто гад, а гад вдвойне. А ведь позови он меня к себе — побежал бы. Но признаваться в этом не стану.
— Николай Иванович, наверное, мне следует жене записку послать — мол, задержусь на службе, а на сколько — не знаю?
Наволоцкий призадумался, покачал головой:
— Пожалуй, что и не стоит. Дело важное, но спешки особой нет. Идите домой, а завтра, с утра, приходите ко мне. Правда, не в казенное заведение, а на особую квартиру.
— Нет уж, лучше я записку пошлю. Я ведь до утра и не доживу — от любопытства помру.
— Н-ну, как знаете. Но разговор у нас много времени не займет, так что, можете записку не отправлять. Все успеете. А уж как потом вы свою работу организуете, сами решите.
Конец 13 книги. продолжение очень скоро.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: