— Что ж, уважаемый, должен признать, это никуда не годится, — откинувшись в рабочем кресле, Пал Палыч, декан нашего факультета, сверлит меня бесцветными глазами из-под седых кустистых бровей, — Сейчас же есть ИИ ваше нечистивое, в конце-то концов, спросили бы хоть у него, — выбивает раздраженно дробь желтыми ногтями по письменному столу, — Но вам же настолько лень, да, молодой человек?! — и чуть не плюет мне в лицо от возмущения, — Что вы мне тащите статью из Википедии!

Тут он демонстративно хватает мою курсовую и трясет ею в воздухе. Чтобы не закатить глаза, зачарованно смотрю на пучок волосков, торчащих из его левого уха.

Вот привязался, а… Сложно ему что ли трояк поставить? Задрал со своей социологией. Да кому она нужна?! Вообще каким нормам социума может научить дед, не знающий, что лучше избавляться от ушной растительности?

Но это я так…Тихо наезжаю на Бессонова про себя, чтобы не чувствовать себя полным идиотом.

На самом деле Пал Палыч бесспорно мозг, совесть и гордость нашего университета. Правда очень старая, заросшая, дребезжащая как наждачкой по стеклу гордость…

— Я прекрасно понимаю, что на дальнейшее развитие в стенах нашего учебного заведения вы не рассчитываете, — переплетает узловатые пальцы Пал Палыч, сканируя меня сквозь линзы съехавших с переносицы очков.

— Не рассчитываю, — активно киваю я.

— Как и, возможно, на работу по специальности… — щурится, — Вы же, Чижов, у нас кто? Спортсмен? — снисходительно.

— Никакой работы по специальности, — жарко заверяю Бессонова, собираясь добавить, что готов поклясться в этом на чем угодно. Хоть на крови, хоть на его диссертации.

Вот только его "спортсмен" меня, признаться, больно царапает.

Потому что уже нет. Уже не спортсмен.

Я ведь очень хотел, реально делал все, чтобы построить спортивную карьеру.

И прошлой весной мне это практически удалось. Мне предложили место во втором составе профессионального баскетбольного клуба. Я тогда подал заявление на перевод на заочку несмотря на возмущенный вой моей интеллигентно- гуманитарной семейки и собирался забыть про всю эту социологию и менеджмент как страшный сон, но…

Но сложный перелом лодыжки в июле разом поставил крест на всех моих планах. Я не хромаю и до сих пор вполне прилично бегаю, даже спокойно тяну игру в студенческой баскетбольной команде. Но профессионалом мне уже никогда не стать.

И теперь хрен знает кто я вообще такой…Но уж точно не социолог!

На очное вернулся под давлением родителей, чтобы получить "приличный" диплом. Остался то последний год. Точнее уже всего — ничего. ГОСы и диплом.

Но мне лень… Так лень!

И хочется высказать это прямо в морщинистое, покрытое старческими пятнами лицо профессора, но я понимаю, что выбешу его своим чистосердечным только еще больше. Ведь он настоящий фанатик социального менеджмента.

Поэтому я благоразумно молчу, что обычно мне не свойственно, и продолжаю меланхолично рассматривать пучки растительности на голове Пал Палыча, разбросанные в самых неожиданных местах.

— Но это же позор! — кряхтя, продолжает сокрушаться Бессонов, — Вы хотите, чтобы я под вот этим поставил свою подпись? Под вот этим?! — с таким нажимом тычет пальцем в титульный лист, что рискует сломать фалангу, — Нет, Иван… Как вас по батюшке?

— … Васильевич, — убито подсказываю я.

— Васильевич, голубчик мой дорогой. Это я не принимаю. Этим, извините, разве что подтереться… И то… Не каждый седалищный нерв выдержит. Сей опус — явное обесценивание престижности образования в нашем университете. Преступлением будет, если я ваши писульки приму.

— Пал Палыч, простите, я все перепишу, дайте мне неделю, — бормочу, строя виноватую рожу.

— Ну какой я вам Пал Палыч, Чижов, — страдальчески кривится Бессонов, поправляя сползшие очки, — Совсем уже…Да и что вы мне за неделю напишите, если до этого за полгода не написали. Нет, все, идите, "неуд", — устало отмахивается от меня как от надоедливой мухи.

— Павел Павлович, а ГОСы? Меня же не допустят. Мне не "неуд", мне “уд” нужен!

Профессор как-то странно сверкает на меня бесцветными глазами и сдавленно хмыкает в кулак.

— Ваше невежество, Иван мой любезный Васильевич, настолько глубоко, что даже очаровательно. Вы бы хоть значение слова "уд" в словаре посмотрели, я не знаю…"Уд" ему нужен… "Уд" вы мне только что сами свой принесли, хотя я просил курсовую. Забирайте! — и швыряет мне подшитые листы через стол.

Ловлю, хмурясь. Что он несет? Какой еще “уд”? Совсем из ума выжил старик…

— Как мне сдать, Павел Павлович? — поднимаю на профессора показательно готовый на все взгляд, — Мне очень надо.

Стучит по столу крючковатыми пальцами, поджимая губы. Пошлет сейчас, по лицу вижу.

— Павел Павлович, очень прошу… — канючу, внутренне теряя терпение.

Да что мне сделать? Сплясать? Денег дать? Старый хрыч.

Но профессор молчит, сводя пушистые белые брови к переносице.

— Очень он просит, — цедит язвительно после паузы. замолкает снова. Причмокивает губами. И наконец в блеклых старческих глазах загорается какая-то мысль, — Чижов, а вы с таблицами данных работать умеете? Ну и эксель там?

— Пф, конечно, кто сейчас не умеет, — хмыкаю.

— Ой, как хорошо. Тогда так с вами договоримся, молодой человек. Пойдете работать на кафедру. На полгода, как раз до сдачи диплома. И даже с окладом! Правда ставка пол минимального оклада, но тут уж не обессудьте, мы здесь за идею, а не за злато, да?

— Э-э, что?! — у меня отваливается челюсть.

Что он несет?!

— Лизавете помощь нужна в обработке данных соцопросов, она не справляется, — как ни в чем не бывало продолжает Бессонов, — Так что вместе с ней потрудитесь, принесете пользу обществу.

— Какой еще Лизавете? — хренею я.

— Шуйской, вы разве не одногруппники? — хмурится Пал Палыч.

Сглотнув, киваю. А, эту убогую знаю, да.

Точно, она ж на кафедре крутится в юбках своих старообрядных. Ну понятно, почему с экселем не справляется, комп то наверно впервые увидела пару лет назад. Наша местная монастырская достопримечательность…

— А я вам тогда даю неделю на пересдачу курсовой и, так и быть, возьму вас на написание диплома. Выйдете из Альма-матер хоть с какими-то знаниями, — торжественно завершает профессор.

Я на это только заторможено моргаю.

Еще и диплом у него писать? У него???

Трындец, я попал.

— Что ж, раз решение принято, — голосом, полным энтузиазма, вещает профессор, — предлагаю не откладывать дело в долгий ящик и сейчас же пройти со мной в лаборантскую.

— Зачем в лаборантскую? — настороженно интересуюсь я, наблюдая, как Пал Палыч, по-стариковски крякнув, тяжело встает с кресла.

— Как зачем, Чижов? Обозревать фронт работ. Пойдемте-пойдемте… — поторапливает.

— Но у меня треня через полчаса, некогда мне обозревать… — страдальчески отнекиваюсь.

— Что у вас, простите?! Что за издевательство над великим и могучим? Не знаю такого слова! И вообще… любезный мой. Я бы на вашем месте сильно подумал, прежде чем сейчас мне возражать, — сверкает профессор колючим взглядом из-под толстых линз очков.

Э-э-э, не тупой. Понял. Ладно. Не возражать.

Покорно плетусь за Пал Палычем по узкому коридору деканата. Подмигиваю Аньке, секретарю, сворачивая вслед за Бессоновым в темный аппендикс, куда за все прошедшие годы учебы я еще ни разу не заходил.

Табличка рядом с дверью отлично объясняет почему. "Кафедра социальной статистики и демографии". Ух, как интересно! Аж зубы сводит.

Проходим внутрь. Здесь пахнет ветхостью и пылью даже несмотря на новенький ремонт в унылых бежевых тонах. Мимо проходит какой-то сутулый прыщ с жидким хвостом почти до пояса и в точно таких уже толстых как у Пал Палыча очках. Не знаю, как у нас в стране сейчас с демографией, но здесь ее определенно способны только задокументировать.

— Здравствуйте, Павел Павлович, — сутулый на ходу умудряется склониться в три погибли, приветствуя профессора. Наверно это плюсы запущенного сколиоза.

— Здравствуй, Елисей.

Мля… Ещё и Елисей! Расплываюсь в ехидной лыбе, смотря в упор на парня и пользуясь тем, что стою у Пал Палыча за спиной. Елисей, оценив мое физическое превосходство да просто во всем(!), нервно сглатывает и устремляет преданный взгляд только на профессора.

— … Лиза на месте? Не знаете? — интересуется у него Бессонов.

— Да, в лаборантской. Я вот только ей отчеты принес и как раз уточнить хотел…

— Потом- потом, спасибо, — нетерпеливо отшивает его Палыч и дальше двигается вглубь коридора.

Подмигнув хвостатому Елисею, следую за ним. Перед тем, как зайти вместе с профессором в лаборантскую, кидаю нетерпеливый взгляд на наручные часы.

Боря, наш тренер, меня на британский флаг порвет, если опоздаю. У нас четвертьфинал через два дня.

Но сбежать от Бессонова не вариант. Окрысится сразу, и плакали мой допуск к ГОСам и курсовая. А вот покивать, дождаться, когда Палыч свалит, и потом уже спокойно смыться от Шуйской — как раз реально. В конце концов, зачем ей моё нечестивое общество? Еще Боженька сверху увидит и придется перед сном на горохе на полчаса больше стоять, угораю про себя, заходя в кабинет.

Внутри ориентируюсь не сразу — так тут все заставлено. Вроде бы большое помещение, в три окна, а по ощущениям даже дышать нечем. Стеллажи, забитые книгами, папками и журналами, ящики железные какие-то прямо в проходе, столы, заваленные документами, оргтехника всех поколений, начиная с девяностых. И даже просиженный плюшевый диван.

Шуйскую, как обычно облаченную в фирменный мышиный, в этом бардаке сразу и не разглядеть. Затихарилась за столом у дальнего окна. И я ее в упор не вижу, пока профессор не подходит к девчонке вплотную.

— Ой, Павел Павлович, как хорошо, что вы зашли! Комаров как раз для вас отчеты оставил и… — начинает звонко тараторить моя одногруппница, устремляя на Бессонова преданный взгляд новорожденного олененка.

У нее вообще всегда мина такая…Чересчур благостная. Или блаженная. Или как там… Не от мира сего, короче, она.

Еще вечная коса эта, свитера бесформенные, юбки в пол. И бледное, лишенное макияжа лицо, на котором большие зеленые глаза кажутся пугающе яркими по сравнению со всей остальной невыразительной внешностью.

Да, эти ее глаза… По их выражению сразу понятно, что Шуйская — улетевшая. Впрочем чего ожидать от девчонки, выросшей в какой-то секте в тайге или откуда там она. Я, честно сказать, и не знаю.

Мы не общаемся. Точнее, именно Шуйская не общается практически ни с кем из группы. То ли боится грешницей стать, то ли считает себя выше других, но скрывает. Кто ее разберет?

Да мне и плевать. Списывать дает, если попросишь, и ладно.

— Нет-нет, все отчеты потом! — перебивает Шуйскую профессор, расплываясь в довольной улыбке, — Лизонька, у меня для вас отличная новость. Я вам помощника привёл, — показывает на меня широким жестом. А затем манит пальцем, словно я какой-то щенок, — Чижов, подите-ка сюда!

— Приве-е-ет, — тяну я, плюхаясь на стул, приставленный сбоку к Лизкиному столу.

Подмигиваю замершей Шуйской, криво улыбнувшись.

Ну, она все-таки девчонка… Где-то там, под своими серыми тряпками.

А внимание, оно и монашке приятно.

Вот только эффект произвожу совершенно противоположный ожидаемому. Вместо стыдливого кокетливого румянца Лиза бледнеет и медленно хлопает своими огромными зелёными глазами.

— Э-эм… — прикусывает нижнюю губу, переводя несчастный взгляд на профессора, — Павел Павлович, а может не надо? — с мольбой, — Я отлично справляюсь, правда!

— Лизавета, вы же только вчера говорили, что Веселова нагрузила вас таблицами? — раздраженно хмурится Бессонов, поправляя вечно сползающие с переносицы очки, — Комаров вот сегодня добавился с отчетами. А мне завтра из института данные придут, уже скоро публикация. А тут еще две защиты на носу. Нет, и слышать ничего желаю, — рубит ладонью в воздухе, — Принимайте помощника. Вот как раз Веселову ему отдадите. Чижов, вы же данные систематизировать умеете? — смотрит на меня с заметным скепсисом.

— Ну-у-у, в теории, — ерошу затылок я, не совсем понимая, о чем Пал Палыч вообще говорит.

— Вот и отлично. Вот и проверим вашу теорию на практике, — удовлетворенно кивает профессор и бросает беглый взгляд на наручные часы, — Все, Лизонька, я побежал. Распоряжайтесь.

И через пару секунд за ним хлопает тяжелая дверь.

Лаборантская мгновенно звенит душной напряженной тишиной.

Снова нахально улыбаясь, смотрю на Шуйскую, постукивая пальцами по столу и с каждым мгновением чувствуя себя все большим идиотом, потому что монашка, вперив в меня свои зеленые глазищи, скорбно молчит.

Вид застывший, словно от одного моего присутствия у нее в голове все мысли заморозились. Может ей вообще в одном помещении наедине с парнями находиться нельзя? И она сейчас вымаливает себе прощение?!

Пф-ф-ф… Ну так я с удовольствием ей помогу!

— Слушай, раз я не нужен, я тогда пойду? — выгибаю бровь.

И, не теряя времени, приподнимаюсь со стула.

— Стоять! — внезапно твердо рявкает это невзрачное недоразумение.

От неожиданности резко сажусь обратно. Чего?!

— Раз Павел Павлович распорядился, я тебе все покажу, — невозмутимо говорит Шуйская, обводя задумчивым взглядом кабинет и игнорируя мое офигевшее лицо, — Так, тебе компьютер нужен. Давай, за этот…

Встает со своего места, одергивая уродскую шерстяную юбку до середины икры, и, обогнув меня, подходит к соседнему столу. Возится там с оргтехникой.

— Здесь обычно аспиранты сидят, когда приходят. Пока будет твой. Пароль вот, — деловито тараторя, тыкает пальчиком в бумажку, зажатую под клавиатурой.

— Ну же, Чижов, садись! Не до ночи ж с тобой возиться, — нетерпеливо манит пальцами. Как ребенка неразумного. И взгляд соответствующий — устало-раздраженный и снисходительный.

Та-а-ак…

Так не пойдет!

— Слышь, Шуйская, я только "за" с тобой и до ночи, но у меня тренировка, — встаю со стула и сую руки в карманы джинсов, всем своим видом показывая, что никуда садиться я не собираюсь, а прямо сейчас свалю.

— Тренировка? А Павел Павлович знает? — выгибает девчонка бровь, — Ты ему говорил?

— Говорил, но… Кхм… Короче, ты ж сама сказала, что я на хрен тебе не сдался, — начинаю выходить из себя я.

— Не выражайся, бесов призываешь! — возмущенно шипит.

Да бля…!

— Я ща тебя так обматерю, если не отстанешь, что тут главный филиал ада откроется, — рычу на нее.

— Матери, мне ж лучше. Нужен ты мне тут больно, — складывает Лизка руки на груди, — Вот только я Пал Палычу все скажу. Подставляться ради тебя не собираюсь.

А ты смотри какая, а?! Внезапно!

Вообще мы общих дел и не имели никогда, а перед преподами эта мышь с косой до пояса тише воды-ниже травы. Так что сейчас я испытываю приличный такой шок от расхождения моих представлений о ней и действительности… У меня даже дар речи пропадает на пару секунд.

Хотя… Ну вот все подлизы к преподам такие. Заносчивые и лебезящие в зависимости от их потребностей и ситуации.

С трудом сдерживаюсь, чтобы брезгливо не скривиться. Понятно, Шуйская, откуда у тебя вырисовывается красный диплом…

— А что? Заповеди, что стучать нехорошо, нет? — лишь ехидничаю вслух.

— Нет, но там было про "ложное свидетельство", — щурит она зеленые глаза невинного олененка.

Тяжело, длинно выдыхаю. Этот цыпленок в сером мешке передо мной, преграждающий путь к выходу, оказался неожиданно очень боевой.

— Слушай, Лиза, мне реально очень надо, — решаю зайти с другого входа и достучаться до ее жалостливости. В конце концов разве это не ее задача — помогать ближнему? — Давай, я завтра приду, когда скажешь, и сделаю все, что скажешь. А сейчас у меня тренировка. И она важная, потому что послезавтра игра! — не выдерживаю и повышаю тон.

— Я знаю, что игра, — вдруг тише говорит Шуйская, рассеянно теребя уголок папки на столе.

И взгляд, направленный в упор на меня, чистый и резкий. Как выстрел.

— Знаешь?

— Да, я на ваши игры хожу, — внезапно краснеет.

У меня удивлённо подлетают брови.

— Ни разу тебя там не видел.

— О, Чижов, это не удивительно! — закатывает Шуйская глаза.

— В плане?

— В плане где я, а где мини юбка или вырез до пупа… В общем все то, на что ты в пространстве ориентируешься, — фыркает.

И зеленые глаза задорно вспыхивают, окрашивая ее бледное лицо совершенно незнакомыми красками.

Мне вдруг приходит в голову, что Шуйская могла бы быть симпатичной. Нет, там слишком много "но" естественно, через которые продираться как через чащу, из которой она явилась, но… Но…

Но в любом случае с реальностью это не имеет ничего общего.

— Э, ты меня не знаешь, чтобы так судить, — замечаю вслух, делая вид, что меня ее замечание про мини юбки и вырезы задело.

Хотя на самом деле я с ним полностью согласен. На все сто.

— Я знаю тебя, Чижов, — снисходительно улыбается на это Лиза, опираясь рукой на стол, — Я тебя знаю уже шестой год…

Делаю к ней широкий шаг, сокращая расстояние. Сильно сокращая. Просто ради того, чтобы смутить. А то "знает она"…

Работает сразу. Шуйская задирает маленький округлый подбородок, чтобы продолжать смотреть в глаза, а в ее всезнающем взгляде мелькает нервозность пополам с тревогой. Даже уши краснеют. Чуть-чуть…Она такая бледная, что это легко заметить.

— И как меня зовут? Если знаешь… — спрашиваю.

— В-ваня, — от смущения заикается.

— И ты меня сейчас отпустишь? — интересуюсь вкрадчиво, делая еще шаг и практически впечатываясь в нее телом, — Ну чтобы послезавтра было на что посмотреть на игре, да?

Тяну руку к ее лицу. Отшатывается как от прокаженного.

— Ой, все, иди! — с чувством. Красная вся.

— Иди, Ва-а-аня, — угораю над ней.

— Нечисть ты бестолковая, а не Ваня, — ворчит себе под нос Шуйская, напоминая мою прабабушку. Того гляди, через плечо сплюнет.

Обходит меня по дуге и сердито садится за свой стол.

— Ну чего встал?! Глядишь, и передумаю, — смотрит исподлобья своими злыми глазами- виноградинами.

— Спасибо, Лизонька! — посылаю ей воздушный поцелуй, — Завтра то ко скольки?!

— К десяти.

— Да, Домна Маркеловна, яйца взяла, печень взяла…Капусту? Взяла капусту… — взгляд мой путешествует по продуктам, только что выложенным на ленту, — Дрожжи? Вы не говорили про дрожжи… Ах, ну сейчас! — сбрасываю вызов, — Я сейчас, быстро, — обращаюсь к тетеньке, стоящей за мной в очереди, и бегу в нужный отдел.

Через минуту, запыхавшаяся, возвращаюсь к кассе. Продавщица успела уже почти все пробить, и тетенька, перед которой я стою в очереди, смотрит на меня хмуро. Улыбнувшись ей, чтобы сбавить градус недовольства, торопливо сортирую продукты по двум большим полотняным мешкам.

Божечки, как я это все потащу!

Хоть коромысло с собой бери в магазин, честное слово. Я бы доставку заказывала, но Домна Маркеловна, хозяйка квартиры, в которой я занимаю комнату вместе с Тоней, моей двоюродной сестрой, боится курьеров.

Она вообще всего нового боится и не одобряет. Говорит, бесовское. Звонила то мне сейчас с домашнего. Но что уж поделаешь — человеку пошел девяносто третий год.

Так то баба Дома хорошая, хоть и ворчливая. Но ворчит тихо — бубнит себе постоянно под нос, половину и не разберешь.

Зато, когда настроение у нее благостное, как напечет она блинов ажурных, как достанет крыжовниковое варенье и мед от моего тятеньки, сядет на кухне, скатерть вышитую постелит и про жизнь свою длинную рассказывает. А она интересная у нее была, жизнь. Мы с Тонькой заслушиваемся.

Расплатившись, подхватываю два забитых провизией мешка и тащу к нашему дому. Благо тут недалеко, всего четыре дома пройти.

Живем мы на самой окраине, в тихом районе пятиэтажек, после которых только трасса да пустырь. Здесь принято это Замкадьем называть. До университета мне далековато и, если бы пустил меня тятенька в общежитие, было бы конечно проще добираться каждый день.

Но я ни в коем случае не жалуюсь. Чудо, что вообще разрешил поступить и уехать!

Он так не хотел!

Если бы не Снежана, моя мачеха, да Тонечка, которая уже как шесть лет учится здесь на ветеринара и живет под строгим надзором бабы Домы, и разговоров бы подобных в нашем доме не было!

Слишком уж тятя боится, что поглотит, развратит меня город. Что я в один прекрасный день просто забуду дорогу к отчему дому. И предам все то, чему учили. От Господа нашего отвернусь.

Признаться, я и сама этого боюсь иногда. Нравится мне город. Нравится! Он как мир. Огромный такой, разный.

Нравится, что людей много вокруг, что жизнь пульсирует и гудит, что парки красивые, набережные широкие, что в театры и на выставки можно хоть каждый день ходить!

Тем более, что мне часто от профкома и от воскресной школы, где я с приходскими детишками по выходным занимаюсь, все достается с большой скидкой или вообще бесплатно.

Нравится, что я могу тут быть, устоям не изменяя. Здесь вообще любой можно быть — всем все равно. Хочешь Богу поклоняйся, хочешь бесу. И людей так много, что легко найти тех, кто тебе по душе.

Место своё найти в безграничном мире, не сидя в общине нашей как в клетке. Тятеньке я такого, про клетку, конечно никогда не скажу. Я по секрету только Снежане, матушке моей второй, признавалась.

Она потому и выбила мне разрешение учиться. И я прилежно учусь, чтобы у отца не было повода противиться. Вот в аспирантуру собираюсь, а там может и совсем на кафедру возьмут…

Пугает только, что тятя все чаще вопрос о семье поднимает, о детях. В прошлый раз как дома была, так чуть за Кольку Белякова силком не сосватал меня. Еле отвертелась.

Не хочу за него! Сама найти хочу…

Здесь приход большой, много парней хороших, может и встречу сама по душе кого, пока время есть. И останусь тут. Как когда-то Домна Маркеловна, которая родом тоже из нашей общины.

Сумки тяжелые, ручки ладони режут. Свернув во двор и почти дойдя уже до своего дома, ставлю их на лавку, чтобы передохнуть.

Длинно выдыхаю, расправляя онемевшую спину. Взгляд рассеянно скользит по длинному, узкому двору. И замирает на знакомой спортивной машине, приветливо мигающей фарами.

Нервный жар, вспыхнув, обжигает щеки, пока наблюдаю, как Марк Линчук, один парень из моего университета, вылезает из машины и, небрежно щелкнув сигнализацией, идет ко мне.

Высокий, плечистый, в шмотках, о цене которых я даже страшусь задумываться, вызывающе красивый. Гад!

Мне плакать от бессилия хочется, глядя на него. Привязался как банный лист с начала года. И так сладко поет. Так сладко… Что я хоть и понимаю, что не может у меня быть с таким парнем общего ничего, но сердечко то… Оно ведь не железное…Испытание искушением мое!

— Привет, царевна, — подмигивает мне Марк, останавливаясь в каком-то несчастном метре и окутывая облаком своей туалетной воды.

Меня в шутку многие царевной зовут, потому что Шуйская. Но у него не в шутку выходит, а с двойным дном как-то. Смущает меня.

— Не приезжай ты сюда, я же просила, — хмурюсь, поглядывая на окна нашей квартиры.

Домна Маркеловна заметит, тятеньке скажет, и будет мне нагоняй!

Но Марку мои проблемы нипочем. Игнорирует, криво улыбнувшись.

— Помочь? — вместо этого кивает на сумки.

— В подъезд не пущу, — упрямо поджимаю губы.

— Сегодня может и не пустишь… — хмыкает нагло Линчук и легко подхватывает мои баулы своими длинными ручищами баскетболиста.

Марк несет мои огромные баулы с таким видом, будто их тяжесть мне приснилась, а я семеню рядом, пряча подбородок в широкий вязаный шарф.

Зачем Линчук опять приехал, уже и не спрашиваю. Он часто так… Караулит вечерами у подъезда, выучив мое расписание.

И вроде бы и смысла в этом нет никакого, ведь я не болтаю долго с ним, и тем более не сажусь в машину. А о приглашении домой, на которое Марк изначально рассчитывал, даже всерьез и говорить смешно. Домна Маркеловна либо Линчука сразу в церковь потащит венчаться со мной, либо меня на первом же поезде отправит к отцу.

Так что бессмысленно это все. Глупо… А все равно цепляет.

И ничего я с этим поделать не могу. С тем, что Марк мне нравится, и что подкупает его настойчивость.

Четыре месяца он уже так.

И на игры свои по баскетболу заставил меня ходить, угрожая, что если не буду, то начнет звонить в домофон и напрашиваться в гости, доводя бабу Дому до инфаркта. И на кафедру мне конфеты носит, и на свидания зовет каждый день почти.

Но я не хожу. Пару раз только кофе с ним в булочной у универа пили, и мне было так неловко. Не знаю я как на него реагировать и что говорить. Особенно, когда комплиментами меня осыпает и намекает на… всякое.

Марк из очень богатой семьи, учится на год младше. Вся компания у него таких же мажоров, детей хозяев жизни. В нашем престижном универе вообще большинство таких. И все они будто не замечают тех, кто гораздо беднее. Вот и Марк раньше в упор не замечал меня.

А тут вдруг стал хвостом ходить. И мне и приятно, что уж, и помечтать так сладко иногда, что мы с ним по парку вдвоем, за руку, но…

Пустое это все, нет у нас будущего. Марку девочку надо, которая все ему позволит и без венчания. Это не я.

Вот только грубо, раз навсегда, прогнать его сил найти в себе не могу.

— Как у тебя день прошел, царевна? — спрашивает Линчук, пока неторопливо приближаемся к моему подъезду.

— Хорошо, а у тебя? — стреляю в него глазами поверх шарфа.

— Было бы лучше, если бы со мной хотя бы в тачке посидела сейчас, — опять гнет свое. Упёртый.

Молчу, пряча улыбку в шарфе, а блеск в глазах за ресницами. Подходим к подъезду. Мнемся.

— Спасибо, что помог, — тяну руки к своим сумкам.

Не отдает.

— Хоть в щеку поцелуй, — запальчиво шепчет.

Краснею.

— Это шантаж, — пытаюсь казаться строгой.

— Ну, Лиза… — Марк делает шаг, оттесняя меня к металлической двери, — Разве я что-то ужасное прошу? Мелочь же… — и таким тоном он умоляет, будто это вопрос жизни и смерти.

Мне даже смешно становится. Но и горячо одновременно, потому что ему может и “мелочь”, а для меня уже запретная грань.

— Бес с тобой, — поддаюсь порыву. Кидаю быстрый взгляд на окна квартиры бабы Домы и, встав на цыпочки, на секунду прижимаюсь губами к мужской холодной щеке.

Отступаю сразу, в шоке от собственной дерзости. Ведь не жених он мне, никто!

Марк расплывается в довольной хмельной улыбке. Уломал. У меня губы горят. Сердце сейчас из груди выпрыгнет. Хватаю у него свои пакеты и, развернувшись к нему спиной, прикладываю таблетку к домофону.

— Лиза, до завтра, — летит мне вслед, когда шмыгаю в подъезд.

— Пока!

На адреналине залетаю на второй этаж, не чувствуя веса сумок. У двери торможу, опускаю на бетонный пол баулы и прикладываю холодные ладони к горящим щекам.

Боже, не верю, что сделала это! Тятя бы меня убил…

Вчера было тепло и солнечно, и в прогретом воздухе уже влажно пахло весной, а сегодня на улице настоящая метель. Февраль в Москве разный и, бывает, совсем не щадит.

По самый нос кутаюсь в вязаный шарф, пока бегу к универу от автобусной остановки. И почему только я не поехала на метро?! Город утром встал намертво, и я уже на полчаса опаздываю. Колючий снег хлещет по щекам, впиваясь в кожу ледяными иглами, тротуары замело, дутые ботинки мои то и дело застревают в только что образовавшихся сугробах.

— Вух…Здрасьте, дядь Толь! — приспустив шарф, улыбаюсь охраннику, пока прикладываю бейджик к турникету.

— Доброе утро, Лизонька, ну и погодка нынче, да?

— Ага, — соглашаюсь на бегу.

Конечно, никто меня сильно ругать за опоздание не будет — нет у меня сегодня никаких срочных дел с утра на кафедре, а лекции у нас уже и вовсе кончились. Остались только консультации перед ГОСами, а потом диплом, так что по большему счету я могу и не спешить так.

Но мне самой неприятно. Правила есть правила, негоже их нарушать.

Кивнув Ане, секретарше, и коротко обсудив с ней творящийся на улице зимний апокалипсис, залетаю на любимую кафедру и сразу в свою лаборантскую, которая за последние три года работы здесь, стала мне уже практически вторым домом.

Мое продрогшее и одновременно вспотевшее под пуховиком от бега тело тут же обволакивает душным теплом батарей, включенных на полную, а в нос ударяет специфический запах огромного количества долго хранящихся документов.

Ну все, вот и пришла!

Сейчас чай попью, согреюсь и надо отчеты Елисея первым делом обработать, он вчера очень просил.

— Фух, — шумно выдыхаю, разматывая шарф и снимая заснеженную шапку.

— А ты чего так опаздываешь? — внезапно басит кто-то за книжным стеллажом.

От неожиданности ойкаю и подпрыгиваю на месте. Не должно здесь быть никого в это время! Сердечко колотится как у припадочной от испуга. Заглядываю за шкаф.

Чижов… Что?!

Ах, да, а я и забыла про него!

Вот еще напасть на мою голову…Пал Палыч удружил!

Не представляю, что с Чижовым делать и зачем он нужен вообще? Он же… Как бы так помягче… Бестолочь. Еще и не скрывает.

Молча окинув мрачным взглядом Ивана, развалившегося на хлипком компьютерном стуле так, что, того и гляди, спинка под весом этого детины отлетит, поджимаю недовольно губы и возвращаюсь к двери, чтобы продолжить раздеваться. Движения мгновенно становятся скованными и неуклюжими. Чужое присутствие давит.

Слышу, как за стеллажом скрипит компьютерный стул, а затем раздаются тяжелые шаги. Сердце почему-то так и стучит, не желая успокаиваться. Расстегиваю пуховик, достаю из шкафа вешалку…

Иван появляется из-за стеллажа и опирается на него плечом. Сложив руки на груди, демонстративно разглядывает меня как рыбку в аквариуме. Мое лицо горит то ли от тепла после холода, то ли от его наглого, почти хамского взгляда. Отворачиваюсь и достаю балетки. Присаживаюсь на стул у двери, чтобы переобуться.

— Здорово, Шуйская, — насмешливо.

— И тебе привет, Чижов, — вздыхаю, смиряясь с тем, что никуда мне от него не деться, раз Бессонов сказал, — И за что тебя Павел Павлович ко мне сослал? — надеваю балетки.

— Курсовую не сдал.

— Могла бы и не спрашивать, — бурчу себе под нос, вставая со стула.

Перебрасываю косу за спину. Она вся мокрая от снега, неприятно. И я по привычке поднимаю ее наверх и оборачиваю вокруг головы. Немного смущаюсь, замечая, что Ваня на меня в упор так и смотрит.

И, когда креплю косу короной, что-то мелькает в его взгляде. Бесовское. Всего на миг, но меня передергивает. Отвожу взгляд и иду мимо него к своему столу. Чувствую, как он за мной, след в след.

— О, кстати, может поможешь мне с курсовой? Мне надо сдать до следующей пятницы, — прилетает мне в спину.

— Что в твоем понимании "поможешь", Чижов? — выгибаю бровь, садясь за свой стол. Включаю компьютер.

Иван плюхается на стул, приставленный к моему столу. Недовольно кошусь на него. Надо бы этот несчастный стул вообще переставить! А то слишком близко Чижов вдруг оказывается. Даже его тепло чувствую и тонкий запах то ли мужского шампуня, то ли лосьона после бритья. Щеки так и горят после улицы, и я все больше подозреваю, что дело все-таки не в морозе, а в моем навязанном "помощнике".

— Ну ты напишешь, а я заплачу, — подмигивает мне Ваня, расплываясь в нахальной улыбке.

— А на работу я потом тоже за тебя ходить буду? — фыркаю в ответ.

— Брось умничать, Шуйская, я серьезно говорю, — закатывает глаза.

— Если серьезно, то попробуй уж сам, мне потом принеси, и я, так и быть, посмотрю и поправлю, — предлагаю компромиссный вариант.

— Понятно, не поможешь, — ворчит Иван обиженно.

Прячу улыбку, смотря в монитор.

— Включай свой компьютер, я тебе на рабочую почту сейчас все перешлю, — меняю тему.

Иван скорбно вздыхает и наконец отсаживается, давая и мне возможность ровнее дышать.

Нервно мне рядом с ним — не могу.

Слишком уж он… мужчина. Наглый, пошлый, громкий.

Глаза как угли горячие, черные, сверлят до самого нутра и мысли нехорошие в голове ворошат. И я точно знаю, что мне не кажется. Сколько я историй про него краем уха слышала от одногруппниц.

Ветреный он, всех девчонок уже, кто подоступней, на курсе перетоптал. А с другими я ни разу и не видела его, и не слышала, чтобы у него девушка постоянная была.

Мне такого, даже просто знакомого, не надо. Да я и сама ему мало интересна. Ему с меня, кроме как списать пару раз за сессию, и брать нечего.

Ваня расположившись за соседним столом, включает компьютер. Отправляю по почте все нужные материалы и, подхватив папку с документами по защите Веселовой, иду к нему.

Становлюсь чуть за широкой спиной Ивана, опираясь одной рукой на его стол. Мурашки непроизвольно ползут по предплечьям. Опять близость эта ненужная, будоражащая, но надо ж ему показать!

— Вот здесь открывай, — сглотнув, тыкаю пальцем в монитор, — Ага… Теперь в таблицы…

Делает, как говорю, то и дело скашивая на меня свой грешный взгляд.

Ванька на цыгана похож. Копна чёрных кудрей на макушке, коротко стриженные виски и затылок, густые брови, нос прямой, губы яркие, полные. Ухмыляется криво, и ямочки прорезают впалые, серые от щетины щеки.

Пахнет терпко, горячо. А уж пошлит иногда так, что лучше бы рот и вовсе не открывал…Как ляпнет, бывает, что-то на лекции, так вся аудитория до слез ржет. Шут бесовской.

Отец бы и на километр такого не подпустил ко мне, а тут вот приходится от него в паре сантиметров стоять.

— Ага, да, здесь…Вот, видишь? Этот столбик — это мы ищем здесь, — раскрываю бумаги, пальцы подрагивают.

Чувствую, как Иван смотрит на мои руки, а затем переводит взгляд на алеющее лицо.

— Лиза, а ты чего так занервничала? Запала на меня? Или в принципе впервые ближе чем на метр к парню подошла? — низким бархатным голосом поддевает.

— Ты, Чижов, сейчас стремительно теряешь возможность притащить мне свою курсовую… — бормочу раздраженно.

Смеется, гад.

Так заразительно, что я тоже невольно улыбаюсь. И это будто немного разряжает обстановку. Дальше уже спокойней говорю.

— Теперь сюда перейди, ага… Вот здесь эти данные надо вбить, — достаю ему из папки еще листы.

Кивает. Понял. Да тут и ничего сложного, муторно только и долго. Но и обезьяна справится, а Чижов все-таки каким-то чудом до диплома дошел, не совсем уж значит безнадежный…

— И вот еще тут заметки надо… — показываю пальцем на экран.

Ваня сосредоточенно щурится, наклоняясь, и резко вскидывает голову, чуть не заехав мне кудрявой макушкой по подбородку, когда слышит, как открывается дверь в лаборантскую.

Тоже отскакиваю от него подальше, будто нас сейчас за непотребством застанут. Ну кто еще там?

— Лиз, ты тут? — раздается мужской голос, а через пару секунд в зоне видимости появляется Марк Линчук с белой розой и коробкой с конфетами.

Я замираю, вытягиваясь струной, смотря как Марк расплывается в очаровательной улыбке.

— Привет, царев… — и тут он замечает Ивана. Светлые брови Линчука резко взмывают вверх, а милая улыбка, застыв, начинает больше напоминать незадачливый оскал, — …на… Кхм…

— Линь, здоров, ты что тут забыл? — удивлённо восклицает Чижов, поднимаясь с места и протягивая Марку руку.

Тот с заминкой жмет.

Пристально смотрят друг другу в глаза. И вроде бы и улыбаются, а взгляды напряженные. Только у Чижова вид болезненно любопытный, а вот Марк бледнеет на глазах. И от того, как ему очевидно неловко, мне тоже становится дурно.

Дурно и обидно, что похоже хочет скрыть, что ко мне он пришел. Марк и раньше на людях сторонился меня, но почему-то именно сейчас это по-настоящему задевает.

— Да так… — разорвав рукопожатие, Линчук нервно ерошит коротко стриженный затылок, стрельнув в меня виноватым взглядом, — А ты, Чиж? Я думал, ты вообще не в курсе, где у нас кафедры.

Коротко смеется. Ваня с ним.

— Ну да, но я вчера у Бессонова курсач завалил, и он мне популярно объяснил где, — фыркает.

— М-м-м, припахал значит? — понимающе кивает Линчук.

— Типа того… — рассеянно отзывается Чижов, концентрируясь на розе и коробке конфет в его руках, — Слышь, Линь, а это ты кому притащил? — и многозначительно косится в мою сторону, — Серьезно?! — с насмешкой выгибает бровь.

Марк поджимает губы в тонкую линию. В глазах мелькает что-то злое, а затем он снова беспечно улыбается.

— Ну да… Лиза, это тебе, — и, повернувшись, сует мне в руки розу и конфеты, — Спасибо, — громко, и сразу беззвучно, тайком добавляет, — Я позже зайду.

Снова отворачивается к Ване.

— Давай, Чиж, на тренировке сегодня пересечемся еще, — Марк протягивает Ивану руку.

— Ага, давай, бро, — Ванька жмёт, улыбаясь, а взгляд насмешливо- хитрый.

Неловко размыкают рукопожатие, и Линчук мгновенно исчезает из лаборантской словно его корова языком слизала.

Я стою с этими несчастными конфетами.

И решить не могу обижаться мне или нет. Вроде бы и особо не на что, а осадочек… неприятный.

Еще и Чижов переводит на меня свой горящий угольный взгляд. И вид у него такой, что он слишком много понимает. Уж точно гораздо больше, чем мне хотелось бы.

Не выдержав, отворачиваюсь от Ивана. В лаборантской вибрирует тягучая тишина. Пытаюсь выглядеть невозмутимо, когда беру пустую вазу с подоконника и иду наполнять ее водой. В углу у нас есть небольшой кухонный уголок с рукомойником, микроволновкой, чайником и журнальным столиком у старого, продавленного дивана. И я занимаю себя тем, что ставлю цветок в воду, а конфеты кладу рядом с коробкой с печеньем на общую полку.

Щелкаю кнопкой чайника, включая. Чижов все это время молчит. Но лучше бы уж говорил!

Потому что его насмешливый взгляд и снисходительная улыбка сообщают мне гораздо больше, чем слова. Развернувшись ко мне в офисном кресле, от откидывается на хлипкую спинку, широко расставив длинные ноги, и так и сверлит глазами — углями в упор.

От этого назойливого внимания мои движения скованные и даются мне с трудом — будто все время приходится преодолевать возросшую в несколько раз гравитацию.

Внутри копится раздражение. Да какое ему дело вообще, что у меня с Марком?! Копится- копится…

И через минуту я, не выдержив, с вызовом встречаю Ванин взгляд.

— Что?! — бросаю резко через плечо, ополаскивая свою чашку.

— Ты же не настолько дурочка, чтобы ему верить? — выгибает насмешливо бровь Чижов.

— Не понимаю, о чем ты вообще, — раздраженно поджимаю губы.

— Что? Все-таки настолько?! — весело смеется Ваня, — Ахах, Шуйская, не тупи!

— А тебя это вообще касается? — я только еще больше завожусь. Так, что даже руки начинают подрагивать.

Что, я до того ужасна, что парню понравиться не могу? На это Чижов намекает, да? Ну может такому придурку как он сам и не могу! Но не все же такие одноклеточные!

— Не касается, но, считай, делаю тебе услугу за курсовую. Да и просто по доброте душевной, — подмигивает.

— Какую еще услугу?

— Даю хороший совет открыть глаза, включить свои праведные мозги и держаться от Линчука подальше, — хмыкает Чижов, — Потому что это как скрестить мышь и спорткар.

— И мышь здесь конечно я, — мой голос невольно обиженно вздрагивает. Щеки щиплет болезненным румянцем.

Нет, я знаю, что не похожа на большинство своих ровесниц, что другая, и обычно это никак мне не мешает, но… Чижов так прямо и пренебрежительно это говорит! И смотрит насмешливо. Будто я в его глазах и не девушка вовсе, а так… пугало огородное.

И это очень обидно слышать от красивого, пусть и пустоголового парня.

Еще и свято уверен, что и для других я такое же ничто!

Кладу чайный пакетик в пустую чашку и гипнотизирую взглядом закипающий чайник, пытаясь унять внутреннюю нервную дрожь.

Меня задело, эмоции захлестывают, а хочется выглядеть спокойной и невозмутимой. Чайник шумит, выключается. Наливаю кипяток и, сглотнув, ровным голосом интересуюсь, не смотря на Ивана.

— Ты серьезно считаешь, что я и понравиться не могу никому?

— Почему же никому? Просто не Марку, — расслабленно отбивает Ваня, — Вот если бы тебе сейчас тот сутулый чувак с хвостом облезлого металлиста конфеты притащил, я бы даже не удивился… Как его… На кафедре крутится…

— Елисей? — догадываюсь, что он об аспиранте Бессонова.

— В точку, Елисей, — щелкает пальцами Чижов, улыбнувшись.

— Очень интересно… — присаживаюсь на диванчик у журнального столика и пододвигаю к себе печенье и конфеты, — А почему не удивился бы? — щурюсь, — Потому что думаешь, что он мне подходит? Подходит, потому что страшный?!

— Ахах, не-е-ет! — веселится Чижов, раскачиваясь на стуле, в то время как у меня внутри кипит уже все.

Была б моя воля — вцепилась бы уже в глаза его горящие наглые, а потом еще и все кудри бы повыдирала! Смирение смирением, а у нас в деревне и за меньшее палками по хребту получали. И уж только потом отмаливали грех с чистой совестью.

А Иван тем временем развивает свою мысль.

— Нет, дело не в "страшная" а…потому что… бл… — и тут он впервые за этот разговор мнется, стараясь подобрать мне определение. Черные сверкающие глаза впиваются в мое лицо гарпунами словно сканируют, — Ну что ты сама не знаешь, Лиз, что фриковатая?!

Что? У меня от шока и обиды отвисает челюсть. Ну спасибо, уж подобрал слово так подобрал!

— Это не плохо, нет, — а Чижов только еще хуже делает, продолжая нести все эти оскорбительные помои, — Просто Линчук и ты…. Он не может тобой заинтересоваться. Это какая-то херня. Может, я не гений социологии, но в реальном социуме понимаю уж точно побольше тебя, Лизка. Он же показушник, помешанный на статусе и деньгах. Для него все, у кого предки не долларовые миллионеры хотя бы, вообще второй сорт. Он со мной то общается только из-за того, что мы играем в одной команде, и я как игрок покруче, чем он. А так бы… Я для него тоже потенциально его дворецкий. А такие как ты и вообще…даже сортировке не подлежат. Ты ведь не просто монашка. Ты — бедная, не статусная монашка из какой-то глухой деревни. Короче на грани фрика или городской сумасшедшей. Все бы над ним ржали, а Линчук бы никогда такого не допустил — он себя слишком любит. Не удивлюсь, если надрачивает на себя в зеркало по утрам… Кхм…Прости… — сбивается Чижов, видя, как я мгновенно ярко вспыхиваю от его последнего замечания. Слегка нахмурившись, продолжает, — Вот он сейчас сделал вид, что типа за помощь в учебе конфеты принес, как только меня спалил. Если бы ты ему реально нравилась, он бы это не скрывал, ведь так?

— Так он может и скрывает, потому что будут издеваться над ним, — не выдерживаю я, прерывая Ванькин монолог. В горле ком уже размером с кулак стоит, говорить выходит сдавленно, с надрывом, — Такие как ты в первую очередь! Что, скажешь, не стал бы его доставать, узнав про меня? Высмеивать?! Ты же это любишь!

— Да, стал бы. Стал бы! А почему нет? — запальчиво повышает голос Ваня, подаваясь в мою сторону, — Но, если бы я оказался на его месте, я бы просто набил любому "шутнику" морду, чтобы в следующий раз хорошенько подумал, что молоть, а по большому счету мне бы было вообще плевать, кто там что говорит.

— Не все такие как ты. Не всем плевать, — обхватываю горло дрожащей рукой, не зная, как от спазма избавиться. Нос щиплет подступающими слезами.

— Да, не все. Вот Линчуку не плевать, и именно поэтому ты ему точно не можешь нравиться! Я хз, чего он к тебе прицепился, но… Хотя… Не хочешь — не слушай меня, — отмахивается, — Мне на самом деле по фигу, твоя жизнь. Но когда ты в итоге влипнешь из-за Линя в какую-нибудь дерьмовую историю, я с удовольствием первым скажу "я же говорил", — пожимает плечами Ваня и, крутанувшись на стуле, отворачивается к компу, показывая, что разговор окончен.

Смотрю на его широкую спину, коротко стриженный затылок, копну тугих черных кудрей на макушке, и картинка плывет перед глазами. Вдохнуть не могу, потому что понимаю, что тихо не выйдет — всхлипну. На губах солоно. Через несколько секунд все-таки делаю судорожный вдох, и выходит шумно, как я и боялась.

Чижов моментально поворачивает голову.

— Эй, ты чего? Ты там плачешь что ли? — испуганно. Вскакивает со стула и в один шаг оказывается рядом. Плюхается рядом на диван и обнимает меня левой рукой за плечи, впечатывая в свой бок. Ручища у него горячая и тяжелая, как раскаленным ломом придавил, — Блин, Шуйская, не надо. Зачем ты меня слушаешь вообще?! Я же придурок, не знаешь что ли?! У кого хочешь спроси! — тараторит хрипло и виновато.

И мне только хуже от его неуклюжего утешения. Слезы катятся — не успеваю смахивать, каждый вдох и выдох — надрывный всхлип. Встать бы и убежать, а сил почему-то нет оттолкнуть. Тело будто не мое, ватное.

— Ну все…Лиза… Не надо…. — бормочет Чижов. Шарит глазами по лаборантской, словно ища помощи, натыкается взглядом на несчастные конфеты Линчука, — Слушай, а не поскупился, вроде ручной работы. Можно?

— Б-бери, — шмыгаю носом.

Хватает одну и отправляет в рот, озорно поглядывая на меня.

— И вообще, Елизавета, давай лучше чай пить. И налопаемся этих чертовых конфет. Какую тут кружку взять можно?

Показываю ему. Отвлекаюсь.

А через пару минут и вовсе успокаиваюсь, потому что Чижов, не замолкая, очень весело рассказывает про то, как вчера Богдану Фоменко чуть дважды не сломали нос мячом на тренировке. А конфеты оказались действительно вкусные.

Вот только привкус от них на языке горький. И еще остро хочется доказать, что Чижов не прав.

В раздевалке шумно, тесно, пахнет носками и резким мужским потом, усиленным разнообразными дезиками, а ведь мы только переодеваемся на тренировку. После нее же здесь будет стоять такой смрад, что без противогаза и не зайти.

Да, у меня пунктик на всякие неудобоваримые ароматы. С детства тошнота подкатывает от любых сладких духов или чьих-то давно немытых подмышек, что, конечно является не самым удачным качеством для парня, половину своей жизни проводящего в спортзале или на тренях, но уж как есть. Каждый раз перебарываю себя.

Привычно занимаю самую дальнюю лавку и расчехляю свою спортивную сумку, чтобы достать форму.

— Чиж, здоров! … Здоров!..Здорова!.. — хлопки по спине и плечам выстреливают пулеметной очередью.

Рядом со мной кидает свою сумку Эмиль, мой друг.

— Здоров, — тянет руку.

Пожимаю. Разорвав рукопожатие, Караев тоже начинает шустро переодеваться.

— Тебя после трени домой подкинуть? — спрашивает Эмиль, стаскивая джинсы.

Это его самый частый задаваемый мне вопрос.

Квартира, доставшаяся мне от лучшей подруги бабушки, так как своих родственников у Клавдии Михайловны не было, а я последние пять лет ее жизни по просьбе бабули таскал ей продукты по звонку, запускал стиралку, помогал платить коммуналку и даже иногда мыл полы, находится в одном районе с домом Эмиля.

Так что, когда моя тачка накрывается медным тазом, а в последнее время это почти каждый месяц, Караев — мое бесплатное такси после тренировок.

— Да не, спасибо, бро, я на колесах сегодня, вчера вечером из сервиса забрал, — качаю головой, надевая майку.

— А-а-а, — тянет Эмиль, — Хорошо, а то у меня планы на вечер, в пробку бы встали — огреб от Малька, — говорит про свою теперь уже невесту.

— Что за планы?

Караев ловит мой взгляд и страдальчески вздыхает, прежде чем податься поближе, чтобы тихо пробурчать.

— Малина тащит меня на балет, — скорбно поджимает губы, поглядывая на остальных пацанов, чтобы не услышали, — На "Золотого петушка"…!

Ржу. Бедолага! Караев зло толкает в меня в бок, чтобы перестал. На нас с интересом поглядывают.

— Ема, сочувствую, чувак. Хотя-я-я… — возвращаю ему тычок под ребра, — Даже спросит боюсь, что ты за это у нее потребовал.

И Эмиль тут же расплывается в похабной улыбке, играя бровями.

— И не спрашивай, все равно не скажу.

— Извращуга, — угораю.

— Отвянь, — посылает, продолжая хитро улыбаться.

— Здорово, пацаны, — подходит к нам Гордей Шолохов. Жмем по очереди его протянутую руку.

Шолох бросает вещи на соседнюю лавку и тоже начинает торопливо переодеваться. Двери раздевалки постоянно громко хлопают, выпуская парней, уже облачившихся в форму, в зал. Слышно, как там надрывается вечно всем недовольный Боря, наш тренер, и от его зычного голоса из последних сил на стенах держится штукатурка.

Очень быстро в раздевалке становится все свободней и уже есть чем дышать. Переодевшись полностью, сижу — жду Эмиля с Гордеем. И взгляд сам собой то и дело притягивается как магнитом к группе парней в другом углу длинного, узкого как кишка помещения раздевалки. Вернее к одному из них — Марку Линчуку.

Заметив, что смотрю на него, Линь криво улыбается, кивает и сразу отворачивается, продолжая что-то говорить остальным. Слов я разобрать не могу с такого расстояния, но отлично слышу взрывы их грубого смеха и вижу масленые ухмылки на лицах.

Может я конечно фантазирую, но по мне с такими поплывшими рожами только баб обсуждать можно. А жесты, которые они иногда показывают друг другу, и вовсе сомнений не оставляют. И по большому счету что в этом такого? Будто я сам так не делаю. Да и вообще не мое дело, но…

Вдруг…

Цепляет. До того сильно, что уже не могу отпустить.

Потому что перед глазами так и стоит заплаканный, чистый, наивный до неприличия взгляд Шуйской. И тонко звенящая нота протеста в нем, сообщающая, что Лиза ко мне не прислушалась.

Не захотела слушать. Наверно от обиды и из-за упрямства.

А ведь я правда как лучше хотел! Дурочка…!

Ну куда этой блаженной такой как Линчук?! Это даже не смешно.

И жалко ее, монашку. И вообще я давно такого жгучего чувства вины не испытывал как сегодня, когда ее случайно до слез довел.

А то, что не послала, не стала дуться, а простила почти сразу, так это даже наоборот хуже — я теперь будто только еще больше перед ней виноват.

Получилось, что Лизка нежная и милосердная, а я вот такой вот грубый козел.

Не заслужил я ее улыбок сквозь слезы. Они давят грузом теперь. И черт его знает, каким именно грузом. То ли стыда, то ли ответственности.

Не люблю такое чувствовать. У меня ни перед кем долгов нет — ни материальных, ни по совести. Я отплачу.

— Фьить! — поддаюсь порыву и свищу, смотря в упор на Линчука. И, когда он поворачивается, киваю в сторону душевых, — Слышь, Марк, давай отойдем?

Эмиль с Гордеем удивленно вскидывают брови. Дружки Линчука тоже озадаченно пялятся на меня.

Мы не то, чтобы совсем не общаемся, нет. Но обычно строго по делу, а так у них своя тусовка, у нас — своя.

Марк, потирая шею сзади и пряча напряжение в светлых глазах, без лишних вопросов топает к душевым. Встаю с лавки и иду за ним. Заходим в предбанник, облицованный квадратным кафелем.

— Чего надо, Чиж? — Марк складывает руки на груди, левая нога нервно выбивает дробь по полу, — Треня сейчас начнется, Боря будет орать…

— Да я быстро, не ссы, — хмыкаю и ставлю руку на кафельную плитку повыше его плеча. Линь косится на ладонь у самого своего носа и переводит на мое лицо настороженный взгляд. Смотрю ему нагло в глаза, улыбаясь. Посыл, думаю, уловил, что сокращать дистанцию с ним и применять физическое воздействие, я, если что, не боюсь, — Слушай, Марк. Ты бы отстал от Шуйской по-братски, а? — предлагаю вкрадчиво.

Скрещиваем взгляды. Его рот пренебрежительно кривится, улетая уголками вниз.

— А то что?

— Ничего. Не надо ее трогать просто.

— Ну вот если "ничего", то и не лезь, — несильно толкает меня в грудь и стремительно делает шаг в сторону. Зассал значит все-таки, — Или запал на монашку нашу? — брезгливо.

— Не неси бред, — от такого предположения я невольно смеюсь, — Всего лишь не верю, что ты запал, — выделяю "ты" голосом.

— А это уже, Чижов, как мы выяснили, не твое дело, — бычит Марк, что не выглядит очень грозно, так как при этом он одновременно пятится к выходу.

Ну конечно, со своими дружками или папиной охраной он обычно посмелее.

— Зачем она тебе? Поспорил что ли? — я делаю шаг к Линчуку, снова сокращая расстояние.

— Бл…вот прие… Нет! Просто не лезь. Я же твоих девок не трогаю, не отговариваю с тобой спать, — растирает лоб раздраженно.

— Шуйская не девка, она улетевшая дурочка, которая, если что, и топиться может с горя пойти. Поэтому, Линь, прекращай! Или я всем скажу, что ты к ней таскаешься, — решаю надавить.

Взгляд Марка мгновенно застывает, лицо слегка сереет, губы приоткрываются, а затем он вдруг расплывается в агрессивной улыбке.

— Да и пофигу, Чиж, говори! Мне так даже лучше будет. Быстрее…

— Быстрее? Ты о чем? — щурюсь.

— Так, голубки, хорош миловаться! Марш в зал! Развели тут обжималки по туалетам! — внезапно орет тренер, распахивая настежь дверь предбанника.

Мы с Марком переглядываемся, моментально замолкая. Трусцой бежим на выход — с Борисовым лучше не шутить. Тот хлопает в ладоши, поторапливая, пока конвоирует нас к остальным.

Первые минуты тренировки даются мне тяжело, так как сложно переключиться — разговор с Марком никак не идет из головы. И я, честно сказать, слегка запутался, зря я за блаженную Шуйскую переживаю или нет.

— Так, это четыреста, — кладу только что слепленный пельмень на разделочную доску, посыпанную мукой, и смахиваю со лба выпавший из не тугой косы локон тыльной стороной ладони, так как просто сдуть не получается, а добавлять белого на итак уже запыленное лицо не хочется.

— Ага, убираю, — Тонька подхватывает пельмени и уносит на балкон замерзать, — Как думаешь, сколько еще будет? — кричит оттуда.

Кошусь на фарш в тазике.

— Штук двести! — отзываюсь.

— К двенадцати то управимся?

— Должны, — пожимаю плечами, принимаясь лепить дальше.

Сегодня бабе Доме из прихода батюшка передал четыре килограмма оленины, и мы с Тонькой голову сломали что с ней делать. В итоге половину закрутили в тушенку, а из оставшегося мяса решили пельменей налепить. Пришлось еще бегать свинину докупать, так как сама по себе оленина и для пельменей, и для вставной челюсти бабы Домы жесткая.

И вот уже одиннадцатый час, Домна Маркеловна давно спит, а мы все лепим, белые от муки. Но и я, и Тонька привычные. У нас в общине это целый ритуал был — лепка пельменей на зиму.

Как первые морозы устоятся, чтобы на улице можно было мешки с пельменями хранить, так мужики шли на охоту за кабаном или сохатым, а во дворах рубили свиней.

Мы же, девчонками, с женщинами постарше потом ночь напролет лепили. Всей деревней в большой трапезной при церкви. Песни пели, чай пили, смеялись много. И засиживались, бывало, до рассвета.

Устаешь конечно, пальцы потом целый день дрожат — не слушаются, спина затекает, глаза слипаются от недосыпа. Зато один раз вот так потрудишься и после легко — нужны тебе пельмени, пошел — взял из мешка сколько надо и горя не знаешь до самого великого поста.

Так что что нам с Тоней какие-то шестьсот пельменей? Так, детство вспомнить да поболтать.

— Что-то не видно было твоего мажорчика сегодня, — хитро поглядывает на меня Тонька, ловко раскатывая тесто в тонкий блин, — Неужели сдался? Ох, Лизка, дурында ты! — добавляет возмущенным шепотом.

Кидаю на нее предупреждающий взгляд, поджимая губы. Тоня знает прекрасно, что не люблю я, когда она начинает меня к Марку буквально силком толкать, но все равно делает это каждый божий день, подтачивая и без того мою слабеющую решимость ему сопротивляться.

— Вот перестанет за тобой хвостом ходить, сама будешь виновата! — ворчит Тоня себе под нос, — Я бы на твоем месте уже давно…! — не договаривает, но так выразительно дергает бровями, что я краснею.

— Да несерьезно он, Тонь! — запальчиво отвечаю ей шепотом. Хоть Домна Маркеловна и спит, а все равно вдруг как раз в туалет встанет и нас услышит.

— Да с чего ты взяла? Сколько времени уже порог обивает! — спорит Тонька.

— С того! Знаешь, что было сегодня? — подаюсь к ней поближе, — Пришел утром на кафедру с конфетами и розой…

— Ну, вот видишь! — довольно перебивает Тоня.

— Да, и как приятеля своего в лаборантской увидал, так сразу сделал вид, что просто так принес, за услугу. А потом еще шепнул, что попозже зайдет, и так и не зашел, — добавляю, не в силах скрыть прорезающуюся обиду в голосе, — Видно, узнал, что Чижов в лаборантской со мной теперь целыми днями торчать будет, и струсил. Вот тебе и ухажёр. А ты… Серьезно…!

— Какой еще Чижов? — обращает внимание Тоня совсем не на то!

Даже досада берет. Я ей про вероломство Линчука, а она новую мужскую фамилию услышала и сразу глаза плотоядно вспыхнули. Вертихвостка!

Уж сколько я ее прикрываю с ее свиданиями да поздними возвращениями. В общине бы узнали, какую она жизнь тут ведет, обратно бы вернули вмиг! Но у Тони мечта — в Москве замуж выйти, и не за приходского, а за обычного, светского. Вот и передружила уже с половиной парней из ее ветеринарной академии. Благо, они там воспитанные ребята, приличные. Пока, насколько знаю, ничего плохого не произошло.

Но и подставляться мне, плетя каждый раз с три короба Домне Маркеловне, где Тонька ходит до ночи, порядком надоело.

— Да есть там один… раздолбай, — нехотя отвечаю про Чижова, вылепливая очередной пельмень, — Курсовую завалил, его Пал Палыч и припряг помогать мне на кафедре…

— Оу, прямо тебе в услужение? — играет Тонька бровями, и я невольно смеюсь.

— Ага, крепостного выдали.

— Ахах! И как крепостной? Красивый? — Тонька от любопытства порозовела вся.

Мнусь с секунду, в памяти Ванькин угольный взгляд всплывает, тугие кудри, блестящие иссиня черным, крепкая шея, вены на руках. Ерзаю на стуле от того, что внизу живота странно тепло зудит.

— Красивый, — скорбно вздыхаю вслух. Как бес, добавляю про себя.

— Что ж так грустно? — фыркает Тонька.

— Шуму много от него, и дурной, — поджимаю губы, — Знаешь, такой… Легковесный, несерьезный…

— Понятно… Не, нам таких не надо. Хоть не обижает? — участливо спрашивает Тоня.

В мыслях мелькает образ, как плакала на его плече сегодня. И опять жарко и дико неловко. Очень странная смесь чувств, все дрожит от нее внутри.

— Нет, — коротко бросаю вслух и перевожу тему.

С пельменями заканчиваем в половине двенадцатого. Быстренько прибираем на кухне, по очереди идем в душ и, помолившись, ложимся спать.

Спим мы с Тоней в зале. Раньше на старом диване ютились, а потом баба Дома разрешила выкинуть его и две софы ортопедические купить. Тонина стоит напротив старенького телевизора, а моя — ближе к окну.

Сестра вырубается практически сразу, а я все ворочаюсь, не в силах уснуть. Прошедший день так и крутится перед глазами, не отпускает. И все больше про то, как с Ванькой чай пила, нервно и громко смеясь его дурацким грубоватым шуткам и незаметно вытирая ладонями мокрые щеки.

Нагота какая-то была в этом для меня, будто случайно подпустила туда, куда мало кого пускаю. Или он сам влез как медведь в избу, не спрашивая. Наглый.

Телефон на подоконнике вспыхивает включившимся экраном. Протягиваю руку, чтобы посмотреть что там.

И через секунду сердце срывается на частый пульсирующий бег. От Марка сообщение. Переворачиваюсь на живот, повыше натянув одеяло, чтобы сильно не светить на всю комнату. Читаю.

Привет, царевна. Не удалось зайти еще раз, прости! Но ты же не обижаешься? Придешь на игру завтра?

Кусаю губы, раздумывая что ответить. Пульс уже во всем теле тарахтит.

На что мне обижаться? Что ты при Чижове сделал вид, что просто так конфеты принес? Не обижаюсь, но и на матч не пойду.

Пишет. Стирает… Пишет… А я, затаив дыхание, жду.

Я думал, это ты так хочешь, вот и сделал вид. Ведь это же ты меня все время на расстоянии держишь! Если после матча поедешь со мной на свидание, я хоть всему универу прокричу, что ты мне нравишься. Только сама то рискнешь? Кричать?

Читаю и глаза все шире становятся. На последних буквах того гляди и вовсе из орбит выпрыгнут. Что? Он серьёзно??

Не надо кричать!

Пишу свою первую эмоцию. Мне прилетают смеющиеся смайлики. А сразу следом.

Поехали со мной после матча.

Печатаю

Куда?

И сама уже понимаю, что это я так соглашаюсь. Лицо горит. Боженька, помоги, защити, дай не ошибиться! Но мне хочется поддаться, да. Я всего лишь девушка, которой хочется ласки, хочется быть красивой и нужной в чьих-то глазах. Хочется чувствовать себя особенной, а не так, как говорил Ванька сегодня…Фриковатой!

Пусть для Чижова я такая, плевать. А вот для другого нет!

И я верю, что Марк не позволит себе лишнего, столько времени он достойно себя вел!

Это будет сюрприз! Ну так поедешь?

Да.

Гул, стоящий в спортзале, оглушает, как только сворачиваю в прилегающую к нему рекреацию. Здесь уже целая толпа — не пройти. Кажется, что весь университет, и наш, и соперников, решил посмотреть на игру.

Секрет такой популярности баскетбола прост — ректор разрешает уходить с пар, чтобы поддержать команду, поэтому конечно основная масса студентов уверена, что грех не воспользоваться столь заманчивой возможностью.

Вот и я ушла с кафедры пораньше, а Чижов и вовсе не явился сегодня. И даже не предупредил!

И я сидела как на иголках битый час, вздрагивая каждый раз, как открывалась дверь, думая, что это Ваня, пока не решилась спросить у Пал Палыча, и тот недовольно пробурчал, что у Ивана Васильевича, видите ли, игра.

Я не то, чтобы ждала его… Нет! Упаси боже!

Но я сегодня оделась… немного по-другому. И косу более сложную заплела, и ресницы подкрасила, и блеск нанесла на губы. Конечно, я сделала все это для Марка, с которым согласилась погулять сразу после игры, но мне не терпелось посмотреть на реакцию Чижова — заметит или нет?

Вдруг заметит?

И заберет назад свое "фриковатая"!

Никак это несчастное слово не шло у меня из головы. Крепко задело.

И навязчиво хотелось теперь увидеть в угольных глазах Ивана не только снисходительную насмешку, сильно смахивающую на жалость, но и… Не знаю, что-то более для меня как для девушки лестное.

Пройдя по коридору, перед самым спортзалом сворачиваю в туалет, испытывая острую потребность посмотреть на себя в зеркало и проверить все ли в порядке. Оправляю длинную плиссированную юбку, проверяю пуговицы на белой шелковой блузке, сама дурея от своей смелости, что надела ее просто так, без кофты сверху, как обычно.

Пусть для других девочек это пустяк, а по мне шелк дико просвечивает. Я вижу намек на кружево своего бюстгальтера, а щеки розовым горят от одного осознания, что вижу это не только я.

И блузку, и красивое белье мне дарила мачеха. Тятя бы в ни жизнь не одобрил такое, но, благо, он по моим бельевым шкафам на лазит, а Снежана всегда говорит, что красивое белье — самый простой способ для женщины почувствовать уверенность в себе.

Вот только я не уверенность чувствую, а возбужденную дрожь. И глаза будто ярче светятся из-за этого, обрамленные черными накрашенными ресницами.

В туалет заходит толпа незнакомых девчонок, и я ретируюсь. Иду уже в зал. Здесь поначалу теряюсь, скамейки забиты пришедшими студентами, и я не сразу соображаю где свои.

Сориентироваться мне помогает Лида Тихая, моя одногруппница. Улыбнувшись, она машет со второго ряда трибун, приглашая присоединиться к ее компании.

— Шуйская! Ты тоже тут? Иди к нам! — не стесняясь никого, звонко кричит.

С Тихой мы не то, что дружим — для этого у нас слишком мало общих точек соприкосновения, но Лидин легкий, добродушный характер делает ее главной приятельницей буквально всех вокруг, в том числе и меня. Недаром у нее прозвище Душка, оно ей подходит.

Рядом с ней сидит Анжелика, ее лучшая подруга. Как всегда молча, без улыбки окидывает меня оценивающим взглядом. С Коршуновой у меня не очень ладится, она колючая и иногда заносчивая, но по сути человек неплохой, за все пять лет обучения мы ни разу не конфликтовали, просто мне немного неуютно в ее компании, вот и все.

Не всегда понимаю, когда Анжелика серьезно говорит, а когда с каменной миной шутит. Часто не улавливаю контекст, а Коршунова — любительница завуалированно кого-нибудь подколоть. В итоге все смеются, а я только глазами хлопаю. И это лишь подчеркивает тот факт, что росли мы в разной среде и мой культурный код не такой, как у остальных. Рядом с Анжеликой я часто это очень ярко ощущаю, хотя ничего особенного она для этого и не делает.

Но просто общаться это конечно не мешает. И уж тем более не мешает вместе наблюдать за матчем.

Махнув, иду к девчонкам.

— Привет! — сияет Лида дружелюбием, убирая сумку с соседнего пластикового стула.

— Привет, — отстраненно кивает Анжелика.

— Привет, — сажусь.

Перебрасываемся дежурными фразами о финальной консультации по ГОСам в понедельник, о том, что надо бы уже придумать, как на двадцать третье февраля парней поздравить, а сами то и дело косимся на площадку, где вот-вот начнется игра. Шум в зале постепенно стихает, сменяясь напряженным шепотком предвкушения. Из раздевалок выходят тренеры и игроки, появляются судьи.

Забыв, что говорила, смотрю на наших ребят, когда проходят мимо к своей скамейке. Сначала взгляд цепляется за идущего впереди рядом с тренером Линчука. Я уже привыкла, что за время всей игры он разве что пару раз подмигнет украдкой, поэтому сейчас испытываю настоящий шок, когда Марк вдруг поворачивает голову в мою сторону и, кивнув, открыто, чуть криво улыбается.

— Эм, это он тебе? — брови Лиды, сидящей рядом со мной, тоже взлетают вверх.

Краснею, поджимая губы. Не говорю ни да, ни нет, внутри переваривая его поступок. Он действительно решил всем "кричать"? Правда?

Не. Может. Быть!

Да и вообще я хочу этого?! Совсем в этом не уверена!

Чувствую любопытные взгляды девчонок, сверлящие меня. Так, ладно… Ведь просто улыбнулся, да?

Покосившись на Лиду и Анжелику, неопределенно пожимаю плечами. Лида улыбается, а Эндж наоборот хмурит черные брови.

— Ты бы поаккуратнее с ним, Шуйская, — ворчит, — Тот еще бывает гандон…

— Ой, Эндж, ну что ты сразу, пессимистка! — цокает на подругу Душка, — Может Марк просто заметил, какая Лиза у нас сегодня русская красавица. Лиз, тебе очень идет эта блузка, и коса, и макияж! Мне кажется, я впервые тебя накрашенной вижу, тебе так хорошо! — щебечет.

— Ага, на блузку повелся, да, — скептически фыркает Коршунова, — Лид, ты как скажешь! Хотя… — тут она поворачивается ко мне и смеряет оценочным взглядом, — Тебе правда хорошо, Лиза.

— Спасибо, — смущаюсь от скупой и от того более весомой похвалы, теребя верхнюю пуговку на груди.

Снова поворачиваюсь к площадке.

И сбиваюсь с дыхания от неожиданности, когда напарываюсь на Ванькины угольные глаза.

До того прямо смотрит, что это уже за гранью наглости и будто переходит в шутку. Чижов тормозит и машет девчонкам, что неудивительно, ведь они из одной компании, но разглядывает именно меня.

Его горящий, взбудораженный перед матчем взгляд стекает с моего лица и выразительно тормозит в районе груди. В том самом месте, где просвечивается намеком кружево бюстгальтера, обнимающее округлые полушария, и где я нервно тереблю пуговку.

Я мгновенно иду красными пятнами. Вот же… Нахал!

Чижов выразительно играет бровями, продолжая пялиться на мою грудь и расплываясь в шальной улыбке, и показывает мне класс.

Класс?!

Боже, я сейчас со стыда сгорю. А еще от того, что это приятно!

Девчонки рядом заливаются смехом, потому что все происходящее на грани фола, будто фарс. Слишком напоказ при всех.

— Ванька, окстись, мы все видим! Не клей Шуйскую! — громко отчитывает его Анжелика. Девчонки ржут.

Смеющийся Гордей, проходя мимо, обнимает Ваню за плечи, кивает мне и девчонкам, и утаскивает Чижова к скамейкам. А Ванька еще и оборачивается на меня, лыбится во все белоснежные тридцать два. Ну какой же гад!

Я сейчас сквозь землю провалюсь…

— Чижик! Мы за тебя, лап! — кричит ему Лида вслед.

— Да! Вон даже Лиза нарядилась! — хохочет Анжелика, — Так что только посмей подвести, я на вас пятихатку поставила!

— Тогда точно нет! Поделим потом, Кудряш! — орет ей Ваня в ответ и наконец переключается на парней и тренера. До игры остаются считанные минуты.

— Не обижайся на него, это же Чиж, — улыбается мне Лида, — Зато, видишь, я не врала, тебе и правда хорошо. Вон как оценил — чуть шею не свернул. Пошатнула его картину мира, — смеются с Анжеликой.

— Я не обижаюсь, — бормочу, покусывая нижнюю губу, чтобы глупо, во весь рот не улыбаться.

Значит, все-таки пошатнула, да?!

Пусть и шутовского в этом много было, но Ванин взгляд все равно показался мне слегка удивленным и… горячим- горячим.

До сих пор кожу на груди печет. После "фриковатой" ощущать эти фантомные ожоги невообразимо приятно.

Но болеть я буду за Марка. Сдался мне этот Чижов!

Политех всегда был для нас неудобном соперником. И с прошлого сезона, когда из команды ушло два ключевых игрока — моих друга, окончивших учебу, а я получил травму, которая меня теперь навсегда ограничивает, ситуация стала только хуже.

Теперь у нас в основном составе, помимо меня, Эмиля и Гордея, Богдан Фоменко, который раньше стабильно пылился на скамейке запасных, и этот м-м…чудак Линчук.

Нет, играет он нормально, я не спорю, но… бесит!

Он меня и до этого подбешивал тем, что вечно передерживал мяч, не пасуя вовремя и все пытаясь забить лично из самых дурацких позиций. Да, понятно, что очень уж хочется такому охрененному кренделю стать местной звездой, но баскетбол, как ни крути, командная игра. А я или Эмиль, как ни крути, забиваем лучше.

Правда в последние матчи казалось, что уже нормально, уже более-менее сыгрались, но вот сегодня…!

Сегодня меня один вид Линчука заставляет непроизвольно сжимать челюсти до зубовного скрежета. Потому что я вдруг замечаю то, что раньше никогда не замечал.

Замечаю, что Шуйская действительно таскается на наши матчи. А ради чего именно она это делает, или вернее ради кого, догадаться не составляет труда, так как Лиза вертит головой вслед за Линем как флюгер. Того и гляди, коса расплетется от очередного резкого поворота.

И главное… Главное! Что он тоже ей отвечает!

То подмигнет, то улыбнётся, пробегая мимо, то даже махнет рукой.

Бл… Неужели между ними реально что-то серьёзное?

Я не могу в это поверить. Это какой-то бред.

И в тоже время я не в силах отрицать то, что вижу собственными глазами, хотя по-хорошему лучше бы следил за игрой. Мы ведем, но со скрипом, внимание мое рассеянно, Боря уже весь багровый от злости. Орет, что, если я не слезу с облаков, он снимет меня оттуда за уши, а потом отдерет ремнем. И я понимаю, что тренер совершенно прав, но ничего не могу с собой поделать.

Взгляд так и тянется к Шуйской каждые пять секунд, чтобы проверить на кого она смотрит.

И каждый раз она смотрит на него. А я на нее.

Еще ей эта блузка очень идет. На другой девчонке бы даже не заметил, а на Лизке на контрасте с ее обычными вязаными мешками почти как порнография.

А то, что у Шуйской оказывается есть грудь, и не такая уж маленькая — вообще шокирующее открытие…

Твою мать, о чем я думаю?! Игра же!

Но это не оформленные мысли, а скорее фоновый навязчивый поток в моей голове, не дающий полностью сосредоточиться на матче.

Уходим на короткий перерыв после первого периода с минимальным разрывом в нашу пользу. Боря собирает всех в круг, орет нам в уши ЦУ.

— Чувак, все нормально? — слегка бычит на меня Линчук.

— У меня да, а у тебя? — тоже не скрываю агрессию в голосе, получая какое-то извращенное удовольствие от того, что могу хоть так выплеснуть на Линя свое мало объяснимое раздражение.

— А что пас не кинул тогда? Я просил! — предъявляет Марк.

— Просил?! Ты отвернулся на трибуны, блять! Мне твоему затылку пасовать? — рычу на него в ответ.

— Чего? Какие три… — хмурится Линь, а потом расплывается в ехидной улыбке — Ты что, опять про монашку мне втираешь? — и подаётся ближе, чтобы насмешливо прошептать, — Да расслабься, скоро освобожу уже, раз тебе так надо.

Что? Я застываю, уставившись на него.

Да-а-а…я все-таки был прав! Ну ты, Маркуша, и козел…

Линь, неправильно расценив мое молчание, хлопает меня по плечу и отбегает, подмигивая. Судья дает предупреждающий свисток. Начинается второй период.

Включаюсь в игру. А в голове так и крутятся последние слова Линчука. И взгляд то и дело скользит по Шуйской, смущенно улыбающейся ему и ловящей каждое движение этого петуха.

Вот же… дурёха, а?!

Но я ведь это ей уже говорил, Лизка не поверила. И что теперь?

Плевать на нее? Пусть сама шишки набивает, раз уж так чешется? Ну реально, кто она мне? Никто… Да, это не мое дело. Плевать.

Только раздражение копится, копится, копится… Сука, снова ей улыбнулся, мудила… Другой дурочки найти не мог поиграться? Эта то совсем…

Соперники вырываются на два очка. Наши трибуны разочарованно гудят. Боря брызжет слюной, подгоняя.

Сердце от нагрузки стучит, адреналин по венам шпарит. Гордей пасует мне, слева уже игрок из Политеха летит. Кидаю в прыжке из-за дуги, да!

Наши радостно подскакивают. Ну одно очко отыграли! Боря грозит мне кулаком. Орет: "Еще давайте!".

Пульс в ушах. Кровавая пелена перед глазами. Отбираю, самому не пройти, ищу кому дать и…

Вижу, как Линь, отвернувшись, пусть и на секунду, подмигивает Шуйской вместо того, чтобы на меня блять смотреть. Сука…!

Хотел пас?! На!!!

Кидаю со всей дури мяч. Прямо в его белобрысую голову.

Бывало ли с вами такое, что вы видите все как в замедленной съемке?

Со мной часто, но в детстве. До сих пор помню, как Сава, мой младший братик, прыгал с тарзанки с самой высокой ветки старого дуба, и протертая веревка оборвалась. И пока Савка падал вниз, от испуга даже не смея кричать, я половину своей совсем короткой на тот момент жизни успела увидеть.

Помню, как медленно взлетали вверх брызги воды на мелководье, когда он чудом все-таки плюхнулся в речку. Я каждую капельку разглядела в тот момент — настолько время застыло для меня. Спину Савка в итоге отбил, конечно, и от отца нагоняй получил знатный, но главное, что живой.

Потом еще был случай. Мы ребятней у деда Мирона ночью взяли старый Урал, который с люлькой, покататься. А летние ночи темные, хоть глаз выколи, и фонарей никаких нет. Да и откуда в нашей глуши фонари?!

Так что, хоть и знали мы вокруг своей деревни каждую тропочку, а все равно в итоге рухнули в канаву. Вот тоже летела я с этого мотоцикла прямо в терновник как в замедленной съемке. Потом неделю пришлось дома сидеть да молитвы перед сном по три часа переписывать. С моим тятей не забалуешь, хоть и все равно баловались. Иначе совсем уж скучно.

Вот и сейчас я поймала это ощущение, которое не испытывала уже давно.

Только что Марк мельком взглянул на меня, подмигнул, стал отворачиваться к площадке и… Бах!

Мяч со свистом врезается ему прямо в скулу, а затем проезжается по носу. И я, подскочив со скамьи и зажав от испуга ладонями рот, вижу по кадрам, как у него этот несчастный нос съезжает набок и расплющивается. Как открывается рот, искажаясь, и оттуда брызжет слюна, как собирается складками кожа на лице. А потом Линчук с глухим шлепком падает на площадку как мешок с мукой, а мяч звонко и высоко прыгает дальше.

Бам-бам-бам…!

И в следующую секунду время снова начинает стремительно бежать, а вокруг все врывается громкими голосами.

— Чижов, какого хрена?! — умудряется перекричать всех наш тренер Борисов.

Ванькин ответ тонет в всеобщем гуле. Успеваю заметить только, как он разводит руками.

К лежащему на полу Линчуку подбегают ребята из обеих команд, судья, тренеры. Хлопают его по щекам, он стонет, приходя в себя. Кровь фонтаном хлещет из носа, заливая форму. Боже, бедненький!

Мы все стоим на трибунах, пытаясь побольше разглядеть. Прибегает наша медсестра, Марку суют бинты под нос, поднимают, уводят, поддерживая за руки.

Судья свистит, призывая всех успокоиться. Вижу, как Борисов орет на Чижова, отчитывая его, а Ванька, виновато склонившись, сжимает пальцами переносицу и покаянно молчит.

Сообщают о замене. Вместо Линчука Борисов ставит Гамлета Микояна. Мы с девчонками, взбудораженные, садимся на свои места.

— Ну Ваня…! — цокает языком Лида рядом со мной, — Как можно умудриться сломать нос своему же партнеру по команде? Это только Чижик так может!

— А мне кажется, он специально, — хмыкает Анжелика.

— Зачем?! — удивляется Тихая, и я тоже вместе с ней. Обе таращимся на Коршунову в ожидании пояснений.

— Откуда мне знать, — пожимает та плечами, — Просто… Показалось… — и почему — то на меня косится, говоря это. А потом еще и добавляет, — А ты как думаешь, Лиз? Специально или нет? И почему?

— Я? Кхм…Я думаю, что, если и специально, то это очень глупо делать посреди игры в любом случае, — бормочу, ощущая смутное и одновременно такое навязчивое смущение.

— Ну "глупо" и Ванька вполне сочетаются в одном предложении, так что… — играет бровями Анжелика, криво улыбнувшись, и отворачивается от меня, больше ничего не сказав.

Все втроем мы устремляем взгляды на баскетбольную площадку, где возобновилась игра. Но напряжение — вязкое, облепляющее как потревоженные пчелы из улья, по моим ощущениям так и кружит между нами троими.

Анжелика, что же, намекала сейчас, что из-за меня Чижов Линчука мячом? Да ну…! Даже смешно…

Но глаза мои теперь прикипают к Ивану на площадке.

Его кудри уже мокрые от пота, прилипли ко лбу, грудная клетка высоко вздымается, взгляд острый, адреналиновый, черты лица заострились, движения резкие, мышцы как канаты на длинных сильных руках.

Гляжу на Чижова и невольно краснею. Пульс ускоряется, кровь словно гуще и стекает к животу, жарко вместе с ним становится, потому что есть в этом необузданное что-то, первобытное, на что девушкам может и не стоит смотреть.

Я вот только что за Марком наблюдала, а от него такого жара нервирующего почему-то не шло.

Иван поворачивается и внезапно ловит мой взгляд. Замечает. Не улыбается как обычно, не делает вид, что случайно, а задерживает зрительный контакт на секунду, сверля угольными глазами исподлобья, будто я в чем-то провинилась перед ним, и отворачивается.

Делаю рваный вдох. Ну точно… Бес он.

И хочется обмахнуться, но сдерживаюсь. Только губы сжимаю в тонкую упрямую линию, делая вид, что ничего не произошло.

В сумке оживает телефон принятым сообщением. Прочитав, раздумываю пару мгновений, отвечаю и, попрощавшись с девчонками, покидаю спортзал.

Потому что мне написал Марк.

Сообщил, что на игру он уже не вернется, но в целом с ним все в порядке и он ждет меня на парковке у главного входа, ведь я обещала ему после матча вместе погулять.

Когда выхожу из главного корпуса, черный спорткар Марка замечаю сразу.

Да и как тут не заметить, когда он припарковал ее чуть ли не на ступенях. Я не очень сильна в правилах дорожного движения, но точно знаю, что так делать нельзя. Пижон…

Осуждающе качаю головой, когда Линчук спускает вниз оконное стекло и приветливо машет мне, поторапливая. На его переносице красуется ссадина, сам нос прилично опух, как и стесанная с одной стороны скула, а в остальном Линчук такой же лощеный красавчик как и был. И его довольная кривая улыбка только усиливает это впечатление.

Перекинув косу за спину, я сбегаю к нему по ступенькам и юркаю внутрь автомобиля. Машина низкая, очень непривычно — я сразу практически ложусь!

— Привет, — зажимаю ладони между коленей, стараясь не сильно глазеть по сторонам, осматривая салон.

Никогда я не сидела в подобных автомобилях. От незнакомой агрессивно-пафосной роскоши почти больно глазам. Даже воздух здесь… странный. И будто сразу с ценником.

— Привет, царевна, — улыбается Марк, облокотившись на руль и садясь ко мне в пол оборота.

— Как ты себя чувствуешь? — сочувственно интересуюсь я, разглядывая его распухший нос.

— Жить буду, забей, даже не сломал, — отмахивается.

— М-м, хорошо, — улыбаюсь. Мнусь пару секунд под его наглым пристальным взглядом и, закусив губу, спрашиваю, — Ну и куда поедем?

— Сейчас придумаем, — беспечно отзывается Марк и протягивает мне термокружку, — На, пока попей. Взял для тебя в кофейне. Помню, что ты капучино с миндальным сиропом любишь.

И настойчиво сует кружку прямо в руки. Беру, так как других вариантов просто нет. Глажу теплый металл.

— Из кофейни? — удивленно переспрашиваю, выразительно скашивая взгляд на точно его личную термокружку, а не стандартный бумажный стаканчик.

— Ну да, перелил, чтобы не остыло. Я хочу заботиться о тебе, — и расплывается в широкой улыбке, а я краснею, опуская взгляд. Трогательно, конечно, но в лоб как-то… — Выпей, мне будет приятно, — настаивает Марк.

— М, спасибо, — делаю глоток.

Кривлюсь. Слишком сладко! Сколько сиропа туда влили?! Еще и привкус странный, щиплет язык. Принюхиваюсь.

— Там что? Алкоголь?! — поднимаю на Марка глаза.

— Пару капель ликера. Просто, чтобы согреться, пей, — давит на кружку.

Делаю еще глоток. И еще.

И правда сразу как-то жарко-жарко. И томно. И непонятно тяжелеет голова.

— Ну и… — я пытаюсь сформулировать вопрос, но мысли разлетаются в голове как белый одуванчик от ветра, — Куда… Мы…

Замолкаю, беспомощно хмурясь. Что я хотела сказать?!

Не понимаю, почему так разморило. Может потому, что в салоне очень тепло, а может от слишком сладкого горячего капучино.

Марк отогнал машину подальше от входа в главный корпус и переписывается с кем-то, только и кивая периодически на большую термокружку на моих коленях, чтобы допивала.

Я держу эту кружку обеими руками, боясь уронить. Пальцы ватные и слабые-слабые, но хорошо-о-о… Я словно после доброй бани.

Блаженно жмурюсь, расплываясь в глупой улыбке. Откидываюсь затылком на подголовник и сползаю еще ниже по пассажирскому креслу.

Популярная музыка долбит из колонок на полную, отдаваясь ритмичной вибрацией в груди.

Забывшись подпеваю, с трудом ворочая ставшим ленивым языком. По телу колкие мурашки бегут словно зуд. И этот зуд становится все нестерпимей и горячей, когда стекается к низу живота. Меня словно что-то беспокоит. Неясное, но требовательное. Ерзаю на сидении, пытаясь избавиться от этого назойливого чувства, но, стоит двинуть бедрами, и оно лишь сильнее.

— Куда мы едем? — переспрашивает Марк, сам догадавшись, что я хотела сказать. Поворачивает ко мне голову, откладывая телефон, и расплывается снисходительной улыбке, — Ну ты же у нас царевна, так что предлагаю на бал, — шутливо щелкает меня по носу.

— Бал? — мои брови ползут вверх.

Почему-то это предложение кажется очень смешным. Даже само слово "бал", когда перекатываю его на языке, какое-то дурацкое.

Ба-а-ал…

Хихикаю. Остановиться не могу! Зажимаю рот ладонями, на ресницах повисают слезы.

— Вот и настроение у тебя подходящее, да, Лиз? Будешь звездой вечеринки, — подмигивает мне Марк, начиная выруливать с парковки.

— Какой еще ба-а-ал?! — тонко, с нотками истерики хохочу, — Какая вечеринка?!

— Да меня тут как раз приятель к себе приглашает. У него туса. Вот заедем, почилим там, да?

— М-м-м… — смутная тревога ворочается в моей голове. Хмурюсь, перестав смеяться.

Пытаюсь сообразить что не так…Но… Думается тяжело… Мысли, не оформившись, будто в пустоту улетают. Зато горячий покалывающий зуд на коже все отчетливей.

— У него хата в Москва — сити, — продолжает меня уговаривать Марк, — Была там когда-нибудь?

— Кхм, ну… Да…Снаружи…мы там с Тоней п… х… ф-ф-ф… — тяну тупо, не состоянии вспомнить слово. Оно лениво ворочается в голове и на языке, но никак не поймать.

— Фотографировалась? — подсказывает Марк.

— Да! — опять истерично смеюсь.

Какая я глупая! Как можно забыть!

— Ну а теперь внутри побываешь, да, зай? — ласково подбадривает Линчук.

Заливаюсь краской от его "зай". Покусываю губу, отводя взгляд.

Марк протягивает одну руку и убирает мне прядку волос за ухо. Пальцы поглаживают мочку.

— Н-не надо, — бормочу, заторможено уворачиваясь.

Линчук, хмыкнув, сразу убирает руку.

Но кожа там, где коснулся, все равно продолжает отчетливо, странно гореть.

У меня дыхание сбивается, мурашки по всему телу. Не пойму чего хочется, но очень хочется чего-то. Касаний что ли? Тепла человеческого…

Только в голове такой плотный вязкий туман, что и эти ощущения растворяются, мысль ускользает. Несемся по вечерней Москве. Везде огни. Они сливаются для меня в сюрреалистичные росчерки света.

Мир плывет перед глазами. Веки тяжелеют, а телу легко…

— А эта песня нравится?… А эта? — Марк развлекает меня тем, что переключает треки.

Иногда я мычу, кивая. Иногда даже пытаюсь подпевать. Не выходит нормально, хихикаю. Марк поглядывает на меня довольно и снисходительно.

И в этот момент он кажется мне таким красивым. Нереальным. Словно прекрасный принц.

Когда уже подъезжаем, поддаюсь порыву, протягиваю руку и поправляю его золотую челку.

О-о-о, от касания приятно передергивает. У него такие мягкие волосы, такие шелковистые. Трогать невероятно приятно. Из меня глухой стон непроизвольно вырывается от тактильных ощущений.

— Подожди, зай, давай поднимемся сначала, — подмигивает мне Марк, криво улыбнувшись, и убирает от себя мою руку.

Я бы обиделась, но для этого надо сосредоточиться, а я не могу.

Тупо смотрю перед собой пустым взглядом, пока въезжаем в подземный паркинг. Линчук выключает зажигание, выходит из машины, огибает капот и буквально вытаскивает меня наружу, потому что мои ноги почему-то совсем слабые и отказываются меня слушать.

— Ч-что со мной?! — я и смеюсь, ведь мне это кажется таким глупым, и одновременно липкий холодок страха начинает под ложечкой сосать.

Мысли кружат, но это слишком ненормально, я все же начинаю понимать.

Начинаю и сразу перестаю. Фокус плывет.

А вот мужское тело рядом такое четкое и такое горячее. И его рука на моей талии, и как бескомпромиссно тащит меня за собой. Единственная реальность, за которую мне легко уцепиться сейчас.

— Наверно я с ликером переборщил, зай, извини, — строя милую виноватую мину, кается Марк, — Ты же не пьешь? Непривычно?

— Н-не пью, — качаю головой, — Один раз только было, что дед М-мирон самогонку н-нам… — начинаю путано рассказывать, но Марк меня нетерпеливо перебивает, волоча к лифтовым.

— Ну вот видишь! Ничего, не переживай, сейчас пройдет, — уверяет меня.

— Ага, — киваю. Липкий страх чуть-чуть отпускает.

— Так, а теперь соберись, нам ведь надо, чтобы нас пропустили, да, зай? — тихо шепчет мне на ухо Марк, когда заходим в мраморный холл и подходим на ресепшн, где нас пластмассовой улыбкой встречает красивая девушка.

Линчук крепко обнимает мои плечи и прижимает к себе.

Моя голова опускается, мир слегка кружит.

Марк говорит куда он идет, достает документы, девушка кому-то звонит — все это гудящий фон для меня. Главное, что нас пропускают и мы заходим в стальной лифт.

Он с тихим гулом взмывает вверх. Чувствую, как придавливает к земле, охота стечь на пол. Номера этажей стремительно меняются на циферблате. Не запоминаю на каком мы выходим. Где-то очень высоко.

Идем по безликому пустому коридору. И приглушенный звук музыки из чьих-то апартаментов становится все громче и громче…

Наконец, когда шум достигает максимума, возможного в этом коридоре, Марк без звонка толкает одну из дверей и пропускает внутрь меня первую.

Спотыкаюсь, дезориентированная.

Я словно телепортировалась в другую реальность, сделав всего шаг.

Здесь оглушающе долбят басы, свет тусклый настолько, что видны огни вечерней Москвы за стеклянными стенами, обстановка совсем не такая безликая как в холле, а вокруг разом оказывается больше десятка полуголых, пьяных, извивающихся в танце тел.

— Чудом же в итоге вытащили! Играли как мухи, обдолбавшиеся дихлофосом! — надрывается тренер в раздевалке, раздавая нам победных послематчевых люлей.

Парни посмеиваются, закатывая глаза, что драконит Борю только еще больше.

— Шолохов, хорош лыбиться, я не девочка твоя! — рыкает Борисов на Гордея, который сразу пытается собрать лицо в скорбную мину, что дается ему с трудом, — Ты мне скажи лучше, ты зрение давно проверял?! Корзину, куда кидать, в упор что ли не видишь? У тебя статистика по броскам грустнее, чем лицо алкаша, который водку уронил.

Раздевалка взрывается низким мужским смехом. Шолох все пытается казаться серьезным, всем видом показывая Боре, что согласен с каждым словом. Борисов, тяжко вздохнув, путешествует взглядом дальше по нашим взмыленным после матча головам.

— Чижов, а ты что вообще творишь, твою бабушку?! — глаза тренера находят меня.

С невозмутимым видом продолжаю вытирать полотенцем потную шею. В первый раз что ли про себя дерьмо слушать? Пф, напугал… Тем более, что я и сам в курсе, что это была далеко не лучшая моя игра.

— Кончай по утрам принимать тормозную жидкость! — извращается Боря в своих оскорблениях, — Я уж молчу, что ты чуть Линчука не убил! Что это, твою мать, за пас в реанимацию?!

— Он же в порядке, даже нос не сломал, — негромко отбрыкиваюсь я. И сразу спрашиваю то, что мучило меня всю оставшуюся игру, — Кстати, а где он?

— А ты хотел, чтобы сломал?! — взрывается Борисов, игнорируя мой вопрос.

— Нет конечно, — хмурясь, опускаю глаза, чтобы наш проницательный тренер не прочел в них, что на самом деле я бы был очень даже не против.

Не то, чтобы прямо есть за что… Так… Ощущение…

И где этот гребаный Линь?!

Еще и Шуйская ушла… Я не очень понял когда именно. Просто обернулся в очередной раз на нее во время матча и наткнулся на пустующее пластиковое сидение. Сначала думал, что может пересела, но нет…

С ним ушла, да?!

Не мое это дело.

Но нос жаль, что не сломал…

— Линчук вроде в больницу поехал. На всякий случай, — изволит наконец ответить Борисов где носит Марка, а затем вдохновенно продолжает нас дальше распинать.

Больше особо не слушаю. Тревожно сжавшуюся пружину в груди отпускает.

Значит не с ней. Ну и отлично…

Хорошо бы, чтобы подольше потусил там, в своей больнице.

А в понедельник на кафедре я этой блаженной Шуйской мозги еще раз прочищу. И теперь уже до победного. Пусть Линчук обратно закатывает свою мажористую губу и заправляет золотые яйца.

После мотивационной порки Боря нас поздравляет с победой и отпускает в душевые.

Заваливаемся туда всей толпой. Настроение отличное, выиграли же! Еще и с приличным отрывом в девятнадцать очков.

— Слышь, пацаны, может отметим? — предлагает Гамлет, намыливаясь, — Я бате звякну, он нам кабинет отдельный организует. Попоем, попьем, поедим вкусно… М-у- а! — складывает пальцы в горсть и смачно причмокивает.

У отца Микояна три армянских ресторана и еще один клубного типа, с караоке. Кормят там действительно — отвал башки. У меня рот слюной мгновенно затопило, стоило услышать о таких планах на вечер.

Шумно сглатываю, разулыбавшись и мысленно уже представляя, как вгрызаюсь зубами в сочнейший шашлык, который когда — либо ел. Парни вокруг тоже одобрительно гудят.

— Даешь Микояна в стартовый состав! Кор-ми-лец! — смеясь, скандируют.

— Что? Все едем? — спрашивает Гамлет.

— Да — а-а! — орем дружно, переглядываясь между собой.

После душа, разморенные и уставшие от потраченных физических сил во время матча, уже ведем себя потише. Вечер в ресторане нарисовался внезапно и многие звонят своим девчонкам или друзьям, на ходу меняя пятничные планы.

Рядом со мной на скамейке переодевается Богдан Фоменко. Он тоже сначала набирает своей Леське, отпрашиваясь как приличный каблук, а затем звонит еще. И вот второй его разговор я, мгновенно насторожившись, подслушиваю. Потому что улавливаю знакомые имена.

— Линь, слышь, я не подъеду… Да там… Микоян к себе в "Хоровац" зовет. Мы с ребятами решили победу… Да… Нет, мне не важнее… Бля, чувак, ну не могу я, меня Леся бы итак кастрировала, если бы узнала, что я на вписке вашей был… Хахах, да ладно?! Монашка?!.. Ну ты там полегче, чувак… Ахахах, ну да… Все, давай, бро, пока. Нормально тусануть вам там.

И, положив трубку, Фома как ни в чем не бывало, продолжает переодеваться. А я сижу, застывший, и пялюсь на него. И в груди колючий холод растет… Потому что был я на этих вписках Линчука…

— Эй, Бо, ты сейчас с Линем говорил? — хрипло уточняю.

Тот поворачивет ко мне голову.

— Ну да, он тоже звал сегодня. У них там в сити опять туса, но я так подумал, ну на хрен этот жесткач, я лучше с вами шашлыков пожру. Да и Леська в истерику впадает, когда узнает, что я с Марком чилил, сам понимаешь… — подмигивает, натягивая носки, — У него ж вечно кокса гора, шлюхи гламурные какие-то. Весело конечно, но…

— А монашка? Это ты про Шуйскую?! — перебиваю Фоменко, останавливая его словесный понос.

— Ну да, без понятия как он туда ее затащил. Зато представляю, как сейчас просветит, — ржет беспечно.

А мне вот ни черта не смешно!

Я в страшном сне бы представить не смог Лизку на подобной вечеринке. И уж тем более, что она не сбегает оттуда, сверкая пятками, в первую же секунду. Насильно он ее там держит что ли… Да ну, бред! Но…

Хмурясь, кручу в руках трубку.

И решаю ей позвонить.

Правда номера Шуйской у меня нет — как-то не нужен был ни разу за столько лет совместной учебы. Но это не проблема, Лиза — помощница нашей старосты и ее контакты есть в общем доступе в чате. Оттуда и выуживаю нужный телефон.

Звоню. Длинные гудки. Не берёт. Дожидаюсь ответа робота и звоню еще раз. В крови нервный адреналин начинает стучать.

Мне это не нравится все.

Опять механический голос, объясняющий мне, что абонент не может ответить… Еще раз звоню. И тут гудки обрываются.

А при повторном наборе я узнаю, что телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Никогда раньше я не испытывала такого ужаса — оглушающего, опутывающего все тело веревкой.

Беспомощного!

Наверно примерно так же себя чувствует парализованный, когда видит смертельную угрозу, но его плоть — клетка, в которой заперто мечущееся сознание. И несчастный не способен даже нормально закричать, не то что защититься.

Мое тело, мой разум сейчас такая же тюрьма. Ничего не слушается, не подчиняется, накрывает безысходностью, тоской и равнодушием, словно душа отлетела, и я смотрю на себя со стороны.

Смотрю и мне горько до того, что не представляю как потом дальше буду жить. Буду ли вообще.

Как такое может быть?! Это место, эти люди. это состояние странное… Со мной такого быть не может. Дурной сон…

Вокруг толпа. Полуголые, разнузданные, пьяные или Бог знает под чем еще. Большинство внешне красивые, особенно девушки, но мне все чудится уродливым и дьявольским.

Улыбки-оскалы, режущий слух смех, бьющая в самую грудь музыка. Душно, влажно, запахи тошнотворные. Столько намешано — духи, человеческий пот, травяное и сладковатое что-то дымит из кальянов, алкоголь.

Комната огромная, поделена на зоны. Все пустоты забиты танцующими и обнимающимися телами. Расставлены мягкие диваны, пуфы, низкие столики, заваленные выпивкой и малознакомыми мне курительными приспособлениями. Кто не танцует, сидят компаниями.

Кто-то пьет, кто-то курит, кто-то целуется, взрывы смеха.

Две голых мулатки, в одних микроскопических трусиках, танцуют прямо на барной стойке в углу, отведенном под кухню. Их неестественно круглые груди, не знающие земного притяжения, похожи на шары и задорно подпрыгивают в такт быстрому ритму песни, на сосках блестяшки какие-то с кисточками. Я бы покраснела, но так шокирована, что только еще шире открываю глаза.

В другом конце огромной гостиной джакузи на пьедестале. И там тоже люди без одежды. И какой-то парень лапает рыжую девушку, засовывая язык так глубоко ей в рот, что не удивлюсь, если она сейчас умрет от удушья.

Двое других парней, отмокающих в джакузи вместе с рыжей и языкастым, жадно смотрят на их поцелуй, при этом криво и похабно улыбаясь. Один из них протягивает руку и гладит спину этой рыжей девушки, а потом в один рывок подгребает ближе, и она целуется уже с ним, а языкастый, уступив рот другому, не теряется и лапает ее обнажившуюся от съехавшего в сторону белья грудь.

Боже…

Отворачиваюсь, пытаясь вытравить эту картинку с глазной сетчатки, но она словно выжглась там навсегда. Липкий пот покрывает мое тело. И без того слабые ноги окончательно подкашиваются.

Меня подхватывает Марк, крепко обнимая за талию и прижимая к себе.

— Что? Никогда не была на подобных тусовках? Весело же? — жарко шепчет мне на ухо, раскачиваясь вместе со мной, словно хочет увлечь в танец.

Весело… Весело?! Да я в ужасе!

Но сил совсем нет даже оттолкнуть Марка. Наоборот, он воспринимается единственным нормальным человеком среди этих развратных демонов. И я утыкаюсь лицом в его рубашку и крепко обнимаю, цепляясь как за последнюю соломинку.

Он ведь просто не понимает, да? Что это все не для меня…

— Я хочу уйти, — всхлипываю, на губах становится солоно от первой скатившейся по щеке слезинки, — Хочу уйти… П-пожалуйста…

— Эй, зай, ты чего? — фыркает насмешливо Марк, подцепив пальцем мой подбородок и заставив взглянуть ему в глаза, — Мы же только пришли! Не бойся! Никто тебе ничего не сделает, всем плевать! Ну давай побудем… Шампанского хочешь?

— Н-нет, — стучу зубами, комкая слабыми пальцами его рубашку на груди, — Марк… Пожалуйста…

Он недовольно поджимает губы, сдвигая брови к переносице.

— Нельзя же быть такой зажатой, — с упреком, — Пора выбираться из своего каменного века, Лиза.

Я только головой кручу, всхлипывая и трясясь в мелком ознобе. Не хочу я выбираться сюда!

— О, Линь, здорово, бро! — Марка по спине с размаху хлопает какой-то высокий полноватый парень в одних джинсах.

— Здоров, — Линчук убирает одну руку с моей талии, чтобы протянуть ее знакомому для рукопожатия, братаются, — Лех, слушай, а тихой комнаты у тебя тут нет? У меня подруга… — он косится на меня и выразительно дергает бровями, — …Кхм…Чувствует себя нехорошо.

— Хах, в дальнюю спальню идите, там вроде пока никого, — лыбится этот Леха, разглядывая меня так нагло, словно я в такой же одежде, как те мулатки, отплясывающие на барной стойке. Вернее, без нее, — Только не долго, не создавай очередь, — подмигивает Линчуку.

— Сначала найди себе девочку, там поговорим, — довольно смеется Марк, гладя мою поясницу. Потом обращается ко мне, — Пошли.

И тянет за собой вглубь апартаментов.

— Зачем? — вяло лепечу я, еле переставляя ноги.

— В себя придешь и может передумаешь, да?

— Марк…

Но он уже заводит меня в темную комнату и плотно закрывает за нами дверь. Звуки моментально становятся глуше, а глаза шарят в густой полутьме, с трудом различая очертания большой кровати и прикроватных тумбочек. За стеклянной стеной сверкает панорама ночной Москвы с высоты птичьего полета, что лишь усиливает эффект нереальности происходящего.

Это все не из моей жизни. В моей реальности ничего такого просто не может быть. Мозг отупело пытается проснуться, как-то реагировать, но тщетно…

Я лишь чувствую заторможенность, сонливость, смутную, вязкую тревогу и странный горящий зуд на коже, особенно сильно вибрирующий внизу живота. Горячо там…

— Полежи, зай, — Марк укладывает меня кровать, сам садится рядом. Склоняется.

Я застываю, не дыша, когда он убирает прядку с моего лица и гладит щеку. Тёплые пальцы сползают ниже, на шею. Потом ключицы, потом…

— Тебе очень идет эта блузка, почему ты раньше не носила ее? — хрипло интересуется Марк, трогая верхнюю застегнутую пуговку на груди.

— Я-я-я… Носила, но… Под кофту… — сдавленно шепчу, очень остро ощущая тепло его руки.

Пульс во всем теле стучит… Что он делает? Он же не…

Кожа на груди вдруг покрывается мурашки от касания прохладного воздуха. Чувствую, как края блузки разъезжаются в стороны. Как мужские шероховатые пальцы тянут чашечку лифчика вниз.

— М-марк, н-не… — сиплю задушено.

Липкой, беспомощной паникой накрывает. Хватаю его запястье, пытаясь отодрать от себя мужскую руку, но мои пальцы слабые-слабые. Я как новорожденная. А Марк наоборот наваливается сверху, мгновенно начиная двигаться резче и дышать нетерпеливо и прерывисто, словно только этого момента и ждал.

— Ты красивая, Лиза, но эти тряпки тебя уродуют. Давай снимем их, а, зай? Дай на себя посмотреть… — запальчиво шепчет мне в губы и, не дождавшись ответа, целует.

Напористо и грубо, вдавливаясь своим ртом в мой и проталкивая между зубов язык.

Задыхаюсь, мычу, теряюсь от его напора.

Ощущение, что все происходящее лишь муторный сон усиливается от того, как чужой язык ворочается у меня во рту, как мужской острый вкус заполняет рецепторы, как одна рука Марка сжимает мою грудь сквозь чашечку лифчика, а другая уже почему-то под юбкой сминает бедро.

Не со мной, не со мной, не со мной…

Глухие взрывы смеха из гостиной, ритмичная быстрая музыка, огни Москвы, клеймящие липкие прикосновения, нечем дышать, слезы опять бесшумно текут…Господи, помоги!

Обрывки молитв в голове кружат, но даже их нормально прочитать не могу. Проваливаюсь в постыдную, грязную бездну, в которой я просто безвольный кусок мяса — не человек. В которой меня используют. Боженька…

Оглушающий стук в дверь заставляет лишь слабо вздрогнуть, приоткрыв слипшиеся от слез тяжелые веки. В дверь долбят так, словно ее сейчас разнесут.

— Да что там блять?! — матерится Линчук, нехотя сползая с меня.

Его рубашка уже расстегнута, как и ширинка. Джинсы приспущены, видно белье. Раздраженно проведя пятерней по светлым волосам, он орет громко "Занято! Какого хера?" и, не получив ответа, идет открывать тому, кто продолжает стучать.

Лежу с разведенными в сторону коленями, тупо пялясь в потолок. Как кукла. Моя душа будто умерла. Мне так стыдно, пусто и безвольно одновременно, что кажется, я сейчас умру и физически.

Потолок медленно качается. Юбка на бедрах где-то, плотные колготки болтаются на одной ноге, грудь голая… Это не реальность. Я точно умерла. В голове плотный, обезболивающий туман.

И сквозь этот туман я с трудом различаю агрессивно-насмешливый голос Ваньки Чижова.

— Здорово еще раз, Линь, развлекаешься?!

— Чиж, какого хрена?! Ты что тут забыл?! Вали, придурок! — взрывается Марк, толкая меня в грудь и пытаясь снова захлопнуть дверь.

Толкаю его в ответ, вытягивая шею, чтобы разглядеть ту, что валяется за его спиной на кровати распятая как цыплёнок табака.

Твою мать, Шуйская…

Ясно, чем они занимались. И очевидно, что я помешал. Но я не жалею. Потому что одного взгляда на Лизку мне хватает, чтобы понять, что она абсолютно невменяемая.

Медленно сводит вместе колени, переставая сверкать белыми трусами. Ведет слабой рукой по обнаженной груди жестом умирающего, даже не пытаясь розовые соски прикрыть. Поворачивает голову в мою сторону и смотрит в упор мутным, стеклянным взглядом.

Лицо заплаканное, в красных пятнах, выражение отрешенное — ноль стыда как перед доктором на операции.

Зная Шуйскую, которая сейчас по идее должна была бы с визгом заворачиваться во все доступные простыни, лишь бы кто чужой ни одной полоски голой кожи не увидел, это выглядит по-настоящему жутко.

Меня пробирает холодной пот. Да ей скорая нужна! Мудак, чем он ее?!

А в это время Линчук снова пытается меня вытолкнуть.

Перехватываю его руки, сильно сжимая.

— Слышь, сьебись по-хорошому! — бычит Марк.

— Ага, спрошу только, — расплываюсь в веселом оскале, продолжая толкаться с Линем. Мы еще не дерёмся, нет. Но мышцы уже надулись на руках от того, как мы сцепились, и злой адреналин вскипает в крови, — Лиз, ты как? — ору Шуйской.

— Нормально с ней все, — рычит Марк, давя корпусом и не разрывая захват.

— Ты Лиза, блять?! — цежу ему. И снова ей, громче, — Шуйская! Слышишь меня?!

— Вань… — сипит глухо эта полумертвая, облизывая сухие губы.

По щеке слеза скатывается, когда будто с трудом моргает. Тонкая рука слепо простынь ищет по кровати в попытке прикрыться.

Зрелище не для слабонервных, от которого меня окончательно взрывает.

— Вот ты черт! — выплевываю в лицо Линю и, выкрутив рывком руку из его захвата, коротко, но со всей дури заряжаю прямо в нос.

В кровавом от гнева тумане вижу, как его голова запрокидывается от удара назад, костяшки тут же саднит.

Звук хрустнувшей кости получается какой-то неестественно громкий в этой тихой комнате.

У Линя кровь фонтаном, взгляд бешеный, когда небрежно смахивает красные сопли и с ревом кидается на меня. Успеваю от кулаков увернуться, но он все равно с разбега впечатывает меня в стену. Хребет ноет, падает какая-то ваза с тумбочки. Топот ног, крики. К нам прибегают.

Мутузим друг друга, скатываясь на пол. Нас пытаются разнять. Когда меня рывком снимают с Линя, первым делом сразу ищу Лизку лихорадочным взглядом.

Фух, ее уже завернул в простынь Богдан Фоменко, который меня сюда и провел. Пришлось конечно Бо поуговаривать вместо армянского ресторана сначала "сгонять и просто проверить как там монашка", но в конце концов я его своей тревогой тоже заразил.

Мне это было необходимо, ведь без Фоменко, которого приглашали, меня одного не пустили бы ни хрена.

О чем вспоминает и Марк.

— Кто запустил этого чокнутого бомжа? — орет Линь, вставая с пола и сплевывая кровь, — Сука, урою сейчас! — снова пытается кинуться на меня.

— Эй, все, хорош! Не надо дома у меня! — пенится Леха вроде, хозяин этого вип притона. Мы особо не знакомы — я тут всего пару раз был с парнями. У меня денег нет так кутить. Денег и особого желания. И вот этот Леха поворачивается ко мне и недобро щурится, — Вали пока цел, — цедит.

— Без проблем, — улыбаюсь, дернув плечами, чтобы меня отпустили. Отпускают. И я показательно поднимаю руки вверх и трогаю разбитую губу языком. Достал все-таки один раз, козел, — Девочку только заберу, — киваю на кровать, где Лизка прячет лицо на груди Фоменко, который продолжает ее укутывать в простынь до состояния идеального кокона.

От стресса наверно. Ведь шанс, что нас с ним сейчас толпой изобьют, достаточно велик.

— Хер без соли тебе, а не девочка, — шипит Марк.

— Лех, она не пьяная, сам посмотри, — игнорирую этого мудака, пытаясь достучаться до хозяина хаты, — Сейчас окочурится здесь или заблюет все, тебе точно нужны такие проблемы? Дай ее увести, и дальше никуда это не пойдет.

— Да нормально все с ней, идиот, — рычит Линчук.

— Марк, реально хреновая тема, — хмурится Фоменко, прижимая одной рукой к себе Лизу, которая будто вообще не понимает что вокруг происходит.

Видно, как у нее веки тяжелеют. Того и гляди, окончательно вырубится.

— Ты мне сейчас нотации будешь читать? — бычит Линь и на Богдана.

— Так, ладно, забирайте ее, на фиг, — решает наконец Леха, — Только чтобы без больницы, ты меня понял? — хватает меня за толстовку и притягивает к себе.

— Ок, — медленно киваю, сжимая челюсти.

Надо будет, будет и больница. Но не говорить же это Лехе?!

Хотя, подозреваю, он и без слов понимает. Сверлит меня тяжелым взглядом.

— Если что, лучше мне звони, — вкрадчиво предлагает, — Есть у меня клиника одна…

— Ок, — киваю снова.

Леха еще держит меня за толстовку пару секунд и отпускает.

— Все, выметайтесь отсюда, — отмахивается, — Линь, пойдем, забей на них. Сдалась тебе эта моль полуживая? Давай лучше с Каролиной познакомлю…

Марк подчиняется нехотя, обещая всем своим побитым злобным видом еще устроить мне сладкую жизнь.

Ну и плевать! С удовольствием начищу ему рожу повторно, если понадобится.

Главное, что сейчас его Леха буквально волоком утаскивает из спальни. Мы с Фоменко времени зря не теряем. Подхватываем Лизку за руки, заставляя встать, но она вообще никакая!

— Ваня… — только и бормочет, будто кроме моего имени и слов больше не помнит.

Ругнувшись, подхватываю ее на руки. Легкая. Горячая голова падает мне на грудь, душистая светлая макушка оказывается под подбородком, пальцами ее хрупкие ребра пересчитываю, пока несу. Кошусь на обнажившиеся округлые коленки.

И в груди как-то странно, жарко и больно сердце стучит, учащая дыхание.

Ну как ее такую можно всерьез обидеть? Цыпленок же наивный, совсем девчонка еще. Не по возрасту даже, по мыслям. Может и понимает что-то в учебе, а в жизни ни черта.

Выношу ее из квартиры. Богдан за мной хвостом.

— Что-то я прямо очканул, — шумно выдыхает Фоменко, когда оказываемся в лифте, — Зря ты с Линем драться полез. Он злопамятный…

— На хер бы он пошел… — бурчу рассеянно, склоняя к Лизе голову.

Хочется ее волосы понюхать, но при Фоменко стремно. Делаю это тайком. Сушеной травой пахнет, душистой такой — аж в голове на миг закружило. И это точно не духи, шампунь что ли?

— И что будем с Шуйской делать? — снова страдальчески вздохнув, интересуется Бо, — Домой ей наверно надо. Ее не убьют там?!

— Без понятия, но не удивлюсь, если убьют, — бормочу, вглядываясь в Лизино отрешенное лицо, — Лиз, эй, ты как?!

Ставлю ее на пол, повисает на мне. Легонько хлопаю по щекам, в ответ недовольно мычит, но глаза открывает. Взгляд мутный — мутный… Мда…

— Шуйская, ты где живешь? Тебе домой вообще пьяной можно?! — тормошу ее.

— М-м, — отрицательно качает головой, скорбно сводя брови.

Ясно. Нельзя. Убьют.

Или ментов вызовут со скорой, а меня потом убьет уже Леха с Линем. Еще и не сами, а через охрану своих папочек.

Чешу затылок, обдумывая, что делать то с ней. Лифт мягко тормозит, покачнувшись.

Выходим. Сначала Фоменко, а затем я, практически таща на себе Шуйскую, которая еле-еле переставляет ноги.

— Знаешь, Бо, я ее к себе наверно повезу пока. Отойдет немного, тогда уж домой, а ты езжай к Гамлету, ты же хотел, — решаю.

— Уверен? — переспрашивает Фоменко, с трудом скрывая облегчение, засветившееся на лице.

Конечно, меньше всего ему хотелось бы возиться с обдолбанной монашкой в пятницу вечером.

Как, наверно, и мне… По крайней мере так точно было еще неделю назад.

А вот сейчас… Я даже не знаю.

Но по коже нервный приятный озноб бежит от того, что мне придется проторчать с ней до ночи. В своей квартире. Вдвоём.

Может я тоже не в себе слегка?!

— Да, уверен, и так помог, спасибо, бро, — отвечаю вслух Богдану, протягивая руку.

— Да без проблем, Вань. Я сам с Линчука офигел. Совсем берега попутал, — улыбается Фоменко, пожимая мою ладонь, — Лизка, давай, отходи уже, — Бо шутливо щелкает ее по носу. Шуйская заторможенно морщится, будто не улавливает, откуда прилетело вообще, — Все, ребят, удачи. Я пошёл.

И Богдан оставляет нас одних.

Улица нас встречает липким колючим снегом, летящим прямо в лицо.

А на Лизке поверх тонкой блузки и длинной плиссированной юбки только простыня эта несчастная намотана. Даже колготок нет. Еще и босая.

Не девчонка, а горе луковое!

Но не возвращаться же…

Снимаю свой пуховик и накидываю на нее. Отлично, Шуйской он как раз от носа до колен. Будто в ватное одеяло завернул.

— Вань, д-да не надо… — неразборчиво бормочет себе под нос Лиза, поджимая замерзающие пальчики на ногах, пока, застегивая куртку, вжикаю молнией до самого ее подбородка.

Вялые возражения своей подопечной оставляю без комментариев. Будет меня сейчас еще учить что надо, а что не надо. В себя бы пришла сначала, экстремальщица…

Снова подхватываю Лизу на руки — делиться своими кроссами и шлепать по сугробам до машины в носках я не готов.

Хорошо, что припарковался тут рядом, на платной. Как знал, что придется барышню на себе тащить.

Прохожие на нас с любопытством оглядываются, голые розовые пятки Шуйской из-под пол моего пуховика выглядят эпично. Будто я Лизку выкрал и теперь тащу как трофей в свою берлогу.

Что-то в этом есть, и подобные мысли заставляют рассеянно улыбаться, пока топаю к парковке.

Дойдя, выгружаю Лизу в свой Лансер, пристегиваю ее, абсолютно безвольную, и сажусь сам.

В машине еще тепло, сильно прогревать не нужно, так что завожусь сразу. Выезжаем с парковки и только, когда попадаю на оживленную дорогу, я понимаю, что могу себе позволить облегченно выдохнуть.

Но, вместе с облегчением, что мы выбрались из этой несчастной вип помойки, в голове начинает все громче звенеть тревога за мою мало вменяемую пассажирку.

Прохожусь по Шуйской оценочным взглядом, крепче сжимая руль.

Вид у нее откровенно неважный. Растеклась по сидению как тряпичная кукла, голова на бок свешена, глаза закрыты.

— Лиз, ты как? — тормошу ее за плечо.

— В сон…клонит… — делая над собой усилие, бормочет.

— М-м-м, — тяну я, раздумывая, можно ей спать в таком состоянии или нельзя.

Признаться, мой опыт по части различных запрещенных веществ минимальный. Вот если бы она просто вина напилась, я бы примерно представлял, что с ней делать. А тут…

В голову только кадры из голливудских фильмов лезут с обеспокоенными криками "Не спи, не спи, говори со мной! Не оставляй меня…", но там вроде бы про ранения было.

Немного не то, да?

И все же больше мне опереться не на что, поэтому решаю ее разговорить. Только я не представляю о чем нам разговаривать. Ну разве что кроме…

— Какого хрена ты с ним поехала?! Я же предупреждал! — не сдержавшись, повышаю на Шуйскую голос.

— Я-я… — Лиза замолкает и громко судорожно всхлипывает.

Блин, нет, я не этого хотел! Только не реви!

— Что он тебе дал? — спрашиваю уже спокойней.

— Я-я… Не-е… — снова шмыгнув носом, Лизка отворачивается к окну и прикусывает кулак.

Молчим, потому что она тихо, но так проникновенно плачет. Даже мой огромный ей пуховик трясется от того, как дрожит Лизино тело под ним. Рваное дыхание на весь салон. Пахнет солеными слезами. Врубаю печку на максимум и музыку заодно, чтобы перестать прислушиваться к каждому ее вдоху.

— Ноги под себя подогни, заболеешь же, — киваю на ее босые ступни.

— Как я так домой…??? — обреченно шепчет Лиза в ответ, неловко забираясь на сидение с ногами. Заметно, что тело ее до сих пор плохо слушается, — Баба Дома… папе скажет и…

Еще один надорванный мокрый всхлип.

— Да забей, сейчас придумаем что-нибудь. Телефон-то с собой? — спрашиваю.

— Теле… О-о, нет, — страдальчески тянет.

Черт.

— Так, а номер домашних помнишь наизусть? Ты с кем? С бабушкой живешь?

— И сестрой… Тонин… Помню… — хмурится в попытке сосредоточиться Лиза. Обрывками говорит.

— Отлично, — подчеркнуто бодро подхватываю я, — Сейчас еще не очень поздно. До меня доедем и позвоним твоей Тоне — предупредим, где ты. И может с одеждой что решим, да?

Лиза кивает, отрешенно смотря перед собой.

А потом вдруг как зарыдает.

Горько и громко, крупно содрогаясь всем телом. Я от неожиданности чуть по тормозам не бью, чудом не словив машину сзади своим багажником.

— Шуйская, ты чего?! — рявкаю на нее.

— В-ваня… Ван-нечка… спаси-и-ибо, — заикаясь, шепчет Лиза, глотая слезы.

— Да ну, забей, — смущенно хмурюсь, чувствуя как к щекам приливает жар.

Потому что то, с каким чувством Лиза произносит "Ванечка", словами не передать.

Будто сейчас на колени передо мной падет и начнет распевать "за здравие" и величать благодетелем.

— Н-нет, не “забей”, спасибо, Вань, — упрямо плачет Лиза, шумно шмыгая носом, — Я ведь молилась, Вань. Т-так молилась! И ты пришел… Б-бог мне тебя послал…!

Ну приехали. Не знаю куда себя деть в этой новой непонятной роли ходячего Божьего провидения. И вообще… Нимб мне не идет!

— Это ты конечно молодец, что молилась, — ядовито иронизирую, не придумав ничего лучше, — Но, говорят, ментов вызвать больше помогает.

— Не гневи Господа с-сарказмом, — всхлипнув, сурово смотрит на меня Лиза.

— И в мыслях не было, — открещиваюсь я, — Это так, совет тебе на будущее.

— В-вань, а ты в Бога вообще веришь? — помолчав с секунду, тихо спрашивает Шуйская.

Скашиваю на нее взгляд. Она застыла и смотрит на меня во все свои огромные заплаканные глаза. Словно мой ответ ей жизненно важен.

А я…

Если честно, я даже никогда особо не думал об этом! Это наверно означает "нет", да?

Но почему-то, глядя в эти чистые, наивные глаза, сказать, что не верю, язык не поворачивается. Уж точно не этот момент, когда Лиза считает, что это молитва ее спасла.

А выдать правду, что даже и не думал особо никогда о столь высоких материях, и того хуже. Лизке такое точно не понять.

Она вся вон какая… неземная. Хоть и улетевшая. Или как раз поэтому…

— Сегодня пару раз очень верил, — в итоге бурчу себе под нос, отшучиваясь.

Лиза, хмурясь, отворачивается к окну. Прикладывает руку ко рту, делает шумный вдох и… Сглотнув, давится.

— Вань, мне плохо, Вань! — задушено тараторит, пытаясь сдержаться.

Ну пипец! Куда?! Я в третьем ряду несусь.

Шуйскую скручивает спазм и рвота вырывается сквозь пальцы. Беспределю, наискосок срываясь через два ряда к обочине. Мне сигналят, Лизка блюет прямо на мой пуховик, а потом и на коврик. Удушающе воняет кислятиной.

И хочется разреветься как Лиза минуту назад — я только позавчера после автосервиса чистил салон!

И у меня пунктик на запахах..

Бл…!

Чтобы я еще раз поперся кого-то спасать? Никогда!

Знал же, что инициатива имеет инициатора. Господи, если ты правда существуешь, вот прямо сейчас я бы не отказался от насморка.

Но это все лирика, фоном проносящееся у меня в голове, пока встаю на аварийку, пулей вылетаю из машины и открываю Лизе пассажирскую дверь.

Она склоняется на улицу, держу ее растрепанную золотую косу. Кажется Шуйская опять ревет, и даже рвотные позывы ей не мешают в этом.

— Вань, прости! — причитает между скручивающими спазмами.

— Забей, все хорошо, зато сейчас лучше станет, — успокаиваю ее, высматривая ближайший магазин.

Надо бы за водой сгонять и за салфетками…Целой горой салфеток!

— Ванечка… — опять начинает Лиза восхищенным, дико смущающим меня тоном, — Мне так стыдно!

— Да с кем не бывает, — раздраженно отбиваюсь.

— С тобой разве бывает? — судорожно выдохнув, она наконец выпрямляется.

Руки испачканы, пытается прикрыть лицо, в глазах слезы, вся красная. Ох, Лизка!

— Ну может быть в теории, да? — подмигиваю ей и выдаю влажные салфетки, которые достаю из дверного кармана, — Я сейчас в магазин сгоняю за водой, ок? И еще тряпок всяких принесу. Не переживай, все уберем. Зато теперь тебе полегче должно стать.

— Да… Кажется легче… — смущенно прячет взгляд Лиза, вытираясь, — Спасибо, Вань, — убито.

— Еще раз скажешь спасибо, и я заодно лейкопластырь куплю и заклею тебе рот, поняла? — уже не выдерживаю я.

— Поняла, — поднимает на меня свои огромные зеленые глаза.

И в них вдруг столько тепла, смущения и благодарности, что я нервно сглатываю и, так ничего и не сказав, ретируюсь в магазин за водой и салфетками.

Оказывается, это очень странно — ощущать себя для кого-то героем. Но до дрожи приятно, черт возьми.

— Лиз, просыпайся, приехали, — легонько тормошу плечо Шуйской.

Она с тихим стоном открывает глаза и обводит салон мутным после сна взглядом. Хмурится, не сразу соображая, где вообще находится. Глазами упирается в меня.

Последние двадцать минут Шуйская продрыхла в машине как сурок, и я очень надеюсь, что ей лучше.

— Привет, — бормочет Лиза, пряча подбородок в вороте моего пуховика.

На нем большое мокрое пятно, оставшееся после того, как я стирал с него рвоту. Хорошо, что ткань водонепроницаемая. В салоне пока пахнет так себе — я все наспех убрал влажными салфетками и залил каким-то дезодорантом для туалета, который нашел в магазине, но конечно завтра надо в химчистку опять.

Впрочем, это ерунда. Я уже успокоился, трезво рассудив, что лучше так, чем Шуйской бы стало еще хуже и пришлось вызывать скорую.

Сейчас же у Лизки уже вполне адекватный взгляд. Адекватный, умный и… затравленный.

Я готов руку на отсечение дать, что в эту секунду, глядя мне в глаза, она в мельчайших подробностях вспоминает все, что с ней произошло. И наверно для такой как Шуйская лучше бы было, чтобы ей отшибло память.

— Ты как себя чувствуешь? — спрашиваю.

— Нормально… Кажется, — слабо улыбается одними губами. А глаза как у побитой собаки.

— Хорошо. Посиди, я сейчас, — выхожу из машины и лезу в багажник за спортивной сумкой.

Там у меня форма и кроссы для баскетбола. Лизе они как лыжи конечно, но до третьего этажа уж дотопает. Лифта в моем доме нет. Он старинный, четырехэтажный. Зато квартира просторная и высокие потолки.

Открываю Лизе пассажирскую дверь и ставлю перед ней кроссовки. Она засовывает в них свои розовые ступни, встает и… Ахах, я ржу, подхватывая Шуйскую, когда она уже летит носом в асфальт, не сумев сделать и шага.

Нет, тут без вариантов, надо опять нести.

— Вань, да не надо, я вся грязная, — слабо упирается Лиза.

— Не страшно, одежду сейчас постираем, тебя в душ отправим, и все будет ок.

— Я даже не про это. Такое не смыть, — убито шепчет Лизка себе под нос, но я все равно слышу, так как в этот момент подхватываю ее на руки.

