Татьяна

— Ма-ам, — перекрикивая вой блендера зовет меня Лена.

— Да, доча? — отжимаю кнопку и задумчиво смотрю на неаппетитную серо-зеленную массу в прозрачной чаше.

Может выглядит и не очень, зато вкусно и полезно: киви, яблоко и банан — идеальный завтрак.

— Папа хотел на выпускной приехать…

Слова повисают в тишине яркого летнего утра.

Легкий бриз нежно колышет невесомую занавеску. Из-за неплотно сомкнутых створок балконной двери доносятся крики чаек.

В общем, тишина повисает прям гробовая.

Не то, чтобы тема папаши-изменщика в нашем доме была табуирована.

Нет-нет, отнюдь.

Но дети прекрасно знают, что без лишней необходимости я предпочитаю не слышать о нем.

Наше расставание было… скажем так, не самым простым.

Я молчу.

Лена — тоже.

Мой младшенький вообще предпочитает уткнуться в тарелку, вжаться и не отсвечивать.

Все понимают, что может разыграться буря.

Ведь это не просто новость из разряда: папа купил новую машину. Или: папа поехал в Тай…

Это куда серьезнее.

Он собирается явиться собственной персоной и изображать образцового папочку на главном празднике юности моей дочери.

И, главное, хоть и прошло с момента нашего разрыва больше года, но…

Но он меня по-прежнему бесит.

Нет, не так — БЕСИТ!

И тут надо еще парочку восклицательных знаков добавить — кашу маслом не испортишь.

Яростно вдавливаю кнопку на блендере еще пару раз, представляя там его яй… Хм, впрочем, ладно — я не настолько кровожадная, но даже сейчас с удовольствием бы треснула ему сковородой по голове.

Флегматично выливаю серо-зеленую жижу в стакан и буквально чувствую, как взгляды детей прожигают мне спину.

Интересно, какой реакции они ждут?

Для них-то понятно — он папуля, единственный и неповторимый и все прочее, а для меня «козлина бывший» — я его как переименовала в телефоне год назад, так ничего и не меняла.

Поворачиваюсь к ним лицом и пожимаю плечами.

— Неужели? Даже отложит свои дела ради кого-то другого? — не могу сдержать сарказм — он уже давно стал для меня больше чем просто защитным механизмом психики.

Я и есть сарказм. Во всяком случае, когда дело касается бывшего.

— Мамуль, — Лена морщится, — ну, ладно тебе…

— Мне? — перебиваю, изогнув бровь. — Мне — да, ладно. Твой праздник, и едет он к тебе. Надеюсь, ту вешалку, которая была вам репетитором он тоже захватит?

Лена морщится будто съедает лимон целиком. А то и два.

С Лизой — бывшим репетитором по английскому наших детей нас всех связывают пламенные и недолгие отношения.

Малолетка сумела вскружить голову моему мужу, и он ускакал к ней сверкая пятками, сединой в бороде и бесом, присосавшимся к ребру.

Ну, ускакал и ускакал.

Свое я уже отплакала.

Ночи, о которых никто, даже моя лучшая подруга Вика, не знает — в прошлом. Это те самые ночи, когда я выла от боли в подушку, грызла наволочку, скрежеща зубами и всячески страдала.

А потом вставала пораньше и ретушировала следы на лице тоннами косметики — чтобы никто, и в первую очередь он сам не поняли, как мне приходится нелегко.

— Об этом он ничего не говорил, а я не спрашивала, — отвечает Лена. — Он же не совсем ку-ку, чтобы так поступать, мам…

— О, да-а, — вновь не удерживаюсь от едкого восклицания и делаю глоток очень вкусной и полезной жижи, которая мне вместо завтрака.

— Ма, — вступает в разговор Сева, — ну вы же взрослые люди и все решили, не так ли?

Этот всегда был за то, чтобы сгладить углы и поддержать сестричку. Тут ничего удивительного.

— Да я абсолютно не против, что вы. Разве ж я могу препятствовать проявлениям отцовской любви…

Не успеваю договорить, как раздается звонок на мобильный — отчетливая раздражающая вибрация.

И телефон куда-то запропастился…

Бросаюсь на поиски.

Главное, вибрация слышна, а телефона нет.

Магия какая-то!

Ну, в такой-то денек, когда наш папочка года решил проявить отцовскую любовь ничего удивительного.

А уж если снег сейчас пойдет, так вообще все карты, как говорится, сойдутся.

Дети вскакивают со своих мест и принимаются мне помогать.

Что ни говори, а наше с мужем расставание пошло на пользу процессу их воспитания — они весь год у меня будто выстираны с лучшим кондиционером — нежные, шелковистые и покладистые.

Телефон конечно же находится за диваном — где еще ему быть?

Я поднимаю его и… застываю.

На экране высвечивается давно забытая надпись «козлина бывший».

Задумчиво командую детям заканчивать завтрак и не вздумать опаздывать в школу.

Звонок от Андрея — вполне ожидаем. В нем нет ничего удивительного.

Но почему уже меня дрожит палец, когда я собираюсь смахнуть по экрану?

А сердце разгоняется с бешенной скоростью.

Мы не разговаривали почти год — сразу после развода я оборвала связь.

Дети — взрослые и могут самостоятельно общаться с ним, для этого я не нужна.

Какое-то странное, раздражающее волнение поднимается в груди…

Будто незакрытый гештальт…

Беру трубку.

— Алло, — стараюсь произносить спокойно.

— Здравствуй, Татьяна, — его голос искрится самодовольством. — Рада меня слышать?

Татьяна

— Безумно, — отвечаю я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Разговор с бывшим мужем, который подло изменил мне с репетитором наших детей, да еще и настроил их против меня в свое время дается не так просто, как мне хотелось бы.

Неужели мне на него еще не все равно? И боль не забыта?

А разве может преданная некогда женщина полностью забыть такое? Это вообще возможно?

Хотя-я-я… может кто-то и может.

Люди вообще разные.

Кто-то и на измену закрывает глаза и продолжает жить с изменщиком делая вид, что ничего не происходит.

А меня, например, даже сейчас трясет от одного звука его голоса по телефону.

— Что тебе нужно, Воронцов? — вздыхаю я.

— Да вот, решил позвонить тебе, убедиться, что ты не против моего приезда.

А голос-то какой самодовольный! Будто пять рублей нашел.

— Я против, но едешь ты не ко мне, а к дочери, поэтому я уж как-нибудь перетерплю.

— До сих пор обижаешься? — проникновенно задает вопрос.

— Нет, Воронцов, я на тебя не обижаюсь и не обижалась никогда. Не понимала — да. И до сих пор не понимаю, как ты мог предать нашу семью и меня… но ты взрослый мужик и сделал выбор. А я делаю свой.

— Это какой еще? — настораживается вдруг Андрей. — Неужто замуж собралась?

Вздыхаю и пропускаю его глупый вопрос мимо ушей.

— Я сделала выбор идти дальше и не фокусироваться на тех, кого презираю.

— На мне, значит? — угрожающе цедит он.

— Угу, ты догадливый. Поэтому если у тебя нет действительно серьезного вопроса, то… давай, в общем, пока.

— А что, куда-то торопишься что ли? С мужем поговорить пару минут нельзя? Мы месяцев девять не разговаривали.

— Одиннадцать, Воронцов, — вздыхаю я. — И тороплюсь я на работу — я мать-одиночка, если забыл. Мне семью обеспечивать надо.

— Кстати об этом, — довольно начинает он. — Тебе алиментов мало что ли?

— Мне всего хватает, и от тебя ничего не нужно. Своих детей я обеспечиваю сама…

— Это как это — сама? — вскипает он. — А я только хотел тебя порадовать повышенными алиментами! Это что за фокусы, Татьяна?

— Ты плати, то что должен и не переживай, а то аппетит испортится.

— Нет, я хочу знать куда идут мои деньги! — вопит Воронцов в трубку.

Закатываю глаза — ну зачем я взяла трубку?

Смотрю на часы — давно пора выходить. Я уже опаздываю на встречу.

На этот деловой завтрак я опаздывать никак не могу.

За прошедший год я сумела выстроить неплохой бизнес и прилично зарабатываю. Сама.

Нам с детьми на все хватает.

А те деньги, которые я получаю от бывшего мужа я аккуратно вношу на счета детей — вырастут, станут совершеннолетними и сами будут распоряжаться деньгами.

Войдут в жизнь со стартовым капиталом.

Я вообще работящая. И добрая. И красивая.

Только иногда во мне бывает взыграет капля ведьминской крови, и я становлюсь ужасно противной!

Вот и сейчас точно такой момент!

Нет, чтобы сказать бывшему мужу: так, мол, и так — твои деньги в сохранности, откладываю их детям на взрослую жизнь. Каждая копейка учтена и все такое.

Но нет! Его звонок раздувает угли моей ненависти, которые покрылись толстым слоем золы.

Сам виноват — нечего было начинать этот бесполезный разговор!

— Куда надо, туда и идут, — злорадно заявляю я. — Все, пока, Воронцов. Я опаздываю. У меня свидание.

Долю секунды я наслаждаюсь знакомым скрежетом зубов в трубке и звуками закипающего бывшего мужа, а потом бросаю трубку.

Про свидание — это был чистый экспромт.

Даже ругаю себя за него — не будь Андрей таким вспыльчивым, точно бы раскусил мою ложью.

Ну какие свидания в такую рань?

Но я рада этому маленькому штришку — теперь день у нас обоих начнется незабываемо и необычно.

Я встречу солнце, море и приятный бриз сверкающей улыбкой, а он… он пусть пыхтит скрипит зубами, когтями и чем хочет.

Его молоденькая пассия, в конце концов, пусть успокаивает.

Довольная собой, я хватаю легкий плащ и сумочку.

Детям, которые разинув рты и округлив глаза наблюдают за нашим разговором я командую:

— Рты захлопнули и марш в школу.

Я выбегаю из дома.

Настроение — просто супер!

Хоть и немного корю себя за такой розыгрыш бывшего.

Это же все равно, что слабого обидеть… Но, справедливости ради, он это заслуживает.

Пикаю брелком сигналки и прыгаю в свою машинку и срываюсь с места.

Эти завтраки — часть моего рабочего дня. Они проходят пару раз в неделю и являются чем-то вроде неформальных совещаний. Идея моего партнера — Романа Германова. Он мужчина вообще неординарный — вечно придумывает что-то особенное.

И, надо сказать, в бизнесе его идеи отлично работают.

Его идеи везде прекрасно работают, кроме одного — как он ни пытается со мной сблизиться, я держусь.

Не позволяю хорошим бизнесовым и межличностным отношениям перерасти во что-то большее.

Не до того мне сейчас.

Хотя Роман Владимирович бесспорно классный мужчина, внутри меня стоит какой-то блок.

Не отошла, не отогрелась еще после предательства Андрея, наверное.

Я мчу на деловой завтрак и прокручиваю темы предстоящих переговоров с коллегами и партнерами.

В мои упорядоченные деловые мысли нахально прется Андрей.

Вот же взбаламутил своим звонком.

Удивительно, конечно, но после того, как я кинула, он не перезванивает — не очень на него похоже. Неужели задумал какую-то пакость? С него станется.

Хотя что он может мне сделать? Находится-то больше, чем в тысяче километров от меня и появится только на выпускном Лены…

За этими мыслями дорога пролетает быстро.

Я успеваю в последнее мгновение — все уже расселись.

Плюхаюсь на стул рядом с Ларисой — директором по развитию.

— Опаздываешь, Танюша, — шепчет она.

Я отдуваюсь и только взмахиваю рукой.

Тут же, почти в след за мной ко всем выходит Германов.

Широко улыбается:

— Приветствую всех. Рад, что смогли присоединиться и разделить со мной это чудесное утро. Начать его я хотел с отличной новости. Я очень горжусь нашей с вами командой профессионалов и единомышленников, и потому особенно рад сообщить — у нас с вами пополнение! Прошу любить и жаловать — новый партнер холдинга…

Татьяна

Я хотела бы какую-нибудь интригу.

Чтобы после слов Романа Владимировича выскочил здоровенный такой накачанный молодой… м-м-м… стриптизер!

Но нет, я женщина приличная, хоть и одинокая — по стриптизерам не сохну, в малолеток не влюбляюсь.

Есть ли она вообще, эта самая любовь?

Кажется, миллион лет ни в кого не влюблялась и не чувствовала этих банальных бабочек в животе…

Но сегодня день совершенно заурядный и обычный — меркурий совсем не ретроградный, а значит не будет мне ни интриги, ни молоденького намазанного маслом стриптизера.

К нам выходит ни кто иной, как… та-да-а-м!

Андрей «Козел бывший» Воронцов.

Я даже как-то совсем не удивляюсь.

Ну а как иначе? Его звонок меня подготовил в достаточной мере.

А я ведь знала, что пакость придумает.

Но он оказался быстрее — не только придумал, а уже и исполнил.

Становится трудно дышать — свежий морской воздух отдает то ли гарью, то ли гнилью…

В общем, чем-то таким, чем попахивают бывшие мужья-изменщики.

Смотрю на него, естественно, округлив глаза — куда уж без этого? Организм обязан отреагировать хоть как-то.

Хорошо хоть челюсть не упала — много чести больно.

Андрей скользит взглядом по столу, находит мои удивленные глаза и так злорадно сверкает своими глазенками, что мне хочется ни в чем себе не отказывать — встать, например, и надеть ему на голову какую-нибудь миску.

Но мне нельзя — я женщина строгая, деловая, с репутацией.

Окружающие не поймут и не оценят такого перформанса.

И сижу я, значит, как дура и пялюсь на бывшего. Подставляю, значит, всех преданных, униженных и обманутых женщин планеты.

А это очень нехорошо.

И спасает меня, кто бы мог подумать, обычная креветка!

Сосед по столику, глава департамента снабжения и логистики, шепотом просит меня передать канапе с креветками.

Это позволяет мне наконец оторвать взгляд от мужа и удовлетворить просьбу нашего снабжения.

Андрея встречают дежурные аплодисменты, и он проходит за один из соседних столиков и оказывается ровно напротив меня.

Так и сверлит взглядом.

Я ж его полностью игнорирую — словно и нет его вовсе.

Завтрак идет своим чередом. Только вот мне кусок в горло не лезет — кажется Андрей своим взглядом на мне дырку решил протереть.

Так и чувствую, как он пялится.

Он радоваться должен — его руководитель холдинга представил большому коллективу. Перед ним маячат неплохие перспективы бизнеса…

Знакомься, заводи контакты, налаживай связи.

Мне сын тут мой младший недавно сказал, что это нетворкингом называется.

Классное слово! В общем, Андрюша, нетворкингом занимайся, а не на меня пялься!

Еще и погода разгулялась — жарища с самого утра. Чувствую, как щеки у меня горят, а с моря, как на зло — ни дуновения свежего ветерка.

Кое как дожидаюсь перерыва и вскакиваю с места.

Хочу пойти освежиться немного и пройтись, привести голову в порядок.

Бросаю взгляд на столик напротив — Андрея уже не вижу.

Ну вот и прекрасно!

Наверное, занялся наконец полезным делом и хотя бы перестал прожигать меня глазищами.

Извиняюсь перед главой департамента снабжения за прерванный разговор о сложностях логистики из юго-восточной Азии и вылезаю из-за стола.

Чем хороши эти завтраки, что после небольшого перерыва наступает кофе-тайм, а потом мы все плавно вливаемся в рабочий день.

Обычно, он начинается лучше, чем любой другой — ну а как иначе-то после хорошего завтрака в компании с коллегами?

Но что-то мне подсказывает, что сегодняшний день станет исключением.

Не успеваю сделать и нескольких шагов, как сталкиваюсь с Андреем.

Он самодовольно ухмыляется и теребит браслет золотых часов.

Этот жест я хорошо знаю — он всегда так делает, когда волнуется. Не зря же мы столько лет были в браке?

— Здравствуй, Татьяна.

Выглядит он вполне себе.

Я предполагала (и даже в глубине души, признаюсь, надеялась) на другое.

Не буду врать — я много раз представляла эту нашу встречу через время.

Рисовала себе все примерно так: вот я иду, в дорогом стильном брючном костюме от Диор, в огромных солнцезащитных очках… на пальце блестит полоска золотого кольца с во-от таким бриллиантом!

И не нужно спрашивать откуда кольцо, кто его подарил и насколько все серьезно — мечта моя совершенно не про это же!

И мы сталкиваемся с Андреем.

Пусть это будут задворки «Пятерочки», например… И плевать, что я в таком шикарном наряде делала возле «Пятерочки»! Надо было и все!

Так вот, задворки где мусорные баки стоят. Туда только вынесли просрочку и там он — мой бывший.

Собирает себе просроченные йогурты, потому что на большее не способен.

Заросший свалявшейся бородой, в дранье и грязи…

А с ним обязательно та мерзкая любовница-разлучница — выбирает гнилую капусту или что-то вроде.

Вот как я представляла себе нашу встречу.

А не вот это вот все.

Во-первых, любовница-разлучница не подбирает гнилые овощи — уже непорядок.

Во-вторых, как это ни грустно и тяжело признавать, Андрей совсем не похож на опустившегося алкаша, который питается просроченными йогуртами.

Совсем даже наоборот — холеный такой, лоснящийся от довольства и достатка, в дорогом костюме…

Будто бы похудевший даже и немного подкачавшийся…

Словом, настроение у меня стремительно портится.

А, казалось бы, куда сильнее.

— Прекрасно выглядишь, Таня…

Татьяна

У меня стальная воля.

Просто титановая.

Именно поэтому и только поэтому я натягиваю улыбку светской львицы (радуйся, Воронцов, что эта львица тебе голову не откусила!) и сдерживаю себя от страстного желания.

Да, я полна страсти, как только вижу бывшего перед собой: ноги становятся ватными, глаза щиплет, а сердце бьет та-ак сильно…

В общем, очень тяжело сдержать страстный порыв и не швырнуть в него огромное блюдо с креветками.

Андрея спасает мое человеколюбие — как же оставлю без любимого лакомства нашего главу департамента снабжения?

Я не настолько жестокая, и даже подлое предательство некогда любимого мужа не сделало мое сердце таким черствым.

— Воронцов, тебя в моей жизни становится слишком много, тебе не кажется?

Мимо нас ходят коллеги, от болтовни которых в обычное время нет отбоя.

Но сейчас все вдруг стали такими занятыми, и никто не прерывает нашу с Андреем беседу.

Запоминаю каждого, кто просто прошел мимо и не выручил меня — придумаю на досуге для вас страшную месть.

А пока приходится не просто терпеть присутствие бывшего мужа, но еще и его приближение.

Этот нахал делает шаг-другой вперед.

— Мне кажется, — он говорит медленно, как обожравшийся сметаны кот, — ты по мне жутко соскучилась.

И растягивает лживый рот в улыбке — явно косплеит какого-нибудь Антонио Бандероса или Брэда Питта…

Ох, бывшедорогой, я и цифр-то таких не знаю, насколько тебе до них далеко.

Все с той же милой улыбкой светской львицы негромко отвечаю:

— Сделаешь еще один шаг навстречу — дам пощечину. При всех. И уважением тут ты не будешь пользоваться больше никогда, ясно?

Андрей чуть отшатывается и бледнеет.

Брови черными стрелами взлетают вверх, а в глазах вспыхивает странный огонек.

Он реально думал, стоит ему появиться и я растаю?

Господи, да если так, то у него в голове мозгов даже меньше, чем у его недалекой любовницы!

— Какая ты страстная, Таня…

— Татьяна Алексеевна, — перебиваю его.

— Ой, не надо, — усмехается он с чувством превосходства. — Я выяснял — у вас принято обращение по имени, без отчества…

Вы посмотрите-ка какой предусмотрительный — все-то он разнюхал!

— Молодец какой, — хвалю его небрежно. — А теперь, дай пройти и… у меня будет одна просьба.

— Да? Говори, я посмотрю, чем могу помочь.

— Постарайся, пожалуйста, не разговаривать со мной и не подходи близко, хорошо?

С этими словами я прохожу мимо насупившегося Андрея.

Спиной чувствую его взгляд.

Прохожу мимо, и чувствую аромат дорогого парфюма.

Он бросается и хватает меня за руку выше локтя.

— Я тебе не разрешаю так со мной разговаривать, Таня, — шипит он.

Быстро размахиваюсь влепить ему пощечину — он, видимо, забыл, что я слов на ветер не бросаю.

Но Андрей ловко перехватывает мою руку и притягивает меня к себе.

— Отпусти, — тяжело дышу я.

От него исходит бешенный жар. Сверкающим взглядом скользит по моему лицу.

— А если… если не захочу отпускать?

Резким движением вырываюсь и отскакиваю от него на шаг.

Андрей наклоняет чуть голову, как бык, и расставляет широко ноги.

— Таня, год прошел. Может пора зарыть топор войны?

Складываю руки на груди и делаю шаг вперед:

— А я с тобой, Воронцов и не воевала. Ты для меня…

Специально делаю паузу.

Вижу, как напрягается жила на шее, и делаю еще один маленький шажок вперед.

— Ты для меня никто.

Резко разворачиваюсь.

И о чудо: из здания как раз выходит Антон Герасимов — один из заместителей генерального директора.

Спешу к нему, прежде чем Андрей вновь начнет распускать руки.

— Антон! — кричу, взмахнув рукой.

Ну что за манеры, Таня! Ты словно такси ловишь.

Но как это ни грубо, но Антон и есть что-то вроде такси — он должен увезти меня от назойливого бывшего мужа, который воспылал страстным вниманием.

По лицу Антона пробегает легкое удивление от моего требовательного жеста, но он останавливается и ждет меня.

Я слегка выдыхаю и спешу к нему.

С моря дует прохладный муссон… или бриз… или… в общем, с моря хоть и дует прохладный ветерок, но спина у меня уже вся мокрая.

Да и в целом, встреча с Воронцовым меня как-то изрядно выбила из колеи.

— Татьяна?

Антон вежливо дожидается меня и даже делает шаг вперед.

Дело в том, что я — занимаюсь ландшафтным дизайном, а он — закупками какого-то спец оборудования в Европе и Америке, я даже не знаю какого.

Наши профессиональные пути пересекаются разве, что во время таких вот завтраков.

И все.

Тем для разговора — ну о погоде, да о креветках, может быть.

И то — может он вегетарианец. Они в совете директоров через одного то сыроеды, то вегетарианцы, то еще кто-нибудь уникальный и особенный.

Антон, смотрит на меня поверх своих модных дизайнерских очечков и справедливо ждет начала разговора.

Быстро оборачиваюсь — Андрей просто прожигает дыру в моей спине своим тяжелым взглядом.

Вот прилип, интересно, так и будет за мной таскаться?

— Вы что-то хотели, Татьяна? — вежливо напоминает о себе Антон.

Так, Таня, соберись — ты же королева, а королеве не пристало что-то объяснять.

Королевой пристало только восхищаться!

— Антон, — небрежным движением поправляю светлый локон, — эти завтраки — просто гениальное решение Романа, вы не находите?

И обворожительно улыбаюсь.

В глаза Антона к удивлению примешивается капелька интереса — уже хорошо. Есть результат.

— Согласен с вами.

— Это выводит тимбилдинг на новый уровень…

А от взгляда Андрея аж между лопатками уже чешется!

— Мы с вами, Антон, так мало пересекаемся профессионально, так что нам просто необходимо использовать такие вот возможности и пообщаться.

Скулы Антона едва заметно начинают рдеть — значит в цель я попадаю.

— Это отличная идея, Татьяна. Давайте я провожу вас к столику?

Я подаю ему руку и даже мимолетным взглядом не удостаиваю Андрея.

Ведь я прекрасно знаю, что от этого он взбесится еще больше…

Татьяна

Антон галантно провожает меня, рассказывая о сложностях закупки турбодетандерных агрегатов.

Слава богам, я не задаю никаких уточняющих вопросов — что же это за штуки такие, название которых не выговоришь, не сломав язык.

У меня и так непростое утро — удар за ударом. Не хватало, чтобы голова вообще от напряжения лопнула.

Однако, даже такой мимолетный разговор я успеваю обернуть себе на пользу.

И я сейчас не о налитых кровью глазах бывшего мужа, на которого мне плевать с высокой колокольни.

С разговора об этих неведомых агрегатах мы неожиданно перескакиваем на холодильные камеры, и вообще на системы климат контроля.

А я давно вынашиваю мысль о расширении питомника растений и создании комплекса оранжерей.

Весь прошедший год я впахивала как ломовая лошадь — это был мой способ справиться со стрессом после измены и развода.

Да-да, я прекрасно понимаю, что лучшим лекарством стал бы роскошный жгучий высоченный какой-нибудь брюнет, с широченным плечами, кубиками пресса и белоснежной улыбкой.

И всем-всем прочим таким идеальным до предела — ну как в кино нам рисуют мужчин. И лет двадцати пяти. Ну, может, двадцати семи…

Но…

Это не для меня.

И дело не в том, что я превратилась в неухоженную бабенцию, по которой безразлично скользят взглядами мужчины, а женщины поглядывают с высокомерной жалостью.

Отнюдь! Я круто так схуднула — и не только из-за стресса. Работала много, но и на спортзал время находила.

Регулярно посещаю косметолога, пью кучу разных витаминов и вообще правильно питаюсь.

И это дает свой классный эффект.

В общем, всем рекомендую. В смысле, не пережить измену и развод после двадцати лет брака, а заниматься спортом, есть правильную еду и любить себя.

Знаю точно — это придает нам-женщинам блеск.

Словом, я прям ударилась в работу, а мужчин, которые пытались за мной ухаживать держала (и держу!) на расстоянии — ну не до этого мне.

Тем более, что работы было просто непаханое поле. Шутка ли — создание рекреационного комплекса меньше чем за год от проектирования до разворачивания полномасштабной стройки!

Это меня здорово прокачало в профессиональном плане, а мой маленький бизнес по поставкам разных растений — по оборотам и направлениям.

Так, чуть меньше чем за год я здорово расширила и развила бизнес, и не планирую останавливаться.

А здесь, на черноморском побережье я, по личному настойчивому приглашению Германова Романа Владимировича, занимаюсь все тем же ландшафтным дизайном, но в еще больших объемах.

И что для меня важно — на правах партнера, а не наемного работника.

Я попробовала на вкус, каково это быть независимой и успешной, и больше не собираюсь подчиняться никакому мужчине, будь он хоть трижды генеральный директор большой-большой компании.

О том, что частенько плачу ночами и вою в подушку от одиночества и боли, я скромно умолчу — зачем портить идеальную картинку?

Словом, мы с Антоном договариваемся устроить деловой обед и обсудить мои идеи по оранжереям.

Он оказывается очень интересным собеседником и крайне проницательным — не зря занимает такой высокий пост в таком молодом возрасте.

Антон сразу зрит в корень — понимает примерные перспективы оранжерей для моего бизнеса, в частности, и для всего холдинга, а также то, что, проводив меня и договорившись о встрече, можно тактично оставить меня.

Какое чудо общаться с умным мужчиной.

Не то, что Андрей, который постоянно сверлит меня своим взглядом стоит мне с кем-то заговорить.

Вскидываю запястье и смотрю на часы — сегодня завтрак что-то затягивается и грозит перерасти в обед.

Может кому-то и нравится проводить рабочий день за обеденным столом, но у меня дел — просто миллион, и бизнес требует моего внимания.

Роман постукивает вилкой по бокалу, привлекая общее внимание.

— Сегодня чудесное начало отличного дня, — откашлявшись начинает Роман.

Он скользит взглядом по рядам сотрудников и партнеров и, на мгновение задерживает взгляд на мне — он как раз из тех мужчин кого я держу на расстоянии.

Хотя знаки внимания он мне оказывает регулярно.

— И я верю, что мы сможем сделать его еще лучше…

Едва сдерживаю зевоту — на мотивационной части меня все время тянет зевать. Ничего не могу с собой поделать.

Может быть, просто потому что мне это не интересно, ведь я прекрасно замотивирована на результат?

Я одинокая женщина с двумя детьми. Обоим высшее надо, да и вообще — помочь по жизни.

А мне никто в рот не положит — все сама-сама.

— Сегодня я хотел бы поделиться со всеми вами важной новостью, — продолжает он торжественно.

Воцаряется тишина.

Даже грузный любитель креветок перестает жевать.

Только пчелы перелетают с одного розового куста на другой неуважительно жужжа…

— Мы получаем от федерального центра субсидию и контракт на практически двойное расширение, — выждав необходимую паузу произносит Германов. — С чем вас всех и поздравляю!

Воздух взрывается аплодисментами.

Роман сияет как начищенный медный таз.

Ну еще бы — денег он с этого заработает гораздо больше.

Да и что скрывать — я тоже рада.

Впереди новые вершины и широкие горизонты.

Роман делает жест рукой и просит еще немного подождать.

— Для реализации этого направления создается отдельная команда под руководством Воронцова Андрея, — и широким жестом он указывает на моего бывшего муженька.

Который улыбается будто в лотерею выиграл, и тоже сияет так, что они с Роман могут солнечные лучи друг в друга отражать.

На моем лице застывает вежливая улыбка, когда Андрей бросает на меня полный самодовольства взгляд.

А мне-то что?

Думает, меня корежить от зависти будет? Да-а пря-ям!

Мне на твои успехи, Андрюшенька, как и на неудачи — в-се рав-но!

Могу только порадоваться немного, но, как говориться, не от чистого сердца.

— Участников новой команды я сегодня в три жду на расширенное совещание в офисе. Уведомления будут разосланы каждому персонально…

И не успевает он договорить, как я чувствую мерзкую вибрацию мобильного в кармане.

Мерзкую, потому что в душе у меня возникает ужасное предчувствие, а я ошибаюсь очень редко…

Татьяна

Ну, так и есть!

Достав телефон из кармана, вижу корпоративное уведомление.

Уже на предпросмотре: «… просим вас пребыть для совещания в офис номер…»

Да-да-да, все уже понятно.

Сижу и кусок в горло не лезет.

Неужели такое бывает в реальной жизни?

Могут ли люди так столкнуться?

Происходящее все больше напоминает мыльную оперу.

Он — подлец, она — хорошая. Судьба их сталкивает на работе, они преодолевают сложности и недопонимание и… та-да-м-с! Воссоединение!

Поднимаю глаза на Андрея, который с самодовольным видом что-то вещает для публики.

И от сюжета, который я себе сейчас набросала меня просто выворачивает.

Ну уж нет, на такое я точно не соглашусь.

Ни за какие деньги мира!

Сердце глухо бухает в груди от нарастающего раздражения.

Ну и денечек намечается.

За этим глухим стуком даже не слушаю выступления Андрея.

Да и что для меня там может быть интересного? Он, наверное, делится мудростью, как изменить жене, а потом еще и напакостить ей после развода.

Потому «пакостить» — это вообще самое безобидное слово, которое можно использовать в данном случае.

Будто он не знал, что я сотрудничаю с этим холдингом.

Сюрприз, значит, решил устроить?

Пальцы дрожат от гнева, а в голове невообразимый сумбур.

В мой тщательно выстраиваемый гармоничный мирок врывается сумасшедший ураган.

Мысли бьются лихорадочно, словно пойманные рыбки в ведерке рыбака.

Надо что-то делать, но что? Ответа на этот вопрос нет.

Одно понятно точно — я безропотно терпеть такое отношение не буду.

И тут я, неожиданно для всех, но не для себя, поднимаюсь с места.

— …вместе создадим настоящую команду профессионалов, — доносится до меня обрыв воодушевляющей речи Андрея.

Все глаза устремляются на меня.

Он тоже смотрит с интересом, и в его глазах вспыхивает огонек.

— А вот и Татьяна, — зачем-то представляет он меня присутствующим, с большинством из которых я так или иначе знакома. — Ее профессионализм будет просто незаменим при реализации этого проекта…

Под всеобщими взглядами я чуть краснею, но нисколько не тушуюсь.

Вбираюсь из-за столика.

— Может быть хотите сказать пару слов? — игриво изгибает бровь Андрей.

Он что, считает себя ведущим на вручении Оскара или что? Или мы тут все собрались не на рабочий завтрак, а чтобы чествовать его присоединение к нашему холдингу?

Не много ли ты на себя берешь?

Мне жалко даже скупой, сухой, безжизненной и самой-пресамой формальной улыбочки ему в ответ.

Да что уж говорить — он у меня и снега зимой не допросится.

— Выходите, пожалуйста, сюда, — не унимается Андрей и мурлычит, как кот, обожравшийся сметаны. — Не нужно стесняться…

Все смотрят на меня. А я смотрю на него и… просто, молча отрицательно качаю головой.

Второй раз вокруг повисает тишина.

Напряжение нарастает.

Я вообще собиралась просто поговорить с генеральным — Романом, обо всей этой затее, которая мне совсем не по душе.

Но настойчивое внимание Андрея… У меня будто ноги прилипают к полу, а на лице застывает восковая маска.

Андрею становится неловко — вижу это по глазам.

Игривый огонек в них сменяется затаенным, запрятанным пока еще довольно глубок страхом.

Ничего, дорогой, готовься — то ли еще будет впереди.

Его губы разъезжаются в натянутой ухмылочке, он оборачивается ко всем и проводит рукой — словно извиняется за меня.

— Я все же настаиваю, Татьяна, — в голосе звенит лед.

И в этот момент мне становится его почти жалко — весь из себя серьезный, бизнесмен и руководитель… и на первом же публичном выступлении такой конфуз.

Ну ладно, про «почти жалко» я, конечно же, немного преувеличила.

Ничуть мне его не жалко.

Для него полезно будет получить щелчок по носу — слишком уж самодовольный спесивый. Думает, тут перед ним стелиться начнут, ага щаззз.

Но есть у меня одно правило… Даже не правило, а жизненное кредо что ли — если подлец изменщик и предатель хлебает неприятности ложкой — не ленись подать ему черпак.

И в ответ на его настойчивость я киваю.

Вижу, как он преждевременно выдыхает и не осознает, что я как раз и несу ему тот самый черпак.

Кушайте, не обляпайтесь, как говорится.

Выхожу к нему и встаю рядом.

Несколько десятков пар глаз самых серьезный людей нашего холдинга перескакивают с меня на него и обратно.

Даже ничего не подозревающий Роман сидит и со спокойной улыбкой смотрит на меня.

— Коллеги, добрый день, — начинаю я свое импровизированное выступление. — Я не планировала рать слово, и поговорить наедине с Романом, — киваю в сторону генерального. — Но раз уж вы, Андрей, настаиваете…

Андрей еще не понимает, что происходит, но чутье у него какое-никакое есть. И он начинает подозревать что-то неладное и буквально прожигает меня взглядом.

Тут уж смотри, не смотри, а виноват сам — спровоцировал.

— Пара слов о сотрудничестве? Да легко! Знаете, есть такое мнение касаемо бизнеса и семейных отношений… — Андрей бледнеет.

— Эти два понятия во многом похожи: и бизнес, и семью нужно строить. Работать над этим.

Пока лицо Андрея вытягивается от удивления, коллеги слушают меня внимательно и даже кивают, соглашаясь.

— И в бизнесе, как и в семье очень ценно межличностное доверие. Уверенность в партнере. Четкое понимание, что он не предаст в трудную минуту и не оставит в одиночестве…

Андрея буквально корежит: побледнел весь, покрылся блестяще испариной, а лицо перекосило. Вот таким он мне нравится куда больше — ведь любо-дорого смотреть же, ну!

— Делать бизнес с подлецами и предателями — очень серьезный, критический риск. Именно поэтому, я не буду работать в одной команде с Андреем.

Ставлю точку.

Резко разворачиваюсь и иду прочь.

Андрей же, разинув рот от удивления, остается продолжать свое выступление…

Андрей

Светлые с золотистым отливом волосы Татьяны взмывают вверх, блестят на солнце расплавленным золотом и осыпаются водопадом.

Она уходит, не оборачиваясь и не глядя ни на кого.

Я остаюсь в одиночестве.

И в ярости, которая клокочет внутри, как вулкан перед извержением.

Черт! Но как же она хороша!

Отмечаю это невольно и тут же обругиваю сам себя.

Она поставила тебя в дурацкое положение, причем не в первый раз, а ты восторгаешься, где твое мужское достоинство, Воронцов?

Молчаливые взгляды провожают эффектно удаляющуюся Татьяну, и это дает мне секунду передышки.

Благодаря Тане я оказываюсь в полной жэ… Первое знакомство с коллективом, первое публичное выступление и такой подарочек.

Ну, спасибо тебе! Этого я точно не забуду!

Но выкручиваться как-то надо.

Если я сейчас не переведу все в шутку и как-то не разрулю ситуацию, то… даже думать о таком не хочется — можно будет собирать манатки и валить.

Здесь мне работать не дадут.

Развожу в сторону руки и натянуто посмеиваюсь:

— Ох, уж эти женщины, ха-ха, да? Мужчины меня, я думаю, поймут.

Это я так к аудитории обращаюсь и тут же чувствую себя, блин, стендапером каким-то недоделанным — все продолжают жевать с умными лицами, и никто не встречается со мной взглядом.

— Все мы знаем способность женщин преувеличивать и драматизировать, и это не слишком хорошо в бизнесе. Именно для этого во главе чего-то действительно прорывного должен стоять мужчина, не правда ли?

Мне отвечает только тихое бряцанье вилок о тарелки.

Блин, ну сколько можно жрать-то?

Чувствую, как лоб покрывается испариной, но улыбку все еще держу.

И предпринимаю еще одну попытку сгладить ситуацию:

— Вот что значит один незакрытый гештальт, — усмехаюсь я. — Проблем может доставить всем. Но я вас всех прошу простить Татьяну за ее несколько поспешный и эмоциональный врыв. Мы его обсудим и решим, уверяю вас…

И сразу сворачиваю на узкопрофессиональную тему: проектирование, строительство, говорю, как мы всех порвем и как заработаем больше всех денег.

Ну и построим, конечно, же самый крутой комплекс — иностранцы обзавидуются, а туристы будут плакать от умиления и счастья.

Вообще, болтать я мастер, но в этот раз весь остаток моего выступления меня не оставляет тяжелое неприятное чувство.

Боковым зрением вижу, что Роман Германов — в данный момент, формально, мой старший партнер, а по факту — работодатель, бросает на меня странные не самые дружелюбные взгляды.

И что он так взъелся?

Ну, Таня, если из-за твоего долбанного экспромта!

И ведь не скажешь, что я не предполагал такого развития событий!

Знал ведь, что она может выкинуть что-то такое!

Старался как мог прощупать ее настрой, задобрить, да времени, видимо, не хватило.

Как-то мне не свезло — или меркурий этот бабский не в том секторе или ей вожжа под хвост угодила… Иначе не представляю, почему она до сих пор брызжет ядом.

Год уже прошел, как мы почти не общаемся…

— Спасибо, Андрей!

Роман поднимается со своего места и прерывает, к моему великому облегчению, выступление.

— С членами команды мы обсудим детальнее и предметнее, как я и говорил, на совещании в три.

Я маленько выдыхаю — ощущение такое, будто спустился с эшафота!

Сажусь за стол и делаю большой глоток воды…

Тьфу, блин, теплая!

Все сегодня как-то насмарку идет.

И хоть время ранее утро (ну почти раннее!) я бы уже предпочел вместо воды что-то покрепче — снять напряжение.

Роман на фоне говорит еще о каких-то там горизонтах и свершениях, благодарит всех и дает команду закончить мероприятие.

А передо мной простой горизонт — удержаться сейчас в партнерах холдинга, потому что судя по его взглядам, информация выданная Татьяной пищу для размышления все-таки даст.

Одна надежда, что Германов: а — хороший бизнесмен и не поведется на треп женщины и бэ — что он просто нормальный мужик.

Кольца на пальце я у него не видел, так что вполне вероятно он такой же, как и я.

Коллеги начинают неторопливо покидать столы и расходиться.

Нормальное такое начало рабочего дня тут принято — покормили отпуза, да еще и шоу показали со мной, блин, в главной роли.

Осталось поспать немножко и можно домой идти…

Но при всей своей внутренней саркастичности и скептицизме, компании Германова из года в год показывают уверенный рост, а это говорит лучше любых слов.

Так что не мне, у которого собственный бизнес дышит на ладан, критиковать.

— Андрей, — обращается ко мне Германов. — Давай в сразу в офис, хорошо? Я с тобой поговорить хотел…

Желудок неприятно сжимается.

Ну еще бы — все покушали-попили, а у меня куска во рту не было со вчерашнего дня.

Сначала за Татьяной бегал — хотел понять можно ли рассчитывать на ее поддержку, потом выступление это… а теперь надо в офис мчать.

Ладно, это все ерунда — потерплю. Я ж мужик.

Киваю Роману и натягиваю улыбку:

— Конечно! Уже выезжаю.

Он кивает в ответ, но прежней благожелательности от него я больше не чувствую.

Официанты быстро убирают со столов и еды почти не остается.

Живот выводит уже голодные трели.

Быстро иду к парковке, но по пути торможу парнишку-официанта.

Его телега завалена блюдами накрытыми этой блестящей поварской штуковиной, забыл как она называется, но она не мешает распространяться манящим запахам.

Кажется я их чувствую не носом, а животом — так жрать хочется.

— Погоди, — говорю и снимаю штуковину.

Зрелище не слишком аппетитное — вперемешку тарелки с закусками, канапе и чем-то еще. Свалилось и частично перемешалось.

Блин, но жрать-то хочется!

И если бы не Таня со своими обидками, мы бы спокойно выступили, и я бы еще успел поесть.

Ей-то хорошо — она себе ни в чем не отказывала!

Под недоуменный взгляд официанта хватаю несколько мятых бутеров и рявкая:

— Жрать-то хочется!

И спешу к машине, предчувствуя, впереди не самый приятный разговор…

Андрей

Прыгаю в машину, закидываю на ходу один из бутеров и завожу мотор.

Жую, кривясь — что-то какие-то они на вкус не очень…

Но голод, не тетка, так что деваться некуда.

Лечу к офису на всех порах. Трафик на дорогах — сумасшедший, но я уверено управляю автомобилем и думаю.

А подумать мне есть над чем.

Хоть голова немного и плывет от усталости: я прилетел только ночью, вернее, рано утром.

До этого финальные переговоры, на которых я буквально сумел выгрызть сотрудничество с Германовым.

— Ты молодец, Андрей, — негромко говорю я сам себе. — Молодец.

Это партнерство придаст новый импульс моей компании, которую за последний год сумели оттеснить и выдавить конкуренты.

— Ты борец, — твержу, как мантру. — Борец! Еще посмотрим кто кого.

Есть такая поговорка: пришла беда, отворяй ворота.

Так вот весь прошлый год я только и делал, что отворял эти самые ворота.

Они и не закрывались, блин.

Неудачи прям как из рога изобилия сыпались, и не только по работе.

Чего стоит только несостоявшаяся беременность дочери? Да меня тогда чуть инфаркт не хватил.

Еще хорошо, что не успел голову этому козлу — несостоявшемуся папаше оторвать, а то бы шил сейчас телогрейки где-нибудь в местах не столь отдаленных.

Хмурюсь, вспоминая прошлогодние события.

Или все началось раньше?

Да какая разница! Главное, что жизнь моя стала сыпаться как карточный домик.

И со сверхзвуковой скоростью.

А потом еще и Лиза огорошила меня беременностью… Мы с Таней к тому времени уже совсем мало общались и почти не пересекались — решили развестись полюбовно.

Так что она об этой истории даже не знает…

В груди аж холодок нарастает от мысли, как она отреагировала бы знай об этом.

Она и так не слишком-то обрадовалась, когда услышала меня по телефону сегодня… а на встрече за этим завтраком долбанным вообще почти все сумела уничтожить.

Все то, что я так долго и кропотливо выстраивал с Германовым.

Черт! Ну надо же ей такое ляпнуть при всех… и ладно при всех — при нем!

Теперь придется как-то выкручиваться, объясняться и, что меня бесит больше всего — оправдываться.

Я взрослый мужик, бизнесмен, состоявшийся… и должен с какого-то объяснять почему и как мы развелись.

Мой живот согласен со мной во всем и выдает громкую возмущенную трель.

Бутеры еще эти… кормят непойми чем!

Но второй я все-таки закидываю. Может я пожалею об этом, но он слишком аппетитно пахнет, да и лежит рядом.

Почему-то в голове возникает неприятная мыслишка: у тебя, Андрей, не только с бутербродом так.

Лиза, например, была для тебя в какой-то степени также легко доступна и…

Машу рукой — что уж было, то было.

Я не из тех, кто занимается самокопанием.

Когда я подъезжаю к офису, машины Германова еще нет.

Удовлетворенно хмыкаю — люблю быть первым.

Но мой триумф не долог — кишечник начинает бурлить и бурление это совсем не здоровое.

Бледнею.

И в этот момент мягко подкатывает мерс Германова.

— О, Андрей, ты уже тут? Ну пойдем, поговорим.

Я стискиваю зубы, потому что брожение от чертовых бутербродов только нарастает.

Поднимаемся на последний этаж роскошного бизнес-центра.

Громадина из стекла и стали словно взмывает вверх, разрезая небеса.

Проходим в кабинет Германова, и у меня невольно отвисает челюсть: кабинет просто шикарный.

Огромный. Светлый. Сказать, что панорамные окна во всю стену — не сказать ничего!

Офигительный кабинет.

Здоровенный стол, как монумент возвышается в центре.

Обстановка крайне минималистичная — такое я уважаю. Никакой шелухи. Никакого мусора.

— Присаживайся, Андрей, — кивает Германов на кресло за столом для совещаний.

Сам садится напротив.

Это хорошо — не ставит себя выше. Не играет в начальника, хотя, по справедливости, я все-таки младший партнер.

Да и то, вишу на волоске.

— Это что был за перфоманс?

Смотрит на меня спокойно, но взгляд тяжелый.

Будь на моем месте кто послабее — тут же отвел бы взгляд.

Но не я.

Я действую непредсказуемо — в этом моя сила.

Разваливаюсь в кресле и спокойно усмехаюсь:

— Да, Татьяна что-то… не с той ноги что ли встала сегодня…

И мой внешний вид, несомненно, пошел бы мне в плюс, если бы не чертовы бутеры в животе.

Громкое урчание, кажется, сотрясает, кабинет.

Аж великолепные окна дрожат.

А бледное, покрытое влагой лицо не придает уверенности виду.

— Андрей, — Германов не ведется на это, — ты знаешь, о чем я.

Мой вздох прерывается, потому что мне приходится задержать дыхание — живот просто скручивает от острой боли.

— Мы в разводе, Ром. Год назад развелись. Она, видимо, еще не приняла это до конца…

— Год назад, — Роман задумчиво откидывается назад, поскрипывая креслом. — Очень интересно.

Он о чем-то задумывается на несколько секунд и замолкает.

Я не хочу прерывать его размышлений, потому что сейчас сфокусирован на приступе диареи, которая несомненно меня настигает после этих чертовых бутербродов, на этом чертовом завтраке.

Вот только стоило встретиться с ней, как все опять пошло наперекосяк!

Хотя и так все валится не первый месяц.

— И что делать будем? — вырывает меня из задумчивости Германов. — Мы с тобой законтрактовались, процессы начаты, транши пошли в дело, а техника в пути…

— Ром, не вижу проблемы…

— А я вижу, — жестко прерывает он меня. — И целых две.

Сверлит меня взглядом.

— Первая, в ее словах есть резон — можно ли вести с тобой бизнес, и вторая — если мы продолжаем наши дела, как уговорить Татьяну работать с тобой? Мы с тобой договаривались под конкретный проект, под конкретные сроки.

Постукивает ногтями по столу.

— И она — на данном этапе ключевой человек в этом проекте. Без нее тебе никак…

— Роман, послушай, с Татьяной я все решу. Она сейчас взбрыкнула — женщина, гормоны, сам понимаешь… Сейчас она остынет, и мы поговорим…

В глазах Германова мелькает что-то странное — только на миг, но я успеваю заметить.

— А если вы сейчас начнете мне тут разборки бывших устраивать? Один захочет другого вернуть… Ну, например, ты… И все… вся работа насмарку, а я неси убытки.

В самом конце он все-таки опускает глаза на стол, и тут же поднимает.

Это меня настораживает. Тревожный звоночек играет в голове, но живот крутит так, что хоть волком вой.

Крупные капли пота стекают уже по вискам.

— Да нет, Роман. Это исключено. Татьяна меня в жизни не простит… А вот наладить рабочие нормальные отношения — я смогу. Гарантирую. Мне только нужно с ней поговорить спокойно и все…

Роман откидывается в кресле. В глазах его поблескивает надежда.

Ну еще бы, только все на грани провала, как я гарантирую, что все будет хорошо.

Что ни говори, а успокаивать и вселять веру в людей я умею.

— Ну, давай тогда, Андрей, действуй.

Я подрываюсь с кресла быстрее пули.

Теперь дело за малым — убедить и успокоить Татьяну…

Андрей

Татьяна сильно изменилась за прошедшее время.

Это я начал замечать еще перед нашим окончательным разрывом — ощущение было таким же, как если на угли в костер, уже покрывшиеся пеплом, вдруг сильно дунет ветер.

Они разгораются с новой силой, и даже может вспыхнуть пламя.

Вот и Таня была такой же…

А сейчас — еще хуже!

И лучше одновременно.

Она реально, как пламя — светит, но может и больно-пребольно укусить.

Но все равно я сумею приболтать ее.

Просто моя уверенность слегка поколебалась… Ну, может, это потребует чуть больше сил и терпения, чем я думал…

Она же все-таки женщина. Да еще и моя.

Хоть и бывшая.

Это значит, что знаю я ее лучше, чем она сама может предполагать.

Моя размышления прерывает такая острая резь в кишечнике, словно туда стекла насыпали и взболтали.

Слушай, Андрюх, если мы что-то не предпримем и в самое ближайшее время, то до уговоров дело просто не дойдет… Остаток дня мне придется провести в персональной комнате для совещаний.

А это очень плохо — ведь дел у меня просто невпроворот.

Блин, Андрей, ты мужик или портянка? Взял себя в руки и давай работать!

Времени и возможностей для слабости у меня просто нет.

Этот проект меня нужен как воздух. Это сотрудничество — тоже.

И если между успехом и мной стоит такое препятствие, как Татьяна, то выход только один!

Вперед, накинуться, покорить, взять!

Стискиваю зубы и иду по коридору искать ее кабинет.

Глаза горят, желваки напряжены.

Но через несколько шагов негодующее урчание живота заставляет меня просто согнуться.

И даже задержать дыхание от напряжения.

Хватаюсь рукой за стену и медленно выпрямляюсь, когда чуть отпускает.

Нет, так целый день я продержаться не смогу.

Надо же, в первый день умудриться отравиться бутербродами! Везение — максимальный уровень.

Бегу к лифтам. Тыкаю в кнопку и молюсь, чтобы лифт скорее приехал.

До совещания еще около трех часов, и я успею сгонять в аптеку, вернуться и спокойно поговорить с Таней.

Пока спускаюсь вниз, нахожу даже положительные моменты во всем том (да-да, это удивительно, но у меня получается!).

Татьяна как раз маленько остынет. Эмоции утихнут. Всплеск гормонов прекратится.

Мне все даже на руку — сунься я к ней сейчас, она, пожалуй, и огрела бы меня чем-нибудь, а так… небольшая пауза только на пользу.

Ни один бегун африканского происхождения не мог бы со мной состязаться в этом стремительно забеге через холл к машине.

Были бы здесь представители книги рекордов — я бы точно вошел в историю.

Но я бегу как раз чтобы не войти в историю — не хочется остаться в памяти потомков, как топ-менеджер, который обделался в первый же день. В прямом смысле.

Не обращаю внимания на удивленные взгляды сотрудников — пролетаю через холл, запрыгиваю в машину и бью по газам.

Лечу к ближайшей аптеке — бледный, вспотевший и… на удивление не злой.

Черт, да я даже понимаю Татьяну — сам бы я еще жестче выступил, окажись на ее месте.

А ее стойкость и принципиальность не могу не вызывать уважения.

Но дело такое, что препятствия и неудачи меня только больше распаляют и заставляют упорно добиваться цели.

С визгом торможу у ближайшей аптеки и скупаю все противодиарейные препараты, которые есть.

К этому добавляю пачку активированного угля — чтобы наверняка.

На глазах у изумленного фармацевта поедаю все, а потом закидываю еще и пригоршню таблеток угля.

Да, это что называется — непростые времена, требуют непростых решений. Мой организм мне спасибо не скажет за такое экспресс лечение, но выбора нет.

Только с углем во рту я понимаю, что воды то я не купил.

Благо что, фармацевт все стоит, выпучив на меня глаза от удивления.

Мы смотрим друг на друга — сейчас мы чем-то же похожи. Я мог бы и посмеяться, глядя на такое со стороны… жаль только, что я непосредственный участник.

Она понимает меня без слов — ведь мой рот набит углем, который я не в силах проглотить без воды.

Она достает бутылочку воды и протягивает мне.

Сворачиваю голову бутылке и с наслаждением вливаю в себя воду.

— Вы моя спасительница, — улыбаюсь я. — Премного благодарен.

Не знаю как потом, но ударная доза препаратов благотворно влияет на мой несчастный живот.

И настроение у меня стремительно прет вверх.

Возвращаюсь в бизнес-центр и узнаю у администратора, где кабинет Татьяны.

Направляюсь прямиком к ней. Настрой боевой, уверенность — на высоте.

Она просто не может мне отказать.

Дверь ее кабинета встречает меня позолоченной табличкой:

«Коротаева Татьяна Алексеевна»

Насмешливо поблескивает позолотой — будто смеется.

Она все-таки сменила фамилию. Не могу адекватно объяснить почему для меня это важно, но триггерит — просто пипец.

Стучу — мои твердые удары разносятся в тишине коридора, и тут же открываю дверь.

Кабинет у Татьяны шикарный и очень похож стилем на кабинет Германова, только меньше: тот же минимализм, огромные панорамные окна… ничего лишнего.

Такая схожесть меня почему-то неприятно колет, хотя я сразу же и стараюсь отмахнуться — может у них так принято, или дань уважения самому большому начальнику — делать кабинет в его стиле.

Неприятненький осадок все равно остается — словно уголь не до конца смыт водой.

На столе кроме тонкого монитора и нескольких папок с бумагами большая настольная фотография.

И у окна стоит здоровенное растение — то ли цветок, то ли пальма, то ли не пойми что.

Я в этих растениях никогда не разбирался, а вот Таня наоборот — всегда их любила…

— Ты что здесь делаешь? — встречает меня не слишком приветливо Таня, отрываясь от монитора.

— Присесть не пригласишь?

Повисает тишина. Слышно даже, как неторопливо гудит системный блок ее компьютера.

Чуть приглушенный свет из окна падает на Татьяну, подсвечивая ее силуэт и поблескивая в волосах.

Она изменила прическу и… это ей идет — как-то помолодела что ли.

В светлых глазах — нерастаявший лед…

— Нет, — разрезает тишину ее звонкий голос.

Усмехаюсь.

Прохожу вперед и отодвигаю кресло. Усаживаюсь.

Татьяна молча наблюдает за мной.

Я с ухмылочкой смотрю на нее.

— Танюша, ведь это не профессионально.

— Я тебе не Танюша. И все сказала уже за завтраком… Андрюша.

Ее непоколебимая холодность меня немного обескураживает — ни о каком успокоении гормонов и речи не идет.

Может ей нужно больше времени?

Откидываюсь назад.

Мысли лихорадочно мечутся в голове.

Смотрю на невозмутимо непроницаемое лицо Татьяны — на нем ни один мускул не движется. Ничто не выдает ни волнения, ни переживания…

Конечно, что ей волноваться больно-то? Это я в положении просящего.

И это положение меня ой как не устраивает.

Как же к ней подступиться-то?

Решаю идти ва-банк:

— У меня к тебе деловое предложение, Татьян. Да, я знаю, наши… эм… личные отношения были и есть непростые, но сейчас речь только о бизнесе. В предстоящем проекте мы — одни из ключевых фигур, не так ли?

Ее лицо не выражает ни малейшей заинтересованности, но других идей у меня все равно нет.

— Для меня это отличная возможность поправить свои дела и вновь оседлать удачу. Я такую возможность упустить не могу. Мой бизнес переживает сложности.

Добавляю проникновенно:

— Большие сложности, Тань. Именно поэтому для меня так важно реализовать здесь все на пять с плюсом. И только ты можешь мне помочь. Я прошу у тебя помощи, Таня. И готов за эту помощь щедро тебя отблагодарить — только назови приемлемую цену.

Тишина повисает между нами.

Татьяна по-прежнему невозмутима. Слегка крутится на своем кресле.

До меня долетает легкий аромат ее духов, от которого совсем не к месту просыпаются ненужные воспоминания…

Подаюсь немного вперед:

— Ты… мне поможешь?

Татьяна

Ох, какое интересное кино!

Этот момент навсегда останется в моей памяти: мой просторный светлый кабинет, золотистые лучи летнего солнца и… болезненно-бледное лицо Андрея, покрытое крупным потом.

Что это с ним? Заболел или так сильно переживает?

Я стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица и не позволяю себе даже усмешку.

Хотя могла бы вдоволь посмеяться над ним, поизмываться…

Самое время бросить ему в лицо: отольются кошке мышкины слезки!

Но я не мышка.

Я — красивая, уверенная в себе женщина, и мне не нужно самоутверждаться измываясь над ним.

Мне это просто не нужно.

НЕ. НУЖНО.

Господи, да душа трепещет от осознания этого! Ведь это не пафос, не позерство и не лукавство — мне действительно это не интересно.

Потому что мне плевать на него.

Безразлично.

Параллельно.

Он для меня — пустое место.

Все что горело еще год назад — покрыто толстым слоем пепла.

И это все даже несмотря на то, что он отец моих детей и вроде бы на всегда должен остаться хотя бы не чужим человеком для меня.

Наклоняюсь к нему немного навстречу и качаю головой:

— Нет, Андрей. Решай свои проблемы и сложности сам. Я свое мнение высказала, и менять его из-за твоих уговоров не буду.

Он вздрагивает, и лицо слегка перекашивает будто у него живот скрутило.

Ну, простите, но врать и подслащивать пилюлю я не стану.

— Все не можешь простить и отпустить? — выдавливает он. — Мы же вроде обо всем договорились. И общались нормально до твоего отъезда…

— Общались — это ты о том телефонном разговоре, когда мы договорились поставить точки над «и» и не чинить друг другу юридических препятствий? Или об эпизодических переговорах касаемо развода и раздела имущества? Что из этого ты считаешь нормальным общением?

Андрей молчит, только стискивает зубы. Желваки напрягаются. Он сурово хмурит брови, пронзая меня взглядом.

Только со мной это больше не работает.

— Все, Андрей, хватит. У меня много работы, а впереди еще совещание… А насчет «отпустить»… — откидываюсь в кресле и постукиваю пальцами по столу. — Это что-то из твоих фантазий. Я тебя не держу.

Он рывком поднимается, и на мгновение мне кажется, что накинется на меня, перегнувшись через стол.

Но этого не происходит — он молча смотрит на меня секунду, разворачивается и как-то неестественно напряжено выходит из кабинета.

Выдыхаю.

Ничуть не изменился.

Все такой же высокомерный, самодовольный, самоуверенный — никаких положительных изменений.

Внутренних, я имею в виду, ведь с внешней стороной у него все в полном порядке.

Так и не скажешь, что у него какие-то там сложности в бизнесе.

Судя по дорогому костюму и часам — дела идут вполне неплохо.

Так что, пытался надавить на жалость? В бизнесе все средства хороши?

Меня просто передергивает от мысли, что возможно придется работать с ним. Ведь я понимаю, что не смотря на мое экспрессивное выступление решать окончательно вопрос будет Роман сам.

Усмехаюсь — вот уж кто после завтрака должен был неприятно удивиться.

Он ведь, видимо, не знал, что именно Андрей — мой бывший муж.

Косвенно, Андрей, считай щелкнул Романа по носу. Каково это — пригласить на работу бывшего своей сотрудницы, да еще и той, к которой ты сам испытываешь романтический интерес.

Встаю и задумчиво прохаживаюсь.

На столе куча бумаг, которые надо разобрать. Писем, на которые надо ответить. Словом, работы просто куча, а я думаю о нем.

Ворвался нахальным ураганом и только шуму навел.

Сейчас к обычным делам добавятся еще эти сложности — он ведь так просто не отступится.

Теперь для него дело принципа взлезть в эту структуру. Даже если бы дело не только в деньгах было.

Хмурюсь и потираю лоб — так спокойно нам жилось без тебя, Воронцов!

Остаток времени до совещания я пытаюсь заставить себя работать.

А обычно этого делать не приходится — мне мое дело приносит радость, я просто горю им.

Лезут всякие дурацкие мысли, ненужные воспоминания.

Интересно, когда Лена говорила о выпускном, она уже знала, что папочка приедет?

Эта мысль приводит меня в раздражение. Ну, если знала!

Я просто не знаю, что с ней сделаю!

К совещанию я подхожу совершенно не подготовленная и разбитая.

Настроения никакого, а еще как раз сегодня я хотела поехать выбрать себе наконец платье на выпускной дочери.

И сейчас вновь — сидеть со всеми вместе и ловить на себе любопытные взгляды.

Мне нет дел до сплетен, но… Это все-таки неприятно.

Слухи-то уже разнеслись точно.

Любителей пообсуждать чужую личную жизнь — очень много, а уж повод у них прекрасный.

Мне прилетает сообщение от помощницы Романа:

«Татьяна, добрый день! Переношу нашу встречу в 15:00, о новой дате дополнительно сообщу.»

И после официального уведомления, от него самого:

«Прости, Татьяна, что не предупредил заранее. Знаю у тебя были планы. В качестве извинений предлагаю ужин по моему возвращению. Каков будет твой положительный ответ?»

И подмигивающий смайлик в конце, будто он не сомневается в моем согласии.

С одной стороны, я могла бы порадоваться — уж хотя бы не придется сидеть в конференц-зале и делать вид будто ничего не произошло, а с другой…

Теперь эта ситуация затянется.

И если Андрея не выгнали сразу, то чем больше времени проходит, тем сложнее его сковырнуть.

Он же как клещ вцепится всеми лапками и будет сосать кровь изо всех, пока не добьется желаемого. А особенно, из меня.

Испортившееся настроение становится просто ужасным. Стою скривившись, будто лимон съела.

Так проходит доля мгновения, а потом я встряхиваю головой и беру себя в руки.

Ну-ка, не унывать!

Какое для девочки лучшее лекарство от плохого настроения? Конечно, шоппинг!

А значит, не смотря на разгар рабочего дня, время выбирать платье на выпускной дочери.

А работа… а что работа? От работы кони дохнут! И тем более такой заядлый трудоголик как я заслужил крохотный выходной!

Андрей

Германов срочно улетает в Москву, и наша с ним неформальная договоренность не получает своего окончательного разрешения.

Я остаюсь в слегка подвешенном состоянии, но с этим ничего не поделаешь, а работать нужно — продолжать процесс интеграции двух компаний.

Если я сумею быстро все наладить, то смогу сгладить эффект Татьяниного сопротивления.

Несмотря на всю его яркость, импульсивность и эмоциональность.

Хотя, честно говоря, мне меньше всего хотелось бы воевать с ней.

Да и Германову нужно продемонстрировать свой профессионализм и надежность.

Остаток дня пролетает в рабочей суете, и с Таней мы больше не пересекаемся.

Я полностью погружаюсь в дела, и к вечеру просто измотан: информационные письма, звонки, поручения-распоряжения — просто уйма всего необходимого для того, чтобы раскрутить непростой механизм строительства.

Небо за окном сгущает краски, когда я наконец откидываюсь в кресле.

Спина отваливается, а голова гудит после насыщенного и непростого дня.

Отталкиваюсь ногами и разворачиваюсь к панорамному окну — смотрю на мерцающие огни города и вдруг ощущаю дикую пустоту и одиночество.

Я сильный, нормальный мужик, и этот момент слабости вот-вот пройдет…

Но не проходит.

Пялюсь на потоки машин, которые едва движутся скованные трафиком и думаю о всех этих людях — о том, куда они спешат после тяжелого трудового дня… Домой? К семьям?

А куда сейчас пойду я?

В шикарную, но пустую арендованную квартиру. Холодную, несмотря на южную жару.

Задумчиво барабаню пальцами по подлокотнику кресла и…

Все происходит как-то импульсивно: достаю телефон и набираю Татьяну.

Когда слышу в трубке гудок, на лбу выступает испарина — что ты делаешь, Андрей? Зачем звонишь? Что вообще скажешь?

Ни на один из этих вопросов у меня нет ответа. Просто хочется услышать чей-то знакомый, не чужой голос. Ее голос.

Один гудок, второй, третий…

Наверное, не слышит.

Отличная возможность положить трубку и не усугублять ситуацию разговорами.

— Алло.

Ее голос звучит так неожиданно, что аж во рту пересыхает.

Со мной явно что-то не то.

Торможу. Подвисаю.

— Андрей, что ты хотел?

Пульс лихорадочно бьет в виски. Что ответить? Что просто хотел услышать ее? Не поверит — будет искать подвох…

— Татьян, слушай, — голос хриплый, срывающийся.

Откашливаюсь.

— Слушаю, — вставляет она в паузу.

— Да я хотел уточнить… У Лены завтра же мероприятие?

Таня жестко усмехается:

— Мероприятие? Это вообще-то выпускной. В честь окончания школы. Важное такое событие… Особенное.

Я сморщиваюсь, как от зубной боли — ну надо же было мне так ляпнуть.

— Да, Тань, верно. Я что-то просто запарился со всем этим официозом…

Татьяна молчит, а я вдруг остро чувствую необходимость, желание простого человеческого разговора.

Без противостояния. Без взаимного обмена колкостями.

— Так что ты хотел? — ее голос ничуть не смягчен.

— Да уточнить во сколько завтра… Лена мне писала, да я что-то сообщение не могу найти.

— Я перешлю тебе программу, — отвечает Таня. — Что-то еще, Воронцов?

Больше я не нахожусь, что сказать.

Наружу, словно само собой, рвется простое «извини», но…

— Тогда пока, — опережает меня Татьяна и кладет трубку.

В душе вместе с холодком одиночества разливается, что-то еще — тоскливое, грустное, ноющее.

Я, наверное, просто устал.

Убираю телефон в карман и поднимаюсь с кресла.

Потягиваюсь с хрустом.

— Ну что ж, домой, так домой.

Хотя это слово утратило для меня первоначальный смысл.

Через полчаса открываю дверь арендованной квартиры — стерильная пустота.

Шаги гулко разносятся по пустым комнатам.

В теле — то ли усталость, то ли отупение какое-то…

Наливаю в стакан немного резко пахнущего янтарного напитка — это все что есть у меня из еды. Холодильник пуст — даже холостяцких пельменей не успел купить еще…

Да и есть совсем не хочется…

Сажусь в кресло на балконе и делаю большой глоток.

Жидкость обжигает рот, проваливается огнем вниз по пищеводу.

Глоток за глотком, медленно начинаю возводить стену внутри себя — мысли разрывают изнутри, но думать ни о чем не хочется…

В голове бьется один и тот же вопрос, что возникает вот уже почти целый год: правильно ли я поступил тогда?

Я давно в бизнесе. Давно руковожу людьми. И уже давно зарабатываю хорошие деньги.

Неудачи последнего времени — не в счет.

Я жесткий, сильный, опытный. Не тюфяк какой-то, не мямля… бабской чувствительностью не отличаюсь…

Но этот вопрос обезоруживает меня перед самим собой.

Делаю еще один большой глоток — забить внутри себя этот голос и эти вопросы.

Сижу и тупо смотрю на панораму вечернего города.

Чувствую себя песчинкой на морском пляже: одиноком среди множества точно таких же песчинок.

— Хватит страдать, — негромко произношу я и делаю очередной глоток.

Ноги наливается свинцовой тяжестью. В голове шумит.

— Хватит страдать!

Повторяю громче, с каким-то надрывом и пошатываясь, иду за добавкой.

— И далась она тебе…

Несколько больших глотков меняют мою способность к координации, и я позвякиваю горлышком об ободок бокала.

— Может надо просто найти телку и выпустить пар, а?

Достаю телефон и открываю приложение для знакомств.

Упорно отгоняю мысли о том, сколько раз я уже пытался найти замену и заполнить эту адскую пропасть в груди.

И, словно в ответ на мои мысли, мобильный вибрирует входящим сообщением от Лизы.

Замираю, сжав корпус до хруста.

С нее-то все и началось…

И закончилось.

Андрей

С экрана мобильного слетает блокировка, и я вижу текст сообщения.

«Я скучаю».

Не открываю.

Мобильный тут же вибрирует следующим сообщением, и на предпросмотре виднеется размытый обнаженный силуэт.

И опять сообщение:

«А ты?»

И куча подмигивающих смайликов вперемешку с поцелуйчиками.

Делаю большой глоток обжигающей жидкости и горько усмехаюсь…

А ты?

А я давно уже по отношению к ней не чувствую ничего особенного. Того самого, что еще год назад заставляло сердце восторженно колотиться в ее присутствии.

Той ранней весной я думал, что влюбился.

Никогда не думал до тех пор, что такое возможно… С кем угодно, но не со мной.

Она ворвалась в мою жизнь, как воплощение молодости, свежести и…

Черт! Да чем же она сумела цепануть меня тогда?

Сейчас, оглядываясь, я просто не могу найти ответ на этот вопрос.

Но тогда она вскружила мне голову так сильно, словно забрало упало — ничего не видел, и не хотел видеть кроме нее.

Мне давно за сорок. Я уже из тех мужиков, которым полтос ближе, чем сорокет, а ей было едва за двадцать…

Мы даже разговаривали словно на разных языках, и первое время меня это дико возбуждало!

А потом… потом сладостный дурман стал постепенно рассеиваться, как мираж.

Только поздно уже стало — наломал я дров…

Предложил Татьяне расстаться и, вот идиот, сделал это максимально грубо. Словно специально.

Хотя цели обидеть ее или оскорбить перед собой не ставил…

И закрутилось все с бешенной силой…

В неторопливый ход мыслей врывается гудение телефона — Лиза, не дождавшись ответа, решает набрать сама.

Смахиваю по экрану.

— Да, — говорю немного резко, чтобы она сразу понимала, что разговор не будет ни долгим, ни романтичным.

— Привет, Андрюш…

Морщусь. Я для нее давно уже не Андрюша.

— Лиз, — перебиваю ее, — мы же с тобой договаривались? Давай без фоток и смсок. Между нами все…

— Я просто хотела сделать тебе приятное, — обижено отвечает она. — Тебе же всегда нравилось смотреть на меня… обнаженную…

Ничего. Ни в душе, ни в теле — не отзывается ничего.

— …и не только смотреть, — игриво добавляет она.

Она никак не хочет принять наше расставание.

Оно не было простым: сразу после того, как я решил, что между нами все кончено, она сообщила о беременности.

У меня тогда даже мысль мелькнула, не уловка ли — как-то вовремя все произошло.

— Лиза, давай ближе к делу. Что ты хотела?

Вздыхает.

— Может ты хочешь увидеть сына?

Меняет тему, а у меня стойкое ощущение, что на меня ведется охота, а я стараюсь избежать ловушек: то обнаженное фото, теперь манипуляции ребенком.

После нескольких объемных бокалов язык ворочается уже не так легко, как в начале вечера, а мысли — и того тяжелее.

Вздыхаю и морщусь устало:

— Пожалуйста, давай прекратим этот цирк? Мы же с тобой оба знаем, что это не мой сын…

Повисает напряженное молчание.

И после паузы:

— Твой.

Устало вздыхаю. Ребенка жаль. Эту молоденькую дурочку — тоже.

Но я и так сделал для нее больше, чем должен был, учитывая, что она, по факту, изменяла находясь еще в отношениях со мной…

Она убеждала, что беременна от меня, только вот доверия не было после той истории с клубом и моей дочерью.

И я начал за ней наблюдать: за поведением, за реакциями, за тем, как она время проводит…

А потом случайно обнаружил у нее второй телефон, а в — нем удаленные переписки.

Она там флиртовала с несколькими парнями.

И для меня все встало на свои места.

Помню, как это уязвило тогда.

И это, несмотря на то, что любовь уже ушла.

Ощущение было словно в душу наплевали… да и не только…

Она, конечно, уверяла, что это ничего не значит.

Что переписки просто с «друзьями». А телефон она прятала, потому что боялась, что я как-то неправильно отреагирую…

Твердила, что любит, что ребенок мой…

А я ей поставил условие — рождается ребенок, и сразу делаем ДНК-тест на отцовство.

До сих пор не забуду выражения ее лица в этот момент — на долю мгновения оно стало жестоким, даже озлобленным, но… оно быстро взяла себя в руки.

Согласно кивнула головой и сказала, что готова на все лишь бы мне было спокойно. И что ничуть не обижается.

А я ответил ей, что это ничего не меняет между нами. Но ребенок не при чем и его я не оставлю — буду помогать.

Потом было много всяких разговоров: слез, манипуляций, шантажа…

Когда мы расстались, я отправил ее к родителям в Тулу. Оплатил дорогу, обеспечил деньгами. Помог устроится в хорошую онлайн гимназию преподавателем.

К слову, тест Лиза так и не сделала — все находит причины не делать, что меня все больше убеждает в собственной правоте.

Только вот теперь она опять завела ту же шарманку…

— Лиза, ты помнишь мое условие… — вздыхаю я.

— Слушай, Андрюш, ты бы приехал ко мне… к нам, увидел бы сына и все сразу понял. Никаких тестов бы не понадобилось.

— Пришли фото.

— Нет, приезжай.

Раздражение начинает вскипать внутри.

— Не приеду. Если это единственное, что ты хотела сказать, то я кладу трубку.

— И даже не спросишь, как у нас дела?

— Нет, Лиза, не спрошу. Я уверен, что ты хорошая мама, и если бы были какие-то сложности, то ты бы сказала мне сразу — без таких долгих прелюдий.

Кладу трубку и ставлю телефон на авиа режим.

С небольшим трудом поднимаюсь и иду наполнять бокал.

Синева неба переходит в черноту, а у меня кажется впереди вечер тоскливых воспоминаний.

И он только начинается.

Андрей

После разговора во рту остается пепельный привкус горечи, который не смывается даже напитком.

За окнами весело бегут огни вечернего трафика, а я погружаюсь в невеселые думы.

Сколько мы продержались с Лизой? Несколько месяцев?

Я сейчас оглядываюсь на прошлое и просто оторопь берет — какое же это было наваждение!

Был бы суеверным, подумал бы о привороте.

Но это легче всего — винить кого-то: обстоятельства, гормоны, возраст или… колдовство.

В такую ерунду я не верю.

Я верю в факты и в причинно-следственные связи.

И сейчас, перед моим усталым разумом, горит, как яркая неоновая реклама, одна только надпись:

«Андрей, ты все профукал».

Светится и вспыхивает в кромешной тьме безнадеги.

С этим никак не поспоришь, ведь у меня было все, что только может пожелать человек для счастья: жена, дети, бизнес…

Я был успешен по всем фронтам…

А теперь? Вынужден зависеть от мнения старшего партнера и отношения бывшей жены.

Злость сменяет печаль так неожиданно, что бокал чуть не лопается в ладони.

Встаю и подхожу к окну, распахиваю настежь и вдыхаю теплый ночной воздух.

Сердце гулко стучит в груди, а на лбу выступает испарина.

На кого я злюсь? На себя надо злиться…

Помню, что в день развода стоял так же, только осенью — ночью, в съемной квартире и пялился в заоконную тьму и не мог надышаться холодным воздухом.

Он обжигал легкие и нес горьковатый запах дыма.

Рядом лежал листок с надписью «Свидетельство о расторжении брака».

Он словно ставил точку в наших отношениях. Окончательную.

Вспоминать это неприятно. Больно.

Стыдно.

Подхватываю бокал и иду в комнату, чтобы налить очередную порцию напитка.

Надо бы завязывать с этим.

Завтра хлопотливый день: нужно успеть многое по работе. Пока Германов в отъезде нужно успеть стать незаменимым, врасти в его структуру, даже если Татьяна против.

И опять она — все мысли, вообще все в жизни крутится вокруг нее.

А во второй половине дня — выпускной у дочери.

Не могу же я допустить, чтобы она краснела за меня?

Я должен явится на него во всем великолепии: подтянутый, свежий, красивый, чтобы Татьяна локти кусала от злости… А не опухший, с мешками под глазами и красными прожилками на коже.

Татьяна-Татьяна…

Выглядит она, конечно, офигенно.

Кажется, не нуждается ни в чем.

Работает. Вон как сумела развить свой бизнес…

В усталую голову лезут неприятные мысли: неужели сама?

Она умная, работящая, целеустремленная и… красивая.

Интересно, у нее есть кто-нибудь?

От этой мысли кровь приливает мне в голову.

Я бахаю кулаком по подоконнику.

Вспоминается, как к ней сразу начал подкатывать какой-то перец, как только мы расстались. Еще до развода.

Стискиваю зубы.

Ярость застилает глаза.

Хочется набрать ее и прямо сейчас выяснить этот вопрос.

Он мне кажется наиболее важным.

Важнее, чем все бизнесы и прочая дрянь.

Залпом выпиваю содержимое бокала — да, я уже не мальчишка, и завтра утром мне придется за это расплачиваться, но… плевать.

— Где мой чертов телефон? — рычу сквозь зубы сам себе.

Вечно эта штука пропадает, когда так нужна и трезвонит некстати, когда ее совсем не ждешь.

Отшвыриваю со спинки пиджак, роняю кресло и краем глаза замечаю, как летит поблескиваю корпус.

Мобильник падает и сеточка трещин бежит по экрану.

— А, чтоб тебя! — ругаюсь и чуть не падаю, поднимая его.

Устраиваюсь на полу.

В телефоне еще пропущенные сообщения от Лизы — уже после нашего разговора.

Фотографии-фотографии… и ни одной с ребенком.

О каком днк с ней можно говорить, если она, блин, даже фотку послать не может?

Смахиваю не глядя эти сообщения и нахожу номер Татьяны.

Набираю.

Каждый гудок для меня как пытка. Уже поздний вечер, и если она не берет трубку значит…

Ой, я даже не хочу думать об этом.

Стискиваю зубы и жду.

Кажется, это длится целую вечность.

— Алло.

Голос усталый, чуть сонный.

Это хорошо. Наверное.

— Я… — язык как-то меня не очень слушается. Наверное, от волнения. — Я… я хотел…

— Воронцов, тебя стало что-то слишком много…

— Таня, — перебиваю ее, — у тебя кто-нибудь есть?

— Ты звонишь мне в ночи ради того, чтобы узнать есть ли кто-то у меня?

Не вижу ничего нелогичного. Даже наоборот.

— Да, — хриплю. — Я хочу это знать.

Молчание.

— Для чего? — в ее голосе появляется непривычная вкрадчивость, но я сейчас не очень хорошо могу анализировать — слишком сильно в голове шумит.

— Ты моя жена и я хочу знать!

— Та-ак, понятно…

В ее словах вроде бы слышится улыбка, но я не уверен.

— …а почему именно сейчас? Тебе прекрасно жилось без этого знания год. Что произошло?

Вопрос ставит меня в тупик.

— Не произошло, — хмуро отвечаю.

— Ну, раз не произошло, так зачем тебе знать? — смеется Таня.

Смех мелодичный, звонкий, словно смывает всю усталость из ее голоса.

Как давно я его не слышал…

Чувствую, что сам себя загнал в ловушку. Соображаю, откровенно говоря, плохо.

Хочется ответить ей как-то остроумно, хлестко, четко, поразить ее прямо в сердце.

Черт, Андрей, ты же умный мужик! С юмором, начитанный, коммуникабельный…

Ты же, в конце концов, когда завоевал эту женщину и с легкостью овладевал ее вниманием… Какими глазами она смотрела на тебя, когда слушала!

Вспоминай и возьми себя в руки! Ну же!

Да, у меня получается поразить ее.

Но, как в анекдоте, есть нюанс.

Вряд ли то, что я произношу можно назвать особенно остроумным…

Поражающим? Возможно.

Едва ворочая языком, я выдаю:

— Таня, я все осознал… и хочу тебя вернуть.

Андрей

Яркий луч света бьет в лицо, скользит по глазам вызывая тупую ноющую боль.

Несколько долгих секунд я не могу сообразить не то, что где я, а как меня зовут и кто я вообще такой.

С трудом поднимаю слипшиеся веки.

Пи-ипец.

Во рту будто кошки ночевали, башка раскалывается, а перед глазами все плывет.

Оглядываюсь кругом — место кажется смутно знакомым, и с огромным запозданием, словно жидкое стекло доходит мысль:

— Это же твоя новая арендованная квартира.

Жесть.

Ну я и начудил вчера.

Словно мне двадцать лет опять, а самое страшное — это пропуск пар в универе.

Только вот мне давно не двадцать.

Уже очень давно.

И ждут меня не пары в универе, а…

В сознании медленно выстраивается картина: приезд на юг, новое перспективное партнерство, которое под угрозой из-за… ох, ты ж черт, Тани…

Жалобный стон сам собой вырывается из груди.

Хорошо, что я живу один и никто не видит меня в таком виде.

Кое-как отрываюсь от пола и присаживаюсь.

Руки дрожат, мутит. Потираю лоб, покрытый холодной испариной.

Таня-Таня…

Еще одна вспышка — я же вчера ей звонил!

И самое ужасное, что я совершенно не помню о чем мы говорили!

Это же надо было так вляпаться, Воронцов!

Просто позорище какое-то.

Провожу ладонями вдоль тела — я все еще в костюме. В том самом в котором приехал вчера с работы.

— Ох ты ж черт… — мне же на работу надо.

Сколько сейчас вообще времени?

Веки словно налиты свинцом, а в глаза насыпано песку.

Оглядываюсь и замечаю метрах в двух на полу мобильник.

Кое-как переворачиваюсь на четвереньки и еще раз благодарю вселенную, что никто меня не видит в этот момент.

Но точно ли никто?

Застываю на четвереньках.

Вспоминается кусочек вчерашнего вечера, еще до того, как я зачастил за напитками на кухню.

Я же подумывал о том, чтобы познакомиться с какой-нибудь… какой-нибудь… женщиной!

И тут до меня доносится шум смываемой воды в ванной комнате.

Просто жесть.

Картина маслом (Танино, между прочим, любимое выражение! Черт!): я стою по середине комнаты на четвереньках, помятый, опухший, дрожащий…

За что мне все это?

Превозмогаю боль, поднимаю голову.

Так и застываю — как дворняга прям.

Дверь медленно открывается.

Открывается…

И…

Сева!

Кажется, только в этот момент сердце начинает биться снова.

А от резко хлынувшего потока крови в голову все идет кругом перед глазами.

— О, пап, — басит мой уже совсем взрослый сын.

За последние месяцы он здорово вымахал и раздался в плечах.

— Ты… — вижу, что аккуратно подбирает слова. — Уже проснулся?

Хорошего сына воспитали мы с Таней — бережет самолюбие отца.

«Проснулся» — очень милый эвфемизм того, что со мной произошло.

Назвать это состояние «проснулся» — повернется язык только у того, кто тебя действительно любит.

Киваю и откашливаюсь.

— Да, — хриплю я. — Проснулся…

В голове просто миллион вопросов: начиная от того, что было вчера и заканчивая тем, как ты, сынок, тут оказался.

Но есть все-таки вещи поважнее, и я задаю самый главный на данный момент вопрос:

— Сколько времени?

— Восьмой час, — Сева неуверенно подходит ближе. — Пап, ты как вообще?

Теперь в его голосе больше сочувствия. Ну а что, он не глупый парень, не тепличное растение — все понимает.

— Я? Прекрасно. Устал вчера с дороги.

Черт, у меня даже голос дрожит, не говоря о всех остальных частях тела.

Я все еще стою на четвереньках.

Надо собраться с силами и подняться.

На работу надо к девяти, и за это время я должен вновь стать человеком.

Что само по себе звучит сверх амбициозно.

Напрягаю организм и волю. Делаю нечеловеческий рывок и… застываю на корточках.

— Пап, тебе может помочь?

Несколько секунд раздумываю — во мне борется самолюбие с прагматизмом.

— Пожалуй, да, сынок.

Сева придерживает меня за плечи и помогает подняться на ноги.

Ощущение такое, будто я нахожусь на самой-самой вершине Останкинской телебашни. В штормовой ветер.

Придерживаюсь за сына.

Он отворачивает лицо и кривится с улыбкой:

— Блин, па, тебе в душ надо. Срочно. И зубы почистить.

— Намек понял, — и переставляю негнущиеся ходули, которые еще вчера были ногами.

На втором шаге, когда от напряжения сердце готово выскочить из груди, я даю себе клятвенное обещание больше не притрагиваться к напиткам в дорогих бутылках.

Ни за что и никогда.

Клянусь всем чем можно и нельзя.

Останавливаюсь передохнуть, но не хочу показывать своей слабости перед сыном — авторитет отца надо же поддерживать.

Маскирую все вопросом:

— Сев, а ты… как здесь оказался?

Сева усмехается и в этот момент просто копия Татьяны: та же легкая улыбка — таинственная, не злая, не насмешливая, такая — будто только вы двое знаете что-то такое, о чем можно весело посмеяться.

И глаза такие же — в них вспыхивают озорные искорки. Только цвет мой.

— Меня мама прислала.

Что ж, этот ответ из тех, что порождают еще больше вопросов.

— Понял, — киваю и продолжаю забег к душу.

На этот раз делаю четыре шага, прежде чем перевести дух.

— Ты не спешишь?

Вопрос как-то сам вырывается.

Вообще я хотел спросить, как он узнал, где я живу и вообще… но спросил это.

Потому что вдруг осознал, как сильно соскучился по сыну — Таня как уехала в месте с детьми еще осенью, так я их в живую и не видел. Только по видеосвязи.

И теперь мне очень не хочется, чтобы он уходил.

Время, кажется, останавливается, пока я жду его ответ.

— Нет, пап, — улыбается Сева. — Я не спешу.

Незаметно выдыхаю.

А день-то вроде налаживается, нет?

Андрей

Достигаю душ, словно беру вершину.

Да уж, для меня сегодня и это — подвиг.

Скидываю одежду и включаю горячую воду.

Упругие струи бьют по телу разгоняя кровь. В висках стучит, но медленно, постепенно вроде бы становится легче.

Ванную комнату заполняют клубы пара.

Резко переключаю кран на холодную и через секунду вздрагиваю от обжигающего ледяного прикосновения воды.

Стискиваю зубы и терплю.

Делаю так несколько раз пока не прихожу в себя.

В голове проясняется, и вместе с этой ясностью накатывает волна стыда.

Мысль номер один: я вчера звонил Татьяне.

Мысль номер два: и я вообще, абсолютно не помню, о чем мы разговаривали. Вряд ли о предстоящих совместных проектах.

На моем свежевымытом лбу выступает холодная испарина.

Опираюсь ладонями на раковину и смотрю исподлобья на себя в зеркало.

И на добивочку — мысль номер три: Сева видел меня в таком состоянии.

Пипец.

Жесть.

Какой пример я подаю сыну?

О чем он думал увидел отца в таком состоянии…

И тут же в голову лезет непрошенная мысль — а прошлый раз я хороший пример ему подавал? А дочери?

Мне опять становится дурно.

Даже хочется закричать самому себе:

— Заткнись! Заткнись!

Но этот голос так просто не смолкнет.

О, не-ет.

Стираю рукой конденсат с зеркала — смотреть на себя не хочется.

Быстро чищу зубы и умываюсь еще раз.

Выхожу из душа — Сева сидит на диване и залипает в телефон.

Молча иду к шкафу и достаю новый костюм. Одеваюсь.

— Позавтракаешь со мной? — бросаю я словно невзначай.

Хотя от мысли о еде желудок сворачивается улиткой — становится таким же маленьким и склизким.

И слежу за Севой боковым зрением. Стараюсь держать лицо невозмутимым.

Он пожимает плечами, не отрываясь от экрана мобильного:

— Да. Если не долго. У меня дела.

Поджимаю губы и киваю. Ну, само собой — у моего шестнадцатилетнего сына дела. Как иначе?

— Окей, — говорю.

Сева тут же поднимает на меня взгляд:

— Пап, ты не говоришь «окей».

— Неужели? Теперь говорю.

Сева утыкается обратно, но на губах играет снисходительная улыбочка.

Поглядываю на часы — время еще есть.

Одеваюсь, быстро собираюсь, беру портфель — все бумаги на месте. Ну, а где же им быть, если вчерашним вечером я плодотворно наклюкался, а не поработал?

Через несколько минут я готов.

Оглядываю себя в зеркало — темно-синий костюм отлично сидит, на лице легкая щетина, придающая мне брутальности.

Красавчик, что уж тут сказать.

Если бы не вчерашняя слабина, все было бы вообще идеально.

— Идем, — зову я, и Сева топает обувать кроссовки.

Заскакиваем в ближайшее кафе и делаем заказ: Сева заказывает полноценный завтрак, а я ограничиваюсь большой чашкой черного кофе.

Постукиваю пальцами по столу.

Мне приятно сидеть в кафе с сыном, но вопросов, которые тревожат меня — просто тьма.

И все они такие — в лоб не задашь.

— Вкусно?

Сева просто кивает с набитым ртом, с аппетитом молодости поглощая омлет с грибами и беконом.

— Супер.

Тоже делаю глоток — кофе так себе, слабенький, но уж какой есть.

Чувствую нарастающее волнение. Блин, и чего я трясусь? Я же с сыном!

Отец и сын — что может быть круче?

Мы же можем вообще на любые темы разговаривать, нет?

И мерзенький голосок тянет:

— Мог бы, — и все.

— Как дела? — задаю вопрос, чтобы как-то начать беседу.

Стыдно, но я что-то не знаю, как подступиться к собственному сыну.

Пожимает плечами и хмыкает:

— Нормально.

Нормально. Развернутый ответ — ничего не скажешь.

— Как у Лены?

На этот раз Сева задерживает взгляд чуть дольше:

— Тоже.

Покачиваю головой.

— У нее сегодня выпускной, ты знаешь?

— Конечно, сынок, — улыбаюсь я, а самого задевает.

Сын может думать, что я забыл о таком событии… Приятного мало.

— А как у мамы? — задаю вопрос и делаю глоток, поглядывая на него поверх ободка чашки, будто спрашиваю из вежливости.

Сева возвращается к омлету и просто кивает:

— Тоже все хорошо, пап.

Вот это разговор.

И винить могу только себя — надо было больше общаться с детьми.

Черт, ну что я за отец такой.

И на меня опять накатывает.

Часто в последние месяцы, но когда я оказался рядом с ними — с моей некогда семьей, накатывать стало чаще и… сильнее.

Гораздо сильнее.

Даю себе обещание исправить все.

— А как ты у меня дома оказался-то?

Сева отрывается от омлета и делает большой глоток воды из высокого запотевшего бокала.

— Мама попросила.

И смотрит на меня.

Развожу руками:

— И? Просто попросила? Ни с того, ни с сего?

Сева задумчиво смотрит на меня — будто сканирует меня изнутри.

У Татьяны тоже бывает такой взгляд — внимательный, цепкий, задумчивый и… печальный.

— Сказала, что беспокоится.

Сердце почему-то начинает стучать быстрее и глуше.

— Позвонила куда-то, потом сказала заехать за ключами от твоей квартиры…

Не замечаю, как во рту пересыхает.

Сдавливаю чашку побелевшими пальцами.

Сева наматывает полоску бекона на вилку и отправляет в рот.

На самом интересном, блин!

Делаю глоток, чтобы завуалировать интерес:

— И?

Пережевывая еду, сын продолжает:

— Поздно уже было довольно. Я приехал — а ты на полу лежишь.

Испарина выступает на лбу, а по вискам скатываются две мерзкие капли пота.

— Я попробовал поднять тебя, но ты отмахивался и…

Замолкает.

— И, что? — выдыхаю.

Кажется, эту чашу позора мне предстоит выпить до дна.

Еще раз повторяю все клятвы, которые давал себе по дороге в душ.

— И мычал что-то. Маму звал.

— Я?! Маму?

— Не свою, — смеется Сева. — Мычал: Таня-Таня… телефон рядом валялся.

Я не могу смотреть на сына — малодушно отвожу глаза.

И что мне теперь, делать вид, что ничего не было? Или нести чушь про «ой, сынок, я что-то вчера так устал на работе…»

Нет уж, Андрей. Хватит вранья.

Хватит прятаться.

Начать говорить правду, принимать ответственность за свои поступки и меняться никогда не поздно.

И начинать надо прямо сейчас — потому что уже назрело.

Сильно назрело.

— Да уж, — говорю. — Прости, сынок, что…

Ох, как же это тяжело.

Но правильно.

Правильно же?

Откашливаюсь и продолжаю — через силу, через стыд, через… слабость:

— Прости, сынок, что тебе пришлось это видеть. Это совсем не… — пытаюсь подобрать слова, чтобы моему сыну тинэйджеру было понятнее.

Как они вообще сейчас говорят? «Круто»? «Клево»? Или как?

— Совсем не хорошо? — договаривает за меня он.

Я киваю и напряжено смотрю на него.

Сева совсем по-взрослому хлопает меня по ладони:

— Все нормально, пап. Со всеми бывает.

Медленно выдыхаю.

Напряжение что-то такое, что голова аж кругом идет.

Но внутри, словно цветок расцветает что-то похожее на… самоуважение?

Ведь этот, пусть и небольшой, но правильный, честный поступок, как первый шаг…

— Но с мамой тебе лучше все же поговорить об этом…

И я понимаю, что этот первый сложный шаг был совсем и не сложным по сравнению с тем, что мне предстоит.

Ведь совсем скоро мы с Таней встретимся на работе…

Андрей

Вливаю в себя третью чашку крепкого кофе и медленно прихожу в себя.

Стар я для таких упражнений уже.

Надо как-то думать головой больше…

С аппетитом молодости Сева справляется со своим омлетом, и закусывает еще пирожным.

И куда только влезает? Хотя в его возрасте я тоже был таким — костистым худощавым эктоморфом…

Это потом годы накинули мяса на кости.

Надо, кстати, и с этим тоже что-то делать — а то так и глазом не успеешь моргнуть как пузо отвиснет.

Официантка приносит нам счет и кокетливо мне улыбается.

Я же только вежливо улыбаюсь в ответ.

— Тебя может подбросить куда? Я успеваю, — предлагаю сыну.

Он с кем-то активно переписывается в телефоне.

Что за поколение такое — всегда словно наполовину в виртуальной реальности. А то и больше.

Отрывается от мобильника:

— Ну мне в центр надо… Тебе разве по пути, пап?

Мне совсем не по пути.

Бросаю взгляд на наручные часы — времени в обрез.

Лучше, наверное, в другой раз все-таки.

Только открываю рот, чтобы ляпнуть какую-нибудь отмазку, как натыкаюсь на глаза сына.

И меня прорубает.

Кажется, что ему все равно.

Подумаешь — подкинуть куда-то…

Но каждый такой раз словно отталкивает нас на несколько сантиметров друг от друга.

Тут предпочел не напрягаться и просто поехать на работу… там не позвонил…

Это происходит вроде бы незаметно — шажок за шажком, а потом — бац!

И сын тебе даже на день рождения не звонит — максимум отправляет отписку в виде сообщения.

— Мне? — переспрашиваю, вскинув брови. — Точно по пути. Погнали.

Сева хмыкает, а я думаю, что успею.

Везде успею.

Да еще и с сыном можно пообщаться. А то и выспросить его что-нибудь полезное про Танину жизнь и как вообще она ко мне относится.

Потому что пока дело выглядит пипец как плохо — словно и не было этой жизни на расстоянии в течении почти года.

И дело даже не в том, что она мне по работе сложности может создать…

Нет, не только… Хочется как-то вновь наладить отношения. Хотя бы общаться что ли по-дружески, а не клацая друг на друга зубами при встрече…

У нас все-таки дети общие…

Черт, и что я мог наговорить ей вчера по телефону?

Жесть как неудобно! И чувствую себя просто идиотом — она-то уже точно на полу не засыпала и все прекрасно помнит, в отличие от меня!

Садимся в машину, и я ударяю по газам.

Мчим по яркому городу, играя в пятнашки с солнечными зайчиками.

Сева телефоне, я смотрю вперед.

— Ну как вообще… — пытаюсь начать разговор. — Как вообще жизнь-то? Девочку себе нашел?

Сева хмыкает, но не отрывается от экрана. Там вся его жизнь.

Надеюсь, внуки у меня хотя бы не виртуальные будут… Хотя обоим моим детишкам еще об этом рано думать.

— Как вам тут живется?

Тишина, только щелканье по клавиатуре.

— На-армально, — тянет он с задержкой.

Развернутый ответ.

— А мама как? Справляется?

— На-армальна.

О, вот и пообщался с сыном. Замечательно.

— А можно чуть по подробнее?

Сева вздыхает, словно я его от чего-то важного отрываю.

Хотя, может и отрываю.

Но мне-то тоже надо.

— Живем, пап, нормально. Не голодаем, обуты-одеты. Мама капусту нормально поднимает. В доме все есть. Что еще?

Пожимаю плечами.

Блин, с этими подростками — перегнуть палку легче легкого. Чуть потерял терпение и начинается — ершатся, дерзят… мы в их годы такими не были.

— Да я просто спросил, сын. Мне же не безразлично…

Боковым зрением вижу, что он продолжает смотреть на меня.

— А что ты тогда не звонил?

Испарина выступает на лбу.

Простой мужской вопрос. Требует такого же простого ответа. Честного…

— Эй, я же звонил, ты чего?

— Раз в неделю? Две? — усмехается Сева и возвращается к мобильнику.

Пот стекает по лицу и щиплет глаза.

В висках стучит.

— Слушай, — хрипло начинаю я. — Ну теперь-то я тут.

Сева вскидывает быстро голову, но я не успеваю перехватить его взгляд.

Мычит что-то кратко.

— Что, сынок?

— Ниче.

Напряжение густеет в залитом солнечными лучами салоне автомобиля.

Что-то наше время отца и сына совсем не туда поворачивает.

— Теперь больше времени сможем вместе проводить, идет?

Молчит.

— А в ближайшее время можем вообще на природу поехать: яхту арендуем, порыбачим, шашлычок… Как тебе идея, а? — толкаю его в бок.

— Ну, прикольно, наверно…

Фух, огромный кусок льда между нами вроде подтаивать начинает.

— Лену возьмем с собой…

Сева кивает.

— Маму… Слушай, кстати, — придаю своему лицу максимально невинное и простецкое выражение, — у нее кто-нибудь есть? Ну, в смысле, встречается она с кем-нибудь?

— А че?

Блин.

Чувствую себя просто канатоходцем над пропастью — одно неверное движение и все.

И что мне с того, встречается Таня с кем-то или нет?

Сердце начинает сильнее стучать.

Она взрослая женщина, ну по-любому должно быть…

И при одной мысли меня захлестывает ярость.

— Да просто, — растягиваю губы в дрожащей улыбке и делаю вид изо всех сил, что меня вообще ничего не трогает, — можно и ее позвать, как думаешь? Если у нее нет никого и против никто не будет…

Что несу — сам не знаю.

Краснею, бледнею, покрываюсь потом.

Сева пожимает плечами.

— Да вроде…

Время замедляется от напряжения.

И тут у него звонит чертов телефон.

А телефон куда важнее отца!

— Ты где? — отвечает он и поглядывает на меня.

Я ухмыляюсь ему в ответ как полный придурок.

Да я и есть придурок — наломал дров, теперь приходится петлять как ужу на сковородке…

— На Тимирязевской? Выскакиваю, дождись! — и повернувшись ко мне бросает словно я извозом занимаюсь: — Пап, тут тормозни, плиз. Я полетел.

И выскакивает из машины.

Андрей

Сева хлопает дверью и, не оглядываясь мчит жить свою молодую, кипучую жизнь.

Я смотрю ему в след и спохватываюсь только когда неожиданный автомобильный гудок разрывает утро.

Черт, я ж раскорячился прям по середь дороги!

Не хватало еще, чтобы гаишники нарисовались — от меня, поди, такой флер стоит, что проблемы будут сто пудово.

Даю по газам. Автомобиль взвизгивает, наполняя свежесть утра запахом паленой резины, и срывается с места.

Смотрю на запястье — я уже порядком опаздываю.

Хорошо, что сегодня дурацкого корпоративного завтрака нет.

Я еще от прошлого-то отойти не могу — до сих пор аукается.

Заруливаю на парковку и бегу в офис.

На бегу прикидываю план действий.

Сейчас нужно взять себя в руки и перестать заниматься ерундой.

Бизнес — в приоритете.

Пока Германов отсутствует, нужно прорасти в его структуру, стать незаменимым. И тогда дело в шляпе.

Даже Таня не сможет долго сопротивляться.

Она ведь умная женщина. И профессионал — не станет подставлять общее дело из-за личной неприязни.

Бегу и подбадриваю себя этими умозаключениями, а на душе все равно слегка как-то тревожненько.

Поднимаюсь в кабинет, прошу помощницу принести кофе, оказывается, что у меня еще нет никакой помощницы и топаю к кофе машине делать его себе сам.

Запираюсь изнутри и погружаюсь в дела. Не собираюсь никуда выходить.

— Нужно спокойно позаниматься делами… работы накопилось много…

Рассуждаю, прохаживаясь по кабинету и потягивая кофе.

На самом деле мне просто не хочется попадаться Тане на глаза.

Стыдно, блин.

А я еще в себя не до конца пришел — руки вон как трясутся, да сердце стучит.

Хотя, это может от кофе?

Надо бы поменьше его пить…

Тем не менее первая чашка улетает еще до того, как я успеваю открыть первый документ.

Ладно, еще одну… но только одну! И за работу.

Нужно же проснуться человеку и прийти в себя…

Еще раз топаю к кофе машине и думаю, что первым же делом надо поднять вопрос о помощнице.

Это совсем не дело — директору фирмы, партнеру, пусть и младшему, самому себе за кофе бегать…

Поворачиваю за угол и… сталкиваюсь с Татьяной.

Аж вздрагиваю от неожиданности.

— Воронцов, — здоровается она серьезно, но в ее взгляде искрятся смешинки, — здравствуй. Ты даже не опоздал. Неужели снег сегодня пойдет…

Она, как всегда, в своем репертуаре — не может не подколоть.

Беру себя в руки и улыбаюсь своей самой чарующей улыбкой.

— Доброе утро, Татьян. Чудесно выглядишь.

Она смотрит на меня на меня с недоверием.

— Спасибо. О тебе того же самого сказать не могу…

Вокруг снуют сотрудники и уже кое-кто начинает поглядывать на нас с любопытством.

Ну, пипец, если сейчас Таня при всех начнет меня стыдить и стебать…

— У тебя еще акклиматизация не прошла, да? — продолжает так серьезно, что если бы не знал ее столько лет, то реально подумал бы, что она о моем здоровье волнуется.

Киваю и серьезно отвечаю:

— Угу.

А сам… сам смотрю на нее с благодарностью.

Человек она все-таки. Еще какой человечище! Сострадательная и не злопамятная.

Дай ей Бог здоровья.

— Ладно, Воронцов, некогда мне тут с тобой светские беседы вести… — и кивнув, уходит.

— Татьяна Алексеевна! Татьяна Алексеевна!

По коридору бежит молодая девушка с папками в руках.

Опа, здесь же все по просто по имени обращаются друг к другу.

Таня оборачивается и хмурится.

Ее напряженность мне не нравится, и я тоже торможу. Приглядываюсь.

Девушка, не успев добежать до Татьяны начинает сбивчиво говорить:

— Мардоян отказывается переделывать!

Видно, что она сильно запыхалась. Видимо, давно за Таней бежит.

— Как отказывается? — напрягается Татьяна, и я прислушиваюсь все внимательнее.

Мардоян — фамилия незнакомая. Был бы это кто из холдинга — я бы запомнил. Значит сторонний какой-то подрядчик.

— Так, давай по порядку, — спокойно говорит Татьяна.

— Он сказал, что мы его… — девушка краснеет. — В общем, что мы его замучили постоянными изменениями в проекте и требует, чтобы кто-то уже окончательно принял решение… А иначе, говорит, я просто работы останавливаю!

Не удерживаюсь и присвистываю — ну и наглые подрядчики! Ставят условия заказчику.

Хотя если с прорабом или начальником участка общается эта милая девушка… в общем, не удивительно тогда.

Со строителями надо пожестче. Это суровый бизнес.

Татьяна бросает на меня взгляд и берет девушку под локоть.

— Так, идем ко мне все подробно расскажешь.

— Девушка шмыгает носом. Степан Алексеевич с Германовым улетел, я не могу дозвониться, а что делать не знаю и к кому бежать, кто в их отсутствие такие вопросы решает…

Они удаляются по коридору, и до меня еще доносится сбивчивая речь девушки:

— …а за срыв графика с меня же и спросят потом.

Хмыкаю и наливаю себе кофейку.

Да, старая добрая стройка. Тут прогресс словно замирает и никакие командные корпоративные завтраки не заменят жестокого авторитета с матюгальником.

По дороге обратно к себе в голову лезет непрошенная мысль: если эта девчонка к Татьяне побежала, значит и помочь-то ей больше не кому… Может вмешаться? Как она с прорабом воевать-то будет…

Останавливаюсь на пол дороге.

Или не лезть? Не мое же дело…

Сегодня выпускной у дочери. А я не в лучше форме…

Надо просто спокойно поработать и прийти в себя.

Чего лезть?

Помогать нужно, когда просят…

Стою, как истукан по середине коридора и хмурю лоб.

Ой, Андрей, хватит раздумывать!

Справится она и без тебя — Таня женщина боевая. Она еще любого прораба за пояс заткнет…

Вздыхаю.

Да, все я верно думаю: и Таня сама все трудности преодолеть может, и лезть с непрошенной помощью не нужно… но почему же, черт, ноги сами несут меня к ее кабинету?

Стучу и тут же вхожу.

Сразу же замечаю напряженное выражение на Танином лице — бледная, со сжатыми в нитку губами…

Она так сжимает трубку стационарного телефона, что аж пальцы белые.

Убеждаюсь, что мое спонтанное решение — правильное.

Помощь моя здесь придется как нельзя кстати…

— Тань, давай-ка вместе с этим подрядчиком пообщаемся… Я знаю как с ними говорить и на что давить…

— Очень благородно, Воронцов, — перебивает она меня, — но я прекрасно справлюсь и сама. Не лезь!

Андрей

Ее реакция меня, честно говоря, удивляет. И даже немного обескураживает.

— Что-то еще хотел? — накидывается она на меня сходу.

— Да я помочь хотел, — развожу руками. — Только и всего. Опыта в таких делах у меня всяко побольше…

Татьяна откидывается в кресле и холодно улыбается — одними губами. Глаза же ее точно ледышки — холодные и колкие.

— Премного благодарна, но привыкла самостоятельно решать проблемы.

Кажется, тут камень в мой огород полетел.

Что ж, да, я виноват… В нашем разрыве — да, но… я же не создавал ей проблем?

Наоборот, оставил и дом, и тачку, и алименты плачу хорошие… Не сбавил оборотов даже в последнее время, когда в бизнесе просадка пошла.

— Слушай, мы больше разговариваем об этом, — стараюсь говорить спокойно, хотя внутри начинаю закипать. — Давно бы обрисовала мне проблему и дала номер этого подрядчика и все. Чего ершишься-то, я не пойму.

Луч света, смягченный тонировкой окна, падает ей за спину, придавая контурам фигуры золотистый оттенок.

Волшебный такой, необычный…

Невольно засматриваюсь.

Видимо, в моих глазах что-то меняется, потому что Татьяна удивленно перехватывает мой взгляд и вскидывает бровь — чего ты, мол, увидел такого? Чему удивился?

А я и сам бы не смог сейчас ответить на этот вопрос — просто приятно на нее смотреть.

Даже если она выпускает иголки.

— Ты не поймешь, Андрей, только одного, — спокойно произносит она, и взгляд ее ничуть не смягчается. — Ты сделал уже достаточно для меня. Хватит. Больше не нужно. Дальше я сама, хорошо? Спасибо.

И поворачивается к девушке, которая сидит напряжено, выпрямив спину и прижимает к себе папку с документами — как щит.

Делает вид, что закрыла со мной вопрос.

Закончила.

Такое пренебрежение в ее жесте и… молчаливое достоинство, что меня просто поджигает.

Сердце разгоняется, и пульс стучит в висках.

Но я беру себя под контроль и натянув на лицо маску безразличия отваливаюсь от дверного косяка:

— Ну, Татьян, как знаешь. Мое дело предложить, твое — отказаться, — разворачиваюсь и словно невзначай бросаю: — Вы же с этой милой девочкой завалите сроки и будете расхлебывать, не я.

Пожимаю плечами и уверенный в успехе провокации медленно направляюсь в коридор.

Позади меня раздаются медленные, мерные хлопки.

Это еще что такое?

Резко оборачиваюсь.

Татьяна откинулась в кресле аплодирует мне с каменным лицом.

Но в глаза ее теперь искрится смех. Или мне кажется?

Ничего не понимаю…

— Хорошая попытка, Воронцов…

Бледнею.

Наклоняется вперед и с ядовитенькой усмешкой продолжает:

— Только ты забыл? Я же тебя знаю как облупленного…

Краснею.

— И все твои фокусы и уловочки.

Она просекла мой ход. Да надо, признать, что с Татьяной опрометчиво было думать, что прокатит.

Она очень неглупая женщина.

Но сейчас я думаю совсем не об ее уме.

Сейчас она выглядит офигительно круто: едва заметный румянец на скулах, изогнутые полумесяцем брови и глаза… глаза — горят, сверкают как пламя — прикоснешься и обожжешься, любуйся издалека…

— И ты мне не начальник и не командир, — продолжает она не обращая. — Занимайся лучше своими делами… пока они у тебя тут есть.

И тут же обращается к девушке:

— Давай документы, я сама поговорю с Мардояном…

Девушка молча протягивает папку.

Татьяна встает и неторопливо, гордо и сногсшибательно дефилирует мимо меня на выход, обдавая тонким ароматом парфюма.

Спохватываюсь через пол секунды, что у стою с открытом ртом.

Девушка выскальзывает из-за стола и не отрывая от меня взгляда пытается удрать.

Я выставляю руку, преграждая ей путь.

— Стоп.

— Извините, мне нужно работать…

Что сегодня за день такой? Все женщины так норовят мне сопротивляться.

А ситуация с Татьяной я вообще воспринимаю как личный вызов.

— Как тебя зовут? — спрашиваю девушку.

— Н-настя. То есть Анастасия, — и краснеет.

Я сурово прожигаю ее взглядом.

— Где он, — спрашиваю.

— Кто? — едва слышно выдыхает она.

— Объект этот, где подрядчик выкобенивается.

Смотрит на меня с сомнением и неожиданно для самой себя просто выливает ведро бензина в мой разгорающийся костер.

— А вам зачем? Татьяна же велела не вмешиваться…

Татьяна? Велела??

Поскрипываю зубами и едва сдерживаю себя:

— Настя, пожалуйста, скажи мне адрес объекта и как найти этого подрядчика…

Она тонет в моем взгляде.

Вижу это. Привычно считываю.

Но все равно колеблется.

— Ну же! — строго требую я.

Она медленно кивает, словно загипнотизированная.

Ну вот еще, не хватало эту девчонку очаровывать…

Достает телефон.

— Пишите адрес, — диктует адрес, — а это телефон, — и диктует два номера телефона.

— А второй что за номер?

— Мой…

Ну, е-мое.

— Спасибо, — говорю я и бегу к машине.

Таня уже, наверное, уехала, но я постараюсь опередить ее.

Для меня становится каким-то соревнованием — успеть, решить самому.

Хоть и понимаю, что это глупо, но ничего не могу с собой поделать.

С другой стороны, и в этом польза есть — это я начинаю себе привирать: посмотрю объект, познакомлюсь с подрядчиком, оценю технологию строительства и производства работ… На стройку всегда полезно съездить.

Прыгаю в тачку и настраиваю адрес в навигаторе.

За пятнадцать минут бешенной езды я не то, что не успокаиваюсь, а наоборот — азарт во мне только разгорается все сильнее.

— Посмотрим-посмотрим, Таня… — цежу сквозь зубы. — Еще посмотрим…

Что мы посмотрим — честно говоря я и сам весьма отдаленно представляю.

Выскакиваю на парковке возле строительного городка и шарю глазами.

Теперь надо найти самый хороший вагончик — в таком скорее всего и прорабка.

— Ага! Вот оно! — радостно бегу вперед и уже у самой двери слышу спокойный голос Татьяны.

— Мы с тобой, Самвел Артурович, не первый день друг друга знаем, верно?

Блин, не успел я чуть-чуть!

— Так, — вторит ей густой баритон.

— Я тебе сказала, что утрясу с авторским надзором, так?

— Так, — опять соглашается баритон.

Тяну руку к двери.

— Ну так что ты выкобенивашься тогда?

Знакомое слово приятно отзывается в сердце. Мы часто так говорили раньше — выкобениваться. Смешно и просто как-то, не злобно…

Распахиваю дверь.

Они оба оборачиваются ко мне. В прорабке больше никого.

На столе исчерканные чертежи и раскрытая папка.

— Так что давай, дорогой, — проникновенно продолжает Татьяна, не обратив на мое появление почти никакого внимания, — продолжай работать. Под мою ответственность, хорошо?

Крупный грузный мужчина, сидящий напротив Татьяны, медленно кивает.

— Ну, Татьяна, если только под твою.

Таня кивает головой. Поворачивается к выходу и смотрит на меня насмешливо.

Проходит мимо и хлопает по плечу.

— Помочь приехал, да? — и усмехается.

Этот ее смешок уязвляет меня в самое сердце.

Татьяна неторопливо идет по объекту. Встряхивает светлыми волосами и надевает белую каску.

— Какая жэнщина, ах, — раздается мечтательное над ухом.

И меня захлестывает еще одно, казалось бы давно забытое чувство.

Ревность.

Татьяна

Их взгляды прожигают мне спину.

Буквально, чувствую их кожей.

Чуть поворачиваюсь, будто разглядываю строящуюся эстакаду, а сама боковым зрением на прорабку.

Ну, так и есть — оба встали в стойку.

Усмехаюсь и отворачиваюсь.

Много чести обоим, внимания на них обращать.

Да и им бы следовало делом заняться: у одного срыв сроков на носу, а второй все еще в холдинге на птичьих правах.

Кажется, мысли и правда материальны, потому что стоит только мне об этом подумать, как Самвел и Андрей срываются и быстрым шагом направляются ко мне.

Со стороны смотрится очень комично — им бы еще за ручки взяться.

— Жэлаете экскурсию по объекту? — с легким акцентом интересуется Самвел.

Я чуть покачиваю головой:

— Да я и сама справлюсь.

И это правда. И стройку, и проект я знаю как свои пять пальцев.

А также все те ошибки, которые оставили после себя два подрядчика, которые работали до Мордояна.

Объект проблемный, и я очень не хотела вести его.

Германов тогда настоял, упросил, и я сдалась, но предупредила, что только временно, пока он не найдет руководителя.

И вот я теперь снова здесь.

Но это хорошая возможность оценить прогресс за время моего отсутствия, реализацию решений и подумать о том, что можно использовать на текущей стройке.

— Работаем, работаем, Татьяна Алэксеевна, — продолжает умасливать меня Мардоян. — Да только ваши проектировщики тормозят процесс. Неквалифицированные они у вас, менять надо.

— Да, у нас еще много кого надо поменять, — и непроизвольно бросаю взгляд на Андрея.

Он перехватывает его и чуть бледнеет. Сжимает губы и хмурится.

Неужели на свой счет принял?

Я же о нем даже и не думала — случайно попался на глаза.

— Вашу позицию по поводу проектировщиков я услышала, — говорю я. — Давайте теперь пойдем посмотрим, чем вы можете нас удивить, Самвел Артурович.

Мардоян кивает и идет вперед.

Мы с Андреем — за ним.

— Здэсь давно закончили бы отсыпку, но нет решения авторского надзора…

Мардоян вскакивает на своего любимого конька — демонстрацию причин как все кроме него плохо работают и только поэтому работа не закончена не то, что в срок, а вообще никак.

Этот объект — небольшой конноспортивный комплекс с рекреационной зоной вообще для нас крайне неудачный долгострой какой-то.

Будто проклятый. Начиная с проблем с логистикой, заканчивая постоянной сменой подрядчиков.

Мардоян из их череды, конечно, лучший, но не идеальный.

Здесь, в этом регионе вообще сложности с хорошими исполнителями. Думаю поэтому Германов и подтягивает Андрея в качестве партнера.

Чуть придерживаю рукой Андрея — даю знак притормозить и наклоняюсь к нему поближе:

— Приглядись к Мардояну.

Андрей непонимающе вскидывает бровь.

— Он — один из твои возможных субподрядчиков, — негромко говорю я.

Андрей переводит взгляд с меня на Мордояна и обратно, чуть кивает и поджимает губы.

Да, я хочу чтобы Андрей был внимателен и предупреждаю его, но не от хорошего отношения.

В таком меня вряд ли кто-то может обвинить.

Мной движет только лишь профессионализм — мы, надеюсь, что пока еще, но в одном холдинге, и делаем одно дело.

Как долго это будет продолжаться — вопрос, но пока не прекратилось я буду профессиональна.

Мы идем дальше, но я чувствую, как Андрей напрягается.

Ничего, ему полезно.

Глядишь, поменьше будет к бутылке прикладываться по вечерам, да названивать.

Не могу не усмехнуться, вспомнив вчерашний разговор.

После такого, честно говоря, удивительно, что он вообще с кровати подняться смог, не говоря уже о приезде на работу.

И сейчас вот, за мной в след примчался — помогать, видите ли.

Губы пляшут от улыбки, но я сдерживаюсь и хмурюсь чтобы не рассмеяться.

В этот момент как раз Мардоян поворачивается и указывает на строящийся корпус.

— А чего вы, Татьяна Алексеевна хмуритесь? Здесь работы двигаются мэдленнее, но, повторяю, не по нашей винэ.

Я киваю, стараюсь сдержать смех, который, как нарочно, так и рвется наружу.

— Все понимаю, Самвел Артурович. Все, что здесь уже построено — благодаря вам, а что нет — будет построено, но вопреки. Когда-нибудь мы вместе преодолеем всеобщий непрофессионализм…

— Вот вы смеетесь, Татьяна Алэксеевна, а не далэко от истины, — хмурится Мардоян. — Будь вы мужчиной — не позволил бы вам так шутить!

— Но я женщина и это что-то меняет? — усмехаюсь я.

— Вы — жэнщина и это меня просто все. Ради вашей улыбки я готов тэрпеть и не такие шютки.

Он просто рассыпается в галантности.

Эдакий рыцарь в защитной каске белого цвета и яркой жилетке — все по нормам техники безопасности.

— Благодарю вас, Самвел Артурович. Но на работе я прежде всего профессионал, так что давайте мы с вами профессионально посмотрим, как продвигается строительство корпуса.

Мы направляемся к трехэтажному кирпичному зданию, которое из себя представляет пока только лишь коробку из четырех стен, да и то — недостроенных.

По периметру здание опутывают строительные леса.

— Да, по количеству рабочих видно, что строительство продвигается никак, — задумчиво произносит Андрей.

Мардоян бросает на него пронзительный острый взгляд и расплывается в улыбке.

— Так обед же.

— Время одиннадцатый час, Самвел Артурович, — отвечает холодом на улыбку Андрей.

— То есть перекур. Да, в десять они у меня организовано идут в курилку и также организованно возвращаются к работе. Все точно по времени, уважаемый.

И быстро поднимается по бетонной лестнице.

Андрей бросает на меня многозначительный взгляд, я отвечаю ему тем же, мол, понял почему говорила присмотреться, и мы следуем за Мардояном.

— Перегородки класть не могу — штампов «в работу» нэт, подписи главного инженэра нет…

Он просто засыпает нас отговорками. От его монотонного гудящего голоса глаза начинают слипаться.

Особенно учитывая вчерашний непростой и затянувшийся вечерок.

Мы идем по переходам, и я вижу, что здесь конкретный такой стопор по работам.

Хочу пройти по сходням на галерею, которая опоясывает здание по периметру.

Только делаю шаг, как Андрей хватает меня за руку.

Недовольно оборачиваюсь.

— Не надо, — качает головой. — Здесь плохо закреплено, видно же.

— Как плохо закреплено? — возмущается прораб. — Вы что такое наговариваете? Мардоян делает на совесть! Вот смотрите!

И возмущенный прораб делает шаг на сходни.

Тут же раздается пронзительный скрежет металла, и доски разъезжаются в разные стороны…

Андрей

И сразу вслед за скрежетом слышится громкий зов такой-то матери.

А потом Самвел Артурович летит вниз, и через мгновение раздается глухой стук, сопровождаемый стоном.

Убился!

Думаю я, и холодный пот прошибает.

Протяжный стон повторяется, и это лучшее, что я слышал за последнее время.

Живой!

Ну слава Богу.

Я в строительстве не первый год и прекрасно знаю, как тут все работает.

Реагирую мгновенно — первым делом надо помочь пострадавшему, а вторым… вторым прикрыть Татьяну.

Она вот стоит и трясется. Лицо — серое-серое от испуга и неожиданности.

Разворачиваюсь и мчу вниз, оглядывая конструкции — да тут с техникой безопасности просто беда.

Нарушение на нарушении.

Это когда идешь на экскурсию на всякие мелочи не обращаешь внимания, а комиссия по расследованию несчастного случая будет докапываться до каждого гвоздика.

И хоть виноват прораб сам, но как представитель заказчика Татьяна попадет под самую лютую раздачу.

Лечу по лестнице и сам думаю, как бы шею не свернуть.

Слышу позади цоканье — Татьяна спешит за мной.

Удивительная, конечно, женщина — так быстро себя в руки взяла.

— Скорую вызывай, — через плечо бросаю ей я.

Не отвечает, а через секунду слышу:

— Алло, скорая? Несчастный случай на строительстве — человек упал с высоты…

Она старается говорить твердо, но голос дрожит.

Я спиной чувствую ее страх, неуверенность и волнение.

Да уж, не каждый день кто-то рядом с тобой разбивается…

А уж она-то со своими растениями и ландшафтными дизайнами вообще к суровым реалиям стройки не приучена.

Мне ее искренне, по-человечески жаль. Тем более, что мы и не чужие люди друг другу, чтобы между нами не происходило в прошлом… да и настоящем.

Перемахиваю через три последние ступени и бросаюсь к Самвелу.

Распластавшись на песчаном полу, он напоминает огромного жука, который не может перевернуться со спины. Огромный, бесформенный…

На бедре алеет кровь.

