Приятного чтения!

Сталкинг

Одержимость

Запретные отношения

Сомнофилия (сексуальные действия со спящим/без сознания)

Сомнительное согласие/Отсутствие согласия

Праймал-динамика (BDSM-практика "хищник/жертва")

"Поиграем?" (игровая форма принуждения)

Уничтожение пищи (использование еды в деструктивных целях)

Травма детства (физическое/эмоциональное насилие)

Убийства в анамнезе (совершенные персонажем в прошлом)

За моей спиной раздается электрический жужжащий звук, когда дверь закрывается и запирается. Я свободен. Хотя не думаю, что вообще заслуживаю свободы. Такие плохие люди, как я, не должны находиться рядом с нормальными людьми с нормальными мозгами. Но я чертовски хорош в маскировке. Могу слиться и с отъявленными преступниками, и с самыми заурядными обывателями. Просто в этот раз совершил глупую ошибку и попался.

Я убивал людей, но закон оставался совершенно слеп к этим преступлениям. Угон машины — вот что меня подвело. Ну и еще я, пожалуй, немного подрался с офицером, который пытался меня задержать.

Теперь они говорят, что мне нужна терапия. Не думаю, что мне нужна терапия от гнева, но, возможно, она поможет с тем другим, что не так в моей голове. Хотя сама мысль о том, чтобы говорить о своих чувствах, вызывает нездоровое желание убивать.

Еще раз изучаю документы и следую указаниям, отправляясь в «полупансион», где буду жить, пока не закончу терапию и не найду работу — что, конечно же, «невероятно легко» сделать, будучи уголовником. Пересекаю город пешком, направляясь к зданию, которое почти наверняка окажется дерьмовой дырой. Взгляд снова падает на бумаги, пока я иду — просто чтобы сосредоточиться на чем-то, кроме удушающей жары, поднимающейся от асфальта.

Хотя смертного приговора я не получил, но написанное почти так же плохо. Нельзя пить, употреблять запрещенные вещества, и я обязан отмечаться каждый вечер и быть дома к десяти. Случайные тесты на наркотики — просто вишенка на этом дерьмовом торте. Всё это звучит отвратительно хреново.

Снова смотрю на бумаги и замечаю имя терапевта в самом низу. Доктор Сара Ривз. Я провел последние четыре года в тюрьме, так что могу лишь надеяться, что она — седая карга с острым носом. Не уверен, как смогу сдерживаться, если она окажется горячей штучкой. Самоконтроль — не моя сильная сторона. Повесь передо мной сочный кусок задницы, и я, возможно, выебу из нее весь профессионализм.

Любопытство берет верх. Достаю дешевый телефон, выданный тюрьмой, и вбиваю ее имя в браузер. Челюсть сжимается, когда на экране появляется фотография. Она горячая. И мне придется сидеть перед ней и притворяться, что у меня нет бешеного желания трахнуть киску — конкретно ее киску.

Блядь, пожалуй, я схожу к ней. Может, мне даже понравится. А вот ей — вряд ли. Зависит от того, насколько глубоко она решит залезть в мой мозг. Могу лишь надеяться, что у нее есть фонарик, если она решит отправиться в темноту, к которой не готова. Вся ученость мира не поможет ей, когда она погрузится в мою кромешную тьму. В мой ебнутый мозг.

Хотя кто знает? Большинство специалистов по психическому здоровью и сами не без тараканов. Собственные проблемы вдохновили их на выбор карьеры. Никто не понимает конченного человека так, как и те, кто сами слегка не в себе.

Всего неделя до первой встречи, и тогда мы увидим, насколько хорошо тюремная терапия поможет мне контролировать свои импульсы. Особых надежд у меня нет, особенно учитывая желания, возникшие после того, как я увидел ее фотографии.

Может, визит к доктору окажется не таким уж плохим делом.

Захожу на работу и сажусь за стол. Бумага уставилась на меня с гладкой дубовой столешницы. Поднимаю ее и вижу, что суд направил ко мне нового подопечного. Отлично.

Эти клиенты — мои самые нелюбимые. Вместо того чтобы добровольно обратиться за помощью, их заставляют выполнить психиатрическую квоту из-за проблемы, существование которой они отказываются признавать. Или хуже — проблемы, которую признают, но меняться не собираются.

Они не хотят здесь находиться. Им обычно неинтересно пытаться становиться лучше, потому что они считают, что с ними всё в порядке. Это мир их обидел, а не они плюнули на него. Есть немного вещей, которые хуже того, чем сидеть напротив самодовольного бывшего зека, убежденного, что вся система правосудия ополчилась против него.

О чем вообще говорить с такими пациентами? Обычно ясно как день, что с ними что-то не так. Система правосудия ополчилась на них, потому что их нужно отлавливать, и большинство до сих пор должны сидеть в тюрьме — они не достигли прогресса, необходимого для успешной реинтеграции в общество.

Но тюрьмы и СИЗО переполнены, так что вот, мы здесь.

Его зовут Максим Янковски. Его грозное имя рисует в воображении образ: высокий, татуированный, страшный. Я почти уверена, что существует серийный убийца с таким же именем. Возможно, поэтому оно вызывает в сознании столь зловещие картинки.

Просматриваю его обвинения. Он сидел за грабежи и нападения, но ничего столь ужасного, как я ожидала. У меня были клиенты-убийцы. Худшим был мужчина, убивший собственного ребенка.

Может, он окажется не так плох, как я думаю. Немногие вещи хуже детоубийцы. Я накручиваю себя понапрасну. Не впервые тревога захватывает меня и управляет мыслями.

Хотя, возможно, убийцы лучше остальных. Они всегда приходят с кем-то из службы пробации — надзирателем — для обеспечения безопасности. Поскольку Максим не убийца, я останусь с ним наедине в этом кабинете, совершенно беззащитная и во власти бывшего заключенного, которого не сочли достаточно опасным, чтобы обеспечить мне защиту.

Сажусь за компьютер и вбиваю его имя. Всплывают несколько новостных статей. При открытии первой фотография для полицейского архива заполняет экран.

Он не так страшен, как фигура, созданная моим воображением. Рост 6 футов и 7 дюймов¹ определенно высокий, но не такой массивный, как я ожидала. Стройный, но мускулистый, с широкими плечами, придающими ему брутальный вид. Темные волосы в беспорядке, хотя виски аккуратно выбриты. Его большие зеленые глаза отливают мраком, пока он смотрит в камеру с усмешкой.

Судя по фото, арест прошел не слишком гладко. Фингал вокруг правого глаза, и по щеке тянется порез.

Читаю отчет: он пытался оказать сопротивление офицерам. Да, арест явно прошел плохо. Но полезно увидеть его лицо — это помогает составить представление о том, чего ожидать, прежде чем он войдет в мой кабинет. Прежде чем я останусь с ним одна.

Прежде чем мне придется попытаться исправить всё то, что не так в его голове.

Стою у входной двери, окидывая взглядом небольшое офисное здание. Умирающие кусты поникли у порога, их скрученные бурые листья умоляют о воде. Выглядит не слишком гостеприимно, даже если бы мне хотелось идти на эту встречу. Я готов на что угодно, лишь бы не переступать этот порог.

Терапия — не мое. Когда я начал срываться в раннем детстве, суды пытались вмешаться и загнать меня к психологу. Мне не нужен был терапевт, чтобы понять: чехарда между дерьмовыми приемными семьями изрядно потрепала мою психику.

Хотя я был сломан еще до того, как приемные родители от меня отказались. Со мной что-то не так, с самого первого вдоха. Что-то неправильно подключено в мозгу.

Распахиваю дверь — над головой звенит электронный сигнал. За ресепшеном, уткнувшись в телефон, сидит темноволосая девчонка. Так и хочется смыться, пока она меня не заметила. Но бумаги об освобождении приковывают ноги к полу.

— Могу я вам помочь? — наконец поднимает она глаза от телефона.

— У меня назначено — к доктору Ривз.

Девчонка смотрит на часы.

— Вы опоздали на десять минут.

— Подавайте в суд, — отрезаю я.

Боже, желание прибить кого-нибудь растет с каждой минутой. Этой мелкой повезло, что все мои мысли занимает только доктор.

С того момента, как я увидел фото доктора Ривз, она стала моей единственной целью. Не могу выбросить ее из головы. Я грезил об этой встрече, но мои фантазии приняли неэтичный поворот. В воображении я входил в кабинет — а она вместо вопросов бросала взгляд, зовущий в постель. Раздвигала бедра под юбкой, а я вставал между ними. Вместо того чтобы заставлять меня сражаться с демонами словами, я заставлял ее сражаться с демонами при помощи моего члена.

— Присядьте, я узнаю, может ли доктор Вас принять, — говорит девчонка.

Всего десять ебаных минут, не час. Неужели доктор испарилась, когда я не явился ровно в полночь?

Просто киваю и нервно вышагиваю вдоль окон, пока жду.

Вскоре девчонка ведет меня в глубину здания, в кабинет, который не имеет ничего общего с моими видениями, как и сама доктор. Она даже не удостаивает меня взгляда, уткнувшись в папку из крафтового картона.

— Здравствуйте, мистер Янковски. Милости просим, наконец-то явились, — она закрывает папку, что-то печатает в ноутбуке и наконец смотрит на меня.

Да, леди, мы оба не хотим здесь быть.

Она указывает на кресло напротив.

— Садитесь.

Сажусь, джинсы задираются. Подпираю голову кулаком. Моя поза кричит «не подходи» — ее поза зеркалит мою.

— Я — доктор Сара Ривз. Работаю терапевтом десять лет. Расскажите о себе, — говорит она.

Когда я молчу, вздыхает и начинает строчить что-то в желтом блокноте.

— Насколько я понимаю, Вы здесь по решению суда?

— Ага.

— Некоторые коллеги считают, что принудительная терапия бесполезна. Пустая трата времени. Вы намерены участвовать?

Честно, наверное, так и есть.

— Посмотрим, как пойдет, ладно?

— Есть питомцы, Максим? Кто-то, о ком Вы заботитесь? — она сглатывает, когда мой темный взгляд останавливается на ней.

— Был кот. Его забрали при аресте. Думаю, сначала надо разобраться с собственной жизнью, прежде чем начинать заботиться о ком-то еще.

— Резонно, — кивает она. — Терапия у Вас уже была?

— Не-а. Не мое.

Она наклоняется вперед, приподнимая грудь. Не могу оторвать от нее глаз — и не пытаюсь.

— Но Вам предлагали раньше? Родители?

— Родители таскали меня к терапевту после потери близнеца, — говорю ледяным тоном.

— Сколько Вам было, когда вы потеряли брата?

— Неважно. Я его даже не помню.

Это ложь. Я помню его. Помню хитрый взгляд, когда он что-то затевал, легкий изгиб брови. Помню его смех. И отчетливее всего помню тот звук — как его тело ударилось о камни на дне ебаного колодца.

— Что с ним случилось?

— Он упал в колодец на участке.

— Как Ваши родители пережили утрату?

Выпрямляюсь.

— Понятия не имею. Потом они тоже померли, так что неважно.

Воздух сгущается. Уверенность испаряется из ее глаз, сменяясь блеском страха.

— Расскажете подробнее? — голос слегка дрожит, она откашливается и делает глоток воды из бутылки на столе.

— Абсолютно точно нет, — огрызаюсь.

Она должна благодарить судьбу, что я уже сказал так много. Мне не нужно говорить о брате или родителях. Не хочу. Единственный другой свидетель того дня мертв, и я закрыл тему. Пусть пороется в газетных архивах, если жаждет грязных деталей.

Это было во всех новостях. Меня окрестили психопатичным ребенком, потому что я не реагировал «как положено» после инцидента. Не видел смысла в рыданиях и страданиях. Он был уже мертв. Самобичевание его не вернет.

— А родители?

— Не буду о них говорить.

С меня хватит. Встаю, чтобы уйти.

— Если Вы выйдете, я обязана зафиксировать Ваш отказ от сотрудничества, — ее грудь высоко поднимается, уверенность возвращается в полной мере.

Я снова сажусь, смотрю на часы и пожимаю плечами.

— Ладно. Сидим молча полчаса. Достаточно лояльно?

Так мы и делаем. Сидим в тишине, пока часы отсчитывают секунды монотонным тиканьем, которое царапает глазные яблоки изнутри.

Не свожу с нее глаз, пока ее щеки не заливает румянец и она не скрещивает ноги. Она хватает ноутбук, ставит на колени и начинает печатать. Каждый стук по клавишам расшатывает мои нервы.

Они обычно делают это после сессии, но чем ей еще заняться в тягостной тишине?

Так и хочется наклониться, вырвать этот кусок железа и прочитать, что она пишет. Хочу увидеть, как она интерпретировала те крохи информации, что я выдал, не зная всей картины.

Давай. Анализируй по крупицам и суди по паре фраз.

Я привык. Люди думали, что понимают меня, но их заблуждения сделали меня тем, кто я есть. Подготовили почву для того, что я сделал.

Часы бьют час. Я встаю. Не оглядываясь, распахиваю дверь.

— Увидимся на следующей неделе, док.

Вращаюсь в кресле, крутя карандаш между пальцев. С ужасом ждала этот день с нашей первой напряженной встречи с Максимом на прошлой неделе. Поднимаю взгляд на часы. Он опаздывает. Снова.

И он совершенно точно не в себе.

Мой босс не любит это слово. Он требует корректной терминологии, но я хочу называть вещи своими именами.

Максим — психопат или социопат, я пока не разобралась, ведь мы провели лишь два крайне настороженных часа. Не удивлена, что он сидел. Скорее удивлена, что он на свободе. Его послужной список не такой длинный, но меня пугает не это.

Когда я смотрю на него, вижу, как в его мозгу вспыхивают нейроны, которые лучше не тревожить. Почти чувствую гул и вибрации адской бездны, когда он входит в комнату. Его присутствие требует внимания, внешне он не особенно угрожающий... пока не заговорит. Он…

Поворачиваю кресло — и вижу его за спиной. Он прислонился к дверному косяку. Просто наблюдает.

Наблюдает, пока я думаю о нем.

— Док, — произносит он, отталкиваясь от косяка.

— Вы опоздали, Максим. Снова.

— Соврал бы, но я страшно не умею распоряжаться временем. Надеюсь, Вы поможете, — он садится напротив, складывая крупные руки на коленях.

У него нет проблем с тайм-менеджментом. Ему просто плевать на время — мое и свое. Глубоко вдыхаю, разворачиваюсь к нему полностью, скрещиваю лодыжки, придвигая ноутбук.

Он отбрасывает темные волосы со лба, леденящие зеленые глаза изучают меня так же пристально, как я его. Мускулистые руки натягивают рукава рубашки, когда он напрягается, вытаскивая подушку из-за спины. На него чертовски приятно смотреть, как на произведение искусства, но эта красивая картина проклята.

Прочищаю горло, опускаю глаза на яркий экран. На прошлой сессии мы говорили о его детстве. Вернее, пытались. Я напечатала «ТРАВМИРОВАН» большими жирными буквами, с подчеркиванием, — касательно его детского опыта. Он дал минимум информации, но газетные статьи рассказали больше. Всё было не так просто, как он сказал — «брат упал в колодец».

Его брат-близнец пропал, он видел, как мать неделями убивалась от горя. Максим видел смерть брата, но не сказал ни слова. Даже когда полиция и волонтеры обыскивали местность, даже когда мать рыдала в постели — он оставался абсолютно бесстрастным.

Кто, черт возьми, просто... молчит о том, где находится тело? Что с ним случилось?

Предполагаю, событие нанесло серьезную травму его психике, признает он это или нет. Или он уже был таким? Мы вряд ли узнаем: его родители погибли в пожаре через несколько лет. Максим — единственный выживший, он отделался ожогами предплечий второй степени. Рубцы-паутинки навсегда запечатлели это событие на его коже.

Во мне зреет подозрение, хотя я пытаюсь его подавить. Как психиатр, я не должна строить догадки о клиентах. Но не могу отделаться от тревожного чувства. Его присутствие само по себе дискомфортно, но чем больше я узнаю о его прошлом, тем сильнее хочу закопать эти знания. Не хочу погружаться глубже.

Но обязана. Это моя работа.

Прокручиваю страницу.

— В прошлый раз мы коснулись Вашего детства, Максим. Что насчет юности? Ходили в школу?

Он откидывается, сплетая пальцы на затылке. Рубашка задирается, открывая мускулистый пресс.

— Мы снова вернулись к этому?

— Да, Максим. Мы должны попытаться поговорить... о чем-нибудь.

О чем угодно. Мне не принципиально.

Он фыркает.

— Год отходил. Закончил десятый класс и бросил после смерти приемной матери. Погибла в автокатастрофе. Мне слишком тяжело об этом говорить, — его тон по-прежнему ледяной, лицо — каменная маска. Не нужно быть доктором наук, чтобы понять: он симулирует эмоции, и крайне плохо.

Смерть ходит за ним по пятам. Тропа из тел в его прошлом. Возможно, он ее и проторил. Поворачиваюсь к ноутбуку, начинаю печатать.

— Что было после ее смерти?

— Детдом. Потом тюрьма. А теперь я в Вашем кабинете, док, — пожимает плечами.

Хотелось бы узнать больше, но дела несовершеннолетних засекречены, да и вряд ли он будет честен. Всё равно спрашиваю:

— За что попал в детскую колонию?

Он снова пожимает плечами.

— Нанесение побоев.

Его насильственное прошлое. Смерти. Провожу рукой по затылку, пытаясь пригладить вставшие дыбом волосы. Хотя разум сопротивляется, сердце знает правду: он не невинен. Он — катализатор всех потерь, что пережил. Нет черно-белых доказательств, но есть улики в очень виновном оттенке серого.

— Не желаете рассказать подробнее?

— Неа, док, и так сойдет, — он замолкает.

— Мы снова вернулись к этому? — бросаю ему его же слова.

Он отвечает греховной усмешкой, его глаза темнеют, останавливаясь на моих. Часы на стене отсчитывают время, тиканье нарастает, грохоча в ушах. И вдруг меня осеняет. Я в темном, глухом офисе, наедине с ним. Если он захочет повторить прошлое, я буду беззащитна. В сумочке есть просроченный перцовый баллончик, но мне не успеть даже нащупать эту чертову штуку. Он мог бы сделать со мной всё, что захочет.

Всё что угодно.

Мысленно отмечаю перенести его сеансы на время, когда персонал еще в офисе. Но даже тогда... Смогли бы они защитить меня от такого, как он?

— Вернулись к чему, док?

Она впивается взглядом в мою усмешку, прекрасно зная, что мы не «вернулись» ни к чему. Переступив этот порог, я не изменил своей сути. Насколько бы она ни была хороша, ей не пробить барьер, возведенный мной против всех. Не заставить изливать чувства и не починить ебанутость моего разума.

Если продолжит давить — пожалеет, услышав то, что вырвется из моего рта. Я уже вижу ее взгляд. Будто она разглядывает зло в моем сердце. Шутка в том, что у меня нет сердца. Зато есть мозг — и тот помешан на ней.

Мне нравится, как она одевается. Обтягивающие черные юбки до колен. Чулки, скрывающие бледные ноги, придающие наряду профессионализм. Шелковые блузки, выглядывающие из-под пиджаков. Всегда в одном стиле. У стола стоят кричаще-яркие кроссовки — наверное, переобувается для того, чтобы попасть домой — вместо темных каблуков.

Когда я вошел, она крутила карандаш длинными пальцами, с ужасом ожидая нашей встречи не меньше, чем я жаждал этого мгновения. Уговорил член успокоиться, прежде чем она заметила, но ее испуганный вид снова едва не возбудил меня до предела. Есть что-то пошло-притягательное в том, чтобы навязывать свое присутствие такой женщине. Заставлять ее сидеть со мной в комнате, беспомощно ерзая, мечтая сбежать.

Да, мне это чертовски нравится.

Помню ощущение, когда искал ее в сети. Доктор Сара Ривз, выпускница престижного колледжа, с десятью годами частной практики. На фото она выглядела иначе. Чопорная и правильная, с темными волосами, зачесанными набок, натянутой улыбкой и большими карими глазами, кричащими: «Я тебя досконально проанализирую». Мне понравилось. Не было сил ждать личной встречи.

Впрочем, я и не стал.

Следил за ней неделю — от дома до офиса и обратно. К моменту нашей встречи чувствовал, будто знаю ее.

Но она никогда не узнает меня. Не глубже, чем я сам позволю ей. Пока Сара лезет в мой разум, мой разум лезет в нее. Мысленно разрывает ее тело на части. Отвечая на вопросы, дозирую информацию, чтобы удерживать ее вовлеченной — пока трахаю в воображении, беря на всех поверхностях кабинета.

В фантазиях ей это нравится, в реальности — она возненавидела бы нас обоих.

— На сегодня, пожалуй, всё, — в голосе Сары нескрываемое раздражение. Ее неприязнь очевидна. Даже то, как она скрестила ноги, кричит о брезгливости.

Я отвечаю больной, извращенной усмешкой, выводящей ее из себя.

— До встречи, док, — наклоняюсь к ней, вставая.

Она прижимает пиджак к груди, укутываясь плотнее. Я упиваюсь ее дискомфортом. Мое существование пугает ее. Представь, каково было бы, раскрой я свое нутро — темное, прожженное болезнью. Я бы залил ее своей кровью, осквернил идеальную кожу грязной алой краской.

Потом раздвинул бы ноги и сломал. Уничтожил.

А она бы благодарила за разрушение, прежде чем снова взять мой член. Именно это зреет в поехавшем сознании.

Она еще не знает, но ей бы понравилось то, что ее трахал тот, кого не изменить. Быть шлюхой для недосягаемого мужчины — это сводило бы ее с ума, и она вымещала бы злость на моем члене. Трахала бы жестче, потому что я эмоционально закрыт. Психологически сломан.

Вот блядь, мечтать не запретишь, правда?

Выхожу из здания и направляюсь к развалюхе, которую одолжил у одного ничтожества из нашего дома. Он всё равно никуда не ездит — куплю, когда появятся деньги.

Ее взгляд следит за мной из окна кабинета, пока я иду через парковку. Чувствую, как он прожигает рубашку. Поворачиваюсь — она резко закрывает жалюзи. Не хочет меня, пожалуй, сильнее всего на свете — и это лишь разжигает мою жажду.

Я схожу с ума по ней, как бешеный пес, истекая слюной от одержимости. Если бы она знала, что делает со мной. Как ее отвращение раздувает угли безумия, от которого я бегу.

Сажусь в машину, глубоко дышу, расстегиваю джинсы и обхватываю рукой член. Не могу дождаться дома, чтобы подрочить на мысли о ней.

Ладонь скользит по стволу, сжимаю яйца — боль помогает кончить. Не пришлось бы делать этого, будь она здесь. Она — горький сосуд, в который я бы излил семя, довольствуясь ртом или киской.

Но ее здесь нет. Она прячется в кабинете.

Надеюсь, любопытство возьмет верх — она выглянет и увидит, как я яростно дрочу на нее. Следующая сессия станет интересной. Рука ускоряется: думаю, как научу докторшу кое-чему, трахая ее до беспамятства.

Может, прошепчу на ухо, что я неуравновешенный убийца, когда изольюсь в нее. Ее стоны удовольствия сменятся воплями ужаса, когда семя стечет по молочным бедрам. К тому моменту будет поздно. Ночью она будет ворочаться, вспоминая, как кончила на члене убийцы, и осознавая, что повторила бы это снова.

Извергаюсь от мысли о ней. Жемчужно-белая жидкость стекает по руке. Усмехаюсь, выхожу, крадусь через парковку и вытираю свой дар о дверную ручку. Надеюсь, она коснется ее, закрывая офис. Надеюсь, пальцы погрузятся в липкую белизну.

Может, она будет слишком измотана, чтобы заметить, прежде чем вытереть ладонь о свою узкую юбчонку. Уж точно слишком горда, чтобы спросить на следующей сессии, не я ли оставил ей этот подарок.

Так или иначе, надеюсь: она поедет домой, запятнанная моим семенем.

Вытираю остатки о джинсы, буравлю взглядом дверь.

— До следующей недели, док.

Стою у большого офисного окна. Жалюзи плотно закрыты, но одна пластиковая планка перекосилась, создав щель. Мои глаза сужаются, когда его машина выезжает с парковки.

Жуткий холод пробегает по рукам, мурашки покрывают кожу при воспоминании об увиденном. Он уставился на закрытые жалюзи моего окна — одно лишь воспоминание о тяжелом взгляде заливает щеки жаром. Как будто он видел меня сквозь темные планки. Потом устремил взгляд прямо перед собой и откинул голову назад.

Хотя я не хотела признавать, но прекрасно понимала что он делает. И не удивилась. Боже, он такой мерзавец.

Так почему же просунула палец между планками, слегка расширив щель?

Я не различала деталей за тонированными стеклами, но движения хватило, чтобы дорисовать картину. Меня тошнит от мысли, что он трогал себя, думая обо мне. И это не простые домыслы — именно это было в его голове, когда он удовлетворял себя. Я замечаю его взгляд во время сессий — голодный, от которого чувствую себя голой и грязной.

Но, возможно, мне кажется. Может, я всё выдумала. Вместо того чтобы дергать свой член и запрокидывать голову в пылу страсти, может, он просто утолял навязчивый зуд, почесывая ногу.

А потом вспоминаю: его темные глаза снова устремились к окну — я выдернула пальцы и швырнула себя к стене. Пытаюсь унять дыхание, пока воспоминание захлестывает меня. Я ненавижу его.

Ненавижу наши сессии.

Это просто пустая трата времени.

Он не хочет быть здесь, а я не хочу находиться в пяти футах² от него. Или в ста футах³, учитывая увиденное на парковке. Но в нем есть что-то, что глупо заставляет меня хотеть вскрыть его и вывалить внутренности наружу. Хочу разобрать его на части, понять, как человек становится настолько извращенным, оторванным от реальности и людей.

Разве он не хочет связи с кем-то? Разве мы все не появляемся на свет с врожденной потребностью быть чьим-то… чем-то? Другом. Любовником. Черт, даже врагом.

Он даже не похож на человека, у которого есть враги. Для этого нужны эмоции — а он, уверена, на это не способен. Если он убил брата, это не было актом ненависти. Скорее инстинктивной реакцией на больной интерес, мелькнувший в его мозгу. Для Максима брат был вещью, а не человеком. Это как сунуть метлу в щепорез, чтобы посмотреть, что будет.

Черт, зачем я сравниваю мертвого мальчика с метлой?

Упираюсь лбом в ладонь, растираю переносицу. Заразны ли психические расстройства? Может ли букет расстройств личности моих пациентов перекинуться на меня?

Думаю, они становятся частью меня. Чем больше сессий с разными пациентами, тем больше я сомневаюсь в своем тающем рассудке. Даже встречи с Максимом — абсолютно невыносимые и безрезультатные — просачиваются в меня. Как будто он вполз внутрь, чтобы жить в моем сознании.

Или заразить его.

Видимо, такова плата за мою работу — лезть к ним в головы. Трудно делать это, не впуская их в свою. Но как иначе понять то, как они устроены? Нужно выстроить доверие. Играть в деликатные качели: я пускаю их чуть внутрь, они пускают меня — и тогда выплывают грязные детали, которых они боялись.

Но с ним я не хочу так делать. Максим слишком болен, чтобы становиться моей частью. Слишком не в себе, чтобы впускать его в свое сердце. Что-то в нем оставляет тревожную уверенность, что он хуже всех моих пациентов. Моя душа уже полна боли и страданий от прежних подопечных — боюсь, больше не вынесу.

Со вздохом плюхаюсь в кожаное кресло, притягиваю ноутбук. Открываю браузер — строка поиска уставилась на меня. Борюсь с импульсом, но в итоге сдаюсь и вбиваю его имя. Те же новости и фото для полицейского архива заполняют экран.

Ну почему он должен быть так брутально красив?

Со стоном бросаю голову на стол. Нельзя так думать о пациенте — особенно о таком опасном, как Максим. О насильнике. И, хоть это не доказано, вероятно, детоубийце. У меня лишь один выход.

Дрожащей рукой беру трубку, звонку его куратору пробации. Гудки — и я сомневаюсь: правильно ли поступаю? Искренне хочу помочь ему, но не хочу потерять себя в процессе. В моей душе осталось так мало целых кусочков.

— Фрэнк? Это Сара Ривз, терапевт Максима Янковски, — голос в трубке заставляет подпрыгнуть.

— В чем дело? Он ведет себя прилично?

Нет.

Да.

Он ничего не сделал... пока. Но меня пугают его будущие действия. Прозвучу безумной, если скажу это.

— Да, он в порядке. Но, похоже, я не подхожу ему.

— Доктор Ривз, у других терапевтов перегруженные графики. Вы — единственная в программе со свободными слотами. Если не проведете курс терапии по решению суда, нам придется вернуть его под стражу и отдать тюремным психушникам. Вы считаете, это ему нужно?

Газлайтинговый ублюдок. Не хочу быть причиной его возвращения за решетку, но если со мной что-то случится — это будет на их совести.

— Нет, — вдыхаю. — Я разберусь.

Фрэнк пытается вздохнуть с облегчением тихо, но в трубку бьет ураганный ветер.

— Берегите себя.

Какое зловещее напутствие. И оно не прибавило уверенности в моем жертвенном решении уберечь Максима от тюрьмы. Надеюсь, я не пожалею об этом.

Плечи Сары поникли в тот же миг, как она заперла дверь офиса — будто груз жизней ее клиентов давит на нее. В глазах — та же тяжесть. Она не поднимает взгляд от земли, пока идет к машине.

Она засиживается на работе до девяти каждую ночь с нашего последнего сеанса четыре дня назад. Как выдрессированная собака, повторяет рутину и сегодня. Залезает в свой понтовый маленький BMW и выезжает с именного парковочного места. Табличка с именем невероятно облегчила поиск ее машины. Хреновая защита от таких, как я — предрасположенных к одержимости и последующему сталкингу.

Завожу двигатель и еду за ней. Не слишком близко. Не знаю, узнает ли она мою тачку или сейчас слишком туманно, чтобы заметить. Рисковать не хочу. Следую до ее дома, хоть уже знаю путь наизусть — проехал бы и во сне.

Когда она приближается к подъезду, отстаю и паркуюсь в темноте пригородной улицы. Затем иду к ее дому, прячась среди деревьев по краям неосвещенной дороги.

Ее дом стоит дальше от дороги, чем другие. Затерян в лесу в конце тупика — идеальное место для моих планов. Какое везение для меня.

И невезение для нее.

Занимаю позицию за поникшим дубом, чтобы наблюдать. Сара делает одно и то же каждую ночь. Ее причуды чертовски милы. Она сидит в машине минуту — может три — дослушивая песню по радио. Выйдя, трижды дергает ручку авто, затем зажимает сумочку под правой подмышкой, прежде чем открыть дверь. Всё четко зарегламентировано.

Но теперь и я тоже стал таким. Вот что я делаю каждую ночь. Наблюдаю за ней.

Это стало необходимостью. Такой же, как идиотские правила из моих тюремных бумажек.

Ходить на терапию? Есть.

Одержимо следить за каждым вздохом терапевта? Есть.

Одержимо подглядывать за ней из ебаных кустов? Есть.

Воображать ее страх, если бы она меня увидела? Ее мучения? Есть и еще раз есть.

Сара заходит в дом, включает свет в гостиной, освещая силуэт у окна. Сбрасывает пиджак, вешает на спинку стула. Единственный шанс увидеть кружевной топ, о котором я мечтаю на сеансах и дрочу после. Ее груди оттягивают ткань, собирая ее под округлостями.

Блядь, хочу сорвать эти пуговицы зубами. Снять с нее одежду и сожрать ее. Надеюсь, она скажет «нет». Будет молить остановиться.

Потому что это было бы восхитительно.

Я глажу ширинку джинсов, предвкушая любимую часть ночного ритуала. Жар возбуждения растекается по венам, наполняя член. Я изнываю по ней. Она держит меня на взводе даже на расстоянии, но ничто не заставляет пульсировать так, как вид ее тела в окне. Вторжение в ее личное пространство. Удовольствие от блаженного неведения.

Ванная наверху выходит в лес. Уединение дает ей смелость не зашториваться. Включается свет — я впиваюсь взглядом. Она появляется, медленно снимает блузку — будто знает, что я смотрю. Будто это шоу только для меня. Но я знаю: это не так.

Она бы обосралась от страха, увидев меня, а не выступала и красовалась. Прикрылась бы рубашкой, пряча то, что я так жажду увидеть.

Ее груди свободно опадают, когда она расстегивает застежку лифчика. Собираются вместе, когда она стягивает бретели. Сняв лифчик, она опускает руки к юбке. Жесткая ткань скользит по заднице, спадая по бедрам. Представляю, какова она на ощупь, расстегивая ширинку и вынимая член.

Я мало чего хотел сильнее, чем прикоснуться к ней. Мне даже плевать, в каком виде. Плевать, чувствует ли она мои прикосновения.

Она заходит в душ, закрывает дверь. Виден лишь размытый силуэт за стеклом. Прислоняюсь к дереву и начинаю дрочить. Воображение сходит с ума.

Представляю ее кабинет: я на хлипком диване, бедра раздвинуты, а она заглатывает мой член. Представляю, как трахаю ее горло. Называл бы ее «док», гнобил за то, что трахается с клиентом, а потом вбивался бы в глотку по самые яйца. Вижу слюни на ее милом подбородке, пока она отсасывает.

Она выходит из душа, волосы прилипли к шее. Тянется за полотенцем — пышные сиськи сжимаются, затем расходятся, пока она вытирается.

Она ни разу не улыбнулась с момента ухода из офиса. Достаточно грустно. Девчонке нужен качественный трах, но она никогда не позволит мне сделать это.

Сара смотрит в окно. Прижимаюсь к дереву, хоть и уверен, что она не видит меня. Но не на все сто. В этом кайф дрочки. Риск быть пойманным. Ярость и страх на ее лице стоили бы того, хоть я и знаю: за страхом последуют мигалки, сирены и возвращение в тюрьму.

Честно? Мне похуй на тюрьму, если я вернусь с головой, полной мыслей о ней, и опустошенными яйцами. И это опасная мысль.

Забираюсь в душ после очередного долгого дня, полного приемов. Пар окутывает меня, и я вдыхаю его через нос, выдыхаю через рот — как учу своих сверхтревожных пациентов. За закрытыми дверьми я одна из них. Так же тревожна и неуверенна. Так же боюсь монстра, прячущегося под кроватью.

Дыхательное упражнение срабатывает, и вскоре я снова прихожу в себя. День был тяжелым. С некоторыми пациентами час пролетает незаметно, и я наслаждаюсь продуктивностью наших бесед. С другими час тянется мучительно, и мы никуда не продвигаемся. Меня вынуждают перебирать разные методы, изученные в институте, чтобы вытянуть из них хоть одно полезное предложение. Сегодня было больше второго, и это вымотало.

Сессии с Максимом — именно такие. Я нахожу конец нитки и тяну, но с его стороны нет никакой отдачи. Вздыхаю, вспоминая, что завтра должна встретиться с ним. Уже прошла неделя? Так быстро?

Мой взгляд скользит к щели у края занавески для душа, и я всматриваюсь в темноту за окном. Иногда я чувствую, что за мной наблюдают, будто я не одна в собственном доме. Но я одна. Черт возьми, у меня давно никто не был.

Я — трудоголик, а значит, у меня не так много времени на отношения. Блядь, с трудом выкраиваю время для себя самой. В конце дня у меня еле хватает сил стоять под душем или чистить зубы, не говоря уже о чем-то столь же легкомысленном, как чтение, маникюр или хобби. «Забота о себе» — не в моем словаре.

Как странно, что я не нахожу времени отыскать свое счастье, но от меня ждут, что я помогу другим найти его.

Думала завести питомца, чтобы разбавить монотонность. Возможно, было бы неплохо приходить домой и изливать свои разочарования другому живому существу, особенно тому, которое не может ответить. Потом я думаю обо всей заботе, которую требует животное, и, мне просто не до этого сейчас. Еле справляюсь со своими собственными потребностями.

Устала таскать проблемы клиентов и их ужасное прошлое, словно груз на шее. Никто не должен быть обязан тащить и свой багаж, и чужой. Этому — выгоранию и усталости — не учат в институте.

Не говорят и о психических болезнях, которые ты перенимаешь.

Теплая вода смывает сегодняшние старания. Опускаю голову на стену, позволяя струе сосредоточиться на затылке, где скапливается всё напряжение. Хочу забить на завтра. Это мой чертов бизнес, и я должна иметь возможность взять день отдыха — для психического здоровья. Мне позволено быть слабой.

Но потом я вспоминаю о своем клиенте. Я под давлением из-за обязательного статуса Максима, отчего чувствую себя обязанной. Стону. Никогда не добьюсь прогресса с ним. Вместо того чтобы говорить правду, он просто выдает какую-то замудренную версию событий, а я не могу ему помочь, если он не честен со мной. Или с собой.

Хуже всего то, что его присутствие высасывает воздух из комнаты, оставляя в беззвучной пустоте, которая медленно душит меня. Никогда не встречала человека, более способного оказывать давление одним лишь взглядом.

Я думаю о том, как он наблюдал за мной через жалюзи моего кабинета, видя меня насквозь так, как никто прежде до него.

Рука скользит вниз по телу и застревает на каждом несовершенстве, которое я остро осознаю. Что он видит, когда смотрит на меня? Небольшую прибавку в весе? Мешки под глазами? Или что-то большее?

Представляю, как кто-то прикасается ко мне. Только не Максим. Кто угодно, только не он. Опускаю руку между ног и провожу кончиками пальцев по тонким волоскам, покрывающим лобок. Мое прикосновение раздвигает половые губы, и я вожу круги пальцами, пока не начинает становиться приятно.

Прислоняюсь к стене душа и выгибаю спину, опуская лейку душа ниже. Струи воды обрабатывают тело, и я притворяюсь, что сильные, мужественные руки сжимают мои бедра, пока какой-то незнакомец опускается на колени и лижет меня. Глаза закрываются, наклоняю таз, в то время как стоны сжимают горло. Когда я представляю руки на мне, понимаю, что вижу не незнакомца. Это руки Максима. Узнаю татуировки, идущие по его предплечьям.

Открываю глаза, отшвыриваю лейку душа и бью рукой по стене. Черт побери! Я просто хотела насладиться одной вещью только для себя. Одной. Хочу забыть о своей работе на минутку, чтобы кончить и снять напряжение, что пульсирует под каждым сантиметром кожи.

Так почему же я думаю о нем?

Меня тянет узнать о нем больше, хотя знаю, что мне не понравится то, что обнаружу. Когда я снимаю слои с других, обычно нахожу мягкую внутреннюю сердцевину, которой нужно внимание. Сколько бы слоев с Максима я ни сняла, то, что лежит под ними, наверняка будет твердым и токсичным. Опасным. Склоняюсь к тому, чтобы оставить его слои нетронутыми и просто пройти этот обязательный курс терапии как смогу. Но это не помогает, ведь он проникает в мысли и вторгается в мою жизнь, просто существуя в одном и том же чертовом мире со мной.

Вылезаю из душа, хватаю полотенце и грубо тру им волосы. Когда я протаскиваю расческу по мокрым прядям, слишком много остается на ней. Это стресс. Еда навынос почти каждый вечер. Долгие часы, проведенные за столом. Отсутствие снисходительности к себе.

Оборачиваюсь полотенцем и смахиваю пар с зеркала. Пожимаю плечами и улыбаюсь, вспоминая урок, которому учу других: Улыбка может высвободить гормоны счастья, необходимые нам для радости.

Как и мастурбация, но сейчас мне это не светит. Так что я улыбаюсь себе, как идиотка, будто выражение лица может исправить всё.

И, как большая дерьмовая вишенка на торте, завтра мне предстоит встреча с Максимом. Я должна нацепить на лицо эту улыбку и сидеть перед ним, пока он анализирует меня так же, как я пытаюсь анализировать его.

В нем есть тьма, на которую я не хочу проливать свет. Мне безопаснее оставить его там, во мраке.

Но моя работа — светить фонариком в эти темные пространства. Осматриваться, пока что-то не выскочит из закоулков и не ступит в луч правды. Однако то, что скрывается внутри Максима, скорее ринется вперед, чем выскочит, и вместо шага к правде, в груди зарождается тоскливое предчувствие, что оно направится прямиком к моему горлу.

Мне нужно быть осторожнее.

— Удалось ли Вам устроиться на работу? — спрашивает она.

Какой тупой вопрос. Конечно, нет. Люди не рвутся нанимать уголовников.

— Не-а, сейчас халтурю у механика. Поднатаскался по машинам за решеткой.

Она начинает вещать о пользе рутины. Я едва слушаю. Уставился на шелковую темно-зеленую блузку под расстегнутым пиджаком.

С тех пор как начал следить за ней, ее грудь стала мне знакома. Сосредоточился на голом образе в сознании. Вижу ее так четко, что член встает колом. Скрещиваю ноги, чтобы скрыть это. Воображаю, как срываю пиджак, потом эту шелковую тряпку и черный бюстгальтер, пожираю ее грудь, задирая юбку.

— Максим? Вы слушаете? — тон ее голоса стал острым и нервным.

Нет, не слушаю, потому что воображаю, как использую ее рот не для анализа. Думаю о ней, какой она была прошлой ночью.

Уверен, она пользовалась той лейкой душа для грязных целей. Интересно, о ком думала? О клиентах? Возможно, обо мне? Закрался ли я уже в ее мозги?

— Да, док. Рутина жизненно важна для реабилитации, бла-бла-бла.

Она скрещивает руки на груди.

— Вы вообще хотите получить помощь?

Нет. Но сказать не могу. Как рыба на крючке, должен тянуть время.

— Конечно, хочу.

— Тогда почему закрыты как форт? О прошлом, настоящем? О чем мне с Вами говорить?

Предпочел бы, чтобы этот рот занимался не мной, точнее, не только копанием в моих мозгах. Но что поделать. Она роняет маску профессионала, обмякает, вздыхает.

Я ее бешу — и это божественно.

— Стараюсь как могу, док. Меня не учили лялякать о чувствах. Это не исправить за день, — разматываю леску — фразу, чтобы она подумала, будто содрала с меня слой. Не содрала. Но пусть тешит себя мыслями.

Ее плечи воспрянули — мои слова вдохнули в нее жизнь. Так умилительно.

— Расскажите о Вашем воспитании, Максим.

— Воспитывал себя сам, — оскаливаюсь: лишь приоткрыл дверь, чтобы хлопнуть ей перед носом. Снова увел в тупик.

Она шумно выдыхает, щелкает ручкой.

— Сессия окончена. Только я здесь тружусь всерьез и не смогу помочь, если Вы не пошевелите задницей. Можете остаться — баловать Вас сегодня более не намерена.

Встает, плюхается в кресло за столом. Достает из ящика очки, надвигает на тонкую переносицу и наглухо игнорирует меня.

Это горячо.

Очки делают ее такой... чопорной. Такой непохожей на отброс, сидящий напротив.

Хочу разрушить ее. Высосать всю невинность и наполнить мерзостью. Развратить своим гнильем. Заставить забыть о самоотверженной помощи и научить эгоистично жаждать внимания.

Подумываю достать член и подрочить на нее прямо здесь — но тогда сессии конец. Нельзя. Хочу больше времени с ней.

Надо сломать ее стены. Уверен, что знаю как. Этой женщине нужно, чтобы ее трахали до умопомрачения. Доводили до безумия. Хочу, чтобы она забыла всё, кроме моего имени. Чтобы жаждала того, кого ненавидит.

Может, я допущу ее внутрь, если она впустит меня в себя первая. Честная сделка.

Встаю — она замирает. Иду через кабинет — она вцепляется в мышку, чтобы скрыть дрожь в ладонях. Напрасный труд. Рыскаю взглядом ястреба, ловя каждый подергивающийся мускул.

— Что пишете обо мне, док? — нависаю над экраном, но она резко поворачивает монитор к окну.

— Не Ваше дело.

— Если обо мне, то мое.

Прядь волос лежит на шее. Приближаюсь, сдуваю ее с пульсирующей вены. Она прикрывает шею ладонью от моего дыхания, но мурашки по коже не скрыть. Я действую на нее, хоть она и не признает.

— Ладно, не кипятитесь, — скалюсь. — Просто любопытно.

Выпрямляюсь, вытираю ладони о джинсы, проводя руками по бедрам. Она уставилась в экран, но стоит повернуть голову на сантиметр — и узрит выдающийся бугор в моих штанах.

Завопила бы, увидев, как я затвердел от нее? Уверен, да. Но вот страх ли это? Омерзение? К себе — за то, что нравлюсь ей, нравится то, что она видит?

— Увидимся через неделю. Кто знает — может, развяжу язык.

— Сомневаюсь, — бурчит она себе под нос.

Пусть следит за своим шелковым ротиком. Продолжит — и я не сдержусь. Ее язвительность сводит с ума. Разбивает в дребезги образ милой профессионалки.

Ту, которую видят все вокруг.

Кроме меня.

Она не та сладкая правильная девочка, за которую себя выдает. Я вижу настоящую Сару Ривз.

И она моя.

Моя следующая пациентка заходит вскоре после ухода Максима. Рукав ее платья сполз на плечо, и она выглядит такой же возбужденной, как всегда. Она шлепается в кресло с театральным вздохом, поправляет рукав и продолжает свою грязную историю с того места, где мы остановились в прошлый раз.

Мне даже не нужно говорить, но я перебиваю ее для обязательного вступления. В сутках не хватает часов, чтобы докопаться до корня проблем миссис Берч.

Недавно и несчастливо вышедшая замуж. Снова беременна, с годовалым ребенком дома, который выматывает ее. Она сказала, что эта беременность — попытка спасти брак. Дилетантка во мне хотела спросить, срабатывало ли это хоть раз в истории браков. Судя по моим долгим годам в этом кресле — никогда.

У меня самой нет детей. Биологические часы тикают, и то, как она говорит о материнстве, заставляет радоваться, что мое время почти вышло. Понимаю, как ужасно это звучит, но с другой стороны, я никогда не была в отношениях достаточно долго, чтобы захотеть детей.

Возможно, мое мнение было бы иным, встреть я человека, кричащего «прирожденный отец», но большинство моих партнеров были ходячими примерами людей, которым нужна терапия. А я не из тех, кто может психо-поддерживать партнера. Лучше уж останусь одинокой и бездетной, чем рожу ребенка и буду вынуждена заботиться и о нем, и о втором «ребенке».

Думаю обо всем этом, пока миссис Берч монотонно бубнит фоном. Мое внимание совершенно улетело. Но как могу сосредоточиться на пациентах после сеанса с Максимом?

Моя грудь покраснела от раздражения, которое он во мне будит. Он играет в жестокую игру, роняя крохи информации о своей жизни, никогда не давая полной картины. Он притворяется, что пробует наживку на крючке, но на самом деле наматывает леску на мусор и коряги на дне пруда. Я вечно на зацепе, и мне нужно обрубить леску и отпустить его. Половина того, что вылетает из его рта — стопроцентная ложь.

Миссис Берч тараторит фоном, ковыряя ногти и теребя воротник своего потрепанного платья. Она говорит обо всем, что когда-либо случалось в ее жизни, и мне правда стоит ее слушать. Но не могу. Мои мысли кружат вокруг Максима.

Того, как он нависал надо мной.

Того, как его дыхание обжигало мою шею.

Он одинаково ужасает и завораживает, и что-то в нем заставляет меня хотеть достучаться до него, хотя это чертовски тупо — желать приблизиться к нему. Даже позволить ему снова подойти ко мне было бы самоубийством. Ради безопасности и рассудка мне следует избегать Максима любой ценой.

Есть только одна проблема.

Я не могу.

Мне платят за то, чтобы я подвергалась его воздействию. То, что я сижу напротив него оплачивает мои счета. А значит, я застряла в этой безжалостной ситуации еще на некоторое время.

Смотрю в окно, и волосы на затылке встают дыбом. Не могу отделаться от чувства, что за мной наблюдают.

Кивая и делая вид, что слушаю женщину передо мной, прочесываю взглядом машины на парковке. Даже не видя его автомобиля, не могу освободиться от нарастающей тревоги и ощущения, что он где-то там.

Миссис Берч перешла к другой теме в своем монологе. Пока она говорит о своих снах — что-то про гигантскую индейку, умеющую говорить — всматриваюсь сквозь жалюзи, пытаясь разглядеть, наблюдает ли кто-то за мной. Даже если машины Максима нет, он может прятаться в тени.

Это самая раздражающая вещь в Максиме. Он врывается в мои мысли, где бы я ни была. На работе. Дома. В магазине. Бугимен, прячущийся во тьме, готовый наброситься на меня.

Он не такой, конечно. Не в реальности. Но продолжает пробивать мои ментальные барьеры. Продолжает вызывать нарастающую волну тревоги, которая утопит меня, если я не буду достаточно осторожна. Он создал опасное течение, а я — в зоне риска.

— Доктор Ривз, Вы меня слушаете? — спрашивает миссис Берч, ее тихий голос срывается на раздраженный вздох.

Жар приливает к щекам. Эта женщина платит немалые деньги за то, чтобы ее слушали, а я слишком занята разбором своих проблем. Какой же я превосходный психотерапевт.

— Да, — говорю я. — Просто быстро закрою жалюзи.

Встаю, подхожу к большому окну с видом на парковку. Теперь, с лучшим обзором, снова осматриваю всю парковку в поисках чего-то или кого-то подозрительного.

Моя машина стоит в миллиметре от столба перед ней — вот и всё, что я вижу. Никаких следов мужчины.

Максим ушел. Слава Богу.

С беззвучным вздохом облегчения дергаю шнур жалюзи, и пластиковые планки с грохотом закрываются. Нас окутывает блаженная тьма, и я включаю верхний свет.

— Вы рассказывали мне о том сне, который Вас преследует, — говорю перед тем, как сесть. — Про индейку?

По крайней мере, надеюсь, что она говорила об этом. Признаю, отключилась. С болтливыми клиентами так легко забыться. Я очень сосредоточена на сеансах с Максимом: борюсь, пытаюсь вытянуть из него каждое слово до тех пор, пока, честно говоря, не чувствую себя полностью опустошенной и обессиленной.

Черт побери, опять началось. Хочу, чтобы он перестал занимать мои мысли. Хочу, чтобы оставил меня в покое в моей же голове. Буду рада, когда пройдет наша последняя сессия, и мне больше не придется лицом к лицу сталкиваться с этим человеком.

Мои ботинки скрипят по линолеуму в супермаркете. Недостаточно приподнимаю ноги. Сегодня не удалось увидеть доктора на «частных сеансах», так что, кажется, что я чувствую себя чертовски потерянным без ее присутствия в моей жизни.

Словно Дьявол усмехается мне в лицо — за поворотом в конце хлебного ряда я вижу ее. Подошвы ботинок издают визжащий скрип от резкой остановки, отскакиваю назад, чтобы она не заметила меня. Подсматривая из-за угла, наблюдаю, как она поднимает и ощупывает дыни. Изящные пальцы сжимают и исследуют ребристую кожуру. Мой член твердеет от каждого движения. Хотел бы, чтобы она хотя бы наполовину так сосредоточенно прикасалась ко мне.

Хотел бы, чтобы она прикасалась ко мне любым способом.

Дыхание учащается. Почти чувствую ее запах отсюда — легкие духи, едва перебивающие фруктовый гель для душа, которым она мылась.

Сара откладывает большую дыню, берет нижнюю, кладет в тележку и спешит прочь. Она вечно куда-то мчится, будто у нее нет времени ни на что, кроме работы.