— Не говори глупостей, — раздраженно отбиваю.

— Извини, — бесцветно отзывается.

— Ничего ведь не было, — коряво пытаюсь ее убедить, что ерунда это все.

Ну поцеловались может, ну потрогал грудь или что он там трогал. Тоже мне проблема! Цела же…

Но Лиза только скробно поджимает губы и молчит, опустив глаза. А я не знаю, что еще говорить. Мне неловко. Страшно хочется ее утешить, но я не представляю как.

Эта внезапная беспомощность нервирует, и я хмурюсь, а голос звучит грубее, чем надо бы, заставляя Лизку только еще сильнее сжаться в моих руках.

— Ты говорила, можешь сестре позвонить, да?

— Да.

Захожу в подъезд и несу Шуйскую по лестнице. От нагрузки дыхание немного сбивается, кровь течет быстрее от нарастающего пульса. И я сам чувствую, как от меня начинает идти жар. Лиза поглядывает с опаской, затаившись, пока несу ее. Будто моя физическая сила ее сейчас пугает. Чувствую, как она напряжена. Окаменела вся.

— Тогда сейчас придем и… сразу набери ее. Может она приедет…вещи тебе привезет, да? — говорю с перерывами из-за одышки, пока топаю вверх по ступеням.

— Хорошо, — тихо отзывается Лиза.

Дохожу с ней на руках до квартиры. Здесь приходится поставить Шуйскую босыми ногами на пол, чтобы открыть дверь. Щелчок, и я запускаю внутрь свою нежданную гостью.

Она несмело ступает в кромешную тьму. Я за ней. Щелкаю выключателем. Длинный и узкий как кишка коридор заливает электрическим светом. Лиза, обняв себя руками, озирается.

У меня тут вечный ремонт. Обои содраны, провода свисают в самых неожиданных местах, половина стен оштукатурена, половина пока совершенно голая. Ну а что поделаешь — то времени нет, то денег, то просто лень.

Да и для кого особо стараться? А мне и так нормально.

— Ты один живешь? — оборачивается ко мне Лиза.

— Да, — отвечаю, разуваясь, — Мне эта квартира от бабушкиной подруги досталась, Клавдии Михайловны. Та одинокая была, и моя бабуля просила ей помогать. Она в этом же подъезде живет, этажом ниже. Так что я, когда к своей заходил, то и к Клавдии Михайловне заглядывал спросить что надо. Делал разное… так, по мелочи. Продукты там принести, лекарства купить, починить что-нибудь… Ну и вот… Клавдия Михайловна отписала в итоге хату мне, а я даже и не знал. Они с моей бабушкой это тайком устроили, конспираторши, — улыбнувшись, развожу руками.

— Повезло. А родители? — слабо улыбается на это Лиза.

— А родители с моим младшим братом живут через два квартала отсюда. Так вышло, что мы все в одном районе, — подхожу к Лизке и расстегиваю на ней свой пуховик, раз уж сама не догадывается раздеться. При этом случайно касаюсь ее подбородка.

Шуйская крупно вздрагивает и отшатывается словно обожглась, ресницы взлетают, открывая пронзительный взгляд. Сглотнув, сразу отступаю.

Реально боится что ли меня? Обидно даже.

Кончики пальцев, которыми коснулся ее кожи, странно печет. Похоже ее реакция заразна…

— Кхм.. — чешу затылок, не зная как сгладить неловкость, — Ну проходи, ванная тут.

Обхожу Шуйскую по дуге и открываю нужную дверь.

— Давай сюда пуховик, сразу стирку запустим, — предлагаю, опираясь плечом на дверной косяк, — И позвонить наверно лучше прямо сейчас, да?

Лиза кивает, проходя мимо меня в ванную. Единственную комнату, не считая туалета, где закончен ремонт. Моя личная, едва заметно кривая гордость. Кафель я сам клал, по видеоурокам.

Выуживаю из кармана телефон, наблюдая за тем, как Лиза осматривается.

— Красивое сочетание плитки под дерево и под мрамор, — одобряет Шуйская, — Ты сам так придумал?

— Да, — киваю и расплываюсь в улыбке от похвалы, решив оставить тот восхитительный факт, что я все сделал сам, на какой-нибудь другой раз.

Чем потом хвастаться, если вывалить все в первый же вечер?

Лиза отдает мне пуховик и отматывает простынь. А через секунду, ойкнув, резко разворачивается ко мне спиной, потому что блузка у нее, оказывается, так и не застегнута, а чашечки лифчика до сих пор спущены.

И я успел, зависнув, уставиться на ее розовые соски, украшающие округлую грудь.

Почему-то тот факт, что я Лизины прелести сегодня уже видел, особо никак не отпечатался у меня в памяти.

На тот момент это наверно было словно посмотреть на пациента на операционным столе.

Ее нагота воспринималась не как нечто женское, интимное, а скорее как доказательство полной беспомощности.

Потому не вызвала даже малейшего интереса в крови.

Но сейчас…

Я пытаюсь контролировать лицо и взгляд, но и сам чувствую, что у меня глаза плотоядно загорелись.

Горячий ток простреливает позвоночник до самого копчика. Ноздри вздрагивают. Сжимаю челюсти, прокатив по щекам желваки.

Лиза, она… красивая, если содрать с нее эти бабушкины тряпки.

Красивая, белокожая, золотоволосая, зеленоглазая, уязвимо- беспомощная перед мужчиной, неопытная до предела. И в этом что-то есть. Манящее, торкающее. В чем-то я Линчука понимаю. Ее непорочность и старомодность как вызов, может и демонов разбудить.

Наблюдаю исподлобья, как торопливо застегивается и приводит себя в порядок, стоя ко мне спиной. Лишним, очень неуместным сейчас возбуждением болезненно тянет.

Так, ладно…

Вдох- выдох. Забыли.

Встряхиваю головой, сбрасывая ощущения. Глупость какая в голову лезет.

А ведь просто сиськи увидел, пусть и очень симпатичные. Надо бы в клуб сходить на выходных и кого-нибудь найти. Мой одинокий целибат что-то затянулся с прошлого месяца, а это всегда плохо сказывается на мозгах.

— Вот телефон. Звони сестре, чтобы вещи привезла, — кладу трубку на стиралку, называю свой адрес.

И, включив Лизе душ, сматываюсь из ванной, решая больше не смущать свою гостью.

И выдохнуть самому.

В десятый раз наверно проверив, точно ли я закрыла дверь в ванную после того, как отдала телефон Чижову, я непослушными слабыми пальцами сдираю себя одежду.

Сухая истерика сотрясает изнутри. Туман в голове практически полностью рассеялся и у меня больше нет обезболивающего в виде него.

Я помню и осознаю каждую секунду, каждое движение, каждое касание. И хочется кожу содрать с себя вместе с ненавистной блузкой.

Я все это позволила.

Почему я не сопротивлялась?! Разве то, что Линчук мне что-то подсыпал, оправдание?! Нет, не может быть никаких оправданий! Сама себя я оправдать не могу.

Сейчас мне кажется, что я могла бы его оттолкнуть. Хотя бы больше сил приложить к этому могла, могла пробовать и пробовать. Но я не хотела! Мне словно лень было. И то, что должно было произойти, не казалось таким уж ужасным.

Я помню свое состояние безволия. Странную смесь безразличия и острой жалости к себе. Как так можно? Сейчас мне противно, я не понимаю себя. Стыдом изнутри сжигает.

То, как он трогал меня, его язык у меня во рту, запах, давление паха на трусы. Тело скручивает спазмом, и наверно меня бы вырвало сейчас повторно, если бы было чем.

Еще Ванин взгляд помню, когда он в комнату влетел. И жгучим стыдом обваривает еще раз.

Так сильно, что вслух тихонько скулю, становясь под теплые упругие водяные струи. Чижов смотрел на меня, а я даже не прикрывалась. Будто приглашала присоединиться, будто у меня совсем нет стыда. Что он обо мне подумал?

Известно что…

Вон как сейчас взглянул, когда я так глупо рывком размотала простынь на груди. Как волк на овечку. Только что зубами не клацнул, облизнувшись.

А ведь Иван, кажется, совсем не такой. Но это с хорошими достойными девушками.

А с распутными девками такой, да? С такими как я.

Нет, я не боюсь, что он на меня накинется против воли. Но что теперь думает вот так, боюсь. Теперь все так думать будут наверно.

Я сильная, я справлюсь, но сейчас от этого хочется рыдать. И я правда плачу, даже сама не замечая. Теплая вода лупит по плечам и лицу, упругие струи смешиваются со слезами, закручиваясь в водостоке.

Беру мочалку, какой-то гель для душа. Остервенело тру себя до красноты, особенно грудь и бедра. Но кожа не кажется чище. Наоборот, фантомные следы прикосновений Линчука будто только сильнее въедаются в тело, запечатываясь дерзким мужским запахом Ваниного жидкого мыла.

Словно они все уже меня трогали. А я просто позволяла. Как бездушная, развратная кукла.

Всхлипнув, резко перестаю растирать себя. Смываю пену, выключаю воду и выхожу из душевой.

От меня остро пахнет Чижовым теперь, мне от этого плохо. Не то, чтобы его запах мне был неприятен, на самом деле наоборот.

Но он такой мужской, а я не хочу сейчас на себе ничего мужского.

Я очиститься поскорее хочу.

Когда начинаю одеваться, понимаю, что не во что. Блузка без пары пуговиц, пропахла рвотой, Линчуком и моим позором. Я на нее даже смотреть не могу, не то, что обратно натянуть.

С халатами у Чижова в ванной тоже не задалось — ни одного нет. Только огромные махровые полотенца, больше напоминающие покрывала. И где только взял такие. На заказ их что ли шьют? Заворачиваюсь в одно как в кокон, надеваю трусы, остальное отправляю в стирку вместе с Ваниным пуховиком.

Тоня обещала приехать в течение пары часов и привезти мне всю одежду. Очень пыталась разузнать что именно произошло, но, когда поняла, что я пока не в состоянии рассказать нормально, пытать меня перестала.

Я вообще пока не уверена, что смогу кому-нибудь все рассказать. Разве что на исповеди…спустя какое-то время. Точно не завтра, и не послезавтра. Когда-нибудь…

Странно, обычно душу всегда сразу хочется облегчить, и, даже когда дома приходилось исповедоваться перед собственным отцом, я со смиринением и готовностью это делала. Но сейчас от одной мысли, что мне пришлось бы тяте признаваться в произошедшем, в венах стынет кровь. Да и отцу Тимофею из нашего прихода здесь…Нет.

Я не могу пока. Стыдно. Даже в тихой молитве, в мыслях к Богу позорно это повторять.

Для того, чтобы выйти из ванной, мне требуется некоторая смелость. Но сидеть здесь два часа в ожидании, когда Тоня приедет, слишком уж глупо. Тем более, что Иван уже пару раз кричал мне, переживая, все ли в порядке.

До сих пор не верится, что он пришел за мной. Уж от кого не ожидала… Провидение.

И как-то неловко теперь совсем уж так показательно сторониться Чижова. Ведь я должна быть ему благодарна.

И я благодарна, до самой глубины души, но и…

Он нес меня сейчас на руках будто пушинку. И я чувствовала, какое у него горячее и твердое тело, какая физическая сила в нем, как сердце сильно и быстро стучит у самого моего уха.

Видела, поглядывая из-под опущенных ресниц, как кадык проезжается по крепкой шее, как щетина пробивается на щеках и подбородке. Ловила, как пахнет от него — горьковато, терпко и одновременно свежо, так по-мужски.

Подмечала это все, и по коже колкие мурашки бежали, а в животе странно скручивало от волнами приливающего тепла и одновременно щекотного холодка опасности.

Используй Иван свою силу, как я смогу противостоять?

Это пугает сейчас, хоть умом я и понимаю, что Чижов не поступит так. Но доводы рассудка пока гораздо слабее, чем отголоски пережитого ужаса.

Покрепче перетянув узел на полотенце и вцепившись в него намертво пальцами, шлепаю босыми пятками по коридору на звуки музыки. В дверном проеме кухни замираю, переминаясь с ноги на ногу.

Здесь царит полутьма и громко орет стоящая на подоконнике колонка, из которой льется бодрый рэп. Включены только вспомогательные светодиодные лампы над столешницей, создавая вязкую интимную атмосферу. Чижов в шортах и футболке жарит макароны с тушенкой, судя по запаху. Подпевает от души, не слыша моего приближения. На столешнице закипает стеклянный чайник, светясь при этом неоновым синим.

Сама кухня, хоть и просторная, с большим нестандартным окном, но как после бомбардировки.

Кухонные шкафы собраны из разных наборов, посудомойка стоит отдельно и служит тумбочкой одновременно, двухкамерный черный холодильник, старинный круглый стол в другом углу, к нему три табуретки с вышитыми явно вручную подушечками. Штор нет, у самого входа огромный ящик с инструментами, плитка-фартук только в кухонной зоне, остальные стены голые, и одна из них из зеленого гипсокартона.

Шарю по стене рукой в поисках выключателя. Нахожу, щелкаю и… Ничего не происходит. Стоит взглянуть вверх, и становится ясно почему. Вместо люстры или хотя бы одинокой лампочки там лишь лепнина, крюк для плафона и свисающие провода.

— О, привет, — зато из-за щелчка меня замечает Ваня.

— Привет, — в какой уже раз за сегодня здороваюсь с ним я.

— Привет, — оборачиваюсь на свою гостью и застываю, уставившись на нее будто вижу впервые.

Ну такой вот как сейчас точно в первый раз.

— Привет, — тихо отзывается Лизка.

И так и топчется на пороге, не решаясь пройти дальше.

Пальцы правой руки судорожно цепляются за узел полотенца на груди, влажная коса перекинута через плечо, линия хрупких ключиц, белая кожа, острые коленки, округлые икры, изящные щиколотки и пронзительный, тревожный взгляд больших зеленых глаз.

Честно говоря, меня все это вместе слегка прибивает, потому что это какая-то абсолютно неизведанная Шуйская.

Да я даже представить не мог, что она может такой быть. У меня язык к нёбу прилипает и я впервые совсем не знаю, что сказать. Туплю и это очень болезненно.

Лиза, она…

Ее образ унылой заучки, совершенно равнодушной ко всем студенческим компаниям и развлечениям, так намертво прилип к ней в моей голове. А сейчас этот образ будто с мясом содрали. И я вижу под ним девушку — нежную, растерянную, чистую, притягательную. Девушку, от которой у меня странный горячий зуд на загривке. И я совершенно не представляю, как себя с этой девушкой вести. Особенно учитывая произошедшее.

Скорее всего, когда мы снова встретимся на кафедре в понедельник, это ощущение пройдёт, ведь Лиза придет в себя и снова нацепит маску нудноватой, заумной монашки, носящей исключительно скучные вязаные мешки, смахивающие на доспехи.

Но сейчас… Я…

— Алиса, тише, — неожиданно севшим голосом командую колонке, а затем криво улыбаюсь Шуйской и киваю на одну из табуреток, — Проходи. Голодна?

— Точно нет, — качает головой Лиза, возвращая мне улыбку. Но к столу все же, помедлив, проходит.

Ее босые ступни бесшумно ступают по полу, словно Шуйская ничего не весит или ходит по облакам. Задерживаю взгляд на розовых пятках и маленьких пальчиках прежде чем отвернуться к сковородке, на которой уже пригорают макароны.

Сухо сглатываю.

— Может тогда чай? — предлагаю.

— Да, давай, спасибо, — летит мне в спину.

Чувствую лопатками женский взгляд. Жжется.

Отставив макароны с тушенкой с плиты, начинаю лазить по верхним ящикам в поисках чайных пакетов или хоть какой-то приемлемой заварки.

Сам я обычный чай не пью от слова совсем, но иногда в мои шкафы что-то подкидывает приходящая в гости мама, так проявляя заботу. А я черному чаю предпочитаю кофе или пуэр, но и в том, и в другом слишком много бодрящего кофеина, а это наверно совсем не то, что необходимо Шуйской сейчас.

Ей бы ромашку заварить. Или ведро валерьянки.

Но где я, а где ромашка? Черт, и зачем только предложил?!

Чувствую себя идиотом, пока ищу хоть что-то подходящее, хлопая дверцами, но так и не нахожу.

— Интересное у тебя освещение, — тем временем говорит Лиза, — Интимное…

Оборачиваюсь на нее, и Шуйская, поймав мой взгляд, кивает на светодиодную подсветку над кухонной столешницей.

— Да просто лампочку все забываю купить, — тру шею, улыбнувшись, — Надо бы, конечно, но… но мне и так нормально на самом деле, — признаюсь.

— Я так и поняла, — отзывается Лиза.

От этого короткого разговора и сталкивающихся взглядов неловкость лишь растет как на дрожжах. Лиза ерзает на табуретке, опять покрепче сжимая узел полотенца. Я отворачиваюсь к шкафам.

— Кхм… Может тебе одежду дать какую-нибудь? — сипло предлагаю, так как на сетчатке словно ожог — линия ее голых плеч, — Футболку там… Насчет штанов или шорт не уверен. Боюсь, они с тебя слетят.

— Наверно не надо, спасибо. Тоня уже скоро должна приехать, — глухо отзывается Лиза.

— М-м-м. ок…О, вот! — я наконец нахожу в нижнем шкафу бумажный пакет с каким-то травяным сбором, — Обычного чая нет, так что извини. Но, думаю, этот тоже подойдет.

Ставлю крафтовый пакет с пестрой наклейкой на столешницу и лезу за заварочным чайником.

— А это что за чай такой интересный? — вежливо спрашивает Лиза.

— Эм… Сейчас… — присматриваюсь к наклейке и читаю вслух раньше, чем успеваю осмыслить, — Кавказский сбор. Мужская сила. Крепкий корень…

Э-э-э..

Подвисаю, не веря, что так сам себя подставил.

Лиза за моей спиной прыскает со смеху. У меня уши резко начинают гореть. Оборачиваюсь к ней. Прикрыла рот ладошкой, а глаза весело блестят.

— Не уверена, что этот чай именно мне подойдет — мягко ехидничает Шуйская.

— Да там обычный состав! Назовут просто…Мамкины маркетологи… — неуклюже оправдываюсь я. Снова хватаю несчастный пакет и, щурясь, читаю мелкий шрифт, — Вот… Зверобой, иван-чай, крапива, хмель шишки…Короче нормально все! Это вообще подарок, в прикол. Я уж и забыл про него. Пацаны с Дагестана привезли…

— Переживают за тебя, да? За силушку твою… хорошие друзья… — участливо вздыхает Шуйская, а взгляд как у лисы, так и сверкает.

И на что она вообще намекает?! Бесит…

— Сейчас договоришься, и я тебе эту силушку воочию покажу, — убедительно обещаю, подаваясь в ее сторону и грозно нависая сверху.

И в следующую секунду до меня доходит, какой же я идиот таким угрожать Шуйской сегодня, потому что Лизины глаза мгновенно широко распахиваются, и на самом их дне мелькает неподдельный ужас.

Лизка бледнеет, резко перестает улыбаться и будто скукоживается вся, снова крепко-накрепко цепляясь за полотенце на груди.

Ее реакция остро режет, до крови. Хочется под землю провалиться.

— Извини, тупо пошутил, — хриплю, отстраняясь.

Начинаю заваривать чай.

— Ничего. Я сама виновата, — убито шепчет Шуйская за моей спиной.

И у меня складывается четкое ощущение, что она сейчас не про этот несчастный кавказский сбор.

— Не виновата, не говори ерунды, — тихо отрубаю.

— Виновата, Вань.

И с такой обреченностью у нее это звучит, что меня передергивает.

— Ну что ты заладила, это он мудак, не ты! Ты… — у меня нет слов, чтобы описать все, что на языке неуловимо вертится.

Снова разворачиваюсь к ней.

— Что я, Вань? Что? — ломко дрожит Лизин голос, — Не знала, что он на грех меня хочет толкнуть? Знала я все. Но соблазнилась. Думала, что все по-другому будет, да. Но разве в этом суть? — вонзает в меня влажный, прошивающий до самого нутра взгляд, — Суть ведь в том, что я знала, что с ним только что согрешить, и все равно села к нему, все равно за ним пошла. Вот меня и покарал Господь, — рвано шумно вдыхает, глаза туманятся.

— Лизка, что ты несешь! Какая кара? Какой грех?! — не выдерживаю я, опускаясь на соседнюю с ней табуретку.

Перехватываю ледяные узкие ладони и крепко сжимаю в своих. Делаю это на автомате, неосознанно, но и Лиза свои руки даже не думает вырывать из моих.

Все смотрит жадно в глаза, будто там какой-то ответ для себя пытается увидеть.

— Вань, я знаю, что тебе не понять. Но у меня дома, если бы узнали о таком, я бы прокаженной стала в тот же миг, понимаешь? Никто б замуж уже не взял. Разве что алкоголик или дармоед какой, которыми остальные девушки брезгуют. Или вдовец с семерыми по лавкам. Это же позор, грязная. И я чувствую себя такой грязной….Т-такой…!

Шуйская судорожно тянет в себя воздух, ноздри дрожат, ресницы порхают в попытке удержать слезы. Вибрирует вся. Не могу на это смотреть! Ну как можно быть такой узколобой дурочкой!

— Лизка, да ты самая чистая девушка, которую я знаю! Ты чего?! Самая хрупкая, самая наивная, самая нежная… — запальчиво выдаю все подряд, что только залетает в голову, потому что мозг постепенно отключается, ведь я обнимаю ее голые худенькие плечи и прижимаю к себе.

И меня таким жаром ошпаривает, будто я впервые в своей жизни прикоснулся к девушке, а мечтал об этом минимум сотню лет.

Лиза льнет доверчиво, всхлипывает, а меня штормит от вброса горячих гормонов в крови. Перед глазами пелена, дыхание сбивается, сердце в ребра долбит. Еще атмосфера эта — густой полумрак, почти ночь, она лишь в полотенце, пахнет моим гелем для душа и собой — ароматной скошенной луговой травой. И мы совершенно одни.

Я не хочу ничего плохого.

Я просто вообще не думаю, когда, поддаваясь инстинкту, обнимаю одной ладонью шею Лизу сзади, фиксируя, а другой притягиваю ее за талию к себе. Она выдохнуть не успевает, как я уже прижимаюсь своими губами к ее.

Они мягкие, сладкие и распахнуты от удивления. Давлю языком, проникая в горячую влажность ее рта. Пульс набатом в ушах стучит. Пальцы зарываются в шелковистые женские волосы, тормоша Лизину косу, другая рука соскальзывает с талии на бедро и чуть задирает край полотенца.

Чувствую нежную, теплую кожу ее ноги, почти у промежности. Пьяный уже совсем. Жарко и вязко во всем теле.

Толкаюсь глубже языком, ловлю ее язычок, увлекая. От ласки простреливает в пах. А Лиза отмирает.

Задушено, шокировано мычит что-то и пытается увернуться.

Не сразу соображаю, что надо отпустить. Гормоны глушат мысли. Поэтому сначала наоборот лишь крепче притягиваю девочку к себе, намертво впиваясь пальцами в нежную кожу.

Но через секунду резко отпускаю, ощущая ее протест.

Реальность как ушат ледяной воды. Бля-я-я…

Как я до этого додумался? Осталось упасть до уровня Линчука! Что это было вообще, а?

Поднимаю на Шуйскую тяжелый взгляд исподлобья. Дыхание сбоит, грудная клетка ходуном ходит. И на мои шорты, вставшие палаткой, ей лучше не смотреть.

— Извини, я не хотел. Не знаю, что на меня нашло, — смотрю в ее огромные от шока глаза.

Лицо и шея у Лизы идут красными пятнами. Пальчики, дрожа, мнут несчастный узел полотенца на груди. Перепугал ее, похоже, окончательно. Хочется самому себе оплеуху влепить. И одновременно пьяные возбужденные гормоны так и беснуются в крови.

Вкусная какая скромняшка….

Но это трындец какой зашквар — лезть к девушке вот так!

— Лиза, я… — начинаю снова оправдываться, не зная что говорить на самом деле.

Но, Слава Богу, говорить больше и не приходится, потому что раздается дверной звонок и я, вместо того, чтобы каяться, встаю и иду открывать Тоне, которая Лизе вещи привезла.

Громкий, настойчивый звонок в дверь как привет из другой реальности. Я даже не сразу соображаю, что это за звук — настолько оглушена Ваниным поцелуем.

И Чижов тоже будто завис в безвременье. Игнорируя трезвон, не мигая глядит мне в глаза. Горячо и вязко. Как наверно только муж на жену может смотреть. Мужчина на женщину, на которую имеет все права перед Богом и людьми.

Я сгораю и теряюсь от этого взгляда, потому что страха перед Ваней, как перед Марком, у меня нет, а вот смущения и растерянности — целое море.

Еще утром он меня в упор не видел. Как девушку. Фриковатой называл! И даже не считал это оскорблением — по его мнению констатировал факт. А сейчас вдруг разглядел? После Линчука???

Эта догадка как отравленный клинок в ране.

Мне хочется поставить на место Чижова, заново выстроить границы, но пока я еще слишком разобрана и мне не хватает на это сил. Даже четко осознать, что я именно чувствую, духу не хватает.

Ведь кажется… Мне хочется…

В дверь звонят повторно, и Чижов наконец отмирает.

— Кхм, — хрипло прочищает горло Ваня, сводя густые брови к переносице и расцепляя наш зрительный контакт, — Это наверно Тоня твоя, пойду открою.

Встает, поправив шорты в районе паха, и уходит с кухни, оставляя меня одну.

Провожаю его высокую спортивную фигуру слепым взглядом. Пальцами трогаю припухшие после нашего поцелуя губы. Они влажные и горят как от клейма.

Этот влажный жар теперь бродит по всему моему телу. И он совсем не похож на тот, что был после поцелуев Линчука. Тогда мне от липкого стыда хотелось одного — умереть.

Сейчас же во мне тоже плещется стыд, но он какой-то горячий, будоражащий, волнующий до глубины души. От него бежать хочется по лесу, дышать глубже, с обрыва в реку прыгнуть, чтобы вода над макушкой сомкнулась.

Вот такой это стыд. Живой.

Зудит по венам и рассыпается щекотными мурашками по коже.

И, если честно, я даже разозлиться на Ваню не могу, хоть и понимаю, что все это ужасно неправильно!

Батюшки, может я и правда развратная стала? Свернула моя тропка и поплетляла не туда.

Я ведь должна в ужасе быть, а я…

Щеки пылают, сердце стучит отбойным молотком. Кошмар…

Сама себя не понимаю. Или не хочу понять. Нельзя такое понимать.

— З-здравстуйте, а Лиза здесь? — раздается из коридора звонкий неуверенный голос Тони.

— Да, привет, проходи, я — Ваня, — представляется ей Чижов.

— Антонина. Очень приятно, — Тонькины интонации мигом окрашиваются кокетством.

Услышав это, хмурюсь и встаю с табуретки. Она там глазки что ли строит ему?!

Хлопает входная дверь, шуршит одежда. Направляюсь в прихожую, идя на звук их ставших тихими дружелюбных голосов

— О, Лиза — громко восклицает Тоня, завидев меня, когда оказываюсь в коридоре, — Боже, Лизка, что случилось?! — кидается обнимать.

Потом, держа меня за плечи, отстраняется и заглядывает в глаза.

— С тобой все хорошо?!

— Да, уже да, — заверяю ее, — Ты все вещи привезла? И верхнюю одежду?

— Да, все, что просила. И кеды, и куртку!

— Кхм, Лиз, можешь в спальне переодеться. Я пока на кухню пойду, — встревает в наш разговор с Тоней Чижов.

Взъерошив тугие кудри на макушке, он кивает на одну из дверей, за которой наверно как раз находится спальня, и оставляет нас с сестрой одних.

Тонька провожает Ваню горящим, заинтригованным взглядом.

— Вау, — беззвучно выдает, активно играя бровями, — Это кто?!

— Одногруппник мой, — отвечаю недовольным шепотом и, забрав из ее рук один из пакетов, увожу в комнату, на которую кивнул Ваня.

Щелкнув выключателем, закрываем за собой дверь. Звуки колонки, играющей на кухне, сразу пропадают. Кажется, с шумоизоляцией тут все в порядке. С любопытством озираюсь по сторонам, знакомясь с личным пространством Ивана.

Огромная незаправленная кровать, на ней помимо скомканного одеяла длинная подушка с какой-то грудастой голой анимешной девушкой, вместо бельевого шкафа две вешалки на колесиках, полка с кубками, баскетбольный мяч, бита, турник, боксерская груша, большой компьютерный стол с двумя изогнутыми экранами, к нему поистине космическое кресло, раскрытая коробка из-под пиццы…

— Офигеть какой красавчик! — верещит шепотом Тоня, вызывая во мне волну неконтролируемого раздражения — нечего на Чижова западать, — У нас на ветеринарном таких нет, — скорбно вздыхает, — Ты чего не говорила, что у тебя такой друг?! Божечки, какой высоченный, а глаза, а кудряшки…

— Он мне не друг, — отрезаю, начиная рыться в пакетах и доставать одежду, — Просто знакомый.

— Ну да, и ты голая в квартире у просто знакомого?! — насмешливо фыркает Тонька.

— Тонь, это вообще не то и совсем не весело! — повышаю на нее голос и, не выдержав, судорожно всхлипываю.

Истерика накатывает снова и совершенно внезапно. Тонька, мигом перестав улыбаться, кидается меня обнимать. Кое-как, вперемешку с напавшей икотой, рассказываю ей, что произошло, пока она баюкает меня словно ребенка и гладит по волосам.

Только Тоне я могу сейчас все поведать, зная, что ей хватит мудрости вслух меня не осуждать. Она не говорит как Ваня, что я не виновата, и мне от этого легче. Тоня смотрит на вещи так же, как я. Не отрицает вины, но безмолвно напоминает мне, что все достойны любви и прощения.

Переодевшись и вдоволь наплакавшись, выходим с Тонькой в коридор. Из кухни мгновенно показывается Ваня.

— Я вас отвезу, — заявляет безапелляционно, — Переоденусь тоже только. Подождите минуту.

— Ой, спасибо, — расплывается в кокетливой улыбке Тоня.

— Вань, да не надо, — смущенно бормочу я, избегая смотреть Чижову в глаза.

Щеки вновь вспыхивают, а губы печет, стоит ему подойти ближе.

— Надо, — тихо и твердо заявляет Иван, дотрагиваясь до моего плеча.

Вроде бы просто для того, чтобы отодвинуть меня и зайти в спальню, но руку убирает не сразу. Задерживает. Пальцы несильно вдавливаются в кожу. Вскидываю на Ваню глаза. Он смотрит в упор. Кадык проезжается по крепкой шее, когда сглатывает.

— Извини, — бесшумно произносит, а тлеющий взгляд выразительно соскальзывает на мои губы.

Молчу, парализованная ощущением его горячей руки на моем плече. Сердце танцует джигу.

Ваня, не дождавшись ответа, хмурится и отстраняется.

Жадно вдыхаю, когда убирает руку. Оказывается, я не дышала совсем. Пульс так и частит.

— Вань! — окликаю его в самой двери спальни.

— Да? — оборачивается.

— Все в порядке. Давай не вспоминать об этом больше.

У Вани уголок губ дергается то ли в улыбке, то ли в оскале.

— Уверена? — со значением уточняет.

— Да.

Ох, не знаю, насколько я на самом деле уверена, но это единственно возможный вариант — сделать вид, что между нами ничего не произошло.

На подготовку к ГОСам я безбожно опаздываю. Когда просовываю нос за дверь огромной аудитории, в которую уже набилось четыре группы, Павел Павлович делает такое лицо, будто мечтает меня испепелить.

— Извините, можно? — расплываюсь в извиняющейся улыбке.

— Чижов, если уж опаздываете, то можно хотя бы залетать, не чирикая, — ворчит Бессонов, кивая в сторону рядов парт в форме амфитеатра.

Аудитория взрывается хохотом. Отвешиваю присутвующим шутовской поклон.

— Тишина, — хрипло рявкает Пал Палыч, награждая меня еще одним убийственным взором, которым потом обводит все ряды.

Студенты замолкают мгновенно, ведь надо быть полным идиотом, чтобы нарываться на гнев декана перед ГОСами. Ну а я… А я и так у Бессонова на кафедре повинность отбываю, так что могу себе позволить немного и пошалить.

Кивая знакомым, иду к самому дальнему высокому ряду. Там мои пацаны сидят словно охранники на вышке. Гордей перекидывает спортивную сумку, освобождая мне место. Сажусь, быстро протягиваю всем руку.

Какое-то время молчим, выжидая момент, когда Бессонов перестанет на нас коситься и полноценно продолжит лекцию.

И я, пользуясь моментом, обвожу глазами ряды перед собой.

В поисках одной…

Золотая коса, уродский серый свитер будто с мужского плеча, гибкая шея, как бы случайный поворот головы, точеный профиль, быстрый взгляд через плечо в мою сторону…

Жарким импульсом простреливает вдоль позвоночника, когда беру ее глаза в плен, не позволяя сделать вид, что Шуйская обернулась на меня случайно.

Я не знаю, зачем это делаю, но от того, как заметно даже на расстоянии вспыхивают смущением ее щеки, мне возбужденно жарко.

Привет, Лизка… Как выходные? Я о тебе думал…

Вообще из головы вытравить не мог, если честно. И даже пробовал звонить, вот только телефон ты оставила у Линчука, и он выключен.

Криво улыбаюсь уголком рта. Лиза помедлив кивает, здороваясь, и отворачивается. Садится прямо-прямо, уставившись на Бессонова, будто слушать его ей бесконечно интересно.

Сверлю ее спину взглядом. Угадываю линию хрупких плеч под серым безразмерным свитером. Меня теперь этими тряпками не обмануть…

Я в курсе, что лучше бы мне отстать от нее и перестать так смотреть. Но что-то мальчишеское, дерзкое, наглое и безбашенное теперь свербит во всем теле. Не поцеловать, так хоть за косу подергать. Я чуть-чуть… Пока не надоест.

— Ты на кого там уставился? На Шуйскую? — пинает меня коленом Гордей под партой, — Все, шефство взял над нашей шибанутой царевной?

Парни тихо ржут. Они в курсе, что произошло в пятницу вечером. Богдан тот еще трепло, хотя я бы и сам рассказал. Подозреваю, что с Линчуком у нас теперь начнется война, а значит моим друзьям лучше быть в курсе.

— Черный плащ, только свистни и он появится, — напевает под нос Эмиль, поглядывая на меня через Гордея.

Опять угорают. До слез. Бессонов рассерженно лупит по столу лазерной указкой, и нам приходится оперативно заткнуться, давясь смехом.

Но конечно такой жирный повод надо мной поглумиться пацаны не собираются так просто упускать.

— Спас Ванька царевну и похоже застолбил, — с деланной скорбью вздыхает Гордей, — И будет у нас теперь не Иван-дурак, а Иван-царевич.

Опять ржут.

— Нормально вы меня повысили. И только из-за девчонки, — скалюсь вместе с ними, так и поглядывая на Шуйскую.

Не оборачивается больше. Но я на что угодно спорить готов, что она пытается к нам прислушаться. И это ощущение, что тайком Лиза тоже пеленгует меня, будоражит.

— Вот что значит правильная девчонка, сразу махнул через всю эволюционную лестницу, — с умным видом изрекает Эмиль.

— А ты у нас теперь вдруг стал спец по правильным девчонкам? — фыркает Гордей, намекая на его недавнюю помолвку, которая всех нас повергла в шок.

Уж от кого-кого, а от Караева такой прыти и такого выбора никто из нас не ожидал.

— Да есть кое какой опыт в отличие от тебя, — отбивает Эмиль, ничуть не смущаясь и тоже подкалывая вкусы Гордея.

— Да-а-а, я, в отличие от вас, сыкунов, за неправильных женщин, — тянет Гордей самодовольно, — Желательно, очень скучающих замужем. Легко, просто, развратно и не надо с уверениями в вечной любви заморачиваться, — поучает нас Шолохов, скалясь.

— Когда- нибудь нарвешься, Гор, и очередной скучный "замуж" оторвет тебе яйца или вообще прострелит башку, учитывая, каких именно ты выбираешь скучающих женщин, — хмыкаю я, так и сверля прямую худенькую спину Шуйской взглядом.

— Кто не рискует… — пожимает плечами Гордей.

— Тот не трахает замужних соседок, — вставляет Эмиль.

Опять ржем.

А у Пал Палыча взрывается.

— Так, Шолохов, Чижов, Караев, вон!

— Ну Павел Павлови-и-ич! — тянем нестройным хором.

— Никаких "Павлович"! Выметайтесь, пока допуск к ГОСам не закрыл!

Зная Бессонова, еще одной угрозы не дожидаемся и, подхватив спортивные сумки, плетемся на выход.

Пацаны сразу направляются в спортзал, так как раз через пару часов у нас тренировка, а я сворачиваю на кафедру. Скоро сюда придет Лиза и я не могу уже дождаться ее.

Когда через полчаса дверь на кафедру, скрипнув, открывается, я каким-то звериным чутьем сразу улавливаю, что это Лиза. Ее бесшумные шаги за стеллажами словно ласковое движение воздуха. Тонкий, едва уловимый, теплый аромат скошенной травы заползает в нос. Доносится шуршание одежды.

Волоски дыбом на загривке встают, кровь густеет, и я сам поражаюсь этой мгновенной реакции.

— Привет, — появляется Шуйская из-за стеллажа.

Жадно разглядываю ее, сканируя мельчайшие детали.

Взгляд зеленых ненакрашенных глаз спокойный и закрытый одновременно, улыбка вежливая, веет отстраненностью и тихой, без гонора уверенностью в себе. На лице снова маска непробиваемой монашки. Как щит, спасающий от всего. В том числе от меня… В руках помимо сумки большой серебряный термопакет с нарисованным медведем.

И Лиза подходит ко мне с этим пакетом и ставит его на мой стол.

— Это тебе. В благодарность.

И сразу идет к своему рабочему месту, не дожидаясь, пока я открою пакет.

— Кхм, спасибо… Это что? — заглядываю внутрь, — Пельмени? — удивленно выгибаю бровь.

— Да, самолепные, с лосятиной и свининой. И мед еще. Натуральный. От тятеньки, — поясняет Лиза, включая свой комп.

— Ты сама лепишь пельмени? — моргаю.

— А в твоей семье не лепят? — искренне удивляется она.

Настолько "не лепят", что я даже оставляю это без комментариев.

— А тятенька это кто? — вместо этого спрашиваю.

— Отец мой, у него пасека небольшая. Так, чисто для себя.

— Ты называешь отца тятенькой? — хмыкаю, перекатывая забавное слово на языке.

— Да, — Лиза улыбается, — Сначала в шутку было, вычитали в книге и папу поддевали. А потом прикипело как-то. Ему очень подходит, — говорит об отце с заметной теплотой.

Даже взгляд смягчается и маска равнодушия немного сползает с симпатичного ненакрашенного лица.

— Подходит, потому что он у тебя милый? — дергаю бровью, улыбаясь в ответ и голодно вглядываясь в Лизкины черты.

И как я раньше не замечал, какая она залипательная. Каждая линия изящная и будто на своем месте. И мимика тонкая, живая. Хочется смотреть и смотреть…

— Ахах, милый? Папа? Нет, совсем нет. Наоборот. Отец очень серьезный. Суровым бывает, строгим, побаиваются даже его. Тятенька как шутка. На контрасте.

— А я бы испугался? — интересуюсь внезапно чуть севшим голосом.

И так интимно и с намёком выходит, что Лизка сразу хмурится и отворачивается к компу.

— Ты, Чижов, вряд ли, потому что ты иногда бестолочь, — ворчит себе под нос, вызывая у меня смех, — Все, давай таблицу доделывать, скоро уже надо будет Пал Палычу отдавать. Только пельмени в морозилку убери, — включает Шуйская занудную командиршу, но я слишком взбудоражен тем, что мы близко, наедине и общаемся, чтобы на подобное отрицательно реагировать.

— Слушаю и повинуюсь, моя царевна, — встав, отвешиваю ей поклон и иду к холодильнику.

— Пф-ф-ф, — громко фырчит на это.

И я, хоть и не вижу Лизу в этот момент, но почти уверен, что она снова улыбается, закатив глаза.

Да-а-а, я пробью твою броню, Лизонька, и тогда…

Что тогда точно не знаю, ведь она монашка у нас, но зудит у меня на нее.

— Шуйская, у меня есть одна проблема, — скорбно вздыхаю, доставая мед из пакета, а затем засовывая термопакет в морозилку старенького местного холодильника.

— Какая?

— Я не умею варить пельмени, — захлопнув дверцу, поворачиваюсь к ней, — Может приедешь ко мне домой, поможешь? — вкрадчиво интересуюсь, подходя к ее столу.

Лиза прыскает со смеху, прикрыв рот ладошкой. В глазах смущение вспыхивает яркими огоньками, и вместе с ним озорство.

— Нет уж, но так и быть пришлю тебе видеоинструкцию, — хохочет.

— Да, кстати, а что с телефоном? — вспомнив об этом, моментально становлюсь серьезным, присаживаясь на стул, приставленный к Лизиному столу, — Помощь нужна? — уточняю, ловя Лизин взгляд.

— Нет, он все отдал уже, — глухо отвечает, отводя глаза.

Отдал? В груди внезапно неприятно царапает злостью. Они встречались? На выходных? Серьезно?!

— Когда отдал? — спрашиваю агрессивней, чем надо бы, из-за чего получаю удивленный Лизин взгляд.

— Вот сейчас, перед консультацией, — поясняет, — И одежду, и сумку, и телефон. Я в шкаф все сложила, — кивает на платяной шкаф у входной двери в кабинет.

То есть не виделись на выходных, ладно… Сжатая пружина в груди чуть отпускает. Сам поражаюсь себе…

— И что он сказал? — уже спокойней интересуюсь.

— Ничего не сказал, молча отдал и все, — пожимает плечами Лиза, слепо уставившись в монитор.

— Точно?

— Вань, все. Я не хочу это обсуждать!

— Ок, — сдаюсь.

Молчим. Выбиваю неровную дробь пальцами по Лизиному столу. Она упрямо смотрит в монитор, пытаясь начать работать, а я внаглую облизываю взглядом ее профиль. Веду глазами ниже, на шею. Подвисаю, видя, как трепещет у горла венка.

— Вань, может к себе уже сядешь, — не выдерживает Шуйская.

— Лиз, а тебе с мальчиками встречаться можно? — вместо этого интересуюсь, беря ее карандаш и вертя его в руках.

Лизка подчеркнуто тяжело вздыхает, повернув ко мне голову.

— Встречаться — это как, Вань? — снисходительно.

— Ну… На свидания там ходить… — стучу ее карандашом по столу.

— А свидания эти для чего? Чтобы потом как в пятницу? — коротко невесело смеется и отрицательно качает головой, — Нет уж. Мне только замуж можно, Вань. С одобрения отца.

— Это который тятенька? А кто у нас кстати тятенька? — на всякий случай уточняю.

— Священник и глава общины. Самый серьезный там человек, — сверкает Лиза глазами с вызовом.

Я пытаюсь удержать лицевые мышцы на месте, чтобы не было видно, как меня кривит от разочарования.

Если с тем фактом, что Лизка — улетевшая, я уже как-то свыкся, то вот то, что она, оказывается, из семьи главного улетевшего еще только предстоит переварить.

— Ясно, вопрос отпал, — бормочу, оставляя карандаш Шуйской, и отсиживаюсь к себе.