Татьяна спешит за мной и через мгновение видит тоже, что и я и вскрикивает.

— Спокойно, — рычу я.

Только истерик не хватало, хотя она и не из таких, но происшествие, чужая боль и кровь мало кого оставляют равнодушными.

Подлетаю к Самвелу.

— Нога… Ноги, — хрипит он.

Рядом с ним куча битого кирпича, арматура, осколки бетонных плит — строительный мусор, который так и не убрали…

— Да ты везунчик, друг, — улыбаюсь я и стараюсь приободрить его. — Полметра левее и все. А сейчас уже скорая тебя заберет и все в порядке будет.

Он открывает затуманенные болью глаза и смотрит на меня с надеждой.

— Че там, — хрипит он, спрашивая о повреждениях.

— Ты свалился с четвертого этажа, — говорю я строго. — Ничего хорошего, конечно нет, но жить будешь, а это главное. Сейчас я тебе повязку наложу — тут у тебя кровит маленько и все вообще будет пучком.

Не понимаю, достигает ли цели моя наигранная веселость, но вроде Самвел чуть успокаивается и стонет через сомкнутые зубы.

А мне предстоит еще самое сложное.

И грязное.

И мерзкое.

Оборачиваюсь к Татьяне и говорю негромко:

— Сейчас пойдешь за монтажным поясом, поняла?

Она сперва срывается с места, а потом недоуменно на меня смотрит.

Я отворачиваюсь.

— Слушай, Самвел Артурович, ты я вижу мужик опытный, нормальный, — сам себя презираю за то, что собираюсь сказать, но, черт… Судьба Татьяны мне как-то дороже…

— Ты же знаешь, что будет — комиссия, уголовка и прочая дрянь.

Самвел Артурович опытный мужик, это да — даже не смотря на боль напрягается и фокусирует на мне взгляд.

— И че? — хрипит.

— Ты за ТБ расписан?

Задумывается.

Потом негромко ругается нецензурно.

— А корка есть на допуск?

Ругательство повторяется, а потом неуверенно:

— Должна быть у моего тбшника.

— Татьяна, — не оборачиваясь командую я, — тащи пояс и журнал инструктажа. Самвел Артурович, ты ж понимаешь, что никто не виноват и это несчастный случай?

Наступает момент истины.

Я знаю, что веду себя как полный моральный урод, заставляя человека подписать, фактически, отказ от претензий.

Но, черт, и Татьяна не виновата, что он не обеспечил нормальные условия на объекте. Она сейчас вообще крайней выходит во всей этой ситуации!

Самвел Артурович сжимает губы и надувается — значит все не пройдет легко.

— Давай, Артурыч, не ерепенься. С лечением поможем, компенсацию оформим — слово даю.

Тут из стопора выходит Татьяна:

— Андрей, что происходит? Ты на что его уговариваешь? — а в ее голосе такое… такое подозрение, будто я преступник и прошу взять вину на себя.

А я, между прочим, ради нее тут стараюсь.

Самвел переводит взгляд с меня на нее, а потом обратно на меня.

— Прекрати тут свои махинации устраивать, — строго говорит она. — Делать будем все как положено. Сейчас приедет скорая и…

Я может и не самый порядочный человек на свете, но очень хочу отгородить Татьяну от крайне негативных последствий.

Даже ценой своей совести.

Даже если она меня будет потом считать мерзавцем. Ха, будто сейчас как-то по-другому, так что я тут ничего не теряю.

Вскакиваю на ноги и оказываюсь вплотную к ней.

И…

На мгновение замираю. Все отходит на второй план: весь мир заслоняют ее огромные, влажные глаза… И дурманящий аромат врывается в ноздри вытесняя воздух…

С огромным трудом беру себя в руки и сдавлено шепчу:

— Понимаешь, ты сейчас крайняя за происшествие при проведении работ. Последствия за это… суд, в общем определит последствия, ясно? Это вообще не шутки…

Татьяна бледнеет еще сильнее, а ее огромные и чертовски красивые глаза становятся еще больше.

Изогнутая бровь слегка дергается.

— Я готова нести ответственность, — твердо отвечает она.

Ну что за женщина.

— Ты ни в чем не виновата, ясно? Ты тут вообще… заменяешь человека, верно?

Она слегка кивает, но все еще тверда в своем решении.

Приходится идти ва-банк.

Придвигаюсь ближе и рычу на нее:

— А ну быстро принесла пояс и журнал! Делай, что говорю — последствия я беру на себя.

Вижу открывает рот, чтобы в очередной раз возразить.

Свожу сурово брови, вкладываю во взгляд все что могу суровое и властное и ору:

— Бе-егом!

Она отшатывается… разворачивается и идет в сторону вагончиков.

Фух, ну хоть сейчас послушалась.

Слава Богу.

Теперь решить вопрос с Самвелом Артуровичем, который надулся как огромная жаба и день, можно считать, я отработал не зря.

Оглядываюсь на него — не стонет, просто лежит бледный и вспотевший от боли. Но по хитрому взгляду его я понимаю, весь вопрос будет только в сумме.

Ну и денек! А вечером еще выпускной у Лены! Кажется, что этот момент никогда не наступит и этот сумасшедший день не кончится.

Выдыхаю и присаживаюсь к раненому — договариваться.

Андрей

По мере того, как я обсуждаю с предприимчивым Мардояном размер компенсации, ему, кажется, даже становится лучше: стоны не такие сильные, но более жалобные, в глазах поблескивает совсем не боль, а что-то другое — хищное и даже плотоядное.

Мне становится немного страшно находится с ним наедине — а ну как накинется на меня?

Но все заканчивается хорошо: Мардоян остается спокойно лежать, удовлетворенный размером компенсации, я — сижу возле него и смотрю на Татьяну.

Она выглядит просто супер.

Это нужно признать. Я обязан это признать.

Не каждый мужик смог бы сохранять такое самообладание в критической ситуации.

Каждое ее движение собранное и четкое — она приносит необходимые документы и инвентарь. Без лишней суеты, без истерики и напускного самобичевания.

Делает то, что я ей говорю. И это хорошо. Это правильно.

Не зря мы были в браке столько лет — ведь подходим друг другу идеально.

Потом встречает скорую и обеспечивает транспортировку упитанного подрядчика в карету.

Когда скорая выезжает с территории, и сирена медленно стихает вдали, мы смотрим друг на друга.

Солнце еще только приближается к зениту, а я бы уже предпочел свалить домой и взять со собой чего-нибудь холодненького.

Татьяна словно читает мои мысли.

— Раз ты все с Самвелом Артуровичем утряс, вот ты и держишь на контроле его самочувствие.

Я даже рот не успеваю открыть, как она продолжает тоном не терпящим возражений:

— Сейчас езжай в больницу, адрес я тебе скину, и удостоверься, что все в порядке…

Усмехаюсь:

— А потом тебе звякнуть — доложить?

Татьяна не поддерживает мой шутливый тон:

— Сама тебе позвоню. Или лучше напишу — у меня встреча и совещание скоро. Мне не до тебя будет.

Разворачивается. И хорошо — не увидит моей разочарованной морды.

Мне не до тебя — звучит неприятно, и задевает меня неожиданно очень глубоко.

Смотрю, как она удаляется, топая по щебню: высокая, стройная — за год похудела и подтянулась заметно, строгая юбка-карандаш упруго обтягивает бедра…

Каждая деталь образа — аккуратная и стильная.

— Воронцов, слюни подбери, — командую сам себе и быстрым шагом бегу догонять ее.

И дальше профессиональный долг разводит нас с Татьяной по разные стороны.

И мой день превращается в унылую серую суматоху.

От повышенной влажности и жары я просто дурею, но мотаюсь по городу: сначала в больницу к Мардояну, потом обратно в офис.

Закапываюсь в бумагах и делах, хватаясь то за одно, то за другое.

Просто места себе не нахожу от странного нарастающего волнения.

И это логично. И никак не связано с Татьяной. Ну, разве что, косвенно.

У Лены сегодня выпускной.

Вот причина моего трепетного волнения.

Дочка совсем взрослая стала, и очень хорошо, что Таня не стала препятствовать моему приходу.

К концу дня сижу уже просто как на иголках, то и дело поглядывая на часы.

Доделываю спешно самые срочные дела и срываюсь домой — нужно привести себя в порядок.

Принимаю душ и надеваю свой лучший, специально привезенный костюм.

Оглядываю себя в зеркало — я еще ого-го! Широкие плечи, осанка… Еще и тем, кто помоложе фору могу дать!

Хотя на висках все больше видно седых волос. Да и морщины только прибавляются.

Вечер, едва наполненный синеватой дымкой, опускается на город.

Я припарковываю авто и медленно иду ко дворцу культуры, в котором и будет происходить торжественное мероприятие.

Я немного опаздываю, но не тороплюсь — глазею по сторонам на красивых людей, которые спешат на один из главных праздников молодости.

От разнообразных оттенков синего и фиалкового пестрит в глазах.

Я в своем черном строгом костюме слегка не вписываюсь в цветовую гамму, но… отличный черный костюм всегда к месту.

Дети, старающиеся выглядеть совсем взрослыми… Их родители, старательно молодящиеся…

Я вливаюсь в эту пеструю толпу и следую за всеми.

— Папа-папа! — с криком из толпы ко мне бросается ослепительно красивая девушка, в которой я даже не сразу узнаю дочь.

Весь этот год мы разговаривали только по видеосвязи, да я видел ее фотки в соцсетях… Но что такое фотки в сравнении с живым человеком?

Чувство вины обжигает меня — что мешало мне раньше приехать? Что мешало раньше приезжать?

И, Андрюх, не надо отмазок про работу, бизнес и вечную занятость…

Я не успеваю углубиться в самокопание — Лена прыгает на меня и обнимает.

Крепко-крепко.

Так крепко, искренне и с любовью, что… мне приходится несколько раз часто моргнуть чтобы прийти в себя и держать лицо.

Улыбаюсь, пусть и чуть натянуто и целую дочку в обе щеки.

Обнимаю ее лицо ладонями и чуть отстраняю.

— Какая же ты у меня красавица, — произношу пораженно.

Лена вспыхивает румянцем, и глаза ее счастливо блестят.

— Я так рада, что ты смог приехать, папуль! — она еще раз обнимает и повисает на мне.

Толпа огибает нас, как волны огибают скалу, торчащую из воды. Смотрят на нас восхищено и с улыбками, кивают.

Гордость переполняет меня. Гордость и… что-то еще. Горьковато-сладкое как дым осенних костров.

За спиной Лены я вижу Татьяну.

Она стоит, сложив руки крест на крест на груди. Сногсшибательно красивая, в великолепном светло-синем платье с ниткой жемчуга на длинной шее…

В ее глаза кажется я вижу то, что чувствую сам — ту же светлую горечь.

Мы медленно идем на встречу друг другу.

— Мам, папа приехал! — радостно щебечет Лена.

Она разрумянилась и крепко держит меня за руку, будто боится, что я ненастоящий и в любой момент могу исчезнуть.

Лена берет Таню за руку, не отпуская моей.

Чуть не прыгает от радости.

— Так здорово, что все мы сегодня вместе!

Таня медленно кивает, не отрывая от меня печального взгляда.

Я знаю, о чем говорит этот взгляд, не произнося ни слова.

Стискиваю губы и едва заметно киваю Тане — я сам во всем виноват. Только я, и никто больше…

Она чуть вздергивает брови, словно не понимает моего кивка.

Упрямится. Никак не хочет позволить льду между нами рухнуть.

— Да, — качает она головой, — приехал.

— Мам, ты не рада?

— Я рада всему, что радует тебя, — отвечает с улыбкой Татьяна, но не удостаивает меня даже взглядом…

Татьяна

Голос ведущего летит над толпой:

— Дорогие выпускники, родители, бабушки-дедушки и прочие дальние родственники! Прошу занимать свои места наша волшебная ночь начинается!

Взглядом выискиваю ведущего: высокий, прилизанный, с неестественной широкой улыбкой парень.

Волшебная ночь, пф! Ну и метафору подобрал, ничего не скажешь.

Я оглядываюсь на Андрея и думаю, что вечерок впереди еще тот, и вот волшебным как-то совсем язык не поворачивается его назвать.

Ладно, Таня, спокойно. Сегодня Леночкин день. Ее праздник, и ты здесь ради нее.

Как, надеюсь, и он.

Слишком уж влажными глазками на меня стреляет.

Хмурюсь и нарочито резко отворачиваюсь от Андрея — не собираюсь я с ним в гляделки играть.

— Ма, па, я побежала, — Лена подскакивает к нам с Андреем и поочередно целует в щеку.

Столы выпускников отдельно от родительских, что очень логично и естественно.

Смотрю Лене в след — красивая она девушка. Грациозная, стройная, живая такая…

В который раз поражаюсь как в ней удивительным образом переплелись черты и Андрея, и мои…

Киваю ей в след, но она уже не замечает этого — увлечена подругами, щебечет что-то взволновано и радостно.

Направляюсь к столу и краем глаза замечаю, что Андрей растеряно остается на месте.

— Идешь? — небрежно бросаю через плечо. — Наш столик там.

— Слушай, я даже не знал, что здесь все так будет организовано…

— Ага, — киваю я с пониманием, — знал бы больше, если бы интересовался, — не могу удержаться от шпильки в его адрес.

Но он так виновато смотрит на меня — даже не спорит, что облажался, как обычно, что я машу рукой.

— Я забронировала и оплатила на тебя место. Подумала, что ты не только же ради того, чтобы постоять в холле приедешь…

Он расцветает улыбкой.

— Танюша, спасибо тебе огромное. Я очень виноват, да… как-то совсем не подумал о таких организационных моментах…

— Ага-ага, — киваю, — деньги потом вернешь — я благотворительностью не занимаюсь.

Он усмехается, и в его глазах вспыхивает огонек.

Этот огонек я давно не видела, но не могла забыть — такой же, как в молодости…

Так, все, Таня, давай-ка без вот этих сантиментов.

Я иду к нашему столу, Андрей следует за мной, и я спиной чувствую его взгляд.

Только собираюсь сесть, как он подскакивает и галантно отодвигает стул.

Стол на пять пар, и со мной тут же начинают знакомиться соседи.

Мужчины протягивают руки, сверкают глазами и улыбками.

Я оказываюсь окруженная вниманием, но не только приятным.

Замечаю колючие взгляды женщин — им-то совсем не по нраву такая галантность их мужей.

Но я в этом не виновата же — я просто пришла и села на свое место.

— Что предпочитаете пить? — наклоняется ко мне сосед слева, а его жена просто белеет от злости.

— Воду, — отвечаю и подзываю официанта.

Чего мне точно не надо, так это быть причиной конфликта в чьей-то паре.

Я всего-то хочу побыть рядом с дочерью в такой важный для нее день.

Андрей присаживается рядом и тоже недовольно пыхтит.

Смотрю на него боковым зрением — аж позеленел слегка. Или это освещение так играет с красками.

Вздыхаю и делаю глоток воды.

Меня спасает то, что ведущий просит тишины и официальная часть мероприятия начинается.

Легкая, ненавязчивая: выступления учеников со словами благодарности родной школе, слово берет и кто-то из родителей, учителей…

Атмосфера праздничная, с легкой горчинкой грусти… Как правильно кто-то замечает — это праздник прощания с детством.

— А теперь мы хотели пригласить Елену Воронцову, которая единственная сумела добиться в этом году федеральной именной стипендии.

Надо видеть удивленное лицо Андрея. Он смотрит на меня, пока я оглушительно хлопаю в ладоши вместе со всем залом.

— Почему я не знал?

— Кого об этом надо спрашивать, Андрюш?

На сцену поднимается Лена. Моя доченька — молодая красивая женщина, добившаяся успеха и признания.

Уверена, это первый ее шаг на выбранном пути.

Андрей что-то хочет сказать еще, но я прерываю его:

— Давай просто порадуемся и посмотрим на нашу дочь?

Он кивает и выдыхает — ну хоть какой-то мудрый поступок.

У меня на глазах вскипают слезы. Я совсем от себя такого не ожидала — не могу себя назвать чувствительной, но сейчас… сейчас все по-другому.

Лену тепло встречает публика, и это о многом говорит — ведь она проучилась только год в этой школе.

Она говорит просто, без пафоса, не затягивая и не фокусируясь на себе.

Благодарит учителей, наставников за помощь не только в получении знаний, но и с тем, что помогли определиться с профессиональным путем — она решила стать детским кардиохирургом.

Я просто краснею от гордости за дочь.

— И еще я, конечно же, хочу сказать как я сильно благодарна и люблю маму и папу! Можно попросить их выйти, чтобы все увидели какие они у меня классные?

От неожиданности у меня даже рот приоткрывается, а уж когда на нас с Андреем падает ослепляющий луч прожектора, я вообще теряюсь…

Татьяна

Кажется, что взгляды всех присутствующих обращаются к нам.

Аж трепет идет по спине.

— Идем, — негромко командует Андрей и берет меня за руку.

Поднимается.

Я слегка обескуражена, и в первое мгновение теряюсь.

Что мне не слишком свойственно, кстати, но эмоциональный вечер все-таки дает о себе знать.

Вырывать ладонь из руки Андрея сейчас, на глаза у всех, и, главное, Лены слишком… слишком грубо что ли.

Так что ладно, пусть порадуется немного.

Позволяю себя вести по проходу между столами к сцене.

Вижу восхищенные взгляды мужчин, и не менее восхищенные взгляды доброй половины женщин, которые, дай им волю, накинулись бы на Андрея немедля.

Ну, сегодня вечером действительно выглядит… неплохо.

Высокий, широкоплечий.

В отличном костюме, который ладно сидит по фигуре.

Ни намека на брюшко.

Гордый, уверенный.

На возраст намекают лишь посеребренные виски, но ни сколько не портят его, а наоборот — придают импозантности и благородства.

Мы поднимаемся на сцену, и это отличные момент чтобы незаметно выскользнуть из его ладони.

Мне отлично и самой. Не нуждаюсь в мнимой поддержке.

Лена просто сверкает улыбкой.

Глаза искрятся, и, глядя на нее, я не могу не улыбаться.

Вокруг огромный зал, наполненный гостями: сотни пар глаз, радостные лица, восхищенный шепот…

Все растворяется, когда я смотрю на свою девочку.

Кажется, только вчера я впервые приложила ее к груди после двадцати часовых родов.

А потом были долгие бессонные ночи, когда она не могла уснуть и плакала, а каждая минута тянулась вечностью.

Все пролетело, растворилось во времени, оставив только воспоминания.

Первые слова… Кстати, она сначала сказала «папа» и только сразу в след за этим «мама»…

Болезни и переживания. Первые белоснежные банты в школу, и подростковая влюбленность…

Сколько же всего было в наших жизнях! И веселого, и грустного… и хорошего, и не слишком…

Невольные слезы наворачиваются на глаза и туманят взгляд.

Лена что-то говорит, а у меня в ушах только гулко шумит пульс…

Я лишь вижу ее улыбку, горящие глаза и радуюсь тому, что она счастлива.

Сквозь гул в ушах прорываются аплодисменты — зал взрывается.

Андрей подходит к Лене, целует ее в щеку и берет микрофон.

При его появлении в сердце вспыхивает, казалось бы, давно забытое, упрятанное под семью замками чувство.

Обида.

Боль.

Жгучая боль.

Будто ветер подул на почти потухшие угли…

Печальное горько-сладкое послевкусие наполняет меня… Как в последний день лета…

— …успехи несомненная заслуга самой Лены, — до меня долетают обрывки фраз Андрея. — И конечно же ее замечательной мамы…

Пока мы стоим на сцене и купаемся в восхищенных взглядах и аплодисментах, я не могу не думать о том, как сложилась наша жизнь.

Дисциплинировано держу маску с улыбкой. Киваю и даже вроде произношу слова благодарности в ответ.

Я очень горжусь дочерью. Тем путем, который она уже прошла, как сильно изменилась и выросла в первую очередь внутренне… Но я рада, когда мы спускаемся со сцены — только внизу меня немного начинает отпускать накатившая волна чувствительности.

— Фух, — нарочито говорю я, пока мы идем к своему столу, — публичные выступления — все-таки не мое. Что-то я даже переволновалась, — и слегка натянуто улыбаюсь.

Андрей опять берет меня за руку и чуть поворачивается ко мне.

— Ты выглядишь великолепно, — произносит просто.

И тут же добавляет с какой-то перчинкой в голосе:

— Половина, если не все мужики в этом зале со мной точно согласятся и пускают на тебя слюни.

Щеки немного покалывает.

Смотрю вперед и с усмешкой отвечаю:

— Да и ты, смотрю, тоже пользуешься популярностью.

Андрей чуть кивает головой:

— Можно считать, что мы обменялись комплиментами?

— И не мечтай, — язвительно одергиваю его я и сажусь к столу.

Праздник удается на славу.

Мы прекрасно проводим время, и я отпускаю ситуацию — еще больше позволяю себе расслабиться и наслаждаться.

Искренне хлопаю в ладоши от восторга, когда выпускники выходят вальсировать.

Это не подготовленная программа, но выглядит очень эффектно и мило.

— Какая красота! — восхищенно произношу я скорее сама себе.

— Еще бы парни умели как следует танцевать, — ерничает над ухом Андрей. — Большинство только и знает, как топтаться на месте…

— О, ну ты-то у нас мастер танцев, — расплачиваюсь колкостью за всех молодых людей в зале.

— Сомневаешься? — и хищный блеск сверкает в его глазах.

— Нет, — качаю головой поджав губы. — Я помню.

И добавляю:

— Я ВСЕ прекрасно помню.

Андрей смотрит на меня, но я не отвожу глаз.

Рывком поднимается из-за стола.

Обиделся что ли?

Идет к танцующим и… приглашает Лену на танец.

Андрей действительно хорошо танцует — твердо ведет, вальсируя между парами. Их с Леной танец — просто небо и земля по уровню.

Это действительно красиво.

Они кружат по залу, а я смотрю на них с легкой улыбкой.

Огонь в груди вновь угасает — нет, я по-прежнему не могу простить предательства, но злость больше не бьется во сне в такт сердцу.

Я отпускаю. Действительно отпускаю ситуацию.

Праздник получается просто восхитительным.

Но это, в первую очередь праздник взрослеющих детей, и поэтому я собираюсь уходить — пусть дети веселятся и отрываются на полную катушку.

Лена разговаривает с папой, когда я подхожу прощаться.

— Дочь, — нарочито строго говорю я, — я домой. Веселись.

Она бросается мне на шею и обнимает — крепко-крепко. Что-то щебечет мне в волосы взволнованно-радостное, но я не разбираю слов — просто наслаждаюсь звуком и ритмом ее голоса.

Отстраняюсь и хмурюсь:

— Будь аккуратна, хорошо? — и грожу пальцем, как маленькой.

Лена прыскает со смеху.

— Хорошо, мамуль, не беспокойся.

Ага, не беспокойся… легко сказать.

— Ты домой? Я тоже. Давай провожу тебя.

Лена чуть напряженно смотрит на меня, и при ней я не могу ответить отказом.

Слегка киваю и иду к выходу.

Андрей прощается с Леной, целует ее и бежит за мной.

Выходим на улицу — чудесная летняя ночь обволакивает нас и мягко ложится на плечи.

Теплый морской воздух пьянит.

Подъезд ко дворцу культуры перекрыт, и, чтобы сесть в такси нужно немного пройти пешком.

Идем рядом.

Молча.

Огромная белоснежная луна не просто навевает, а прямо таки кричит о романтике.

Еще соловьиного пения не хватает для полного комплекта, думаю я.

Все это напоминает набившую оскомину романтическую мелодраму.

Я все это прекрасно понимаю, но…

Все равно волнуюсь будто это мне восемнадцать, и я иду лунной летней ночью вместе с…

— Послушай, Таня…

Голос Андрея хрипловатый, низкий и… волнующий.

Мы уже подошли к стоянке, где стоят в ожидании такси.

— Слушаю, — бросаю через плечо, а сама направляюсь к машине словно убегаю.

— Постой, пожалуйста… Я хотел с тобой… — запинается, останавливается.

Я отрываю заднюю дверцу автомобиля и поворачиваюсь к Андрею.

Как щит, вскидываю насмешливо бровь.

— Да, Андрей, что ты хотел?

А сама дрожу.

Он подходит вплотную и меня окутывает аромат его любимого древесного парфюма… Я сама дарила ему его когда-то.

Даже глаза прикрываю от накативших воспоминаний и… чувств.

Сжимаю дверцу автомобиля и уже почти сажусь, убегая…

Его глаза горят совсем близко, а побледневшее лицо в ночном мраке кажется высеченным из мрамора…

— Так что ты хотел? — выдыхаю я.

Вместо ответа он резко наклоняется и накрывает мои губы горячим поцелуем.

Татьяна

Я оказываюсь зажата между его горячей твердой грудью и корпусом автомобиля.

Сбежать просто некуда — я в углу.

Все происходит настолько неожиданно, что в первое мгновение я теряюсь.

Никак я не думала, что Андрей рискнет и осмелится на такой безрассудный поступок.

Его горячий аромат окутывает меня, вытесняя воздух и обжигая.

Губы — властные, твердые и… знакомые до боли.

Упираюсь одной ладонью ему грудь и пытаюсь оттолкнуть, но это не так-то просто сделать.

Не отвечаю на поцелуй — сжимаю губы в нитку, но дыхания не хватает катастрофически.

Сердце глухо бухает в груди подняв пульс до двухсот. Стучит в висках, а в ушах нарастает гул.

Терпеть больше нет возможности.

Волна жара проносится по телу, вызывая холодную испарину на лбу.

Приоткрываю рот, чтобы вздохнуть, и когда он собирается воспользоваться — с силой прикусываю его нижнюю губу.

Его тело едва заметно, но ощутимо содрогается.

Отстраняется.

Дышит тяжело с силой выталкивая воздух. На виске отчетливо видна бьющаяся венка.

Медленно поджимает губы, словно хочет собрать и насладиться моим вкусом — не потерять его, взять весь — без остатка.

Его глаза возбужденно блестят.

Огромные, темные, притягивающие, захватывающие внимание…

Они блещут надеждой, трепетом… ожиданием.

Кажется, кое-кто так ничего и не понял.

Дышим оба тяжело. Молчим.

Мгновение растягивается в вечность, и…

Я делаю шаг ему навстречу.

Все происходит как в замедленном кино.

Я отчетливо вижу, как меняется выражение его глаз — проходит широкий спектр от надежды до… радостного предвкушения.

Короткий, едва заметный взмах, и я отвешиваю ему звонкую такую, смачную пощечину.

Она идеальна.

В этот момент мне кажется, что если я в жизни и сделала что-то действительно не просто хорошо, а отлично, так это — вот эта самая пощечина.

Его щека принимает всю мою расслабленную пятерню.

Шлепок такой, что кажется все голуби в радиусе нескольких километров пугливо взлетают вверх, а в соседних дворах жалобно воют сигнализациями спящие машины.

Это пощечина — не просто акт физического воздействия.

Это символ.

Символ неотвратимого возмездия за всех униженных и преданных женщин.

Граница, которая четко показывает: ты не пройдешь!

Звон пощечины еще весело отражается от стен окрестных домов, а я наблюдаю за переменой в его взгляде.

Это восхитительно. Злая, боевая радость наполняет сердце и душу глядя на эту картину.

Только что его глаза горели желанием и предвкушением и вот — словно переключают рубильник.

Обида.

Недоумение.

Непонимание — а меня-то за что?

Горькое удивление…

Добро пожаловать, Андрюша, в мир где все вертится не только вокруг тебя!

И весь спектр эмоций, который сейчас проносится у тебя на лице я испытала почти год назад, только гораздо, ГОРАЗДО больше… сильнее… больнее.

Но тебе — хоть так наука.

— Да что ты себе возомнил, Воронцов? — шиплю на него я, надвигаясь.

Он нежным, каким-то беззащитным жестом прикладывает ладонь к горящей щеке.

Но мне его не жаль.

Он что думал, после всего что наворотил, стоит только появиться на горизонте, чего-то там себе захотеть, надумать, поманить меня пальчиком — как собачонку, и я побегу, виляя хвостиком?

— Ты совсем обалдел? — продолжаю наступать на него я.

Кожу аж покалывает от возбуждения.

Ну сейчас я ему устрою!

— Ты что себе позволяешь?

Пятится назад — бледный, с блестящим от пота лбом и огромными глазами, в которых не осталось ничего кроме непонимания и удивления.

Давлю непрошенную жалость в сердце. Нечего!

— Ты не думал, что я могу быть несвободна? Что я могу быть в отношениях?

Останавливаюсь, сжав кулаки.

Его корежит от каждого моего слова.

Словно медленно поджаривается на вертеле.

— Тебе захотелось — ты сделал, да? Плевать на мои желания, твои — главное, верно?

Его лицо искажает болезненная судорога, словно я выворачиваю его наизнанку.

— Таня я… — хрипит он.

Вскидываю руку, перебивая его.

— Не думал, что я могу быть УЖЕ счастлива?

— Таня…

— Понимаешь? Счастлива — без тебя.

Я вколачиваю каждое слово, как гвоздь, и… чувствую, что вот-вот злые слезы обиды брызнут у меня из глаз.

Резко разворачиваюсь, взметнув волосы.

— Таня, — доносится позади хриплое, но я не слушаю.

Стиснув зубы. прыгаю в салон.

— Едем! — рявкаю на несчастного таксиста, который, наверное, вообще в шоке от происходящего.

Водитель понимает, что со мной лучше сейчас не связываться, и никакая мужская солидарность не стоит риска для здоровья.

Колеса взвизгивают, обдав Андрея облачком пыли, выхлопных газов и паленной резины.

Он остается позади. Растворяется в романтичной темноте ночи.

Я сижу, смахиваю злые слезы с глаз.

Ну и чего ты, Таня, раскисаешь?

С какой стати?

Нечего позволять ему качать себя на эмоциональных качелях!

Нужно, наконец, как следует взяться за свою жизнь и позволить себе наконец быть счастливой женщиной!

Вон, Германов — отличный мужик и давно бегает за мной!

Давно пора было дать ему шанс…

Достаю телефон — собираюсь ответить на приглашение на ужин. Думаю, что середина ночи — идеальный для этого момент!

Андрей

Южная ночь. Небо цвета индиго. Россыпь звезд над головой, и парящая над миром огромная белоснежная луна…

Все должно было пойти не так.

Атмосфера вечера, выпускной Лены…

Все еще поглаживаю горящую щеку.

Все должно было пойти не так!

Но это же Таня — она умеет удивлять.

Всякий раз она способна приоткрыть новые грани.

И сегодняшний вечер не становится исключением.

Остаюсь в одиночестве и провожаю взглядом такси.

— Хороший удар, — бормочу я, поглаживая щеку.

Но куда сильнее чем мое уязвленное самолюбие горят в сознании слова Татьяны.

Каждое слово, которое она вколачивала мне в мозг словно гвоздь.

Она права.

Тысячу раз права.

Я появился внезапно и отчего-то решил, что можно легко все вернуть.

Мысль о том, что она может встречаться с кем-то… жить… обжигает расплавленным свинцом.

Но и в этом она права, как и в том, что заслуживает счастья.

Я виноват во всем.

Только я один, и сейчас, именно в эту минуту, мне видно особенно четко…

Ветерок мягко треплет волосы, а я все стою на месте и…

Жду чего-то?

Ждать мне нечего.

— Мне нечего ждать, — повторяю эту фразу, как мантру.

Татьяна не готова меня простить? Значит, нужно добиться прощения.

Перестала меня любить? Значит, нужно добиться ее любви.

Завоевать ее вновь. Покорить.

Однажды я уже смог добиться ее, смогу и сейчас. Пусть будет сложнее, но я справлюсь.

Сжимаю кулаки.

Да, мне нечего тут стоять и ждать. Нужно действовать!

Только оказавшись рядом с ней вновь, я понимаю, как мне ее не хватало.

Ошибки совершает каждый, и я свои прекрасно осознаю.

А раз так, то смогу все исправить и загладить вину.

Быстрым шагом, даже не позаботившись вызвать такси, иду в сторону дома.

Теплая ночь располагает к прогулке, а быстрая ходьба — прочищает мозги.

И с каждым шагом радостное боевое возбуждение все сильнее разгорается во мне.

Каждая клеточка моего тела вибрирует: вызов! Вызов! Вызов!

И все что было до: бизнес, какие-то карьерные амбиции, бабки и все остальное кажется таким мелким и незначительным! Словно тускнеет и сереет.

У меня появилась цель.

У меня есть ЦЕЛЬ!

Реальная, значимая. Важная.

К концу своего пути я уже чуть ли не бегу от напряжения и возбуждения.

Все мысли вертятся вокруг Татьяны.

Даже думаю броситься сейчас к ней домой и рассказать обо всем, что сейчас чувствую и что сейчас осознал до конца…

Но одергиваю себя — надо быть хладнокровнее.

Умнее. Дальновиднее.

И тогда все непременно получиться.

Поднимаюсь в свою роскошную квартиру.

Сбрасываю не глядя пиджак на пол и хожу по комнате взад-вперед до рассвета.

Как засыпаю — почти не помню, но уверен в одном — это было с улыбкой и мыслями о ней.

Я только закрываю глаза, как тут же распахиваю — время не ждет.

Каждая секунда дорога и не должна быть потрачена впустую.

Вскакиваю с постели… Хвалю себя, что не закончил ночь на полу, как прошлую и сразу иду к бару.

Смотрю на время — я спал всего лишь несколько часов, но чувствую себя достаточно отдохнувшим.

За это время мысли в голове немного упорядочились и включился спокойный анализ.

— Думай, Андрей, думай! Если не ты не поймешь ошибок, невозможно будет двинуться вперед. Так что, прежде чем делать опрометчивый первый шаг, нужно сначала хорошенько подумать о прошлом.

Это противоречит моей деятельной натуре — я бы предпочел броситься вперед.

Залезть к Тане на балкон по водосточной трубе, завалить ее двор розами или что-то такое — действовать! А не рассусоливать и размышлять.

Но сейчас я должен перебороть себя.

Инстинктивно это понимаю.

Прежний я Татьяну не сможет вернуть.

Значит я должен измениться.

Мои размышления сопровождает звон бутылок, которые я выгребаю из бара и скидываю в большой черный мусорный мешок.

Передо мной много вопросов и цель, и осознание этого будоражит кровь лучше любого горячительного.

Прикидываю план на день.

Хоть впереди и выходной, но я решаю сгонять на работу — нужно толкнуть несколько самых неотложных вопросов, потом заехать к Мардояну в больничку и подтвердить наши договоренности.

Первый день моей новой жизни начинается активно и позитивно.

Перед выходом на работу я успеваю посерфить интернет и найти неподалеку классный спортзал и доставку здоровой готовой пищи.

И свое тело нужно приводить в порядок.

— В здоровом теле — здоровый дух! — подбадриваю я себя и выскакиваю из дома.

Радостное боевое возбуждение, которое охватило меня вчера ночью никуда не пропало и не уменьшилось.

Азарт кипит в крови.

День провожу максимально продуктивно и быстро — кроме запланированных дел успеваю еще съездить посмотреть два объекта строительства, которые должны отойти под мое начало.

Если, конечно, Германов не решит разорвать наше едва начавшееся сотрудничество.

Уже вечером выбираю самый классный ресторан — хочется вкусно поужинать и лечь сегодня спать пораньше.

Судя по количеству звезд и отзывов лучшим в городе считается ресторан морской кухни «Жемчужина».

Это слово напоминает мне о Татьяне… Вообще, сегодня все о ней напоминает.

Напоминаю себе, что нахожусь в курортном городе у моря и такой ресторан логичен, но все равно вижу в этом какое-то предзнаменование.

Приезжаю, как раз когда багровый шар солнца касается морской глади.

Ресторан — битком заполнен гостями, но я забронировал столик заранее.

Поднимаюсь на открытую террасу третьего этажа в след за приветливой хостес.

Оглядываюсь.

Тут все чудесно: тихая музыка, спокойная гладь моря, закат…

Оглядываю ряды заполненных столиков и тут…

Мое лицо вытягивается, и сердце принимается колотиться быстрее…

Татьяна

Свет закатного солнца заливает комнату.

В отражении зеркала вижу огромный багровый шар солнца, сползающий к горизонту.

Заставляю себя сфокусироваться на образе и убедиться, что все в порядке.

Изумрудное платье с открытой шеей сидит превосходно.

Оно словно шепчет:

— Красива… привлекательна… желанна…

Лучи солнца играют на изумрудах серег и сверкают на золоте колье.

Легкий макияж — безупречен.

Телефон вздрагивает звонком — Германов.

Я выглядываю в окно: огромный черный автомобиль едва втискивается в пространство двора.

Поджимаю губы и повторяю себе, что все делаю правильно.

— Ма, ты куда такая нарядная? — выглядывает из своей комнаты Сева.

— Ужинать, — слегка торжественно отвечаю и выхожу из квартиры.

Настроение… настроение совсем не праздничное.

Наверное, я предпочла бы чашку какао и посмотреть какой-нибудь добрый фильм.

Что-нибудь про настоящих мужчин, которые, к сожалению, только и остались на экранах.

Но, после того, как Германов мгновенно ответил на мое ночное сообщение, отказать в последний момент было бы совсем свинством.

Как только я появляюсь из подъезда, задняя дверца автомобиля тут же распахивается, и Германов неторопливо вылезает на улицу.

В руках — огромный букет белоснежных пионов.

Их аромат тут же окутывает меня даже издалека.

Подходит ближе: высокий, широкоплечий, подтянутый.

Невольно сравниваю с Андреем — они очень похожи.

И по типажу, и даже внешне.

Только Германов старше на несколько лет, и волосы у него более редкие и седые, да морщин немного больше.

Как только наши взгляды встречаются, морщины на лице у Романа разглаживаются, а суровый и даже будто бы отстраненный взгляд теплеет.

— Татьяна, — басит он галантно, — ты как всегда прекрасна.

И с шикарной улыбкой протягивает букет.

Принимаю подарок и чуть не сгибаюсь под тяжестью цветов — так их много.

— Надеюсь, ты не против комплимента? — усмехается он, чуть вздернув бровь.

Маленький шрам над левой бровью тут же бледнеет.

Я улыбаюсь ему в ответ и благодарю: и за комплимент, и за цветы.

— Запрет касается только работы, насколько мне не изменяет память.

Глаза Германова таинственно поблескивают в вечернем свете.

Да. Было дело.

Я запретила делать мне комплименты и проявлять любые знаки внимания на работе — ведь общались мы в основном на работе, а в какой-то момент его ухаживания стали довольно настойчивыми… а я…

Я еще не была готова.

И он, как настоящий мужчина, согласился и держал слово.

За это его я и ценю.

— Все ты помнишь, — улыбаюсь я и протягиваю руку.

— Такое трудно забыть, — мурлычет он и склоняется, целуя руку.

Истинный джентльмен.

Вновь отвечаю улыбкой на эту безобидную подколку — тогда я была немного резка в выражениях. Сурово и без обиняков донесла мысль о неприкосновенности личных границ.

— Прошу, — распахивает передо мной дверцу авто.

Автомобиль плавно везет нас по вечернему городу.

Огни рекламных вывесок, фонарей и окон домов резко контрастируют с ярким, насыщено-синим небом.

Вдруг повторно ловлю себя на мысли, что больше чем сидеть в салоне роскошного автомобиля я бы предпочла уютные объятия и понимающее молчание.

Тихие радости: проводить закат, послушать шум прибоя ночью, треск поленьев в костре.

Видимо, я просто устала за последние дни — немного выдохлась от постоянного бега.

А сейчас еще и чувствую себя… не знаю кем.

Добычей что ли какой… На которую ведется настоящая охота.

Германов не замечает моего настроения и рассказывает о поездке, впечатлениях и планах.

Улыбаюсь.

Хотя мысли так и норовят улететь куда-то далеко…

Германов умеет ухаживать и делает это шикарно.

Внимание к мелочам: цветы — только те, которые я действительно люблю, а не просто дорогие. Столик — в лучшем ресторане, но только потому что я обожаю морскую кухню.

Стараюсь поддерживать беседу и ругаю мысленно себя.

Ну зачем ты, Таня, все это устроили если сама хочешь просто поваляться на диване?

Недовольна я собой.

И использовать прекрасного человека не хочу — это как-то подло.

Но Германов — очень интересный и колоритный мужчина.

Постепенно ему удается смягчить лед в моем сердце, и когда мы подъезжаем к ресторану беседа для меня перестает быть такой напряженной.

Нас провожают на верх за столик в вип зоне с видом на море и горы, окружающие бухту.

Легкий бриз гладит лицо и волосы.

— Тебе не холодно, Танюша? — касается руку Германов.

Качаю головой и благодарно улыбаюсь.

Наверное, так и должно быть — мягкая забота растопит любой лед.

Рано или поздно.

Мы садимся друг напротив друга.

— Как прошел выпускной у Лены?

Он помнит все: все важные даты и события, которые были или будут.

Вспыхиваю от удовольствия, делаю глоток воды и рассказываю:

— Все прошло просто… — запинаюсь, вспомнив Андрея.