Думаю последовать за ней, но не могу выбросить из головы ее руки на той дыне. Она трогала ее с такой сосредоточенностью, прежде чем отбросить. Ноги сами ведут меня к фруктовому островку, прежде чем осознаю побуждение. Пожилая женщина ковыляет к тому же месту, ее рука тянется к дыне, которой касалась доктор.

— Если тронешь эту дыню — проследую до дома и убью, — говорю я.

Она хватается за грудь, а я пользуюсь моментом, чтобы схватить желанный фрукт. Она слишком шокирована, чтобы говорить, пока я зажимаю дыню под мышкой и иду к кассе.

Лихорадочно оплачиваю покупку, ставшую навязчивой идеей. Не могу перестать думать о том, как ее тонкие пальцы скользили по ямкам на кожуре. Прижимаю трофей к себе, пока спешу к машине и еду в социальный приют.

Никто не задает вопросов, когда я вношу дыню под мышкой. Лишь дружелюбный кивок соседа. Наверное, выгляжу так, будто занялся здоровьем, наконец встал на путь истинный. Или они думают, что я спятил, заведя друга-фрукт. Плевать. Мнение других меня никогда не останавливало.

Несу дыню на кровать, достаю нож из-под матраса и вонзаю лезвие в толстую корку. Режу, проворачиваю, копаю глубже, пока не вырезаю идеальную дырку. Член дергается, когда пальцы касаются тех же ребрышек, что чувствовали прикосновение доктора. Я спускаю штаны и освобождаю себя.

Прикусив губу, откидываюсь, переворачиваю фрукт и опускаю дырку на свой член. Оранжевая мякоть растягивается вокруг моего объема. Стону, трогаю шершавую поверхность дыни, будто ощущаю ее, пока трахаю себя.

— Блядь, док, — кряхчу, когда мякоть фрукта хлюпает и проминается под давлением.

Трахаю себя жестче и быстрее. Сок капает на штаны. Собираю капли рукой и подношу ко рту. Пальцы скользят между губ, пока я воображаю, что эта сладость — ее.

Другой рукой продолжаю трахать себя фруктом. Всей ладонью направляю член в отверстие. Мышцы напрягаются, будто вот-вот прорву корку с другой стороны. Вот как бы я трахал ее, будь она передо мной. Именно так разорвал бы ее на части, если бы у меня была такая возможность.

Нет, не если. Когда.

Мое терпение на исходе. Даже вид ее пальцев на фрукте заставляет меня купить и выебать его.

Сжимаю дыню обеими руками, замедляю толчки. Тепло тела нагрело нежную мякоть внутри. Закрыв глаза, почти могу представить, что это что-то человеческое. Могу притвориться, что это ее хорошенькая киска, пока кончаю внутрь.

И одна лишь мысль о том, чтобы наполнить ее, посылает разряд удовольствия вверх по позвоночнику. Глухой стон вырывается из губ, когда я разряжаюсь, заполняя кремово-белым оранжевую мякоть.

Вытаскиваю член из фрукта. Кожа блестит от теплой влаги. Поднимаю дыню, переворачиваю вверх дном, держу над жаждущим ртом. Капли спермы капают на язык, сопровождаемые мягким, сладким, фруктовым вкусом.

— Скоро, док. Скоро я наполню тебя, а не этот ебаный фрукт.

Это не пустая угроза, а обещание. И я намерен его сдержать.

Он снова опаздывает — на этот раз почти на тридцать минут. Я назначила этот прием на конец рабочего дня, чтобы его присутствие не мешало клиентам, которым не повезло быть после него. А сейчас? Сейчас я в трех секундах от того, чтобы закрыться и зафиксировать его как нарушившего условия.

Постукиваю ручкой по столу, давая ему ровно пять минут на явку в обязательный прием. Горечь внутри стихает, пока я смотрю на экран. Максим — бывший зек. Возможно, он попал в драку в центре реабилитации. Возможно, получал передозировку запрещенными веществами. Черт, он мог и умереть, насколько мне известно.

Может, вызвать полицию вместо куратора пробации? Пусть проверят его состояние, вместо того чтобы отправлять обратно в тюрьму?

Перестаю постукивать ручкой. Если бы он действительно умер, для меня это было бы избавлением. Так почему же мысль, что я могу больше никогда его не увидеть, меня почти тревожит?

Думаю, дело в том, что я еще не достучалась до него. Возможно, виной тому страх, что я не смогла ему помочь. Но я также боюсь, что за этим стоит нечто большее, и что я отмахиваюсь от рационализации.

— Привет, док, — раздается его голос из дверного проема.

Я даже не слышала, как он вошел. Наверное, выглядела так, будто витаю в облаках, — так оно и было. В основном думала о его кончине.

— Максим, Вы... — смотрю на часы. Я провела десять минут в своих мыслях. —...опоздали на сорок минут.

— Проблемы с машиной, — говорит он. Его спокойное поведение бесит меня до крайности.

— У Вас есть мой рабочий номер. Могли позвонить, предупредить, что задерживаетесь.

Он пожимает плечами, садится на диван, закидывает ногу на ногу. На коленях — пластиковый контейнер.

— Что это? — спрашиваю я.

— Это? — он поднимает его, и что-то бледно-оранжевое грохочет внутри. Снимает крышку, демонстрируя нарезанные кусочки фруктов. — Дыня. Принес Вам. Один из моих любимых фруктов.

И мой тоже.

Натягиваю улыбку, принимая контейнер, но она не совсем фальшивая. Этот жест кажется добрым. Будто бы он почти смог измениться в лучшую сторону. Не знаю, что думать об этой спонтанной доброте. Это не в его натуре. Для него неестественно быть кем-то, кроме угрожающего и загадочного.

Ставлю контейнер на стол без малейшего намерения сделать что-либо, кроме как выбросить в мусорку после его ухода. Даже если это искренний жест доброй воли, мое недоверие не позволит рискнуть. Учитывая, что все, кто был ему близок, покончили с жизнью, несколько кусочков дыни не стоят моей жизни.

Плюс, я всё еще зла за опоздание.

— Спасибо, Максим, но Вы не можете ввалиться сюда за двадцать минут до конца и ожидать, что сеанс зачтется.

— Можете войти в положение, док? Вы видели развалюху, на которой я вынужден ездить? Мне еще повезло, что вообще добрался.

— Я не пытаюсь доставать Вас, но суды...

— Не хочу быть неуважительным, но нахуй суды. Вы можете написать, что я был здесь целый день, если захотите. Можете сказать, что я тут живу, если Вам так захочется. Можете сказать суду что угодно, а значит, можете сказать, что я был здесь с пяти часов. Верно?

Мои губы сжимаются.

— Вы просите меня сфальсифицировать Ваши документы?

— Да, — беззастенчиво отвечает он.

Максим встает и возвышается надо мной. Кладет руки на подлокотники моего кресла, наклоняясь ближе. Каждый его выдох сдувает волосы с моей шеи. Он так близко. Концентрируюсь на дыхании, чтобы не выдать страх.

Он усмехается.

— Да ладно, док.

Он пытается запугать меня — и это работает. Блядь, работает.

— Ладно, Максим, но только в этот раз.

— Плохая, очень плохая доктор, — говорит он.

То, как я зациклена на движении его губ, преступно. Как и то, что делаю с его ебаной документацией. Но у меня есть скрытый мотив.

— Но только при одном условии, — добавляю. — На следующем сеансе Вы должны раскрыться.

Он пожимает плечами — воспринимаю это как согласие.

— Раз я уже подделываю записи для Вас, продолжим на следующей неделе, — поднимаю подбородок. — Без опозданий.

— Слушаюсь, мэм. До встречи.

Он убирает руки с кресла и выпрямляется. Стучит пальцем по крышке контейнера.

— Заберу его на следующем сеансе?

— Конечно.

— Наслаждайтесь, — бросает он, направляясь к двери.

Тишина повисает в кабинете, когда его шаги затихают в коридоре. Взгляд цепляется за красную крышку контейнера, а урчащий живот нарушает тишину. Зря я пренебрегла обедом.

Открываю контейнер, разглядывая аккуратно нарезанные кусочки. Живот урчит снова, а я смотрю на оранжевые дольки, словно на элитную говядину вагю. Может, один кусочек не повредит.

Беру один и подношу к носу. Знакомый аромат плывет по комнате. Мама каждые выходные ставила дыню на стол на завтрак. Моя любовь к этому фрукту состоит из трех частей — две части вкуса и одна часть воспоминаний.

Откусываю, наслаждаясь соком, прежде чем он вытекает из уголка рта. Закончив дольку, замечаю солоноватый привкус в последнем кусочке. Что-то... не фруктовое.

С кислой миной смотрю на дольки дыни, осознавая, какую ошибку, возможно, совершила. Если мне станет плохо — или, хуже, если я сдохну — нужно доказательство, что он виноват.

Достаю из шкафа маленький пакет и высыпаю туда оставшееся содержимое. Контейнер помою и верну ему на следующей встрече. Максиму не обязательно знать, что я съела не всё. Затем наспех пишу записку на стикере и креплю к пакету:

Убрав пакет в ящик стола, откидываюсь на стул и тру лоб. Легкая головная боль давит на виски. Вот что бывает, когда я решаю довериться ему. Расплата за доброту. Теперь следующие сорок восемь часов я буду гадать, не является ли симптомом каждый укол боли — действие неизвестного яда.

Возможно, Максим всё же прав. Не доверяй никому. Так безопаснее.

Доктор Ривз входит в дом с нахмуренным, но всё еще прекрасным лицом и очевидной досадой в каждом движении. Уверен — мой подарок ей совсем не понравился. Какая жалость. Сделал его специально для нее, и он был идеален.

Она несет пустой контейнер под мышкой, член пульсирует при мысли, как она ела ту дыню — ее изящные пальцы сжимали фрукт, а на лице читалось недоумение, когда она почувствовала вкус секретного ингредиента. Моя фантазия пожирает всё, что создал мой разум и излил в реальность для нее.

Она закрывает входную дверь, сдувает прядь волос с лица и направляется на кухню. Моя маленькая доктор раздражена. И зла. Из-за меня? Раскрыла секрет? Знает, что ее рот наполнила моя сперма?

Возможно, ответ на каждый вопрос — «да», а возможно, она злится на себя, потому что ей это понравилось. Вот во что я выбираю верить. Что ей понравилось, она хочет еще — и ненавидит себя за это.

Хотел бы я войти внутрь и воспользоваться этой ненавистью. Я бы выебал эту ненависть прямо из нее.

Но мои желания никак не связанны с реальностью. На деле она, вероятно, злится на свою чертову работу, а не на меня. Возможно, вообще не думает обо мне. Хотя я гарантированно проникну в ее мозг. Она будет сопротивляться, но я мелькну в ее мыслях, когда она поставит контейнер — и на этом надо сосредоточиться. Я всё еще могу вторгаться в ее мысли.

Этого, к сожалению, не достаточно для меня. В конце концов, нужно будет вторгнуться в нее саму.

Огни вспыхивают светящейся цепью, пока она движется по дому: сначала кухня, потом столовая, наконец гостиная. Почти сплошные окна от пола до потолка в гостиной дают мне идеальный обзор. Я спешу к задней части дома и прячусь за кустами перед любимым дубом, чтобы продолжить наблюдение.

Она сбрасывает пальто и садится на диван, нарушая привычный ритуал. Обычно она сразу поднимается в душ после включения света. Никогда не видел, чтобы мое прекрасное создание нарушало распорядок и отдыхало после работы.

Она хватает пульт с журнального столика, включает телевизор и проваливается в мягкий диван. Удовлетворенный вздох вырывается наружу, приподнимая и опуская грудь, когда она закидывает ноги. Видеть ее такой расслабленной — страннее, чем наблюдать, как она раздевается для душа. Почему-то это — гораздо интимнее. Ее внезапная нормальность интригует.

В самые уязвимые моменты мы часто задумываемся, не наблюдают ли за нами. Это человеческая природа. Инстинкт. Но когда мы расслабляемся, занимаясь обычными делами, не задумываемся, кто может таиться за окном.

Это также значит, что доктор сейчас не думает обо мне — и это проблема. Неужели она так легко может забыть меня, — не проведя вместе полный час в кабинете? Поэтому не пошла в душ? Расслабилась без меня?

Нахуй, так не пойдет. Ей лучше поскорее научится расслабляться в моем обществе. Если не сможет — знаю, как правильно ее расслабить.

Остаюсь в кустах, пока не замечаю, что она задремала. Голова бессильно склоняется набок, пульт еле держится в ослабевшей руке. Грудь медленно и ритмично поднимается. Хотя я с наслаждением остался бы посмотреть, как она спит, в моем мозгу родилась идея поинтереснее.

Крадусь к задней двери сквозь удлиняющиеся тени. Дверь открывается при нажатии на ручку. Бесшумно проскальзываю внутрь. Мог бы сейчас войти в гостиную и взять то, чего всегда хотел — но не хочу ее таким образом, хоть и думаю об этом почти безостановочно. Вместо этого бесшумно поднимаюсь по лестнице и замираю в дверях ванной.

Вдыхаю аромат, заполняющий голову каждый раз, когда наблюдаю за тем, как она принимает душ. Вхожу и иду вдоль гранитной столешницы, проводя кончиками пальцев по холодной поверхности. Мои руки скользят по ее вещам.

Расческа. Заколки.

Резинка для волос, которую она обычно носит на запястье.

Ее чертова зубная щетка.

О боже, она идеальна.

Прежде чем осознаю, что делаю, хватаю щетку и вытаскиваю член. Рука яростно дрочит, пока я нависаю над белой щетиной, доводя себя до удовольствия от мысли, что бы я сделал с ней, выпустив монстра, таящегося во мне. Яркая фантазия разыгрывается в голове как фильм, где она — главная звезда, пусть даже не желающая этого.

Раздвигаю ее прелестные бедра и трахаю, пока она не начинает умолять остановиться. Почти чувствую соленый вкус слез, катящихся из ее глаз. Каждый воображаемый крик протеста отдается болью в яйцах.

Дрочу жестче и быстрее, прижимая щетку к головке члена. Кончаю на щетину со стоном, который вынужден сдерживать, часть спермы стекает мне на руку.

Так не годится.

Чтобы не пропало ни капли, ищу, где бы еще оставить свой след. Замечаю в душе фиолетовую мочалку, висящую на крючке. Ту самую, которой она трет свое голое тело. Хватаю ее и вытираю сперму о материал, пока последние капли удовольствия не смешаются с мочалкой. Не могу дождаться, когда моя доктор почистит зубы и вымоет свое идеальное тело моей спермой.

— Наслаждайся мной по всему телу, док, — шепчу я.

Выходя из дома, меня охватывает тягостное чувство. Эти мелкие акты теряют свое очарование — острые ощущения пропадают. Прилив дофамина⁴ сократился до ничтожного уровня, и я знаю — вопрос времени, когда мне потребуется нечто большее. Более дерзкое.

Нечто вроде того, что я представил в ее ванной.

Хотя я не хочу, чтобы между нами всё было совсем без ее воли — хочу, чтобы она желала этого так же сильно, — у нее может не быть выбора. Голодный человек должен есть — неважно, разогрето блюдо или же оно ледяное.

Мой день начался с кислого привкуса во рту. Забыла почистить зубы прошлой ночью, когда рухнула в постель. Была слишком измотана, чтобы даже выключить свет в ванной. Этот привкус — явно психосоматическое эхо того странного фрукта, потому что я снова чувствую его, пока чищу зубы. Швыряю щетку в маленькую урну под раковиной и полощу рот ополаскивателем, чтобы избавиться от странного послевкусия.

С мятной свежестью во рту заставляю себя пойти на пробежку. Прошли месяцы с тех пор, как я бегала по извилистым тропам для квадроциклов за домом. Набрала пять килограммов и в целом чувствую себя дерьмово.

Моя адская работа не улучшает ситуацию. Может, я чувствовала бы себя лучше, если бы чаще выходила из дома и позволяла дофамину поступать в мозг.

Захлопываю дверь и огибаю дом по направлению к лесу. Сегодня хорошая погода, гораздо прохладнее, чем вчера. Остановившись у кромки леса, стряхиваю пыль с фитнес-часов и застегиваю на запястье. На экране высвечивается пульс — 90 ударов в минуту.

Проверив шнурки, прохожу под аркой листвы, окружая себя величественными деревьями. Начинаю с медленного бега. Тело будто забыло, что раньше я пробегала по три километра до открытия практики.

Деревья сливаются в зеленое пятно, когда я ускоряюсь. Оттенки зелени превращаются в один гигантский растительный монолит. Дыхание учащается, когда ступни вбиваются в мягкую почву. Каждый лишний килограмм тяжело давит, и я вынуждена остановиться.

Упираюсь руками в колени, сгибаясь в пояснице, выдыхая весь воздух из легких, чтобы остановить резкую боль в боку. Пытаюсь отдышаться и замедлить бешеный пульс, чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Возможно, это всего лишь пот — провожу рукой по шее, но мурашки только сильнее расползаются по рукам.

Теперь я настороже. Чувствую взгляд на себе.

Резко оборачиваюсь, вглядываясь в лес, но кроме деревьев вижу лишь заблудшую бурундучиху, перебегающую тропу.

Нужно успокоиться.

Я в чаще леса. Самая большая угроза здесь — бешеная крольчиха или что-то вроде того. Хихикаю над мыслью, как буду драться с каким-нибудь ощетинившимся клыкастым ушастиком, если он кинется на меня.

— Возьми себя в руки, — шепчу и снова бегу медленнее. Не помогает.

Обычно при беге я зациклена на каждом шаге и жжении в бедрах, но сейчас не могу отделаться от ощущения слежки. Снова замедляюсь и оборачиваюсь. Ничего. Вообще. Даже бурундук не мелькает.

Когда поворачиваюсь обратно, ладонь накрывает мой рот. Пытаюсь закричать, но звук тонет в руке нападающего. Резиновая перчатка скользит по щеке, когда мужчина наклоняется. Резкий запах латекса от маски — череп, скрывающий всё: глаза, цвет волос, любую идентифицирующую деталь.

Боже, вот так я и умру.

Расплата за ебучую пробежку. Разве тру-крайм⁵ ничему меня не научил?

Переношу вес и вгоняю кроссовок ему в коленную чашечку. Нога подкашивается, он отпускает меня на микросекунду — слишком мало, чтобы сбежать, но достаточно, чтобы вдохнуть и завопить о помощи, когда рука отрывается ото рта.

Он хватает мою руку и дергает назад.

— Чего ты хочешь? — вырываю каждое слово из охваченной паникой, задыхающейся груди.

Приглушенный голос доносится из-под маски:

— Абсо-блять-лютно всё. Хочу от тебя всего.

— Пожалуйста, не надо, — умоляю, пока кончики его пальцев впиваются в кожу.

Он толкает меня к дереву, спина впечатывается в кору. Страх душит. Часы орут непрерывными гудками: пульс зашкаливает до ужасающих цифр, когда его ладонь снова закрывает мой рот.

Другой рукой он хватает мое запястье и выкручивает.

— Обожаю видеть, как твое тело реагирует на страх. Ты так напугана, да? Боишься того, что я могу сделать. И мысли скачут. Гадаешь, трахну ли тебя?

Как вообще отвечать? Конечно, боюсь. Я психо-анализирую таких мужчин — тех, кто поступает именно так и бредит мерзкими мыслями при виде одинокой женщины. Тех мужчин, кто не может сдержать свои импульсы.

Хочу надеть терапевтическую корону и говорить с ним как с пациентом, но не могу. Голосовые связки парализованы. Слова застряли слишком глубоко в груди — лишь киваю, пока слезы ручьями стекают на грудь.

— Не бойся, трахать тебя не буду, — говорит он.

Рефлекторный выдох облегчения — но тут же он пришпиливает мои запястья над головой. Грубая кора сдирает кожу с тыльной стороны рук.

— Ни звука. Не кричи, если только не от удовольствия. Ослушаешься — перережу глотку и оставлю истекать кровью здесь

Его слова едва перекрикивают истеричные гудки часов.

Киваю. Он убирает руку ото рта и переводит внимание на мои леггинсы. Сминает скользкую ткань в кулаке, прежде чем разорвать ее на бедрах. Мысль о крике и мольбах утихает под гнетом угроз.

Его рука оказывается между моих ног, и прежде чем я успеваю отреагировать, два пальца вонзаются внутрь. Беззвучно всхлипываю — угроза сжимает горло, не давая закричать. Он выдергивает пальцы и снова вгоняет их еще глубже. Снова и снова. Бомбардирует, пока мои глаза не закатываются против воли.

— Блядь, какая тугая, — рычит он.

Его слова добираются до меня. Его прикосновения — тоже. Трахает меня пальцами, выдергивает, чтобы поводить по клитору, и снова входит. Предательский стон срывается с губ — почти чувствую его усмешку под маской.

— Нравится, когда незнакомец в маске трахает твою сладкую невинную пизду? Ты — плохая девочка.

Приглушенные слова — тонкие нити, впивающиеся в сознание. Мой таз рефлекторно выгибается, прижимаясь жаром к его руке. Он вжимает тыльную сторону ладони в меня, двигая пальцами внутри.

Вина жалит роем ос. Каждая мысль вонзается ядовитым жалом.

Это так приятно. Это так неправильно. Я сейчас кончу.

Кончу от прикосновений психопата.

Где-то в глубине сознания знаю: последует нечто большее. Насильники в масках не доводят своих жертв до оргазма, чтобы сбежать в лес.

Просто постарайся насладиться моментом. Когда тебя в последний раз касались? Хотели? Когда ты в последний раз не чувствовала себя так одиноко?

Приподнимаю бедра, вращая тазом, гонясь за оргазмом, какого не знала давно. Хватаюсь за это удовольствие и эгоистично скачу на его пальцах, пока мышцы не сжимаются в головокружительном темпе, а волна тепла не накрывает мозг. Когда его стояк прижимается к внутренней стороне бедра, судорожно сжимаюсь вокруг его руки и воплю.

— Кончаешь для меня? Грязная ебучая сучка, — его низкий хриплый голос скрыт резиной.

Оргазм спадает. Всхлипываю, прислонившись к дереву. Он вытаскивает руку, приподнимает маску, просовывая пальцы под нее. Затем делает то, что пробивает новую волну жара по всему телу.

Он слизывает и высасывает меня со своих пальцев.

Низкий стон смешивается с хлюпающими звуками, пока он пробует меня на вкус. Затем, не говоря ни слова, отшатывается с уверенностью психопата.

Когда он скрывается из виду, ноги обретают силу бежать. Мысленно фиксирую все детали на случай звонка в полицию, но что я скажу? Психически больной в маске загнал меня в лес и дрочил пальцами, пока я не кончила?

Господи Иисусе, я бы себе не поверила — как могу ожидать этого от других?

Несусь в дом, щелкаю замком, продолжаю думать о его пальцах внутри меня — с неприятной влажностью между ног.

На меня напали. Меня изнасиловали.

Но почему атака была такой... односторонней? И повторится ли она?

Мое ебучее колено болит. Она хорошо меня достала. Признаю. Но я не мог отпустить ее, когда она была в моей власти, и я чувствовал запах ее отчаяния, слышал звук ее страха.

Заставляю себя идти нормально, входя в ее кабинет. Боль сверлит коленную чашечку, пытаюсь делать вид, что ее нет, заставляя сустав работать как надо. Выдыхаю, садясь на диван, не привлекая ее взгляда, но не уверен, что она заметила бы, даже если бы я пришел хромая. Она уставилась в пустоту.

Это так я на нее подействовал?

Прочищаю горло, и она наконец смотрит на меня.

— Максим, — шепчет она, тянется назад за блокнотом и ручкой. Кладет вещи на колени и невидящим взглядом смотрит на чистые страницы, не глядя на меня.

Да, это сделал я.

Эгоистично и без тени раскаяния.

Она потеряна в измученном разуме, и, возможно, это поэтическая справедливость. Может, пробует на вкус, каково это — вместо того чтобы анализировать ущербный товар, она сама получила небольшой ущерб. Травма обрушилась на нее, и теперь она должна разобраться в себе и как-то продолжать функционировать в жизни.

— О чем хочешь поговорить? — спрашиваю я.

Она не отвечает.

Усмехаюсь и снижаю голос:

— Я убил их всех.

Она всё равно не реагирует на мое признание.

— Я столкнул брата в колодец.

Ничего. Она абсолютно потеряна в своих мыслях.

Превозмогая боль, встаю и подхожу ближе. Она вздрагивает, когда я нависаю над ней.

— В чем дело, док? Вы пропустили всё, что я сказал. А я думал, Вы всегда именно этого от меня хотели.

— Что Вы сказали? — спрашивает она, смахивая влажные от пота волосы со щеки, резко вернувшись в реальность. Она всё еще избегает моего взгляда, но теперь хотя бы слушает.

— Уже поздно, док. Повторять не буду. Вы пропустили сочное признание.

Прочищаю горло, и она вздрагивает. Такая дерганая. Напуганная. Это сделал я. Черт возьми, это я.

И я всё исправлю.

Единственный способ залечить травму, которую я ей причинил — показать, что ей не нужно бояться меня. По крайней мере, не так. Но если я признаюсь, что был тем самым мужчиной в маске, кто заставил ее кончить, она сбежит. И это будет просто — виной всему мое ебучее больное колено.

Придется сказать ей, рано или поздно, но точно не сегодня. Вместо этого вдыхаю ее запах, позволяя воспоминаниям нахлынуть.

Как ее киска сжималась и пульсировала вокруг моих пальцев, когда она кончала. Какая маленькая тугая пизда. Ее стон и крик, вырвавшийся из этих пухлых губ, когда тело предало ее.

Отступаю вбок, чтобы спинка кресла скрыла мою эрекцию.

— Скажите, что Вас тревожит.

— Это непрофессионально…

— Думаете, меня это волнует?

Она сглатывает.