Мда… Ну и как вот с ней? Забить?

Не помню, когда еще я так ждала выходных, как во время этой рабочей недели, которую провела в лаборантской вместе с Чижовым.

Причем бо’льшую часть времени практически наедине. Сегодня пятница, и мои нервы уже звенят натянутыми струнами, грозясь в любой момент порваться.

И я точно знаю, чья это кудрявая нахальная вина! Мы ведь договорились, что не было ничего, что общаемся как и прежде, то есть практически никак!

Но у Вани либо какое-то совершенное иное представление о нашем "как прежде", либо он просто надо мной в открытую издевается.

Смотрит так масляно и горячо, словно я навсегда теперь для него расхаживаю в одном полотенце, как тем несчастным вечером в его квартире.

Намеки, шуточки, попытки прикоснуться…

Это же не обязательно — упираться подбородком мне в макушку, когда смотришь в таблицу на моем экране, да?

Пал Палычу он почему-то свою кудрявую голову на плечо не пристраивает, когда тот его зовет к своему компьютеру.

А мне уж лишний раз и обратиться страшно, ведь сразу подойдет…

И страшно, и не могу удержаться.

Внутри сразу горячо-горячо, живот наливается тяжестью, в кончиках пальцев вибрирует. Не думала, что обволакивающее густое ощущение чужого тепла и пряный запах так дурманят.

Когда он близко, хочется глаза прикрыть и заурчать кошкой. Замираю в такие мгновения и ловлю любую мелочь — как дышит, как сердце бьется, как наклоняется ко мне.

А потом прихожу в себя еще пару минут.

Но я очень надеюсь, что внешне мои реакции совсем незаметны, и Ваня о них не знает. Кажется, так и есть, потому что к концу этой недели Чижов, которого я все время на словах отталкиваю, уже злится на меня.

Ну а чего он хотел? Я и не подпущу.

Не могу… Не могу я, Вань…

Дверь в лаборантскую, скрипнув, открывается. И хоть я не вижу за стеллажами кто там, но по первым же шагам и по своим внутренним ощущениям сразу определяю, что это Иван.

Это осознание прокатывается будоражащей волной по телу, и мне становится жарко. Кусаю губы, чтобы бессмысленную улыбку внутри удержать.

— Привет, — появившись из-за стеллажа, Ваня, кинув на меня хмурый взгляд исподлобья, кивает мне и идет к своему рабочему столу.

Включает комп, достает папку с новыми вводными Веселовой для ее диссертации.

— Привет, — поглядываю на него, скребя зубами по нижней губе.

Его показательное равнодушие задевает сильнее, чем любая самая пошлая шуточка. Ерзаю по сидению, краснея. Ваня не мигая смотрит в комп, демонстрируя свой чеканный профиль.

— Я тебе ночью курсовую скинула, ты видел?

— Да, спасибо, но я же сказал, что могла бы и не утруждаться, — бурчит себе под нос, не поворачиваясь, — Я сам написал.

Тут мне тоже становится обидно — я старалась вообще-то! Для него! Изначально сам же просил! И вот все, что в ответ получаю?!

— Как хочешь, просто хотела отблагодарить, — дрогнувшим голосом отбиваю я и, как и он, утыкаюсь в свой монитор.

В лаборантской воздух звенит ледяным напряжением. Оно сваливается на плечи, которые становится сложно держать ровно.

— Мне от тебя такая "благодарность" не нужна, я не совсем тупой, чтобы ты там не думала, — глухо цедит Ваня.

— Я так и не думала! А какая же нужна? — едко выпаливаю.

И только сказав, осознаю, как это в нашей ситуации провокационно звучит.

Душно краснею, мечтая, чтобы он промолчал. И Ваня молчит.

Вместо ответа он поворачивает голову и награждает меня жгучим злым взглядом.

Тушуюсь окончательно. Вязнем в тишине, в которой слышно только клацанье клавиатуры.

Всю неделю мы сцеплялись по поводу его несчастной курсовой. Сначала Ваня заманивал меня к себе домой под предлогом, что я обещала ему с ней помочь.

— Вань, нет, — только и качала я головой, улыбаясь.

Потом он стал напрашиваться делать курсовую у меня дома, чем вызвал у меня истерический смех, стоило представить шок Домны Маркеловны при виде двухметрового нахального Чижова в нашем крохотном коридоре.

После этого Ваня стал склонять меня на кафе.

— Вань, сколько нужно проторчать в кафе, чтобы написать целую курсовую? — смеялась я.

— Сколько надо, столько и будем торчать, вот как раз каждый день после универа, — расплывался в обаятельнешей улыбке Чижов.

— Вань, нет. Я не пойду с тобой в кафе, — устало вздыхала на это я.

— Ок, не кафе, ну давай тогда уж в библиотеку? — и скривился от одного слова. Видимо, чтобы я прочувствовала, на какие жертвы он ради меня готов.

Я снова рассмеялась, очень сочувствуя Ваниным страданиям по поводу возможного посещения библиотеки, но нет!

— Так давай хоть в твою приходскую школу тогда, или куда ты там ходишь? — Чижов уже начал заводиться, хотя надо было просто оставить меня в покое, — Надеюсь там-то ты наконец не будешь бояться, что я к тебе пристану?!

"Ох, Вань, я себя боюсь, а не тебя, кучерявое ты мое искушение. От беса точно…" — подумала я тогда и отрицательно мотнула головой, отвергая и это предложение.

— Нет, Вань, никуда я с тобой не пойду, — с сожалением пробормотала, — Лучше пришли, что у тебя есть на данный момент. И я все сделаю, хорошо?

А Чижов взял и обиделся. Прислал мне ту курсовую, за которую его Бессонов сослал на кафедру, хотя я знала, что у него уже есть другой, наполовину сделанный новый вариант. Но это он так характер показал. Попросила — получай.

Я тоже показала характер. И сделала ему все сама. Вот вчера выслала. А он даже спасибо не сказал!

Хотя мог бы. Там хорошая курсовая!

Но вместо примирения мы сидим вдвоем в звенящей гневом и нервным возбуждением тишине, и хочется под землю провалиться.

Или заговорить. И даже чуть-чуть посмеяться. С Ванькой смеяться вообще легко, так и тянет счастливо хохотать от одной его нахальной улыбки и горящих черных глаз.

Но я не могу первая заговорить с ним, потому что это будет приглашением к общению с моей стороны.

А я твердо решила держать максимально возможную дистанцию с Чижовым, потому что просто дистанцию с ним никак не получается. Он ее мгновенно до полного отсутствия сокращает. Вот точно что "руку протянешь — по локоть оттяпает".

— Лиза, пойдешь на нашу игру сегодня? — невпопад через пару минут глухо спрашивает Ваня, продолжая смотреть строго в свой монитор.

— Нет, Вань, — вздохнув, качаю головой.

— Нет, Вань, — ядовито передразнивает.

Фыркаю от смеха. Ну а на что обижаться, если это и правда самый частый ответ, который он слышит от меня. Заслужила.

Ваня тоже улыбается сидит, услышав, что я засмеялась.

— Почему? Приходи, Лиз. Мне будет приятно, — уже по-доброму говорит.

Сглатываю. Щеки горят от искренних, просительных ноток в его низком голосе.

— Почему нет? Из-за Марка? — хмурится, — Он к тебе и на метр теперь не подойдет, не парься, — давит дальше Чижов, как делает всегда, когда чувствует мою слабину.

— Нет, у меня дела, извини, — помедлив, вру.

— Ну да. Ясно, — с сарказмом хмыкает. Не поверил.

Замолкает, оставляя мне смутное сковывающее чувство вины, что отказываю даже в такой мелочи.

Только для меня это совсем не мелочь. И не из-за Линчука я против. Марк действительно всю эту неделю делает вид, что я стала бесплотным духом, и меня это полностью устраивает. Чувствуя Ванькину защиту, я Марка сейчас не боюсь.

А вот самого Ваню… Вернее своих эмоций, которые из-за постоянного сидения наедине в лаборантской нарастают как снежный ком, — вот что мне страшно!

Сидеть на матче и смотреть, какой Чижов сильный и ловкий? Как пышет энергией — мужской, агрессивной, раскаленной, осязаемой почти? Ну уж нет!

Я вот раньше жила и бед не знала, так как не обращала особого внимания на Ваньку. Зато теперь боюсь, что и моргать буду забывать, уставившись на него на игре.

А Ваня заметит. И как мне потом дальше ему "нет, Вань" говорить?

Поймет же все…

Тихонечко вздыхаю, поглядывая на Чижова, из-под опущенных ресниц. Чувствую, скоро косоглазие заработаю — так часто на него посматриваю. И сосредоточиться сложно. Мозг вообще работать не хочет — один розовый туман.

Дверь за стеллажами скрипит, открываясь, и мы оба с Чижовым вздрагиваем, будто нас от чего-то невероятно важного отвлекли. — Привет, — из-за стеллажей показывается Елисей Комаров, аспирант Бессонова.

Коротко кивает Ваньке, у них нелюбовь друг к другу, и, расплывшись в дружелюбной улыбке, идет ко мне.

— Лизонька, я тут еще данные принес из архива, — кладет папку мне на стол, — Вбей, будь другом.

Киваю, откладывая документы. Конечно сделаю, я ради этого тут и сижу.

Елисей наблюдает, как я убираю его папку в ящик стола и, продолжая улыбаться, облокачивается на мой монитор.

— Лиза, я спросить хотел…Что делаешь…

— Работает, — глухо рявкает Ванька со своего места, не давая Елисею даже предложение договорить.

Я кидаю на Ваню гневный взгляд. Елисей, смутившись, нервно поправляет очки.

— Кхм…в воскресенье, — дрогнувшим голосом продолжает Комаров, — Мне тут билеты перепали на "Поминальную молитву", в первый ряд…

— Ой, Елисей, я… — мямлю растерявшись.

— С каких это пор у нас молятся по билетам? — опять раздраженно встревает Ваня.

— Это спектакль, Чижов, так называется. Очень известный, между прочим, стыдно не знать. Вообще иногда лучше жевать, чем говорить, — ехидничает Елисей, не сдержавшись и при этом резко вскинув подбородок и ударив себя жидким хвостом по плечу.

— Так пищишь, Комаров, будто лишний хоботок отрастил, — опасно сощуривается на это Ваня, а затем переводит взгляд на меня и выразительно выгибает бровь, — Но в любом случае зря стараешься. Шуйская у нас никуда с противоположным полом не ходит. Говорит, тятенька не велит. Только если сразу венчаться. Так что ищи другую желающую на свою "молитву", — недобро и насмешливо, — Лиз, я правильно говорю?

Смотрит при этом на меня упор. Жарко и с вызовом.

А мне так стыдно и неловко от всей ситуации. И такая злость и обида берут, ведь опять он обо мне как о фрике каком-то, еще и при Комарове!

Так что я не выдерживаю и поддаюсь желанию щелкнуть Ваньку по его охамевшему носу! И пусть это гордыня и грех. Зато как приятно…!

— Не правильно, — отрезаю на эмоциях, — Все мне можно, если с приличным человеком, знающим как себя с девушками уважительно вести и по-дружески. Спасибо, Елисей, я с тобой с удовольствием схожу.

Выпаливаю это и одновременно до чертиков сама же пугаюсь собственных слов. И внезапной дурости своей и Ваниного взгляда. У него будто атомная бомба в глубине зрачков взрывается. Челюсти сжимает так, что чудится, что слышу скрежет зубов.

— Я очень рад, Лиз! Тогда там в фойе встретимся или за тобой заехать? Может прогуляемся сначала? — на заднем фоне, где-то в параллельной реальности, зудит Комаров.

— Прогуляемся?! Нет! Не надо заезжать, — лепечу рассеянно, не в силах разорвать с Чижовым зрительный контакт. Чувствую, что обидела его, по-настоящему задела, и самой от этого больно. Глаза предательски влажнеют, — Вань… — беззвучно шевелю губами, смотря, как он, сжав кулак, намеревается встать из-за своего стола.

“Боже, ты же не драться собрался?! Не надо! Вань, да я вспылила просто! Сам же первый наговорил! Ну хочешь, не пойду никуда! Да я и не собиралась! Ляпнула из-за тебя! Нормально только это скажи! Не ругайся!” — я кричу все это ему своим взглядом, но в его глазах будто непроницаемая злая пелена.

И не представляю, чем бы это кончилось, по Ивану совершенно было не понятно, что именно он намеревался сделать, если бы в следующую секунду в лаборантскую не зашел Бессонов.

— О, Чижов, отлично, что вы тут! — радостно потирает руки Павел Павлович, совершенно не обращая внимание на раскаленную атмосферу в кабинете, — Работа для вас имеется. Пройдемте, молодой человек, со мной, — привычным жестом поправляет очки.

Ваня переводит на него возбужденный взгляд. Моргает пару раз, перестраиваясь и вникая в слова профессора.

— Какая еще работа? — хмурится.

— Та, с которой вы точно справитесь на отлично, любезный мой Иван Васильевич, — снисходительно хмыкает Бессонов, — Ведь, если с умом вашим мы только разбираемся, то силы вам точно не занимать. Так что пойдемте таскать парты, завхоз очень просила.

— Парты… Ладно… — бормочет Ванька, вставая из-за компьютерного стула.

В последний раз проезжается не обещающим ничего хорошего взглядом по Елисею, исподлобья смотрит на меня и, сунув руки в карманы толстовки, выходит вслед за Бессоновым из лаборантской.

По идее я бы могла в этот момент выдохнуть, но мне наоборот становится только хуже.

Плакать охота. Какая же я дурёха! Ну зачем???

Утыкаюсь взглядом в монитор, часто моргая в попытке успокоиться. Елисей так и стоит над душой.

Спрашивает что-то… Но я даже не слышу. Поднимаю на него глаза, думая, что может вот прямо сейчас отказаться?

И тут же спорю сама с собой.

А почему собственно я должна отказываться? Ваня мне кто?

Я должна дома безвылазно сидеть только потому, что Чижов недовольно посмотрел?

Муж он мне что ли? Или хотя бы жених?

Тем более Елисей не Марк. И я точно знаю, что он и руку мою без разрешения взять не додумается.

Не часто, но мы ходили с Комаровым уже пару раз в театр и на выставки. Правда в основном с Тоней, но один раз было и без. Елисей много знает, много умничает, немного нудный, но совершенно безобидный, интеллигентный парень, на которого даже мой отец бы сквозь пальцы посмотрел, с одного взгляда определив, что никакой угрозы он не представляет.

А Чижов устроил тут концерт!

И ушел злой… И теперь меня гложет это. Покоя нет, все внутри мечется.

— Чижов конечно как неандерталец, — повторяет тем временем Комаров то, что я в первый раз не расслышала, — И как ты тут сидишь с ним целыми днями? Сочувствую…

— А на Тоню билета нет? — спрашиваю у Комарова, игнорируя его выпад в сторону Вани.

Хотя он мне очень неприятен, если уж честно.

Но я не знаю, что сказать Елисею в Ванькину защиту после этой сцены, кроме как "иди попробуй назови его неандертальцем в лицо", а это уж как-то слишком, поэтому я молчу.

— Нет, у меня только два, — вздыхает Елисей, — В ректорате урвал…

— Жаль, что два…

— Да, — кивает Комаров, раздражающе постукивая пальцами по верхушке моего монитора.

Повисает неловкая пауза. Я опускаю взгляд на экран и делаю вид, что продолжаю работать. Елисей еще раз тяжко вздыхает над моей головой.

— Я наверно пойду… — сдается, видя, что болтать я не настроена.

— Да, конечно, иди, спасибо за билет.

— Не за что, созвонимся, Лиз.

Когда он наконец уходит, роняю лицо на подставленные ладони.

Божечки… Вот точно бес попутал!

Как некрасиво это все! И скребет-скребет-скребет…

Беру в руки телефон и какое-то время грею металлический корпус в ладони, раздумывая. Поколебавшись, все-таки строчу Ване сообщение.

Л.: Если бы ты не влез, я бы отказалась!

Смотрю на буквы и стираю. Нет, не то!

Л.: Комаров всего лишь мой хороший знакомый. Между нами никогда ничего не было. С твоей стороны было очень некрасиво ему грубить и влезать! Извини, что наговорила, но ты тоже не прав.

Перечитываю… Сомневаюсь.

Я ведь оправдываюсь, да? Зачем? Чтобы что? Чтобы он понял, как мне важно, чтобы он не злился на меня?

Ох, Ваня… Ванечка…

По-хорошему и пусть злится! И не мучает меня своими приставаниями. Но… Как представлю, что он больше в мою сторону не посмотрит, так хоть волком вой. Больно!

Откладываю телефон в сторону, так и не отправив сообщение, но и не стерев его.

Пытаюсь переключиться на работу, но через полчаса сдаюсь — никак не сосредоточиться, мысли уплывают далеко- далеко. К одному кучерявому, до предела измотавшему меня своим нахальным вниманием человеку…

Снова беру мобильник, перечитываю написанное сообщение и решаю, что все же отправлю, вот только… в туалет схожу…

Трусиха! Откладываю как собственную казнь.

На кафедре ремонт в той части коридора, где уборные, и приходится идти через общую длинную рекреацию.

Время большого перерыва, веселые стайки студентов шныряют туда-сюда, все низкие подоконники заняты толпящимися около них компаниями. Мой взгляд рассеянно скользит по знакомым и не очень лицам, пока не замирает на…

Ванька.

И не один, а…

О, я думала, что Чижов переживает нашу стычку, корила себя на все лады, а он вот он! Хохочущий, румяный, наглый, тискающийся при всех с Воронковой!

Разъедающий до мяса жар приливает к щекам, в грудь больно простреливает. Непроизвольно замедляю шаг, уставившись на сладкую парочку в упор. Сердце глухо стучит набатом в ушах, качая.

Они с Ксюшей приятели, из одной компании — да, я знаю. Все знают. И все поговаривают, что иногда между ними бывает что-то чуть большее, чем приятельские отношения. Не всерьез, а на разных вечеринках.

А что такое эти их вечеринки я у Линчука уже видела…

Как я могла забыть, что все они вертятся примерно в одних и тех же кругах?!

И вот сейчас Ксюша Воронкова толкает ухмыляющегося Ваньку спиной к стене и вроде как пытается щекотать в шутку. При этом вся к нему прижалась, обняла за талию и уже лезет под толстовку, чтобы дотянуться до голой кожи. Ребята вокруг посмеиваются — Богдан, Гамлет, Яна Чемезова, Лида Тихая. Им всем весело.

А меня трясти начинает от ревности и обиды. И еще они так гармонично смотрятся…

Сглотнув, отворачиваюсь, сетчатку жжет. Ускоряю шаг, прячась в толпе мимо проходящих студентов. Не повернусь, не буду больше смотреть. А он и не заметит.

И сообщение отправлять тоже не буду!

Вот так все правильно! Вот так всегда между нами было и должно дальше быть! Пусть Ксюшу зажимает свою или еще кого-то. Она вон как не против…!

— О, Лиз, привет! Подожди! — звонкий голос Лиды Тихой на всю рекреацию. Слишком громкий и уверенный, чтобы притвориться глухой.

На секунду мучительно прикрываю глаза и делаю рваный вдох прежде, чем повернуться.

Их компания расплывается перед глазами. Только Ваньку четко вижу. И продолжающую обнимать его за талию Воронкову.

— Я конспект хотела отдать, спасибо! — Лида подходит ко мне, достает из сумки тетрадь. Кажется, улыбается.

— Не за что, — сиплю, забирая конспект дрожащей рукой.

Чижов смотрит в упор. Глаза черные, дьявольские. Кривая ухмылка растягивает его губы, когда он демонстративно прижимает Воронкову ближе к себе.

— Ксюх, скажи, вот ты считаешь меня приличным человеком, умеющим вести себя с девушками уважительно и по-дружески? А то мне тут недавно заявили, что это уж точно не я, м? — спрашивает громко, с вызовом.

Воронкова смеется, откинув голову, а затем обхватывает его лицо ладонями и тянет к себе.

— Ванечка, ты у меня самый наиприличнейший друг! Мечта просто! Не слушай никого, лучше дай я тебя расцелую!

— По- дружески, — дёргает Ваня бровью, наклоняясь к ней, а смотря мне в глаза.

Задыхаюсь, когда Воронкова касается губами уголка его губ. Ошпаривает будто кипятком!

Ну и лижись с ней, пока кожа не слезет! По-дружески!

Разворачиваюсь на пятках и иду к туалетам, чудом не срываясь на бег.

Вот и отлично! Вот и все! А я еще переживала за него! Постакун ощипанный, вот он кто!

Залетаю в предбанник уборной и пытаюсь захлопнуть за собой дверь, но мне неожиданно не дают это сделать. Обернуться не успеваю, чтобы посмотреть, кто именно придерживает дверь, как Чижов уже подталкивает меня внутрь и закрывает за нами обоими.

Воздух с шумным свистом вылетает из легких словно схлопнувшийся шарик, когда сцепляемся с Чижовым взглядами. Намертво.

Я ни моргнуть не могу, ни толком пошевелиться — лишь неуклюже отступаю к стене, густо краснея и бормоча:

— Вань, что ты… Это же женский…

Чижов будто не слышит меня, вернее не считает мои слова чем-то важным. Делает широкий шаг в мою сторону, отрезая пути к отступлению, и своим высоким твердым телом практически припечатывает к прохладной кафельной стене.

Сглотнув, задираю к нему голову. Сердце рвется наружу, словно мечтает завернуться в его толстовку. По телу раскалённый жар оглушающими приливами. Ой, как неправильно это все! А оттолкнуть не могу. Ноги ватные, подкашиваются. И так остро и одновременно сладко от того, что за мной пошел…

А через миг становится уже совсем невыносимо горячо, когда Ваня наклоняется к моим губам, не разрывая зрительный контакт, и хрипло шепчет.

— Приревновала, царевна? Признайся…

В его черных зрачках при этом словно беснуются искры. Каждый произнесенный звук оседает влажным облачком на моих губах, щекоча и волнуя. Ваня так близко, что я ощущаю фантомный вкус его слюны. Мы будто целуемся, не касаясь. И от этого кожа покрывается электрическими мурашками.

— А ты значит специально? — едва слышно шепчу в ответ.

И сама качаюсь к нему. Неосознанно, магнитом. Хоть на секунду губы соединить, потому что сложно вот так — в миллиметрах друг от друга, в напряжении.

Но Ваня отклоняется ровно настолько, насколько я подаюсь к нему, оставляя между нами те же издевательские миллиметры.

— А ты разве нет? — тихо, со злыми возбужденными нотками.

— Я действительно по-дружески с ним, а ты…! — чуть повышаю голос, возмущаясь.

— И я действительно. Вот так… По-дружески… — касается горячими губами уголка моих губ.

Как ожог. Замираем.

Ваня весь будто каменеет и накаляется, словно внутри него реактор набирает обороты в то время, как сам он не двигается. А я наоборот, рвано вдохнув через пару томительных секунд, обмякаю и поворачиваю голову, чтобы коснуться губами больше. Жмурюсь, пьянея от ощущений. Ох, как…

У него терпкие губы, упругие, чуть приоткрытые, дыхание горькое, влажное, сбитое. Чуть давлю, тоже приоткрывая рот, мысли вязко плывут. Что я делаю?

— Это сейчас ты, а не я, — севшим голосом бормочет Ваня, лаская мои губы своими на каждом слоге, — Видишь, я могу по-дружески… Даже не касаюсь, да? Если… — шумно сглатывает, опираясь руками на стену у моей головы, — … хочешь, то можешь сама… А я вот… — не договаривает, шумно выдыхая мне в рот.

Не выдерживаю, кровь слишком кипит, я будто себе перестаю принадлежать по-настоящему. Уж точно не своему разуму, не своей голове. Потому и не могу я себе объяснить, почему в следующую секунду я, прильнув к Ване всем телом, обнимаю его одной рукой за шею, а другой за талию и робко провожу языком между приоткрытых мужских губ.

Мне кажется, я делаю это смешно, наивно и неумело, но Ваню тут же будто со стопа срывает. Он толкается языком в мой рот, стремительно углубляя поцелуй, сильнее вжимает корпусом в стену. Одна его рука соскальзывает с кафеля на мою шею, чуть сжимает, лихорадочно ведет дальше — по плечу, руке, ребрам сквозь свитер, перемещается на талию, и наконец пальцы лезут под шерстяную вязку и касаются оголенной кожи на животе. Это как сноп электрических разрядов там. Хныкнув, на цепочки становлюсь, дурея от того, как его язык сплетается с моим.

Рука под кофтой ползет выше, к груди. Прошивает колкой паникой. Ой-ой-ой…Слишком!

И я уже готовлюсь отпрянуть, как он резко останавливается сам.

Демонстративно возвращает руку на кафельную стену около моей головы и снова целомудренно прижимается губами к уголку моих губ. Прикрывает ресницами невменяемый взгляд. Дышим как после марафона, с трудом выплывая.

Через пару мгновений Ваня медленно, будто с трудом, отстраняется и облизывает покрасневшие от поцелуя губы.

— Вот видишь, — хриплым шепотом, — Все по-дружески… С моей стороны, — озорно дергает бровью, напоминая, что только что я сама его поцеловала, — Так что плюнь на этого зануду Комарова, пошли со мной лучше гулять. По-дружески, — расплывается в нахальной улыбке, давя на последнее слово.

Молчу, ошарашенная тем, что только что произошло. Мне кажется его язык еще пошло и запретно гладит мой, а рука ведет по голой коже живота.

Пальцы сами собой к губам тянутся. Трогаю их, замечая, как Чижов странно наблюдает за этим жестом. Его глаза будто мутнеют. Сглатывает.

— Ладно, хочешь с ним на эту гребаную "молитву" в воскресенье, ок, — чуть зло предлагает, неправильно расценив мое растерянное молчание, — Давай встретимся в субботу.

— Не могу я в субботу, Вань, у меня волонтерство в приходе, с обеда до позднего вечера, — бормочу, потихоньку отмирая.

— Волонтерство? То есть можно всем? У вас же там силу веры по паспорту не проверяют? — помедлив, хмыкает.

— Пойдешь к нам в приход? — мои брови взлетают наверно до края лба.

— А почему нет? — расслабленно пожимает плечами, — Мы же это… По-дружески.

На матч моя монашка-скромняшка царевна Шуйская так и не явилась. Впрочем я бы очень удивился, если бы она вдруг пришла после нашего маленького приключения в женском туалете.

Я и так каждый перерыв судорожно хватался за телефон, боясь, что Лиза опомнилась, ужаснулась и настрочила, что наша свидание в субботу отменяется, а она решила бросить учебу и срочно вернуться в свою дремучую общину.

Свидание… Ну если так можно назвать раздачу супа бомжам в прицерковной столовке, то конечно у нас свидание…

Но я уже и такому варианту рад настолько, что из-за бурлящих, разрывающих на ошметки гормонов в крови после нашего полудетского поцелуя, умудрился показать свою лучшую игру за весь сезон.

И плевать, что Лизка не видела.

Для меня она будто была очень близко весь матч, на расстоянии вытянутой руки — так въелись под кожу пережитые ощущения.

Ее медовый вкус, разогретый запах скошенного луга, горячая влажность рта, робкий ласковый язычок, поплывший лучистый взгляд, мучительно яркий румянец…

Вся она — будто очень сокровенная, изящная фантазия. Эротичная, возбуждающая и не пошлая одновременно. Я никогда не испытывал ничего подобного. Никогда.

Раньше, если мне нравилась девушка, я без лишних соплей представлял, как ее деру. Как у нее сиськи прыгают, как ноги раздвигает или жопу подставляет, как в рот берет и давится, хлопая осоловелыми глазами. Обычные порнушные ролики в голове любого двадцатилетнего пацана.

Про Лизу у меня тоже фантазии в голове в режиме нон-стоп крутятся, но они совершенно другие.

У меня колом встает от одного невинного кадра, как она сидит на кровати в ночнушке и смущенно просит выключить свет, сверкая своими огромными чистыми глазами, а я отказываю, потому что хочу ее видеть. Говорю ей об этом, и она до самых кончиков пальцев на ногах заливается румянцем, но податливо уступает. И одно это мне кажется настолько эротичным, что в паху болезненно ломит.

Я похоже слегка поплыл.

И не собираюсь выплывать. Мне отлично в этих эмоциях вариться. Они кайфовые, острые, до одури вкусные.

То, как она деликатно, но упорно мне сопротивляется, и невероятно бесит, и жутко заводит одновременно.

Всегда с улыбкой, отстраненная, вежливая и чуть ехидная, каждым жестом и словом Лиза аккуратно подчеркивает дистанцию и расставляет границы. А сегодня все-таки вышла из себя, поддалась эмоциям и… Поцеловала. Сама. Да, я все сделал для этого, но ведь она сама!

До сих пор ловлю момент, как она робко прижимается к моему рту мягкими губами и дотрагивается кончиком языка. Стоит вспомнить, и электрическим кусачим разрядом простреливает по всему позвоночнику. Вот тебе и монашка… Монашечка… Я еще так хочу…

И, учитывая, что со встречи в субботу Лиза пока так и не сливается, у меня все шансы добиться продолжения.

Сейчас в моем телефоне только одно сообщение от нее. С адресом церкви и уточнением, что она там будет с двенадцати, но мне лучше подойди после трех, если я не хочу отстоять службу, в потом готовить на толпу нуждающихся с женщинами. Я конечно не хочу — мне и просто махать черпаком перед опустившимися алкашами с головой.

Вообще думаю немного опоздать и явиться к половине четвертого. Чтобы начала переживать приду или не приду, может быть даже обиделась чуть-чуть и от этого снова показала нос из своей праведной скорлупы.

Еще надо бы с цветами. Или при ее сектантах нельзя? Задача…

Звучит финальный свисток. Мы побеждаем с убедительным отрывом. Орем от радости, собираясь в кучу. Обнимаемся, треплем друг друга по головам и плечам. Даже Борисыч в кои то веки выглядит удовлетворенным.

Злой лишь Линчук на лавке запасных. Гамлет хорошо себя показал в той игре, где я засадил Линю мячом по лицу, и Борисыч передвинул Микояна в основной состав вместо Марка.

Се ля ви, придурок.

Криво улыбнувшись, подмигиваю Линю, перехватив полный бессильной злобы взгляд.

Знаю, он спит и видит меня на больничной койке с парой сложных переломов, но один на один — не вариант, я его сто процентов урою, а охрану напустить кишка тонка.

Его тут Гордей с Эмилем перехватили в раздевалке недавно и популярно объяснили, что папочки и служба безопасности есть не только у него. А устраивать соревнования у какого семейства СБ более отбитая из-за несчастного меня Линчук конечно не рискнет.

Определенно есть свои плюсы в дружбе с "мажорами". Так бы нашли бы меня голого и поломанного на каком-нибудь сотом километре, я в этом не сомневаюсь.

В раздевалке и душевой как обычно начинается активное обсуждение куда двинуть отмечать победу. В итоге решаем к Максу Колобову в клуб заскочить, у него там сегодня какой-то неплохой концерт. Колоб раньше тоже играл в нашей команде, но в этом году выпустился.

Когда уже выходим с парнями из универа, на парковке замечаю Комарова. Мимо припаркованных тачек бредет к автобусной остановке.

— Фьють! Елисей, слышь! — ору ему раньше, чем мысль, зачем я это делаю, успевает до конца оформиться в голове.

Комаров оборачивается и смотрит на меня настолько удивленно, что у него глаза становятся больше его дурацких очков.

— Пацаны, я ща, — бросаю своим и направляюсь к Бессоновскому аспиранту.

При каждом моем шаге Елисей непроизвольно сильнее вжимает шею в воротник пуховика. Глаза так и вываливаются из очков. Даже смешно становится. Вот дурачок! Думает, бить буду что ли?

— Здоров, — протягиваю ему руку, останавливаясь в полуметре.

— Здравствуй еще раз, Чижов, — настороженно бормочет и слабо пожимает мою ладонь. Будто обжечься боится. Мне кажется, у цыпленочка Лизки и то сил в кулачке больше.

Во взгляде Елисея при этом бегущей строкой вопрос зачем я вообще к нему подошел. И томить я Комарова по этому поводу не собираюсь.

— Слушай, по-братски, отдай билеты. Ну или продай. Сколько с меня?

— К-какие билеты? — теряется.

— На воскресенье, на "молитву" твою. Шуйской можешь не говорить. Сюрприз будет, — подмигиваю.

— Э-э, что? Ты издеваешься? — хлопает глазами за стеклом очков Елисей, — Нет!

— Десятки хватит?

— Нет! Отвали, Чижов! — отступает, отрицательно вертя головой.

На инстинктах наступаю. Комаров слегка бледнеет, нижняя тонкая губа вздрагивает.

— И не надо мне угрожать! — визгливо как девчонка.

Эх, если бы я только мог, Елисеюшка! Я бы с удовольствием! Но, боюсь, Шуйская мне потом весь мозг съест какой я неправедный, а ты обязательно настучишь, так что к сожалению не угрожаю, нет.

— Какие угрозы, с дуба рухнул? — фыркаю вслух, приближаясь к нему вплотную и возвышаясь на целую голову, — Скорее даже мольба… Давай, пятнарик и пять секунд на передумать. Ну?

Наша церковь не каноническая и потому не поддерживается патриархатом, а живёт в основном за счет пожертвований прихожан. То есть совсем небогато.

Компактный, словно игрушечный сруб на самой окраине Москвы, в двадцати минутах от метро, с позолоченными краской куполами и тремя длинными прилегающими одноэтажными хоз постройками — сарай, столовая и гостиница для паломников, объединенная с кельями прислужниц и комнатами семьи отца Тимофея. Небольшой ухоженный скверик, лавочки, плодовые деревья, детская площадка, клумбы с розами и гладиолусами, любимыми матушкой, а за сараем огород и теплицы.

Все просто и скромно, но мне так уютно тут.

В моей общине точно такая же церквушка, даже подворья похожи, и потому я здесь как дома.

Домна Маркеловна давно перестала приходить на обычные службы, она из-за возраста и по дому то передвигается с трудом. А Тонька вчера слегла с простудой, потому в приход я сегодня поехала одна, думая, что это и к лучшему. Где мои мозги были, когда туда Чижова позвала?!

Не представляю Ваню там. Это как медведя в теремок затащить. Лишь бы не кончилось так же!

Наверно подсознательно мне хотелось проверить на что он готов ради встречи. Откажется или нет?

Не верила, что согласится. Вот только, что Чижову все нипочем, не учла. Для него ведь это все как игра, это для меня — жизнь…

Переживаю.

На службе ни одного слова не услышала, все мимо ушей. Внутри только отчаянно нарастало нервное звенящее напряжение с каждой минутой, приближающей три часа дня. Ведь придет же…!

Поправляю белую нарядную косынку на волосах, то и дело тереблю туго заплетенные косы. Я сегодня принарядилась и даже чуть-чуть накрасилась. На мне бежевое платье тонкой вязки — ворот под горло, длинные рукава, подол до самых щиколоток. Вроде бы упакована вся, а фигуру облегает так, что и двигаться мне в нем как-то странно и волнующе — каждой клеточкой собственное тело чувствую. Еще и взгляды мужские ловлю — и на улице, пока шла сюда, и даже тут, в храме.

Зря я наверно, грешно, но не удержалась.

Шла к дому от остановки, увидела в витрине одного магазинчика местных дизайнеров и купила. Вот только вчера.

После нашего поцелуя в туалете.

О котором думать себе строго настрого запрещаю, хоть пальцы так и тянутся второй день к губам, будто Чижов оставил на них неизгладимый след.

После службы, которая так и проходит мимо меня, удается немного отвлечься, ведь я с другими женщинами отправляюсь помогать на кухню. Пироги уже испечены, а вот капусту потушить, борщ наварить, картошку помять — это все еще надо. Здесь душно, весело от разговоров и пропитываешься запахом сдобы и жареного лука. Прядки волос завиваются во влажные колечки на шее и висках, выбиваясь из-под платка, щёки розовеют.

Ох, лишь бы совсем не вспотеть, ведь Ваня придет, то и дело мелькает у меня мысль, и сразу одергиваю себя. А ну и пусть. Какая мне разница? Ведь все равно не для меня он, ничего быть не может.

Или…

Ближе к трем начинаем выносить еду в столовую. Там уже собираются нуждающиеся. В основном это старики и дети из неблагополучных семей, которых и опека пока не забирает, и дома покоя нет. Отец Тимофей находит таких и приводит в приход. Здесь и занимаются с ними, и переночевать разрешают, если что, и кормят на совместных обедах по выходным. Но помимо стариков и детей приходят сюда и люди среднего возраста, оказавшиеся в тяжелой жизненной ситуации, и даже обычные наши прихожане, любящие послушать отца Тимофея, всегда выступающего с речью за такими обедами.

Я одна из первых встаю на раздачу, заняв место у подогреваемых кастрюль с супами. И ничего с собой поделать не могу — вздрагиваю каждый раз, когда входная дверь открывается, впуская нового человека. А когда убеждаюсь, что это снова не Ваня, закусив губу, поглядываю на старинные настенные часы, висящие прямо напротив меня.

Вот уже пятнадцать минут четвертого.

Длинные лавки, приставленные к деревянным столам, забиты народом больше, чем наполовину. Становится шумно и тепло от дыхания собравшихся людей.

Не придет?

Телефон в моем переднике молчит…

Двадцать минут четвёртого.

Уже кто-то, поев, тихонько уходит. Отец Тимофей берет слово во главе центрального стола. Я наливаю вторую порцию щей какому-то дедушке в смешной жёлтой шапке. Внутри растекается ядовитая тоска… Обидно почему-то так, что хочется всхлипнуть и спрятать пылающее от нервного напряжения лицо в ладонях.

Не придет!

Ну что ты ждешь его, дурочка, а? Сдался он тебе? Или вернее ты ему? Фриковатая…

Двадцать восемь минут.

— Лизонька, а ты может тоже сходишь поешь, а я пока за тебя постою? — предлагает Нина Степановна, местная алтарница.

— Не хочу, тетя Нинушка, спасибо, — отнекиваюсь, но Нина Степановна все равно уже подвязывает передник и берет другой черпак.

— Зря, худенькая такая, скоро переломишься! И глазки вон блестят нездорово, румянец как у чахоточной, — цокает на меня, — Заболеешь, батюшка твой писать будет — ругать нас, что я ему скажу?

Нина Степановна — она тоже из наших краев. Вздохнув, собираюсь ее успокоить, но в этот момент снова хлопает входная дверь, впуская нового человека. Машинально поворачиваю голову на звук и застываю, чуть не выронив черпак.

Ванечка.

Пришел.

Внутри вмиг закручивается торнадо, от которого и не вздохнуть. Завороженно наблюдаю, раздираемая взметнувшимися к горлу эмоциями, как Ваня небрежно стягивает с курчавой головы шапку и вжикает молнией пуховика, пока озирается по сторонам. Поворачивается к раздаче и мгновенно фокусируется на мне. Словно непроницаемый туннель прокладывает между нами взглядом. Прямым и жарким. Криво улыбнувшись, идёт в мою сторону, стряхивая с шапки снег.

— Знакомый твой что ль? — словно сквозь толщу воды долетает до меня голос Нины Степановны.

— Одногруппник… — бормочу, вся вибрируя.

— А-а-а…. Ты гляди какой…справный, — с одобрительным присвистом, — А тут то что забыл? — спохватывается, — Не из наших же он.

Не успеваю придумать, что ответить. Ванька подходит вплотную к раздаче. В нос заползает запах уличного мороза и его туалетной воды.

— Привет, ждала? — расплывается как кот в нахальной улыбке.

Любопытный взгляд Нины Степановны тут же по ощущениям снимает с меня скальп. Сглатываю, так и продолжая смотреть в Ванькины черные озорные, манящие в грех глаза.

— Надо мне больно, пришел и пришел… — бормочу хрипло больше для Нины Степановны, чем для Чижова.

И тут же густо краснею до состояния свеклы.

Ведь вру же!

И Ваня так смотрит, будто все-все понимает. От этого почему-то становится немного легче. Не обижается. Робко улыбаюсь ему в ответ и опускаю глаза.

— Тебе борщ, щи? Бульон есть… — =— тараторю сбивчиво.

— А что из этого только ты готовила? — выгибает густую бровь Чижов.

И так у него интимно это звучит, что хочется огреть его черпаком и сквозь пол провалиться одновременно.

— Ничего, — буркаю, остро чувствуя присутствие рядом Нины Степановны.

— Тогда и не надо ничего. Я лучше помогу, это же волонтерство? — сообщает Чижов, снимая куртку, — а вещи куда?

— Вон вешалка…Да у нас уже все сделано…

Ваня, не слушая, идет убирать верхнюю одежду.

— Ох! Эта каланча к тебе клинья подбивает что ль? — охает тихо, но очень возмущенно Нина Степановна, — Лизонька, гони в шею, бабник же без Христа!

А ведь только говорила, что справный!

Обидно за Чижова даже…Ванечка ничего пока плохого не сделал и не сказал!

— Да с чего вы так быстро все определили? — кипячусь тихо, пока Ваня вешает куртку.

— Да что тут определять! Взгляд как у цыгана, который хорошую кобылку в чужом хлеву увидал! Лука Тихонович, батюшка твой, узнал бы, уже бы дрыном его! — не прекращает нагнетать Нина Степановна, — Не можешь отвадить, так давай я!

— Не на… — испуганно лопочу, но поздно!

Ваня уже подходит снова к нам, и Нина Степановна бросается в бой.

— Так, и что мне делать? — интересуется Чижов, подходя ко мне вплотную.

Еще чуть-чуть и в чан с супом нырнет, который стоит между нами на прилавке.

— А ничего не делать, — не дает мне и слова сказать Нина Степановна, — Рассказать лучше как зовут, чего к нам явилися, чьих будете? — подбоченивается, грозно смотря снизу-вверх на ухмыляющегося Ваньку.

— Шуйская, охрана твоя что ли? — беззвучно артикулирует мне Ваня, озорно сверкая черными глазами.

Спалил меня уже всю своим наглым взглядом. Жарко!

— Нина Степановна, я же говорю, одногруппник мой, Иван, пришел помочь, — с досадой отвечаю алтарнице.

— А ты, Лизонька, не лезь, а лучше ответы слушай одногруппника этого своего. А то знаем мы таких помощников, — недобро щурится, — Сегодня помог, а завтра ты с приплодом, а помощничек в кусты!

— Нина Степановна! — охаю. Лицо болезненно горит.

На Ваню даже повернуться не могу теперь. Неловко, что вот так в лоб при нем об этом. А сам Чижов только еще хуже делает!

— Что это сразу в кусты? — хмыкает весело, — Я от ответственности не бегаю.

Мысленно прячу лицо в ладонях. Ванечка, ну что так сложно промолчать?! Ладно Нина Степановна может хоть оправдаться благими намерениями и подступающей по возрасту деменцией, но ты то?!

— То есть с какой "помощью" явился, и не думаешь отрицать! — тем временем победоносно тычет в него пальцем Нина Степановна будто добилась чистосердечного признания, — Только не надо нам тут таких, у нас девушки приличные, а Лизонька то наша красавица так и вовсе уже сватана!

Вдвоем с Ваней удивленно застываем, уставившись на Нину Степановну. Чижов через секунду недобро хмурится, мгновенно перестав улыбаться. Я же продолжаю ошарашенно хлопать глазами.

Нина Степановна, раздраженно вздохнув, пытается мне тайком подмигнуть, отчего ее слегка перекашивает.