Мимолетно хмурюсь и продолжаю:

— …прошло просто замечательно. Волшебно.

Мне хочется сменить тему, чтобы его образ не нависал тут над нами — лишний, никому ненужный, мешающий.

— Вот как, — искренне радуется Германов. — Я очень рад. Передавай мои поздравления.

Благодарно киваю и продолжаю:

— Хотя как начинался тот денек… у-у-у. Мардоян-то у нас в больнице теперь!

— Да ты что? Я слышал, что тебе пришлось перехватить, так сказать, штурвал в критическую минуту и знаю, что ты справилась превосходно… Я и не сомневался, кстати. Ты же просто находка…

И протягивает руку, накрывая своей ладонью мою.

По коже проносятся мурашки.

Я мягко высвобождаю руку — якобы чтобы взять бокал воды и сделать еще один глоток.

— У нас ЧП на объекте, — серьезно качаю головой. — Он упал с незакрепленных лесов…

— Бог ты мой, какой ужас!

— А могла бы я, да Андрей вовремя остановил…

Черт, опять Андрей!

Раздражение начинает вскипать в крови — что-то его слишком много стало в моей жизни.

Куда ни плюнь — Андрей.

— А его-то почему понесло на объект?

В голосе Германова явное недовольство.

— Сам еще на птичьих правах и поперся куда-то…

Я задумываюсь.

И правда — зачем он все это делал?

Татьяна

Но слова Германова меня слегка задевают.

Поджимаю губы сперва, но потом выдыхаю — я же пришла развеяться, не так ли?

А тут опять какое-то напряжение вырисовывается… а оно мне надо?

Я самодостаточная одинокая женщина с двумя детьми — мне и так по жизни забот хватает.

— Ну, наверное, решил вникнуть в дела поскорее, — пожимаю плечами я и делаю глоток воды.

Германов качает головой:

— Я с ним вообще еще ничего не решил… А он уже по объектам бегает…

В его словах слышится какая-то… ревность что ли?

Накрывает мою руку ладонью и продолжает уже мягче:

— Справимся и без него… Мне ты… в смысле, наше партнерство дороже — мы уже почти год вместе… то есть, работаем без нареканий…

— Да все нормально, Ром, — отвечаю. — Бизнес — есть бизнес. Ты руководитель, тебе и решать, как лучше для дела. Я так считаю.

Меньше всего мне хочется обсуждать это сейчас.

— Хорошая здесь музыка, — оглядываю зал, зябко повожу плечами и пытаюсь перевести тему.

Огромный раскаленный шар солнца касается морского горизонта, и меньше всего мне хочется сейчас обсуждать Андрея и думать о нем.

Особенно с Германовым.

— Угу-угу, — бурчит он. — Ты права, Танюша. Ты, как всегда, права. Я не устану повторять, что ты — не только красивая, но и умная женщина.

Вежливо улыбаюсь на комплимент.

— Но, черт, ему все равно не следовало лезть куда не просят!

Нежный кусочек козьего сыра острым булыжником встает поперек горла.

— Да, — киваю я, — но ведь объект остался без руководителя, а предпринимать нужно было что-то срочно. Он всего лишь старался решить внезапно возникшую кризисную ситуацию…

Во взгляде Германова что-то сверкает — колкое, острое.

Он откидывается на спинку кресла и откладывает вилку в сторону.

— Вот как, — произносит он, поигрывая желваками.

В его глазах — недовольство и что-то еще: собственническое, ревнивое.

Ну, на это у него оснований нет никаких — я ему не жена и даже не любовница.

Ни один из этих статусов мне не подходит. Хоть он и привлекательный классный мужик, но я так не хочу.

Не хочу и все тут.

— А ты его уже защищаешь, я посмотрю.

Устало приподнимаю брови — вот тебе и развеялась с мужиком.

Вместо классного отдыха — непонятные выяснения отношений.

— Конечно, ведь у вас общие дети и разрыв не может быть окончательным…

Господи, он еще и детей сюда приплел.

Прекрасный многообещающий вечер стремительно превращается в тягомотину претензий, обид и упреков.

— Нет, Ром, я никого не защищаю. Я только стараюсь быть справедливой, потому что считаю это правильным. Хоть и по отношению к бывшему мужу.

Германов продолжает сверлить меня взглядом.

А мне не хочется участвовать ни в каких дискуссиях, если они не касаются литературы, кино или путешествий.

Приятных каких-то вещей, а не ревности ухажера или поступков бывшего мужа.

— Твое внезапное согласие на ужин связано с его появлением?

Неожиданный вопрос заставляет меня вспыхнуть.

От гнева и раздражения, разумеется.

Германов — умный мужчина, но со мной ведет себя, как школьник.

Ну разве провокация или разговоры о бывшем муже помогут ему добиться моего расположения?

От этих ревнивых и обидчивых нападок я, наоборот, теряю всякое настроение.

Ни чудесный вид на закатное море, ни легкая музыка и вкусная еда не могут этого исправить.

— Послушай, Ром…

Я заставляю себя предпринять еще одну попытку.

— Мое согласие на ужин с тобой — только из желания провести вечер с тобой. Ты же прекрасно знаешь, что это так.

Обмениваемся долгим взглядом.

Я говорю правду, несмотря на то что, кажется, уже начинаю жалеть о своем импульсивном поступке.

Да и для бизнеса все эти романтические взаимоотношения — не очень хорошо.

Теперь я кладу ладонь на его руку и слегка поглаживаю.

— И давай закончим на этом. За нашим ужином слишком много Андрея. А мне хотелось бы сосредоточиться на нас.

Германов вспыхивает от удовольствия. Глаза горят, и, кажется, будто он разом скидывает лет пять-семь.

Эта резкая перемена вселяет надежду, что наш вечер не закончится Андреем.

Роман воодушевлен и радостно сжимает мою руку:

— Как я рад, Танюша, что ты это сказала…

Вдруг через изысканный аромат дорогих блюд пробивается еще что-то.

Что-то едва уловимое — просто раздражающее ноздри.

Я еще не могу понять, что это за аромат, но уже напрягаюсь.

— Я бы хотел перейти к следующему этапу, — продолжает Германов и накрывает мою ладонь второй рукой.

Его нежные прикосновения согревают и…

Не могу сосредоточиться — непонятный аромат становится все более насыщенным и явным.

Знакомый парфюм все нахальнее вторгается в мое пространство.

— Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Ты запала мне в сердце с первой встречи, с первого разговора и… Знаешь, Танюша, я безумно рад, что именно сейчас ты согласилась поужинать со мной… Я давно хотел с тобой поговорить, и сегодняшний день располагает к этому больше всего…

И тут до меня доходит, что это за аромат.

Резко оборачиваюсь и вижу бледное напряженное лицо Андрея прямо позади нашего столика…

Татьяна

Сердце замирает на мгновение, будто споткнувшись о собственный ритм.

Источник знакомого волнующего аромата запоздало становится понятен.

— Ну нет, так не бывает, — против воли вырывается у меня.

— Что, прости? — переспрашивает Германов.

Я молчу.

Роман понимает, что я смотрю куда-то ему за спину, будто призрак увидела.

Резко оборачивается, и его пальцы, еще секунду назад нежно сжимавшие мою руку, внезапно коченеют.

На его лице — маска холодного вежливого недоумения.

Но я вижу, как дрогнула тонкая венка у него на виске.

— Воронцов. Неожиданно.

Его голос низок и спокоен, но в нем слышится холод стали.

Андрей не смотрит на него.

Его глаза, темные и горящие, прикованы ко мне.

— Татьяна. Я… не знал, что ты здесь.

Может и не знал…

А может и… шел по моему следу, ведомый ревностью? Которую теперь пытается скрыть за маской случайности.

— Было бы странно, если бы знал, — парирую я, стараясь скрыть замешательство.

Вот еще чего мне не хватало, так это разбирательств с бывшим мужем.

Он и прав-то никаких не имеет — ни формальных, ни моральных, но почему мне так не по себе?

Будто меня застигли врасплох за чем-то постыдным.

— Развлекаешься? — усмехается он и скользит взглядом по мне, нашему столику и Германову.

— Ага, — отвечаю резковато, — весело было очень. До твоего появления…

Глубокая складка прочерчивает его лоб.

Блин, ну что за дурацкая ситуация?

Мы с Германовым сидим, Андрей стоит неподалеку и все вместе ведем какую-то странную беседу.

На нас уже начинают пялиться и посмеиваться.

Нет, мне вообще все равно на чужое мнение, тем более, вины за мной нет никакой, но…

Но почему же все это слишком похоже на мыльную оперу!

Роман медленно поднимается.

Он выше Андрея на пару сантиметров, и это внезапно кажется важным.

— Я не знаю, что ты хочешь, Воронцов, но ты прерываешь наш ужин.

В тоне Германова отчетливо сквозит раздражение.

Ну, еще бы — только человек подумал, что можно к следующему этапу переходить, а тут — препятствие.

Он не показывает ревности, только раздражение собственника, которому мешают.

Андрей неожиданно плюхается прямо рядом со мной и широко улыбается нам с Германовым.

— Ужинаете, значит? Прекрасная компания чудесно способствует пищеварению…

— Это ты что ли — чудесная? — выдавливает Германов злобно.

Глаза его просто сверлят Андрея, но тому хоть бы что.

Я же занята тем, что стараюсь удержать челюсть от такого нахальства.

— Чудесная здесь Татьяна, — продолжая улыбаться отвечает Андрей. — Как этого можно не понимать? Поразительно…

Лицо Романа вытягивается, а на коже играют алые пятна.

— Нам не нужна компания, Воронцов. Особенно твоя.

Мужчины меряются взглядами, и никто не хочет уступать.

Чувствую себя, как неподанный десерт.

Сейчас они как два павлина — распушили хвосты друг перед другом, и, готова спорить, про меня даже забыли.

— Я смотрю, вежливость, такт и этикет — для тебя чуждые понятия, — выдавливает Германов.

— Ага, — беззаботно кивает Андрей, берет с моей тарелки маслину и ловко закидывает в рот.

— В нашем холдинге это не приветствуется, — подается вперед Германов с угрозой.

Я же ошарашено, вцепившись пальцами в стол остаюсь в роли наблюдателя.

Андрей смело наклоняется ему навстречу и с улыбкой, за которой легко читается угроза, отвечает:

— А я не следую вашим, — акцентирует речь на «вашем», — правилам и предпочтениям.

— Так можно и за бортом оказаться, — намекает Германов.

— Не впервой. Главное не это.

— А что? — вскидывает бровь Германов.

— Суметь подняться и выбрать то, что действительно важно.

И Андрей бросает на меня выразительный взгляд.

Ну я просто не могу — мужикам по пятьдесят лет, а ведут себя как мальчишки!

Как там говорится — первые сорок лет в жизни мальчика самые сложные?

Так вот эти двое перечеркнули поговорку разом.

И никакие бизнесы, деньги и прожитые годы не меняют их кардинально.

— Может хватит вам? — подаю голос, но, как и следует ожидать, они слишком поглощены собой.

— Если оттолкнуть друзей из упрямства, то можно и не подняться, — продолжает угрожать Германов сжигая Андрея взглядом.

Тот напротив — отвечает блистающей улыбкой.

— Кто без друзей ничего не стоит, тот — слабак. А я не из таких.

Конфронтация между ними заходит слишком далеко.

Один может лишиться отличного бизнес-партнера, а другой — окончательно угробить свою дышащую на ладан компанию.

— Да прекратите вы оба!

— Ну, — усмехается ядовито Германов, — может тогда и покажешь, как надо — подниматься в одиночку?

Откровенно смеется над Андреем, понимая кто кому в их связке действительно нужен больше.

А я Андрея знаю — понятия не имею как он согласился на статус младшего партнера.

Этот человек привык всегда и везде быть первым, а тут…

И теперь он точно не сдержится!

— Андрей, — начинаю я в последней попытке спасти его, их от необдуманных скоропалительных решений, — давай мы с тобой позже поговорим, а? Иди, пожалуйста…

Но он меня не слушает — забрало упало.

Мужская гордость колет.

Ну как тут устоять? Естественно, никак — это ж мужчины.

— Показать? — усмехается зло Андрей. — Да. Легко. Только не пожалеешь ли ты сам об этом?

Оба дышат тяжело, прерывисто и вот-вот ринутся друг на друга с голыми руками.

Рывком поднимаюсь с места — они оборачиваются ко мне.

Удивленные и будто только что очнувшиеся.

А я сама удивлена — думала, могу уйти, а они и не заметят — будут заниматься друг другом.

— Таня, — Андрей протягивает руку.

— Татьяна, — восклицает Германов.

— Кажется, вам двоим есть чем заняться и без меня. Приятного вечера!

И не дожидаясь, выхожу из-за стола.

Андрей

Аромат Татьяны окутывает меня сладостным облаком.

Аж голова кружится от ее близости…

Но это все — мимолетное.

Она проходит мимо не удостаивая меня взглядом.

Я же не могу оторваться от нее — в гневе она не менее прекрасна, чем всегда.

Проносится мимо разъяренным облаком — разве что молнии не сверкают.

Делаю движение к ней. Хочу догнать — поговорить, но…

Германов вырастает у меня на пути.

Наклонил голову как молодой бычок и сверлит меня глазами.

Мое появление его здорово взбесило.

Значит, вовремя я тут оказался, еще ничего не успел… Ну, я надеюсь.

— Нет, ты постой, — выдавливает он, тяжело дыша и тянет ко мне ручонку.

Хватает за лацкан пиджака и задерживает меня в то время, как Таня стремительно продвигается к выходу.

— Да оставь ты! — одергиваю его и разворачиваюсь.

Таня уходит!

— Не до тебя сейчас.

Забыт и бизнес, и дела, и то, что этот крендель мой деловой партнер.

Да и не просто партнер — старший.

Черт с ним с бизнесом — гори оно все огнем.

Именно сейчас, здесь, в шумном, набитом гостями зале ресторана мне отчетливо видно, что важно, а что не имеет значения.

Делаю шаг за ней, и тяжелая рука ложится на плечо.

— Нет, погоди…

Неугомонный какой.

Повожу плечом, стряхивая нахальную ладонь, но он цепляется, как клещ.

— Ты какого черта приперся? — шипит Германов и цепляется за меня будто от меня зависит его жизнь.

— Я у тебя разрешения спрашивать куда мне приходить или не приходить не собираюсь, понял?

Теперь я вынужден повернуться к нему.

Он уже вплотную ко мне приближается — чуть ли не нависает.

— И руку убери!

Энергично встряхиваю плечом и наконец освобождаюсь.

Татьяна уже скрылась из вида.

— Слышь ты, — Германов тычет мне пальчиком в грудь, — ты видел, что мы с ней сидим и разговариваем? Ты какого полез куда тебя не просят?

Кровь вскипает — я никому не позволю так со мной разговаривать.

В свою очередь надвигаюсь на него тоже.

— Еще раз ткнешь меня своей веткой — обломаю, понял?

Он бледнеет от ярости. Глаза блещут.

А я чувствую почти забытый боевой раж.

Мальчишкой на улицах частенько приходилось отстаивать правоту слов кулаками.

Прошло больше тридцати лет, но, думаю, руки помнят, даже если тело покрылось лоском и респектабельностью.

— Ты знаешь сколько я за ней ухаживал?

Германов пропускает мою недвусмысленную угрозу мимо ушей.

— Знаешь каких трудов стоило мне добиться ужина?

Внутри меня — злорадство.

Молодец, Танюша.

— И что теперь? Пожалеть тебя?

Какая-то робкая надежда шевелится в душе — может, не спроста она ему от ворот поворот давала?

— Ты себя пожалей, когда я твой бизнес разрушу… — угрожает Германов. — Хотя что там разрушать? Ты все завалил… Неудачник, — и, видимо, для остроты и влиятельности добавляет крепкое словцо в виде эпитета.

Я никогда не ведусь на провокации.

Ну, справедливости ради, по крайней мере стараюсь не вестись.

Но замечание этого неудачливого любовника меня задевает.

Где-то в глубине души резонирует, хоть я и понимаю что… черт, что он частично, пусть на микроскопическую величину, но прав — я многое испортил своими руками.

И главное в этом — семья.

— Морда не треснет, разрушитель?

Германов решается перейти от слов к делу и толкает меня в грудь.

— Толкаешь, как девочка, — говорю я, и он тут же повторяет маневр вкладываясь сильнее.

Он, вообще-то, здоровый мужик — выше меня и пошире в плечах. Квадратный такой, с короткой шеей.

Только это ему не поможет.

Я перехватываю его руку возле запястья и чуть поворачиваю корпус.

И тяну немного на себя — продлевая его движение. Ну, помогаю ему как бы. Если так можно сказать.

И этот здоровяк, ослепленный злобой, такого совсем не ожидает — летит вслед за своей рукой.

Прямо в соседний столик.

Что тут начинается!

Крики, звон разбитой посуды и треск сломанной мебели.

Где-то около секунды я с удовлетворением созерцаю сломанные: стол и наше сотрудничество.

— Ах ты козел!

Германов вскакивает — злой, помятый и неудовлетворенный.

Его появление эффектное появление сопровождается женскими криками.

Весь его элегантный дорогой лоск давно слетает и остается где-то на полу среди черепков разбитой посуды.

На меня смотрит обычный ревнивый мужик — соперник, который чувствует, что уступает позиции.

Германов замахивается и собирается оставить отпечаток могучего кулака на моем лице.

Чего мне, честно признаться, хотелось бы избежать.

В такой ситуации я просто вынужден превентивно, так сказать, ткнуть его в нос.

Вокруг поднимается шум-гам. Неразбериха.

Кровь хлещет по его белоснежной рубашке, но он набрасывается на меня все равно.

Не знаю, как долго продолжалось бы наше противостояние, если бы не прибывшие секьюрити, а потом и полицейские.

Но на то заведение и считается лучшим в городе — гостей такого места в полицию на козлике не увозят.

После небольшого разбирательства в служебном помещении ресторана нас отпускают на все четыре стороны.

Правда, просят покинуть место через разные выходы, опасаясь, что мы опять начнем выяснять отношения кулаками.

Меня вполне удовлетворяет такой исход.

Мне совсем не до драк с Германовым.

Я скорее бегу к автомобилю — хочу приехать к Тане и поговорить.

Честно.

Не увиливая и ничего не тая.

Андрей

Распахиваю окна, и свежий вечерний бриз бьет в лицо.

Автомобиль рычит, как стреноженный дикий зверь.

Я чувствую себя помолодевшим, скинувшим лет двадцать — не меньше.

Кровь бурлит, разве что не кипит!

Близость любимой женщины окрыляет… а в своей жизни по-настоящему я любил только Таню!

Все что было до или после — просто и рядом не стояло по силе эмоций.

Теперь я понимаю это окончательно и ярко — так что аж в глазах искрит.

Стычка с Германовым — новый импульс.

Все это дает мне отчетливо понять — я жив, и еще полон сил.

И если Татьяну нужно завоевать еще раз — я это сделаю!

Если при этом нужно растоптать, переехать катком соперника — да хоть двух! Хоть трех!

Сердце бешено стучит в груди, разгоняя кровь все быстрее и быстрее.

Давлю на педаль газа и наслаждаюсь ревом движка.

Потом резко отпускаю тормоз, и автомобиль с визгом срывается с места.

Вонь женой резины для меня слаще аромата роз — я вдыхаю ее полной грудью.

Несусь по вечернему городу, петляя в потоке трафика.

По дороге набираю помощницу из офиса Германова. Вряд ли он успел разослать информационное сообщение всем сотрудникам, о том что наше сотрудничество оказалось слишком быстротечным.

— Здравствуйте, Андрей…

После нескольких гудков отвечает вежливо девушка.

Справедливости ради, сотрудники неплохо у него вышколены — не смотря на вечерний звонок в голосе девушки ни намека на недовольство, а ведь я даже имени ее не помню.

— Добрый вечер. Домашний адрес Воронцовой Татьяны Алексеевны мне…

В трубке повисает тишина.

— Меня слышно? — повторяю резко, с нажимом. — Воронцов говорит. Старший партнер.

Очевидно, что девушка засомневалась можно ли давать мне такую информацию — вроде я и по статусу подхожу, а вроде и в команде третий день…

Ее я прекрасно понимаю, но меня ее сомнения не волнуют от слова совсем.

— Адрес, говорю, Татьяны Алексеевны скиньте мне сообщением.

— Андрей, простите, но я не уверена…

Ага, так и есть — сомневается.

Но я не могу позволить ее сомнениям встать на моем пути к Тане.

— Вы же в курсе кто я? — с угрожающей ноткой задаю вопрос.

Девушка на том конце провода теряется.

— Я… я…

Смятение в ее голосе явное, и самое время давить ее, наваливаться авторитетом и рычать…

Но я не могу.

Блин, я что, подонок совсем девчонку запугивать? По голосу она ж молодая еще совсем.

Становится мерзко от самого себя — от самой мысли о таком поступке.

Отпускаю газ, и движок послушно сбавляет обороты.

— Послушайте, — и я снижаю градус напряжение в голосе, — простите, напомните, как вас зовут. У меня только номер сохранился…

— Анна.

Да, так и есть — голос едва уловимо дрожит.

Она старательно пытается это скрыть.

Держится, но я чувствую, что наезд нового босса для нее — большой стресс.

— Очень приятно, Анна, еще раз, — я улыбаюсь и стараюсь передать свою улыбку интонацией. — Вы — большая молодец. Все правильно делаете и не распространяется персональную информация по первому требованию. Сколько вы уже работаете в холдинге?

— Три месяца, — дрожание еще более ощутимое.

— Ну, тогда и вовсе снимаю шляпу — молодчина.

Едва заметный вздох шелестит в трубке — Анна выдыхает немного.

А моя совесть в ответ расслабляет стальную хватку.

— Честно признаюсь, Анна, могу ли я просить вас о доступе к этой информации, но дело такое — мы бывшие супруги, понимаете?

— Правда? — удивляется Анна.

— Угу, — киваю я будто она может видеть этот жест. — Напоминаю, что моя фамилия Воронцов. И тут два варианта…

— Какие?

— Или я говорю правду, или это очень странное совпадение, — и смеюсь.

Через долю секунды она присоединяется ко мне.

— У вас приятный смех, Анна, — не могу не сделать комплимент девушке.

Это словно извинение за первоначальный наезд.

— Но мне очень нужен адрес моей бывшей жены — нашей с вами коллеги. Я хочу сделать ей сюрприз, только прошу вас ничего не говорить ей.

— Сюрприз? — девушка явно заинтересована и польщена моей откровенностью.

— Так точно. Сюрприз. А для этого я прошу, именно прошу вас, Анечка, сообщить мне ее адрес. Даже если это противоречит вашей должностной или деловому этикету.

И продолжаю, не давая ей и слова вставить:

— Мы с вами и не знакомы почти, и вы не обязаны мне помогать… Но я слышал ваш смех — так смеются только отзывчивые люди. Я верю — вы мне поможете…

Молчание длится не больше секунды.

— Я скину вам смской. Только никому не говорите, хорошо?

— Конечно, Анечка! Я ваш должник. На полном серьезе.

Прощаюсь с ней и желаю приятного вечера.

Мобила почти сразу пиликает входящим сообщением — адрес в навигатор, и вновь по газам.

Ехать приходится через весь город, и, к тому моменту, когда я заруливаю во двор Татьяниного дома сумерки окончательно сгущаются.

Останавливаюсь, выхожу из машины и критически оглядываю симпатичный, но в общем-то обычный пятиэтажный многоквартирный дом.

— Да уж, — бормочу себе под нос, — из таких хором вытащить ее будет не сложно.

Усмехаюсь и иду покорять бывшую жену.

Андрей

Подъезд снаружи выглядит чистеньким, но заурядным.

Моя жена достойна большего, и я вполне способен ей это дать.

Кровь бурлит от горючей смеси адреналина и дофамина.

Заставляет просто взлететь по лестнице к подъезду.

Голубой глазок умной домофонной панели хитро смотрит на меня.

Словно говорит:

— Ишь какой! Не пущу!

Ну и мерзкое же устройство!

Морщусь и раздумываю. Пробую на всякий случай дернуть дверь — авось откроется… но нет.

Неужели как в юности придется звонить соседям и представляться почтальоном?

Смешно.

Взрослый мужик. Солидный.

И такими глупостями заниматься.

Проще всего было бы позвонить в квартиру Тани, но… черт! Это как-то совсем не романтично.

До меня долетает негромкий разговор и смех.

Как кстати — соседи пожаловали. Сейчас-то они меня и впустят.

Но люди проходят мимо, унося с собой надежду.

— Глупость какая-то! — ругаюсь я неизвестно на кого и на что.

Наверное, на несчастный домофон и подъездную дверь.

Я бываю упрям до жути. Даже уперт.

И это тот случай — не хочу звонить Тане.

Я. Хочу. Сделать. Сюрприз.

На кой он мне, этот самый сюрприз, дался — лучше не спрашивать.

Нужен и точка.

Впечатление произвести хочу.

Отхожу от подъезда, но не отступаю от цели — просто хочу прикинуть шансы.

У нее квартира двенадцатая. На подъезде висит табличка с указанием квартир — с первой по двадцатую.

Путем не сложных математических вычислений понимаю, что ее квартира — на третьем этаже.

— Так-так, — бормочу я укрывшись в тени сирени как настоящий маньяк.

Главное, чтобы никто полицию не вызвал — а то решат, что я тут караулю кого-то.

И ведь меня такой азарт разбирает!

Я прям готов по стене вскарабкаться и в окно залезть!

Хм, а что — это идея.

Только надо понять какое окно — Танино.

На втором этаже — два одинаковых балкона. Оба приоткрыты. Это хорошо.

Только, конечно, не хотелось бы влезть в чужой.

Быстро оббегаю дом и вижу два точно таких же балкона с другой стороны — задача усложняется.

Но я же мужчина, а значит что? Значит мужская логика — мое оружие. А оно острее бритвы.

Прикидываю расположение квартир и отметаю балконы с задней стороны дома.

Остается выбрать из двух — и тут все зависит от того с какой стороны начинается нумерация в подъезде.

— А, была не была! — взмахиваю рукой и полагаюсь на самый простой и понятный способ — «авось».

Выбираю правый балкон.

Назовем это интуицией, а не авосем — так романтичнее.

Остается только залезть на него и покорить Татьяну.

Но это дело техники.

Тем более что по углу дома идет и водосточная труба и газовая — а в моей ситуации это можно считать чуть ли не ковровой дорожкой, которую передо мной расстелили.

Поплевав на руки, иду к водосточной трубе и по-хозяйски ухватываюсь за нее.

Пластиковая.

Скрипит и трясется под моим весом.

Хомуты дрожат в стене и норовят вылезти.

Но мне надо чтобы она выдержала меня хотя бы пока я до газовой не доберусь — она-то уж точно металлическая.

Ну вот, значит, ползу я, как паук по трясущейся водосточной трубе и в тот самый момент, когда она наконец отваливается от стены и ломается с треском перепрыгиваю на газовую.

Пластик падает на асфальт, а я прикидываю сколько мне будет стоить починить это хозяйство.

Ерунда!

Зря я что ли директор строительной компании?

Вишу на скользкой газовой трубе. Раскачиваюсь.

Дверь подъезда открывается с характерным пи-и-и-и и соседи моей Тани выходят на улицу.

У них, наверное, вечерний променад.

А тут я. Можно сказать, над ними свисаю.

Неловко.

Сейчас бы самое время спрыгнуть и зайти в дом по-человечески, но гордость!

Раз я начал — я закончу.

И плевать мне, что снизу пальцами показывают и вроде полицию вызвать собираются.

Пока полиция приедет — я уж залезть успею…

Надеюсь, что успею, ведь чертова труба оказалась такой скользкой!

А подтянуться на ней — не так просто, как было лет двадцать назад… или в моем воображении.

Внизу начинают собираться люди.

— Спокойно, граждане!

Я уже тяжело пыхчу, но стараюсь произвести на них убедительно впечатление.

— Никакой я не вор-домушник, а просто хочу устроить сюрприз любимой женщине…

Мое искреннее признание находит теплый отклик у людей внизу — а собралась уже небольшая толпа.

— Давай, мужик, напрягись!

— Постарайся уж, а то на женщину сил не останется!

Смешки и шуточки меня не трогают — я ж сам представляю как это со стороны выглядит.

— Главное, чтоб сумел, а то кто ж его от асфальта отскребать будет…

— Спасибо, братцы, — говорю, — за искреннюю заботу! Верьте в меня, и я справлюсь!

Под одобрительные возгласы, я немного раскачиваюсь и покоряю газовую трубу.

Внизу раздаются нестройные аплодисменты, а я чувствую себя почти как покоритель Эвереста.

Иду осторожненько по трубе вдоль дома, потом забираюсь на уровень третьего этажа и прыгаю на балкон.

Толпа внизу рукоплещет.

Перекидываю ногу через парапет балкона.

Чувствую себя помолодевшим и способным на все.

Ощущение — просто фантастическое! Будто стряхнул и с души, и с сердца какой-то пыльный полог…

Оседлав оконную раму, салютую моим фанатам внизу и переваливаюсь внутрь.

— Молодец, Андрей! Ты еще ого-го, — хвалю я себя и поднимаюсь.

И тут же получаю звонкий удар по голове.

В глазах темнеет, и мир сужается до точки…

С трудом удерживаюсь на ногах.

Ощущения — как в молодости, когда занимался боксом.

В голове знакомый металлический звон…

Только вот я староват все-таки стал для таких упражнений.

Рефлекторно прикрываю голову руками и собираюсь выбросить двоечку в челюсть нападающему, как вижу перед собой женщину.

И это не Таня.

— Мерзавец! — пронзительный женский голос вонзается в сознание. — Сейчас милицию вызову!

Потирая голову, я с трудом поднимаюсь.

Передо мной стоит хрупкая женщина лет пятидесяти пяти с разгневанным лицом и... сковородой в руках.

Чугунной, тяжелой.

Теперь я понимаю, почему у меня кружится голова.

— Простите, я... — начинаю я, но меня перебивает громкий хлопок открывающейся входной двери.

— Людмила-а, я дома!

Голос мужской, низкий.

И какое-то предчувствие… нехорошее предчувствие поднимается в груди.

В проеме возникает коренастый мужчина с пакетом из супермаркета.

Его лицо, сначала доброжелательное, вытягивается от удивления, а затем мгновенно темнеет от ярости.

— Марина? Что это значит?! — он бросает пакет, и что-то жалобно звякает внутри. — Это что за мужик? на моем балконе!

Бли-и-ин.

Я словно оказываюсь в дурацком анекдоте.

И моей креативности хватает только на дурацкую банальную фразу:

— Это не то, что вы подумали…

Глупее и нарочно трудно придумать.

Мужика это окончательно триггерит.

И он начинает просто орать, как раненный гиббон.

Ситуация стремительно катится в пропасть.

Женщина с сковородой начинает оправдываться и перекричать мужа.

Я пытаюсь объясниться.

А мужчина сжимает кулаки с явным намерением выплеснуть негатив прямо на мою физиономию.

Ор стоит просто на весь дом — бесплатное шоу, спонсор — Воронцов Андрей.

Крики супружеской пары через неплотно прикрытую входную дверь эхом разносятся по подъезду.

Толпа на улице тоже дает жару:

— Все-таки не туда…

— Спайдермен ошибся! — и люди взрываются хохотом.

Нашел бы я сейчас этого остряка — мне-то совсем не до смеха.

Дверь распахнута настежь, и наша трехсторонняя перепалка уже привлекает внимание соседей.

С лестничной площадки доносятся возбужденные голоса.

И тут в дверном проеме появляется она.

Татьяна.

Ее глаза широко раскрыты от изумления, затем сужаются от гнева.

— Что здесь происходит?

На ее ледяной тон невозможно не обратить внимания.

Все замолкают.

Татьяна бросает оценивающий взгляд на меня, на соседей, на распахнутое окно балкона.

— Андрей Владимирович, — она произносит мое имя с такой интонацией, что я непроизвольно вытягиваюсь по стойке смирно. — Объясните, что вы делаете на балконе у моих соседей?

Я открываю рот, но она уже поворачивается к соседям с извиняющейся улыбкой:

— Простите за беспокойство. Это мой... мой бывший муж, — она делает небольшую паузу и бросает на меня уничтожающий взгляд.

— Бывший муж? — недоверчиво переспрашивает хозяин. — А что он делает у моей жены.

Татьяна натягивает вежливую улыбку, и я благодарен ей за эту дипломатичность.

— Видимо, перепутал балконы. Строитель, — она разводит руками, как будто это объясняет все. — Вечно у них...

Татьяна говорит и держит себя уверено, и это работает лучше всяких аргументов.

Походит ко мне, хватает за рукав и вытаскивает из квартиры.

Меня аж обжигает жаром, который исходит от нее.

Только он не сулит мне ничего хорошего.

Я только собираюсь сказать хоть что-то, как она вталкивает меня в квартиру напротив.

Дети встречают нас в прихожей:

— Пап, ну ты даешь! Вот это круто!

Лена смотрит с восхищением, а Сева даже подскакивает ко мне.

— Крутой ход, отец!

Лена подливает маслица в огонь:

— А вместе вы смотритесь… — и не успевает договорить, потому что Татьяна рявкает на них:

— А ну марш в комнаты!

Они торопливо исчезают, но глаза поблескивают, а на губах — улыбки.

— Я сказала быстро!

Берет меня за руку и ведет на кухню.

Я только поспеваю за ней. Даже не пытаюсь возражать.

Да еще и башка трещит — будто лопнет сейчас.

— Садись, — указывает она на стул.

Послушно плюхаюсь на табурет и обхватываю голову — картинка упрямо двоится перед глазами.

Болит адски.

— Воронцов, ты совсем обалдел? — начинает она жесткую отповедь.

Все идет совсем не так, как я планировал.

Все против меня.

Опустить руки? Как бы не так!

Поднимаю лицо и превращаю болезненную гримасу в улыбку.

— Танюша, не сердись. Я только хотел сделать тебе сюрприз…

— Можешь быть доволен — тебе это удалось.

Ее глаза поблескивают льдом.

Она открывает рот, чтобы продолжить говорить какой я несносный или еще что-нибудь в этом роде, но… останавливается.

— Болит?

Качаю пылающей головой:

— Не-а, — а сам зубы стискиваю, чтобы не скривиться.

Татьяна вздыхает, открывает морозилку и достает кубики льда, заворачивает их в полотенце.

— Как обычно врешь… и когда из тебя это поперло?

— Поперло, что, Танечка? — прикладываю лед к голове и тут же становится легче: — Спасибо…

— Вранье.

Хочется отшутиться, обыграть как-нибудь ее слова, но…

Понимаю, что не могу.

Не сейчас.

Не в этот раз.

Это будет неуважением к ней. Грубостью.

А я слишком много был с нею груб в жизни.

Больше этого я не допущу.

Андрей

Голова все еще раскалывается, и в глазах плывет, но я рывком поднимаюсь с табуретки.

— Так, все, Татьяна, хватит.

— Хватит?

Ее большие красивые глаза становятся просто огромными.

Сияют, как звезды в летней ночи.

Я вижу их. Вижу ту самую девчонку, что встретил почти три десятка лет назад и влюбился без памяти…

Тогда она была удивительно красива.

А сейчас — просто прекрасна…

— Я совершил ошибку. И не одну…

Слышу собственный голос — хриплый, дрожащий от волнения.

— Признаю это. Но нам хватит быть порознь.

Татьянины брови удивлено взлетают вверх.

— Неужели, — произносит она тихо.

Отступает и опирается спиной о столешницу. Пальцы стискивают край с такой силой, что белеют.

Я делаю к ней шаг и тут е вспоминаю ее резкую оплеуху.

Рука невольно тянется к лицу — потираю щеку, которая вспыхивает жгучим воспоминанием.

— Без тебя я не стал счастливее, — объясняю свою позицию.

Но с безопасного расстояния.

— Ты, — обвожу рукой, словно прошу оглянуться вокруг, — тоже. Пашешь, как проклятая — света белого не видишь. все подрядчиками, да строителями всякими…

Вздыхаю.

— Живешь тоже — всего лишь в квартирке. В общем, света белого не видишь. Разве это жизнь? Я от всего этого тебя избавлю. Будем жить, как прежде — все вместе, счастливо.

Улыбка Тани какая-то странная — то ли презрительная, то ли саркастичная… Или это освящение так играет на ее лице.

Да уж, тут темновато…

— Значит, — нарушает она паузу, — ты все осознал.

Энергично киваю в ответ.

— И пришел спасти меня из всего, — она повторяет мой жест, — вот этого, да?

— Ты всегда быстро схватывала самую суть, Танюша.

Она легко отталкивается от столешницы и подходит ближе.

Аромат ее тела пьянит меня и будоражит.

— То есть, мне променять мою квартиру на твои обещания золотых гор…

— Ты же знаешь, я всегда держу слово…

— Держал, — перебивает она меня. — Держал, Андрюша.

— Как это?

Еще ни один человек без последствий не посмел меня обвинить в том, что я не держу слово.

Я мужчина. Мое слово — закон и мой долг.

Меня так воспитывали, и я также воспитывал Севу.

Правда в последний год с воспитанием как-то не заладилось, но он уже взрослый.

— Когда-то ты обещал оберегать меня, любить и быть честным. Помнишь тот день?

Сердце будто спотыкается.

— А потом предал — нарушил слово. Было такое?

— Таня я… я…

— Не юли, — строго прерывает она меня. — Не юли, Андрей. Говори, как есть: нарушил слово? Предал?

Выдерживать ее взгляд становится вдруг до безумия тяжело.

Мои слова о том, что я пришел избавить ее от трудной работы, дать ей жилье лучше кажутся теперь не просто смешными, а… жалкими какими-то. Неуместными.

Ничего, абсолютно ничего не значащими.

— Да, — поднимаю на нее глаза и твердо отвечаю.

— Ты считаешь, что я одинока. Что работа мне в тягость и живу я себе тихонько в уголке, потому что на большее я, как женщина и человек, не способна. Правильно я поняла твои слова?

— Ты передергиваешь, Таня!

Кровь вскипает от возмущения.

Сердце гулко стучит в груди, а ладони увлажняются.

Самое дурацкое, что с формальной точки зрения она говорит все правильно, но дело же не в этом!

— Я не это имел в виду!

— А что, Андрей? Мы обсуждаем только твои слова — я даже не цитировала тебя, верно?

Ее холодное спокойствие даже пугает немного.

Я совсем не того ожидал от нашей встречи. Совсем не того!

И все пошло наперекосяк, начиная с дурацкой этой идеи — полезть на балкон. И теперь все тоже — свернуло куда-то не туда!

— Я тебе уже говорила: с чего ты взял, что я одинока?

— Имеешь в виду этого индюка Германова?

Таня усмехается — как-то грустно на этот раз.

— Ничего ты не понял, Андрей.

И добавляет устало:

— Уходи.

Холодная капля стекает по шее от тающего льда.

Но лед между нами с Таней упорно не хочет таять.

Что же я должен еще сказать ей, чтобы поверила наконец?

— Уходи, — повторяет она.

И тут же добавляет с улыбкой:

— Через дверь, пожалуйста. Как обычные люди.

Но в ее глазах — ни тени улыбки.

Внутри какое-то опустение.

В голове гудит и пульсирует — может не будь этого удара сковородой я бы лучше сообразил что сказать?

Разворачиваюсь на автомате и выхожу в коридор.

Дверь захлопывается за мной, отсекая от нее, детей и теплого уютного мира небольшой, но очень симпатичной квартиры.

Также машинально шагаю, спускаюсь по лестнице.

Что же я сделал не так, что она не дала мне и пол шанса?

Что?

Прижимаю плотнее лед к голове, и ручейки воды по телу охлаждают и бодрят.

Выхожу на улицу — ночной ветерок стих окончательно.

Затишье — как перед бурей. Ни один листочек не шелохнется…

Но меня все это не волнует совсем.

Я напряжено, до потемнения в глазах думаю.

Где я ошибся?

И если я не найду ответа на этот вопрос, то…

То у меня просто ничего не получится.

А этого я допустить не могу!

Андрей

— Па-ап!

Оборачиваюсь — Сева быстро идет от подъезда.

— Привет, — здоровается он и внимательно вглядывается в мое лицо. — Досталось тебе, а?

Улыбаюсь и киваю.

— Бывало и хуже, сын.

— Куда ты сейчас?

Киваю в сторону машины:

— Домой поеду… больше мне некуда.

Сева покачивает головой.

— Я провожу тебя.

Хлопаю его по плечу:

— Спасибо, сын.

Иду неторопливо — прекрасно понятно, что Сева меня не проводить вышел.

— Как у вас с мамой?

Пожимаю плечам и кривлю губы:

— Как… да никак, сынок… — и тут же беру себя в руки. — Но я с этим разберусь, не беспокойся.

Сева молча кивает головой, а потом поднимает глаза, и в его взгляде я вижу тот же саркастичный огонек, что и у Тани.

— Только бы тебе инвалидом не стать к тому времени, — и показывает на пакет со льдом, из которого стекают струйки воды.