— Вчера на меня напали, Максим. И я не хочу, чтобы Вы подходили так близко, — говорит она, чуть более уверенным голосом и выпячивая грудь. Замечаю каждое еле уловимое движение.

Моя рука тянется к ее подбородку, она вздрагивает, когда я сжимаю его. Осматриваю ее лицо.

— Где Вам причинили боль? — спрашиваю, хотя знаю, что не причинял боли. Сделал прямо противоположное. Довел ее до оргазма.

Щеки вспыхивают румянцем, она хватает мое запястье и пытается оттащить руку от лица.

— Отпустите меня. Вы не сможете увидеть, где именно он меня задел.

Стараясь не прихрамывать, прохаживаюсь вокруг кресла и оказываюсь перед ней. Наклоняюсь, теперь не скрывая явную эрекцию.

Ее глаза фокусируются на ней. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я опережаю:

— Вам стоит пойти домой и позаботиться о себе, док. Вы не в состоянии кого-либо анализировать, когда сами находитесь в полной жопе.

Отпускаю ее лицо и выпрямляюсь.

— Максим, — в ее голосе твердость.

— Позаботьтесь о себе, — повторяю, не оставляя места для возражений. — И засчитайте сегодняшний раз как полный сеанс.

Ее губы приоткрываются, но она проглатывает слова. Доктор будет хорошей девочкой и сделает так, как я сказал. Она переживет то, что случилось в лесу, и станет смелее прежнего. Будет готова ко мне. Хотя, в глубине души, мне и хочется воспользоваться ее уязвимостью, мне нужна док, которая будет бороться, а не та, что сломается у меня на глазах.

Не скажу ей «увидимся на следующей неделе» — не планирую ждать следующего сеанса. Вместо этого наклоняюсь и усмехаюсь:

— Скоро увидимся.

Чищу зубы перед сном, чувствуя себя сегодня намного лучше, чем вчера. Заставила себя взять выходной после того, как Максим — единственный из всех людей — заставил меня позаботиться о себе. Его эрекция не забыта, но я была слишком уставшей, чтобы углубляться в это.

К тому же, он похож на парня, который кончает от чужих мучений, а я тогда реально страдала. Может, скажу ему что-то на следующей неделе. Но что, черт возьми?

«Эй, Максим. Я заметила, у тебя стояк на прошлой неделе».

Хочется блевать. Лучше притворюсь, что вообще не видела.

Выключаю свет в ванной, забираюсь в гостеприимную постель и погружаюсь под пуховое одеяло. Провела так большую часть дня, но думаю, это было мне нужно. Уж точно не пошла бы на очередную пробежку.

Но как только голова касается подушки, не могу перестать думать именно об этом. О той пробежке. Во что она превратилась. Руки дрожат, пока снова переживаю воспоминание, и я сплетаю пальцы на животе, чтобы контролировать дрожь в них. То страшное мгновение крутится в голове на повторе.

Жуткая маска. То, как он прикасался ко мне.

То, как мое тело отреагировало на него.

Господи, вот на чем я зацикливаюсь больше всего. Если мне было так страшно, если я правда не хотела этого, то, как тогда я смогла кончить?

«Ты же всё знаешь», — спорю сама с собой.

Кому как не мне знать, что тела жертв постоянно предают их. Это совершенно нормально, и я объясняла это клиентам бессчетное количество раз. Не моя вина, что я пошла на эту пробежку. Не моя вина, что на меня напали. Повторяю это как мантру в голове.

Повторяю, пока наконец не засыпаю.

Ласковое тепло витает между моих бедер. Завеса жара обволакивает меня снова и снова. Моргаю, просыпаясь, окутанная усталой дымкой. Не могу сориентироваться в этой темноте, чувствую, будто застряла во сне. Пытаюсь перевернуться, но обездвижена ниже пояса.

Да, это должно быть какой-то сон. Сонный паралич половины тела в сочетании с осознанным сновидением или какая-то похожая херня.

Вместо невесомости я придавлена и прижата к матрасу. Мысленно отмечаю — нужно попробовать поискать значение такого сна. Наверное, это значит, что вся моя жизнь — ебаный бардак.

Тепло снова привлекает мое внимание. Тихий стон поднимается в горле и срывается с губ. Тянусь вниз, чтобы ощупать источник тепла, который мой мозг сотворил в этом сне, и мои пальцы натыкаются на мягкий пластик. Запах латекса доносится из-под одеяла, возвращая меня в лес.

Я не сплю, это гребанный кошмар.

— Ч-что? — шепчу, пытаясь сесть.

Чужие руки крюками впиваются в мои бедра, фиксируя тело на месте.

— Тш-ш, это просто дурной сон, — рычит он. — А теперь дай мне сделать его лучше.

То тепло снова на мне, но я не вижу его. Не вижу даже своей руки перед лицом. Он демон, таящийся во тьме и держащийся за меня. Но потом я понимаю, что именно вызывает теплое удовольствие, растекающееся у меня между ног.

Это его рот, и он ласкает меня языком. Нет... он пожирает меня.

Теперь я знаю, что это не сон. Между моих ног настоящий психопат. Но почему мозг велит мне просто лежать и притворяться, что там нет преступника — того самого преступника? Чувствую себя шлюхой — кайфую от нарастающего удовольствия, растекающегося от промежности по позвоночнику и закручивающегося как змея в животе.

— Пожалуйста... — умоляю я, мой рот хочет крикнуть «остановись», а мозг молит — «продолжай».

Мое тело сразу скучает по его языку, как только он отрывается от меня.

— Пожалуйста что?

Скажи ему остановиться.

Скажи ему продолжать трахать меня.

Я разрываюсь. Так чертовски растеряна.

Он ждет, пока я заговорю, водя пальцами вокруг входа, прежде чем вонзить их внутрь. Всхлипываю, и это стирает все слова — мне нечего сказать ему. Пальцы ходят поршнем во мне, всё сильнее и быстрее, пока я уже физически не могу говорить, даже если бы и захотела.

Вскрикиваю, спина отрывается от матраса и выгибается к потолку. Он ухмыляется, нежно целуя мою кожу, прежде чем раздвинуть губы и снова начать ласкать языком. Теперь его пальцы во мне, а язык работает над клитором. Руки сжимают простыни в дрожащих кулаках.

— О боже, — задыхаюсь я.

Бедра отрываются от постели, подставляя киску его рту, умоляя продолжать.

Если бы я потянулась и включила свет, могла бы увидеть половину его лица, не прикрытую приподнятой маской. Узнать, кто этот монстр. Но вместо того, чтобы щелкнуть выключателем, с силой прижимаю его глубже к своей киске. Стону, запрокидывая голову. Никогда не чувствовала ничего подобного — настолько хорошего и настолько ужасно неправильного одновременно.

— Кончи для меня, — шепчет незнакомец, губы двигаются на мне.

Его пальцы впиваются в бедра, пока он ест меня, пока я не оказываюсь на краю оргазма. Его слова, голод в каждом движении языка, сбрасывают меня в пропасть. Кончаю, впиваясь руками в его голову, выгибая грудь, переживая самый интенсивный оргазм в жизни.

Едва я схожу с пика, рациональное мышление возвращается обратно в мой мозг. Убираю руку и тянусь к выключателю. Он, каким-то образом предугадав этот порыв, набрасывается на меня раньше, чем я успеваю до него дотянуться. Теперь он нависает надо мной, пригвождая мои руки над головой.

— Я думал, ты будешь хорошей девочкой, но ты потянулась к свету, — шипит он, и сок с его подбородка капает мне на лицо. Он так близко, что я чувствую запах своего возбуждения на его коже. Но я не вижу его. Не вижу ничего.

— Прости, — шепчу я.

— Я уйду во тьме. Если ты тронешь этот выключатель, пока не услышишь, как захлопнется входная дверь, я вернусь в следующий раз, когда ты заснешь, и убью тебя, — измажусь в твоей крови вместо соков из твоей киски. Ты поняла?

— Поняла.

И так же внезапно его теплое тело исчезает, оставляя меня наедине с холодной тяжестью в груди. Щелкает дверь спальни. Хлопает входная. Как только он ушел, — точнее, когда я стала точно уверена, что он ушел, — включаю свет в спальне и смотрю на мокрое пятно, пропитывающее простыни. Всё это удовольствие — от того, что он разбудил меня своим языком. Улики очередного нападения, в котором мое тело снова предало меня.

Эта встреча оставила меня с двумя вопросами: Хотела ли я включить свет, чтобы увидеть мужчину, от которого хотела получить больше? Или надеялась узнать, кто он, чтобы вызвать полицию?

У меня нет ответа.

Сжимаю руль, думая о вчерашнем. Было нагло и дерзко пробраться к ней домой и подчинить ее киску своим ртом, но я не жалею. Обожал каждую секунду — заставил своего терапевта кончить на мой язык. Терапевта, который ненавидит во мне всё и с ужасом ждет каждую нашу встречу.

Но она ненавидит меня лишь до тех пор, пока я не оказываюсь между ее ног. Там она извивается для меня.

Член каменеет, провожу рукой по джинсам, надавливая на длину. Не могу перестать думать о тех звуках, что она издавала, о том, как сжималась и дергалась от наслаждения. Хочу ощутить это на своем члене больше всего на свете. Эта потребность ослепляет.

Не могу не гадать: что бы она сделала, расстегни я ширинку и предложи трах, в котором она так же отчаянно нуждалась? Позволила бы мне войти в ее мокрую пизду? Смог бы я наполнить ее так же, как наполнил тот фрукт?

Блядь.

Не могу идти на прием с этой каменной болью между ног. Оглядываю парковку и достаю член, убедившись, что вокруг никого. Пальцы скользят вверх-вниз по чувствительной коже, пока я переживаю вчерашнее.

Я трахал ее пальцами в лесу. Хотел увидеть ее агонию лицом к лицу. Теперь хочу сделать это снова. Увидеть тот спектр шока, смятения и удовольствия на ее лице, пока она думает обо мне — так же, как я о ней. Вот только ее мысли занимаю не я. Она думает о человеке в маске. Своем Бугимене.

Дрочу, вспоминая ее сладкие стоны. Дрожащие бедра по бокам моей головы. Представляю, как трахаю ее, разрываю на части ради своего эгоистичного удовольствия. Она висит передо мной, и я не знаю, сколько еще смогу ждать, пока она добровольно не отдастся. Она не обязана, конечно, но я бы хотел увидеть тот же раздирающий голод, что чувствовал на языке прошлой ночью.

Кончаю со стоном, ловя сперму в руку, затем подношу ладонь ко рту и закрываю глаза, облизывая кожу так же, как лакал ее киску. Длинными, жадными движениями очищаю себя, чтобы войти в тот кабинет и попытаться говорить о прошлом. Проглатываю солоноватую сперму, смахиваю каплю с нижней губы, прежде чем усмехнуться себе в зеркало заднего вида.

— Шоу начинается, док, — шепчу, смахивая волосы с лица чистой рукой.

Выхожу из машины, направляюсь в офис, стараясь не стереть остатки с ладони. Колокольчик над входом звенит, возвещая пустому коридору о моем прибытии. Иду прямо к большой белой двери в конце — с табличкой на ней.

Когда вхожу, она плачет за столом. Надо было постучать, но тогда я не увидел бы эту больную, сырую эмоцию.

— Максим, п-простите, — запинается она, смахивая слезы. — Я не могу...

Подхожу ближе, кладу руку поверх ее, втирая сперму в ее кожу, изображая человечную эмоцию поддержки, естественную для других. Это утешительный жест, на который она отвечает, положив руку поверх моей.

Ну, я думал, что это утешение. На деле она хватает мое запястье и сбрасывает мою руку.

— Сегодня не могу вести сеанс.

Отступаю.

— А если я в настроении поболтать, док? Если пришел излить душу?

— Вы не в настроении и не изливаете. Мы оба знаем это.

Тени слез сохнут на ее лице. Я отвлек ее от того, что так расстроило моего доктора.

Верьте или нет, мне не нравится видеть ее слезы, даже если я нахожу извращенное удовольствие в том, чтобы быть их причиной. Люблю ее смятение от непонимания, что делать с чувствами к человеку в маске, удовлетворяющему ее — с чувствами ко мне, удовлетворяющему ее.

Шагаю к дивану, плюхаюсь, опускаю руки на колени, сплетая пальцы.

— Что хотите знать обо мне?

Сара встает, подходит к креслу напротив. Садится. Подбородок вверх. Слез будто не бывало.

— Не думаю, что Вы скажете что-то, кроме лжи.

— Скажу правду, если Вы скажете, почему плакали.

Она фыркает, но откидывается в кресле. Взгляд скользит по мне, будто она решает, стоит ли выкладывать свой секрет ради моего. Это ее единственный шанс — она должна им воспользоваться.

— Ладно, — говорит она. — Но первым говорите Вы.

— Что хотите знать, док?

Она обводит пальцами подбородок.

— Вы убили своих приемных родителей?

— Смелый вопрос, — откидываюсь, рубашка задирается, когда закладываю руки за голову. — Да, убил.

Она моргает с гораздо меньшей реакцией, чем ожидал. Она уже знала ответ. Знала всё это время.

— Почему?

— Эй, по одному вопросу. Мой ход. Почему плакали?

Она качает головой.

— Мне некомфортно обсуждать это с Вами.

— Мне некомфортно обсуждать моих ебаных мертвых приемных родителей с Вами, но я здесь. Выкладывайте.

Она закатывает глаза, но взгляд снова цепляет меня, прежде чем опуститься на пол.

— Думаю, у меня есть сталкер. И он вломился в мой дом прошлой ночью... — выдыхает.

— Что он с Вами сделал? — наклоняюсь вперед, кладя предплечья на колени. Искра ревности вспыхивает в животе. С какого хрена я ревную к самому себе? Это мой рот был на ней. Мой язык заставил ее кончить. — Что он, блядь, с Вами сделал?

Ее щеки вспыхивают от защитной нотки в моем тоне, — эта эмоция удивляет даже меня.

— Ничего, — шепчет, отводя взгляд.

— Говорите, док. Что этот человек сделал с Вами?

Она вздыхает.

— Он использовал свой рот на мне.

Извращенная вспышка возбуждения съедает ревность и собственничество, пока она рассказывает о том, что я сделал.

— То есть кто-то ввалился в твою комнату и приложил рот к тебе? Это не сталкер, детка, это бойфренд.

— Есть такая вещь, как согласие, Максим.

— Ты говорила ему, что не хочешь? Или ты хотела этого?

Ее губы сжимаются.

— Боже, почему я ждала, что Вы поймете мою боль? Я плакала от бессилия. Потому что знаю — никто мне не поверит! Даже уголовник вроде Вас не верит!

Ой-ой, док.

— Нет, я верю. Просто думаю, Вы слегка переигрываете.

— Этот человек засунул в меня пальцы. Он ласкал меня ртом! Это насилие!

Обожаю слышать, как именно мои пальцы расстроили ее в наш первый раз в парке. Не могу не гадать, как сильно она разозлится, если ее маскированный сталкер возьмет ее сладкую, влажную пизду в следующий раз.

— Вы правы, док, — встаю, шагаю к ней. Кладу руки на подлокотники ее кресла, наклоняюсь. — Простите.

Она всматривается в мое лицо, и впервые я не вижу страха. Вижу поражение. Почему же мне от этого не легче?

— Ничего. Не жду, что Вам есть дело до кого-то. Но я ответила — теперь ваш черед. Почему Вы убили приемных родителей?

Сара ошибается. Мне не всё равно. Я одержим ею. Знаю, то, что я делаю с ней — зло в чистом виде, но это единственное, что кажется правильным для меня прямо сейчас. Мне нужно трогать ее. Удовлетворять. Мне важно, что с ней происходит, но я не могу остановиться. Эгоистичные желания затмевают эмоции, и я намерен дойти до точки невозврата. А потом придется исчезнуть — она не должна узнать, что это был я.

— Итак? — подталкивает она вопросом.

— Я убил их, потому что они были абьюзерами-ублюдками, недостойными дышать.

— В чем проявлялось насилие?

Качаю головой.

— Чередуемся, помните? Ответьте на мой вопрос. Когда тот человек ласкал Вас ртом, Вы хотели этого? Кончили на его язык?

Ярость закипает в ее венах, заливая щеки румянцем. Я так близко, что чувствую жар от ее кожи.

— Съебывайте из моего кабинета, садистский мудак! Вам нравится выводить меня из себя, да? Вы...

Ее огненные губы так близко к моим, она швыряет в меня раскаленные слова. Я прикован к этим губам, и веревка, связывающая нас натягивается. Наклоняюсь к ним и легко касаюсь, сгорая от жара ее гнева.

Ее губы начинают двигаться, но она замирает и отстраняет голову.

— Максим, нет, — строгость наполняет пространство между этими словами.

Не хочу, чтобы она поняла: человек, по которому она плачет, и человек, прилипший к ее лицу — один и тот же мужчина. Поэтому отрываюсь.

— Извините, — говорю. — Неверно прочел обстановку.

— Что в этом кричало «поцелуй меня»? — отрезает она, стирая меня со своих губ, будто я грязный. — Никогда так больше не делайте.

Затем она поднимает взгляд, и происходит нечто совершенно неожиданное. Она наклоняется и целует меня в ответ.

Стою на кухне, рассеянно помешивая лапшу, пока мой измученный разум кружит, препарирует и обнажает самое безумное, что я совершила в жизни.

Я — безумная идиотка — поцеловала Максима.

Наклонилась и прижала свои губы к губам абсолютного социопата. Моего пациента. И это после того, как он чистосердечно признался в убийстве. Зачем я это сделала?

Понятия не имею, и сейчас мне не до само-психоанализа. У нас был момент. Единственный момент, когда я забыла, кто он и кем приходится мне. Я его ебаный терапевт.

Но когда он стоял там, его глаза буравили мою душу, а теплые губы были еще свежи в памяти, могла думать лишь о том, как он выглядел передо мной. Как он первым украл поцелуй. Мне понравилось чувствовать себя желанной, как тогда — на тропе за домом. И в моей постели. Максим просто оказался рядом в момент слабости, вот и всё. Только и всего.

Верно?

Струйка пара опаляет кожу, и я дергаю руку от сковороды. Это должно прекратиться. Эти люди проникают в мой мозг и заражают меня своим психозом, и, если я не буду осторожнее, подцеплю свою версию психической болезни. Возможно, уже подцепила. Блядь, я была достаточно распутна, чтобы кончить на лицо своего сталкера и поцеловать уголовника на рабочем месте.

Вздыхаю, роняю голову в ладони. Рабочее место! Средство к существованию! Я рисковала всем, потому что Максим въехал в мое пространство на волне оставшейся от безумца, зацикленного на том, чтобы довести меня до оргазма. Я поцеловала пациента, зная, что он может подать на меня жалобу, лишить лицензии или, как минимум, отстранить от практики. Гребанный боже, идеальное дополнение к моей тарелке дерьмовых бутербродов.

Прекрасно знаю — Максим использует этот поцелуй против меня. Неважно, что я отпрянула в момент соприкосновения языков и сказала, что этого больше не повторится. Его греховная усмешка сказала мне всё. Он не спишет это на минутную слабость. Не будет достаточно добр, чтобы понять мою боль. Он возьмет оружие, которое я сама ему вручила, и применит его при первом удобном случае.

«Сдай его первым, — шепчут навязчивые мысли. — Ему не поверят, он уголовник».

Но это еще более неэтично, чем инициировать интимный контакт с пациентом. Это моя вина, что я его поцеловала, и я не могу сдать его только потому, что приняла хреновое решение. Он, может, и поцеловал первым, но я — профессионал. И должна нести ответственность.

Сжимаю деревянную ложку, снова мешаю ужин.

«Тебе понравилось», — громко и четко говорят навязчивые мысли.

Этот докучливый голос пробивается в сознание, заставляя признать свои действия.

Да. Мне понравилось целовать его. Я хотела продолжить. Зайти дальше. Но не смогла. Мы не можем. Если бы я встретила Максима вне работы, проблемы бы не было. Но наша ситуация такова, и ее не изменить. Его безумная задница вошла в мой кабинет и уселась на место.

Снова опускаю ложку, прислоняюсь спиной к столешнице. Жар от плиты растекается по левому боку, но другой жар — иного рода — исходит из другого места.

Рука скользит к юбке, проникает под пояс и находит влажность, скопившуюся между бедер. Мысли о Максиме не помогают соблюдать этику. Я вторгаюсь в очередной запретный порочный круг, водя пальцами по киске с мыслями о нем. Откидываюсь, водя круги по набухшему клитору, представляя то, что не случилось в кабинете.

А если бы он не послушал меня, не услышал «нет»? Если бы его рука схватила за горло, прижав к стене? Если бы он продолжал целовать? Если бы его губы опустились ниже? Его руки? Если бы они залезли под юбку и он трахнул меня прямо в кабинете?

Тихие стоны срываются с губ. Не останавливаю эти мысли. Позволяю им буйствовать. Раздирать меня, пока сердце колотится в груди. Мышцы сжимаются.

Ужин горит на плите, но мне всё равно. Под вой пожарной сигнализации я раздвигаю бедра, запрокидываю голову на шкафчик и позволяю себе кончить с мыслями о том, как Максим трахает меня. Уничтожает для других мужчин. Делает своей.

Как только прихожу в себя, как только ослепительный пик спадает, выключаю плиту и бросаюсь в ванную. Выворачиваю желчь и свои принципы в унитаз, глядя на запачканные соками пальцы. Я в ужасе и отвращении от своих мыслей и того, что опускаюсь туда, куда никогда бы не посмела до Максима. Туда, где фундаментальные ценности горят в яме, вырытой похотью.

— Ох, блядь, — шепчу я.

Пожарная сигнализация всё воет — словно зловещее знамение того, что творится в моей безумной голове. Звук сирены значит: беги, спасайся. Это то, что мне следует сделать.

Но вот она я — кончаю в пламени.

Настал день перед нашей сессией, а значит... Ну, значит, я снова балую себя свиданием, о котором Сара не подозревает. Неужели она уже ждет меня? Я видел, как она ласкала себя на кухне, когда подсматривал в окно, и не могу не гадать — думала ли она обо мне.

Кто-то явно заполнил ее мысли и отвлек от еды. Кто-то возбудил ее так сильно, что ей пришлось отбросить всё, чтобы кончить.

Боже, надеюсь, это был я.

Но даже если так — она никогда не признается.

Я кончил одновременно с ней в тот день и с тех пор не перестаю думать о моем докторе. Мне не терпелось прикоснуться к ней, но пришлось ждать дня перед встречей. Хочу дать ей время осознать, что произошло между ней и незнакомцем в маске. Сегодня я заставлю ее усомниться во всём.

Как только стемнело, и я убедился, что она готовится ко сну, крадусь к черному входу. Именно там хочу застать ее врасплох. В первый раз я купался в ее страхе с таким же упоением, как и в наслаждении. Во второй — жил ее растерянным удивлением. На сей раз я хочу, чтобы она была в сознании. Жду не дождусь, когда она поймет: этот раз — не только для нее. Я тоже получу свое. Наконец-то почувствую то, о чем так исступленно фантазировал.

Моей руки больше недостаточно.

Дверь взвизгнула, скользя по направляющей, а мои ботинки ступили на коврик кухонного пола. После того как я разбудил ее языком, можно было ожидать замков или камер — но нет. Или я их не вижу. Может, потому что подсознательно она хочет моего возвращения.

Натягиваю маску и направляюсь к лестнице. Крадусь бесшумно, стараясь не скрипеть ступенями. У ее спальни в конце коридора замираю, пытаясь унять бешено стучащее сердце. «Нет» — не тот ответ, который я получу сегодня. Член ноет по тому, что мне недоступно.

По ней.

Открываю дверь — она сидит на кровати. Ее взгляд встречается с моим, но без страха и шока, на которые я рассчитывал. Она ждала меня. Не признается, но ждала.

К несчастью для меня, в ее протянутой руке — телефон. Она набрала 911 и ей осталось лишь дотронуться до кнопки вызова.

— Позвонишь? — спрашиваю я.

Ее палец замер над зеленой иконкой.

— Еще не решила.

— И от чего зависит твое решение?

— От того, что ты задумал.

Прислоняюсь к косяку, скрещиваю ноги.

— Я хочу тебя. Всю. Если не готова отдать — звони.

Ее большой палец дрожит, прежде чем плечи бессильно опускаются. Я отталкиваюсь от стены, пересекаю комнату и оказываюсь вплотную к ней. Хватаю за горло, поднимаю и пришпиливаю к стене. Ее дыхание замирает, но телефон она сжимает мертвой хваткой.

Жду звонка в 911, но вместо этого хватка ослабевает — телефон с грохотом падает на пол. Без слов засовываю руку в ее черные шорты. Она мокрая. Сколько же она ждала меня? Молилась, чтобы я пришел?

Рву ткань — шорты падают. Ее щеки вспыхивают, когда она остается лишь в майке для сна. Расстегиваю ширинку, высвобождаю член и поднимаю ее ногу, вжимая себя в нее. Пальцы впиваются в бедра, пока я прижимаюсь к той самой киске, о которой грезил весь месяц.

— Скажи, чтобы я тебя выебал, — рычу. — Скажи, что хочешь, чтобы чудовище, вламывающееся в твой дом, разорвало твою тугую пизду.

— Не скажу, — шепчет она.

— Не можешь сказать. Ведь если ты кончишь на моем члене — это смертный грех, да?

Она кивает, слезы наворачиваются на глаза. После она возненавидит себя. Я знаю. Но, черт возьми, — пока я внутри, ей это понравится. Она не может позволить себе хотеть меня. Ни в маске, ни настоящего.

Отвожу бедра, позволяя члену соскользнуть к входу. Резко вгоняю его в нее. Она вскрикивает, когда я эгоистично вхожу до упора. Ее горячая влага сжимает меня. Почти болезненно. Невольно стону, когда она поглощает меня целиком.