— Лизонька, Стрельников же… — заговорщическим тоном.

— Никто он мне! Что вы говорите такое, — вспыхиваю.

Нина Степановна недовольно поджимает губы от того, что не поддержала ее вранье. Ваня продолжает все так же тяжело смотреть.

— Елизавета, я не думал, что тут к тебе целая очередь, мне каким занимать? — наклонившись ко мне через прилавок, цедит тихо.

Кидаю на Чижова обиженный взгляд. Нашел кого слушать!

— Так это пока никто, а я вот знаю, что он хотел у отца Тимофея спрашивать про то, как свататься к тебе, — не унимается Нина Степановна, отчего мне так и хочется огреть ее черпаком, — Да, Иван, — холодно обращается к Ване, — с нашими девушками только так, через батюшку. Так что поискал бы другую, мало ли их что ли? Вон только на улицу выйди да свистни. А Лизоньке человек из прихода нужен, и именно из нашего, чтобы тут остаться смогла, раз уж так хочет жить в Москве. Ты же сама, Лиза, просила отца Тимофея найти тебе хорошего жениха и…

Все, не могу больше! Позора до конца жизни хватит! У Вани и так от услышанного будто даже кудряшки туже завились. И в глазах огонь тлеет, нехороший такой огонь.

— Нина Степановна, мы пожалуй пойдем, — кладу черпак и рывком стаскиваю с себя передник, — Все равно уже почти поели все. Вань, ты же есть не хочешь?

Чижов отрицательно мотает курчавой головой, смотря на меня исподлобья.

— Вот и хорошо! Со мной идёшь? — выхожу из-за прилавка, игнорируя бухтящую себе под нос Нину Степановну.

— Пойдем, — дергает уголком губ Ваня, обозначая тень кривой улыбки.

Кажется, первый нормальный вдох делаю только выйдя на улицу. Морозный воздух приятно обжигает разгоряченные легкие. Темнеет уже, небо чугунное, плотное. И вокруг кружит в безветрии пушистый крупный снег.

Он падает на лицо, мочит платок, а я не чувствую совсем — так мне жарко от того, что Ванька бредет рядом. Через пару шагов Чижов тормозит и молча надевает мне поверх тонкого белого платка свою вязаную шапку, которую до этого спрятал в кармане. А у самого уже все кудри припорошенные.

— Вань, да не надо, лучше себе, — мямлю смущенно, когда останавливается напротив и натягивает мне шапку поплотнее на уши.

Игнорируя мои вялые возражения, Ваня спрашивает совсем о другом.

— Что правда жениха просила? — серьезно и тихо. Взгляд при этом пытливый такой.

Свои глаза опускаю и иду вперед. Ваня за мной, совсем рядом. Шум дороги все слышнее, но пока еще, в скверике при подворье, тихо и, кажется, можно услышать, как падает снег.

— Ну а как еще, Вань? Конечно, просила… — помедлив, все-таки отвечаю, — Отец замуж выдать хочет. Говорит, взрослая уже, семья, дети нужны… Да я и сама знаю. Так что, как не приеду погостить на каникулах, так все сватает меня. И, если соглашусь, это же там оставаться, а я не хочу. Мне нравится в Москве. Сейчас я учусь пока, меня не сильно донимают. Но как закончу… — замолкаю, хмурясь.

Сама не верю, что рассказываю это все Чижову. И немного страшно от того, как отреагирует. Вдруг засмеет? Фриковатая с ее дремучими порядками…

Ваня молчит, и с каждой следующей секундой тишины между нами я все больше жалею, что открылась. Выходим за ворота подворья. Оборачиваюсь по привычке и три раза крещусь перед образом над воротами, а затем кланяюсь. Ваня наблюдает, чуть склонив голову набок. И вдруг спрашивает.

— А вы так же пальцы собираете? Я слышал, что старообрядцы по-другому…

— Мы не совсем старообрядцы, но да, Вань, по-другому, — улыбаюсь ему.

Молча протягивает свою ладонью. Смущенно закусив губу, собираю ему пальцы в горсть правильно. Каждое прикосновение как микроожог. Ох, Божечки…Потом Ваня повторяет поклон за мной и идем вдоль дороги по аллейке вдоль дороги дальше.

— Я думала, ты не веришь, — замечаю.

— Все равно ведь крещеный, в детстве, — пожимает плечами.

Идем совсем рядышком. Еще и снег так сыпет, что тропинка все уже и уже, словно специально, чтобы тесно было вдвоем.

— Так вот сейчас же диплом, и ты заканчиваешь! — словно спохватывается Чижов, повернув ко мне голову и впиваясь обеспокоенным взглядом, — И что делать?!

— Пока ничего, я же в аспирантуру поступаю, Бессонов мне точно бюджетное место даст, он уже обещал, — расплываюсь в счастливой улыбке от его пышущей живым участием реакции. Мне приятно так, что в груди все знойно зудит, — Вот только тяте еще не говорила, — признаюсь, — Знаю, что расстроится. Летом приеду с дипломом и тогда уж скажу…

— Ясно, — хитро поглядывает на меня Ваня, нахально улыбаясь, — А ты, оказывается, Шуйская, прямо стратег, — вроде и в шутку, а как похвала.

Смеюсь. Внутри пузырьками чистой, беспричинной радости щекочет. Ботинки мокрый снег месят, застревая, а по ощущениям будто по облаку иду. Непроизвольно прижимаюсь к Чижову ближе. Ваня тут же будто случайно ловит мои пальцы в вязаной перчатке, крепко сжимает в своей горячей ладони и переплетает со своими. У меня щеки алым горят и не от мороза. Переглядываемся. Куда идем? Не знаю я… К метро наверно, да? Тут далековато, и я рада, что нам еще идти и идти…

— А ты что будешь делать после диплома? — спрашиваю тихо.

Ваня шумно выдыхает и его рука на миг крепче сжимает мою.

— Хотел бы я знать… — бормочет.

— А ты не знаешь? — вскидываю на него удивленный взгляд.

— Раньше знал, — грустно улыбается, смотря перед собой, — Я же хотел в профессиональный спорт уйти, меня приглашали. Вот уже перевод оформлял на этот год, чтобы заочно доучиться, но ты наверно в курсе, что у меня травма была сложная, и теперь все.

— Знаю, да, — киваю, ласково поглаживая его пальцы.

— Ну вот… Так что не придумал пока, — хмыкает, криво улыбнувшись и мазнув по мне взглядом, — Но что-нибудь подвернется. С деньгами у меня сейчас проблем нет, так что я не тороплюсь.

— А что? Ты подрабатываешь? Или родители помогают? — интересуюсь я.

— Не родители, — сходу отметает Ваня.

— Значит работаешь. Кем? — продолжаю допытываться у него.

— Тебе не понравится, — с прищуром косится на меня.

— Почему?

— Потому что не богоугодное это дело, — хитро сверкает глазами, — Можно даже сказать “грех”.

Я сбиваюсь с шага. Мысли разные. И все какие-то совсем уж невероятные! Чижов в ночном клубе в кожаном ошейнике. Трясу головой, прогоняя жуткий образ — привидится же! Ванька закатывается, наблюдая за мной. По лицу догадался?!

— Говори, пока не надумала ничего! — тоже смеюсь, толкая его в грудь.

Отступает. Сзади лавочка. Падает на нее и утягивает меня за собой, прямо к себе на колени.

— Да ты уже надумала, — шутливо щелкает меня по носу, а лицо от моего близко-близко.

Зачарованно смотрю в его смеющиеся карие глаза. Они, оказывается, не совсем черные, а как крепкий кофе. И такие же обжигающие.

— Я ставки делаю. На баскетбол, я же в нем разбираюсь. Сначала в шутку, потом понял как считать, теперь и другим ставлю иногда. Стало много выходить, я на биржу часть унес, там система коэффициентов по сути такая же… — говорит Ваня, блуждая знойным взглядом по моему лицу.

Задерживается глазами на губах, облизывает свои. Облачком его дыхание на коже оседает. У меня пульс частит как пойманная птичка. Вокруг снегопад, а я, кажется, растаю сейчас…

— И правда грех, Вань, надо что-то другое, — шепчу ему в губы, а думаю уже совсем о другом. Тоже не очень-то богоугодном…

— Да уж, точно грех… — бормочет рассеянно Ваня в ответ и прижимается своими губами к моим.

О чем я думаю в тот момент, когда прижимаю Лизу к себе крепче и проникаю языком в ее рот, сказать сложно.

Видимо вообще ни о чем, кроме того, что мне этого дико хочется. Даже не просто хочется… Ощущения такие, что я сдохну, если этого не сделаю.

И все становится неважно, кроме этих ощущений. Все доводы рассудка отлетают куда-то далеко-далеко, а ведь я только что думал, что мне в жизни Шуйской нет места.

Как и ей в моей. Не представляю, как наши реальности соединить, мне фантазии не хватает.

Я слушаю ее рассказы про их порядки, про то, что ей замуж надо обязательно, и обязательно с позволения отца, и… Не понимаю ход ее мыслей. Мой мозг устроен по-другому. Что мешает просто послать их всех, например? Ну не насильно же они ее к алтарю потащат?

Или потащат? Все может быть, наверно…

Но ощущение, что нет, что эти путы только в ее голове, зато держат крепко-накрепко. И главное, Лиза сама глубоко уверена, что только так правильно.

Она вообще очень правильная. И наивная, и доверчивая…

Вот сейчас я жадно целую ее мягкие, теплые губы, тискаю на своих коленях, гладя ладонью округлое бедро сквозь шерстяную плотную юбку, и думаю только о том, как бы эту юбку задрать. А монашечка моя, глупая, обнимает меня за шею и все позволяет.

И мне почему-то одновременно стыдно и болезненно жарко от этого. Я вчера из клуба в три часа ночи домой приполз. Ничего такого там не было, все по обычной программе, но узнала бы Лизка, наверно бы дулась сейчас и снова играла в отстраненное безразличие, а не робко ласкала мой язык свой язычком. И да, я вроде как ей ничего не обещал, да и не могу пообещать — ведь просто гулять она не хочет, ей сразу "замуж" подавай, но… Это ведь смешно! Какой "замуж"?! Это не для меня.

Она не для меня. Я знаю.

И знаю, что надо бы по-хорошему отстать. Тем более, что льнет уже сама, значит, как и все девчонки, уже напридумывала что-то… Да, надо отстать.

Но я не могу! Не могу пока… Я только потрогаю и все. Это же не очень грех, да? Так, грешок… Грешочек.

Лиза ерзает на моих коленях, прижимаясь крепче, задевает пах и меня зноем обдает, вытравляя последние мысли из головы. Нет уж, я сам от этого не откажусь, я не настолько благородный.

Снег падает сверху хлопьями, потихоньку пропитывая одежду. Наше дыхание смешивается влажным паром, сердце бешено в груди стучит. Сплетаюсь с ее языком смелее, пошло, сжимаю попку, поглаживая. Подтягиваю Лизку еще ближе, прямо на рискующую треснуть ширинку. Лиза смущенно стонет мне в губы, сладко так. Пальцы в моих волосах вздрагивают и крепче сжимают пряди, ноготки царапают чувствительную кожу головы. Мурашками это все рассыпается. Ловлю каждую мелочь, уплываю в марево, мысленно уже имею ее. Вряд ли мне грозит повторить это в реальности, так что в фантазиях ни в чем себе не отказываю, распаляясь еще больше. За прикрытыми веками бордовые вспышки пульсируют. Сжимаю девичью талию через пуховик до боли, мну попку, настойчиво толкаюсь языком в рот…

— Вань… — всхлипывает моя монашечка, резко отстраняясь.

Щеки пунцовые, взгляд влажный, растерянный.

Переборщил.

Шумно вбираю в себя воздух, пытаясь быстро сфокусироваться. Бесполезно, в голове чувственный дурман. Еще бы чуть-чуть…Мне не хватило. Но как?

— Пойдем погреемся где-нибудь, — предлагаю севшим из-за блуждающего в крови возбуждения голосом.

Хорошо, что Шуйская не большой спец в распознавании степеней этого самого возбуждения, иначе бежала бы уже к метро, сверкая пятками.

— Надо домой, — смущенно отводит Лиза взгляд.

Все равно наверно интуитивно улавливает мое состояние. Про то, что перегнул с "поцелуем", не говорит, но и так понятно. Снова испугал…

— Успеешь домой, пошли чай попьем, — ссаживаю ее с коленей, ставя монашечку свою на ноги. Поднимаюсь сам, отряхивая снег и незаметно одергивая ширинку, — Лиз, я больше не буду, — поймав ее взгляд, пытаюсь заверить в этом Шуйскую и самого себя заодно, — Как договаривались, помнишь? Только, если ты сама, — улыбаюсь ей. Стараюсь беспечно, чтобы не поняла, насколько я не хочу расставаться сейчас.

— Звучит сомнительно, я должна верить? — фыркает Лиза.

— Лучше проверь, — подмигиваю.

Смотрим друг другу в глаза, улыбаясь. Лиза закусывает припухшую от поцелуев губу, в глазах чистая, робкая нежность. Бл… Как снова хочется потискать ее прямо сейчас! Сглатываю, пряча руки в карманах, чтобы к ней не протянуть. Жду, что решит, а тело так и звенит нетерпением.

— Ну, пойдем… — наконец соглашается.

Внутри словно шарик схлопывается радостной вспышкой. Ну, пойдем…

Бредем рядом, меся снег. Уже темно совсем, зима, ночь приходит рано. Витрины в огоньках, машины, потихоньку ползущие в пробке, истерично сигналят.

Лиза останавливается было у какой-то булочной, но я тяну ее дальше, в чайхану, молясь, чтобы там были укромные уголки и диваны.

Не чай я хочу…

Мне везёт. В полуподвальном помещении темно — горят только настенные лампы, больше напоминающие ночники, все поделено на зоны, залы-комнаты нанизаны бусинами на узкие проходные коридорчики, ненавязчиво играет восточная музыка, везде подушки, низкие диваны, на стенах пестрые ковры.

Администратор, узнав, что мы вдвоем, будто считывает мой запрос на интим и отводит нас с Лизой в самый дальний, крохотный, практически пустой зал. Предлагает столик, который еще и за ширмой. Раскладывая меню, спрашивает нужен ли кальян.

Я отрицательно мотаю головой и сразу прошу большой чайник с фруктовым чаем. Лиза с интересом озирается — явно никогда в подобных кафе не была. Помогаю ей раздеться и, когда Шуйская выбирает диван и садится на него, пристраиваюсь не напротив, а рядом.

— Ты обещал не приставать, — Лиза выразительно косится на руку, которую я кладу на спинку дивана за ее плечами.

— Просто сел, тебе жалко? Ручки то вот они, — ухмыляясь, кручу кистями.

— Ох, Вань, — улыбнувшись, качает головой.

А потом взгляд Лизы соскальзывает на мои губы. Мы рядышком сидим, жарко так. Мысли путаются. Ласкаем глазами лица друг друга, дыхание учащается, меня возбуждением опять с головой накрывает, хоть по сути вообще ведь не делаем ничего. И только очень хочется верить, что я не один это так остро ощущаю, не схожу с ума. Что мы вдвоем.

Через пару минут приходит официант узнать, что мы выбрали. А мы и не выбирали. И даже не говорили, а вот так сидели… Странно так.

Лиза жутко смущается будто ее поймали за чем-то недостойным. Кидается судорожно листать меню. Я же на память вспоминаю, что обычно можно заказать в таких местах, и прошу принести нам хачапури по-мегрельски и какой-нибудь вкусный десерт для девушки. Лиза в итоге так ничего и не выбирает. Официант, кивнув, снова оставляет нас одних.

Шуйская сидит теперь, облокотившись на стол, чтобы не быть так близко. И хочется погладить ее спину. Прощупать сквозь вязку платья позвонки, провести ладонью по лопаткам. У меня кончики пальцев нетерпеливо зудят от этих картинок в голове. Фантомными ощущениями, как бы это ощущалось, кроет.

— Расскажи про общину свою, — хрипло предлагаю, собирая пальцы в кулаки, чтобы не сорваться.

— Зачем тебе? — спрашивает Лиза, обернувшись.

— Интересно, — пожимаю плечами.

— Что именно? — улыбается.

— Все… Как образовалась, как развлекаетесь… Да что сама хочешь расскажи…

— Ну… — Лиза задумывается на секунду, уже знакомо для меня закусив уголок нижней губки, а потом начинает говорить.

И расслабляется. Снова падает на спинку дивана поближе ко мне, смотрит прямо в глаза. Потом садится полубоком и иногда дотрагивается до моего бедра, когда говорит. Стараюсь смешить монашечку свою, вставляя разные комментарии. Ее вообще легко рассмешить — если Лизка не зажимается и не занята строительством барьеров, она та еще хохотушка.

Нам приносят еду, но не до нее. Чай в пиалах остывает практически нетронутым. Постепенно Лизины колени почти оказываются поверх моих бедер, потому что она немного подгибает под себя ноги, глубже садясь на диване. Лица наши уже очень близко, и голоса тише от вибрирующих интимных интонаций. Я вижу как пьяно блестят ее глаза, и чувствую, какой возбужденный жар от нее идет…

Ну поцелуй уже сама. Я же обещал, что первый не буду…

И в какой-то момент это происходит.

Очень застенчиво и по-детски, но происходит. И меня обваривает всего. Вцепляюсь руками в спинку дивана, чтобы не начать ее тут же лапать. Медленно и ласково углубляю поцелуй. Лиза обвивает руками мою шею. Чувствую, как у нее пульс безумно частит. Пальчики, зарывшиеся в мои волосы на затылке, нежные- нежные. Переплетаемся языками, ловя токи от робких прикосновений. Меня сокращает от желания большего, но спугну ведь опять.

Стараюсь расслабить себя, не гнать. Уяснить, что больше ничего не будет. Что ведь и так охрененно хорошо. В какой-то момент немного отпускает, и мы просто в кайф целуемся. Долго. Даже смеемся, разлепляясь, а потом целуемся опять.

Лиза смелеет и ощупывает мое тело, через одежду. Словно ей любопытно настоящий я или нет. Не рискую ей предложить забраться хотя бы под толстовку своими горячими ладошками. Может в следующий раз… Для нее наверно итак впечатлений до хрена.

Я же сам себе позволяю только обнять ее одной рукой за плечи. Я ведь обещал…

Ее зазвонивший в сумочке телефон хуже будильника. Издевательство!

— Черт…уже почти девять! — Лиза скорбно сводит брови, смотря на горящий экран, а затем принимает вызов, — Да, Домна Маркеловна… Да, я знаю… Да, скоро буду… Что? Нет! Не с ним… — косится на меня еще не до конца трезвым взглядом, — … Нина Петровна сказала? Ну мало ли, что она сказала… — раздраженно фыркает, — Все, я скоро буду.

Вешает трубку.

— Что, уже настучали? — хмыкаю я, — Это бабулька, у которой ты живешь?

— Да, та самая бабулька… — нервно приглаживает Лиза растрепанную косу.

Взгляд мечется — намеренно не смотрит мне в глаза.

Пристыдили и повелась сразу что ли?

"Эй, мы ничего не делали такого уж позорного!" — моментально вспыхиваю от злости. Наоборот! Я держался тут из последних сил, а она…

— Ваня, мне пора, а то на метро еще час ехать… Я тебе должна что-нибудь? — вставая, кивает на нетронутый десерт и хачапури.

Хмуро смотрю на нее исподлобья. Ну ты, Шуйская, совсем… Как пощёчина!

— Сядь, Елизавета, расплачусь и отвезу за двадцать минут, — грубовато отрезаю.

Бесит вдруг так, что тянет наорать. Чувством вины от нее воняет за километр. Будто полк только что обслужила, а не со мной целовалась.

— Отвезешь? — удивленно выгибает брови Лиза, — Но…

— У меня тачка у вашей церкви припаркована.

— А зачем мы тогда к метро шли?

— Это ты шла, — криво улыбаюсь, — А я просто хотел с тобой погулять.

В квартиру стараюсь зайти бесшумно. Уже почти десять вечера и Домна Маркеловна по всему должна лечь спать, но уверенности у меня в этом нет — она ведь час назад сама позвонила, так что возможно и ждет.

Хоть бы спала!

Не хочу объясняться, тем более что-то врать. Да и как тут правдоподобно соврешь, когда я сама чувствую, как лихорадочно сияют мои глаза, болезненно горит лицо, а губы до сих пор печет от последнего поцелуя в машине. Пусть коротко, на прощание, но такого горячего!

Я с ума наверно сошла, что творю!

Только, раз начав, теперь уж и не остановишься никак — несет словно взбесившимся горным потоком.

"В конце концов мы же только целовались, да? Подумаешь…" — уговариваю сама себя.

Вот меня летом в деревне нашей Колька тоже поймал у коровника и поцеловал. И мне даже стыдно не было — только разозлилась на него, огрела тряпкой и пригрозила, что тяте все расскажу.

Вот и сейчас не должно быть стыдно…Но стыдно!

Потому что Чижов совсем не Колька, и целовала я его сама… Сама! Оторваться не могла, гладила, щупала — так сладко… Ванечка…

— Ты смотри, явилась! — Домна Маркеловна показывает нос в коридор.

Из гостиной тут же выглядывает Тонька. "Привет!" — беззвучно артикулирует, задорно играя бровями. Коротко улыбаюсь ей и переключаюсь на бабу Дому.

— А что вы не легли еще? Поздно, — стараюсь выглядеть и звучать невозмутимо, пока снимаю обувь и вешаю куртку.

— Так тебя с жениханий жду! Как уж тут уснуть! — кряхтя пеняет мне старушка.

Поджимаю губы, судорожно пытаясь сообразить, что придумать. Тяте доложит же, знаю я ее. А в голове как назло пусто, ни одной путной мысли не приходит.

— Ну что? Помогла этому парню с курсовой? — осипшим от простуды голосом, подмигнув мне, интересуется Тоня, — Заплатил?

— А? А-а-а, да-а-а, три тысячи, — заторможено подтверждаю, мысленно расцеловывая Тоню в обе щеки, — В кафе посидели, все доделали.

Домна Маркеловна недоверчиво хмурится, на что я лучезарно улыбаюсь и, пожелав старушке спокойной ночи, шмыгаю к Тоньке в гостиную.

Быстро — быстро укладываемся и выключаем свет, я даже выйти умыться перед сном не решаюсь, слушая, как шаркают по коридору и кухне тапочки Домны Маркеловны. Ходит-ворчит что-то себе под нос, но не разобрать.

Да и не до нее мне, честно говоря. Сердце трепещет в груди, заставляя все тело возбужденно вибрировать. Устремляю слепой взгляд в потолок, трогая свои губы. Ваня…

— Нина Степановна час на мозги бабе Домне капала, — горячим шепотом сообщает Тонька, переворачиваясь на живот и устремляя на меня даже в темноте светящийся от любопытства взгляд, — Это же Ванька был, да? Тот, который тебя от Линчука спас?!

Кусаю губы, стараясь так пьяно и счастливо не улыбаться. Внутри щекотно и жарко.

— Ваня, да… — отвечаю с заминкой.

— О-о-ой, — мечтательно тянет Тоня, — Целовались?!

— Тонь!

— Точно целовались! Вы встречаетесь, да?!Ой, как классно! Ну расскажи! — напирает Тоня, садясь на кровати и переходя на громкий свистящий шепот.

— Тихо, тш! — шикаю на нее.

— Рассказывай! — шипит.

Ох, черт с тобой, Тоня. Не могу в себе держать.

— Целовались, да, — смеясь, прячу лицо в ладонях. Тонька довольно пищит, — Но не знаю встречаемся или нет, я ему как-то сказала, что не надо мне такого, а он больше и не спрашивал…

— Дурочка что ли! Конечно надо! — возмущается Тоня, — В следующий раз так и ему скажи!

— Я такое первая не могу сказать, — смущенно бормочу.

— Можешь- можешь. Пусть не думает, что ты просто так! — и она грозно хмурится, будто уже готова кинуться на Ваню с подробными объяснениями как со мной можно, а как нельзя.

Я опять тихонько смеюсь. Тонечка моя…

— Хорошо, — обещаю ей шепотом, — В следующий раз попробую спросить.

Болтаем еще с полчаса, хихикая. Тоня не унимается, все выспрашивает подробности. Да я и сама, начав, не в силах остановиться рассказывать.

Воскрешаю в памяти каждый миг, но озвучиваю лишь малую часть, оставляя самое сокровенное себе, грея где-то под сердцем. Наконец замолкаем. Тоня, зевнув, ворочается в постели, устраиваясь поудобнее. Я, повернувшись на бок, смотрю расфокусированным взглядом в окно.

Там снег кружит пушистыми хлопьями, подсвеченный желтыми волшебными отблесками фонарей. И во мне будоражащие ощущения в такт зачарованно кружат. Рядом беззвучно мигает телефон принятым сообщением.

Протягиваю руку и вглядываюсь во вспыхнувший экран. От Вани.

"Думаю о тебе, монашечка. Хочу быстрее завтра"

Кусаю губы, пытаясь удержать радостную беспечную улыбку. Пишу ответ.

"Я не могу завтра, Вань. Я же в театр иду"

Но Ваня будто пропускает мое сообщение и пишет.

"Признаешься, если приснюсь тебе?" и смайлик улыбающегося чертика.

"А если я тебе?" — строчу в ответ.

"Ты мне снишься каждую ночь уже неделю. Если хочешь, расскажу, что я с тобой во сне делаю" и снова смайлик чертик, а затем значок 18+ и пожар.

Я вспыхиваю румянцем до корней волос. Дурак! А дыхание частое-частое становится…

Он… Серьезно? Я ему снюсь? И вот прямо что-то со мной делает? О-о-о…

— Ты там переписываешься что ли? — сонно ворчит Тоня.

— Нет, уже нет, — отнекиваюсь и, так и не ответив Ване, откладываю телефон.

Странно, но после нашей переписки меня вырубает сразу, будто только ее и не хватало для завершения этого удивительного дня.

В театр приезжаю за пять минут до начала спектакля. Весь день сегодня я готовилась к ГОСам, которые будут уже на следующей неделе, и сама не заметила, как чуть не опоздала.

Времени сильно наряжаться и краситься не было, да и зачем? Никакого желания стараться выглядеть красивой для Комарова не было тоже.

Билет Елисей скинул мне еще утром. Прохожу по нему и направляюсь в сторону гардероба, на ходу доставая телефон, чтобы позвонить Комарову. В динамике длинные безответные гудки. Не берет.

Кхм…Ладно, не страшно.

Направляюсь к двери с надписью "партер". Уже прозвенел второй звонок, свет в большом зале приглушен, партер забит рассевшимися зрителями. Работница театра, посмотрев на билет, показывает, как пройти к моему месту, побеспокоив как можно меньше человек.

— Извините, извините… — неловко пробираюсь в самый центр второго ряда, заставляя кого-то поджать ноги, а кого-то и вовсе встать, — Изви…

Застываю, оборвав себя на полуслове, потому что рядом со свободным креслом, к которому я пробираюсь, сидит высокий кудрявый брюнет, и он поворачивает ко мне голову.

Широко нахально улыбается, сверкая жгучими черными глазами. Ямочка на щеке, знакомая синяя толстовка…

У меня дыхание перехватывает. Как это может быть?!

— Девушка, вы проходите? — раздраженно ворчит женщина, рядом с которой я застыла.

— Извините… — хрипло бормочу, отмирая.

Занимаю свое место. Ванька довольно скалится. А я никак от шока отойти не могу! И где Елисей?!

— Вань, как…? — бормочу растерянно.

— Рада, монашечка? — вместо ответа спрашивает интимным шепотом и наклоняется поцеловать.

Отшатываюсь, хлопая глазами. Губы Вани, промахиваясь, мажут по моей щеке. И тогда он перехватывает ладонью мой подбородок, не давая больше увернуться.

— А где К-комаров?

— Он согласился с тем, что мне билет нужней, — хмыкает Ванечка, снова пытаясь меня поцеловать.

— Это как? — шепчу ему в губы, когда они оказываются совсем близко.

— Я был очень убедителен… Но никакого насилия, не переживай, — и целует все-таки. Толкается внутрь моего рта языком, обнимает ладонью шею сзади.

Ох, сладко как… И я до сих пор не верю, что он правда тут!

Рядом недовольно громко кашляет какая-то женщина. Тут же, смутившись, разрываю поцелуй. Раздается третий звонок. Зал погружается во мрак, но я успеваю заметить, как хмельно сверкают Ванины глаза, когда он смотрит на меня, садясь в своем кресле прямо.

В темноте перехватывает мою ладонь и переплетает наши пальцы. Пульс в ушах шумит. Как я спектакль смотреть буду?! У меня все органы чувств мгновенно настраиваются только на Чижова. И все ощущения стекаются в наши соединенные руки.

Не верю, что он билет у Комарова забрал, и что рядом сейчас… Это так…

— Вань, а мы встречаемся? — внезапно тихо спрашиваю, даже не успев толком подумать.

И тут же хочется провалиться под землю от собственной смелости. Особенно те две секунды, что он молчит.

— Для меня "да", — медленно хрипло отвечает.

Шумно выдыхаю. Так нервничаю, что сердцу больно. Шатает всю.

— Вань, ты же понимаешь, что я, как ты привык, не могу… — тихо-тихо говорю вибрируя, — Но и… Чтобы ты к другим ходил, тоже…

Ванечка крепче сжимает мою руку. На сцене открывают занавес.

— Лиза, я никуда ни к кому не пойду, меня все устраивает, — наклоняясь ко мне, жарко шепчет на ухо, ласково задевая губами мочку, — И даже не думай чувствовать виноватой себя по этому поводу. Ты не должна об этом заботиться, ясно? И… Кхм… Давать мне ничего не должна… И я… Я все понимаю, — ловит мой взгляд, повернувшись, необычно серьезный.

— Правда? — жалобно свожу брови.

Мне хочется скорбно вздохнуть и спросить надолго ли его хватит "понимать", он ведь явно у других девушек легко все может получить. Зачем ему я. Но я не спрашиваю конечно. Потому что хочется этой сказки пусть и короткой. С ним.

— Правда, монашечка моя, — тихо шепчет Ванька и подносит мои руку к губам. Переворачивает мою ладонь и целует в центр, — Ты же моя? — прожигает требовательным взглядом из-под широких прямых бровей.

— Ванечка, я…

— Молодые люди, уже началось, имейте совесть, — шипит на нас соседка по ряду.

Замолкаем, синхронно поворачиваемся к сцене и пытаемся смотреть. Хотя все чувства так и трепещут в соединенных на подлокотнике ладонях.

— Здравствуйте, — громко заявляю о своем присутствии, заходя в аудиторию.

Я не специально ору — меня слегка потряхивает от нервяка. Как бы я себя не убеждал, что мне плевать на учёбу, но это все-таки ГОСы.

Вся экзаменационная комиссия разом впивается в меня полными снисходительного скепсиса глазами. Да, я тот еще "любимчик" у наших преподавателей и надеюсь только, что они мечтают меня больше никогда не лицезреть так же сильно, как и я их.

В общем, трояк бы и расходимся…

Четверо моих однокурсников тоже на миг отрывают головы от своих листочков, чтобы покоситься на меня. Запускают нас пятерками. Передо мной вошла Лиза. И ее взгляд самый нежный и подбадривающий из всех. Настолько, что на миг я даже жалею, что зашел вместе с ней, хотя по идее она пойдет отвечать раньше, а значит мой возможный позор останется только моим позором.

Всю эту неделю Шуйская искренне пыталась впихнуть в мою голову знания по социальному менеджменту, которые не влезли туда за все прошедшие пять лет. Я стойко это терпел, потому что, пока она вслух зачитывала мне билеты и писала конспекты с ответами на них, ее можно было безостановочно тискать.

Жаль, что на "занятия" у меня дома она так и не согласилась, строго ограничиваясь кафе…Хотя сильно сомневаюсь, что тогда дал бы ей до конца зачитать хоть один вопрос, и Лиза конечно об этом знает…

Невольно продлеваю наш зрительный контакт. Я вообще все сильнее на ней подвисаю. Эта недоступная доступность сводит меня с ума. Варит словно лягушку.

Теперь я понимаю, почему рыцари раньше орали песни под окнами дам, никого н стесняясь, и калечились на турнирах ради использованного носового платка.

Гормоны бьют в голову и другие стратегические части тела, трахаться хочется словно оленю во время гона, а не дают…! И пар надо как-то спускать.

"Удачи" — артикулирует мне Лиза розовыми губами. Внутри в ответ щекотно коротит, она такая милаха… Каждую черточку хочется зацеловать. Криво улыбаюсь своей монашечке и подмигиваю. Она, порозовев, опускает взгляд в свой листок, пряча ответную улыбку.

— Чижов, вы к нам просто в гости зашли или все-таки соизволите взять билет? — ехидничает Пал Палыч в своей обычной манере, поправляя на переносице вечно сползающие очки.

— Кхм, да, извините, — переключаюсь на гораздо менее приятные вещи.

Подхожу к столу с веером перевернутых билетов. Тяжко вздыхаю.

— Иван Васильевич, ни в чем себе не отказывайте, — широким жестом поторапливает меня Бессонов.

Беру один из листочков. Переворачиваю. Пятый билет. И, кажется, я даже учил….

Но все это словоблудие, которое Бессонов называет гуманитарной наукой, совершенно не для меня. Вылетает из головы так же быстро, как туда залетает. Много воды, рассуждений и никакой конкретики — я такое в принципе осмыслить не могу.

Лиза сказала недавно, что я ошибся с выбором направления и мне надо было идти на техническую специальность. Сказала она это, когда я при ней быстро пересчитал коэффициенты, а потом оптимизировал их систему данных на кафедре, которую до меня делал явно какой-то криворукий придурок еще лет десять назад, а они пользовались ей по привычке, даже не пытаясь хоть что-то улучшить.

Гуманитарии… Что с них взять…

Так что Шуйская возможно и права, вот только я не выбирал социальный менеджмент для себя. Я пошел туда, где мне хватило баллов и где была хорошая баскетбольная команда. И до моей травмы это был отличный план…

— Первый вопрос. Менеджмент в социальной сфере. Общие принципы социального управления, — зачитываю вопросы вслух для комиссии, — Второй вопрос. «Золотое правило» использования эмоций в коммуникациях. Виды эмоций. Причины их влияния на здоровье работника. Состояние фрустрации и задача оптимального управления собой. Виды эмоций.

— Хорошо. Готовьтесь, — отпускает меня Бессонов.

Выбираю парту рядом с Лизой.

— Ты знаешь? — как только я сажусь, бесшумно интересуется Шуйская, нервно сводя брови к переносице.

Кажется, за меня мама меньше волнуется, чем монашечка моя.

Неопределенно пожимаю плечами. В голове звенит пустота и протест одновременно. Что за хренота эта наука? Зачем мне знать эмоции сотрудника? Я ему психотерапевт что ли? Какой-то бред… Есть задача, есть зарплата и условия получения штрафов и премий, а они разводят тут… Фрустрация…

— Помнишь, мы же с тобой учили? — продолжает шептать Лиза, чуть наклоняясь в мою сторону и прерывая мой внутренний возмущенный монолог.

Смотрю в ответ на Шуйскую о-очень выразительно, чтобы точно поняла, что именно я помню…

Помню, как на колени тебя сажал, а ты как раз что-то там, хихикая, лепетала про виды эмоций…

Но у меня тогда один этот "эмоциональный вид" очень жестко упирался в ширинку, напрочь отключая слух и другие менее важные органы “чувств”…

Не уверен, что такой ответ Пал Палычу понравится…

Лиза закатывает глаза, сдерживая улыбку, отлично улавливая мой немой посыл.

— Елизавета, я смотрю, вы уже готовы отвечать, раз так Чижовым интересуетесь? — холодно делает ей замечание Бессонов.

Но Лиза не смущается, а наоборот подхватывает свой листок.

— Да, готова, можно?

И оставляет меня один на один с моими попытками вспомнить хоть что-то.

Это какое-то чудо, но выхожу я с четверкой. Признаю, в этой четверке моих честных баллов только два, остальное — это Лизины настойчивые попытки сделать из меня человека, знакомого с социологией, и наводящие вопросы Пал Палыча, благодарного за то, что оптимизировал их дурацкие таблицы.

Но все равно эйфория так и шпарит в крови. Словно дракона победил!

Из моей компании еще ответили далеко не все. Стоят шумной нервной стайкой у одного из окон. Подхожу к ним за порцией своих восхищенных, не верящих поздравлений. Ржем, строим планы на вечер, а взгляд так и мечется по коридору, выискивая Лизу. Не могла она без меня уйти…

Отхожу от ребят. Набираю ей.

— Лиз, ты где?

— Сдал?! — тут же перебивает меня своим вопросом.

— Да, на четверку, — расплываюсь в довольной улыбке, которая становится еще шире, когда слышу ее восторженный визг.

— О-ой! Ванечка! — вместо тысячи слов просто с придыханием говорит мое имя. Но так ласково, что больше и не надо ничего.

Млею, бл…. Лужей сейчас растекусь от ее интонаций — так приятно.

— Я из деканата сейчас выхожу, надо было отнести кое-что, — отвечает Шуйская на мой первый вопрос.

— Давай может на парковке тогда встретимся? — предлагаю.

— М-м… Давай, — соглашается тише и чуть смущенно.

Потому что знает уже, что за этим последует.

Моя машина — наше самое интимное место. Это не кафедра, не библиотека и не кафе. Там я могу позволить себе гораздо больше, а Лиза не может мне нормально отказать.

Кутаюсь в незастегнутый пуховик, торопливо идя к Ваниной машине. На улице классический московский февраль — около нуля, промозглый ветер и то ли снег, то ли дождь. Капюшон срывает с макушки. Содрогнувшись от неприятного холодного порыва, возвращаю его на место, натягивая по самый нос.

Когда я уже совсем рядом с автомобилем, задняя дверь лансера открывается в немом приглашении. И мне тут же становится жарко несмотря на немилосердную погоду. Ваня меня ждет в машине и ехать точно никуда прямо сейчас не собирается, раз сидит не на водительском месте. А что именно он собирается делать — очевидно без слов.

— Приве… — юркаю в теплую полутьму салона.

Договорить не успеваю, как тут же оказываюсь у Чижова на коленях. Капюшон снова спадает, Ванька тянется через меня и хлопает пассажирской дверью, закрывая ее, а через мгновение его теплые настойчивые губы находят мои. Дыхание не могу перевести. Обнимаю его шею, ерзая на мужских бедрах и чувствуя, как Ванькина рука гладит мои ноги, потихоньку задирая юбку. Крепче, податливо прижимаюсь к Чижову, ловя движения его языка у меня во рту. Горячо-горячо… Как тут остановишься?!

Я все меньше помню почему, собственно, я вообще должна останавливать и его, и себя.

Ведь Ванечка же искренне, серьезно. Я вижу это в его жгучем взгляде, чувствую в жадных прикосновениях, слышу в смехе и в словах. Уверена, что все по-настоящему у нас. И млею, таю от этого. Барьеры истончаются. Меньше двух недель прошло, а их почти уже нет.

И как я раньше не замечала, какой он замечательный? Нет, внешне Чижов всегда мне нравился, но я думала, что Ванька пустой внутри как бамбук, только ветер завывает. А это совсем-совсем не так!

И он тоже меня всерьез не рассматривал, я понимаю…

И даже точно помню момент, когда впервые по-другому посмотрел. Тогда, в его квартире, после того, как от Линчука приехали, и я случайно размотала при Ване простынь на груди. Даже просто от воспоминания о его тяжелом вязком взгляде меня перетряхивает всю и болезненно ноют соски. Если раньше меня пугало это, то сейчас я изнываю от желания, чтобы дотронулся… пальцами, губами…

Сны такие снятся, что хоть исповедуйся беги по утру.

Ох, Ванечка….

— Вань… Не надо… — жалобно лепечу, когда его губы соскальзывают на мою шею и ощутимо, голодно всасывают тонкую кожу у бешено бьющейся венки.

На что Чижов только крепче прижимает меня к себе, покачивая на своих коленях. Одна его рука впивается в мое бедро, сминая, другая гладит талию, подбираясь выше, к груди. Наше дыхание терпкое, шумное, в салоне уже все стекла запотели. Тело звенит горячим нетерпением и плевать ему на то, что можно, а что нельзя.

— Вань… — собрав остатки воли в кулак, отталкиваю его.

Совсем слабо, но Ванечка, как и всегда, слушается. Дробно выдыхая, откидывается на спинку пассажирского сидения. Веки тяжелые, взгляд пьяный. Улыбнувшись, проводит костяшками по моему горящему от возбуждения и смущения лицу.

— Монашечка, поехали сегодня отмечать, — хрипло.

— Куда? — невольно облизываю влажные после поцелуев губы.

— К Эмилю на дачу, там только наша компания будет, никого лишнего. На снегоходах покатаемся, а утром на склон рванем, от дачи там совсем рядом. Ты умеешь на лыжах или сноуборде? — спрашивает так, будто я уже согласилась.

— Только на беговых могу… — бормочу, лихорадочно раздумывая и взвешивая все "за" и "против".

И объективно нет у меня этих "за", кроме как "очень с ним хочется".

Но Ваня ведь с ночевкой предлагает. В компании мажоров своих… Где-то за городом… Нет, я не думаю, что их вечеринки точь-в-точь как у Линчука, и все же не могу избавиться от стойкой уверенности, что мне там совсем не место.

Все равно ведь пьют, гуляют, чудят. И ночевать еще… Вместе…

По телу прокатывается знойная, тягучая волна, оседая зудящим волнением между ног от одной мысли, чем это скорее всего для меня закончится.

Н-н-нет…

— Ну если на беговых можешь, я тебя на горные за час поставлю, — оживленно обещает Ваня, рассеянно наматывая на пальцы кончик моей косы.

— Вань, я не поеду, — тихо.

Тут же хмурится. Ноздри хищно вздрагивают, в глазах мелькает нетерпеливый, почти злой блеск. Этот блеск в его зрачках я вижу все чаще. И мне страшно от него. Страшно, что в какой-то момент Чижов устанет со мной возиться и уйдет. Да, уже через секунду взгляд Вани всегда меняется на горячий, обволакивающий и нежный, и я вновь уверена, что он по-настоящему дорожит мной, но эти неконтролируемые вспышки дезориентируют… Я не хочу его терять! И мысль, что, если не выдержит и уйдет, значит и скатертью дорога, совсем не помогает. Не хочу! С ним хочу!

— Почему "нет"? — спрашивает Ваня холодно.

— Ты знаешь, — внутренне сжимаюсь, ощущая фонящее от него раздражение.

Чижов недовольно поджимает губы и чешет бровь, разглядывая меня исподлобья.

— Я клянусь, что ничего… — начинает снова.

— Вань, нет, — отрезаю.

— Почему?! — повышает голос.

— Да хотя бы потому, что как я это Домне Маркеловне объясню и…

— Да зачем вообще этой старой карге что-то объяснять? — перебивает, заводясь, Чижов.

— Не называй ее так, — осуждающе цокаю, — И надо объяснять, надо! Она и так уже тяте звонила и сказала, что ты провожаешь меня каждый день.

— Говорю же — карга, — фыркает Ваня.

Примиряюще улыбаюсь и глажу его по груди. Перехватывает мою ладонь, заводит себе за шею, чтобы обняла. Нежно целует в щеку, когда подаюсь вперед. Закрываю глаза, ловя момент… Такой сладкий…

— Лиза, я с тобой хочу… — нашептывает Чижов, искушая.