Подколол. Засчитано.

— Буду осторожнее впредь, — усмехаюсь я.

Приятно идти вот так с сыном.

Вечер. Тишина. Красота.

И какого черта мне нужно было?

Ведь сам себе злобный Буратино.

— Мы подслушивали ваш разговор, — серьезно, не глядя на меня заявляет Сева.

— О, — говорю, — это не тот поступок, которым стоило бы гордиться…

Машет рукой:

— Да ладно, пап. Мы хотим быть в курсе… А из мамы, да и из тебя — слова не вытащишь. Считаете нас детьми еще… ничего не соображающими.

В его словах — недетская горечь.

Я удивлено оборачиваюсь.

— Нет, конечно, Сев. Мы так не думаем с мамой… Просто, понимаешь, — пытаюсь подобрать слова, чтобы донести мысль яснее.

Не хочу врать сыну, и пытаться приукрасить себя или свои поступки.

— Понимаешь, некоторые вопросы мужчина и женщина — родители, мы, то есть, должны решить сами…

Все опять не то, что нужно.

Я чувствую это, не могу понять почему и уж тем более объяснить, но…

— Да ладно, пап. Я понимаю. Не напрягайся. Это, конечно, ваши дела, но и не забывайте про нас. Про наш интерес.

— Какой интерес? — удивляюсь я.

— В вашем счастье. Мы ведь любим вас, — просто отвечает Сева.

Такой он взрослый уже — мой сын. И откуда в нем эта мудрость?

Хлопаю по плечу его:

— Конечно, сынок. Все будет хорошо, я тебе обещаю это.

Мы уже стоим у автомобиля, но я не хочу расставаться с сыном.

Двоякие чувства: понимаю, как сильно скучал и в тоже время вижу перед собой повзрослевшего молодого человека — уже совсем скоро мужчину, с которым приятно вести разговор.

— Как там Лиза?

Вопрос такой неожиданный, что застает меня врасплох.

— Лиза? А почему ты спросил?

— Хочу понять, у вас с ней как, все или…

Сжимаю губы и качаю головой:

— Все. С Лизой был ошибка… дурман. Ожидание-реальность… Она оказалась не той, кто мне нужен — я это понял очень быстро… но слишком поздно.

Сева понимающе кивает.

— А потом ее вранье — беременность, ребенок, которым она пыталась меня привязать к себе… И до сих пор пытается, кстати.

— Так у меня есть братик или сестричка?

— Нет, но пытается выставить все так, будто он мой.

— Ты уверен, пап? Мне кажется это большой проблемой…

Черт, неужели все что происходит правда? И я стою и обсуждаю ребенка своей бывшей любовницы с сыном?

Сюр какой-то.

— Уверен. Окончательную точку я поставлю, когда сумею убедить ее сделать ДНК-тест. Пока она отказывается.

— Почему? В смысле, если это твой ребенок, она наоборот должна хотеть его сделать и снять все вопросы…

— Я тоже так думаю, сын, тоже так думаю.

Прислоняюсь спиной к машине, запрокидываю голову и выдыхаю в небо.

Офигенной ощущение — говорить вот так собственным сыном.

На равных.

— А у тебя как дела? Подружку не завел еще?

Сева усмехается.

— Хочешь дать совет как вести себя с девочками?

— А он тебе нужен? Я могу.

— Маму верни сначала, — смеется, — а потом поговорим.

Смех снимает напряжение и острую эмоциональность.

Я хлопаю его по плечу, и он отвечает таким же жестом.

Мы так и стоим — смотрим друг на друга и улыбаемся.

Сейчас бы вернуться вместе с ним домой, в эту небольшую квартирку…

И Сева словно читает мои мысли:

— Ты, пап, с мамой не с того конца зашел.

— Да?

— Ее деньги не очень интересуют. Мы не бедствуем — это мягко сказано. Мама много работает, но это… не столько ради денег, понимаешь? Это ее дело — она им реально горит.

— Продолжай.

— Если бы ей нужны были деньги… вон, с работы за ней мужик ухлестывает все…

— Германов? — напрягаюсь я.

— Ага, он.

— А она?

Сева пожимает плечами.

— Насколько мы с Леной думаем, она не относится к нему серьезно…

А несерьезно? Вопрос так и норовит вылететь изо рта, но я себя сдерживаю.

Только ревность раскаленным прутом прожигает сердце.

Пытаюсь себя убедить, что за год нашего разрыва Татьяна имеет право на… на многое…

Но рациональное мышление отступает в сторону перед ревностью и чувством собственничества.

— Ты в порядке, пап?

Натягиваю улыбку.

— Да, сын, все нормально.

Молчим.

— Ты все правильно сказал, — неожиданно вырывается у меня. — Спасибо за это, сынок.

Сева смущенно улыбается.

— Пап, просто помни, что мы с Леной — на вашей стороне…

Татьяна

Утро воскресенья блещет в лицо солнечным зайчиком.

Я просыпаюсь, потягиваюсь и… тут же вспоминаю об Андрее — улыбаюсь.

Вот же чудак — полез по водосточной трубе!

В его-то годы!

А если бы сорвался и шею свернул?

Нет, я слезы лить бы не стала, но вот дети… остались бы без отца, которого они очень любят.

Сева вообще вчера выскользнул из квартиры — думал, я не замечу, и побежал за отцом.

Уж не знаю о чем они говорили — не стану выпытывать. Нужно будет — сами поделятся.

Поднимаюсь с постели и выглядываю в окно — впереди блестит солнечной рябью полоска моря.

Зеленеют вдалеке горы…

Впереди прекрасный день, который я начну, как и привыкла — с разминки и зарядки.

Час упражнений с нарастающей интенсивностью заряжают тело бодростью и энергией.

После — контрастный душ и здоровый завтрак.

Дети встанут поздно — я и не собираюсь их будить. Они достаточно взрослые, чтобы планировать свой день самостоятельно.

Пока пью кофе на балконе, поступок Андрея не выходит из головы: сначала стычка в ресторане, потом это — ведет себя как мальчика.

Который потерял голову… от чего теряют голову? Правильно — от любви, только я ни в какую любовь не верю.

При этом слове только ноет сердце сладкой болью — от раны, которая едва зарубцевалась, но все еще нежная и чувствительная.

Любовь оставим для молодых: для Севы, которому уже шестнадцать (господи, мама дорогая, сколько же мне тогда лет? Неужели и правда сорок шесть, а не двадцать два, как было вот только вчера?). Лена… Лена уже давно взрослая девушка… и слава Богу, что взялась за ум и учебу.

Нет, любовь — это для них. Они еще могут верить в нее, а я…

После всех слов Андрея, всех клятв и лет жизни… Что он сделал?

Променял меня на молодую!

Погулял, проветрил мозги, а теперь что? Опять полюбил?

Нет, так не бывает.

Я считаю, значит и не любил он меня изначально, раз предал без колебаний.

Утро уже не блещет яркими красками, а настроение незаметно приобретает минорный оттенок.

Допиваю свой кофе в одиночестве, глядя на море и горы и не видя их.

Мобильный противно дребезжит на кухне — словно недоволен, что он нем забыли.

Как же — забудешь о тебе. Постоянно что-то прилетает: то звонок, то смс… то работа, то…

Поднимаюсь и выхожу с балкона.

Беру телефон — общая рассылка по холдингу и партнерам.

«Роман Владимирович Германов инициирует расширенное совещание с участием руководителей дивизионов и младших партнеров. В 12:00 в главном офисе».

Опа.

Не сомневаюсь, что внезапное расширенное совещание связано со вчерашними событиями.

Просто так в воскресенье всех руководителей не собирают.

Тревожное предчувствие сковывает сердце.

Допрыгался Андрей.

Вернее, долазился.

Смотрю на время — десятый час.

Раздумываю: предупреждать его или нет?

Вообще, если он не приглашен, то это разглашение конфиденциальной информации.

И профессионально не этично и подсудно…

А если приглашен? Если я надумываю себе, и Германов собирает всех по другому поводу? Ну мало ли, человека идея осенила крутая…

Расхаживаю по кухне.

Я собиралась немного поработать, а после пойти к погулять к морю — люблю дышать соленым ветром и слушать шум прибоя…

Открываю ноутбук, загружаю почту…

И хватаю телефон, и пока не дала заднюю, набираю Андрея.

Гудок. Еще один.

Говорю себе мысленно, что если он дрыхнет и не слышит, то это просто знак судьбы.

Значит, пусть сам разбирается…

Гудки тянуться и тянуться.

Даю себе отсечку: еще три гудка и кладу трубку — пусть сам выпутывается.

Проходит семь.

Включается голосовая почта.

Перенабираю его еще раз.

— Ну же, Андрей, возьми трубку…

А вдруг ему вчера по голове так треснули, что ночью произошло кровоизлияние?

Мало ли таких случаев разве?

Начинаю накручивать себя еще сильнее и когда уже готова сорваться и ехать к нему, жизнерадостный голос произносит:

— Доброе утро, Танюша. Уже соскучилась по мне?

Судя по голосу — смеется, мерзавец эдакий.

Самомнение — выше Гималаев.

— Не дождешься, — едко отвечаю ему. — Ты почему трубку не берешь? Я тебе тут названиваю…

— Был в душе. Отлично освежает и бодрит.

По голосу чувствую — улыбается.

И тут же добавляет:

— А ты что, переживала за меня?

У Андрея всегда был острый ум — он тут же четко понимает одну из причин моего звонка.

— Переживала, что не оказала мне вчера достаточно медицинской помощи и выгнала на мороз? А я того…

— Не юродствуй, Воронцов, — закусываю губу и краснею. — Мне дела нет до твоего здоровья.

— А что же тогда? — тональность голоса меняется — мои слова принял за чистую монету и обиделся.

— Тебе по работе сейчас ничего не присылали?

— Не знаю, я же в душе был, — бурчит он.

— Посмотри.

— А что случилось-то, Тань? Можешь толком объяснить?

— Посмотри, — с нажимом повторяю я.

Андрей вздыхает.

— Нет, ничего необычного: почта, задачи, договора…

Значит, так и есть, он — тема экстренного сбора.

Предупреждать или нет?

— А теперь объясни, пожалуйста, что стряслось такого экстренного, что ты оборвала телефон?

Делаю короткий вздох:

— Германов собирает экстренное совещание всех руководителей. И я думаю, дело в тебе.

— Оу.

Оу? Это вся реакция?

— И это все что ты скажешь? Тебе нужно готовиться, Андрей! Все серьезнее некуда…

Слышу в своем голосе истеричные нотки.

— Спокойно, Таня, — голос Андрея в противовес моему — спокойный и даже ледяной.

Я даже задыхаюсь от возмущения:

— Что значит «спокойно»? Ты понимаешь…

— Я все понимаю, — останавливает он меня. — Не волнуйся, я справлюсь.

И добавляет через мгновение:

— Спасибо, что предупредила. Спасибо.

И кладет трубку.

Татьяна

С балкона вместе с солнечными лучами в комнату врывается жаркое утро.

А у меня по коже пробегает озноб.

Ладони потеют, и становится жутко холодно.

Собираюсь на встречу с самым тяжелым настроением.

Как поведет себя Германов? Как отреагирует Андрей?

Не наворотит ли он еще больше дел?

Не знаю, как у него дела в бизнесе, но если уж он пошел на сотрудничество… Если решил поделиться единоличной властью, значит все совсем печально.

Андрей не из тех, кто готов делиться и уступать.

А теперь что с ним будет?

Германов вышвырнет его из дела…

Закусываю губу.

Время тянется мучительно долго, и я пытаюсь занять его сборами: крашусь, одеваюсь…

Всего этого мне не хочется, но это все же лучше, чем сидеть и считать секунды.

Приезжаю в головной офис и иду по пустынным коридорам.

Только на нашем этаже, где расположены офисы топ-менеджмента царит непривычное оживление.

— Прошу вас занимать места, — приглашает нас в конференц-зал ассистентка. — Роман Владимирович будет с минуты на минуту.

И вся толпа влиятельных и обеспеченных людей тянется ко входу в конференц-зал.

Только успеваем усесться, как появляется Германов.

— Добрый день, коллеги…

Он не улыбается как обычно. Более сосредоточенный и серьезный.

Даже сказала бы — хмурый.

— Я попросил вас собраться для обсуждения важного вопроса, который сродни форс-мажору…

Люди за столом встревожено переглядываются и перешептываются.

— Мы приступаем к реализации масштабного кластерного проекта с участием регионального и федерального бюджета. Основные документы подписаны, план-графики выполнения работ утверждены, а у нас…

Взгляд Германова пробегает по лицам присутствующих и доходит до меня.

Задерживается.

Я смотрю на него в ответ спокойно, глаз не отвожу.

Для меня происходящее — предельно понятно.

Мужские игры.

И раз они с Андреем их затеяли — я в этом не виновата.

— А у нас возникают обстоятельства… — Германов откашливается, словно собирается с духом, чтобы произнести страшные слова. — Я вынужден отказываться от сотрудничества с Воронцовым.

Эффект — как от разрыва бомбы.

Гул встревоженных голосов. Недоуменные взгляды.

Первый заместитель генерального по капитальному строительству, стараясь удержать эмоции:

— Роман Владимирович, можно подробнее? Мы только закончили контрактоваться — последние дни работали на пределе: согласовывали, выбивали, договаривались… Воронцов для нас — просто находка — такие долгие переговоры с его компанией… и все просто так?

Я удивлено смотрю на Германова: ни о каких долгих этапах переговоров мне не было известно.

Тоже самое я вижу по лицам многих других сотрудников.

Видимо, эта информация была для самого узкого круга приближенных лиц.

А значит… значит Германов принял решение сотрудничать с Андреем давно, и мой пассаж за корпоративным завтраком не повлиял ни на что.

— На согласование процедур и подрядчиков мы потратили четыре месяца. Сколько мытарств с федеральным центром пришлось пройти… — продолжает сетовать первый зам.

Мои глаза расширяются от удивления.

В упор смотрю на Германова, но теперь он не отвечает мне на взгляд.

Четыре месяца? Они готовили это сотрудничество так долго, и он мне ничего не сказал?

Чувствую себя просто дурой и… использованной.

Германов откашливается и отвечает:

— Я понимаю твои переживания, Пал Семеныч, но обстоятельства таковы…

— Да каковы обстоятельства? — Павел Семенович уже не может сдерживаться.

— Послушай, Пал Семеныч, — Германов нервно переплетает пальцы в замок, — сейчас это не так важно, как то: сможем ли мы удержать выполнение взятых на себя обязательств. Это первое — и ключевое.

Павел Семенович сокрушенно опускает голову на ладони.

— И второе: в какую сумму нам обойдется разрыв контракта с Воронцовым на данный момент.

Германов поворачивается в сторону главы юридического департамента директора по экономике:

— Подготовьте подробные цифры, а пока я хочу понять общий масштаб проблемы…

— Да что тут понимать, — вторит первому заму директор по экономике. — Роман, это колоссальные издержки! Репутационные, в первую очередь. При таком раскладе нам нужно пересматривать всю стратегию, бюджеты всех уровней и вообще… Можешь ты объяснить нормально, что вдруг изменилось за несколько дней?

Германов невольно переводит взгляд на меня, а я замечаю недостаточно хорошо заретушированный кровоподтек у правого глаза.

И думаю: ну два дурака — у обоих уже седина в бородах, а устроили драку из-за которой бизнес обоих рухнет в пропасть.

А я с ними еще и связана… в деловом, разумеется, отношении.

— Причины известны мне — руководителю. И моего слова для вас должно быть достаточно. Сейчас я хочу от вас максимального содействия и понимания масштабов шторма в который мы вступаем. Воронцов — партнер не надежный. Преследует собственные интересы и следует четко им. Я готов потерять часть прибыли, но избавиться от троянского коня в моей команде…

Переводит дух и не глядя ни на кого продолжает:

— И прошу еще каждого вспомнить главное — вы все команда. Но команда собранная мной. И доверие моему слову у вас должно быть.

Интересно, только у меня складывается ощущение, что он пытается убедить в этом в первую очередь самого себя.

В этот момент мне даже становится жаль Германова.

Директор по экономике перешептывается с главным бухгалтером, а потом выдавливает из себя:

— Грубо если прикинуть… не меньше ста пятидесяти — двухсот миллионов мы потеряем…

Легкий вздох пролетает над столом.

Германов бледнеет. Глаза собираются в точку.

— Роман, — опять берет слово первый зам, — может не надо горячиться? Может есть альтернативы разрыву?

— Альтернатив нет, — как гром раздается голос Андрея от входа в конференц-зал.

И мое сердце падает в пятки…

Татьяна

В конференц-зале поднимается шум и гам.

И это при том, что в зале собрались серьезные люди.

Все оборачиваются на Андрея, а Германов бледнеет.

Кровоподтек становится гораздо заметнее.

Смотрю на Андрея.

Выглядит он, конечно, впечатляюще: огромный, широкоплечий — занимает почти весь проем.

Несмотря на возраст кажется физически сильным и развитым.

Вся его фигура наполнена пружинящей энергией.

Внешне спокоен, но глаза горят.

Находит взглядом меня — мгновенно, будто притягивает магнитом и в его глазах вспыхивают огоньки от которых у меня по коже бегут мурашки.

Андрей едва заметно улыбается — и эта улыбка предназначена только мне.

Хмурюсь — нашел время веселиться!

На кону его судьба, профессиональная репутация, достаток, а он радуется неизвестно чему.

— Кто его сюда пустил? — шипит Германов злобно.

— Я сам себя пустил, — спокойно отвечает Андрей и идет вперед.

— Откуда он вообще узнал? — поворачивается Германов к первому заму и тут же бросает в меня огненный взгляд.

Я выдерживаю его достойно.

Не отвожу глаз, не бледнею.

Наоборот чувствую, как после появления Андрея щеки горят румянцем.

Моя совесть чиста — то, что задумал Германов и, главное, почему — гораздо более непорядочно чем то, что сделала я.

Андрей подходит к Германову вплотную и нависает над ним.

— Альтернатив нет, Рома, — спокойно произносит он, но даже я — издалека чувствую звенящую силу в его голосе. — Наши пути расходятся.

— И? — Роман поднимает на него глаза.

— И не думаешь же ты, что все решишь сам? — усмехается Андрей.

Германов упирается руками в подлокотники кресла и пытается подняться, но Андрей делает чуть заметное движение вперед и блокирует ему такую возможность.

Просто давит, нависает, не оставляет пространства для маневра.

Германов предпринимает несколько неуклюжих попыток, но подняться не может — только колесики кресла жалобно поскрипывают.

— Ну и что вы сидите все? Вызовите кто-нибудь охрану, — шипит он наконец.

Бледность сменяется багровой краснотой с бисеринками пота.

— Рома, это наше с тобой дело, — еще шире улыбается Андрей. — И для его решения нам не нужны помощники в виде твоей охраны.

И добавляет:

— Они недостаточно квалифицированы для переговоров такого уровня.

По залу пролетает легкий смешок.

Чувствуется, что люди напряжены до предела.

Все собравшиеся — суперлояльны Германову.

Он действительно отличный управленец.

Но большинство, если не все понимают — разрыв с Андреем на такой стадии принесет только убытки.

И финансовые, и репутационные.

Да и причина резкого внезапного поворота никому не понятна.

После моего экспрессивного выступления только страсти вроде бы улеглись, а тут такое…

Словом, присутствующие заняли позицию зрителей и к боссу на выручку никто не побежал.

— Только мы с тобой, — повторяет Андрей. — Можешь взять с собой зама, буха и кто тебе еще нужен… Но все эти уважаемые люди, — при этих словах Андрей обводит зал взглядом, — просто теряют время даром.

— А если я откажусь?

— Предпочтешь спрятаться за чужими спинами? — изгибает бровь Андрей.

Мужчины за столами опускают глаза, потирают любы и… наблюдают за развитием событий.

Я тоже жду развязки.

Не представляю, чем все кончится.

Примирение? Теперь абсолютно точно просто пустой звук.

Будущее? Туманно.

Роман переводит взгляд на меня.

И если от взгляда Андрея мне сразу же стало тепло и даже волнительно жарко, то Роман…

Он смотрит обижено, со злостью и яростью.

— Это все ты! — цедит он, не спуская с меня налитый обидой глаз. — Ты во всем виновата!

У меня аж рот открывается от удивления.

— И не надо строить из себя невинность! Сговорилась со своим бывшим и…

Он не успевает договорить, как Андрей молниеносным движением наматывает ворот его рубашки на кулак и легко выдергивает с кресла.

— Ну ты, рожа, а ну фильтруй базар!

После поражения в ресторане Германов даже не пытается сопротивляться.

А может быть он поражен стремительностью атаки…

Тупо смотрит на Андрея и хлопает глазами.

— Держи-ка свой гнилой язык за зубами, пока они еще имеются, — выговаривает с милой улыбочкой Андрей. — Это только наше с тобой дело, понял? И больше ничье.

— А Татьяну я тебе оскорблять не позволю, ясно?

Германов молчит и только пучит глаза.

Андрей встряхивает его сильнее, как марионеточную куколку.

— Понял, я спрашиваю? — рычит он, и Германов судорожно кивает.

Андрей отпускает ворот и даже расправляет его. Разглаживает с улыбкой.

— Ну вот и прекрасно.

Обводит конференц-зал глазами и произносит:

— Ну что, совещание можно считать оконченным? Всем спасибо, все свободны.

Люди переглядываются между собой, но никто не поднимается с мест.

Лицо Андрея мгновенно становится суровым.

Он хлопает в ладоши:

— Ну же. О результатах вы узнаете совсем скоро. А пока — подождите за дверью!

Не дожидаясь распоряжения Германова и только под воздействием энергетики Андрея сотрудники неуверенно начинают подниматься с мест.

Татьяна

Выхожу вместе со всеми.

Не оглядываясь, прохожу по коридору и плюхаюсь на кожаный диванчик.

Напряжение не спадает — наоборот только нарастает сильнее.

Смотрю на закрытые двери конференц-зала.

Андрей остался один против всех: против Германова, директора по экономике, бухгалтера и юриста.

Чем и как закончится их разговор?

Натягиваю на лицо маску спокойствия.

Стараюсь изо всех сил, хотя это непросто — под взглядами остальных сотрудников.

Они смотрят с любопытством и легким, едва уловимым страхом.

Ладно, это неважно.

Все равно после слов Германова, нам вместе не работать…

И что дальше? Честно говоря, даже думать не хочется.

Выстроенный бизнес, договоренности, сотрудничество — все вместе с внезапным появлением Андрея в моей жизни летит в трубу.

Поднимаюсь и расхаживаю по коридору, вежливо улыбаясь тем из сотрудников, кто осмеливается встретиться со мной взглядом.

Никто не расходится.

Все жду окончания переговоров.

Воздух будто наэлектризовывается и вот-вот должна начаться гроза, но… все самое ужасное уже произошло — хуже дальше просто некуда.

Можно было бы не тратить время даром и ехать домой — собирать вещи.

В этом чудесном городе работать мне больше не дадут — это факт…

От этой мысли на душе словно кошки когтями скребут — мне нравится здесь: и жизнь, и работа — я смогла развернуться на широкую ногу.

Несколько уже реализованных небольших проектов здесь стали настоящим украшением города — я регулярно отслеживаю активность, комментарии и отзывы жителей и туристов.

И сколько еще я хотела здесь реализовать в рамках сотрудничества с Германовым.

Задумываюсь глубоко, стоя у окна и не слышу, как щелкает дверь.

Только гудение ожидающих людей возвращает меня в реальный мир.

Андрей выходит из конференц-зала: с легкой улыбкой победителя, с горделиво поднятой головой.

За ним виднеется Германов.

Андрей проходит, рассекая толпу, ко мне.

Из-за его спины раздается голос Германова:

— Татьяна, я хотел бы с тобой поговорить.

Андрей останавливается и внимательно смотрит на меня:

— Ты можешь не идти, — говорит он тихо, так что слышу только я. — Ты не должна.

— Я хочу, — упрямо качаю головой.

Не собираюсь прятаться.

Да и не боюсь я никого — виноватой я себя не считаю и бегать не собираюсь.

Обхожу Андрея и иду навстречу Германову.

Роман обращается ко всем:

— Коллеги, спасибо, что смогли присутствовать в выходной день. Дальнейшие обсуждения — в рабочем порядке. Все спасибо.

Значит, меня оставляет на десерт.

Ну и ладно.

Германов пропускает меня вперед и закрывает за собой дверь.

— Присаживайся.

Сажусь на стул и чувствую, что все-таки не справляюсь с волнением.

Меня мелко потряхивает, а во рту пересыхает.

Стараюсь убедить себя, что это нормально и любой человек в моей ситуации чувствовал себя бы также.

А то и хуже.

— Прежде всего, Татьяна, я хотел извиниться перед тобой за… за мою неуместную, необоснованную грубость.

Такого начала я никак не ожидала.

Это делает честь Роману…

— Извинения приняты, — чуть хрипловато отвечаю я. — Я понимаю твои… чувства. И то, как это могло выглядеть со стороны.

Германов кивает.

— Ты была с самого начала права, и мне следовало прислушаться к тебе сразу и не иметь дел с Воронцовым… Я допустил ошибку.

Мне хочется возразить ему, напомнить, что решение было принято задолго до моего выступления, но… что-то удерживает меня.

— Наше сотрудничество прекращено. Детали сейчас будут прорабатывать юристы и финансисты, но мы смогли договориться.

И замолкает.

Я должна как-то отреагировать, но…

Чувствую, будто меня загоняют в ловушку.

— Я рада, — осторожно отвечаю я. — Рада, что вы сумели договориться и выйти из конфликта приемлемым для обоих способом.

Роман кивает. Постукивает ручкой по столку и кидает пронзительные взгляды. Словно пытается заставь врасплох.

— Я бы хотел, чтобы мы с тобой продолжили сотрудничество и дальше, — произносит наконец Роман.

В первый момент мне кажется, что я ослышалась.

— Что?

Усмехается.

— Вся эта ситуация… Этого не должно было быть. Но раз так получилось, я не хочу лишаться тебя…

Не знаю, как реагировать.

Я уже успела свыкнуться с мыслью что мне придется менять место жительства, искать заново проекты, раскручиваться.

— Мое предложение — делаем несколько шагов назад и продолжаем работать как и раньше. А наши с тобой отношения…

Он поднимается из-за стола.

— Я не хочу давить на тебя. Заставлять делать выбор. Но прошу тебя дать мне шанс.

Останавливается совсем близко, а я не могу поднять на него глаза.

Жалость во мне не дает этого сделать.

Ведь в моем взгляде он сразу прочтет — шансов нет. Даже если бы я и хотела их дать.

— Роман… я ценю твой поступок. Очень профессионально и... ты знаешь, я тебя очень уважаю.

— Но? — горько усмехается.

— Почти никаких «но». Я за то, чтобы продолжать работать — у нас отлично получается. А по поводу отношений… — наконец поднимаю на него глаза и твердо продолжаю: — Спасибо, что не давишь, а раз так — я бы хотела взять паузу, хорошо?

Смотрим друг на друга, и он кивает, потирая нахмуренный лоб.

— Тогда все решено, — задумчиво произносит он и словно очнувшись говорит: — В понедельник селектор, как обычно. Поработаем еще…

Я выхожу из конференц-зала.

Но никакого облегчения не чувствую…

Вместо этого, ощущение, будто… будто мне на шею накинули веревку…

Татьяна

Дверь конференц-зала закрывается за мной с тихим щелчком, который выстрелом отдается в тишине коридора.

Немногие оставшиеся в коридоре сотрудники разглядывают меня с любопытством.

Будто диковинную зверушку.

Отвечаю прямым взглядом и неторопливо иду вперед.

Ноги отчего-то дрожат и подкашиваются. Усилием воли держу себя в руках.

Разговор с Германовым оставляет во рту маслянистое послевкусие.

Его еще нужно как следует обдумать. Взвесить каждое слово…

Тревога — необъяснимая, едва осязаемая, иррациональная — сгущается в душе.

Не успеваю сделать и трех шагов, как из противоположного конца коридора ко мне летит Андрей.

— Ну? — его голос низкий, настойчивый.

Он подлетает ко мне, заслоняя собой белый свет люминесцентных ламп.

Взгляд выжигает во мне все остатки спокойствия.

— Как прошло?

Качаю головой — не здесь, и Андрей понимает меня без слов.

Кивает и берет под руку.

— Ну? — повторяет он, когда мы отходим достаточно далеко — к лифтам. — Все в порядке? А не то я вернусь и…

Глаза угрожающе сверкают.

Качаю отрицательно головой. Поправляю несуществующую прядь волос.

— Все цивилизованно. Он извинился.

Подбираю слова — сама еще не разобралась, что хочу сказать Андрею, а о чем… умолчать.

— Предложил продолжить работать вместе. Как ни в чем ни бывало.

Андрей замирает на секунду, его брови чуть приподнимаются.

— Хм… Нашел в себе силы. Респект.

Он берет меня под локоть, его прикосновение обжигает даже через ткань пиджака.

— Пошли отсюда. Воздух тут спертый.

Мы идем по пустынному холлу, и его шаги слишком громкие, слишком уверенные.

Он вдруг останавливается, хлопает себя по животу с преувеличенной бодростью.

— Знаешь, а я зверски есть хочу! — объявляет он с нервной, показной веселостью. — Я же не завтракал… А теперь, после боя пора пировать!

Удивленно смотрю на него — нашел тоже мне время веселиться.

— Приглашаю на обед. В качестве благодарности за своевременное предупреждение, — улыбается он и подмигивает.

Он подмигивает, и эта шутливость режет меня по живому.

Сейчас, когда я так напряжена, его тон кажется раздражающим.

Мне хочется отказаться, уйти, забиться в угол и разобраться в этом клубке опасений.

Но я киваю. Скорее машинально, на автомате.

А может быть просто не хочется оставаться одной.

— Хорошо. Только давай, где по спокойнее.

Молча едем к ресторану.

Андрей совершенно не знает города, и я напрасно доверяю ему выбор.

Воскресенье, полдень, а он умудряется выбрать место с навязчивой живой музыкой.

Ладно. Все равно.

Садимся за столик.

Прошу принести мне воды и овощной салат — аппетита у меня, в отличие от Андрея, нет совсем.

— Как вы поговорили? Что между вами теперь?

Андрей фыркает, и его самодовольство становится почти осязаемым.

Он откидывается на спинку кресла с таким выражением лица, будто только что завоевал мир, а не разрушил хрупкое равновесие в моей жизни.

— Закончилось цивилизованно, — повторяет он мои же слова, и в его исполнении они звучат иронично. — Расходимся, как джентльмены. В понедельник юристы с бухгалтерами начнут делить шкуру неубитого медведя. Германов готов заплатить отступные. Немаленькие, между прочим.

Он бросает на меня взгляд, явно ожидая одобрения, восхищения своей деловой хваткой.

Я молчу.

Его восторг я разделить не могу

Андрей продолжает говорить — быстрее, громче, чем обычно.

Шутит, вспоминает старые, смешные истории из нашей жизни, пытаясь растопить лед.

Но каждая его шутка, каждый самодовольный комментарий о выгодной сделке — как игла, входящая все глубже.

Официант приносит салат и пасту с морепродуктами.

Аромат, обычно сводящий меня с ума, сегодня кажется пресным.

Я беру вилку, смотрю, как Андрей с аппетитом накладывает себе еду, и чувствую, как во мне что-то обрывается.

Я кладу вилку. Звон стекла о фарфор заставляет его поднять голову.

— Хватит, — говорю я тихо.

Голос не дрожит, и это меня удивляет.

Он звучит безжизненным, выжженным.

Андрей замирает с полной вилкой в руке.

— Что хватит?

— Хватит этого... этого спектакля. Хватит этого самодовольства.

Смотрю ему прямо в глаза, и наконец все, что копилось, прорывается наружу.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Своими действиями, своим эгоизмом, ты подверг угрозе все. Мою работу. Мое дело, которое я с таким трудом строила здесь. Благополучие наших детей, которое напрямую от этого зависит.

Он опускает руки, его лицо теряет маску веселья.

— Таня, подожди...

— Нет, я не буду ждать! — мой голос крепнет, но не срывается.

Становится холодным и острым — режет, словно лезвие.

— Тебе взбрело в голову. Как мальчишке! Захотел — ворвался в мою жизнь обратно. Захотел — полез на балкон. Захотел — устроил публичный скандал. Захотел — разорвал многомиллионный контракт, даже не подумав о последствиях для меня!

Андрей бледнеет, и маска самодовольства рассыпается.

— Ты думал только о себе, — продолжаю я, и каждая фраза — как удар. — О своей гордости. О своем желании «вернуть». Ты не подумал ни на секунду, что твои порывы могут снова сломать жизнь тем, кого ты, якобы, так любишь. Ты просто... эгоист. И за этот обед, за эту показную благодарность, мне сейчас противно.

Я отодвигаю тарелку.

Вокруг нас повисает гробовая тишина, и только доносится приглушенный шум прибоя за окном.

Андрей сидит, не двигаясь, глядя на меня, и в его глазах наконец-то нет ни шутки, ни самолюбования.

Только пустота и медленное, тяжелое понимание.

Татьяна

Я встаю.

Стул отодвигается с резким, скрипучим звуком, который режет слух в наступившей тишине.

Во мне нет больше ни злости, ни кипения.

Только пустота, тяжелая и безжизненная, как шлак.

Я выжжена дотла.

Андрей не пытается меня остановить.

Он сидит, опершись локтями о стол, и смотрит на меня.

Его взгляд — это смесь ошеломления, стыда и какого-то детского недоумения.

Он будто впервые увидел не ту женщину, которую пытается вернуть с таким азартом, а совсем другую — изможденную, холодную, чужую.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Спиной чувствую его взгляд, но не оборачиваюсь.

За стенами ресторана — яркий, летний день.

Солнце играет на стеклах машин. Небо — бездонное и синее, как в детстве.

На клумбах полыхают распустившиеся бутоны цветов.

Все вокруг дышит жизнью, энергией, движением.

А я будто иду сквозь плотную пелену смога.

Эта красота не радует, а лишь подчеркивает мое внутреннее опустошение.

Я думаю о Германове — лучше бы он меня уволил.

Уволил бы — и точка.

Чистый, пусть и болезненный, но необходимый разрыв.

Правильный.

А теперь — эта каша.

Неразбериха, непонятные отношения с ним, с партнерами…

Боже, все же пойдет наперекосяк!

И Андрей, который вломился в мою жизнь с дубинкой собственного эго.

Вызываю такси к обочине подъездной дорожки ресторана.

Сажусь на заднее сиденье, и тело обмякает, словно у меня вместо костей вата.

Голова тяжело падает на подголовник.

Закрываю глаза.

Усталость — не только эмоциональная, но переходит и физическую.

Кажется, будто я тащу на себе мешок с мокрым песком.

Машина плавно трогается, но я не замечаю движения — тупо смотрю в окно.

Мысли возвращаются к одному и тому же, как заезженная пластинка.

Уволиться. Просто взять и уволиться.

Оставить все эти мужские игры амбиций. Договорняки…

Эту необходимость постоянно быть настороже...

Перестать быть добычей… призом…

Мысль об этом такая сладкая, такая освобождающая, что на секунду мне становится легче.

Но лишь на секунду.

Такси подъезжает к дому. Я пересиливаю себя, заставляю ноги нести меня к подъезду.

Дверь открывается — и на меня обрушивается волна беззаботного, щебечущего счастья.

Лена, сияющая, с телефоном в руке, буквально подпрыгивает на месте.

— Мамочка! Ты не представляешь! Ася — вот та самая подруга, помнишь? — она нашла нам шикарную квартиру! В Питере! Прямо рядом с универом! Ты только посмотри!

Она сует мне в руки телефон с фотографиями.

И тут же лезет сама перелистывать — высокие потолки, эркер, паркет.

А я смотрю на ее горящие глаза, на ее улыбку, полную ожидания новой, взрослой жизни, и чувствую, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел.

Ну и как тут уволишься?

Нужно помогать деньгами, снимать эту «шикарную» квартиру.

И Сева подрастает, ему скоро тоже поступать.

А дать достойные возможности, хороший старт — я обязана, как мать.

Нет. Я должна тянуть эту лямку. Мне не на кого надеяться. Только на себя.

Я жилы из себя вытяну, не то, что потерплю начальство на работе.

— Прекрасная квартира, солнышко, — говорю я, и голос мой звучит как-то неестественно, издалека. — Очень светлая.

Лена смотрит на меня пристально, ее энтузиазм немного угасает.

— Мама, а ты какая-то… потухшая. Все хорошо?

Из своей комнаты выходит Сева, слыша наш разговор.

— А, Ленка, не заливай, — шутит он. — Будешь жить в старой коммуналке с тараканами, как настоящий студент.

Лена просто отмахивается от него, не сводя с меня глаз.

— Мамочка, правда, что случилось?

Они оба смотрят на меня теперь — мои взрослеющие, но еще такие дети.

И их взгляды, полные неподдельной заботы, окружают меня теплом, которого мне сейчас так не хватает.

Сева берет их моих рук сумку и ставит ее на место.

Лена поправляет воротник моего пиджака.

Эти маленькие жесты — как глоток воды в пустыне.

— Ничего, устала просто, — пытаюсь отшутиться я. — Босс у нас, знаешь ли, еще тот фрукт.

Но Лена не сдается.

Когда Сева выходит на кухню за водой, она присаживается ко мне на диван и спрашивает уже совсем тихо, почти шепотом:

— Это папа? Он опять что-то натворил?

Ее брови грозно сдвигаются:

— Ух, я ему задам!

Я качаю головой.

Слова застревают в горле под пристальным и любящим взглядом дочери.

— Мамуль, сейчас заварю твой любимый чай! — кричит Сева из кухни.

Могу ли я объяснить им все то, что сейчас у меня на душе?

Надо ли?

Хочу ли я этого?

— Нет, Леночка, не папа… — начинаю я.

И в этот самый момент телефон в моей сумке вибрирует, настойчиво и некстати, прерывая на полуслове.

И я почему-то знаю, кто это, даже не глядя.

Не сомневаюсь, что это — Андрей.

Татьяна

Вибрация телефона не умолкает.

Упругая и навязчивая, словно стук дятла по виску.

Я игнорирую первый вызов, второй.

Смотрю в окно на темнеющий город.

Но он не сдается.

На третий раз устало подношу трубку к уху, но молчу.

— Таня.

Его голос звучит приглушенно, без привычной настойчивости.

— Я… понимаю твои чувства.

Горькая усмешка сама собой вырывается у меня наружу.

Конечно, понимает.

Как же иначе.

Все они всё всегда понимают, пока им это удобно.

— Я только по делу, — продолжает он, не дождавшись ответа. — Не отниму много времени. Уходи от Германова. Переходи ко мне. Вместе мы справимся со всеми проектами. Все осилим. Я тебя прикрою.

Внутри что-то резко сжимается.

А может и правда принять это предложение?

Избавиться от Германова.

От этого давящего чувства постоянно наброшенной петли.

Работать с Андреем?

Глаза в глаза, день за днем, после всего, что было?

Мысль о том, чтобы снова стать частью его мира...

Еще и быть в подчинении — иначе же он не умеет...

Снова. Нет.

Я колеблюсь всего секунду, но этого достаточно, чтобы осознать — не хочу.

Сейчас я вообще ничего не хочу — слишком устала.

Разве что порвать со всеми деловыми партнерами и двигаться, как раньше, самостоятельно.

— Нет, — говорю я твердо, почти резко, сама не понимая до конца, откуда берется эта уверенность.

Просто нет.

Из принципа.

Он замирает на другом конце провода.

— Почему? — наконец спрашивает он.

— Давай не будем об этом, Андрей. Я устала. И не хочу тебе ничего объяснять.

— Таня, подожди, поду…

Я вешаю трубку, не дав ему договорить.

Пальцы дрожат.

Отключаю телефон и отбрасываю его на противоположный конец дивана.

— Не поговорили? — заглядывает в глаза Лена.

Качаю головой.

Лена садится рядом и берет мою ладонь в свои руки.

— Ты как, мам?

— Устала. Очень. Хочется провести время в тишине и покое.

Я, обычно деятельная и энергичная, чувствую небывалый упадок сил.

Лена мгновение всматривается в лицо и кивает.

Оставляет меня одну, и я благодарна за это.

Сегодня я хочу быть только наедине с собой…

Утро не приносит облегчения.

В офисе витает странное, тревожное напряжение.

На утреннем совещании Германов, бледный, с застывшей маской спокойствия на лице, обращается к коллективу.

— Коллеги, только что с доверенных источников поступила информация. К нашим ключевым объектам выехала масштабная внеплановая проверка. Комплексная. Со всеми вытекающими.

И делает многозначительную паузу.

Тем, кто занимается строительством понятно, что кроется за этими словами и взглядом.

Не даром среди строителей есть поговорка: докопаться можно и до столба.

В воздухе повисает шок.

А затем офис взрывается гомоном.

Голоса сливаются в тревожный гул:

— Кто?

— Зачем?

— С чего вдруг?