Она неизмеримо лучше моей руки. Или фрукта. Лучше всего, что я мог вообразить.

Упираюсь ладонью в стену у ее головы и вхожу жестче, прибивая ее к стене. Она кричит — сначала не от наслаждения, но звуки меняются, когда я покручиваю бедрами между толчков.

— Будь умницей — потри себя, — рычу на ухо. — Кончи для меня.

Сам бы сделал, но мне нужна рука, чтобы держать ее открытой для меня. Пальцы впиваются в ее бедро от наслаждения, которое она вытягивает из меня. К тому же хочу, чтобы она сама добыла это наслаждение. Для меня. Чтобы послала к черту мораль, лаская эту прелестную пизду. Чтобы играла с собой, как тогда — на кухне.

Хочу почувствовать, каково это — быть внутри, когда она кончает.

Она протягивает руку между нами, и ее пальцы находят отчетливый ритм. Голова запрокидывается — наслаждение разрастается внутри. Она так прекрасна, когда рушит стены и позволяет себе окунуться в блаженство. Кусает губу, пытаясь заглушить стоны, но я хочу их слышать.

— Кричи для меня, — говорю я.

Ее приглушенные хныканья сменяются визгом, когда она обхватывает мой член еще крепче. Чувствую ее близость, киска бешено сжимается на моем члене.

— Да, кончи для меня...

Ее тело дергается, она теряет равновесие от наслаждения. Убираю руку со стены и подхватываю ее, заствляя обвить ногами мою талию. Ее бедра трясутся, когда она подводит себя к краю, а я перебрасываю ее через него.

Она кончает, запрокинув голову в неудержимом блаженстве. Это чертовски красиво. Пульсирует вокруг меня, пытаясь вытянуть оргазм и из меня.

— Не кончай в меня, — задыхается она.

На сей раз слушаюсь. В роли сталкера в маске я балансирую между удовольствием и злодейством. Но я наполню ее. Возможно, не сегодня. Но скоро. Должен заполучить ее. Сделать своей.

Пока что ставлю ее на ноги и опускаю на колени. Она смотрит снизу вверх, когда я засовываю член ей в рот. Трахаю ее глотку, пока неизбежность не накрывает меня. Вынимаю и извергаюсь ей на лицо, размазывая белые сливки по губам и щекам. Вина и отвращение затопляют ее лицо, как только я покрываю ее тем, что высосала ее сладкая киска.

Шлепаю по щеке, втирая сперму в кожу, и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Она грубо вытирает лицо.

— Пожалуйста, не возвращайся, — бросает она, отягощенная случившимся. — Ты получил свое.

Качаю головой, сжимая дверную ручку.

Может, на этот раз я получил желаемое, но она заставляет хотеть большего. Останавливаться — не вариант.

Сижу на кровати, пытаясь осмыслить произошедшее. У меня ноет между ног от очередного нападения. Нет, мне нельзя так это называть. Я сама позволила ему трахнуть себя, и теперь мне приходится разбираться с эмоциональными последствиями.

Эта встреча давит на меня, перемалывая в пыль от напряжения. Внутри бушует вихрь эмоций. Любовь и ненависть держат меня за руки и кружатся со мной в этой сбивающей с толку буре. Мне понравилось испытывать удовольствие и желание, но я ненавижу его за то, что он сделал со мной раньше. В лесу.

Страх — не далекое воспоминание. Он всё еще свеж в памяти. Даже если этот мужчина доводит меня до оргазма, он — нехороший человек. Хорошие люди не вламываются в дома, независимо от намерений — доставить удовольствие или причинить боль. Он — ужасный, опасный мужчина.

И я впустила его в себя.

О Боже, что я наделала? Что позволила ему совершить? Я знала, что он придет сегодня, или, может, это была всего лишь фантазия, но какое-то нервное чувство охватывало меня с каждой минутой всё больше, пока он не вломился в дом снова, чтобы удовлетворить меня.

Прошло так много времени с тех пор, как я была близка с кем-либо, что, видимо, это свело меня с ума. Мозг заставил меня жаждать мужчину, который даже не может показать свое лицо. Мужчину, который уходил, как только кончал со мной — не раз, а уже трижды.

Что я делаю?

И почему делаю это снова?

Отчаяние — похотливая сука.

Я умыла лицо, но ощущение его спермы остается на моей коже еще долго после того, как он кончил мне на щеки. Она жжет как клеймо, как и фантомные прикосновения там, где он касался моего живота, бедер. Места, которые он трогал, уже больше не принадлежат мне. Я больше не принадлежу себе. Он отрывает от меня куски с каждой новой встречей, объявляя их своими. Если это продолжится, я полностью потеряю себя.

Зарываюсь лицом в подушку и кричу. Так злюсь на себя за то, что наслаждалась прикосновениями психопата. Злюсь из-за того, что мужчина с большим членом решил преследовать и издеваться надо мной. Это так не похоже на меня. До Максима я бы никогда не...

Максим.

А что, если это он? Что, если он тот самый мужчина в маске, что преследует и насилует меня?

Качаю головой. Я бы знала, был ли он тем мужчиной, кто доводил меня до оргазма. Он бы, наверное, назвал меня «док», будь это он.

Даже если он и не тот незнакомец в маске, он всё равно проблема. Посадил семя тьмы в моем мозгу, и теперь оно отравляет мою мораль, пока я позволяю человеку в маске пользоваться мной. Этот психопат пожинает плоды тьмы, посеянной Максимом.

Это то, кем я стала? Или это то, кем я всегда была, но так отчаянно боролась с собой? Не потому ли помогала стольким нестабильным людям, — чувствовала, что сама на самом деле довольно нестабильна?

Говорят, рыбак рыбака видит издалека. Возможно, я не та чистая душа, какой хочу казаться. Морально праведный человек не стал бы трахаться с незнакомцем в маске, как это сделала я. Уж точно не кончал бы от этого.

И уж точно не надеялся бы на большее.

Потребность чувствовать себя желанной и нужной одновременно опьяняет и страшит. Я играю в догонялки с бензопилой. Адреналин взвинчивает с каждым приближением жужжащего круга острых зубьев, но в конце концов она отрежет мне ноги по колено.

Иду в гостиную и плюхаюсь на диван. Закрываю глаза и начинаю анализировать. Эта потребность чувствовать себя желанной происходит откуда-то. Роюсь в детстве в поисках подавленных воспоминаний, но не нахожу ничего. Мысленно прохожусь по истории своих отношений, но ничто не бросается в глаза.

Мне приходит в голову лишь одно правдоподобное объяснение. Я выбрала эту работу не потому, что хочу починить сломанные головы своих клиентов, а потому что, возможно, просто возможно, надеялась, что они смогут починить мою.

Как, блядь, я должен сидеть перед ней, не прокручивая в памяти вчерашний вечер? Как думать о чем-то, кроме ее стонов, пока она кончала, или вида моей спермы на ее коже?

— Эй? Максим, ты вообще меня слушаешь? — повышает голос она.

— Буду честен, док. Не слушаю, — говорю я, и ее челюсть отвисает от моей прямоты.

Встаю, и она замечает мой стоячий член. Не скрываю — вероятно, это ошибка, потому что она инстинктивно вскакивает и двигается к сумочке на крюке.

Преграждаю путь рукой, шагая вплотную.

— Я не слышал ни слова, потому что мой мозг занят кое-чем поинтереснее.

— И чем же? — она еле дышит.

Наклоняюсь ближе, она вздрагивает.

— Правда хочешь знать?

— Максим, подумай, что ты делаешь, — отчитывает она, но это лишь распаляет меня сильнее.

— Думал. Много. Особенно стоя под окнами твоего дома.

Она качает головой.

— Хватит врать. Ты просто пытаешься вывести меня из себя.

Усмехаюсь.

— Коричневый коттедж в стиле «Кейп-Код» в конце Мейпл-Хилл-Плейс, да?

Она ахает, но гадаю — знала ли всё время, что я следил? Делал более отчаянные вещи?

— Это крайне... непрофессионально... — она теряет дар речи, а вместе с ним притупляются и ее инстинкты. Могла позвать на помощь — за дверью люди. Но не зовет.

— Ага. Но знаешь, что еще непрофессиональнее? Сколько раз я кончал, пока смотрел, как ты раздевалась и мылась, — провожу пальцем по ее щеке, она рвется прочь.

Ее щеки пылают.

— Максим, — шепчет она, — я вызову полицию.

Отступаю.

— Давай, звони.

Она смотрит на телефон, потом на меня, но не двигается.

— Даю один шанс позвонить, прежде чем воплощу желания в жизнь.

Она не шелохнулась.

— Не думаю, что ты настолько туп, чтобы отправить себя обратно в тюрьму, — выпячивает грудь она.

— Ты не знаешь меня, док. Я рискну тюрьмой, лишь бы залезть в тебя, — сжимаю ее волосы в кулаке, она хнычет. — Если позвонишь после того, как возьму твою пизду, будет что вспомнить в камере, — то, как ты кончала в своем кабинете.

Она моргает. Внутри нее борьба: позволить ублюдку взять себя или кричать?

— Только если ответишь на вопрос, — доктор пытается сохранить контроль.

— Какой вопрос стоит того, чтобы отдаться за ответ? — оскалился я. — Так хочешь влезть в мою голову?

Она сглатывает.

— Ты убил брата?

Хохот вырывается из глубины живота.

— Вот это вопрос!

Моя рука заползает под юбку, ее тело деревенеет. Вчера с маскированным незнакомцем она таяла. Я хуже?

Сдвинув трусики, ввожу два пальца в щель, пока ладонь не прижимается к клитору. Отвечаю:

— Да, я столкнул брата в колодец.

Она хватает меня за запястье.

— Ага-ага, док. Мой ответ за твою пизду, даже если ты не хотела этого слышать.

Трахаю ее пальцами, пока ее рука не отпускает мое запястье и не цепляется за юбку. Ее тихий стон ударяет в член.

— Вот так, — шиплю, прижимая ее и усиливая движения. — Дай доставить тебе удовольствие.

— Максим... — в ее шепоте сквозит страх. Так и должно быть. Я — то, о чем предупреждают умники в учебниках.

Тащу ее за волосы к столу — часто представлял, как нагибаю ее над ним. Прижимаю грудью к столешнице, мои пальцы — внутри горячей киски.

— Чувствую, как сжимаешься, — рычу. — Не кончай, пока мой член не войдет в тебя.

Вжимаю бедра в стол, вынимаю пальцы, облизываю. Она стала слаще от страха. Такая запретная.

Расстегиваю ширинку, высвобождаю член. Вгоняю в нее — не могу ждать. Она стонет, принимая глубину. Чертовски тугая, особенно со сжатыми ногами.

Обвиваю рукой, притягиваю к себе. Войти в желанное тепло как Максим, а не незнакомец — неописуемо. Доставляет больше радости, чем выход из тюрьмы. Как помилование на эшафоте — там, где мне самое место.

Мощные толчки бьют ее об стол, всё дребезжит. Прикрываю ей рот, приподнимая навстречу члену.

— Тсс, док, — дышу на ухо.

Она пульсирует на мне, сжимаясь по всей длине члена.

— Ты трахалась с клиентом до меня? — толкаюсь.

Она мотает головой, смещая мою руку.

— Лишишься лицензии за это, да? — ее кивок медленный, испуганный.

— Плохая, плохая докторша, — рычу.

Нажимаю кнопку громкой связи на телефоне. Раздаются гудки.

— Что ты делаешь? — задыхается она.

— Даю шанс сдать меня, — говорю, нажимая цифры в такт толчкам. Телефон звонит. Вожу пальцем по клитору — ее таз выгибается.

— 911, что случилось? — глухой голос из динамика. Жду.

— Алло? Вам нужна помощь? — орет динамик. Я ускоряюсь, трусь лобком о ее зад, дразня клитор. Она дрожит.

— Алло, я — доктор Сара Ривз. Чтобы звонить из кабинета, нужно набрать 9 и 1. Я ошибочно набрала еще одну единицу. Приношу извинения, — профессиональный тон возбуждает меня.

— Уверены, что помощь не нужна? — всё еще трахаю ее, пока она говорит с оператором.

— Абсолютно. Хорошего дня, — Сара вытирает пот со лба. Связь прервалась.

Хорошая девочка.

— Это так тупо, — шипит она. — Они могут приехать.

— Тогда потороплюсь, — рычу я. — Хочешь кончить? Кончай.

Она мотает головой, но роняет лоб на стол, приглушая стон ладонью.

Долблю клитор, пока ее пизда не сжимает член еще туже. Она кончает, вбирая меня глубже.

— Наполню твою пизду спермой, док.

— Не кончай в меня, — она отталкивает мое бедро. Незнакомец в маске послушался ее команды вчера. Отпетый рецидивист не будет слушать сегодня.

Вгоняю член в последнем порыве, вдавливая бедра в ее зад, изливая всё свое темное зло в ту, кто должен с ним бороться. Вынимаю, смотрю, как юбка сползает с ее полной попки. Идеальна.

Она поворачивается, смотрит на мой член, залитый спермой и хмурится.

— Я говорила не кончать в меня! — кричит, в голосе паника. — О Боже...

Тяжесть содеянного обрушивается на нее. Сильнее, чем это было с незнакомцем.

Раздвигаю ее ноги ботинком. Собираю вытекшее, заталкиваю обратно пальцами. Ее щеки пылают.

— Ты — моя, док. Твоя пизда заклеймена моей спермой. Хочешь больше мыслей из моей головы — дай больше себя, — застегиваю ширинку, берусь за ручку двери. — Увидимся вечером.

Пытаюсь прикрыть окно в ванной кроваво-красным полотенцем, но не могу найти, за что его зацепить. Раздраженно выдыхаю и бросаю его на подоконник. Оглядываю темный двор — вроде никого нет, но меня не покидает жуткое ощущение, что он следит за мной. Он, блядь, знает, где я живу, и сказал, что вернется за мной сегодня ночью.

Я совершила ошибку. Глупую, неэтичную ошибку, которая может разрушить всё, ради чего я работала. Каким бы ублюдком Максим ни был, что-то в нем заставляет кровь кипеть. Что-то разжигает во мне любопытство. Я уже слишком много о нем узнала. Например, каков он на ощупь.

Но это не единственная проблема. Еще есть тот тип в маске, который появляется уже который день. У меня был такой долгий период засухи, а теперь я, похоже, привлекла внимание сразу двух психопатов. Что со мной не так? У меня что, на лбу написано «жертва»?

Всматриваюсь в темноту, пытаясь разглядеть его в тени, но единственное движение — ветер, гуляющий в ветках деревьев. Не знаю, что хуже: увидеть его там или знать, что он, возможно, следит за мной из темноты.

Дрожь пробегает по телу, и я снова пытаюсь придумать, как заблокировать ему обзор. Никогда не вешала шторы на это окно, потому что оно выходит в лес. Сжимаю плотную ткань, поднимаю над головой и пытаюсь запихнуть углы полотенца в раму, но тяжесть снова тянет его вниз.

Это бессмысленно. Может, прорезать дырки по углам и зацепить за раму?

Как только я снова беру полотенце, веселая трель дверного звонка парализует меня, и ткань снова выпадает из рук. Спускаюсь по лестнице к входной двери и точно знаю, кто ждет снаружи.

— Вызови полицию, — говорю себе. Но вместо этого хватаюсь за ручку и медленно открываю дверь.

— Ты что, пытаешься испортить мне вечернее шоу, док? — Максим стоит на пороге. — Не будь эгоисткой.

Его слова бесят. Какое у него есть право? Мое желание приватности — не эгоизм. Это он — эгоист. Нет, это слово его не описывает. Он — исчадие ада.

— Я звоню в полицию, Максим, — говорю я.

— Давай. Я подожду, — дразнит он, скрещивая руки на груди.

Я позвоню. Блядь, обязательно позвоню.

Но мои руки отказываются тянуться к телефону, а ноги не слушаются, когда я умоляю их отступить и захлопнуть дверь перед его лицом. Он так бесит. Но что-то в моем теле хочет большего, даже когда разум против.

— Так я и думал. Можно войти?

Он проходит мимо, не дожидаясь ответа, хватает меня за руку и тянет к лестнице.

— Куда ты меня тащишь?

— Ты пойдешь в душ, а у меня будет место в первом ряду.

Его хватка слишком сильна, чтобы сопротивляться. Он просто тащит меня не останавливаясь ни перед чем, что встречалось бы на нашем пути.

Максим заводит меня в ванную, запирает дверь и встает перед ней.

— Отпусти, — говорю я.

— Я ничего тебе не сделаю. Просто делай всё, как обычно. Притворись, что меня тут нет, — он облокачивается на дверь.

Он — псих. Клинический. Я не стану раздеваться при нем, даже если уже делала это, не зная о его присутствии. Даже если он уже трогал меня в кабинете. Это другое. Душ — мое личное пространство. Мое время наедине с собой.

Он жестом велит продолжать. Чтоб он сдох, ублюдок.

— Тебе нужно, чтобы я применил силу, док? Ты же знаешь, на что я способен.

Пораженно выдыхаю, потому что действительно знаю.

Поднимаю руки, расстегиваю шелковую блузку. Ткань расходится, и его взгляд прожигает меня насквозь, будто он видит мою душу. Блузка летит на пол. Расстегиваю бюстгальтер — он падает, и из его губ вырывается низкий стон. Спускаю юбку, но он не делает ни шага вперед, даже когда я стою перед ним голая.

Осторожно забираюсь в душ, задергиваю занавеску и, прислонившись к стене, вздыхаю с облегчением. Он еще здесь, но хотя бы не видит меня через непрозрачную ткань.

Но Максим дергает за занавеску, и она срывается с креплений. Он просто стоит рядом, подняв руку вверх и сжимая металлический карниз, и смотрит на меня.

Его глаза насилуют меня. Никогда еще не чувствовала себя такой голой под чьим-то взглядом. Он трахает меня глазами, безумный взгляд скользит по каждому сантиметру тела.

— Ты чертовски сексуальная штучка, — рычит он.

— Спасибо? — как еще ответить на комплимент, полученный под принуждением?

— Спокойной ночи, док. Уж у меня она точно будет такой, — говорит он, прежде чем отпустить карниз и отбросить занавеску.

— Максим? — кричу я.

Но, кажется, он ушел. Облокачиваюсь на стену, дыхание застревает в груди. Боюсь снова открыть глаза. Боюсь выйти из безопасного кокона душа.

Быстро заканчиваю мыться, выключаю воду. Оборачиваюсь — ванная пуста. Он точно ушел. По крайней мере, из ванной. Но моей одежды тоже нет.

Черт возьми.

Заворачиваюсь в полотенце, закрепляю его и замечаю свою шелковую блузку в коридоре, прямо за дверью. Иду за ней, нахожу лифчик на ступеньках. Как Гензель и Гретель⁶, следую по следу разбросанной одежды. Юбка ведет меня к входной двери. А на ручке висят мои черные трусики. Поднимаю их и чувствую что-то теплое, липкое на ткани.

Он кончил в мое белье.

Серьезно? Это отвратительно. Он мерзок.

Так почему же от его тепла на моих трусиках у меня сжимаются бедра?

Мои яйца пусты, спустил всё на трусики, которые были на моем докторе. И что самое лучшее? Я увидел на них засохшее пятно от моей спермы, которая была внутри нее раньше.

Не в силах остановиться, позволил своему языку скользнуть по идеальной смеси нас. Попробовал всё. И чуть не кончил в штаны из-за этого. К моему счастью, ее трусики стали отличным местом для импровизированной разрядки.

Сейчас я притаился среди одежды, наблюдая за ней через щель в ее гардеробной. Она швыряет пропитанные моей спермой трусики в маленькую урну с меньшей реакцией, чем я ожидал — или надеялся. Затем берет майку-топ и шорты из ящика и натягивает их. Со стоном садится на край кровати.

Ее кулаки сжимаются на бедрах, плечи напряжены. Она вращает шеей, пытаясь снять накопившееся напряжение в мышцах. Мне стоит выйти из укрытия и помассировать ее. Сначала она испугается, но как только я начну разминать ее плечи, она станет умолять продолжать. Потом я перейду к ее пояснице. И еще ниже. Я помассировал бы ее сладкую задницу, прежде чем зарыться лицом между ягодиц и вылизать так, как ее никогда не лизали раньше.

Но я не выхожу из шкафа. Остаюсь неподвижным и наблюдаю за ней.

Сначала мне кажется, что она заплачет после всего, что я с ней сегодня вытворил, и это, наверное, справедливая и адекватная реакция. Я заставил ее отбросить достоинство и впустить в себя нечто унизительное. Но слез нет. Ее глаза опускаются, прежде чем веки смыкаются, и она уходит в себя. То, что она делает дальше, одновременно удивляет и сбивает меня с толку.

Прикусив нижнюю губу, она опускает руку под шорты. Моя челюсть отвисает, когда она откидывается на кровать, ее рука двигается под черной тканью. Не могу поверить в то, что вижу. Вместо того чтобы ронять влагу из своих красивых глаз, она сочится из этой сладенькой киски.

— Непослушный доктор, — шепчу я.

Если бы знал, что увижу ее такой, то подождал бы дрочить. Не могу не задаться вопросом, думает ли она обо мне. Ей нравится, когда я заставляю ее делать то, что она не хочет? Воображает ли она меня вместо своих пальцев между ног?

С ее губ срываются стоны, спина выгибается.

— Максим, — шепчет сквозь стон.

Она отвечает на мой вопрос одним сорвавшимся с губ словом и множеством стонов. Да. Она, блядь, думает обо мне, о невменяемом и опасном преступнике, которого впустила внутрь себя.

Член дергается и снова встает. Свет пробивается под изгибом ее спины, когда она приподнимается от удовольствия, которое доставляет себе. Шорты натягиваются, ладонь под ними яростно шевелится, пока она трогает себя, а я глажу ширинку своих штанов, член снова оживает.

Почти готов выпрыгнуть из шкафа, как какой-то маньяк, и зарыться лицом в ее пизду, как животное. Я уже и есть всё перечисленное, так зачем оставаться на привязи и контролировать себя, когда она шепчет мое имя и зовет, пока ублажает себя?

Вместо этого остаюсь скрытым, потому что хочу пометить ее. Достаю свой член и медленно дрочу. Громкий стон, который она издает, кончая, заставляет член дернуться в руке. Когда она садится, плечи поникают от вины, тяжести от осознания того, о ком она думала, когда кончала.

Прежде чем лечь спать, она вытряхивает таблетку из флакона на тумбочке и проглатывает ее, запивая водой. Ложась в кровать, такая уставшая от всего, что с ней сегодня случилось, она натягивает на себя одеяло, как щит от внешнего мира. Щит от всего, кроме меня.

Остаюсь в шкафу, пока она не начинает сопеть в глубоком сне. Дверь скрипнула, когда я открыл ее, и я даже не пытался это предотвратить. Проснется — значит проснется. Я — тень, крадущаяся по полу к ее кровати.

Лунный свет из окна отбрасывает бледное сияние на спящую Сару. Продолжаю дрочить, пока стаскиваю и откидываю одеяло со спящего тела. Ее задница пышная, и из-под ткани выглядывают резинки трусиков. Блядь, она восхитительна. Мне нужно всё самообладание в мире, чтобы не отодвинуть шорты в сторону и не сожрать ее сладенькую киску.

Переворачиваю ее на спину, и теперь вижу лицо. Такое расслабленное и сексуальное, когда на нем нет вины за то, что она трахалась с дьяволом во плоти.

Я сейчас кончу. Хочу залить спермой ее хорошенькое личико, чтобы она проснулась утром с моей меткой на губах, но еще сильнее хочу пометить ее пизду. Протягиваю руку, отодвигаю шорты в сторону и провожу пальцем по мокрой щелке. Она так намокла.

Раздвинув ее двумя пальцами, вожу членом по клитору, пока не кончаю, помечая ее кожу, как когда-то помечал ее трусики. Даже не знаю, как умудрился кончить трижды за сегодня. Хотя я бы кончил для нее тысячу раз.

— Хорошая девочка, — шепчу, поправляя шорты на место и оставляя ее спящей и покрытой моей спермой.

Какой же я абсолютно мерзкий кусок дерьма. Она будет гадать, трахал ли я ее, пока она спала. Будет гадать, использовал ли я ее тело так эгоистично, как хотел. Вопрос в том, понравится ей эта мысль или нет?

Пытаюсь избегать его взгляда. Горло пересыхает и я слишком часто отлучаюсь попить из своей бутылки с водой. Он замечает каждое мое движение. Его глаза — лазеры, прожигающие меня насквозь.

Противоположные чувства смешиваются у меня в животе. Одно посылает толчки между ног, заставляя сжимать бедра. Другое — бьет тревогу в моем сознании.

Мне не по себе. Не следовало бы хотеть быть здесь с ним, но хуже то, что я не могу остановить мысли, которые были у меня прошлой ночью, когда я трогала себя. Мне нужно вырваться из этой нисходящей спирали деградации.

Заставляю себя сосредоточиться на работе. Хотя он и есть моя чертова работа. Моя работа — разобрать его психику по кусочкам и собрать заново в правильном порядке. Я должна лечить его, а не трахать в своем воображении. Или трахать в реальной жизни. Боже, что я делаю?

— Р-расскажи мне о времени в тюрьме, Максим. Тебе было тяжело, или ты хорошо адаптировался? — спрашиваю я.

Мой голос дрожит в начале, но я вхожу в привычную колею, и остальная часть фразы вылетает из моего рта по инерции. Люблю погружаться в то, как они справлялись с заключением, и мне нравится тратить немало времени, распаковывая те чувства, что возникали от пребывания в системе. Часто замечаю, что у тех, кто очень хорошо адаптировался к тюрьме, как правило было тяжелое детство. В структурированном тюремном распорядке они находят какую-то особенную безопасность и комфорт. Максим похож на человека, который хорошо бы адаптировался.

— Мы всё еще этим занимаемся, док? — спрашивает он.