— Ты приедешь завтра и мы погуляем, хорошо? — ласково шепчу в ответ, целуя его колючий от щетины подбородок и так и не открывая глаз, — Хорошо, Вань? Хорошо? — уговариваю, зацеловывая.

Ваня отстраняется и ловит в ладони мое лицо, заставляя посмотреть ему в глаза.

— И не боишься меня одного отпускать? — вроде и в шутку, только вот он не улыбается, а с вызовом выгибает бровь.

Бьет по самому больному. Конечно, боюсь! Ревную!!! Будет что, я и не узнаю никогда. Его друзья его ни за что не сдадут!

— А должна бояться?! — леденеет мой голос.

Как иглой прямо в сердце уколол. Отстраняюсь и пытаюсь слезть с его колен. Не дает. Прижимает к себе еще крепче — чуть ребра не трещат, и целует опять. В шею, щеку, за ушком.

— Лизка, ну что ты сразу, я же шучу, — смеется напряженно.

— Не смешно.

Но затихаю.

— Извини, — бодается лбом. Молчим с секунду, разглядывая друг друга, — Ладно, я понял, правильная моя. Тебя домой? — разочарованно вздыхает Ванька после паузы.

— Да.

— Поехали тогда.

Когда попадаю домой, запираюсь в гостиной. Тонька еще на учебе, у Домны Маркеловны дневной сон. Мне приходит пара сообщений от приятельниц — одногруппниц с предложением посидеть в кафе и тоже отметить ГОСы, но я им вежливо отказываю. Не хочу!

Вот с Ваней я поехать хотела, но…

Боже, я знаю, что поступила правильно, отказавшись!

Только от этого "правильно" кисло во рту и муторно на душе. Сомнения терзают так, что раскалывается голова. Кто вообще придумал, что девушке стыдно и нельзя с любимым гулять…Только с официального разрешения и чтобы обязательно с далеко идущими планами. А то и вовсе только после свадьбы…

И с любимым, да!

Знаю, времени совсем мало прошло и мы и сами вслух о таком не говорили, но я не представляю как еще назвать чувства, которые захлестнули меня. Никогда у меня не было ничего подобного. И не верится, что с кем-то другим будет.

Погода не улучшается, за окном свинцовое небо и мокрый противный снег. На душе так же тоскливо, как и на улице. Ванечка с друзьями уже наверно почти приехали на эту чертову дачу. Смеются и строят планы, как будут развлекаться. Там и мальчики, и…девочки. Красивые, раскрепощенные девочки, которые позволяют себе и мальчикам гораздо больше, чем я.

А я… вот тут. Лежу на кровати и бесцельно таращусь в потолок.

Это обидно и несправедливо.

Беру в руки телефон и принимаюсь листать новостную ленту, затем заглядываю во все подряд мессенджеры. Нахожу нашу переписку с Ваней. Она у нас достаточно активная, каждый вечер мы общаемся. Читаю прошлые сообщения от него, покусывая губы. Тянет и сейчас написать…Только что? Как он там?

О-о-о, нет! Я буду как сварливая ревнивая жена.

Ох, если бы жена… Рвано выдохнув откладываю было мобильник, но тут он пиликает принятым сообщением. Смотрю на экран и мгновенно расплываюсь в улыбке, которую не удержать.

Ваня.

В.: "Выйдешь? Я у первого подъезда"

Что?! Он же должен был уже уехать загород. Набираю ему, ничего не понимая.

— Привет, монашечка, — ласково здоровается первым, — Выходи давай.

— Вань, я думала, ты уже почти на даче у Караева, — растерянно отзываюсь.

— Да я в итоге не поехал, — беспечно хмыкает Чижов, — Не хочу что-то без тебя. А тут как раз обои пришли, которые я заказывал, так что решил лучше домашними делами заняться… Поможешь? — с веселым вызовом.

— Чем? — не сразу понимаю я.

— Обои клеить, Лиз. Ты же говорила, что умеешь.

— А, ну да, умею…

— А я как раз нет. Вернее ни разу не клеил. Значит, поможешь?! — давит голосом.

Ох, Ва-а-аня! Я счастливо и одновременно смущенно смеюсь. Какой коварный предлог все-таки затащить меня к себе домой! Страшный ты, Чижов, человек! “Не умеет” он…И как тут отказать?!

— Это “да”? — интересуется Ванька, слушая мой смех в динамике.

— Да. Хорошо, помогу. Сейчас оденусь и спущусь минут через пять.

— Давай помогу, — Ваня снимает с меня пуховик и вешает его на один из крючков в прихожей.

Присаживаюсь на банкетку, чтобы разуться. От того, насколько я взбудоражена тем, что пришла к Чижову домой, пальцы подрагивают и справиться со шнурками оказывается не такой уж элементарной задачей.

Ванька небрежно избавляется от кроссовок, наступая себе на задники, и проходит вглубь коридора. Его движения уверенные в отличие от моих, но немного резкие, словно энергии в нем больше, чем он может позволить себе показать.

Эта энергия потрескивает в воздухе между нами как высоковольтное напряжение, искрами рассыпается в зрачках и ставит дыбом волоски. И чтобы хоть как-то замаскировать ее, мы без умолку болтаем, хотя я даже с трудом отслеживаю, заканчиваем ли мысль или просто перескакиваем на следующую тему.

Странное состояние, которое можно сравнить лишь с волнением перед экзаменом. Или перед прыжком с обрыва. Ты убеждаешь себя, что все в норме, но тело не слушается, телу плевать. Оно упрямо топит тебя адреналином.

— Проходи, я тут все подготовил, вынес вещи и мебель, — зовет меня Ваня в спальню, — только кровать с Артемом, это приятель мой еще со школы, в соседнем дворе живет, так и не смогли протащить в дверь, слишком большая. Пришлось оставить. Решил не разбирать, — болтает Ванька, заполняя потрескивающую тишину между нами.

— А ты в школе где-то рядом учился? — спрашиваю я, идя по коридору на его голос.

— Да, из кухни из окна видно мой лицей, — отзывается Ваня, — Я же говорил, моя семья вся здесь, в пределах пары кварталов.

— Удобно, — улыбаюсь ему, застывая в дверном проеме. Прислоняюсь плечом к косяку.

Ваня на меня оборачивается. Проезжается горячим взглядом по фигуре, будто видит в первый раз и ему необходимо оценить каждую мелочь. Тормозит на лице, смотрит в глаза, заметно сглатывает.

— Да, удобно… — хрипло подтверждает, не разрывая зрительный контакт.

Я теряюсь от его откровенного взгляда. Так теряюсь, что ноги подкашиваются, а лицо начинает пылать.

Ваня, кашлянув, отворачивается и нервно ерошит на затылке волосы.

— Сейчас только колонку с кухни принесу. И надо бы переодеться. Тебе есть во что? А то вдруг испачкаешься.

Черт, я и не подумала об этом! Пришла она обои клеить, растяпа…! Накраситься и надушиться вот не забыла!

— Нет, но я никогда не любила это платье, — натянуто смеюсь.

Ванька еще раз мажет взглядом по моей фигуре, словно ощупывает.

— Зря, тебе идет, — бормочет, оценив как тонкая бежевая шерсть плотно облегает тело, не скрывая изгибы, — Жарко не будет? У меня тепло.

— Чижов, так хочется всучить мне свою футболку? — теперь я уже смеюсь от души из-за его чрезмерной заботы о моем гардеробе.

— Надеялся подглянуть, пока будешь переодеваться, но нет, так нет, переживу, — подмигивает Ванька в ответ, — Я сейчас.

Когда выходит из спальни, мы с секунду неуклюже толкаемся в проходе. И как я не догадалась отойти?

Касаемся, и жарко простреливает по нервным окончаниям. Это как магнит. Ваня берет меня за плечи и отодвигает вроде как, чтобы просто освободить себе дорогу, а руки не убирает, подвисает, смотря на мои губы. Смущенно растягиваю их в улыбке и сама отстраняюсь от него. Не комментируя, уходит.

Оказавшись одна, я сжимаю ладонью горло, в котором пульс тарахтит. Озираюсь по сторонам в попытке побыстрее выровняться.

В комнате действительно ничего не осталось, кроме стоящей ровно посередине огромной Ваниной кровати, которая сейчас идеально заправлена. Длинная подушка с грудастой анимешной девочкой тоже куда-то исчезла, что заставляет меня улыбнуться. Мог и не убирать, к ней я не ревную.

Голые стены выровнены и подготовлены под оклейку. Длинные обойные рулоны свалены в углу, рядом пластиковое ведро, мешок с клеем и кисточки.

Обои мы с Ваней выбирали вместе пару дней назад. Не то, чтобы это было специально, с далеко идущими планами или каким-то потаенным смыслом. Просто так вышло — мы сидели в кафе на диванчике, моя голова покоилась на Ваниной груди, одна его рука обнимала мои плечи, притягивая к себе еще ближе, а в другой он держал телефон, листая витрину строительного интернет-магазина.

Ванечка хотел купить однотонные обои на три стены и с каким-нибудь интересным рисунком на ту стену, которая у изголовья кровати. Я от нечего делать пыталась посоветовать ему пионы, розы и всяких обнимающихся лебедей в тандеме с розовым или персиковым тоном. Ваня мне в пику выбирал мрачные цвета и потусторонние орнаменты, больше подходящие для склепа, чем для спальни. Споря и выгораживая свои вкусы, мы смеялись так, что я плакала. В итоге сошлись на темно-серо-зеленом тоне и красивом, графичном рисунке листвы, будто начерченном туманом. И да, я бы тоже хотела себе такую спальню…

— Не заскучала? — Ваня, успевший переодеться в шорты и футболку, появляется в дверях спальни.

И я бы подвисла, разглядывая его спортивное тело, хорошо видное в таком одеянии, но мой удивлённый взгляд концентрируется на другом. В руках Вани журнальный столик, на котором уже стоят два набора суши, умная колонка, два бокала и бутылка игристого вина.

— У нас все-таки праздник сегодня, — криво улыбнувшись, поясняет Чижов, ставя столик у кровати, — Теперь остался только диплом и все. Пусть мы не отмечаем со всеми, но что мешает сделать нам это вдвоем?

— Вань, мы же обои собрались клеить, — растерянно лепечу.

— Что мешает есть суши и одновременно клеить обои? — искренне не понимает Чижов, подключая умную колонку, — Какую музыку хочешь? — спрашивает.

— Любую… Я не про суши, я про шампанское.

— Значит включаем мою… А что не так с шампанским? Я приличное купил.

— Так напьемся же… Криво будет, — хмурюсь.

Чижов смотрит на меня с секунду, а потом начинает ржать.

— С одной бутылки на двоих так напьемся? — угарает с меня.

— Ну я да, меня от глотка вести начинает, так что я не буду, — поджимаю губы.

— М-м-м, как заманчиво звучит. Значит точно будешь, монашечка моя, — продолжая смеяться, Ваня делает ко мне один большой шаг и заключает в объятия.

Крепкие — крепкие. Такие крепкие и горячие, что я вмиг забываю все, что хотела сказать. Млею от того, как ко мне прижимается его твердое сильное тело, которое так остро ощущается сквозь тонкий хлопок домашних вещей. Блаженно прикрываю глаза, давая себя целовать. Хочу в губы, а Ваня будто специально касается только щек, носа и сомкнутых век.

— Не нуди, царевишна, давай лучше танцевать, — качает меня под включившуюся песню.

Правда она электронная, быстрая и совсем не для таких танцев, но плевать.

Таю…

И покрываюсь жаркими электрическими мурашками, когда одна Ванина ладонь сползает с моей поясницы ниже и откровенно сминает попу. Дыхание застревает в горле от того, как простреливает жаркой стыдной волной между ног от одного такого прикосновения… Божечки…!

— Ладно, отмечать так отмечать, — пищу, отшатываюсь от Чижова, вся красная.

Он пьяно, невменяемо смотрит, потом медленно моргает, словно сбрасывает морок, и подчеркнуто беспечно улыбается.

— Так бы сразу, Елизавета Лукинична, — хмыкает, беря в руки бутылку шампанского и откупоривая пробку, — Присаживайтесь, — кивает на кровать.

— Иван Васильевич, благодарю, — в тон ему отзываюсь, устраиваясь на постели.

Ловим взгляды друг друга, глаза смеются. Губы дрожат в улыбке, и внутри все так восхитительно дрожит! Пробка ожидаемо глухо выстреливает, но я все равно вздрагиваю, заливаясь беспечным смехом. Потому что внутри клокочет все от эмоций и хочется смеяться от любого движения ресниц.

Ваня наполняет бокалы. Чокаемся.

— За будущее? — предлагает.

Согласна смыкаю веки и делаю щекочущий пузырьками глоток.

— Лиз, подай мне ведро, тут еще надо подмазать, — командует Ваня сверху.

Он на стремянке, на самом верху. Потолки у него под три метра, и я не достану даже с самой верхней ступеньки, так что я ровняю обои внизу уже, помогая ему.

Музыка орет на полную, наверно собирая на нас проклятия всех соседей. Суши почти съедены, шампанское выпито, мы пьяненькие и смешливые. А еще красные и вспотевшие от работы, которая по понятным причинам продвигается медленно. Но вторая стена почти готова…Почти.

Ваня дотошный, оказывается. Мы переделываем по триста раз, добиваясь идеала, и я бы уже прибила Чижова, если бы он так мне не нравился и периодически меня не целовал, заставляя млеть от ощущений и взбудоражено ждать, когда он сделает это еще раз.

— Лиз, ведро, — повторяет Ваня свою просьбу, глядя на меня с высоты стремянки.

— А-а, да, — отвлекаюсь от созерцания его тела.

Оказывается, когда смотришь вот так снизу — вверх, еще и хмельная, на работающего мужчину, неминуемо уплываешь в чувственное созерцание.

Ваня такой большой, у него такие сильные руки. Я вижу, как напрягаются бицепсы, как проявляются вены, ловлю моменты, когда задирается футболка на животе, когда он тянется вверх, и мне показывается твердый живот с темной линией волосков от пупка. На четко прорисованных икрах у него тоже волоски, как и на предплечьях. Под мышками и вдоль позвоночника футболка немного влажная, я чувствую терпкий запах свежего мужского пота и шокировано открываю для себя тот факт, что он пьянит посильнее шампанского. Это нормально? Не знаю. Но точно знаю, что вместо брезгливости ощущаю навязчивое томление. И мысли все… пошлые…Зря я пришла!

Коря себя и одновременно утопая в приятных, чувственных эмоциях, подаю Ване ведро, чтобы набрал клей кисточкой. Перехватываем взгляды друг друга, рассеянно улыбаемся, зрачки будто магнитятся, впиваясь в глаза напротив.

— Спасибо, — сглатывает Чижов хрипло.

— Пожалуйста… — бормочу рассеянно в ответ.

И не в силах разорвать зрительный контакт, слепо ставлю ведро с клеем на ступеньку.

Зря я так.

Потому что в итоге промахиваюсь, и через секунду оно с грохотом падает на пол, предварительно обдав меня розовым обойным клеем с ног до головы.

— А-а-а! — визжу испуганно, отпрыгивая на добрый метр.

— А-а-ахах, бля-я-я, — от неожиданности вскрикивает Ванька, чуть не упав со стремянки, и тут же начинает угарать, — Блин, Лиза!

Я безуспешно пытаюсь протереть глаза. Чижов торопливо спускается на помощь и вытирает мне лицо своей футболкой.

— Шуйская, ну ты даешь! — жалеет и одновременно ржет.

Я тоже смеюсь, отплевываясь. Во рту клейковина, тьфу!

— Все, давай в душ, я тут пока уберу. Наклеились, — насмешливо командует Чижов.

— Вань, я не понимаю, как я могла так промахнуться! — страдаю, размазывая клей по волосам.

— Ладно, бывает, пошли в ванную. Надо вещи тоже постирать. Видимо все-таки судьба походить тебе в моей футболке сегодня, — двусмысленно играет бровями.

Шутливо толкаю его в грудь, рассмеявшись.

— И почему я у тебя в итоге вечно оказываюсь в душе в обнимку с испорченной одеждой, Чижов?! — предъявляю ему.

— Говорю же, судьба, — расплывается в нахальной улыбке.

— Как я домой поеду? — продолжаю сокрушаться, разглядывая свое платье. Его точно надо стирать, — Опять Тоне звонить? Это смешно…

— Точно, смешно… Так что не будем в этот раз звонить, — медленно отзывается Ваня чуть севшим голосом, тоже разглядывая мокрую испачканную ткань платья, облепившую мои грудь и живот.

Сглатываю, уловив хищные глубокие нотки в его голосе, и смущенно отвожу глаза. Щеки болезненно вспыхивают в который раз за сегодняшний день.

Что сказать на его предложение не звать Тоню, которое подразумевает по всей видимости остаться ночевать, я не знаю. И решаю молча сбежать в ванную, чтобы обдумать его наедине, не ощущая этого постоянного знойного давления.

Поддаться-поддаться-поддаться… Мне хочется, да… Страшно, но очень хочется…

И еще…

Ваня же понимает, что это для меня значит, да? Я ведь прямо ему об этом говорила, и он сказал, что принимает мои убеждения и не будет настаивать, если не готов нести ответственность потом.

Не готов к тому, что это тогда навсегда. Что я хочу близости только с мужем, с человеком, которого приведу к отцу, который попросит моей руки и поведет меня в церковь.

Поцелуи и объятия, да…Но идти до конца… Ваня сказал, что все понимает и принимает.

По-хорошему надо прямо спросить его еще раз, но я ни за что не решусь сейчас! Неловко до ужаса выспрашивать а таком! Хочется, чтобы он сам… Первый!

Вся вибрируя от сомнений и ноющего желания одновременно, встаю под струи воды и смываю с себя клей, тщательно прополаскивая волосы. Пользуюсь Ваниным шампунем и гелем для душа, пропитываясь ароматом можжевельника и ментола. Даже от этого, вдыхая, ощущаю щекочущую тяжесть внизу живота. Я пахну как он. Это приятно…

Вытеревшись полотенцем, надеваю на себя Ванину футболку, свои трусики и его спортивные шорты. И сразу понимаю, что от шорт придется отказаться, потому что они не собираются на мне держаться ни при каких обстоятельствах. Благо футболка доходит до середины бедра и вполне может сойти за короткое домашнее платье.

Покусывая губы, выхожу из ванной так. Из спальни все так же играет музыка, но гораздо тише. Кажется "City of Dreams"… У меня сердце запальчиво бьется о ребра в такт быстрому, затягивающему ритму песни. Я вижу, что из открытой двери комнаты не льется свет, только этот закручивающийся спиралью мотив.

В горле пересыхает, ступаю в темноту.

— Вань…

Его силуэт совсем рядом. Вижу только черное очертание на фоне незашторенного окна. В темноте запахи, чувства, страхи, желания — все ярче. Стук собственного сердца и звук чужого близкого дыхания оглушают. Первое касание как ожог. Мужские пальцы зарываются в копну моих влажных волос. Тело прижимается к телу.

— Лиза, я пиздец как хочу тебя, — бормочет Чижов сбивчиво и жарко мне в губы, прежде чем поцеловать.

— П…ц как хочу…Лиза… — продолжает запальчиво шептать Ваня мне в ухо, прикусывая до легкой боли мочку и вдавливая мое тело в свое.

Только сейчас понимаю, насколько он всегда сдерживался со мной и не напирал, потому что сейчас именно напирает. А у меня уже нет ни одного оборонительного сооружения, чтобы устоять. Даже желания такого нет и в помине.

Ваня как-то незаметно и стремительно все перекроил во мне под себя.

И вместо страха и отторжения я жадно слушаю его горячий шепот, обмякая от чувственных волн, перекатывающихся по телу.

Мне боязно только чуть-чуть… Я не знаю, как это будет. Говорят, может больно…

И еще я смущена до озноба от того, как откровенно он трогает меня, задирая футболку до самого пояса и сминая попу сквозь тонкую ткань трусиков. Пальцы попадают на голую кожу, впиваются в плоть. Как раскаленные угли… Мои бедра в мурашках.

Безвольно закрываю глаза, подставляя губы и позволяя себя целовать. Глубоко, пошло… Так, что не хватает дыхания… Сама сплетаясь с ним языком, пока слепо пятимся к кровати. Ваня тянет меня вверх, заставляя встать на носочки, прижимает мои к бедра к своим. Чувствую, какой он твердый и обжигающе пульсирующий там… Боже, снова крупные мурашки россыпью от этого откровенного ощущения, все волоски дыбом…

Дойдя до кровати, Ваня рывком стягивает свою футболку, небрежно бросая ее куда-то на пол, а потом так же бесцеремонно тянет вверх мою. Не успеваю ни охнуть, ни прикрыть обнажившуюся грудь, как он уже снова крепко обнимает меня и целует в губы, оборачивая своим жарким сильным телом и забирая стыдливый стон. Кожа к коже. Грудь расплющивается о его торс, соски, вдруг такие чувствительные, трутся о короткие курчавые волоски на его груди. Токи простреливают и простреливают по нервным окончаниям, выбирая сосредоточением низ живота. Там так пульсирует и ноет, что хочется хныкать.

— Ванечка… Ваня… — я даже паникую слегка.

— Тш-ш-ш, знаешь, как будет хорошо…. — напряженным шепотом обещает, укладывая меня на спину на кровать, — Ну, иди сюда… Монашечка вкусная моя… — хмельно улыбается в густом полумраке.

Ложится рядом набок, кладет одну руку мне под голову и сгибает ее в локте, чтобы гладить лицо и волосы, и одновременно не давать мне увернуться от его глубоких развязных поцелуев.

Вторая же наглая ладонь по моему телу скользит, ощупывая, сминая, гладя… Ваня всасывает мой язык и одновременно выкручивает сосок до острого прострела вниз живота, ловит сдавленный стон, покусывая губы, нежными до щекотного касаниями трогает живот, когда выгибаюсь, неумолимо ведет ниже и ребром ладони расталкивает мои сомкнутые бедра.

— Не зажимайся… — на выдохе в губы, сквозь поцелуй.

Медленно поддаюсь, расслабляя ноги.

И Ваня снова меня глубоко целует, ловя срывающийся всхлип, когда его ладонь ныряет под резинку белья. Чувствую его пальцы там, шокировано распахиваю глаза, перестав дышать и четко ощущая, как Ванино дыхание наоборот срывается, становясь шумным хриплым. Пульс будто общим становится, бешено стуча в каждой клетке. Вся спальня вибрирует томным наэлектризованным маревом.

Пальцы легко скользят, проникают, задевают зудящие интимные точки, вызывая знойные волны по всему телу. Я прикрываю глаза, откидывая головой на Ванину руку, ресницы дрожат, как и широко разведенные бедра. Пальцы скользко, горячо кружат в одном слишком чувствительном месте. Божечки…

Я как-то пробовала тайком сама, но ничего толком не поняла, а сейчас меня будто варят на медленном огне, поднимая и поднимая температуру до нестерпимого жара.

И уже нет ни стыда, ни смущения, только закипающее удовольствие, сконцентрированное между ног. Его средний и безымянный пальцы ныряют в меня, растягивают до легкой боли, а указательный так и кружит, доводя.

Тело напрягается в бессилии. Нестерпимо. Не понимаю себя, вся вибрируя — и убежать от его ласк хочется, и одновременно растечься по постели безвольной лужицей, позволяя все, что захочет. На коже выступает испарина.

— Ванечка… Ва-а-ань… — жалобно лепечу, вонзаясь ногтями в его запястье.

— Тш-ш-ш, не напрягайся…близко же… — сбивчиво шепчет мне в губы. И прижимается ртом к моей шее, мокро и тяжело дыша.

Чувствую, как сокращаются его мышцы от напряжения, как он внутри дрожит. Как усилился мускусный интимный запах, окутывающий меня. Прикрываю глаза, плавясь в этих ощущениях. Тело прошивает требовательными импульсами, которые все нарастают, пока на миг все мышцы не деревенеют, вытягивая меня в струну, и эта струна рвется, сокращая мучительно сладкими спазмами.

— О-о-х, Бо… — глухо стону, дрожа ресницами.

Ваня, сбито дыша, беспорядочно целует мои веки, скулы, виски, нос и убирает руки, возясь с чем-то… Ничего толком не соображаю, что именно он делает, утопая в томном расслаблении и легком шоке. Я мягкая и податливая как желе, и мне так хорошо.

И кажется единственно правильным, когда Ваня нависает сверху, расталкивая мои колени своими бедрами. Мы абсолютно голые, а я даже не заметила, как это произошло, слышала только звук рвущейся фольги, но не сфокусировала на нем внимание…

Ваня наклоняется и снова целует меня в губы, удерживая свой вес на локтях, одна ладонь ласково зарывается в мои волосы, перебирая, другая поглаживает бедро. Сжимает, подтягивает чуть выше к себе. Остро ощущаю, как что-то твердое, пульсирующее и горячее вжимается мне между ног. Там, где так скользко сейчас и еще сладко сокращается. Давит… По коже рассыпается озноб. Съеживаюсь от укола страха.

— Можно? — вибрирующим от напряжения шёпотом спрашивает.

— Мхм… — мычу, гладя его густые курчавые волосы на затылке и пытаясь так не дрожать.

Касаемся друга друга языками, приоткрыв рты. Зависаем, надрывно дыша, и я чувствую, как туго он скользит глубже, давя. Охаю и закусываю губу почти до крови, по виску скатывается одинокая слезинка. Это не острая боль, но… Мучительно, и все горит, жжется… И так тянет, будто сейчас разорвет….

— Бл… Лиза… — шипит Ваня с придыханием, чуть выскальзывая и снова подаваясь вперед и выбивая из меня болезненный стон, — Тш-ш-ш, я тихо… — бормочет, — Покачаемся…

И реально словно раскачивает меня каждым плавным толчком, заставляя забыть о жжении и снова начать ловить сокращающие горячие импульсы. Мне непривычно и дискомфортно, между ног так и тянет, но я чувствую, какая мокрая там, и как он до одури тесно скользит, постепенно ускоряясь. И будто становится всё твёрже и твёрже.

Ловим дыхание друга друга, небрежно целуясь. Ванины пальцы жадно впиваются в мое тело то тут, то там, сминают плоть, натягивая на себя, и я стону, запрокидывая голову, потому что невозможно уже не стонать. Это все так непривычно и остро, во мне все это не помещается.

Каждой клеточкой чувствую, когда Ваню прошивает финальным спазмом после нескольких особо не щадяших, беспорядочных и глубоких толчков. От Вани словно волной бьет удушающий кайф. Который топит и меня следом. Не до конца, еще слишком саднит, но меня тоже распинает странным, раньше никогда не испытанным удовлетворением.

Ванька валится на меня сверху, тяжело дыша, весь мокрый. Целует меня за ушком, плотно смыкает веки. Я прикрываю глаза, плавая в расслабляющих волнах, бегущих по телу. Я не думала, что близость — это так…

Перебираю пальцами его кудри, глажу рассеянно спину. Я от нежности умру сейчас… Ванечка…

— В следующий раз будет лучше, монашечка… — хрипло шепчет Ваня и снова целует меня. Прикусывает скулу, ведёт влажную дорожку к линии подбородка.

Жмурюсь как кошка у печки — мне так приятно!

— Лучше? Не представляешь, как мне хорошо… — почти беззвучно признаюсь, млея.

Но неприятная догадка колет поплывшее сознание, заставляя немного напрячься. Поворачиваюсь к Ване, ложась набок, и он тут же притягивает меня близко-близко к себе, заставляя закинуть одну ногу высоко ему на бедро. Так и не открывая глаз, прикусывает мою нижнюю губу. Слышу, как бешено его сердце в груди стучит. И это все так пьяняще, если бы не…

— Тебе не понравилось, да? — жалобно свожу брови.

Ваня, резко распахнув глаза, закашливается, а затем глухо, расслабленно смеется.

— Лиза, я про тебя, — пьяно сверкают в темноте его глаза, — Ты же не кончила… — бормочет тише, касаясь губами моих губ, пока я заливаюсь краской с ног до головы от столь откровенного замечания. Даже в горле пересыхает и я с трудом сглатываю.

— Вань…я…не…

— Но мы сейчас полежим и это исправим, да? — интимно нашептывает дальше, ведя ладонью вниз по моей спине, пока рука не сминает ягодицу, а пальцы не задевают внутреннюю сторону бедра, еще всю влажную после произошедшего.

Я теряюсь от волны смущения и жаркого прилива одновременно.

Опять…? О, Боже…

Между ног тревожно пульсирует, я совсем не уверена, что хочу этого. Но тело будто само решает и сдаётся. Ласково льнет к нему, соглашаясь на что угодно.

И как может быть иначе. Ведь я теперь принадлежу Ване. Навсегда. Пока это между нами. Но совсем скоро будет перед Богом и людьми.

Просыпаюсь я от пиликанья будильника, звук которого почти сразу перебивается мелодией входящего звонка.

С трудом разлепив веки, нащупываю телефон, валяющийся где-то на полу около кровати, и, увидев надпись на экране "баба Дома", закатив глаза, принимаю вызов.

— Да… — сажусь на постели, натягивая одеяло на голую грудь.

Спросонья осоловело озираюсь по сторонам. Я в Ваниной спальне одна, дверь открыта. Кажется, из кухни доносится приглушенный рэп и тянет чем-то вкусным, жареным. За окном совсем темно еще. Зима, раннее утро.

Утро…Мне ведь на кафедру надо, точно…! Будний же день!

Я в отличие от Вани не была такой предусмотрительной и не планировала устроить себе отгул после сдачи ГОСов…

А еще мы ночью…О, Боже…!!!

Вспыхиваю румянцем, когда, прислушавшись к своему телу, чётко ощущаю, как между ног непривычно саднит и тянет.

Все это так стремительно проносится в моей голове, обдавая кровоток жарким адреналином, что я успеваю сотню вещей передумать, а баба Дома только ворчливо прокряхтеть в трубку:

— Добренькое утречко, гулена…И не стыдно тебе, а? Ох, Елизавета, что ж ты меня под монастырь подводишь на старости лет! — нараспев причитает она, — Смотрела я сквозь пальцы, что цыган этот колченогий тебя каждый день провожает, каждый божий день! Ты ж сама меня упрашивала батюшке ничего не говорить, Господом клялась, что только за ручку и ходите! Я и не говорила особо, поверила в твою порядочность! А оказывается зря! — переходит на верхние скрипучие ноты.

— Ваня не цыган, — бурчу на автомате хриплым со сна голосом, растирая ладонью лицо. От ее занудного обвиняющего тона, полного мнимых страданий, даже за окном будто становится мрачнее.

— Куда ж не цыган, кобылку то увел! — наседает она.

Тру лоб, жмурясь и быстро пытаясь сообразить с чего бы начать врать и оправдываться.

Вчера у Домны Маркеловны было давление, и она как легла в обед, так до ночи и не просыпалась. По крайней мере Тоня, когда накануне звонила, сказала так. И еще обещала прикрыть меня, рассказав бабе Доме, что я осталась ночевать у одногруппницы. Значит в том, что я у Вани, Домна Маркеловна уверена быть не может…

— Баб Дом, ну что вы такое говорите! — все быстро обдумав, запальчиво ей возражаю, — Я у Лиды сейчас! Вчера так мело, такси очень дорого выходило, а весь общественный транспорт стоял и…

— Видели твою "Лиду" чернявую-кучерявую, — плюнув в трубку, рассерженно перебивает меня Домна Марекловна, — Думаешь, во дворе нашем никто его машины не знает?! Мне Зоя Петровна еще вчера написала, да я спала! Она пошла мусор выносить и видела, как ты к нему вчера в автомобиль шмыгнула. Сказала, сидели еще целовались полчаса, все не тронуться было, бесстыдники! — уже чуть не кричит мне в трубку. Я невольно морщусь и отношу динамик дальше от уха, — Еще и врет, вы посмотрите на нее! — продолжает полыхать возмущением Домна Маркеловна, — Нет уж, Лизонька, я на такое не подписывалась. Ты в подоле принесешь, а спрос с кого будет? С бабы Домы, что не доглядела, что устроила у себя притон. Вот ты как хочешь, дорогая, хочешь, обижайся на меня, хочешь нет, а я сейчас же Луке Тихоновичу позвоню и все-все расскажу, я крайней быть не собираюсь! Вот так вот, все!

— Домна Маркеловна, не на…

Но она внезапно вешает трубку. Я пару раз растерянно моргаю, потом набираю ее снова. Сбрасывает. Звоню еще раз. Не берет.

Черт! Вот тебе и доброе утро…

Хочется телефон в стену швырнуть от накатившего чувства беспомощности. Не хочу я вот так все рассказывать отцу. Не так!

Впрочем… плевать. Мы ведь все равно расскажем, да? Папа у меня не такой уж и строгий, и тем более он прекрасно знает, что почтенный возраст периодически сказывается на излишней вспыльчивости и придирчивости Домны Маркеловны.

И на самом деле я ничего такого уж постыдного не делала… Ваня папе все объяснит и тот поймет, да?

Подумав так, вместо еще одного звонка бабе Доме, пишу Тоне с просьбой, чтобы та попробовала старушку отговорить от столь поспешных действий. Тонька отвечает, что очень постарается. Это меня хоть немного успокаивает, и я убираю телефон. И сразу словно отключаюсь от внешнего мира.

Будто весь этот мир мигом становится чем-то ничтожным по сравнению с тем, что между мной и Ваней ночью произошло. Воспоминания накатывают как парные, соленые волны.

Судорожно вдохнув, прикладываю ладони к горящим щекам, прислушиваясь к звукам в квартире и пытаясь полностью принять, где именно я сейчас нахожусь. И с кем…

Божечки, я у Вани дома, абсолютно голая сижу на его кровати и внутреннюю поверхность бедер стягивает засохшей влагой, а сам Чижов, кажется, на кухне завтракает. Будто это обычное начало обычного дня и не случилось ничего из ряда вон выходящего. Нос щекочет аромат еды и я слышу негромкую музыку, льющуюся из колонки.

Это все какой-то сон…

Я прикрываю глаза, но зря, потому что в памяти тут же еще ярче оживают картинки, как я была с ним. Пискнув от обваривающего смущения, прячу в ладонях лицо. Пульс моментально срывается. Жарко… Как я Ване в глаза сейчас посмотрю — мне до ужаса неловко, я какая-то развратная…

И одновременно дико хочется посмотреть ему в глаза. И убедиться в том, что они все-так же ласково и горячо блестят для меня.

Вот как совместить этих два противоположных, но таких острых желания — и не видеть его сейчас, и срочно увидеть?!

Покусывая губы, смотрю в пустоту. Я в ступоре…

— Лиз, ты уже встаешь? — орет Ваня из кухни.

Вздрагиваю и, словно очнувшись ото сна, спрыгиваю с кровати и торопливо нахожу Ванину футболку, которую он мне вчера дал поносить.

— Да! — кричу Чижову в ответ дрогнувшим голосом, озираясь в поисках трусов… нахожу под кроватью.

Сжимаю их в ладони, не надевая, все равно сейчас надо в душ… Вдох — выдох, и я выхожу из спальни. На слабеющих ногах иду к кухне. Я просто посмотрю ему в глаза и все, и сразу в ванную сбегу.

Просто посмотрю…

Заглядываю в комнату как вор, вытянув шею и не переступая порог.

Ванька у плиты, в одних спортивных хлопковых шортах, напевает себе под нос, ловко разбивая яйца на уже поджаренный лук и помидоры. Мышцы на обнаженной спине и руках красиво перекатываются от каждого движения, чёрные кудри влажные, указывая на то, что он недавно из душа, бедра в шортах узкие, ягодицы…Боженька, прости, что я так жадно туда пялюсь, оно само! — моргнув, молю про себя.

— Привет.

Вздрагиваю, резко поднимая взгляд к Ваниному лицу, когда он ко мне оборачивается. Мну трусики с руке. Чижов смотрит в упор, на губах кривая улыбка, а глаза серьезные, дотошные. Будто тоже что-то высматривает во мне для себя. Ищет ответы.

Застываем.

У меня сердце сейчас из груди от волнения выпрыгнет от наших гляделок. И одновременно такой любовью топит, что я через пару мгновений, не выдержав, всхлипываю и счастливо, нервно улыбаюсь как полная дурочка. Просто не могу это в себе держать.

— Привет, — сгорая, бормочу.

— Привет, — повторяет Ваня уже расслабленно, с веселыми нотками. У него даже плечи заметно опускаются, — Яичницу будешь? — кивает на сковородку, — Тебе ведь уже скоро на кафедру? Помню, что ты у Палыча не отпрашивалась.

— Буду, спасибо, сейчас только в душ схожу, — отступаю на шаг в коридор, продолжая тупо улыбаться.

— А, ок, полотенце бежевое бери, оно чистое.

— Спасибо, — повторяю еще раз.

С секунду еще смотрим друг другу в глаза, а затем я, окончательно покраснев до самых корней волос, разворачиваюсь на пятках и иду в ванную. Внутри поет. Мне даже эта мучительная неловкость в радость. Щелкаю выключателем, открываю дверь и… И тут Ваня меня догоняет, обнимая сзади за талию и заваливаясь следом в ванную комнату.

— Лиз, стой, — бормочет на ухо и разворачивает к себе, — С тобой схожу, — рывком вжимает в свое тело крепко-крепко, расплющивая мою грудь о свой твёрдый горячий торс. Наглые ладони уже лезут под мою футболку и сминают голую попу.

— Вань, я опоздаю, — слабо пытаюсь протестовать. Очень слабо, потому что мои руки уже обвивают его шею, и губы податливо размыкаются, встречая поцелуй.

— Мы быстро, — обещает Чижов, проскальзывая языком мне в рот.

— А яичница?

— Я с плиты снял, так что нас дождется…

— Кстати, тебе кто-то звонил, да? — спрашивает Ваня, скармливая мне жареную помидорку.

Я сижу у него на коленях, разомлевшая и безвольная после нашего совместного купания. До сих пор в одной футболке, хотя время уже поджимает, и, если не выйду из квартиры минут через пятнадцать, точно опоздаю.

Ну и ладно, иногда можно, да?

— Когда? — уточняю у Вани, прожевав помидорку.

— Вот сейчас, утром.

— А, это Домна Маркеловна. Вычислила, что я у тебя с помощью соседки, и грозилась все папе рассказать, — беспечно смеюсь, обнимая Ваню за шею.

Он задумчиво хмурится и в этот момент такой хорошенький, что я прижимаюсь к нему крепче и целую в левую бровь.

— И что? Расскажет? — спрашивает Чижов, не разделяя моего игривого настроения.

— Думаю, да, — вздыхаю.

— И что будет? — хмурится Ваня еще сильней, отчего на его переносице появляется глубокая вертикальная морщинка.

Провожу по ней пальцем, разглаживая, и беспечно пожимаю плечами.

— Ничего такого уж страшного… Приедем и все ему спокойно объясним. Можно, кстати на Масленицу, а то потом пост, семьей нормально не посидеть… Он конечно сразу ворчать начнет, что срочно венчаться надо, нельзя вот так, во грехе. И еще обязательно скажет, что хочет сам нас обвенчать, но мне лично все равно у нас или тут у отца Тимофея, хотя… — раздумываю, рассеянно перебирая Ванины короткие тугие кудри на затылке, — Наверно лучше все-таки, чтобы папа. Проявить к нему уважение. Но, конечно, уже после поста, не сразу на Масленицу, чтобы тепло и…

— Ты сейчас прикалываешься? — сипит Чижов, перебивая меня и бледнея на глазах, — Какой на хуй венчаться?! После какого поста?!

— Ты сейчас прикалываешься? — сиплю в шоке, перебивая щебечущую Лизу, — Какой на хуй венчаться?! После какого поста?!

Слова вылетают из меня раньше, чем я успеваю их обдумать, потому что Лизкин спич про венчание можно сравнить только с нокаутом от Майка Тайсона.

Что, блин?!

Нет, я в курсе ее заморочек и доисторических взглядов на некоторые вещи, но… Они же доисторические! И она ведь сама это прекрасно понимает.

И я не против свадьбы. И вообще, и именно с ней, но… в теории. Нет, ладно, даже не в теории, но хотя бы чуть-чуть, ну хоть капельку попозже…! Не прямо сейчас же! У меня еще член не упал, а уже счет предъявляют. Куда так спешить? Я что? Сбегу?

И вообще… Разве я не сам должен такое предлагать?!

Лиза не хочет кольцо, колено, букет, ресторан и вот этой вот всей девичьей лабуды?

Даже я сам ее немного хочу.

Не кольцо с коленом, конечно, а хочу сам проявить инициативу и Лизу позвать. Когда это решение назреет естественным образом, само собой. Сам. А не чувствовать, что меня туда тащат, в эти брачные узы, как бычка за кольцо в носу.

Я…

Крупно сглатываю, смотря в огромные, такие чистые Лизины глаза. В них внезапно дрожат слезы. Она вся вдруг начинает дрожать. Блять…

— Лиз, ты не так поняла, — сиплю скороговоркой, сильнее прижимая к себе свою сладкую монашечку — такую нежную, такую вкусную. Лихорадочно тискаю ее всю, чувствуя как она напрягается и готовится вскочить с моих коленей. Не пущу! — Просто давай не будем торопиться… Зачем? — пытаюсь сбивчиво донести до нее, что имел ввиду, — Давай подождем…

Но по глазам вижу, что мои слова вообще не доходят до адресата. В ее взгляде будто резко сгущается непроницаемая пелена.

— Ждать чего? Что что-то изменится? Например я сама не захочу? — срывающимся шепотом выдает Шуйская и толкает меня ладонью в грудь в попытке встать. Не пускаю. Злится. Щеки вспыхивают, даже верхняя губа хищно дергается, — Пусти! Дождался. Уже не хочу!

— Лиз, не сходи с ума! — психую я, продолжая ее удерживать.

— Мне больно! — взвивается.

Отпускаю. Спрыгивает сразу с моих колен.

— Давай нормально поговорим, — ловлю ее руку и опять наверно слишком крепко перехватываю тонкое запястье.

Она кривится, смотря мне куда-то в переносицу, не в глаза. Шумно медленно выдыхает. И лицо будто застывает в равнодушной маске.

— Вань, да о чем говорить? Забей, я все поняла.

— Да на что забить?! — меня наоборот только сильнее разрывает.

Сама же это начала, а теперь будет делать вид, что ничего не ляпнула, а я не ляпнул в ответ?!

— На все забей… Вань, мне уже пора. Я на кафедру опоздаю, — аккуратно высвобождает запястье из моего захвата.

А меня аж липкий пот прошибает, когда смотрю, как ее рука покидает мою. Что-то в этом есть зловещее, символическое. Картинка отпечатывается на сетчатке как фотография.

— Лиза, я люблю тебя, — хрипло признаюсь, не зная, чем еще ее удержать так, чтобы это и вразрез с моими эмоциями не шло. Пока у меня есть только это.

Шуйская молча дергает уголок губ в подобие улыбки. Вообще никак особо не реагирует. Будто о погоде сказал. И хочется ее встряхнуть!

Вскакиваю вслед за Лизой на ноги, тяну было руки к хрупким плечам, но что-то останавливает в ее закрытой позе и еще более закрытом взгляде. Беспомощно сжимаю ладони в кулаки.

— Просто ты сейчас все это так сказала… Уверенно. Все сама расписала, за меня решила, и у меня ощущение было, будто ты меня насильно… — с трудом подбираю слова.

— Никуда я тебя насильно не тяну, не переживай, — холодно улыбается Лиза одним губами, а глаза пустые, и взгляд все также куда-то сквозь меня, — Я пошла одеваться.