Совещание заканчивается суматохой.

Германов ловит мой взгляд и жестом приглашает в свой кабинет.

Дверь закрывается, отсекая внешний шум.

— Татьяна, — он медленно обходит стол и садится напротив, впиваясь в меня взглядом. — Скажи честно. Это… его рук дело?

Внутри все обрывается.

Вдруг это и правда Андрей?

Мысли мечутся — почему нет? Возможно же? С уровнем связей и знакомствами, да после такой конфронтации…

Голова пылает и раскалывается от напряжения.

Месть за отказ?

Публичная порка, чтобы показать, кто здесь хозяин?

Вчерашняя уверенность тает, сменяясь липким, тошнотворным сомнением.

Я вспоминаю его горящие глаза в ресторане, его готовность идти напролом.

Я смотрю Германову прямо в глаза, скрывая дрожь в коленях.

— Я ничего об этом не знаю, — говорю я ровно, и сама удивляюсь, как голос мне повинуется.

Он смотрит на меня еще несколько секунд, будто пытаясь разглядеть ложь, затем кивает и отворачивается к окну.

— Ладно. Готовь документы по своим объектам.

День превращается в хаотичный кошмар.

Я работаю не покладая рук и привожу в порядок тонны документов.

Чувствую, как время безжалостно утекает сквозь пальцы.

Офис бурлит, как растревоженный улей.

Звонки, письма.

Я автоматически отвечаю на вопросы, правлю отчеты, но мысли вихрем проносятся в голове.

Андрей. Это он?

Или случайность?

Это большой прибыльный бизнес, и проверки не то, что редкость, а наоборот данность.

Только вот интуиция говорит о другом — слишком много случайностей.

Задерживаюсь до позднего вечера, пока коридоры не пустеют.

Физическая усталость — тяжелая, свинцовая — накрывает с головой.

В голове — туман, а перед глазами столбцы цифр.

Я выхожу на улицу, и холодный ночной воздух обжигает легкие.

Еду домой в такси, безучастно глядя на мелькающие огни.

Открываю дверь, ожидая тишины и темноты, но в прихожей горит свет.

На диване сидит Лена.

Плечи ее подрагивают, а на щеках блестят свежие слезы.

— Мама… — ее голос срывается на плач.

У меня внутри все резко обрывается.

Тревога, острая и стремительная, вытесняет усталость.

Я подбегаю к ней, опускаюсь на колени, обнимаю.

— Леночка, что случилось?

Она всхлипывает, уткнувшись лицом в мое плечо.

— Мне… мне отказали в именной стипендии…

Глупость какая-то.

Как такое вообще возможно? Все же решено уже!

Она рыдает.

Я прижимаю ее к себе, глажу по волосам.

Шепчу больше сама себе:

— Но почему? Как же так?

— Просто прислали письмо с извинениями, — всхлипывает дочь.

Одним махом наваливается всё: сложности на работе, сомнения… и теперь — удар по дочери.

Острое, физическое ощущение тяжести.

Безнадега.

Все это рождает неожиданный внутренний протест.

— Доченька, мы справимся. Я обязательно разберусь со всем. Обещаю.

И понимаю, что это не пустые слова — я это сделаю.

Татьяна

За окном мерцают огни города.

Тропический рай превращается в унылое место.

Ни резная темная листва пальм в синеве ночи, ни шум моря, ни отблески луны в волнах — ничто теперь не приносит удовольствия.

Ничто больше не радует.

Я пытаюсь быть строгой.

— Давай, Таня! Ты должна быть сильной! Не время раскисать, — шепчу я себе, когда Лена уходит к себе в комнату, и я остаюсь одна.

— Ты справишься! Все получится!

Но слова — это только слова.

Если бы все это было так легко.

Настроение не поднимается, сил не прибавляется, а уныние становится только сильнее.

Хочется свернуться калачиком и обнять подушку.

Подушку — потому что больше некого обнимать.

И заплакать.

Перестать быть наконец сильной.

Не тянуть больше все это только на себе.

Хотя бы разделить с кем-то эту ношу, которая становится все более непосильной.

Поднимаюсь и ставлю чашку с остывшим чаем на столик и подхожу к окну.

— Как же я устала…

Обнимаю себя за плечи и всматриваюсь черноту ночи.

Мой деятельный разум протестует против минорного настроения, но могу же и я позволить себе минуту слабости?

Не все же быть железной королевой…

Стою так несколько секунд, разворачиваюсь и иду наверх.

Горячий душ и спать — завтра новый день.

Борьба в одиночестве против все большего количества врагов…

Поднимаюсь на второй этаж и иду к ванной комнате мимо комнаты Лены.

Дверь остается неплотно прикрытой.

Вообще, мы как-то привыкли почти не закрывать дверей — ничего больше друг от друга не прячем.

Секреты и скелеты в шкафах еще в прошлом году перетрясли…

— …я просто не знаю, что делать, — доносится до меня расстроенный голос Лены.

— Мы со всем разберемся, котенок…

Андрей.

Его голос в полутемном коридоре пронзает меня как молния.

Я невольно останавливаюсь возле двери.

— Я понимаю, что ты расстроена, — мягко и чутко продолжает говорить он.

Тембр низкого голоса, как рокот океана — наполнен внутренней силой, но мягкий и ласкающий.

Стою, прильнув к двери и… наслаждаюсь, подслушивая…

И даже совесть нисколько не мучает. Вот ни капельки стыда.

— Ты правильно сделала, что рассказала мне. Перешли, пожалуйста, их ответ и все-все-все документы, которые были, сможешь, солнышко?

— Угу, — хлюпает Лена.

А я и сама готова разревется — ощущение будто голос этого сильного, ласкового мужчины обращен ко мне.

Стою и наслаждаюсь ласками…

— Такие вещи, милая, не происходят просто так. А значит я докопаюсь до причины и устраню ее. Все будет в порядке…

Он не говорит ей что-то банальное, мол: да плевать на эту стипендию, проживешь и без нее. Не обесценивает Ленину потерю. Не обвиняет ее.

Он просто обещает разобраться во всем.

Все решить.

И за этими обещаниями кроется кое-что гораздо древнее слов.

Защита.

Его слова, будучи обращенными не ко мне, а к дочери, даже через дверь оказывают на меня эффект.

Он обещает защиту и… ему веришь.

Его голос обволакивает теплым ласковым пологом.

Возводит незримый защитный барьер, снаружи которого может происходить все что угодно, но внутри — тишина, тепло и спокойствие.

— Постарайся не переживать так, — продолжает он баюкать дочку, — еще ничего не решено — они как отозвали разрешение, так и… — запинается и не может подобрать слово. — Призовут его обратно…

Улыбаюсь из-за двери — чувствую его легкое замешательство — ну кто же так говорит?

«Призовут разрешение»

— Пап, — сквозь слезы тоже смеется Лена, — ну так никто не говорит «призовут»…

— Прости, дочь, папа у тебя в универе больше по прогулам специалист был… и по списыванию.

— И гордишься этим, ну и ну, — смеется с легкой укоризной Лена.

Так тепло у них там в комнате, что хочется плюнуть на все условности и войти к ним.

Словно я в темном и холодном лесу вдруг увидела среди деревьев костер, у которого греются друзья.

Хотя бы кладу ладонь на дверь — чтобы быть ближе к ним.

Как же я скучала по этому его голосу…

— Как мама? — неожиданно слышу я.

— Устала, — просто отвечает Лена. — Сегодня пришла сама не своя… еще я со своей стипендией…

Я сильная женщина.

Многое пережила, особенно в последний год.

Не малохольная девочка.

Но сейчас слезы туманят глаза, а в носу начинает щипать.

— Вы поласковее с ней, — продолжает мурлыкать Андрей, — пожалуйста.

— Угу, — соглашается Лена, — только мы тут можем сделать гораздо меньше…

— Ты о чем? — притворно удивляется Андрей.

— Ой, пап, ладно не ломай комедию, пожалуйста. Давай-ка ты сам поласковее будь с ней. А то вы к ни столкнетесь мама то хмурая, то плачет, то светится от счастья…

Это когда это, интересно, я светилась от счастья?

Что эта нахальная девчонка несет ему там?

Слишком я разбаловала своих детей…

Прижимаюсь уже ухом к двери.

— Ты давай там поаккуратнее с такими эмоциональными качелями.

Андрей тихо смеется.

— Принял к исполнению.

— Я серьезно, пап. Давай помягче с ней. Она же у нас хрупкая… хоть и твердая.

Я сейчас просто разревусь.

— И я серьезно, дочь.

Сопли булькают в носу, а слезы катятся по щекам.

Наверное, от усталости я стала такой чувствительной…

— Лена! — оглушительно орет из своей комнаты Сева. — Ты опять взяла мою зарядку? Сколько раз просил не трогать мои вещи!

И еще до того, как скрипит дверь в Севиной комнате, я со сверхзвуковой скоростью несусь в ванную…

Татьяна

Просыпаюсь с улыбкой на губах.

Солнце блещет в стеклах, а небо — голубое-голубое…

И жизнь вновь не кажется беспросветно унылой и состоящей только из проблем и забот.

Поднимаюсь, потягиваюсь, приветствую мир и смотрю на часы.

Ого!

Да я опаздываю!

И счастливое мгновение сменяется суетливым возбуждением.

Впереди проверка, а значит каждая минута дорога для подготовки.

Я уверена в том, что веду дела аккуратно и правильно, но когда это останавливало проверяющие органы от того, чтобы испортить жизнь?

Несусь на работу, а по дороге на меня уже высыпается куча писем, сообщений, просьб и требований.

Сегодня это рабочее давление переносить особенно тяжело.

Особенно после вчерашнего разговора Андрея и Лены.

Он невольно напомнил мне, что можно быть просто женщиной… Женщиной, которой на помощь придет мужчина и все решит…

Что уж тут: вздыхай-не вздыхай, а жизнь такая какая есть — мне придется самой преодолеть все сложности.

Делаю пометку в ежедневнике — заняться Лениной стипендией.

Нужно прикинуть кого можно подключить к этому вопросу, но сначала просто разузнать на каком основании они отозвали уже принятое решение.

В офисе царит нервное возбуждение.

Направляюсь к кофемашине.

— Что, Татьяна Алексеевна, тоже требуется кофеиновый доппинг? — с улыбкой встречает меня один из руководителей направление.

Пожилой мужчина с роскошными усами.

Я вообще не люблю усов, но Геннадию Михайловичу они безусловно идут.

Устало улыбаюсь в ответ:

— Просто чтобы легче было поднять веки с утра…

— О, — понимающе качает головой, — прекрасно понимаю. Сам на объекте проторчал вчера до позднего вечера… А ведь еще хотелось бы когда-нибудь и просто пожить.

Грустно усмехается и добавляет:

— А не просто прийти и упасть лицом в подушку.

Ставлю стаканчик и выбираю напиток — сегодня мне точно не помешает двойной эспрессо.

— Все проверки эти внезапные, — продолжает Геннадий Михайлович, отхлебывая, — и, главное, был бы от них толк. Ведь все все прекрасно понимают…

— Это вы о чем? — вскидываю бровь.

— Я в этом деле уже скоро сорок лет. Рубиновая свадьба со строительством у меня будет раньше, чем с супругой, — усмехается он. — Такие события, Татьяна Алексеевна, сами по себе не происходят. Это чей-то умысел.

Он говорит спокойно, буднично, но отчего-то у меня мороз идет по коже.

И мысли опять только об Андрее.

— Наша компания кому-то помешала или не дает покоя. Эта проверка — или первый шажок в попытке устранить конкурента…

Андрей!

— Или поиметь с нас часть прибыли — мы динамично развиваемся, а хищников… хищников всегда хватало.

Или не Андрей?

— С вами приятно побеседовать, Геннадий Михайлович, — говорю.

— Это очень лестно с вашей стороны, Татьяна Алексеевна. Минутка затишья перед рабочей бурей… — отхлебывает и с удовольствием причмокивает губами. — Единственное, что в такой ситуации можно сказать — нужно готовиться, но и это не дает никаких гарантий.

Мы прощаемся, и я иду в кабинет.

И с самого начала все начинает валиться из рук — требования и пожелания из профильных министерств и служб валятся как из рога изобилия.

И, конечно, во всем этом хаосе находятся «всепропальщики» которые не столько работают как нагнетают истерию.

Начинается обычная песня: от «нас всех уволят» до «нас всех посадят».

Коридоры просто гудят напряжением. А в опенспейсах царит нездоровая атмосфера.

А еще мне кажется, что я начинаю ловить на себе недобрые взгляды.

Что ж, совсем неудивительно, что в проблемах могу винить меня — наши взаимоотношения с Андреем ни для кого не секрет.

Да я и сама все больше думаю — устроенные для нас проблемы удивительным образом совпадают с его уходом.

Не его ли рук это дело?

Нервоз достигает накала.

Мешает работать.

Я откладываю документы и пытаюсь хотя бы для себя разобраться: мог ли Андрей устроить все это?

И если да, то ради чего? Из мести Германову? Или создать проблем, чтобы потом появиться в образе спасителя?

Раньше я бы не задумываясь отмела эти мысли, как бред нездорового человека.

Я всегда уважала Андрея и считала его неспособным на подлость.

Но измена…

Измена открыла его для меня с другой стороны. Разрушила доверие, и теперь я просто не могу знать, на что он в действительности способен…

Голова раскалывается от напряжения, и все валится из рук.

И в этот момент до меня доносится нежный аромат.

Давно забытый — будто привет из прошлого.

Сладостный, с нотками пряности и цитрусов.

Аж голова кружится и дух захватывает.

— Простите, — слышу за дверью, — как найти кабинет тринадцать?

— Слева от вас…

Стук в дверь, и на пороге появляется курьер с огромным букетом белых едва распустившихся белых пионов.

Моих любимых белых пионов.

Аромат мгновенно заполняет все пространство кабинета.

Я с трудом беру огромный тяжелый букет.

Зарываюсь в цветы и втягиваю нежный аромат.

Андрей…

Только один человек знает, как я люблю именно эти цветы.

Но где же он умудрился их сейчас достать?

Невольно улыбаюсь и открываю карточку, вставленную в букет.

«С добрым утром»

Улыбаюсь невольно…

Способен ли он на отвратительную подлость и вместе с тем на поступки, наполненные тонкой чувственной романтикой?

Татьяна

Я стараюсь полностью погрузиться в работу, но всеобщий нервоз достигает меня даже в отдельном кабинете.

Сотрудники служб снуют, курьеры приносят письма, документы… электронка разрывается.

Только огромный букет белых пионов стоит возле окна и вселяет какую-то надежду на светлое будущее среди этого хаоса.

Но каждый кто приходит ко мне с просьбой или какой-то новостью приносит частичку этой суетливой неразберихи и страха.

Сопротивляюсь этому изо всех сил.

Стараюсь сосредоточиться на работе и собственной зоне ответственности, но общее информационное поле не отпускает.

И что хуже всего, вместе с рабочими моментами, которые действительно можно улучшить или скорректировать тянется огромная волна слухов.

Терпеть не могу пересуды и сплетни.

Всегда находится категория людей — нытики. Для таких любое изменение несет только дурное.

И своими домыслами, нытьем и негативом они только способствуют разрушению.

И наш, до недавнего, славный коллектив не обошелся без таких.

Плохо, когда этим занимаются женщины.

Куда хуже — мужчины.

Но все становится просто ужасно, когда они объединяются для разрушительного дела.

И вместо того, чтобы стараться что-то исправить, только чешут языками, распространяя панику.

Коридоры головного офиса полнятся неясным шепотом:

— …это он…

— …Воронцова дело…

— …Происки Воронцова…

— …хочет уничтожить…

— …Воронцов хочет выдавить с рынка…

Косые взгляды — меня не может не задевать это все.

В этих взглядах — и претензия, и обвинение.

Они не высказываются открыто — для этого же нужна смелость, но сквозят в исподтишка брошенных взглядах, обрывках слов…

Задевает ли меня это? Конечно!

В какой-то момент мне даже хочется запереться в кабинете — спрятаться ото всех, но…

Я пересиливаю это желание.

Минутная слабость — результат долго напряжения.

Кто-то обвиняет в чем-то меня? Плевать!

Просто ставлю букет цветов ближе — на самое видное место.

Наслаждаюсь ароматом и продолжаю работать изо всех сил.

Я могу только сделать то, что должно, и будь, что будет.

В конце концов я пробилась на верх именно благодаря труду и старательности, и этого у меня никто не сможет отнять.

А нагнетаемую истерию и обвинения Андрея…

В глубине души я все-таки не верю.

Да есть аргументы против него. Да у него есть мотивация. Да, он довольно жесткий бизнесмен, а бизнес — это же бассейн с пираньями…

Но, что-то внутри меня подсказывает, что он тут ни при чем.

День провожу в борьбе и устаю просто смертельно.

Уверена, если бы истерию не разгоняли так сильно, то все это прошло бы гораздо мене болезненно для всех.

Мне самой кажется, что я больше сил потратила не на работу, а на сопротивление этому негативу…

Вечером еду домой — выжатая, усталая…

В глазах — мелькают точки от прочитанных документов.

Поднимаю с трудом свой огроменный букет и мне кажется, будто аромат цветов только усиливается возле квартиры.

Открываю дверь и…

Застываю с разинутым ртом: вся прихожая уставлена цветами.

В дверной проем тоже выглядывают цветы…

Я просто замираю от неожиданности и обилия ярких красок.

Белые, розовые, красные…

Голова идет кругом.

Кремовые, лиловые, коралловые…

Появляется сияющая Лена.

— Мама, привет! — голос звенит, и губы сами невольно растягиваются в улыбке. — Смотри какая красота!

— Откуда это, — произношу вопрос, хотя сама прекрасно ответ.

Лена только усмехается — понимающе и… лукаво.

Тоже мне — лиса.

— А ты чего так обрадовалась? — спрашиваю сварливо. — Сияешь, как начищенный медный таз. Цветы вообще-то мои.

И с трудом опускаю букет на пол и прячу этим улыбку.

— Как это, что, мам? Ты что не видела моего «кружочка» в телеге?

Вот еще мне не хватало на работе кружочки смотреть.

У меня там своих «кружочков»… Куда бы деться только от них.

— Мне прислали письмо о стипендии, — машет рукой, как на безнадежную Лена. — Они признали ошибку и принесли извинения.

Подскакивает ко мне и лезет обниматься.

Прыгает рядом и радостно смеется — ну совсем как ребенок еще.

Я удивлено смотрю на нее — а что так бывает что ли?

Никогда бы не подумала, что такая структура может вот так быстро и оперативно решить вопрос.

Это ж чиновники…

Да еще и… извиниться!

Да это просто нонсенс какой-то!

Кажется, в наших субтропиках снег выпадет.

Лена стискивает меня в объятиях, целует не смотря на мои неуклюжие попытки отмахнуться и продолжает скакать вокруг.

— Так здорово, мамочка! И цветы какие красивые!

Мир действительно немного раскрашивается красками.

Один камень с души свалился сам собой… Даже дышать легче становится.

Скидываю туфли, и ноги благодарят меня.

— Мам, давай папу на ужин пригласим, — неожиданно предлагает Лена.

Ага, еще ужина мне не хватало.

Ноги и так гудят.

— С какой это стати?

Она останавливается неподалеку.

Прищуривается.

Глазенки блестят — хитро-хитро.

Ну прямо как в детстве, когда была совсем мелкой и умудрилась схватить любимую конфету с новогодней елки.

— Ну как… просто…

Ох, уж эти интриганы — просто, значит.

— Просто обойдется и без ужина, — отрезаю я, притворно хмурясь, — а я устала.

Лена подлетает ко мне — глазом не успеваю моргнуть.

— Мамуль, ну давай, а?

Садится передо мной на корточки, не удерживается на носочках и плюхается на колени.

— Я сама все сделаю… Севу, вон, припрягу…

— Ага, щас, — доносится из комнаты, — твоя идея, сама и отдувайся…

— Поможет-поможет, — качает головой Лена. — А мы просто посидим все вместе. Тихо, уютно… А то что он там один все в своей гостинице…

Ох, лиса.

— Ага, один — бедный и несчастный твой папаша. Сейчас слезу от умиления пущу. Уж поверь он скучать не будет…

— Ну, мам, — в ход идут огромные глаза кота из мультика. — Я бы хотела папу отблагодарить так…

— За что это?

— Со стипендией это ведь он помог. Я в этом не сомневаюсь…

Татьяна

Глаза дочери горят, как две маленькие звездочки.

И я не хочу быть букой, которая потушит в них этот огонь.

В конце концов, это только лишь ужин — и ничего более.

— Ну, — говорю, — лиса!

Машу рукой.

— Приглашай. Только на мою помощь не рассчитывай…

Лена пританцовывая бросается ко мне. Стискивает в объятиях и скачет.

Не могу не улыбаться, глядя на счастливую дочь.

— Сейчас тогда звякну папе и займусь ужином.

— Давай-давай, — усмехаюсь я.

Молодая, искренняя энергия смывает усталость и уныние дня.

Лена убегает в комнату за телефоном и вскоре до меня доносятся счастливые возгласы:

— Папуль, приходи к нам на ужин…

— …да точно можно…

— …точно-точно!

Усмехаюсь невольно, представив удивленное лицо Андрея.

— Сева! — кричит Лена выскакивая из комнаты. — Дуй в магазин!

— А я-то тут причем? — бурчит сварливо Сева, но из комнаты выползает. — Ты придумала, а я должен идти…

Ага, как же, пойдет он, усмехаюсь мысленно.

Чтобы Севу вытащить из-за компьютера нужна причина повесомее, чем поход в магазин.

— Я готовлю — ты в магаз, — безаппеляционно отвечает Лена. — Папа придет.

Сева вздыхает и с видом мученика плетется обуваться.

Чем приводит меня, конечно, в неимоверное удивление — я до последнего не верила, что он согласится.

— Охлажденное мясо купи, телятину, — напутствует его Лена. — Да смотри не перепутай!

Радостные хлопоты заполняют квартиру, а Лена превращается в сверкающий метеор.

С гордостью смотрю на дочь: совсем уже взрослая девушка, и каждое движение у нее спорится.

Когда из кухни доносится аппетитное шипение поджариваемого лучка и тянет ароматом, рот у меня самой непроизвольно заполняется слюной.

Пока дети заняты ужином решаю разгрести завалы из цветов.

Расставляю букеты, вазы, рассматриваю любимые пионы и наслаждаюсь нежным ароматом.

Только принимаюсь напевать, как телефон начинает противно дребезжать на столике.

«Козлина бывший»

Светит экран укоризненно.

Надо бы переименовать что ли во что-то нейтральное. Легкая волна стыда окутывает меня.

— Алло, — отвечаю на звонок.

— Танюш, привет, — вибрации голоса Андрея передаются даже через мобильную связь.

Нехорошее предчувствие… Присаживаюсь. Молчу.

— Я буквально на минутку, не хочу тебя отвлекать. Меня Лена… — понижает заговорщицки голос, будто Лена может его услышать.

Смешной такой.

— …пригласила на ужин к тебе… к вам.

— Угу, — киваю.

— Я хотел уточнить, в курсе ли ты и… — мнется мгновение. — В общем, не против ли ты, если я приду?

Почему-то внезапно перехватывает дыхание.

— Танюш?

— Да, — голос мой звучит хрипловато, — я в курсе, Андрей. Можешь приходить.

Он отзывается вздохом облегчения.

— Спасибо, Тань! — неприкрытая радость искрит в голосе. — Я тебе очень, очень-очень благодарен. Не представляешь, как для меня это важно…

— Не представляю, — соглашаюсь я.

Молчим.

— Танюш, тебе понравились цветы сегодня? — неожиданно спрашивает он. — Знаю, как ты любишь пионы и хотел… Хотел тебе приятно сделать.

Молчу.

От чего-то режет в глазах, да сердце бьется быстрее…

— Тань?

Не отвечаю — кладу трубку.

Лена порхает по кухне, колдуя над плитой.

— Давай помогу, — предлагаю я, стоя в дверях.

— Нет-нет, мамочка, отдыхай. Мы с Севой все сами сделаем.

— Да уж, — бурчит Сева притворно и выкладывает мясо.

У них отличная команда.

Я улыбаюсь, глядя на них, и сердце поет.

Заканчиваю с цветами, поглаживаю нежные лепестки, а потом иду в душ.

Горячие струи приятно бьют по коже, вызывая мурашки.

Удивительно, но я почему-то немного волнуюсь перед ужином…

С чего бы, интересно? Просто ужин… Посижу немного за столом, и упаду в постель — ведь завтра новый непростой день…

Надеваю любимое простое белое платье. Расчесываю волосы, и в зеркале с удовольствием вижу не ту изможденную женщину «глубоко за сорок», которой была еще недавно, после работы.

Капля любимых духов — едва уловимый нежный аромат, и я готова.

Когда в дверь звонят, Лена порхает вокруг стола.

— Мамуль, откроешь? А то руки грязные.

— Ладно, — бурчу я.

Распахиваю дверь.

— Привет, — улыбается широко Андрей.

Киваю и с легкой улыбкой отвечаю:

— О, так ты сегодня через дверь?

Смеется, опускает глаза на мгновение, а когда поднимает вновь — прожигает.

— Обожаю твое чувство юмора.

Отхожу в сторону, пропуская его.

В какой-то момент в прихожей становится тесно — он заполняет ее собой всю.

Широкоплечий, высокий… мне приходится вдавиться в стену, чтобы не быть смятой.

Колкий, морозный аромат его парфюма окутывает меня, заставляя кожу покалываться от мурашек.

— Пап! — вытирая руки полотенцем, появляется Лена.

Обнимает его и целует в щеку.

Я выбираюсь из тесноты прихожей, стараясь умерить сердцебиение.

— Уже все готово, — говорит Лена. — Садитесь. Сейчас Сева положит и можно есть…

— А что я-то опять?! — возмущается Сева, и мы все взрываемся смехом.

Он легкий, искрящийся, витает вокруг волшебством и уютом тихого вечера.

— Безумно вкусно, — быстро работая челюстями говорит Андрей.

Он переводит взгляд с Лена на меня:

— Сама готовила? Или мама помогала?

— Она все сама, — отвечаю за Лену, — даже на кухню меня пустила.

Лена краснеет от гордости и опускает глаза.

Купается в наших восхищенных взглядах.

— Ага, — прерывает сладость момента Сева, — как принеси-положи-помой — Сева поможет. А как вкусно приготовила и вообще умница — Лена…

Он улыбается и его ворчание притворно.

Мы в который раз смеемся.

— Тань, передай, пожалуйста, соль…

Когда я подаю ему солонку, наши пальцы на мгновение соприкасаются.

Я вздрагиваю — прикосновение, словно ожог…

Ставлю солонку со стуком на стол. Быстрее чем хотела.

И в глазах Андрея мелькает что-то… что-то похожее на боль и… понимание?

— Очень вкусно, — спешит еще раз похвалить ужин Андрей. — А я совсем отвык от вкусной домашней еды…

— Ага, — говорю, — все сам, все сам…

Дети смеются и переглядываются — счастливые, раскрасневшиеся от особенного тепла, которым насыщенны искренние семейные вечера.

Ужин проходит просто замечательно, хотя я, иной раз, все же возвращаюсь мысленно к странному ощущению ожога…

Будто пламя может быть не только теплым, согревающим, но и… обжигающим и приносящим боль…

Когда я выхожу в прихожую проводить Андрея, он благодарит за чудесную возможность побыть с нами.

Я киваю и стараюсь пропустить эти слова мимо — слишком устала.

— Еще, Танюш, я хотел с тобой обсудить кое-что по работе, — продолжает он стоя уже на пороге. — Сквер на Центральной — там мы еще не разграничили объемы с Германовым, а это твой объект. Давай обсудим, а? Тем более какая-то проверка прется…

Звучит логично и разумно.

И у меня нет причин отказываться.

Киваю.

— Тогда до завтра, — говорит он, чуть колеблется словно хочет добавить или сделать что-то еще и быстро выходит.

Андрей

Едва дожидаюсь следующего утра.

Почти всю ночь не удается сомкнуть глаз — не знаю, что со мной происходит.

Наверное, все навалилось разом: борьба за Татьяну, неудавшийся проект в бизнесе, борьба с Германовым…

Голова идет кругом, а кровь вскипает.

Проворочавшись в постели, иду и сажусь в кресло перед окном.

Просто пялюсь на город до рассвета…

Утром принимаю душ, бреюсь.

Аккуратно и тщательно одеваюсь: сегодня на мне светло-синий костюм, с бордовым галстуком в полоску.

Я всегда стараюсь выглядеть отлично — это давно вошло в привычку, но сегодня…

Сегодняшний день — зауряден и, в тоже, время волнителен…

Ну что в нем такого особенного? Встреча с Татьяной, потом работа, встречи-звонки — нужно раскручивать свою работу, без Германова, который из партнера превратился в противника.

Своего поражения он не признает — в этом можно не сомневаться. И борьбы не прекратит.

И эта проверка еще внезапная… слишком дурно пахнет.

Я раз за разом убеждаю себя — сегодня ничего особенного, только встреча…

Но кровь бежит по венам быстро.

В кончиках пальцев покалывает от нетерпения, а в груди разливается приятный холодок.

Постоянно смотрю на часы — минутные стрелки движутся ужасающе медленно.

Расхаживаю по комнатам, потом спускаюсь к машине.

Проверяю шины, завожу. Выключаю.

Солнце ярко блещет. На голубом небе — ни облачка, и одуряюще пахнет травой, сырой землей и какие-то цветами.

От этого аромата в груди все сжимается, и особенно сильно кажется, что не полтинник маячит впереди, а всего лет двадцать пять…

Останавливаюсь и запрокидываю голову. В высоте летят две белые чайки.

Неужели все потеряно окончательно? Сейчас в это совсем не верится.

Надежда, безосновательная, ничем не подкрепленная, крепнет в душе.

И пусть я ошибаюсь… пусть ошибусь, но пытаться не перестану.

Вскидываю запястье — можно ехать.

Пусть и приеду немного раньше, чем мы договаривались.

Еду через утренний город. Толкусь в пробках. Морщусь от сигналов автомобилей и ругани водителей.

Но улыбаюсь.

Приезжаю на объект. Это реконструкция сквера в самом центре города.

Работа уже кипит, и первое, что бросается в глаза — Татьяна.

Она великолепна.

Кремовый брючный костюм, нитка жемчуга на длинной шее.

Она просто светится вся.

Перед ней вытянувшись стоят двое прорабов и слушают, чуть не разинув рты.

Светлые волосы волнами спадают на плечи и рассыпаются.

Взгляд спокойный, живой и… какой-то сверкающий.

Она словно светится изнутри и заряжает своим огнем окружающих.

Замираю.

Любуюсь.

Не могу отвести взгляд, и Таня словно чувствует мое внимание.

Вздергивает маленькую головку и поворачивается в мою сторону.

Наши взгляды встречаются, и что-то вспыхивает, извергается внутри меня, горячей волной пульсируя по венам.

Она рдеет — едва заметно на скулах. Легка улыбка вспыхивает на губах, и тут же Таня берет себя под контроль.

Становится серьезной. Натягивает маску непроницаемости на лицо.

— Привет, — подхожу к ней.

— Привет, — вздрагивает бровью Татьяна.

Открываю рот и… слова застревают в горле.

Не могу оторвать от нее глаза.

Усмехается и опускает глаза.

— Что за разговор, Андрей? У меня мало времени.

Откашливаюсь.

— Да, прости. Хотел еще раз предложить перейти работать ко мне. Со всеми своими людьми — как есть.

Опять усмехается.

— Ради этого приехал? Знаешь ведь мой ответ…

Ее ответ я прекрасно знаю, но дело тут не в том, что я хочу подобраться ближе к ней. Хотя и в этом.

— Эта проверка, Тань…

Прищуривается и неожиданно спрашивает:

— Это твоих рук дело, Андрей?

— Ч-что? — выдыхаю я.

Словно получаю неожиданный удар под дых.

— Нет, конечно, ты что, Татьяна!

Она смотрит на меня еще долю секунда, а потом медленно кивает.

— Ладно, — усмехается она. — Я просто спросила. Хотела прояснить для себя.

Хмурюсь и добавляю после паузы:

— Если бы дело касалось одного Германова — да, запросто провернул бы такую штуку, но ставить под удар тебя… — качаю головой. — Нет, Тань, на такое я бы не пошел.

Не знаю, верит ли она моим словам — задумчиво смотрит на небо, на окружающие дома.

— Так что по объекту? — голос ее чуть хрипловат.

— Здесь у нас с Германовым еще нет решения как делить объемы работ, поэтому я бы советовал тебе притормозить и заняться подготовкой к проверке. Потому что вполне возможно, что завтра здесь будут работать мои, а не твои люди.

Мне неприятно говорить ей об этом. Словно я отбираю у нее работу.

Но Татьяна стойко переносит эту новость. Кивает, но видно, что расстроена.

— И еще, Тань?

— Отберешь еще что-то? — едко усмехается она.

Пропускаю эту колкость мимо ушей.

— Птички мне напели, что первым в очереди на сертификацию и проверку будут три твоих объекта. Те, на которых в том, числе работает Мардоян.

Она молчит.

— Это значит…

— Я знаю, что это значит, — хрипло перебивает она меня. — Это значит, что первый и самый сильный удар придется по мне… И считаешь, что такой расклад я должна считать случайным?

Качаю головой — случайностей тут быть не может.

— Нет, — отвечаю твердо. — Но на мою помощь ты можешь рассчитывать и быть уверена в поддержке. Просто…

— Просто «что»?

— Будь аккуратна, хорошо?

В ее глазах появляется знакомая язвительная смешинка, но Татьяна мгновенно становится серьезной:

— Хорошо, Андрей. Буду… — колеблется.

Вижу внутреннюю борьбу в ней.

— И ты тоже, ладно?

Киваю, улыбаясь.

Не успеваю ответить, как позади раздается голос:

— Андрюша, здравствуй, тебе очень непросто найти…

Вижу, как лицо Татьяны покрывается бледностью, а в глазах разгорается яростный огонь и… бледнею сам…

Андрей

Голос…

Этот голос за спиной режет пространство, как нож.

Знакомый, сладковатый…

И такой чужой.

— Андрюша, здравствуй, тебя очень непросто найти...

Я оборачиваюсь. И застываю.

К нам, переступая на высоких каблуках по строительной плитке, идет Лиза.

Отголосок другой жизни.

Перевернутой страницы.

Которая отказалась переворачиваться.

Улыбается.

Ее улыбка — выверенный, отрепетированный жест, в котором я не чувствую ни капли тепла.

Она молода, по-прежнему красива — это невозможно отрицать.

Аккуратные черты, уложенные волосы, дорогой костюм.

На какие деньги он куплен — мелькает мысль. Вариантов ответа на этот вопрос не так уж много…

Но сейчас, глядя на нее, я не вижу красоты.

Смотрю сквозь нее и вижу пустоту.

Смазливую, нарядную оболочку, за которой — ничего.

Ни острой живости ума, которая сводит меня с ума в Тане.

Ни огня, который исходит откуда-то изнутри — из сердца, из души.

Ни той внутренней силы, которую излучает Татьяна даже в своем молчании.

Мысль бьет в висок, тупая и тяжелая, как молот: как?

Как я мог променять Таню на…? На эту куклу с пустыми глазами?

Что тогда со мной случилось?

Что за дурман ударил в голову?

Кажется, это была не страсть, не любовь, а какое-то ослепление, помутнение рассудка.

Упоение собственной молодостью, которой уже не было?

Жажда доказать себе, что я еще могу?

Идиот. Слепой, самовлюбленный идиот.

Я променял алмаз на блестящую стекляшку.

Взгляд сам переключается на Таню.

Вижу, как кровь отливает от ее лица, оставляя кожу фарфоровой, почти прозрачной.

Она не двигается, застывает, как изваяние.

Только губы чуть сжаты.

А в глазах, которые только что светились, теперь — лед.

Она смотрит на Лизу брезгливо, с таким презрением, что Лиза должна была бы сгореть от стыда...

Но не сгорает.

Она подходит ближе.

Уверенно, без тени смущения.

— Здравствуй, Андрей, — снова говорит она, слащаво растягивая слова.

Я не могу вымолвить ни звука. Горло пересохло.

— Я тебя искала. Решила важный вопрос, — она переводит взгляд на Татьяну, и в ее глазах мелькает торжество хищницы. — Ой, извините, мы, наверное, вас отвлекаем.

Татьяна молчит.

Ее молчание — громче любого крика.

— Лиза, не сейчас, — силюсь я выдавить из себя, но голос звучит глухо.

— А когда же? Ты же все время занят, — она делает шаг ко мне, сверля Татьяну взглядом. — Я вот хочу узнать у тебя: собираешься ли ты участвовать в жизни своего сына или нет?

Каждое ее слово — как удар хлыста по Тане.

Я вижу, как она чуть вздрагивает.

Меня охватывает дикая, животная потребность защитить ее, закрыть собой от этой экзекуции.

Но я же…

Я и есть — подручный палача…

Я — причина боли.

Чувство вины разъедает изнутри — ядовитое и удушающее.

— Я уже говорил, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Давай установим официально отцовство, и тогда все обсудим. Дай мне хоть увидеть ребенка...

Улыбка Лизы становится шире, торжествующей.

Она с наслаждением ловит меня на слове.

— О, это уже сделано! — весело объявляет она и принимается рыться в сумке.

Сердце замирает.

Она достает два листа, разворачивает их и размахивает перед моим лицом, как флагом своей победы.

Я вижу печати, штампы.

Свидетельство о рождении.

И вторую бумагу — но не успеваю разглядеть.

Мир становится черно-белым и вздрагивает разом.

— Вот, смотри, — тычет она пальцем в графу «отец». Там мое имя. — Все официально, милый. Так что больше никаких отговорок. Малышу очень нужен любящий папочка.

«Малышу».

До этого мгновения я все еще где-то в глубине надеялся, что это розыгрыш, манипуляция.

Но это слово, «малыш», ставит точку. Это не абстрактный «ребенок». Это сын. Мой сын.

В голове просто вихрь…

И я не успеваю ничего сообразить или обдумать, как Таня срывается с места.

Резко, словно ее отбросило взрывной волной.

Она не бежит — идет. Все еще уверено, гордо — как королева…

Но ее фигура становится сосредоточением боли и печали.

— Таня! — резко оборачиваюсь к ней, забыв про Лизу, про бумаги, про все.

Она оборачивается на полпути.

Лицо — маска спокойствия, но в глазах — сломанные ледяные осколки.

В них столько боли, что я готов провалиться сквозь землю.

— Я вижу, у тебя есть дела поважнее, — говорит она тихо, но каждое слово отчеканено и режет слух. — Поздравляю с ребенком.

В ее голосе нет истерики.

Там есть что-то гораздо худшее — ледяное, выжженное разочарование, причиной которого являюсь я сам.

Только я.

Я виноват во всем.

Развернувшись, она уходит.

Я остаюсь стоять с Лизой.

С ее дурацкими бумагами и с осознанием, что только что рухнуло все, что с таким трудом начинало оживать между нами снова.

Андрей

Слова еще висят в воздухе.

Таня уходит.

Простота и искренность ее движения причиняют почти физически ощутимую боль.

Ее уход — не движение, а отсечение.

Резкое, окончательное.

Каждый ее шаг по пыльному бетону отдается в моей груди глухим ударом.

Я смотрю на ее спину, на гордую линию плеч, которые несут всю тяжесть моего предательства, и что-то внутри меня ломается.

Суетливая паника. Гнетущее чувство вины. Вакуум пустоты…

Все это, что было, сейчас вдруг отходит на второй план.

Наступает тишина.

Тишина, в которой все кусочки пазла наконец складываются в единую картину.

Ужасающую.

Отвратительную.

Страшную в своей реальной четкости.

Я сам будто оказываюсь у себя же перед глазами, и вся цепочка моих действий и поступков — как на ладони.

Гордыня соседствует со слабоволием. Самолюбие — переплетается с эгоизмом.

Слепота… Слепота приводит к катастрофе.

Результат просто сокрушительный: боль в ее глазах.

Та боль, которую причинил ей я.

Не Германов, не обстоятельства.

Я.

И началось все гораздо раньше, чем сегодня.

Это осознание обрушивается на меня всей тяжестью неба.

Давит на плечи, вышибает воздух из легких.

Я застываю, ошеломленный, парализованный тяжестью этого откровения.

Растеряно поднимаю глаза и натыкаюсь на Лизу.

В ее глазах — интерес.

Праздное любопытство и не более.

На губах — легкая усмешка.

Она совсем ничего не понимает, и считает все… игрой?

Или может думает о победе?

О том, что сильнее Тани или…

Понятия не имею, о чем она думает и знать не хочу.

Со всей четкостью понимаю одну простую вещь: ее победа — не ее заслуга.

Это памятник моей прошлой слабости.

Памятник, который я сам создал, когда променял целый мир на мимолетный миг самообмана.

В этот миг внутри меня — словно взрыв.

Ярость на самого себя, которая кристаллизуется в одно-единственное решение.

Я не совершу прежних ошибок. Ни единой.