— Чем? Моей работой? Да. Есть определенные требования, которые суд обязывает меня выполнить в отношении твоего лечения. Определенный прогресс, который должен быть достигнут, чтобы они сочли его успешным. Это твоя предпоследняя сессия со мной, и мы точно не достигли этого прогресса.

— Что тебе нужно от меня? — спрашивает, будто ему не всё равно и он готов дать мне это.

— Мне нужно, чтобы ты открылся. Тебе нужно перестать быть пустой оболочкой человека.

Пустой оболочкой человека, которому я позволила заняться со мной сексом. О Боже. Тяжелое чувство сожаления бьет в живот.

Он смеется.

— Ты не хочешь, чтобы я открылся. Я — плохой человек. «Пустая оболочка», которую ты видишь, ограждает психопата от остального мира.

Мой рот открывается и закрывается. Как мне на это ответить? Этот мужчина признался в убийстве на прошлой неделе, и он только что признал, что способен сделать это снова. У меня есть моральная и юридическая обязанность сообщить о своих выводах, потому что он представляет опасность для других.

И он представляет опасность не только для общества. Он представляет опасность для меня лично.

— Перестань говорить мне такие вещи, Максим, — шепчу, качая головой и борясь сама с собой.

— Ты хотела, чтобы я был открытым и честным, а теперь хочешь, чтобы я остановился?

Вздыхаю.

— У меня есть юридическая обязанность сообщить...

— Сообщить о непристойных действиях? — Максим бросает темную ухмылку. — Например, о том, как ты трахаешься со своим клиентом?

— Ты не можешь использовать это против меня, — говорю, выпрямляя спину, хотя знаю, что он может.

Он встает и подходит. У меня нет шанса подняться, так как он уже передо мной, его руки на подлокотниках, он наклоняется ближе.

— Могу, и сделаю это, док. Тебе есть что терять. Мне — абсолютно нахрен нечего.

На ладонях выступает легкий пот. Нет ничего страшнее человека, которому нечего терять.

— Ты помнишь ночь, когда я оставил тебя в твоей ванной? — спрашивает он.

Сглатываю.

— Тебе понравилась моя сперма на твоей пизде на следующее утро?

Мои щеки пылают. Я проснулась, думая, что это моя собственная влага после игры с собой, потому что она в основном впиталась в кожу, смешавшись с моей смазкой.

— Зачем ты делаешь это со мной? — поднимаю взгляд, чтобы встретиться с его.

Грубая ладонь касается щеки.

— Потому что я влюблен в тебя. Абсолютно одержим.

Дыхание перехватывает, когда его губы приближаются к моим.

— Не может быть.

Он усмехается.

— Я больше не хочу говорить о себе на этих сеансах. Просто хочу использовать тебя. Сочиняй что угодно для суда, потому что я больше не буду разговаривать.

Его губы впиваются в мои, и ноутбук падает на пол, когда он поднимает меня на ноги. Пульсация между ног подавляет мой страх, угрызения совести и здравомыслие.

Он толкает меня за плечи, пока я не оказываюсь на коленях. Такой сильный. Слишком сильный. Он держит одну руку на моем плече, а другой расстегивает ширинку и освобождает себя. Я не видела его член, когда он занимался со мной сексом на прошлой неделе. Только чувствовала силу, с которой он меня растягивал. Глядя на него сейчас, не понимаю, как он уместился во мне.

— Соси, — говорит он, проталкивая массивный орган между моих губ.

Красная помада размазывается по всей длине его члена, когда он вынимает его, прежде чем еще глубже вонзиться в рот. Я давлюсь, когда головка ударяется в заднюю стенку горла. Он трахает мой рот, пока слезы не начинают катиться по моим щекам.

— Хорошая, блядь, девочка, — говорит он, запрокидывая голову назад.

— Максим, — шепчу я, когда он выходит из моего рта, давая мне перевести дух.

— Когда ты произносишь мое имя так, это напоминает мне, как ты стонала мое имя, пока удовлетворяла себя, — стонет он.

— Ч-что?

— Я наблюдал за тобой, прежде чем пометить твою киску. Ты произносила мое имя, пока терла себя. О чем ты думала, док?

— Я не...

— Думаю, ты мечтала обо мне между своих бедер. О моем рте на твоей маленькой пизде, а?

Я думала о нем. Но не хочу признавать этого вслух.

Качаю головой, и он шлепает меня по щеке, заставляя всхлипнуть.

— Да, — говорю я, плечи обвисают, когда я сажусь на пятки. Не хотела давать ему это подтверждение, но он вытянул его из меня.

— Почему ты просто не попросила? — говорит он, хватая меня за руку и помогая встать. Он поднимает меня и усаживает на край моего стола.

— Нет... — шепчу я, отталкивая его руки, когда они ползут вверх по моим бедрам, приподнимая юбку.

Я никогда не смогла бы попросить его о том, о чем думала. Это так неправильно. Я никогда не смогла бы произнести эти слова вслух. Признание означало бы, что я больше не принуждаемый терапевт.

Оно означало бы, что я неэтичный терапевт.

— Тшш, док. Ты хочешь мой рот на себе так сильно, что готова кончить от этого, поэтому позволь мне заставить тебя кончить.

Он опускается на колени, обхватывает мои бедра руками и притягивает к себе. Угол стола впивается в зад, но его язык слизывает боль. Сначала он отодвигает мои трусики в сторону, наслаждаясь вкусом моей влаги, прежде чем оттянуть ткань зубами.

Грубое движение вызывает мурашки на коже. Его теплый, мягкий язык касается влажной щели, и это ощущается лучше, чем мое воображение могло представить. Кончик языка изгибается и щелкает по клитору, и мне приходится зажимать рукой рот, чтобы не застонать вслух и не привлечь внимание секретарши. Я никогда не смогу объяснить, почему убийца-рецидивист вылизывает меня на моем столе и почему это заставляет меня стонать.

Рука опускается на его волосы, я притягиваю его к себе, погружая глубже. Он ест меня так, как никогда, будто я его любимое блюдо. Даже лучше любимого блюда. Моя спина выгибается, грудь приподнимается.

— Максим, — хныкаю я, и он начинает надрачивать свой член, услышав свое имя в моем стоне.

— Кончи для меня, — рычит он, играя с моим клитором.

Трусь о его лицо, изгибая таз, чтобы дать лучший доступ к клитору. Прошло слишком много времени с тех пор, как я кончала так, как он заставлял меня кончать последние две недели.

Он мерзок. Опасен. Греховно отвратителен.

Но он так хорош, что я почти могу забыть, что он рецидивист. Убийца. Социопат. Но в этот момент самое опасное в нем — его мастерство владения моим телом, когда он заставляет меня кончить ему на лицо.

— Хорошая девочка, — рычит он, проводя плоским языком по моей киске и заставляя тело дернуться.

— Это так неправильно.

Вздыхаю, когда он встает и наклоняется надо мной.

— Продолжай играть со мной, и ты начнешь понимать, что быть неправильной намного лучше, чем всегда поступать правильно, обещаю.

Его теплый член прижимается к моей киске, пока он целует меня, и я чувствую больше вины от его губ на моих губах, чем когда его голова была между моих ног. Он борется с моим языком так же яростно, как и с моими моральными принципами.

Он отстраняется и смотрит на меня сверху вниз, сжимая член и проводя им вниз по моей щели, прежде чем войти в меня. Стону в его рубашку, зарываясь лицом в ткань. Член растягивает киску, и знакомое чувство наполненности охватывает меня. Он входит до упора, клитор трется о кожу его лобка. Я так чувствительна. Нервы горят, когда он потирает клитор с каждым толчком бедер.

Его рука поднимается и обхватывает мое горло, кончики пальцев впиваются в шею.

— Я буду поклоняться тебе, док. Тебе просто нужно заткнуть свой прелестный рот и позволить мне это. Я заставлю тебя кончить, наполню и отмечу как свою, а ты подделаешь свои записи для суда, чтобы я мог продолжать трахать так, как тебе нравится, хоть ты и никогда не признаешься в этом.

Стону в ответ на его грубые слова. Он прав — не могу признаться, насколько мне нравится то, что он со мной делает. Не могу признаться в этом никому, включая себя. Он может разрушить мою карьеру, отнять жизнь, когда закончит со мной, но когда он раздвигает мои бедра шире, чтобы трахать сильнее и быстрее, могу думать только о том, как он заставляет меня чувствовать.

— Не кончай в меня, — говорю я ему. Его толчки стали прерывистыми, и я знаю, что он близок.

Он перекладывает руку с моей шеи на подбородок, грубо сжимая.

— Я всегда буду наполнять тебя, потому что мой грех становится одним целым с твоим, когда я кончаю в тебя.

Он наполняет меня, его бедра дергаются, и меня накрывает паника, как и в первый раз. Затем он выходит и поправляет мои трусики.

— А теперь я хочу, чтобы ты закончила свой день и сидела перед каждым клиентом сдвинув ножки, пока моя сперма капает из тебя.

И несмотря на то, насколько это неправильно, я знаю, что сделаю именно то, что он хочет.

Машина Сары подъезжает к знаку «стоп». Я прячусь на соседней улице, наблюдаю. Жду. Как только замечаю ее, завожу свою машину и готовлюсь следовать за ней.

Когда у нас нет приема или я не наблюдаю за ней в пределах ее дома, следую за ней, пока она занимается своими повседневными делами. Что еще остается делать такому, как я, кроме как одержимо преследовать свою жертву?

Каждую неделю в один и тот же день Сара ходит за продуктами в один и тот же магазин почти в одно и то же время. Через неделю она идет в химчистку со своими элегантными юбками-карандашами, брючными костюмами и блузками. В тот же день. Почти в то же время.

Женщина так запрограммирована.

Это действительно печально, на самом деле, и я не могу не задаваться вопросом, испытывала ли она хоть каплю спонтанного удовольствия в своей жизни до того, как я появился. С тех пор как я вошел в ее жизнь, уничтожил ее нормальность. Проник в ее работу, дом, ее сон и рутину.

Проник в нее.

Но теперь, когда наконец-то добился от нее капли покорности, что мне делать с моей замаскированной версией? Я создал его, потому что хотел приблизиться к ней без риска быть обнаруженным. Теперь я никогда не могу позволить ей узнать, что мы — один и тот же человек.

Сара заезжает на парковку торгового центра и ставит свою машину возле входа. Этот торговый центр бьется в предсмертных конвульсиях, и большой магазин одежды — одно из немногих заведений, что еще остались.

Проезжаю мимо ее машины, поднимаюсь вверх по ряду, затем спускаюсь обратно. Машины периодически заслоняют ее от меня, но в конце концов она направляется внутрь. Нахожу место для парковки рядом с ее машиной и, конечно же, следую за ней.

Поток спертого воздуха торгового центра устремляется ко мне, когда я вхожу в здание. Запах духов смешивается с подавляющим запахом новой одежды.

Найти Сару внутри не составляет труда. Она стоит перед стеной рубашек, нежные руки двигают вешалки по стойкам, пока она смотрит на бирки, чтобы найти свой размер. Я держусь поодаль и наблюдаю за ней, пока она продолжает, и в конце концов выбирает несколько рубашек и пару джинсов.

Когда она носит джинсы? Никогда этого не видел. Может быть, я взращиваю новую, более беззаботную Сару. Она уже разрушила свою карьеру. Почему бы не послать к черту чопорную деловую одежду?

Каковы бы ни были причины этой перемены, знаю только одно: хочу увидеть ее в этих джинсах.

Выбранная одежда перекинута через ее руку, она направляется к примерочным. Проходя мимо отдела нижнего белья, она останавливается и возвращается к стойке с фиолетовым комплектом бюстгальтера и трусиков. Ее пальцы ласкают ткань, и уверен, она представляет, как это будет ощущаться на самых интимных местах.

Тем временем я думаю о том, как бы сорвал это кружево с ее тела зубами.

Она перекидывает несколько вешалок вперед и снимает одну со стойки. Для кого она собирается это надеть? Все ее бюстгальтеры и трусики — оттенки белого, серого и черного, поэтому тот факт, что она выбрала что-то такое яркое, интригует.

Надеюсь, она не против потратить деньги впустую, потому что когда она наденет их, я сделаю больше, чем просто сорву зубами. Украду трусики и заберу их с собой домой, чтобы вдыхать ее запах, пока он не исчезнет.

Сара снова поворачивает к примерочным, всё еще блаженно не подозревая о моем присутствии. Бейсболка низко надвинута на глаза, но я натягиваю козырек еще ниже. Не могу рисковать и раскрыть себя. Не сейчас, когда мне только что пришла в голову чудесная идея.

Делаю крюк, чтобы опередить ее на пути к примерочным, и жду в одной из кабинок, пока занавеска не скользит по направляющей. Быстро проверив наличие ног в других кабинках, направляюсь к туфлям на каблуках, которые принадлежат ей.

Вхожу в кабинку и прикрываю рукой рот Сары, закрывая занавеску за собой. Убедившись, что она не закричит, убираю ладонь ото рта, снимаю бейсболку и вешаю ее на один из крючков, который всё еще держится на одном шурупчике.

— Максим, что ты здесь делаешь? — шепчет она.

— Делал покупки и увидел тебя.

— Ты просто случайно оказался в женском отделе магазина?

Усмехаюсь. К этому моменту она должна понимать, что следовать за ней — не такая уж плохая идея.

— Видел, что ты выбрала нижнее белье, — говорю я. — Надень его для меня.

Ее глаза расширяются.

— Что? Нет!

— Хочу увидеть это фиолетовое кружево на твоей коже. Мне нужно самому раздеть тебя и одеть? Ты хочешь быть моей хорошенькой куколкой, док?

Она просто смотрит на меня, словно думает, что я не посмею. Пора доказать ей, что она ошибается.

Протягиваю руку, хватаюсь за низ ее рубашки и стаскиваю ее через голову, прежде чем она успевает оказать сопротивление. Хрупкие руки хватаются за мои запястья, когда я тянусь назад, чтобы расстегнуть черный бюстгальтер, но она почти не сопротивляется, и мне легко удается его снять.

Когда я снимаю с вешалки кружевное фиолетовое белье, она резко вздыхает. Поворачиваю ее, заставляю смотреть в одно из трех зеркал и продеваю ее руки в лямки. Когда застегиваю его на спине, ее грудь сближается и приподнимается.

— Максим... — шепчет она.

— Тш-ш, я еще не закончил тебя наряжать.

Расстегиваю ее черные брюки и стаскиваю их по бедрам. На ней полные, закрытые трусики. Как кто-то может выглядеть так чертовски сексуально в «бабушкиных трусах» — выше моего понимания, но у нее это получается.

Сара откидывается назад, тело прижимается ко мне, пока я стаскиваю с нее эти трусики. Помогаю ей надеть фиолетовое кружево и подтягиваю его до талии. Оно прикрывает гораздо меньше, чем прошлые хлопковые трусики — слюнки текут при виде округлостей ее задницы.

Она ничего не говорит, пока я провожу пальцами по ее волосам и начинаю заплетать косу. Просто смотрит, как я перекрещиваю одну прядь за другой. Добираюсь до конца первой косы и жестом указываю на черные резинки для волос, которые надеты на ее запястье. Она протягивает мне одну, и я закрепляю конец первой косы, прежде чем приступить к следующей.

— Где ты научился заплетать косички? В тюрьме? — спрашивает она. В ее вопросе удивительно мало сарказма.

— Нет, у меня была сестра в приемной семье.

Ее глаза цепляются за мои через отражение в зеркале.

— Ты...

— Нет, док. Я никогда не причинял ей вреда.

Провожу руками по косичкам и перебрасываю их кончики вперед — на ее плечи. Она выглядит мило, как идеальная куколка.

Моя маленькая игрушка.

Прислоняюсь спиной к занавеске, беру маленькую голову в руки и поворачиваю ее — взгляд последовательно скользит по каждому из трех зеркал. Заставляю ее смотреть на себя. Ее мышцы напрягаются и сжимаются, когда она разглядывает себя со всех углов, неуверенность явно читается в глазах.

— Расслабься. Посмотри, какая ты сексуальная, такая нарядная, как милая куколка, а не как мой доктор.

Рука скользит вниз по ее нежному животу, и я засовываю пальцы под резинку трусиков, обнаруживая, насколько она мокрая.

Она постанывает, когда я наклоняюсь и прикусываю ее плечо, но не говорит ни слова.

— Я хочу довести тебя до оргазма, — шепчу ей в кожу. — Хочу видеть твое наслаждение со всех сторон.

Ввожу пальцы в складки ее киски, и клитор набухает под моим прикосновением. Сделав несколько кругов по этому чувствительному месту, ввожу пальцы внутрь, чтобы собрать больше влаги, прежде чем снова водить пальцами вокруг клитора.

Она закрывает глаза.

— Смотри на меня, — говорю ей на ухо. — Не отводи взгляд.

Ее глаза открываются, а таз подается вперед от моих слов, следуя за прикосновением и отдаваясь мне. Член ноет от желания, но ему придется подождать. Обожаю видеть ее нарядной и дрожащей и не готов остановиться.

Снова кусаю ее за плечо, на этот раз чуть сильнее, укусы переходят в поцелуи, когда мои губы скользят вверх по ее шее. Она может думать обо мне что угодно, — что я отпетый преступник без чувств, — но у меня есть слабость. Она существует, даже если касается только ее.

Ее стоны становятся громче, и я вынужден прикрыть ее рот ладонью. Последнее, что мне нужно, — чтобы какой-нибудь любопытный покупатель всё испортил.

Пальцы снова погружаются внутрь нее, и поток влаги и жара сжимает их. Сохраняя стабильный ритм, двигаюсь внутри, пока ее бедра не начинают дрожать. Она двигает тазом, показывая мне правильный темп, и я с радостью подчиняюсь. Следую ее указаниям и скоро вижу прекрасную картину: ее грудь начинает подниматься и опускаться с каждым быстрым вдохом.

Она так близко.

— Хочу, чтобы ты увидела, как красиво выглядишь, когда кончаешь. Куда бы ты ни повернулась, будешь видеть наслаждение на своем лице. И всё оно исходит от меня. Ты это понимаешь, да?

Она кивает головой, и я убираю руку ото рта.

— Молчи, когда кончишь, — говорю я.

Ее губы приоткрываются, а задница трется о мою эрекцию, пока ее оргазм нарастает. Обнимаю ее одной рукой, чуть ниже груди, чтобы поддержать, пока она теряет себя в удовольствии. Она откидывается назад и впивается мертвой хваткой в мои джинсы, прижимаясь ко мне всем весом, и я держу ее, когда она открывает рот в беззвучном крике, кончая.

Смотрю на яркий румянец, расползающийся по ее щекам, заставляю ее наблюдать за каждым движением моей руки, каждой судорогой на ее лице во время оргазма. Я тоже всё это вижу. С каждого сводящего с ума ракурса.

И она чертовски невероятна.

Когда она приходит в себя, то расслабляется, прижимаясь ко мне, и закрывает глаза. Хотел бы я заглянуть к ней в голову. Что она чувствует? Принятие? Стыд? Или, может быть, прямо сейчас она не чувствует ничего. Может быть, я дал ее усталому разуму момент покоя.

Сара еще этого не понимает, но я осознаю всё кристально ясно. Она меняет меня. Возможно, не так, как она надеялась, но это всё же перемена. Никогда не буду хорошим человеком, и ей придется с этим смириться, но я мог бы стать хорошим для нее. Только для нее.

Срываю бирку с комплекта белья и протягиваю ей, отпуская.

— Заплати за бюстгальтер.

Она моргает и пошатывается на ногах, но затем ее сознание догоняет мои слова.

— А что насчет трусиков?

Обойдя ее, чтобы посмотреть в глаза, опускаюсь на колени и стягиваю трусики одним движением. Она хватается за мои плечи и без возражений выходит из них, а я смотрю на нее снизу вверх, поднося кружевную ткань ко рту. Сосу и лижу нектар, собравшийся на ткани. Она восхитительна. Такая охуительно сладкая.

— Теперь это мое, — говорю я, засовывая их в карман.

Она смотрит на меня сверху вниз и молчит, пытаясь осознать произошедшее.

— Блядь, я голоден, — говорю, наклоняясь ближе к ее мокрой киске. Никак не могу упустить возможность попробовать вершину совершенства прямо из источника, когда я так близко к ней, поэтому высовываю язык и вылизываю ее.

Она вздрагивает и постанывает, когда я заменяю ее влагу своей слюной. Теперь, когда ее киска тщательно вылизана, наклоняюсь, хватаю «бабушкины трусики», в которых она пришла в магазин, и тоже засовываю их в карман.

— Что ты делаешь? — шепчет она. — В чем мне выйти отсюда?

— На тебе не будет трусиков, когда пойдешь со мной на обед.

— Я не пойду с тобой на обед, Максим.

Смешная. Мне нравится ее вера в то, что у нее есть выбор.

Вожу вилкой по тайской лапше на тарелке, уставившись вниз. Разглядываю цвет, размер, текстуру — что угодно, лишь бы не смотреть на мужчину напротив. На мужчину, у которого в кармане лежат мои трусики.

— Будешь игнорировать? Я всё еще чувствую вкус твоей киски на языке.

Оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто не услышал, но остальные посетители, к счастью, ничего не заметили. Пока что.

— Ты сказал, что я должна пойти с тобой на обед. Но не говорил, что я должна с тобой разговаривать. Не собираюсь поощрять такое поведение, Максим. Ты преследовал меня — снова — и воспользовался мной в той примерочной.

— Воспользовался? Это чересчур. Ты была мокрой еще до того, как я погрузил в тебя пальцы. И не выглядела жертвой, когда стонала в оргазме.

Он даже не понижает голос, и жар разливается по моим щекам, пока я прячу лицо в ладонях, пытаясь скрыться от любопытных взглядов посетителей фуд-корта, которые, блядь, точно это услышали.

— Если я буду с тобой разговаривать, ты перестанешь говорить об этом здесь?

Максим усмехается, и это греховно привлекательно. В этом вся его проблема. Он клинически безумен, но визуально безупречен.

— О чем ты хочешь поговорить, док? — спрашивает он, и я вздрагиваю, слыша это прозвище на людях. Мне только и не хватает, чтобы люди сложили два плюс два и поняли, что я на свидании с пациентом, — без согласия с моей стороны.

— Что всё это значит? — спрашиваю сквозь стиснутые зубы. — Что. Это. Такое?

— Хладнокровная одержимость. Самое близкое описание того, что я испытываю. Это ты так влияешь на меня, док.

Его усмешка расширяется, бровь ползет вверх.

— Единственное здесь, что действительно хладнокровно, — это ты. Я не смогла ничего для тебя сделать. Ни на йоту не приблизилась к пониманию того, кто ты такой.

— Это неправда. Ты проникла в меня. И не раз. Как разрушительный жучок, который залез в каждую щель моего дома, ты разрушила его целостность. Заразила его.

— Вау, ну и мрачный образ, ничего не скажешь.

Он наклоняется вперед, ставя локти на стол.

— А что это для тебя, док?

— Я... я, эм...

Даже не могу ответить на этот вопрос. Ебучая глупость, вот что это такое.

Я должна была уже давно остановить всё это. Должна была вернуть его в тюрьму — гнить и разлагаться и дальше. Но Максим заставляет меня что-то чувствовать. Он заставляет меня чувствовать себя желанной и, осмелюсь сказать, особенной. Убийца вроде него не должен вызывать ничего, кроме ужаса и отвращения. Такой, как он, не должен заставлять меня содрогаться под его пальцами.

Но он заставил. И, наверное, заставит снова. И это отвратительно и ужасающе.

Кончить на руку убийцы — такой же грех, как и самому совершить убийство? Особенно теперь, когда я знаю, что он сделал.

Не знаю, что хуже.

— Слушай, Максим, — наконец говорю я, мысли скачут как угорелые. — Я не знаю, что это. Ты превратил меня в нечто, что я одновременно ненавижу и люблю.

— Я трахал тебя так, как может только уголовник, — говорит он, и эти слова вызывают неожиданную дрожь в теле. — Но серьезно. Тебе нравится, что я преследую тебя. Что так настойчиво за тобой ухаживаю. Тебе нравится, что я изучил твое тело, как слепой учится читать по Брайлю. Ты наслаждаешься тем, что распускаешься, позволяешь себя использовать и трахать, как кто-то, кто не провел чертову половину жизни в колледже, чтобы стать женщиной, которой не позволено кончить на мой член.

То, как он объясняет то, что я чувствую, пусть даже и неохотно, одновременно бесит и оправдывает меня. Я всегда поступала правильно. Искала одобрения у своих родителей, профессоров, начальников. Стремилась быть той хорошей девочкой, которой все хотели меня видеть.

Может быть, поэтому меня тянет к неидеальному. К людям, достаточно смелым, чтобы быть плохими и не стесняться этого. К мужчинам и женщинам, которым плевать, как на них смотрит общество. Может, хочу запихнуть их в свою идеальную маленькую коробочку в голове. Может, поэтому так отчаянно хочу их исправить.

Будь. Черт. Побери. Хорошей. Просто будь хорошей, Сара.

Боже, этот обед превращается в психологическую пытку.

Он, должно быть, уловил мой безмолвный крик, потому что выпрямился.

— Слушай, док, — говорит он, — я не пытаюсь разрушить твою жизнь. Просто хочу сделать свою лучше.

— Разве ты не видишь, что я хочу для тебя того же?

Он качает головой.

— Нет, ты хочешь поставить галочки в каких-то пунктах, посадить меня на таблетки и превратить в безмозглого зомби. Тебя не волнует, кто я и через что прошел. Ты такая же, как они.

Вот теперь мы приближаемся к сути. Надо заставить его говорить.

— Я такая же, как кто?

— Как любой мудак в системе, который из кожи вон лез, чтобы пережевать меня и выплюнуть. Приемные родители. Мои блядские настоящие родители. Уголовная система. Да, наверное, я родился с парой винтиков не на месте, но все в моей жизни потратили больше времени на то, чтобы расшатать их еще сильнее, чем на то, чтобы подтянуть и вправить на место.