Резко разворачиваюсь.

Сейчас есть единственное самое важное — Татьяна.

Все остальное — вторично.

Я со всем сумею разобраться, но сейчас важнее — она.

Единственное по-настоящему важное.

— Андрей! — слышу я вслед Лизин возмущенный визг.

Не останавливаюсь. Не колеблюсь ни доли мгновения.

Бегу вслед за Татьяной.

Она успевает перейти дорогу от строящегося сквера к пешеходной улице.

Вокруг — спешат и суетятся люди.

Стрекочут отбойные молотки и шумит строительная техника.

Гудят сигналами автомобили в пробках

Город живет своей жизнью, не зная о моем личном апокалипсисе.

— Таня! — окликаю я, перекрывая шум.

Мой голос хриплый, срывающийся.

Она не останавливается.

— Таня, остановись! Пожалуйста!

Я обгоняю ее, встаю на пути.

Вынуждаю остановиться.

Она поднимает на меня взгляд.

В нем — ледяная стена.

Ни злости, ни слез.

Только холод, пронизывающий до костей.

— Отойди, Андрей, — устало произносит она. — Я спешу. У меня много дел.

— Нет. Выслушай меня. Прошу.

— Я все уже услышала. И увидела. Довольно.

Она пытается обойти меня, но я не отступаю.

Люди на улице начинают поглядывать на нас, но мне плевать.

— Я знаю. И я не буду оправдываться. Ни слова. Потому что оправданий не существует. Нет ничего такого, что могло бы смягчить тяжесть моего…

Хочется сказать «проступка», но…

Это не то слово.

А я хочу быть честным и правдивым — выразить все, как чувствую. Как есть в действительности.

Вздыхаю:

— Тяжесть моего предательства. Мерзкого, сволочного, подлого предательства.

Она молчит, скрестив руки на груди, создавая последний барьер.

— Я был слепым, эгоистичным идиотом, — начинаю я, и слова, наконец, выходят не продуманными, отточенными, а выжженными изнутри.

— Я думал только о себе. Когда я свернул не туда? Когда поставил эго превыше нашей любви? — развожу руками. — Я не знаю, Таня. Но это произошло. И виноват в этом только я. Я один.

Дыхание со свистом вырывается из груди, а сердце колотится.

От напряжения перед глазами вспыхивают белые мушки.

Но на все это плевать — главное суметь выразить ту правду, что на сердце.

Главное, чтобы она услышала…

И пока Таня опять не развернулась и не пошла прочь, я продолжаю судорожно выплевывать слова.

Торопливо, сумбурно, но искренне:

— Я искал чего-то легкого, пустого, блестящего. Я променял нашу жизнь, любовь и твое доверие на мишуру… — горько усмехаюсь и бью себя ладонью по лбу. — Господи, какой идиот. Это не просто ошибка — преступление. Против тебя. Против нас. Против Лены и Севы. Против нашей семьи. И помутнение, сумасшествие или что-то иное — все что угодно не является оправданием.

Я вижу, как по маске ее ледяного спокойствия бежит легкая тень.

В глазах мелькает что-то живое — не прощение, нет, но, может быть, удивление от моей прямоты.

— Я смотрю на тебя сейчас и понимаю, какую боль я причинил. И сегодняшняя история с Лизой всего лишь симптом. Симптом той, глубокой раны, что еще не зажила. Я не просто ушел, Таня. Я разрушил твою веру. Ко мне. К любви. К самой себе. И за это... — голос срывается, и я делаю паузу, чтобы перевести дух, — за это мне нет прощения.

Я смотрю на нее.

Впиваюсь взглядом, пытаясь достучаться до того, что еще может оставаться живым подо льдом.

— Я не прошу тебя меня простить. Я не заслужил этого. И, наверное, никогда не заслужу. Но я прошу у тебя прощения. За все. За каждое мгновение боли, которое ты пережила из-за меня…

Татьяна

Сердце — будто сжимают чужие ледяные пальцы.

Мнут, стискивают и давят, стараясь причинить изощренные страдания.

Андрей стоит передо мной, словно обнаженный.

А я — выжженая пустыня.

Ничего больше не понимаю: чего хочу, о чем мечтаю…

Внутри — просто пепел.

Он смотрит на меня горящими глазами.

В них — искренность, но… я не могу ответить ему тем же жаром.

Поджимаю губы. Пытаюсь улыбнуться… Лицо застыло словно восковая маска.

Мне хочется пробудить сердце.

Заставить его биться, испытывать что-то кроме тупой ноющей боли…

— Я тебя выслушала, Андрей, — голос мой бесцветен и невыразителен.

По глазам его я вижу, что он ждет чего-то.

Но я не могу ему этого дать.

Потому что не хочу.

Я больше ничего не хочу…

— Пожалуйста, — каждое слово дается мне с трудом, — я хочу побыть одна.

Мгновение, которое, кажется, тянется вечность он смотрит на меня.

Вглядывается, пытается отыскать что-то во мне, в моем взгляде.

Спокойно выдерживаю его взгляд — стою, словно статуя.

Это не сложно — спокойно и легко…

— Хорошо.

Голос его хриплый, низкий, с едва уловимыми вибрациями напряжения, словно каждый из слогов короткого слова дается ему с невероятным трудом.

Труднее даже, чем исповедь несколько секунд назад…

— Но я рядом.

Кивает, разворачивается и уходит.

Впервые я благодарна ему.

Смотрю в след. Наблюдаю за его широкой спиной среди спешащих прохожих.

Он идет прямо, быстро, не оглядываясь.

Импульсивная дикая мысль вспыхивает в сознании — броситься вперед, за ним, крикнуть:

— Андрей!

Но я лишь провожаю его взглядом.

Сейчас.

Сейчас мне станет полегче, и я также пойду своей дорогой.

Сейчас я опять соберу себя по кусочкам…

Одну минутку.

Поток города бурлит возле меня. Улица кипит жизнью, а зеленая листва тянется к выглянувшему солнцу.

Сжимаю руки, разворачиваюсь и делаю первый шаг — в противоположную сторону.

— Черт…

Только понимаю, что оставила папку с документами в прорабке.

Эта встреча с Андреем, потом появление… этой.

Напрочь выбило почву из-под ног, и забыла забрать важные документы.

Цепляюсь за эту мысль, как за спасательный круг — вот и снова появилась цель в жизни.

Нужно вернуться, взять документы. Потом поехать в офис и опять биться в одиночку против всех невзгод, которые сыплются словно из рога изобилия…

Решено. Возвращаюсь.

С каждым шагом иду все быстрее. Стараюсь сфокусироваться на работе и предстоящих задачах.

Я сумела выстоять тогда. Сумела прожить год без него.

Смогу и дальше.

Смогу.

Смогу!

После перекура рабочие разбрелись по скверу.

Стараюсь отмечать детали: как работают, что делают.

Хмурюсь, потому что мне кажется, что они не достаточно быстро двигаются.

Раз уж возвращаюсь, нужно устроить нагоняй прорабу.

Вот и его вагончик — покосившаяся дверь не закрывается до конца.

Тоже непорядок!

Тоже мне мужик называется, а еще строитель.

Поднимаю по деревянным ступенькам ко входу и…

— Андрей…

От этого голоса все во мне сворачивается в тугой болючий узел.

— …да что ты разглядываешь эту бумажку, как под микроскопом?

Уже хватаюсь за ручку двери, но замираю у порога.

— Хочу понять, — спокойным деловым тоном отвечает Андрей, — фальшивка это или нет.

— Ты меня просто оскорбляешь такими домыслами, — возмущается Лиза.

И так наигранно, что меня просто чуть не выворачивает от этой фальши.

— Хорошо, — произносит он, и все во мне обмирает, — давай так: прежде чем я приму какое-либо решение, я хочу: а — увидеть ребенка, б — провести тест повторно…

— Этого не будет, — резко взвизгивает Лиза.

Стискиваю облупленную латунную рукоять.

— Прости, — тут же меняет тон голоса обратно на слащавый и заискивающий, — я имела в виду, что не хочу лишний раз пугать Аарона.

— Ты назвала ребенка Аароном? — искренне удивляется Андрей.

— Да, у нашего малышка должно быть особенное имя. Все особенное… Потому что у него особенный отец…

— Не начинай, — устало отмахивается Андрей.

— Почему? Я… я так скучала, Андрюш…

— Меня это не интересует…

— Дай мне сказать, пожалуйста…

Так и представляю в живую, как она кошечкой выгибается перед ним.

— Мы с тобой — отличная пара, Андрюш…

— Нет никаких мы. Разговор окончен.

— Да постой же! — смеется. — Ты что боишься меня?

— Уходи, Андрей, уходи, не поддавайся на подначку… — шепчу сама не замечая.

— Я?

Но мужчины — есть мужчины.

Достаточно задеть эго и можно брать тепленькими.

— Я так скучала, — продолжает томно она, — я так хочу тебя… Ну зачем тебе она?

— Ты не поймешь, — спокойно отвечает он.

— Не пойму! — капризно отвечает она. — Я — молодая, красивая, родила тебе ребенка и рожу еще — какой мужчина не мечтает о сыновьях? Сможет она так?

— Она мне уже дала все что нужно в жизни.

Лиза картинно смеется, а я сжимаюсь за дверью.

— С ней тебя ждет только старость! Она же старуха и…

— Не смей больше никогда говорить о ней…

Спокойствие в его голосе сменяется такой леденящей яростью, что даже мне становится жутко.

— Поняла? — рявкает так, что я вздрагиваю.

— Андрюша… — лепечет Лиза.

— Все, — ставит точку словами, словно гвозди забивает. — Мои люди свяжутся с тобой по тесту. Закончили.

Я едва успеваю соскочить с лесенки и спрятаться за угол прорабки…

Татьяна

— Андрюша, постой!

Лиза бежит вслед за Андреем.

— Подожди! Пожалуйста…

Что еще она хочет? Вот пиявка настырная! Он же все ей объяснил…

Вижу огромную тень Андрея на дорожке.

Тень резко поворачивается.

— И еще одно, Лиза. Запомни хорошенько: не смей даже близко подходить к Татьяне или моим детям, ясно? Я не шучу. Больше предупреждений не будет…

Он произносит это таким тоном, что даже у меня пробегает мороз по коже.

Остаюсь в своем укрытии.

Стою за углом прорабки, прислонившись лбом прохладному металлу.

Внутри — вихрь.

Абсолютный, оглушительный хаос.

Слова Андрея горят у меня в ушах:

— Она мне уже дала все что нужно в жизни.

И этот страшный, низкий рык:

— Не смей больше никогда говорить о ней.

Что со мной происходит?

Не понимаю.

Минуту назад я была выжженной пустыней, а сейчас…

Сейчас во мне все бурлит — будто извержение вулкана.

Щеки пылают. Сердце колотится где-то в горле, сжимая дыхание.

Я смущена. Взволнована.

Чувствую себя одновременно разбитой и… живой.

Словно я не взрослая, уставшая от предательств женщина, а… вновь юная девушка.

Та самая девушка, которая когда-то впервые поверила в любовь. В его любовь.

Хочу ли я поверить снова? Могу ли я это сделать?

Мне страшно.

Так страшно, что по коже бегут мурашки, а ноги подкашиваются.

Делаю глубокий вдох.

Пытаюсь унять дрожь в коленях.

Нужно уходить.

Нужно бежать отсюда, пока… пока что?

Пока он не вернулся и не нашел меня здесь?

Смущенную, взволнованную…

Голова просто идет кругом.

Телефонный звонок становится спасением.

Его назойливое пиликанье в сумочке просто музыка.

Это позволяет вернуться в реальность.

Нащупываю мобильный, достаю — Германов.

Сердце сжимается от предчувствия.

Вряд ли этот звонок принесет мне что-то хорошее…

Только еще один удар, но другого рода.

Провожу пальцем по экрану.

Хрипло отвечаю:

— Алло?

— Татьяна, здравствуй.

Голос Германова непривычно резкий, без следов его привычной учтивости.

— Где ты?

— На объекте, — автоматически отвечаю я, все еще пытаясь совладать с собственным дыханием.

— Бросай все и немедленно в офис.

Его голос звенит беспокойством.

— Проверка. Они уже здесь. Свалились неожиданно, не предупредив. Тут все: и ростехнадзор и госинспекция по строительству. И… черт, уже есть первые результаты.

В груди все сжимается в ледяной ком.

Молот и наковальня.

С одной стороны — этот эмоциональный ураган с Андреем, с другой — холодная, профессиональная угроза.

И постыдно, но я почти благодарна Германову за этот звонок.

Работа.

Конкретная, ясная опасность.

Она проще, чем этот вихрь непонятных надежд и старой боли.

— Я… я еду, — говорю я.

Поворачиваюсь, быстрым шагом направляюсь к своей машине и стараюсь не оглядываться на прорабку.

Дорога до офиса проходит в тумане.

Одной частью мозга я анализирую возможные риски, другой — все еще слышу голос.

«Все что нужно в жизни».

В кабинете Германова пахнет дорогим кофе и страхом.

Он не один.

За столом сидит его зам, бледный, с пересохшими губами.

Сам Германов стоит у окна, спиной ко мне.

Оборачивается, когда я вхожу.

Его лицо — маска холодного недовольства.

— Наконец-то, — бросает он, не предлагая сесть. — Ситуация, Татьяна, развивается по наихудшему сценарию.

— Какому именно? — спрашиваю я, заставляя свой голос звучать ровно.

— Самому простому. Ищут виноватого. И, похоже, уже нашли, — он делает паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд.

— Первые замечания пришли по вашим объектам. По тем, где вы были единоличным ответственным лицом. Недочеты в проектной документации. Несоответствия в отчетах. Ведение документации.

Я растеряно оглядываюсь кругом.

Да, работа есть работа, и может быть не все делалось идеально, тем более что требования и стандарты меняются чуть ли не ежемесячно, но чтобы это было так серьезно…

Он подходит ближе, его взгляд тяжелый, давящий.

— Вы понимаете, что это значит? В лучшем случае — огромные штрафы. В худшем…

Он многозначительно замолкает, и в воздухе повисает неозвученное: «уголовное дело».

Меня бросает в жар.

Я знаю, что веду документацию чисто. И работаю так же — на результат и качество.

Но против системы, которая решила тебя задавить, чистота — не аргумент.

— Я готова предоставить все пояснения, — говорю я, чувствуя, как слабеют ноги. — Все чеки, все согласования.

— Это хорошо, Таня, — он усмехается, и в его усмешке нет ни капли тепла. — Но они не ждут пояснений. Они ждут жертву.

Давление становится невыносимым.

Я чувствую, как стены смыкаются.

Один неверный шаг, и все рухнет.

Работа, репутация, возможность обеспечивать детей…

И тут его тон меняется.

Резко, как будто кто-то переключил тумблер.

— Не думай, что мы согласны с такой позицией, — он качает головой, и его голос становится мягким, почти сочувствующим.

— Я, мы тебя не бросим — это наезд на всех нас. Спланированный, организованный и с большой целью. Нам нужно держаться вместе и помогать друг другу.

Он обходит стол и садится напротив.

Откидывается в кресле.

— И я могу тебя защитить. Уверен в этом. В конце концов, компания — это одна большая семья.

Во мне все замирает.

Испарина выступает на лбу.

Стискиваю руки, стараясь держать лицо.

Мужчины в комнате смотрят на меня, предпочитая не встречаться со мной взглядами.

Вот так в один момент оказываешься за пределом.

Чужой.

Уязвимой.

Он складывает руки на столе.

— Мне нужно понимать все детали. Сейчас я буду общаться с главой комиссии, потом постараюсь выцепить специалистов. Позвоню в ГИСН и так далее и тому подобное.

Замолкает. Внимательно смотрит на меня.

— Ты, главное, не волнуйся…

Легко сказать, особенно после того, как чуть ли не сам меня запугал!

— А вечером давай встретимся и обсудим стратегию нашей защиты. Действуем спокойно, хладнокровно и все у нас получится…

Это не предложение.

Это ультиматум.

Татьяна

Стою перед зеркалом в спальне.

Не узнаю себя.

В отражении — не я. Чужая женщина.

Измотанная, усталая… Выцветшая как будто.

С фиолетовыми кругами под глазами и пергаментной кожей.

Собираюсь на ужин.

Темное, строгое платье, жемчужная нитка, идеально уложенные волосы.

Я собираюсь на ужин, а чувствую, будто готовлюсь к казни.

Каждое движение — медленное, вымученное.

Пудреница выскальзывает из пальцев и разбивается о пол, рассыпаясь тысячью блестящих осколков.

Дурной знак? Будто что-то может стать хуже.

А если и может… так какая разница?

Ресторан наполнен гулом голосов и звоном посуды.

Влажные ароматы морепродуктов, экзотических фруктов переплетаются с винной кислинкой.

Глубокие кресла, приглушенный свет.

Германов уже ждет. Перед ним — начатая бутылка.

Он поднимается мне навстречу, улыбка на его лице — масляная, довольная.

— Татьяна, ты великолепна, — произносит он, целуя руку.

Его прикосновение заставляет меня содрогнуться.

Мы садимся.

Он заказывает шампанское.

Дорогое.

Будто уже собрался что-то праздновать.

Я молча киваю.

Я прячусь за своим молчанием, как за стеной и пытаюсь наскрести хоть сколько-то крупиц сил.

— Я понимаю, тебе тяжело, — начинает он, наливая вино в бокал.

Оно расплескивается по хрусталю алым рубином.

Свой бокал накрываю ладонью и отрицательно качаю головой.

Германов хмыкает и тут же улыбается.

— Я пригласил тебя, чтобы серьезно поговорить. Мне удалось провести небольшое расследование. Это потребовало колоссального напряжения сил и средств, но…

Делает драматическую паузу.

— Все это… безобразие, что навалилось на нас внезапно... Оно не случайно.

Изображаю заинтересованность.

Пока он не сказал ничего нового.

— И знаешь, в чем корень всех наших бед?

Я поднимаю на него взгляд.

Он смотрит на меня с притворным сочувствием.

— Воронцов. Андрей, — он произносит это имя с таким отвращением, будто сплевывает.

Смотрит на меня внимательно.

Взгляд цепкий, не отпускающий — ждет моей реакции.

Я невольно вздрагиваю.

Не сказать, чтобы я была удивлена, но… что-то все равно надламывается в душе.

— Да-да, и в этом огромная доля моей вины, — продолжает Германов. — Я привел его сюда. Пригрел змею на груди…

Андрей? Змея?

Да он не идеален… да, он жестоко предал меня, но…

— Посуди сама: до его появления у нас все было стабильно. Карьера, репутация. Постоянный рост и развитие. А что теперь? Проверки и угрозы. Он — разрушитель, Таня. Ходит и рушит все, к чему прикасается. И тебя он разрушил.

Я чувствую, как его слова, словно отравленные иглы, впиваются в меня.

Часть меня хочет кричать, спорить, защищаться.

Но энергия иссякла.

Я просто сижу, сжимая в коленях холодные от страха руки, и слушаю.

Внутри — пустота.

Он тратит слова, а я трачу последние силы на то, чтобы просто не разрыдаться здесь, за столиком.

— Он использовал тебя, — продолжает Германов, понижая голос до доверительного шепота. — Использовал, чтобы добраться до меня. А теперь бросил, когда появились проблемы. Я же всегда был на твоей стороне. Всегда.

Я отвожу взгляд к окну, за которым темнеет вечерний город.

Он протягивает руку, чтобы прикоснуться к моим пальцам, а я непроизвольно, инстинктивно сжимаю их в кулак.

— Я не верю, прости, — произношу я не своим голосом.

Германов вскидывает бровь:

— Я знал, что ты так скажешь, Танюша. Он здорово наплел тебе сказок, а ты, как маленькая семнадцатилетняя девчушка, развесила уши… Только…

Еще одна пауза, и бег глаз по моему лицу — будто физически его чувствую.

— Я же сказал — расследование. У меня есть и доказательства.

— Самое время их предъявить, — вскидываю на него глаза.

Он отводит взгляд — вниз и влево.

— Еще бы, — усмехается он и… усмешка застывает на лице.

Его слова обрываются.

Взгляд Германова устремляется куда-то за мою спину.

Лицо искажается сначала удивлением, а затем чистой, неподдельной ненавистью.

Я медленно оборачиваюсь.

В проеме двери ресторана стоит Андрей.

Он не бежал, но дыхание его сбито, взгляд — горит и выхватывает нас из полумрака зала.

Идет к нашему столику.

Каждый его шаг отдается в гудении заполненного ресторана — словно все остальные звуки отходят на второй план.

Андрей останавливается рядом со мной.

Быстро смотрит на меня — ласково скользит по лицу, хмурится и переводит жесткий взгляд на Германова.

— Таня, тебе лучше уйти, — говорит Андрей вместо приветствия. — У нас разговор…

Германов едва заметно бледнеет. Впивается взглядом в Андрея и играет желваками.

— Пусть останется, — шипит он.

— Ресторан полон людей, — усмехается Андрей. — здесь полно свидетелей и без нее. Ей не нужно больше в этом участвовать…

— Я останусь, — прерываю его.

— Таня…

— Я. Останусь.

Смотрим с Андреем друг на друга долгую секунду, и он кивает.

Садится между мной и Германовым.

— Я подумал, что пропускаю столь милую беседу, — говорит Андрей.

Его голос тихий, но твердый. И в нем слышится сталь.

— Особенно ту часть, где ты объясняешь Татьяне, как я все разрушаю. Удобная версия. Только ты забыл добавить детали.

— Я не знаю, о чем ты, — бледнеет сильнее Германов.

— О том, кто на самом деле инициировал эту проверку, — Андрей кладет руку на спинку моего стула.

Это простое прикосновение вызывает в теле теплую дрожь.

Я судорожно, незаметно выдыхаю.

— О том, какие звонки ты делал в прошлый четверг, — Андрей достает из внутреннего кармана листы бумаги. — Здесь твои звонки людям из министерства…

— Ну и что, — вскидывается Германов, — ты сам знаешь, что приходится постоянно держать руку на пульсе и подмазывать кого надо…

— Верно, — кивает Андрей. — Только ты подмазал… слабо.

Германов откидывается назад.

— О чем ты? Говоришь загадками и думаешь, что я стану их отга…

— Все просто, Ром. Я перекупил их, — просто отвечает Андрей, и я вижу, как челюсть Германова падает вниз.

— Да-да. Деньги решают, и я сделал свой ход, — Андрей подается вперед. — Мне пришлось потратиться, но оно того стоит. Это стоит всех денег мира…

— Что «это»? — выдавливает изумленный Германов.

— Возможность защитить Таню от такой лживой, паскудной мрази, как ты.

Каждое слово Андрей словно вбивает в пространство между ними.

— Ты инициировал наезд. Я его закрыл. Ни у кого никаких претензий. Никаких замечаний по объектам Татьяны…

— Это еще не конец!

— Конец — спокойно парирует Андрей. — Знаешь почему?

На какое-то мгновение мне кажется, что эти двое сильных мужчин ведут какой-то странный, дикий танец.

Ужасающий танец.

В котором ведет Андрей.

Андрей придвигается еще ближе к Германову и говорит абсолютно спокойно:

— Потому что она все видит. И все поняла. Ты никогда ее не добьешься, слышишь? А все остальное — неважно…

— Тогда я уничтожу вас обоих! — взрывается Германов. — Вы будете радоваться если дворниками сумеете работу найти! И образование ваших…

Теперь бледнеет Андрей.

Но его бледность — не страх, а лед — стремительно сковывающий все живое.

— Если ты только попытаешься, — шепчет он зловеще, — я просто сверну тебе шею. И все.

Он говорит это абсолютно спокойно, без тени эмоций.

Констатирует факт.

В его глазах — не злость, а ледяная решимость.

Германов замирает.

Он смотрит в эти глаза и, кажется, видит в них клятву.

Вскакивает с грохотом роняя кресло.

Делает шаг назад.

Потом еще один.

Андрей не произносит больше ни слова.

Просто смотрит. И этого достаточно.

Я остаюсь сидеть, не в силах пошевелиться, глядя на пустое место напротив и чувствуя жар от руки Андрея за своей спиной.

Андрей

— Хэппи бездэй ту ю-ю-ю! — раздается вдруг нестройное пение.

Татьяна вздрагивает и оглядывается.

Четверо официантов торжественно несут торт с горящими фейерверками и поют поздравительную песенку.

Никогда не понимал этого, но лица людей вокруг озаряются улыбками.

Слышатся аплодисменты.

Звучит музыка.

И в это мгновение до меня с чудовищной четкостью доходит — как много всего в жизни я могу не понимать.

Да, это так.

Но то, что касается моих дорогих, любимых людей я буду стараться понять.

Не потому что должен, а потому что хочу.

Поздравления прекращаются. Аплодисменты стихают, и ресторан возвращается к своему обычному существованию: позвякивает посуда, негромкий гул разговоров плывет под потолком.

Пахнет вкусной едой, вином и весельем…

Смотрю на Таню, и сердце сжимается.

Она измотана. Истощена. Изранена.

Первым порывом — обнять ее, но она… она — Снежная Королева.

Натянула холодность, как броню, и я должен, обязан понять это и… преодолеть.

— Танюш, — начинаю я, придвигаясь ближе.

Она поднимает на меня огромные глаза — я словно смотрю в бездонное черное небо.

Ни проблесков звезд, ни далекой зарницы.

— Как ты?

Протягиваю руку и накрываю ее ладонь своей.

Ее пальцы — лед.

Она молчит.

По коже у меня бегут мурашки, как от холода.

Музыка становится громче. Официанты торопятся со своими подносами — зал ресторана продолжает заполняться гостями.

— Он ничего не сможет сделать. Я об этом позабочусь. Я все сделаю для тебя…

— Не нужно, — прерывает она меня. — Хватит.

Она медленно убирает руку из-под моей ладони.

— Что? — переспрашиваю я глупо.

— Хватит охотится на меня, — отвечает спокойно, но ее слова режут мне слух.

Есть в них какой-то глубинный надрыв.

Таня продолжает сидеть спокойно. В ее позе нет напряжения. Смотрит прямо и не отводит глаза.

— Я для обоих вас — трофей. Трофей, которому каждый придал какую-то ценность.

Слова застревают у меня в горле.

— И вы оба делаете все чтобы добиться этого трофея, — усмехается горько. — Это так по-мужски.

— Таня…

Поднимает руку:

— Все ваши действия — вас обоих, направлены только на собственное удовлетворение. Чтобы потешить свое эго.

Музыка в ресторане становится громче, но каждое ее слово врезается мне в сердце маленькой колкой снежинкой.

— Я устала от этой игры. Я вне ее. Все. Хватит.

Она все еще не отводит глаз, но на скулах появляется едва заметный румянец.

— Ты ждешь благодарности, Андрей? Считаешь себя принцем на белом коне, который появился в самый нужный момент и спас даму в беде?

Изумлено смотрю на нее, потому что… черт, хоть я об этом так никогда не думал, но что-то в ее словах меня цепляет.

Задевает за душу мельчайшими крючочками и… теперь кажется безумно подлым.

Просто омерзительным поведением.

Меня коробит от самой мысли, что я хоть на каплю, но мог подумать так… и думал.

— Так вот, Андрей, это не так, ясно? Я не нуждаюсь в защите, утешении или успокоении. Со своими трудностями я научилась справляться сама, и это, между прочим, благодаря тебе.

Это будто удар под дых — перехватывает дыхание и… я вспыхиваю как мальчишка, ненароком разбивший окно.

Только чувствую себя гораздо более погано.

— Единственное, что мне действительно нужно — чтобы меня оставили в покое. И все.

Гудение ресторана в вечер перед выходным днем резко контрастирует с холодом за нашим столиком.

Таня молчит, потом сжимает кулак и тихонько бьет по столу — словно точку ставит.

— Ты права…

Произношу наконец я, и поражаюсь своему голосу — низкий хриплый, лающий, как у пса, который рвался с цепи.

— Мы эгоисты, — соглашаюсь я, потому что чувствую — не понимаю разумом, а именно чувствую душой правоту ее слов. — За этого подонка я говорить не буду — не могу и не хочу. Его больше нет.

Разворачиваюсь к Тане — теперь мы смотрим друг на друга прямо.

Она по-прежнему не отводит взгляда. И я рад этому.

Потому что именно сейчас я понял все до конца.

— Мне без тебя было плохо. Очень.

Ни один мускул не вздрагивает на ее лице.

— И когда я понял это, стал действовать. Ты мне нужна была… — стараюсь подобрать слова точнее, чтобы она поняла. — Как глоток воды умирающему от жажды…

Усмехаюсь:

— Прости уж за пафос высказывания, но так и есть: глоток воды, глоток воздуха — то, что необходимо, слышишь? Необходимо для жизни.

— Андрей, — впервые она опускает глаза, разглаживает скатерть. — Я все сказала, это больше ни к…

— Подожди. Пожалуйста.

— Чего-нибудь желаете? — официантка появляется возле нас так неожиданно, что я вздрагиваю и чуть не подпрыгиваю на стуле.

Медленно выдыхаю и нервно посмеиваюсь.

— Нет, спасибо.

Девушка скользит по столу: по открытой бутылке вина и полпустому фужеру, хмыкает и уходит.

— Фу-х, напугала, — прикладываю руку к груди.

Таня не улыбается, только вновь поднимает на меня взгляд.

— Именно сегодня, сейчас я понял многое. Да, Таня, ты мне нужна. Да, я тебя люблю. Но…

Сглатываю твердый комок, стараясь подобрать наиболее точные слова, потому что для меня важно.

Важно, чтобы она поверила.

— Моя необходимость в тебе перестала быть для меня первоочередной, понимаешь?

Хмурюсь — мне не нравится, как я говорю, но… говорю от души.

Татьяна вздергивает брови, и это первое проявление какой-то эмпатии с ее стороны подбадривает меня.

— Я не хочу чтобы ты ДОПОЛНЯЛА меня, понимаешь? Даже если это спасительный глоток воздуха. Я хочу, чтобы ты была просто счастлива — сама по себе, и тогда я тоже буду счастлив.

Ее огромные глаза становятся еще больше.

Не уверен, что она понимает, о чем я говорю.

Сержусь на себя. Стискиваю кулаки.

— Я отойду в сторону — не буду тебя тревожить, дергать или ранить. Пусть я засохну от жажды без этого единственного глотка воды, но… но если ты будешь счастлива, значит я все сделаю правильно…

Она медленно отклоняется на спинку стула.

— Ты для меня — важнее всего, — повторяю я. — И если тебе лучше одной — без меня, я уйду в сторону…

Татьяна

Я поднимаю на него глаза.

Смотрю и… я будто бы его не узнаю.

Напротив сидит все тот же Андрей.

Человек, которого я знаю хорошо. Слишком хорошо.

Человек, с которым нас связывает очень многое.

Дети, прожитая жизнь…

Радость, счастье, любовь и… невыносимая боль.

Несмотря на время в разлуке, я все также прекрасно знаю черты его лица: каждую морщинку... их стало больше за последнее время. Два маленьких едва заметных шрамика: под левым глазом, и на подбородке.

Волосы — такие же непокорные, а в колючей щетине теперь преобладают почти полностью седые волосы.

Массивный квадратный подбородок по-прежнему упрямо выпирает вперед.

Андрей все тот же.

И, в тоже время, другой.

В его глазах я вижу что-то такое, что заставляет усталое сердце биться чаще.

Смотрю на него и, заторможенная от усталости, не могу понять, что в них изменилось.

Они стали светлее? Выцвели за это время?

Взгляд все такой же прямой, твердый.

Напористый, но…

На меня он смотрит с непривычной нежностью.

Не знаю, что это.

Раскаяние? Искреннее желание добиться прощения? Может быть, действительно любовь?

Или все вместе?

Я больше ничего не знаю и не понимаю.

Хочется поставить мир на паузу, потому что… страшно.

Взгляд — словно прикосновение нежных пальцев к волосам.

Ласкающий, теплый.

Но я боюсь поддаться этому чувству. Боюсь поверить.

Хоть и понимаю, что в глубине души уже сделала выбор.

Взглянуть на правду в своей душе непросто.

Это не райский сад, с цветущими деревьями, а скорее выжженая пустошь.

Выжженная и посыпанная солью.

Но не омертвение пугает меня.

Я чувствую, как из-под слоя пепла и ядовитой соли пробиваются робкие зеленые ростки.

Не загубить бы… ведь это точно последнее, что может вырасти.

— Я прошу возможности сказать последнее, Таня, — Андрей наклоняется ближе, кладет ладонь на мою руку, и я не убираю ее. — Для меня это мучительно, ведь я люблю тебя…

Он произносит это так просто и естественно, что сердце сжимается.

— Но без меня ты счастливее, и потому я уйду.

Он поднимается.

Мы не отводим глаз друг от друга.

— Прости меня, Таня. Если когда-нибудь сможешь — прости…

Наклоняется и целует меня в лоб.

А я слишком устала, чтобы перенести это, пропустить через себя.

Я не могу сказать ему: остановись… но и не могу отпустить.

— Отвези меня домой, пожалуйста, — произношу я тихо.

Это мой максимум.

Все, на что хватает душевных сил… и даже это — слишком много.

Я вкладываю ладонь в его руку, и он чуть сжимает ее.

Поднимаюсь, чувствуя дрожь в ногах.

Она распространяется по всему телу, заставляя напряженные нервные окончания вибрировать.

— Конечно, — кивает он.

Не говорит больше ни слова.

Ни уговаривает, ни объясняет, ни настаивает.

Словно чувствует, что это — наилучший подарок для меня.

И я благодарна за него.

Он усаживает меня в автомобиль и захлопывает дверцу, отсекая внешний шум.

Ведет машину плавно и аккуратно, не нарушая тишины даже взглядом.

Огни вечернего города проплывают за окном.

И с каждой минутой езды, буря внутри медленно, но успокаивается.

Наступает долгожданная тишина.

Совсем скоро я смогу прислушаться к себе и расправить плечи.

А пока…

— Спасибо, — благодарю тихо, не глядя на него и выхожу из машины, остановившейся у подъезда.

Не оглядываясь, захожу в подъезд и поднимаюсь к себе.

На щелчок входной двери в коридоре показываются Лена и Сева.

Они смотрят на меня, переглядываются и исчезают в своих комнатах.

Это хорошо.

Только покой. Только тишина.

Раздеваюсь на автомате. Принимаю душ, не чувствуя приятного биения струй по коже.

Падаю в постель и закрываю глаза.

Свинцовая тяжесть наполняет меня.

Я уплываю в плотную черноту, но, прежде чем, провалиться в сон, впервые за долгое время, наконец чувствую… облегчение.

Ночь пролетает как одно мгновение.

Распахиваю глаза, и произошедшее кажется сном.

Смотрю на телефон — одиннадцатый час.

Ого! Вот это я поспать.

Жизнь не стоит на месте, и нужно вставать и двигаться вместе с ней.

Поднимаюсь с постели, заворачиваюсь в халат.

Лена и Сева дома.

— Давайте сегодня закажем что-нибудь на завтрак, — говорю.

Голос хриплый, заспанный, усталый.

Прежней пустоты в душе нет, но я боюсь думать о чем-то кроме приземленных бытовых вещей.

Словно боюсь дышать на маленький уголек, чтобы не уничтожить робкое пламя окончательно.

— Конечно, мамуль. Мы — за, — отвечает Лена. — Давай я закажу из твоего любимого ресторана, хочешь?

Киваю и целую дочь в лоб.

Какая она у меня заботливая и взрослая.

Сама отправляюсь в душ и долго нежусь под горячими струями.

Обматываю волосы полотенцем и укутываюсь в домашний халат — старенький, но удобный и уютный.

— Сегодня вообще не буду выходить из дома, — бормочу себе под нос.

Слышу, как Лена смеется по телефону, и звуки компьютерной стрелялки Севы.

Такая уютная атмосфера.

Хватает всего. Почти.

В дверь стучат — сегодня быстро с заказом.

Судя по голосу Лены, открывать мне — ведь Севу в момент перестрелки не оторвать и клещами от компьютера.

Шлепаю к двери как есть — ничего страшного.

Думаю, доставщики видели вещи пострашнее, чем сонная женщина под пятьдесят в домашнем наряде.

Открываю дверь и застываю.

На пороге стоит Андрей, держит в руке букет цветов соцветиями вниз, но словно совершенно забыл о нем.

Он бледен, глаза горят, а взгляд — прожигает насквозь, заставляя трепетать от предвкушения.

— Я думал, смогу, но нет, — хрипло произносит он.

Мои пальцы впиваются и стискивают дверь.

— Ты — самое прекрасное, что есть у меня в жизни и я не могу отступиться. Никогда.

На мгновение мы замираем оба.

А потом он чуть прикрывает глаза и делает шаг вперед.

Я отступаю в сторону и пропускаю его внутрь.

Татьяна

Спустя время

Зима. Тишина.

Я просыпаюсь от этой самой тишины.

Она не пустая, а плотная, бархатная, наполненная дыханием спящего леса.

В доме тепло и уютно.

Я спускаюсь в гостиную, и отражение в темном стекле панорамного окна улыбается.

Той женщины с фиолетовыми тенями под глазами больше нет. Она осталась там — в шумном городе, в папках с документами и в паутине чужих интриг.

За окном — сказка.

Наши огромные ели, словно в белых шубах, склонили тяжелые, заснеженные лапы.

Солнце только поднимается из-за поросших лесом сопок, и его первые лучи золотят снег, заставляя миллионы кристалликов сверкать алмазной крошкой.

Небо — чистейшее, холодное, синее стекло.

Глубокое. Бездонное.

Ни звука.

Только сердце бьется ровно и спокойно.

Наполняю чашку душистым чаем с лесными ягодами, аромат которого разносится по кухне, смешиваясь с запахом древесины и воска.

Подхожу к окну.

Наш дом парит над заснеженным склоном, стильный и монолитный.

Он идеально вписан в дикую природу вокруг.

Я пью чай и чувствую, как тепло разливается по ладоням.

И просто смотрю. Не думаю ни о чем.

В голове нет места ни тревогам, ни планам.

Есть только этот миг. И наслаждение им.

Это безмятежное, полное, выстраданное счастье.

Оно не бурлит и не смеется.

Оно тихое и спокойное как этот зимний лес.

Оно просто существует, заполняя меня до самых краев.

Делаю последний глоток, когда снаружи раздается стук ворот.

И через мгновение дом оживает и наполняется голосами.

— Ма-ам! Мы дома!

Это Лена.

Ее голос, звонкий и радостный, эхом разносится по просторам гостиной.

— Мама! — добавляет бас Севы, уже почти мужской.

И поверх голосов детей — его голос.

Низкий, уверенный, с той самой вибрацией, что греет лучше любого камина.

— Осторожно на ступеньках, тут ледок подтаял.

Я не двигаюсь с места.

Мой муж и наши дети вернулись. наконец-то мы вновь все вместе.

И каждый раз, когда я думаю о детях, не могу не порадоваться тому, как Андрей окончательно завершил дело с Лизой — вывел ее на чистую воду вместе с ее фальшивым тестом.

Еще пришлось его убеждать не подавать на нее в суд — просто оставить все в прошлом…

До сих пор считаю, что это правильно.

Стою у окна с пустой чашкой в руках и улыбаюсь их отражениям, которые появляются в стекле.

Вот они входят в гостиную — запушенные, с румяными от мороза щеками.

Лена первая замечает меня. Ее лицо озаряется улыбкой, и она, скидывая ботинки, бежит по мягкому ковру ко мне навстречу.

— Мамочка, мы приехали! В аэропорту была настоящая давка, но папа прорвался сквозь толпу, как танк!

Я обнимаю ее, чувствуя холод щеки и сладкий запах горького шоколада.

Потом подходит Сева, и его медвежьи объятия почти стискивают мне ребра.

Он уже выше меня на голову.

— Здравствуй, мам.

И наконец, Андрей.

Он стоит чуть поодаль, снимая перчатки, и смотрит на нас троих.

В его глазах — то самое спокойное, зрелое счастье, которое мы оба выстрадали и научились ценить.

Он обнимает меня, целует в висок, и его губы холодные, но дыхание — теплое.

— Все в порядке? — тихо спрашивает он, и в этом простом вопросе — забота о целом мире. О нашем мире.

— Все идеально, — отвечаю я так же тихо.

Лена, тем временем, уже крутится на кухне.

— Ой, какой чай пахнет! Мам, можно я себе налью? Пап, тебе?

— Конечно, солнышко, — отвечаю я, и мое сердце поет.

Мы все собираемся у огромного окна.

Лена разливает чай по кружкам.

Сева уже устроился в кресле-мешке и, как всегда, с телефоном. Но он здесь, с нами.

Андрей обнимает меня за плечи, и мы молча смотрим на наше зимнее царство.

На ели в бриллиантовых уборах, на синеву неба, на безмолвные, величественные сопки.

Никаких громких слов.

Никаких клятв.

Просто мы.

Наша семья. В нашем доме.

И тишина, которая больше не пугает, а обволакивает, как самое мягкое в мире одеяло.

Просто счастье. Просто жизнь. Та самая, которую мы, в конце концов, сумели построить.

Вместе.