Психолог во мне хочет выпалить всё, что нас учили говорить в такой ситуации.

Ты не обязан оставаться продуктом своей среды. Ты можешь изменить свое мышление.

И так далее, и тому подобное.

Вместо этого я говорю то, что кажется правильным.

— Мне жаль, что так много людей подвело тебя.

Он отодвигает от себя поднос с едой.

— Ага, и после этого люди удивляются, почему я стал демоном.

— Я не думаю, что ты демон, — говорю я, хотя не уверена, что это полностью искренне. Он чертовски злой.

— Да, ты так думаешь. И это нормально, — он встает и берет свой недоеденный обед.

— Может, эта затея с обедом была плохой идеей.

Обедать с клиентом — определенно плохая идея, но сегодня я готова наказать себя снова.

— Садись и доедай. Это ведь ты придумал всё это.

— Просто хотел провести больше времени с тобой, чтобы узнать получше. Разбрасываться грязными подробностями о себе не входило в сценарий.

Пока он идет к ряду пластиковых мусорных баков, на секунду задумываюсь о том, что же я делаю.

Я, уважаемый член психологического сообщества, трахаюсь с Максимом, убийцей-рецидивистом, который не узнал бы личную границу, если бы она упала ему на голову.

И не только трахаюсь, но и начинаю ему нравиться.

И вот собираюсь переступить свою собственную черту.

Когда он возвращается к столу, я прочищаю горло.

— Почему бы нам не прогуляться еще немного по торговому центру? У меня нет планов, и ты можешь за это время спросить меня о чем-нибудь.

Хотя я с радостью разбросаю немного собственных косточек, сделаю это только в обмен на его секреты.

По лицу мужчины расползается усмешка, и у меня подкашиваются колени. Было бы легче, если бы он не был так чертовски привлекателен.

— У меня есть идея получше. Почему бы нам не отправиться в одно живописное местечко, которое я знаю?

Вопреки голосу разума, я киваю и следую за ним из торгового центра.

Она выглядит странно в моей разбитой машине, — чужеродный элемент — словно цветущее дерево, высоко возвышающееся посреди мусорной свалки. Простая красота, окруженная хламом и болезнью.

Я везу ее в парк, в который часто ходил в юности. Приемные родители жили в десяти минутах ходьбы отсюда. Даже не знаю, отстроили ли тот дом заново или он так и остался рассыпающейся грудой старых камней и костей, вечно преследуемых криками приемных детей.

— Куда мы едем? — спрашивает Сара, нервно теребя пальцы на коленях. Она перебирает складки своих брюк, озираясь по сторонам.

Тревога разъедает ее изнутри. Одно мое присутствие разъедает ее. Но, возможно, под внешним слоем скрывается та Сара, которой ей стоит быть. Которой она заслуживает быть.

— Парк Троув, — говорю я. — Часто бывал здесь, когда рос.

Ее глаза загораются, потому что я только что бросил крохотную частичку информации, не заставляя вырывать ее силой. Хотел бы дать больше, но говорить о прошлом нелегко. Привести ее сюда — куда более значительный шаг, чем она осознает. Или, может, она понимает больше, чем я приписываю.

Паркуюсь в самом конце стоянки.

— Приезжал сюда на своем ржавом велике и ставил его прямо в эту покореженную железяку, которую они называли велосипедной стойкой, — говорю я.

Она вглядывается через лобовое стекло, словно я только что сказал ей, что мы приближаемся к обломкам «Титаника». Для меня это просто старая велосипедная стойка, но для нее — мост в какое-то сокровенное место, которое я невольно открыл.

Не считая нескольких новых пятен ржавчины на качелях и пластиковой горки вместо металлической «жопо-сжигалки», маленькая детская площадка выглядит почти так же. Дубы, возвышающиеся над площадкой, даже немного подросли. Интересно, помнят ли они меня? Я достаточно раз плакал под ними, еще до того, как узнал о более действенных способах справляться с болью.

Трое подростков стоят у начала тропинки неподалеку. Могу только надеяться, что они скоро уйдут, потому что именно туда я хочу повести Сару. Тропинка ведет к захватывающему дух обзорному виду на город. Еще одно место, куда я часто ходил в детстве, но не скажу ей об этом.

Также не скажу, сколько раз думал о том, чтобы спрыгнуть с каменистого обрыва и покончить со своими страданиями. Некоторые вещи лучше держать под замком.

Ставлю машину на парковку и смотрю на подростков, ожидая, когда они уйдут. Самый младший из троих парней отделяется от двух старших, отходит назад и прислоняется к знаку «Стоянка запрещена». Один из старших поворачивается, срывает с головы младшего шапку и швыряет ее на землю. Когда парнишка наклоняется, чтобы поднять ее, второй подросток всаживает ему пинок в ребра, отчего тот падает на бок, свернувшись калачиком.

Прежде чем успеваю приказать себе не лезть не в свое дело, рука уже лежит на ручке двери, и я распахиваю ее настежь.

— Максим! — кричит за моей спиной Сара, но я захлопываю дверь, обрывая крик, прежде чем она успевает заставить меня остановиться.

Подхожу к подросткам. Младший напоминает постаревшую версию моего брата, вплоть до растрепанных темных волос. Протягиваю к нему руку.

— А это кто? Твой папа? — говорит один из старших.

Поворачиваюсь к нему.

— Я не его папа, но если ты позвонишь своей мамочке и попросишь ее заехать, могу заставить ее называть меня папочкой.

Его щеки пылают, и он фыркает. Шуточки про маму хорошо работали на меня в молодости, и, похоже, они выдержали испытание временем.

— Сваливай, пока я тебя не размазал, — рычу я.

— Ты нихера не сделаешь, — шипит другой старший парень, сжимая руку в кулак.

Ох, как бы я хотел, чтобы он попробовал. Если бы он ударил меня, я бы втоптал его в землю.

— Я натворил столько дерьма, мелкий, — закатываю рукава. — С удовольствием вернусь в тюрьму с твоей кровью на руках, если тебе так хочется.

Парни озираются, потом поджимают хвосты и смываются.

Снова протягиваю руку младшему парнишке, и он берет ее. Помогаю ему подняться на ноги и водружаю шапку обратно на голову.

— Всё в порядке?

— Да, я в норме, — он оглядывается. — Спасибо.

Не знаю, почему почувствовал необходимость броситься на помощь и защитить этого пацана. Может, потому что жалею, что не сделал больше для своего брата. Не защищал его по-другому. Лучше.

— Тебе нужно выбирать друзей получше, — говорю я. — Ищи тех, кто будет защищать тебя и прикрывать спину, вместо того чтобы втыкать в нее нож.

Паренек кивает.

— Это мой старший брат и его друг. Они не хотели, чтобы я шел с ними.

— Что ж, может, в следующий раз послушаешься. Некоторые братья — плохая компания, — похлопываю его по плечу. — А теперь марш домой, и когда придешь, не рассказывай родителям. Стукачество никому не к лицу. Может, он перерастет эту жестокую фазу.

Пока паренек спешит прочь, могу лишь надеяться, что он возвращается в теплую постель и к домашней еде. Надеюсь, что у него будет хорошая жизнь, — лучше, чем та, что знали я и мой брат.

Когда поворачиваюсь, вижу Сару, стоящую у открытой двери. Ее руки сжимают ржавеющую верхнюю часть дверной рамы, а на лице сияет выражение облегчения. Искренне думаю, — она считала, что я сцеплюсь с подростком.

— Даже не подозревала, что у тебя есть такая сторона, — говорит она, когда я подхожу. Мои плечи взмывают вверх в смущенном жесте.

— Пустяки.

— Нет, ты не прав, — говорит она. — Это не пустяки. Максим, это было… всё.

Она прикусывает губу, делает шаг вперед и притягивает меня к себе. Ее губы встречаются с моими, и я почти слишком ошеломлен, чтобы закрыть глаза. Кто бы мог подумать, что мне нужно проявить лишь капельку доброты, чтобы попасть в ее трусы? Если бы знал, позволил бы ей увидеть эту свою сторону гораздо раньше.

Отвечаю на поцелуй, притягивая ее ближе к своей груди. Когда пытаюсь отстраниться, чтобы заговорить, она снова поглощает мой рот. Доктор сползает вдоль борта моей машины, нащупывая ручку задней двери. Она открывает ее, и мы вваливаемся на заднее сиденье.

Моя кожа разогревается от перспективы оказаться внутри нее. Жаждал ее с того момента в примерочной, но хотел, чтобы она желала меня.

Она сбрасывает кучу одежды с заднего сиденья, смешивая запах возбуждения с запахом сигарет. Мои губы перемещаются к ее шее, покусывая чувствительную кожу, пока она продолжает освобождать место. Мои глаза закрыты, когда она вдруг ахает, и прежде чем я успеваю их открыть, понимаю — это не звук удовольствия.

И я знаю, что она нашла.

— Ты, гребаный ублюдок!

Ее слова режут спертый воздух, и мои глаза широко распахиваются. Она держит в руках маску.

Ее лицо искажается и корчится так, что не передать словами — гнев и печаль, смешанные с изрядной долей предательства.

— Отвали от меня! Отъебись, нахуй! — рычит она.

Аккуратно снимаю с нее свой вес, и она вырывается через противоположную дверь. Выползаю из машины и обегаю багажник, но она уже решительно идет прочь, сжав кулаки по бокам.

Этого не должно было случиться. Не тогда, когда все шло так хорошо.

Бегом нагоняю ее и хватаю за руку, чтобы остановить, когда она не подает признаков замедления.

— Ты куда?

— Поеду автостопом обратно к своей машине. И я никогда не хочу видеть тебя снова, Максим.

— Ты не поедешь автостопом, когда на свободе убийца с шоссе I-90, — говорю я ей.

— Я рискну.

Я сказал это не только для того, чтобы вернуть ее в машину. Это искренняя тревога. Мысль о том, что кто-то причинит ей вред и выбросит тело на обочину дороги, невыносима для меня. Поэтому предлагаю единственную сделку, которая может обеспечить ее безопасность.

— Позволь мне отвезти тебя к твоей машине. Просто дай знать, что ты в безопасности, и на этом всё закончится, док. Ты больше никогда меня не увидишь.

Ее потемневшие глаза встречаются с моими.

— Ладно.

— Док, — говорит Максим с водительского места, но я качаю головой, останавливая его. Уже только то, что я сижу сейчас рядом с ним заставляет кожу гореть. Не нужно, чтобы он пытался заговорить со мной.

— Не надо, Максим. Людям редко приходится сидеть в такой тесной близости с человеком, который на них напал, так что было бы здорово, если бы ты хотя бы дал мне возможность побыть в тишине.

— Как знаешь, — говорит он.

Это я потребовала тишины, но на самом деле не выношу ее. С каждым его вдохом во мне разгорается ярость, которую я никогда прежде не испытывала. Это невыносимо. Он невыносим.

Как я вообще допустила это — оказалась в таком положении? До того, как он вальяжно вошел в мой кабинет, моя жизнь, может, и не была идеальной, но она была лучше, чем то, во что превратилась теперь. Этот человек предал мое доверие на глубинном уровне, и я не могу дождаться, чтобы отправить его обратно в ту клетку, из которой он выполз.

Но один вопрос гложет меня, и мне нужен ответ, прежде чем я забью последний гвоздь в его гроб.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я.

— Сделал что?

— Напал на меня в той маске.

Мой взгляд падает на пластиковое чудовище, которое смотрит на меня с заднего сиденья.

— Разве мы не можем как-то переступить через это? Я не делал ничего такого, чего ты не позволяла мне без маски.

Мой взгляд отрывается от маски и устремляется на его лицо.

— Я позволила это тебе, а не тому, кем ты притворялся. Это не одно и то же, даже если ты один и тот же человек.

Вдыхаю.

— Ты предал меня.

Солнце клонится низко к горизонту, зависнув на краю света в ожидании его ответа. Он не спешит, но я не подгоняю его. Хотя и хочу знать причину отвратительных поступков, звук его голоса лишь вонзает кинжалы в мою хрупкую психику.

— Я не могу объяснить, почему мне нужно было обладать тобой именно так, но нужно было, — наконец говорит он. — Если бы я знал, что могу получить тебя без ложных предлогов, мне никогда не понадобилось бы быть им.

Его руки сжимают руль.

— Изменило бы что-то твое мнение, если бы я рассказал тебе кое-что о своем детстве?

— Я не позволю тебе манипулировать мной своими глубинными детскими воспоминаниями, Максим. К тому же, как я могу доверять тебе, быть уверенной что то, что ты говоришь, правда, а не очередная тактика манипуляции?

Его рот открывается и закрывается, пока мозг ищет возражение, но он не находит. Это даже немного разочаровывает. Несмотря на мои слова, надеялась, что он продолжит и даст мне хоть что-то. Не то чтобы я поверила хоть слову, слетающему с его губ в момент отчаяния. Он потерял меня. Должен это понимать.

Проехав еще несколько миль в тишине, он говорит:

— Я убил своего брата, это правда, но я сделал это не со зла. Когда я столкнул его в тот колодец, думал, что делаю добро.

Хотя я не могу удержаться от того, чтобы не закатить глаза, хотя бы догадываюсь отвернуться к окну, пока делаю это. Он вьет какую-то выдуманную историю, чтобы растрогать меня, но я непоколебима.

— Да, убийство — это всегда хороший способ решить проблему.

— Иногда смерть лучше. У нас не было счастливого детства, док. Наш отец был пьяницей, но ему не нужен был алкоголь, чтобы найти повод избить нас. Не было перерывов на счастье между запоями. Не было любящей матери, которая умоляла бы его остановиться. Черт, она чаще сама участвовала или подстрекала.

Он ерзает на сиденье, явно испытывая дискомфорт. С любым другим человеком на этом месте я предложила бы какое-нибудь ободряющее слово или сочувственный взгляд, чтобы дать сил продолжить. Максиму я не предлагаю ничего.

Всё это, скорее всего, ложь. Именно так действуют такие ублюдки, как он. Как только их ловят с рукой в пресловутом кувшине для печенья, они вдруг становятся мастерами-фокусниками. Если присмотреться, легко замечу момент, когда монетка перейдет из его левой руки в правую. Никаких фокусов. Он меня не проведет.

— Хотя избиения были не самым худшим, — говорит он. — Наши родители запирали нас в этом... отдельном подвале. Они сбрасывали нас в адскую яму посреди заднего двора и запирали за теми двумя серыми дверьми. И когда я говорю «сбрасывали», имею в виду это в самом буквальном смысле. Один раз нога моего брата...

Он сглатывает, не в силах продолжать.

Я поворачиваюсь к нему, ожидая увидеть на глазах крокодиловы слезы, но вижу лишь сжатые челюсти и взгляд, полный ярости. Он упустил свое истинное призвание — мог бы быть шикарным актером. Если бы я не знала его и не понимала, на что он способен, наверное, поверила бы. Он очень убедителен.

Открываю рот, чтобы сказать, — хватит, не нужно продолжать плести небылицы, пытаясь спасти свою шкуру, — но он продолжает, прежде чем успеваю сказать хоть слово.

— Пока были заперты в темноте, мы с братом пытались выцарапать себе путь наружу. Мы были голодны, напуганы и замерзли.

Его лицо окрашивается стыдом.

— Ты когда-нибудь видела, что бетонные стены могут сделать с ногтями, док? Пока нам не удалось протащить туда камни, это было всё, чем мы могли копать.

— Если то, что ты говоришь, правда, почему вы не сбежали? Почему не сообщили о том, что делают родители?

Он бьет кулаком по рулю, прежде чем снова вцепиться в него.

— Ты вообще слушала хоть что-то из того, что я говорил тебе за всё время знакомства? Думаешь, я не пытался? Система нас, блядь, подвела. Я сообщал о них много раз, моих родителей спрашивали, но у них находилось правдоподобное оправдание на каждый синяк и сломанную кость.

То, что он говорит, не так уж невероятно. Дети постоянно проваливаются сквозь трещины. Но то, что он мог сфабриковать такую ложь, основанную на ужасающей правде о судьбах стольких молодых американцев, вызывает тошноту. Только я подумаю, что хуже уже некуда, он опускается на новую глубину.

— Ты болен, — шепчу я.

— Да, может, ты и права. Может, я больной ублюдок. Но меня заразили. Разве не так говорят твои учебники? То, кто я есть, — продукт того, через что я прошел.

— Не всегда. Некоторые рождаются с этой болезнью ума, и никакое счастливое детство и любящие родители не спасут их от того, кем они станут.

Он останавливает машину на красный свет и поворачивается ко мне. В его глазах бушует огонь, но там таится и что-то еще. Если это боль или раскаяние, то он притворяется.

— Я убил своего брата, потому что думал, что спасаю его.

Качаю головой. Я, блядь, не верю ни единому его слову. За каждым подлинным моментом с Максимом скрывается десятикратная фальшь. Ничто не реально, когда дело касается его.

Даже чувства, которые я к нему испытывала.

— Ты всё это время лгал мне, так что я не понимаю, почему ты думаешь, что я должна поверить тебе сейчас, — говорю я.

— Ладно, тогда не верь.

Загорается зеленый, и он снова сосредотачивается на дороге, плавно проезжая перекресток. Скрещиваю руки на груди, пока он продолжает путь к торговому центру. Тишина между нами абсолютно удушающая, и я не могу дождаться глотка свежего воздуха, как только мы приедем на парковку.

Он не видит проблемы в том, что сделал со мной. В той ментальной пытке, через которую провел меня, будучи человеком в маске. Он видел последствия в моем кабинете, когда я была почти в кататоническом состоянии после одного из его нападений. Неужели он не помнит, как отправил меня домой с моей же работы из-за своих эгоистичных действий?

Он должен понимать, что я не могу простить его. Несмотря на то, что прощала всё остальное, что о нем знала, это было слишком. Слишком лично. Максим всегда был торнадо, но впервые эта буря коснулась меня. Он разрушил меня и навсегда изменил.

Максим подъезжает и останавливается рядом с моей машиной. Открываю дверь, прежде чем он успевает полностью остановиться.

— Сара, — говорит он, но я захлопываю дверь, прежде чем он успевает вымолвить еще слово. Не хочу это слышать. Ничто из того, что он скажет, не успокоит раскаленную добела ярость, бушующую во мне.

Лихорадочно вытаскиваю ключи из кармана, сажусь в свою машину и закрываю дверь. Нажимаю кнопку блокировки, — звук похож на погребальный звон, когда защелкиваются все четыре двери. Откидываю голову на подголовник и позволяю себе заплакать, потому что заслужила это. Мне это нужно. Часть меня умерла, и мне нужно оплакать ее.

И это еще не самое худшее. Максим всё еще может разрушить мою жизнь. Он может сообщить о моем неэтичном поведении и полностью уничтожить то, что я строила с таким трудом.

Когда я открываю глаза и смотрю в окно, его уже нет. Остались только я, эта сломанная версия меня самой, и решение, которое я должна принять, несмотря на последствия.

Максим должен быть в тюрьме, и я отправлю его туда.

Даже если это будет стоить мне карьеры, я сдам его, как только вернусь в офис в понедельник.

Письмо прожигает дыру в моей сумке. Не буквально, но, клянусь, чувствую запах дыма в машине. Я напечатала рекомендацию о возвращении Максима в тюрьму. В ней указала, что он не усвоил ни черта за время терапии. Он даже не пытался, а то немногое, что делал, было полно предательства, пока он прятался за маской.

Как только доберусь до офиса, отправлю письмо его надзирателю по условно-досрочному освобождению. Уверена, он не удивится, что Максим не прошел предписанный курс терапии. Даже я не удивлена. Всё, что он делал — лгал мне. Всё, что выходит из его рта — ложь.

Он заслуживает тюрьмы. Он использовал меня. Напал. Воспользовался мной. И я надеюсь, ублюдок сгниет за решеткой.

Когда он узнает, что это я отправила его обратно за решетку, надеюсь, он почувствует хотя бы толику того предательства, что испытала я, увидев ту маску. Но что бы я ни делала, он никогда не будет страдать так, как страдала я, узнав, что он со мной сделал.

Заезжаю на парковку у работы и делаю глубокий вдох. Достаю письмо из сумки. Прикрепила степлером к его досье. Решаю открыть папку из крафт-бумаги, чтобы в последний раз помучить себя, перечитывая записи.

На первой странице мой взгляд цепляется за подчеркнутый адрес. Это один из домов детства Максима и, судя по датам, тот самый дом, где они жили, когда умер его брат.

Назовите меня мазохисткой, но я вбиваю адрес в телефон, включаю заднюю передачу и выезжаю с парковочного места.

То, что я делаю, абсолютно абсурдно. Максим доказал, что не способен на честность, и в этом доме, скорее всего, даже нет отдельного подвала. Как минимум, эта маленькая вылазка только укрепит мое решение сдать его.

Навигатор приводит меня на заросший участок посреди глуши. Трава достает выше колен, когда я ступаю на рассыпающуюся подъездную дорожку. От самого дома почти ничего не осталось. Сохранился лишь обгорелый бетонный фундамент.

Пробираюсь через джунгли сорняков и обломков на задний двор. Высокая трава приминается под ногами, как круги на полях, оставленные чужеземным захватчиком. Что, пожалуй, наиболее точное описание меня сейчас. Я совершенно точно не принадлежу этому месту.

Из-за зарослей почти ничего не видно. Растения действительно захватили власть в этом месте. И всё же я должна была бы разглядеть чертовы двери подвала, выступающие из земли. Но я не вижу ничего.

Я знала, что он лгал мне. Он всегда лжет.

Устав от бесплодных поисков того, чего нет, разворачиваюсь, чтобы пойти обратно к машине, когда достигаю края участка. Продвигаясь сквозь бесконечные заросли, натыкаюсь ногой на что-то твердое. Острая боль пронзает пальцы, и я ругаюсь сквозь зубы.

Смотрю вниз, но высокая трава скрывает объект от глаз. Наверное, это был большой камень, но я все равно приседаю и раздвигаю стебли травы, вырываю несколько и отбрасываю пучок в сторону. Показывается металлический угол, и я выдергиваю и раздвигаю еще больше травы, пока не вижу край ржавой двери.

Расчищаю траву и грязь, пока не нахожу вход в подвал. Он реален, но это не значит, что остальная часть его истории была правдивым описанием событий.

Есть только один способ узнать наверняка, и правда ждет за этими дверьми.

Хватаюсь за ручку с одной стороны и откидываюсь назад, пытаясь приподнять ее. Ручка отламывается, и я падаю на задницу. Мама не растила чертову неудачницу, поэтому я встаю и пробую с другой стороны, напрягаясь, чтобы открыть ее, борясь с годами ржавчины и грязи. Металл наконец ослабевает и облачко затхлого воздуха поднимается мне навстречу.

Я заглядываю в темную дыру и направляю фонарик телефона в тень. Вниз ведет металлическая лестница. Учитывая, что случилось с дверной ручкой, ступать на нее — не самая светлая идея, но другого выхода я не вижу. Должна увидеть, что там внизу.

Затаив дыхание, хватаюсь за перила и спускаюсь.

Пыль висит в луче фонарика, и мне кажется, будто я шагнула в капсулу времени, которую не предназначалось открывать. Пол земляной, но стены сложены из бетонных блоков. Точно, как говорил Максим.

В углу стоит ведро. Подхожу к нему и могу лишь догадываться о его назначении все те годы назад. Дети, вероятно, использовали его как туалет. То, что было внутри, давно истлело, но по стенкам стекают темные подтеки.

Вожу лучом фонарика по темноте и замечаю на дальней стене место, которое выглядит иначе. Подойдя ближе, вижу, что грязь забилась в большую выбоину в бетоне. Соскребаю землю и обнаруживаю грубо выдолбленную дыру размером с кулак. В глубине выемки лежит что-то похожее на ноготь.

Зажимаю рукой рот. Эти мальчики... То, что рассказал Максим, было правдой. По крайней мере, один из них был заперт в этом подвале, и они пытались выцарапать себе путь наружу.

Максим мог рассказывать мне об этой яме в земле тысячу раз, но впечатление от личного визита несет в себе несравненно больший вес. Не в силах стоять, падаю на колени и рыдаю.

Что это за люди, которые могут так поступать со своими детьми?

Те, кто заслужил сгореть заживо в здании, вот кто. Меня накрывает волна тошноты, отворачиваюсь и меня рвет. Максим убил своего брата, чтобы спасти его. Он убил своих родителей, чтобы спасти себя. Хотя убийство, — не ответ — но это было единственным средством, которым он мог воспользоваться, чтобы сбежать из ада.

Значит, он не тот ужасный монстр, каким его все выставляли. Включая меня.

Не могу больше смотреть на эту сцену. Кажется, будто призрак брата Максима до сих пор обитает в этом темном пространстве. Поспешно вскакиваю на ноги и карабкаюсь по лестнице вверх, отчаянно нуждаясь в солнечном свете и свежем воздухе.

Когда выбираюсь из ямы, я — дрожащий, трясущийся беспорядок. Разорвана надвое и не знаю, к какой части себя прислушаться.

С одной стороны, Максим сказал правду о своем ужасном детстве. С другой — он причинил мне боль, от которой трудно просто отмахнуться.

Спешу к машине и смотрю на досье, лежащее на пассажирском сиденье. Оно прожигает дыру в моей груди, подталкивая принять решение.

Сдать Максима или позволить ему остаться на свободе?

С каждым ударом сердца тоскую по ней всё сильнее. Кровь в жилах ищет ее. Чувствую ее запах при каждом вдохе, и каждый выдох без нее — пытка для моей души. Я болен смертельной болезнью, и потребность в ней убивает меня.

Моя любовь к ней — убивает.

Вот что станет моей погибелью. Не издевательства, которые я терпел в детстве. Не долгие часы, проведенные взаперти в крошечной тюремной камере. Хотя я прошел сквозь огонь ада и вышел невредимым, это отвратительное человеческое чувство станет моей погибелью.

Никогда не думал, что снова почувствую эту боль после смерти моего брата. После того как так долго закрывал свое сердце, не мог представить, что кто-то нанесет свежую рану на часть тела, которая давно уже умерла. Когда я столкнул брата в колодец, это был последний акт любви — чувства, которое я поклялся никогда больше не допускать.

Но вот мы здесь.

Я чувствую это, и ненавижу.

Сижу в своей машине всего в квартале от ее дома. Нога зудит от желания нажать на педаль газа, чтобы мельком увидеть женщину, которая украла часть моего сердца и растоптала его.

Как и должна была.

Толкнуть брата в колодец было актом любви, но как насчет того, что я сделал с Сарой? Любовь не эгоистична, а я был чертовски эгоистичен там, где дело касалось ее. Почему я способен осознать это только сейчас? Почему вижу свои ошибки лишь после того, как переступил черту и зашел в те земли, из которых нет возврата?

Дикое желание влечет меня к ней и сейчас. Если выехать с этой парковки и повернуть налево, то буду у ее дома меньше чем через три минуты. Могу взять то, что хочу. С каких это пор я ставил чьи-то нужды выше своих собственных?

Перестал с тех самых пор, как умер мой брат. Это слишком больно.

Выезжаю с парковки и поворачиваю направо, направляясь в место, куда никогда не думал вернуться. Извилистые дороги тянутся вдаль, пока я еду в сторону сельской местности.

После многочисленных поворотов наконец возвращаюсь на главную дорогу и продолжаю движение. Впереди появляется высокий черный забор с острыми пиками, направленными в небо на вершине каждой вертикальной решетки. Моя машина скользит сквозь ворота и продолжает движение по идеально асфальтированной дороге, окруженной ухоженной травой.

По памяти следую по сужающимся изгибам, пока не замечаю самый маленький надгробный камень, торчащий из земли. Наши родители отказались платить за что-то достойное, но сотрудники похоронного бюро сжалились над моим братом и пожертвовали небольшой памятник для его могилы.

Солнце начало садиться, отбрасывая жуткое вечернее сияние на кладбище. Вылезаю из машины и сажусь на траву перед камнем. Поблизости шумит река, но я не вижу ее. Лишь слышу приглушенное журчание воды о неподвижную землю. Цветы, и искусственные, и настоящие, украшают большинство могил, но место моего брата пусто.

Я уверен, он чувствует себя брошенным. Никто не навещает. Никто не помнит его.

Но это неправда. Я думаю о нем каждый чертов день и знаю, что он обрел покой.

Могила — такая печальная, ужасная вещь для многих людей, но для моего брата она была подарком. Если бы я мог найти другой способ спасти его, я бы нашел. Сделал бы всё, чтобы высушить слезы на его глазах или исцелить его избитое тело после всех бессмысленных побоев. Но я не смог, поэтому эта яма — его убежище, даже если кому-то другому так не кажется.

Поскольку я — сволочь, встаю на колени, наклоняюсь и срываю гвоздику с соседнего надгробия. Дрожащими пальцами кладу ее на траву чуть ниже его имени.

— Прости, Калеб, — говорю я.

Но я не сожалею о том, что убил его. Лишь сожалею, что не сделал этого раньше.

Мы потратили слишком много времени, пытаясь получить помощь от бесполезных взрослых в нашей жизни, но никто не слушал. Они лишь кивали и записывали ложь, которую рассказывали наши родители, чтобы объяснить каждый синяк или несчастный случай.

Люди говорят, что такие дети, как мы, проваливаются сквозь трещины, но, может, этого бы не случилось, если бы трещины не были такими широкими и незамеченными. Если бы кто-то услышал наши крики о помощи, когда мы цеплялись за край и пытались не упасть, может, мы вообще не провалились бы.

Встаю, отряхиваю грязь с брюк и иду обратно к машине. Бутылка теплой водки зовет меня по имени из-под кучи грязной одежды в багажнике. Выуживаю ее, прислоняюсь к машине и откручиваю крышку, чтобы сделать долгий глоток из горлышка.

Приберегал эту бутылку, чтобы отпраздновать свое окончательное освобождение. Мне нельзя пить на условно-досрочном, но всё это уже не имеет значения. Как только Сара сдаст разгромное письмо с описанием моих злодеяний, я отправлюсь обратно в тюрьму.

Я был таким глупцом, думая, что могу быть чем-то большим, чем конченым преступником. Был безумцем, думая, что заслуживаю кого-то прекрасного, вроде моего доктора.

Слегка теплый алкоголь сжигает комок в горле. Никогда не желал любить или быть любимым, но теперь, когда почувствовал это лекарство на вкус, мне чертовски плохо. Эмоциональные части мозга были отключены так долго, что я не знаю, как обрабатывать каждый скрежет шестеренок, пытающихся сбить ржавчину и снова заработать. Может, алкоголь сможет отключить эти «чувственные» части, потому что я не хочу этого.

Ничего из этого.

Не хочу чувств, и не хочу ее.

Мое горло раскрывается, пока я вливаю в рот больше алкоголя. Водка может отключить чувства, но я не думаю, что она коснется моего желания обладать ею. Разве что я выпью всю бутылку и умру здесь, на кладбище, рядом с братом.

Может, это не такая уж плохая идея. Психопат не заслуживает ничего, кроме смерти, даже если ангел вроде нее мог бы меня спасти.

Ей предстоит принять решение, но и мне тоже. Эта тоска по ней не умрет, пока не умру я. Хочу держаться от нее подальше и уважать то, что ей нужно, но я приковал свое ярмо⁷ к ее повозке, и вижу лишь один способ освободиться. Но если уж собираюсь сделать это, если собираюсь освободить ее и себя, хочу увидеть ее еще раз.

Пока легкое опьянение окутывает мозг, скольжу за руль и завожу машину.

Сегодня была самая длинная смена в моей жизни. Я была слишком потеряна в головокружительном вихре эмоций, чтобы сосредоточиться на работе или пациентах. Ненависть к миру и ненависть к себе кружатся вокруг желания любить человека, которого мне нельзя любить. Я не могу его любить. Но, черт возьми, люблю.

Смотрю на себя в зеркало ванной. Выгляжу так, как чувствую, а чувствую себя отстойно. Это должно ощущаться лучше, чем постоянный страх, что за мной следят, который когда-то поглотил меня и покрыл толстым слоем ужаса, но нет. Это намного хуже.

Подхожу к окну и хватаюсь за шторы, которые повесила всего несколько дней назад. Ощущение, будто схожу с ума, когда я распахиваю их и смотрю в темноту.

Может, я и правда схожу с ума, потому что, клянусь, вижу тень, притаившуюся у большого дерева. Не могу разглядеть никаких черт, только человекообразный силуэт на траве у ствола. Затаив дыхание, жду, — пошевелится ли фигура. Никто не может сидеть неподвижно вечно. Но, возможно, разум играет со мной в игры, потому что тень остается недвижимой, как камень.

Вместо того чтобы закрыть шторы, сжимаю ткань в кулаках и срываю их. Натяжной карниз сдирает краску со стены, гнется и падает к ногам. Слезы щиплют глаза. Я говорила ему, что он не может возвращаться, что он должен держаться от меня подальше. Теперь он наконец выполняет мои требования, и винить некого, кроме самой себя.

Затем тень двинулась.

Возможно, это еще одна игра, которую выдумал мой изможденный разум, но я готова играть. Отступаю от окна и хватаюсь за подол рубашки, медленно, обдуманно стягиваю ее через голову — моя лучшая попытка соблазнить. Расстегиваю застежку бюстгальтера за спиной и сбрасываю бретели. Подходя к окну, демонстрирую грудь человеку, которого должна ненавидеть.

Меня накрывает разочарование, когда я понимаю, что тени больше нет. Скорее всего, я ее вообразила.

— Возьми себя в руки, — шепчу себе. — Его там нет.

Со вздохом включаю душ и жду, пока вода нагреется, затем снимаю юбку и встаю под струи. Горячая вода бьет по телу, прислоняюсь к стене и позволяю ей омывать меня. Вместо мыслей о корыстных прикосновениях Максима сосредотачиваюсь на каплях воды, ударяющих о кожу.

Помыв волосы и тело, чувствую слабое подобие комфорта, будто смыла с себя грязь и тлен. Физически, очевидно, я не была покрыта грязью, но разум — грязен и испорчен.

Выключаю душ и остаюсь внутри, пока пар не рассеется. Приоткрываю стеклянную дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку и нащупать полотенце на вешалке. Пальцы касаются теплого металла, поэтому наклоняюсь сильнее — вдруг полотенце соскользнуло.

Полотенце вкладывается в мою ожидающую руку. Почти как будто кто-то протянул его мне.

Отгоняю эту мысль. Максим никогда не предложил бы полотенце. Он бы просто забрал его и заставил меня стоять перед ним голой.

Оборачиваюсь полотенцем и осторожно открываю дверь, одновременно напуганная и заинтригованная своими фантазиями. Когда выхожу на кафельный пол, в ванной со мной никого нет. Начинаю думать, что и с полотенцем привиделось, но тут шаги отдаются по кафелю, и мой взгляд устремляется к дверному проему.

Максим.

Его преследующий взгляд пронзает меня, прожигая дыру в груди, но взгляд скользит от изгибов моей груди вверх, встречаясь с моими глазами.

— Почему ты устроила мне шоу, док? Разве ты не отправляешь меня обратно в тюрьму? Разве не для этого была та маленькая папка?

Значит, он видел, как я шла на работу.

— Ты всё еще преследуешь меня? — спрашиваю я.

— Наблюдаю за тобой. Вот и всё. Думаю, заслуживаю знать, отправляешь ли ты меня обратно.

Сглатываю.

— Максим, послушай...

— Не оправдывайся. Просто скажи правду. Знаю, не заслуживаю, но она мне нужна.

— Я пытаюсь! Дашь мне чертову минутку и закроешь свой рот? — неудовлетворенный выдох срывается с губ, когда на его лице появляется усмешка. — Я была в твоем старом доме. Том, где ты вырос. Где... произошел тот инцидент.

Усмешка слетает, и кадык Максима дергается, будто даже упоминание о его родном доме возвращает его прямо в ту маленькую отдельную яму в земле.

— Бьюсь об заклад, у тебя от этого психологические трусы промокли, — говорит он. — Нашла то, что искала?

— Я нашла правду.

— И?

— Я видела подвал. Царапины. Всё, что ты мне рассказывал, было правдой.

Он сглатывает.

— Ладно, значит, ты видела дом ужасов. И что теперь?

— Прости, что не верила тебе.

— Я не очень-то внушающий доверия парень. И мне тоже нужно извиниться. Прости, что воспользовался тобой. Прости за человека в маске.

Он делает глубокий вдох, его взгляд не отрывается от моего лица.

— Но я не извинюсь за то, что трахал тебя или заставлял кончать на моих пальцах. На моем члене. На моем подбородке. Ты была единственной хорошей вещью в моей жизни, чем-то, к чему я никогда больше даже близко не подберусь, и я не стану извиняться за то, что мне довелось это испытать.

Яркий румянец расползается по шее и груди. Хотя его извинение окутано нарциссическим флером, это всё равно извинение. Это всё равно улучшение. Пусть в малом объеме, но я что-то изменила. Повлияла на его жизнь.

Разве не этого я всегда от него хотела?

Сжимаю верх полотенца и раздвигаю ткань. Его глаза наконец отрываются от моего лица и ласкают каждый дюйм тела взглядом, по которому я начала скучать. Никто никогда не смотрел на меня так пристально, с такой отчаянной нуждой.

Он молчит, когда я роняю полотенце к своим ногам. У Максима мало самоконтроля и еще меньше морали, но он даже не делает шага ко мне.

Чего он ждет?

Я никогда не видел ничего прекраснее, чем ее руки, роняющие то полотенце. Она показала мне себя всю, по собственной воле, без принуждения или обмана.

Она сама выбрала показаться мне, и я никогда в жизни так сильно ничего не желал.

Усмехаюсь, прежде чем поднять ее и посадить на туалетный столик. Она раздвигает для меня ноги, и я погружаю пальцы в нее по самые костяшки, наклоняюсь и целую. Она отвечает на поцелуй, и из ее губ срываются стоны.

Пальцы скользят внутрь и наружу, в то время как внутренние стенки сжимаются вокруг них. Мне не пришлось прилагать особых усилий, чтобы заслужить прощение у ее тела. Слишком легко играть на ней, как на инструменте, своими умелыми пальцами. Если бы я только мог достичь ее сердца так же, как я нахожу точку G.

Ее губы отрываются от моих и впиваются в плечо. Она уже кончает. Чувствую это по тому, как зубы впиваются в мою кожу и как киска судорожно сжимается вокруг меня.

— Кончи для меня, док, — говорю сквозь стиснутые зубы.

Она кусает меня так, будто хочет оторвать кусок, но я игнорирую боль и продолжаю трахать ее пальцами, растягивая оргазм, который не отпускает, пока она не освобождает меня от своего укуса. Она тяжело дышит у моей кожи, обнаженная грудь приподнимается навстречу моей.

Вынимаю руку из нее и засовываю пальцы ей в рот, погружая их глубоко в глотку, пока ее не начинает тошнить. Затем провожу ими вниз по телу и хватаюсь за бедра. Нуждаюсь в ней и не могу ждать.

Ее руки впиваются в рубашку и притягивают меня ближе, позволяю ей удержать меня, не давая стащить ее со столика. Теплое дыхание струится по коже, когда она наклоняется к моему уху.

— Мне нужно кое-что сказать, прежде чем ты меня трахнешь, — говорит она, и я ожидаю услышать, что я этого не стою. Что она не прощает меня. Что я — грязная, больная, бешенная собака, которую она выгнала из своего дома.

Но вместо этого она целует меня и покусывает нижнюю губу.

— Я люблю тебя, Максим. Как бы это ни было аморально и неэтично, я, черт возьми, люблю тебя.

Я ошеломлен настолько, что не могу сказать ни слова. Она часто бывает нежнее после того, как кончит. Она всегда была такой. Более мягкой и податливой, когда ее тело приходит в себя после оргазма, задолго до того, как она вспомнит, кто довел ее до этого. Но я никогда не ожидал услышать такие слова из ее уст.

Делаю шаг назад и берусь за верхнюю часть ее бедер. Меж ее ног всё блестит, щель покрыта ее соком. Я бы сказал это в ответ только ради шанса оказаться внутри нее. Проскользнуть мимо этой теплой влаги и погрузиться в ее киску.

Но я отвожу взгляд от того, от чего у меня течет слюна, и поднимаю его на ее глаза.

Не знаю, как реагировать на то, в чем она только что призналась. Любовь дается мне нелегко, и я не уверен, что это именно она. Любовь ли это — чувствовать себя абсолютно никчемным без нее? Будто я не могу сделать глубокий вдох, если ее нет рядом? Это ли желание отдать ей всего себя, открыть то, что я никогда не хотел показывать другому человеку?

Как мое сердце, например. Каким бы почерневшим и испачканным ни был этот орган, я всё равно вручил бы его ей и надеялся, что она не выбросит его в мусорку, где ему, вероятно, и место.

Мой шаг назад меняет выражение ее лица, смывая уверенность. Не хочу причинять ей боль, поэтому снова сокращаю дистанцию и стаскиваю ее задницу со столика. Она смотрит на меня, и я пытаюсь найти в себе ту же уверенность, чтобы признать, что люблю того, кого абсолютно не должен любить.

Поднимаю руку к ее горлу и приподнимаю ее на цыпочки. Она выпячивает нижнюю губу в грешной думе, и я наклоняюсь и кусаю ее.

— Если бы ты приказала мне прямо сейчас убить себя, — говорю я, — я бы перерезал себе горло, держа тебя на руках. Я бы истек кровью ради тебя.

Это кажется проще, чем сказать то, что она хочет от меня услышать. То, что я хочу сказать. Это слово похоронено так глубоко в моей диафрагме, что я не знаю, смогу ли его откопать. Я, блядь, пытаюсь.

Выражение ее лица говорит мне, что сказанного недостаточно. Если бы ей было приятнее видеть меня мертвым, я бы сделал это без колебаний. Но это гораздо сложнее. Колебание смехотворно долгое, пока я пытаюсь признаться в своих чувствах. Если бы я не любил ее, было бы проще. Лгать — моя вторая натура.

Но нет, любовь к ней — это, блядь, правда.

— Что, если я не могу сказать этого, док? Есть ли в твоих книжках диагноз для этого?

Мои руки скользят вверх по ее телу и сжимают талию.

— Я бы сказала, что ты — психопат, Максим, как я всегда и думала. Психопаты не способны на ту же любовь, что испытывает большинство из нас.

Наклоняюсь к ее губам.

— Я зависим. Одержим. Но есть нечто большее.

— Любовь?

— Да, в той мере, в какой ее может чувствовать психопат.

Беру ее на руки и несу в сторону спальни, но это выражение на ее лице, эта тень разочарования, не исчезает.

Устраиваюсь между ее ног и раздвигаю их. Рот скользит по ее щели, слизывая всю скопившуюся там влагу. Раздвигаю ее языком и бью по затвердевшему клитору. Мои руки поднимаются к ее бедрам, и я сжимаю их, пока она не начинает стонать. Ем ее, пожираю, пока она не начинает истекать.

Собираю влагу и вывожу буквы «Л», затем «Ю» у нее на груди. Снова окунаю палец для «Б» и «О». Снова для «В». И затем для «Ь».

— Ты не можешь прочитать написанное слово глазами, — говорю я, — но ты можешь почувствовать его, правда? Тепло, прежде чем оно остудит твою кожу. Ты можешь почувствовать его там. Просто мое прикосновение. Вот что я чувствую. Чувствую жар. Память о твоем прикосновении. Это делает меня счастливым так, как я не заслуживаю.

Снова ныряю между ее ног и ем ее, пока ее ноги не начинают дрожать у моей головы. Мои руки соскальзывают и устраиваются на ее бедрах, удерживая их раздвинутыми, пока я снова подвожу ее к краю.

— Хочу кончить с тобой внутри себя, — задыхается она.

Никогда не был так готов исполнить чью-либо просьбу. Я изнывал по ней.

Отчаянно нуждался.

А тот факт, что она хочет меня внутри себя и умоляет об этом? Ничто не могло удержать меня от нее.

Взбираюсь на нее. Ноги обвиваются вокруг меня, пока я расстегиваю джинсы и достаю свой член. Кладу его на ее пропитанную щель. Жар обжигает меня, но я отвожу бедра назад и вхожу в нее.

Рай. Гребаный рай.

Ближе всего к такому месту я мог бы быть только внутри нее.

Она вскрикивает, когда ее стенки растягиваются, чтобы вместить мою толщину. Поднимаю руку, сжимаю в ладони ее идеальную грудь, прежде чем переместить хватку к горлу. Переношу вес на ноги, трахая ее с рукой на ее шее.

Руки сжимают мое запястье, и на лице мелькает тревога, пусть даже на мгновение. Если она беспокоится, что я могу ее убить, то зря. Жизнь без нее была бы невыносима. Мне просто нравится, как она выглядит подо мной, — с моей рукой на ее тонкой, хрупкой шее. Сила, возможность отнять ее жизнь бурлит в крови, но мысль об этом вызывает тошноту.

Потому что я слишком сильно ее люблю.

Я прекращаю толчки. Всё движение замирает. Кажется, я даже перестаю дышать. Такие, как я, могут подделывать эмоции, когда это требуется. Мы можем маскироваться и говорить то, что люди хотят от нас услышать, или то, что мы должны говорить в данной ситуации. Когда человек плачет, мы знаем, что должны спросить, всё ли в порядке, даже если нам всё равно или мы не чувствуем никакого сочувствия.

Но меня никто не подталкивал. Она даже не обмолвилась об этом ни словом. Эта мысль пришла сама. Из моего собственного ебнутого разума.

Я снова вхожу в нее. Сильно. Быстро. Потому что мне нужно вогнать в нее это чувство, раз я не могу его сказать. Она сжимает мой член, спина выгибается, и она приподнимается против моей руки. Кладу одну руку на ее низ живота и прижимаю ее к кровати, чтобы я мог вбиваться в нее еще яростнее. Чтобы чувствовать, как она кончает на моем члене.

— Максим! — кричит она, и ее ритмичные спазмы говорят с моим членом на языке любви.

Отпускаю ее горло и прижимаю к себе, чтобы она могла выкрикивать свое наслаждение в мою плоть. Никогда в жизни не чувствовал себя так близко с кем-либо, как в этот момент.

Кончаю вместе с ней, в то время как ее киска выжимает жизнь из моего члена. Наполняю ее и остаюсь внутри, пока мой член не обмякает. Семя стекает из ее киски. Я и она, смешанные. Собираю всё двумя пальцами и заталкиваю обратно.

Она — моя.

И всем своим существом, даже если я не могу произнести это слово на букву «Л», я принадлежу ей.

Часы тикают у меня над головой, и я слышу каждую миллисекунду. Сегодня мне сложно сосредоточиться на клиентах. Слишком много мыслей в голове.

Как могу я разгуливать тут, притворяясь этичным, уважаемым психотерапевтом, когда готова опуститься на колени перед клиентом, стоит ему лишь чуть приспустить молнию? Хотя, не перед любым клиентом.

Только перед ним. Только перед Максимом.

И словно сама мысль о его имени вызывает его, как какую-то ебанутую фантомную галлюцинацию, он материализуется в дверном проеме. Его взгляд скользит к моей груди, когда он входит в кабинет и садится в кресло напротив меня.

— Привет, док, — говорит он, и эти завораживающие глаза поднимаются к моим. Теперь в них совершенно иной смысл.

— Максим, — отвечаю я, садясь в свое кресло напротив него.

Его взгляд следит за каждым моим движением. За тем, как я закидываю ногу на ногу. За планшетом, который кладу себе на колени. За моими глазами, когда они встречаются с его глазами.

— Я принес тебе перекусить, — говорит он, протягивая контейнер с дыней. — В этот раз без сюрпризов.

— Сюрпризов? — переспрашиваю я, хотя, возможно, не хочу знать.

Он прочищает горло и качает головой.

— Поговорим об этом позже.

Пододвигаю к нему папку из крафтовой бумаги, и он усмехается, прежде чем взять ее.

— Это мой приговор? — спрашивает он, его массивные пальцы скользят по папке.

— Что-то вроде того.

Он открывает ее и пролистывает пару страниц. Его глаза пробегают по словам, пока он читает. Полные губы медленно приоткрываются.

Максим роняет папку с колен, и листы бумаги, документирующие всю его криминальную историю, рассыпаются по полу. Когда он встает и подходит ко мне вплотную, его ноги смыкают мои бедра. Он наклоняется надо мной и хватается за подлокотники кресла. Мое дыхание прерывается, и он вытесняет воздух из моих легких, целуя меня.

— Не могу поверить, что ты солгала ради меня, док. Образцовый пациент? Значительные успехи в терапии? Уже не тот человек, что вошел к тебе в кабинет? Док... ты же знаешь, что всё это ложь. Я никогда не был образцовым. Ни образцовым ребенком. Ни образцовым заключенным. И уж точно не образцовым пациентом.

Он поднимает ногу и вставляет ее между моих, раздвигая их. Вздрагиваю от его прикосновения, несмотря на слова, слетающие с его губ. Но он прав. Я лгу ради него. У меня нет другого выбора. Если бы сказала правду, у меня бы отняли его, а этого допустить никак нельзя. Как-то так — из попыток изменить таких, как он, я скатилась до игры по его правилам — самым глубоким, самым темным желаниям.

Наверное, потому что его самое глубокое желание — это я.

— Не позволю тебе вернуться в тюрьму, — говорю я.

— Ты — очень плохая девочка.

— А я думала, ты сочтешь меня хорошей.

— За ложь? За риск карьерой? Док, это плохой и очень глупый поступок.

— Значит, я глупая. Я уже всем рискнула, и это мой выбор — продолжать это делать. Ты оставил мне так мало выбора. Позволь хотя бы этот.

— Если хочешь позволить мне разрушить твою жизнь — что ж, пусть будет так.

Мой подбородок приподнимается.

— Разрушь меня, Максим.

Он просовывает руку между моих ног, отодвигая ткань и погружая пальцы внутрь. Пальцы сжимаются под подлокотниками кресла.

— О, док, я тебя, блядь, разрушу, это уж точно. Ты будешь сломана для любого другого мужчины. Не сможешь кончить так, как я заставляю тебя кончать. Никто не может трахать тебя так, как трахаю я.

Его свободная рука поднимается к моей шее и сжимает ее. Рука напрягается, когда он вгоняет в меня пальцы в такт каждому слогу. Он подчеркивает их, загибая пальцы внутри, пока трахает меня ими.

— Потому что я живу и дышу тобой, доктор Сара Ривз.

— Это нездорово.

Он усмехается.

— Ничто в этом не здорово. Или умно.

Он поднимает меня за горло и перегибает через подлокотник кресла.

— А теперь положи руки на подлокотники и давай оба будем чертовски больными.

Раздвигает мои ноги коленом и срывает трусики с тела, расстегивая свои джинсы. Его член трется о внутреннюю поверхность моего бедра, прежде чем войти. Сила толчков сдвигает кресло назад. Между каждым толчком нет никаких ограничений, он заполняет меня до предела. Он всегда выводил меня за мои пределы.

— Я не продержусь долго, когда ты вот так, — стонет он, — перегнутая так, как я фантазировал. Твоя идеальная задница прижата ко мне. Твоя сладкая, мокрая пизда, сочащаяся для меня.

Он поднимает меня и прижимает мою спину к своей груди.

Кусаю себя за руку, чтобы подавить крик наслаждения, пока он одурманивает мой разум каждым яростным толчком внутри меня. Хотя, возможно, я и плохой доктор, я его хорошая девочка, и это всё, кем я хочу быть.

Неэтично. Аморально. Но я принадлежу ему.