На пятках разворачивается и торопливо выходит из кухни. Я за ней как привязанный.

— Слушай, если ты хочешь ругаться, давай ругаться. Но не надо делать такое лицо!

— Какое лицо, Вань? И я не хочу ругаться… Можно я одна спокойно переоденусь?! — захлопывает перед моим носом дверь в ванную.

Пару раз стучусь об нее лбом. Бл…

— Равнодушное лицо, Лиз, вот какое! — громко поясняю.

Молчит. Слышу, как возится с одеждой по ту сторону дверного полотна. А ведь минут двадцать назад мы там трахались…Прикрываю глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Вот что делать с ней, а?! Бесит…

— Лиза, мы вместе? — спрашиваю через дверь дрогнувшим от распирающих эмоций голосом.

Тишина. Секунды бегут.

— Что значит вместе, Вань? — ровно.

— Встречаемся?

— Ты знаешь, что я против встречаний. Я тебе это сразу сказала.

У меня горло спазмом перехватывает. Сучка… Сучка она, а не монашечка! Значит так, да?!

— А что тогда мы делали последние недели?! — повышаю голос, ощущая как злость закипает в крови. Обжигает прямо.

— Просто гуляли, ты же сам так это называл, — и, помолчав с секунду, с горькой усмешкой в голосе добавляет, — А я, дурочка, не слушала…

Дверь резко распахивается и я чуть не вваливаюсь в ванную. Лизка же шустро прошмыгивает мимо меня в коридор. И сразу в прихожую. Я за ней как побитый пес, который все равно не может и шаг сделать от прекрасной, но жестокой хозяйки.

— Но больше мы не будем гулять, Вань, — совершенно спокойно говорит Лиза, присев на пуф и обуваясь. И опять старательно на меня не смотря, — Кажется, я уже "нагулялась".

— Это что? Шантаж?! — тихо бешусь я, подпирая плечом стену в коридоре.

Руки держу в карманах шорт, чтобы не видно было, как они из-за адреналина и бешенства дрожат!

Меня всего колотит от такого поворота, особенно потому что он вышел слишком неожиданным.

Я только что был охрененно счастлив, умиротворен и доволен жизнью. Буквально пару минут назад, твою мать!

Мне до сих пор не верится, что мы вообще можем ругаться после того, как было так хорошо. Разве так вообще бывает?! Или хорошо до одурения было только мне, а она с холодной головой планы строила на Масленицу свою?! Красота…

— И в мыслях не было тебя шантажировать, — отвечает Лиза на мой вопрос, обувшись и надевая пуховик, — И не думай, я на тебя не злюсь и не обижаюсь, — вжикает молнией, застегиваясь. Надевает шапку.

— Я должен поверить, что вот это сейчас не обида?! — с сарказмом цежу я.

— Да, никаких обид, — Лиза наконец прямо встречает мой взгляд, беря сумку, — Просто у нас с тобой разные установки и ценности. Я почему-то вдруг решила, что это не так уж важно. Но это неправда. Важно, Вань. И для тебя, и для меня. Не надо пытаться себя ломать. Я этого не прошу. Но и ты не можешь такое от меня требовать. Вот и все. И я не обижаюсь. Правда, Вань. Пока.

Коротко грустно улыбается и выскальзывает в подъезд. Хлопает дверь, а затем звенит пустота, оставшаяся вместо монашечки в моей квартире. Я стою оглушенный. Даже моргнуть не в состоянии.

Все вижу перед собой ее чистый, до души пробирающий взгляд. И розовые губы, проговаривающие “пока” и, кажется, вкладывающие в это страшное слово слишком много смыслов.

Не может быть, что она действительно ушла.

Это все какой-то бредовый сон.

Дверь за Лизой захлопнулась несколько часов назад, а я так и не могу прийти в себя.

Внутри звенят, споря между собой, злость, беспомощность, обида, чувство вины, опустошение и еще куча всего… Ядовитые эмоции сплетаются в непереносимый клубок, от которого маюсь как неприкаянный.

Не понимаю что делать, за что хвататься…

Каждую минуту на первый план выходит какое-то одно болезненное чувство, затмевая другие, а затем его сменяет следующее, сводя меня с ума.

Я бешусь, обижаюсь, каюсь и даже пытаюсь плюнуть на все и сделать вид, что ничего не произошло — сажусь за комп и открываю биржу. Туплю минут двадцать в экран и сдаюсь. Обычно я легко переключаюсь, цифры меня успокаивают и быстро структурируют, но не в этот раз. Просто туман перед глазами, два и два сложить не могу — не то, что кофы и риски просчитать.

Сдаюсь и набираю Лизке. Я не знаю, что собираюсь ей сказать — это неконтролируемый порыв. Горячий такой, требовательный. И он становится адски обжигающим, когда узнаю, что заблокирован!

Что блин? Серьезно?! Это вот это вот называется "не обижаюсь"?!

Да и пошла она! Я что? Обещал сразу венчаться?! Я и так… Нет, ну хотя бы выслушала бы! Значит, ей самой так надо! Нашла удобный повод…!

Отшвыриваю в сердцах телефон. А горло виной душит. Ну она же говорила мне… Просто я не ожидал, что все блять настолько буквально! Но мои ожидания — мои проблемы, да?

Или ее? А-а-а, черт, я не знаю!

Запутался. И вообще…

Пусть я буду самым виноватым в этом гребаном мире, хоть миллион раз виноватым во всем, но лишь бы подпустила опять. От мысли, что может быть я ее больше никогда не обниму и не поцелую, мне становится физически дурно до темных кругов перед глазами. Сердечная мышца болезненно сокращается, словно я на пороге инфаркта. Бл…

Нет, я извинюсь, пусть я не очень согласен с тем, что виноват. Но наверно виноват. Или не так уж и виноват? Это вообще то она психанула и дверью хлопнула, даже не дав мне попробовать оправдаться, а не я.

Я сказал, что люблю ее! А она…?!

Просто замуж что ли хотела за более-менее приемлемый городский вариант, чтобы в деревню свою не возвращаться? Лиза же говорила, что мечтает в Москве остаться…

И тут же мне так мучительно стыдно становится, что даже просто подумал такое про Шуйскую. Подлость и расчет — это вообще не ее. Она самый лучший человек, которого я знаю. Самая нежная, добрая, гордая монашечка моя. Но она не права!

"Ты не права!" — снова схватив телефон, строчу ей на эмоциях, надеясь, что Лиза только звонки заблокировала, а не полностью контакт, и сообщение дойдет.

Так и есть. Доходит. Прочитано. Жду секунду, минуту, десять минут… В ответ тишина.

Подушечки пальцев нестерпимо зудят от желания написать что-то еще, но, стиснув зубы, сдерживаюсь.

Надо остыть. Мне так точно. И наверно ей.

У нас еще все так хрупко, а сейчас совсем на ниточке. И я ни за что не дам порвать эту нить.

Значит, начнем все сначала. Значит, заново добьюсь ее и в этот раз сделаю все правильно. И не буду напирать. Лиза на давление реагирует как ньютоновская жидкость — я давно заметил. Сколько силы применишь, столько же и прилетит в ответ. А если мягко, то и она сама как нагретый мед.

Тем более, что монашечка моя все равно никуда не денется с горизонта, хоть и основную учебу мы уже закончили и остался только диплом, а значит никаких совместных лекций. Но у меня есть главный козырь — мы вместе работаем на кафедре. И завтра мы встретимся в любом случае, насколько бы против этого Лиза не была. Я очень надеюсь, что ночь что-то изменит, и утром мы нормально поговорим.

А пока маюсь…Мне чудится Лизин тонкий луговой аромат повсюду — особенно в спальне. Стены квартиры давят, напоминая клетку для зверя. И, чтобы не циклиться на этом, я сбегаю в зал, решив там переждать время до вечерней тренировки.

У нас полуфинал через два дня, а финал, если выйдем, через пять. На мою дальнейшую жизнь этот турнир уже никак не повлияет, но все равно очень хочется выиграть. Ведь он для меня будет скорее всего последним.

На тренировку прихожу взболтанный и слегка уставший после силовых.

В любой другой день это было бы полным идиотизмом — два часа отдать кроссфиту, а потом ещё припереться к Боре в попытке показать нормальный баскетбол, но сейчас во мне столько темной, дурной энергии, что я готов бегать безумной заведенной игрушкой на одной ней, не обращая никакого внимания на уже болезненно воющие от напряжения мышцы.

Эта боль даже желанная — она хоть чуть-чуть отвлекает и не дает загрузиться окончательно.

Забавно, что моя злость будто охватывает всю команду и тренера в придачу. Ребята нервные и уставшие, ведь большинство вчера отмечало сданные ГОСы, а сегодня с похмелья таскаются по залу как мухи на жаре. Боря из-за этого срывается больше обычного, щедро забрызгивая слюной все в радиусе метра и нещадно матерясь. Его агрессия дрожит в воздухе, неминуемо накаляя и нас и провоцируя стычки. Фолим, мажем, ошибаемся.

— Караев, опять не отдал пас Микояну! — орет Боря, багровея, — Эмиль, что ты блять как девочка на променаде сегодня! Мяч Чижову! Все, отдыхай, задрал! Еще раз нажрешься, когда игра на носу — вылетишь из стартового состава! Что уставился, не понял? — тренер с вызовом встречает своими красными от крика глазами тяжелый обиженный взгляд Эмиля исподлобья, — На скамейку! Линчук, давай! Быстрее! Или ты тоже погулять вышел, а не играть! Давай-давай! Или до ночи хотите тут торчать?!

Эмиль идёт на скамейку. Его меняет Линь. И сразу ко мне. Бью мячом по полу в ожидании свистка к началу. Марк занимает обороняющуюся позицию, вперив в меня недобро сверкнувшие глаза — мы сейчас соперники, тренер разбил нас по разным условным командам.

— Привет, малышка, — подмигиваю Линчуку, нахально улыбаясь от нечего делать, пока Боря медлит с командой начать.

Линя аж перекашивает, и это хоть какая-то приятная эмоция за последние часы.

— Ща я тебе твою лыбу в глотку засуну, Чижик, — с чувством тихо обещает.

— Ну рискни, думаешь, я тебе фейс помять не хочу? Давай, один на один. Или слабо по-честному? — фыркаю, наклоняя к нему корпус.

Мяч звонко бьется об пол, отскакивая мне обратно в ладонь. Линь скалится и хочет ответить что-то, но тут свистит Боря. Я срываюсь с места.

И чувствую, как ткань майки трещит, а меня резко тянет назад — не удержался и фолит, придурок. Боря снова свистит, я рвусь вперед, не остановишь! И тут в обмотанной эластичным бинтом щиколотке резко взрывается боль до звезд в глазах.

Меня так оглушает, что я даже не понимаю, как оказываюсь на полу. Мяч с громким стуком пружинит по покрытию, отскакивая все дальше. Хватаюсь за ногу. Парни дружно охают как единый организм. Но я все это слышу словно через вату, сквозь зубы выпуская воздух и пытаясь сесть.

Так больно, твою мать! Охота по полу кататься. И мысль, что это уже итак травмированная нога обдает леденящей волной.

— Бля, Линчук, с дуба рухнул! Что творишь?! — орет шокировано Боря.

— Да он сам упал! — взвивается Марк.

— Ты наступил, мудила! Я видел! — кидается на него Гордей.

Да все кидаются к нам. Секунда, и уже вокруг целая толпа.

Боря шустро проталкивается ближе всех ко мне, не забывая орать на ребят.

— Так, только посмейте подраться! Мне кого выпускать на игру, если вы сейчас все дружно в больничку уедете?! Ваня, ты как? — а это обеспокоенно уже только мне.

Хах, даже Ваней назвал, а не Чижовым или хотя бы Иваном как обычно, смеюсь сквозь оглушающую боль про себя. Все так плохо?

С глухим стоном сажусь. Щупаю ногу через бинт. Ну…Точно не открытый перелом, что не может не радовать.

— Нормально, — хриплю. Перед глазами слегка кружит.

— Дай посмотрю, — Борисов отталкивает мои руки и ловко распускает эластичный бинт.

Щупает. Впиваюсь зубами в нижнюю губу, рискуя прокусить. Капец как больно… И это капец как плохо!

Обидно до слез… Даже если просто ушиб, за два дня он не пройдет. И за неделю не пройдет. Плакали мои полуфинал и финал…

Поднимаю тяжелый взгляд на Линя. Он же специально… Мудак.

Марк, отошедший подальше от общей обеспокоенной толпы, смотрит мне в глаза, надменно вздернув подбородок. На лице отстраненная маска. Ну понятно, довольным стоять — палево, а на сочувствующую мину душевных сил не хватает.

— Так, перелома вроде нет, но надо в травму, Вань, — вытирая выступивший пот со лба, выносит вердикт Борисов, — Ушиб точно, подвернул и удар… Вон как уже распухло все. Ну и, — поднимает на меня полный сожаления взгляд, — Пока ты точно не игрок.

Сглатываю едкую горечь. Я и так сразу понял, но слышать это от Бори все равно, что от судьи приговор. Я стараюсь не сильно расстраиваться, но… Твою мать! Что за день?! Честно претендует на звание худшего в жизни…

— Бля, а как же полуфинал? — страдает кто-то из пацанов, — Без Ваньки?

— Как-как, — вздыхает Боря, обводя поникших парней взглядом, — Вернем в основной состав Линчука.

У Марка дергается лицо в попытке скрыть торжествующую улыбку, в то время как меня от этой новости так взрывает, что я резко пытаюсь встать. Что? Опять его в основной состав?! Еще и на мое место?!

— Андрей Иванович, вы издеваетесь? — возмущается Эмиль, — Он же сейчас специально Ване на ногу наступил! Я не буду с этим петухом играть!

— Караев, ты сегодня не протрезвеешь, смотрю, никак! — рычит на него Борисов, — Что ты мне предлагаешь, интересно? Выпустить Чижова на костылях из чувства справедливости или ты за двоих отбегаешь, а? Да и нельзя вот так запросто людей обвинять, даже если они тебе не нравятся!

Эмиль упрямо молчит, подавая мне руку и помогая принять вертикальное положение. Осторожно наступаю на правую и… Бл… Понимаю, что не могу. Это трындец.

— Караев, лучше друга в травму отвези, все равно от тебя, толку как с козла молока сегодня, — кивает тренер на мою ногу и, уперев руки в бока, скорбно качает головой.

Видно, что искренне жалеет. Да, Борь, мне тоже жаль.

Настолько жаль, что, был бы девчонкой, уже бы горько ревел наверно.

Когда, ковыляя, бреду с Эмилем к раздевалке, к нам подбегает Линчук.

— Слышь, Чиж, извини, реально не хотел, чтобы так, — и улыбается. Довольно так…Козлина.

— Иди на хуй, — без лишних предисловий бросает Эмиль.

Я же торможу, смотря Марку в глаза.

— Что? Отомстил? — спрашиваю тихо-тихо, почти беззвучно артикулируя.

Линь молча неопределенно пожимает плечами, а улыбка так и играет на губах. И в чем-то я его даже понимаю. Таким как Линчук тяжело пару обломов подряд принять. И с Лизой, и с командой, ведь из основного состава я его в свое время выжил.

Ну так пусть подавится теперь…Если на этом забудет и обо мне, и особенно о Шуйской.

— Успокоился теперь? — спрашиваю вслух, выгибая бровь.

— Да, Чиж, теперь без обид, — усмехается, выразительно косясь на мою ногу, — Давай, удачи, — и подмигнув, отходит.

— Я еще выловлю этого мудака, — провожает его тяжелым взглядом Эмиль.

Хлопаю друга по плечу.

— Да, забей, все, тема закрыта.

*** Ложусь я рано. Почти сразу, как возвращаюсь из травмы. Диагноз так себе — микротрещина, ушиб. Обойдусь без гипса и даже через пару суток ковылять не буду, но о баскетболе в ближайший месяц можно конечно забыть.

И я с этим уже почти смирился хотя бы потому, что утром потерял что-то гораздо более для себя ценное.

Хотя, конечно, очень хочется верить, что не потерял…

Верчу телефон в руках, не решаясь написать. Да и не надо наверно. Лучше дождаться завтрашнего утра и посмотреть Лизе в глаза. Но так тоскливо без нее…

Лиза…

Откладываю мобильник подальше, убеждая себя, что так будет правильней. Пусть переспит с обидой своей и может быть поймет, что тоже скучает. Смягчится хоть чуть — чуть… Вырубаю свет. Закрываю глаза с твердым намерением уснуть и…

И через минуту сдаюсь и снова хватаю телефон, чтобы начать строчить смс своей горделивой монашке.

Грея мобильник в ладони, я тупо смотрю на светящийся экран в раздумьях что написать такого, чтобы Лиза ответила. Зная ее, любой мой заход она встретит сейчас гробовым молчанием.

Провокации, признания — это все не то…

Жалость?

Страдальчески кривлюсь — мне хочется для нее быть самым сильным и самым лучшим, а не жалким. Тем более, что Лизка такая наивная и неискушенная в отношениях, что добиться восхищения в ее лучистых глазах очень просто. И оно для меня очень вкусное, это ее восхищение, но…

Вот только на нем на данный момент не сыграть, так что мысленно смиряюсь со своей участью и начинаю плакаться Лизе, ощущая себя при этом облезшим голодным котом, мечтающим, чтобы его вновь подобрали и пригрели на женской мягкой груди.

Ваня: Монашечка, пожалей меня. Меня отстранили от игр.

Отправляю, прикрывая глаза ладонью. Даже немного стыдно за столь дешевую манипуляцию, но что еще мне остается?!

Сквозь пальцы подглядываю за экраном. Доставлено. Прочитано. Тишина… Ну же… Ты обязана помогать страждущим, нет?! Где-то в твоей библии точно такое было!

Печатает…! Воздух комом застревает в груди, пока, не моргая, слежу за бегающими точками.

Лиза: Что случилось?

Ваня: Травма.

Специально выдаю ей по одному слову, вынуждая расспрашивать. Каждая лишняя буква сейчас от нее как победа в тяжелейшем сражении.

Лиза: С тобой все хорошо?

Подвисаю. Нет, я конечно не буду врать, но сейчас отвечу честно и она больше не напишет. А я хочу дальше общаться… Не могу, как хочу! Черт.

В итоге отвечаю.

Ваня: Ничего страшного, но играть не смогу.

Лиза медлит несколько секунд. И все-таки пишет.

Лиза: Очень сочувствую, Вань.

Читая, блаженно жмурюсь как тот несчастный кот, которого наконец приласкали. В голове ее интонации — нежные, обволакивающие. И словно по волосам мимолетно гладит прохладная женская рука, забирая все плохое.

Но больше от Лизы не приходит ничего, и этого бесконечно мало! После паузы пишу еще, не выдерживая.

Ваня: Физически все хорошо, да. Но не хочешь спросить в каком плане мне очень плохо?

И Лиза даже что-то печатает в ответ. Но так и не отправляет.

Засыпаю через полчаса с телефоном в руке, мечтая, чтобы поскорее наступило утро.

На кафедру заявлюсь раньше положенного на целых полчаса. Она еще даже закрыта, и приходится послоняться по универу и от нечего делать приговорить целых три эспрессо из кофейного автомата в коридоре. Когда возвращаюсь на кафедру, застаю там Аньку, секретаря, сбрасывающую с себя припорошенную снегом шубку.

— О, привет! Ты что так рано? — округляет Аня глаза, замечая меня.

Неопределенно повожу плечами.

— А кто-нибудь еще пришел? — задаю свой болезненно волнующий меня вопрос.

— Да, Пал Палыч. Он у себя.

— Ага, спасибо, — подмигиваю Ане и сваливаю в лаборантскую.

Избавившись от верхней одежды, занимаю свое рабочее место. Включаю комп, но даже не смотрю на загоревшийся экран.

Взгляд мой мечется по заколдованной треугольной траектории: Лизин стол, который, как всегда, в идеальном порядке; стеллаж, за которым входная дверь, и я дождаться не могу, когда она наконец откроется, впуская Шуйскую; и большие настенные часы, на которых я наблюдаю, как стрелки отщелкивают бесконечно тянущиеся минуты.

Уже опаздывает… Это так на Лизу непохоже. Ну где же она?!

Внутри холодеет от одной мысли, что монашечка моя по какой-то причине сегодня не придет. Я тогда плюну на все и под окнами ее орать пойду. Может сколько угодно пугать меня своим тятей и Домной Маркеловной.

Минут через пятнадцать после начала рабочего дня дверь в лаборантскую, скрипнув, открывается. Меня сначала жаром предвкушения обдает, а уже в следующую секунду топит едким разочарованием, потому что я по первому же шагу вычисляю, что это не Лиза.

Тяжело ступая, из-за стеллажа показывается Бессонов.

— О, Чижов, доброе утро, — поправляет профессор вечно съезжающие очки на переносице, — И даже не опоздали, чудеса, — замечает едко, кладя мне на стол кипу бумаг, — Надо внести данные измерений за прошлую неделю. А затем переслать Комарову. Займетесь?

Сглатываю, глядя Пал Палычу в глаза. Ведь…

— Это же обязанности Шуйской, — хрипло замечаю вслух.

— Елизавета не сможет, — вздыхает Бессонов, — Она вчера слезно отпросилась на месяц и даже с кафедры в обед уже ушла. Какие-то срочные дела у нее дома….Так что придется вам.

Что?! Я сижу оглушенный. С таким же успехом Пал Палыч мог от души садануть меня по голове молотком.

— К-какие дела? — бормочу, от растерянности начиная даже заикаться. Осознание накатывает стремительно и походит на паническую атаку. Не сдерживаюсь и повышаю голос на ни в чем не повинного Бессонова с каждым словом, — Нет у нее никаких дел! Вы не должны были ее отпускать!!!

— Чижов, вы чего развопились? — таращит Палыч на меня блеклые глаза за стеклами очков, — Сейчас я еще перед вами не отчитывался, что должен, а что нет!

— Извините, — сиплю, оседая на стуле. Тру ладонями лицо, потряхивает. Трындец, уехала! — А куда она именно уехала? Уже уехала или только собирается?! — заваливаю профессора вопросами.

— Откуда мне знать, — раздраженно поправляет очки Бессонов, — Куда-то на Урал, оттуда же она, да?

— Ну да, — бормочу, лихорадочно пытаясь вспомнить все, что слышал про Лизину малую родину.

И понимаю, что почти ничего не знаю. Вернее, знаю много, но ничего конкретного! Где-то под Екатеринбургом… Мысленно воспроизвожу карту России и от расплывчатой фразы "где-то под" мне становится дурно, ведь это добрая пара тысяч квадратных километров. И как искать? Идти на "Битву экстрасенсов"?!

О! Можно у Тони спросить, но у меня не осталось ее номера. Какого числа ей Лиза звонила с моего телефона? Когда точно это было?!

— Уснули, Чижов? — щелкает пальцами перед моим лицом Бессонов и ближе двигает бумаги по столу, — Работу, я так понимаю, вы приняли.

Молча киваю. Вообще не до нее мне, но не вслух же это говорить.

— Если что, я у себя, — бросает Пал Палыч и покидает лаборантскую, а я кидаюсь рыться в своем телефоне.

Но не могу ничего найти, в голове от шумящего в ушах адреналина все путается, пальцы подрагивают как у алкаша. Что делать, черт? Ехать к ней домой? Тоня наверно еще на учебе, а Домна старая Маркеловна хрен мне что расскажет!

Идея приходит внезапно. Вспоминаю, что я знаю Лизин пароль от электронной почты, и вряд ли она додумалась его сменить. Если Шуйская покупала билеты через Интернет, то они должны быть на ее почте, да? Хоть бы, блин! Тогда хоть станцию буду знать.

И вдруг она еще не уехала?! Пожалуйста, пусть еще будет тут…Пожалуйста!

У меня туго с молитвами, это по монашечкиной части, но я реально бормочу какую-то собственного производства себе под нос, пока захожу в почтовый ящик Шуйской.

И моя дурацкая самодельная, но такая искренняя мольба помогает, потому что через минуту я узнаю, что Лизин поезд отправляется через сорок семь минут.

Разместив свой чемодан под нижней полкой, а сумку с едой и всякими нужностями для поезда под откидной столик, я присаживаюсь у окна.

На перроне разношерстная толпа — болтают, обнимаются, машут в окна отъезжающим. Ещё минута и поезд тронется.

Этот факт отзывается в моей груди тянущим вакуумом. Умом я понимаю, что поступаю правильно, и не только потому, что накануне с подачи Домны Маркеловны у меня состоялся серьезный разговор с отцом.

Вернее не только поэтому.

Мне необходим этот месяц, чтобы ментально отлепиться от Вани. Рядом с ним держать дистанцию я просто не смогу, если он начнет давить.

А еще сойду с ума от горя, если вдруг он не начнет, решив, что расстаться было действительно правильным решением.

Если честно, я даже не уверена, что хочу окончательного разрыва. Сейчас этот исход кажется мне чем-то ужасным, слишком фатальным. Тем, что я не переживу.

И потому именно попробовать остыть к Ване хочется. Посмотреть на все трезвым взглядом и решить, что реальность, а что лишь мои фантазии.

Я Чижова себе таким безупречным в голове нарисовала!

Настоящим рыцарем, который спас меня от чудовища и потом был готов на все ради меня. Дурочка! А сейчас этот сверкающий образ будто испачкался и весь в паутине тонких трещинок. Пальцем ткнешь и осыплется.

Ведь "мой Ванечка" никогда бы мне таких слов не сказал. И не побоялся бы ответственности. Так может его, этого Ванечки, просто не существует?!

И, даже если я его сама себе придумала, наделив качествами, которых у настоящего Чижова и в помине нет, то… Это ведь все равно не повод окончательно расставаться.

Ведь можно попытаться найти компромисс, да? Но для этого сейчас отойти на время в сторону. Исчезнуть. Остыть.

И уж потом, если Ване это все еще будет интересно, как и мне, может быть снова попробовать…Может быть…

О, я совсем не уверена, что это поможет! Но чувствую так.

Сейчас я слишком задета и разочарована.

Напротив тихо переговариваются женщина лет сорока с сыном — подростком. В купе мы втроем. Мое место наверху, но, пока поезд еще стоит, я сижу внизу на месте паренька, которому на вид лет тринадцать, и слепо слежу за суетящимися людьми на перроне. Сердце болезненно замирает, когда вижу проходящих мимо высоких темноволосых мужчин. Мне в каждом чудится Ваня.

Девочка-фантазерка во мне до последнего не сдается и требует сказки. Чтобы Ваня сейчас пришел каким-то непостижимым образом и все исправил между нами.

Только это все глупости, конечно. Никуда он не придет.

И романтичную, наивную фантазерку в себе хочется за эти глупые надежды убить с особой жестокостью.

Вчера я так много плакала, что сейчас будто вся онемела. Мне было обидно, больно, разрывало от гнева и возмущения. А сейчас уже просто бесконечно грустно, что все обстоит вот так. И иногда думается, что я ведь живу в реальном мире, в этом.

В мире, где Чижов имеет право требовать отношений просто так на том лишь основании, что в обществе это общепринятая норма. А вот я не права…

Фриковатая, да, Вань? Так же ты меня когда-то назвал…

И самое страшное, что я хочу жить не в общине, а именно в мире Вани— он мне нравится, и практически все я принимаю. Но вот здесь не могу переступить через себя.

И дело даже не в том, что отец вчера в сердцах сказал, что не простит мне, если я буду с кем-то сожительствовать без брака, и домой я тогда могу дорогу забыть.

Нет, дело не в угрозе остаться без поддержки родных, хоть и очень больно было вчера папу слушать.

Я сама так не могу. Все во мне противится.

Ну вот такая я…! Фриковатая, да…

— Девушка, а вы до куда едете? — спрашивает меня женщина напротив.

— До Н***, — вежливо отзываюсь.

— О, а мы до самого Екатеринбурга, значит вместе будем, да? Хоть бы никого к нам не подселили, — цокнув, она косится на пустую полку над своей головой, — Я кстати, Марина, а это Русик, мой сын.

— Очень приятно, Лиза, — отзываюсь я.

— Учитесь?

— Уже последний курс, остался только диплом.

— И решили домой пока, да? — улыбается женщина. Разговорчивая.

А мне каждое слово дается с трудом. Тоскливо так, что даже губами шевелить тяжко. Будто атмосферное давление выше обычного в десять раз. Горблюсь, обнимая себя.

— Да, вот решила… — тихо подтверждаю, отворачиваясь к окну.

Плавный толчок. Скрип. И поезд трогается.

За окном все быстрее и быстрее уплывает перрон. И во мне будто рвется что-то. До слез.

Не пришел.

Еще один знак, что не судьба.

Судорожно длинно выдохнув, достаю из дорожной сумки вещи, чтобы переодеться.

— О, и мне надо. Русик, выйди пока, будь добр, — просит Марина сына, — Или нет, подожди, вот твоя сменка, ты в туалет иди.

Парень, кивнув, уходит. Быстро облачаюсь в простую футболку и серые спортивные штаны. Марина надевает леггинсы и тонкую трикотажную кофту, а затем щелкает замком, открывая купе. И тут в дверь стучат.

— Русик, заходи, мы все, — разрешает женщина, отодвигая дверь, — Ой, здрасьте, я думала, это сын, — увидев совершенно другого человека по ту сторону двери, Марина кладет руку на грудь и расплывается в неловкой улыбке.

— Здравствуйте, нет. Я Иван, — запыхавшимся низким голосом.

— Очень приятно. А я Марина, а это Лиза, — Марина показывает рукой на остолбеневшую меня, — А вы к нам, да, Вань? Соседом?

— Да, к вам, — Чижов делает шаг в купе, разом будто воруя все свободное пространство.

Черные глаза прицельно как угли прожигают меня насквозь. Словно сходу сети накинул и не отпускает.

— Не ждала? — выгибает темную бровь. В глубоком голосе будто вызов.

А я даже моргнуть не могу. Не то, что ответить. Мне кажется, что это сон.

Заторможено мотаю головой. Смотрю на Ваню во все глаза. Он что? Прямо с нами поедет?! Зачем? Куда?! Как это вообще возможно?!

Я не понимаю ничего.

Шокировано наблюдаю, как Ваня садится рядом со мной, широко расставив длинные ноги и шумно выдыхая. Его колено достает до моего. Вжимается прямо. Намеренно. От касания горячо и одновременно парализует. Не отодвигаюсь. Вообще двинуться не могу. Только один вопрос кружит в голове: " Как?".

— Вы что такой запыхавшийся? — улыбаясь, спрашивает Марина, не замечая, как между нами с Чижовым воздух словно в лаву превращается, — Бежали?

— Скорее ковылял, — коротко и хрипло смеется Ваня, вытягивая правую ногу, — Да еле успел, — признается Марине, смотря вроде бы прямо на нее, но у меня полное ощущение, что энергией своей прожигает четко только меня, — Пришлось прыгать в последний вагон и идти через весь поезд.

— А багаж ваш где? — оглядывает его Марина, замечая, что у Вани с собой вообще ни одной сумки.

— Было не до багажа, — хмыкает Чижов, поворачивая ко мне голову.

— И куда же вы едете, близко наверно, да? — не отстает любопытная попутчица.

— Не знаю, — вкрадчиво отвечает Ваня, сверля меня взглядом, — Близко, Лиз?

— Ты меня спрашиваешь? — сухо сглатываю.

— А кого еще.

— О, вы знакомы?! — наконец догадывается Марина.

— Да, невеста моя, — фыркает Ваня, дернув верхней губой в агрессивной улыбке.

У меня отвисает челюсть. Дверь купе, скрипнув, впускает сына Марины.

— Как интересно, а это Русик, мой сын. Русик, это Ваня, Лизин жених, — как ни в чем не бывало болтает женщина.

— Здрасьте. Мам, я бы перекусил, — равнодушно кивнув нам, сообщает Руслан.

Марина тут же начинает суетиться, шелестя двумя большими пакетами.

— Как ты вообще здесь оказался? — беззвучно кричу Ваньке, пользуясь тем, что от нас отвлеклись эти двое.

— Залез в твою почту и нашел билет, — криво ухмыльнувшись, выдает Чижов.

— И?! — я все равно не понимаю.

— Что "и-и"? — растягивая “и”, передразнивает.

До меня доходит, что он передельно на взводе, и я тоже моментально злюсь. В конце концов не мои слова нас сюда привели. В эту точку. Обоих!

— И что ты сейчас этим хочешь добиться? — шепотом едко интересуюсь.

— О, а тут что? Учитываются мои желания? — театрально округляет Ваня глаза, которые сразу же после зло суживает, — А я думал, только твои. И твое вроде венчаться. Ну вот, блять, поехали.

— Кхм-кхм, — громко и недовольно кашляет Марина, реагируя на мат.

— Извините, — бормочет Чижов, устало проводя ладонью по лицу.

— Не надо об этом говорить в таком тоне! — шепотом взвиваюсь я.

— Извините, царевна, что даже с тоном не угодил, — воинственно отбивает Чижов, — Но уж примите какой есть.

— Я не хочу, чтобы ты ехал, — складываю руки на груди.

— Я хочу, — с давлением цедит Ваня.

— А говоришь, учитываются только мои желания, — не удерживаюсь от сарказма, — И вообще…Почему ты на меня злишься?

— Потому что ты сбежала, — хмуро смотрит исподлобья, — Не смей так больше делать. Никогда. Ты меня поняла?

Он с таким глубоким чувством это произносит, что я немного тушуюсь. Кусаю губы, чувствуя, как пропадает потихоньку запал ругаться.

Сбежала, да…

А он все равно пришел. И я ведь этого так хотела еще пару минут назад.

— Домна Маркеловна рассказала отцу, и он настоятельно меня попросил вернуться… Хотя бы на время, — после паузы тихо признаюсь.

Ванин горячий взгляд блуждает по моему лицу, и огонь в его зрачках словно становится мягче, теплее.

— Ну тогда и мне стоит настоятельно с ним поговорить, разве нет? — качнувшись, шепчет мне почти на самое ухо.

На секунду прикрываю глаза, ловя ласку его горячего дыхания на коже.

— И что ты собираешься настоятельно ему рассказать? — тоже шепчу в ответ тихо, перехватывая его взгляд.

— Что мы переспали, и я забираю тебя, — смотрит Ваня мне в глаза.

— Молодые люди, — раздражённо напоминает о себе Марина.

Оборачиваемся на нее с сыном. Русик довольно лыбится, Марина недовольно хмурится. Смущаюсь до ужаса — они ведь слышали все! И про “переспали”…Ой-й-й…

— Извините… И вам ведь поесть надо. Я наверх, чтобы не мешать, — бормочу сбивчиво, сбегая на свою верхнюю полку.

И от них, и от Вани.

Вот только от Чижова не сильно то удается!

Потому что он сразу лезет за мной на эту узкую, явно не предназначенную для двоих постель.

— Вань, ты чего?! — охаю.

— Тш-ш-ш, нормально все, подвинься, — буквально впечатывает меня своей немаленькой тушей в стену, — Вот так, — берет и бесцеремонно еще и одну ногу мою задирает себе на бедро.

Да, я так меньше место занимаю, но… Боже, мы как сиамские близнецы.

— Кхм-кхм… — страдальчески кашляет снизу Марина, и Ваня накрывает нас простыней, чтобы со стороны все имело более — менее приличный вид.

— Вань, слезь! — шепотом паникую я.

Ну не спихивать же его! Упадет, ударится…

— И руку вот так, — не слушая, деловито заставляет его обнять.

Лежим практически впечатывшись в друг друга носами, смотрим в глаза. Руки-ноги переплелись, от тел жарко… Я без понятия, как ругаться так?!

— Ты не посмеешь, — шепчу ему прямо в губы, а взгляд так и вязнет в его бездонных зрачках, и на каждом вдохе грудь мягко вжимается в его тело, тепло которого проникает как отрава сквозь тонкую ткань наших футболок.

— Что не посмею? — выгибает Ваня бровь, смотря на мой рот.

— Сказать это отцу.

— И что мне помешает, прямо интересно? — улыбается Чижов и будто подается еще ближе, уже почти целуя меня.

— Ты же меня опозоришь, Вань! — объясняю будто маленькому.

— Чем? Мы же обвенчаемся, сама сказала.

Непробиваемый! И ведёт себя так, будто все шутка! Злюсь опять. И возбуждаюсь, и от этого еще сильнее злюсь.

— Это не смешно, — вслух возмущенно шепчу.

— А я разве сейчас смеюсь?! — фыркает в тон.

— Да! Выглядит, будто смеешься надо мной. И это твоя самая дурацкая шутка!

У Вани дергается уголок губ то ли в улыбке, то ли в оскале. Рука с моего плеча с нажимом спускается на талию и пробирается под футболку, сжимая голый бок и трогая пальцами живот.

— Успокойся. Ты же хотела за меня, — говорит тихо.

— Уже не хочу! — артикулирую, чувствуя, как горячо становится от того, что он меня трогает, гладит.

Что вообще близко так.

В теле совсем ненужные сейчас воспоминания всплывают. Как двигался внутри. И это до спазмов. Кусаю губы, прогоняя фантомные знойные ощущения. А между ног уже тянет пустотой.

— Как можно за сутки перехотеть жить с кем-то всю жизнь?! — хрипло подначивает меня Ваня, прижимаясь бедрами.

И я остро ощущаю, что возбуждаюсь здесь не только я. Доказательство этого сейчас упирается мне вниз живота, запуская чувственное онемение во всем теле.

— О-о-о, ты меня с ума сведешь, — хнычу и от его слов, и от его действий.

— Отлично, ведь меня ты уже свела, — касается губами губ, когда говорит, смешивая наше участившееся дыхание.

— Все, я просто не буду с тобой разговаривать, — пытаюсь отстраниться, но куда?! Я зажата между стенкой и Ваниным телом на этой невозможно узкой полке.

— Меня устраивает, не разговаривай, — хмыкает Ванька, обнаглев окончательно и гладя мое бедро, — Только про супружеский долг не забывай, — бархатно тихо смеется.

— Да поше… — фыркаю, пытаясь его оттолкнуть, но сразу резко притягиваю обратно, боясь, что упадет, — И вообще, зачем я только трачу энергию, — говорю беспомощно сама себе скорее, — Ты ведь все равно этого не сделаешь.

— Не сделаю чего? — шепчет.

— Не пойдешь с отцом разговаривать, — ловлю его взгляд, — Блеф засчитан как хороший, Чижов, но это блеф. Не понимаю только зачем тебе это все? Еще и на поезд рванул. Так скучно живется?

Ваня смотрит на меня, лениво улыбаясь. Его взгляд расфокусирован от интимных ощущений, и это очень…Очень заразно. Связь с реальностью теряется. Я тоже уже теряю нить разговора, переключаясь на физические импульсы. Это так отравляюще сладко.

И то, что мы в поезде, днем, и рядом другие люди, не мешает, а наоборот позволяет еще больше расслабиться. Ведь до конца мы точно не пойдем и можно просто… Обниматься…

— Посмотрим, — неопределённо шепчет Ваня, ведя носом по моей щеке.

— Посмотрим, да. Уверена, в последний момент сбежишь, даже если доедешь, — прикрываю от тактильного удовольствия глаза.

Пальцы сами собой зарываются в его короткие кудри на затылке, сердце грохочет в груди. Ох, как горячо тут вот так лежать…

— Скажи, тебе ночью со мной понравилось? — вдруг вибрирующим шепотом спрашивает Ваня, опуская ладонь на мою попу и касаясь языком уголка губ.

Инстинктивно чуть поворачиваю голову, чтобы уже поцеловаться. Но Ваня немного отстраняется. И надо отвечать.

— Ты знаешь… — смущенно бормочу.

— Скажи, — настаивает.

— Очень… понравилось… — капитулирую почти беззвучно.

— Мне тоже очень… Очень — очень… С тобой, — жарко нашептывает и наконец целует, глубоко и медленно, крепко прижимая к себе.

В купе темно и тихо той живой тишиной, которая бывает только в маленьких помещениях, забитых спящими людьми. Пространство словно дышит вразнобой четырьмя парами легких, в то время как вагон убаюкивающе качает, а мерный стук колес упорядочивает хаос мыслей в голове.

Я лежу на спине на своей полке, закинув одну руку за голову и уставившись в близко нависающий пластиковый потолок. Лампы выключены. Все вокруг черными силуэтами. За квадратным окном купе бесконечные леса с редкими вкраплениями полуразрушенных деревень и аккуратных поселков. Даже станций нет почти. Размяться негде.

Когда едешь на юг из Москвы, кажется, что жизни больше, а пространства меньше, а тут прямо бескрайний мир, и скоро уже горы и тайга.

Поворачиваю голову и упираюсь взглядом в спящую Шуйскую.

Золотая коса, почти свисающая с полки, остренькое плечико, обтянутое футболкой, красивая линия бока, ведущая к узкой талии, и крутой изгиб бедра под тонкой белой простыней.

Угадываю округлую попку, обтянутую тканью, и сухо сглатываю.

Как можно быть и трогательной, и возбуждающей одновременно?

Раньше я в голове как-то эти две крайности не совмещал. А в Лизе все перемешалось каким- то непостижимым, завораживающим образом. Так быстро…

Слишком быстро. Мне страшно на самом деле. Я принимал решение на адреналине, в условиях ограниченного времени. Да, даже и не принимал, если честно, толком.

Просто казалось жизненно важным догнать ее и все.

А потом взглянул в эти чистые распахнутые глаза, когда наконец зашел в ее купе, и совсем мозг поплыл. От воспоминаний, как ночью хорошо было, от того, как смотрела, как потом шептались жарко на ее верхней полке, тискаясь. Когда мне было думать?

Как вообще думать, когда тебя твоя девочка целует и гладит по волосам, ласково прижимаясь всем своим теплым, податливым телом. Никак. Весь вечер в поезде в дурманной эйфории.

Мы спустились потом вниз и даже поиграли в "дурака" с Мариной и ее сыном. Ужинали, болтали ни о чем, выходили на длинных станциях подышать воздухом, я накупил гору заварной лапши, Лиза скормила нам всем домашние пирожки капустой и, бли-и-ин, это были самые вкусные пирожки в моей жизни. Даже прыщавый Русик- над губой один усик выдал, что после таких пирожков он бы тоже на Лизе женился.

Я проворчал, что это он еще ее пельмешки не пробовал, прижимая смеющуюся Шуйскую к себе и целуя в висок под еще один предостерегающий взгляд Марины, строго всю дорогу следящей за нашим с Лизой моральным обликом.

Так строго, что на ночь смущающаяся ее Лиза меня к себе на полку уже не пустила.

И вот все уснули, время второй час ночи, а я пялюсь в потолок и не могу перестать гонять в голове мысли, которые днем просто не было времени обдумать.

Только сейчас, в сонной тишине и относительном одиночестве, до меня доходит, что я действительно еду венчаться!

Даже не жениться, нет. А прямо венчаться, то есть принимаю судьбоносное решение на всю оставшуюся жизнь.

И пусть я не очень верю в Бога, но клясться в церкви, думая при этом, что на самом деле эту клятву совершенно необязательно выполнять, перебор даже для меня.

Да, я серьезно отношусь к этому.

И именно поэтому страшно.

Мы встречаемся меньше месяца, мы никогда не жили вместе, мы… Да мы фактически не знаем друг о друге ничего! Моя семья, к примеру, даже не в курсе, что у меня есть девушка. Я не скрывал, но как-то вышло так, что мы с Лизой замкнулись друг на друге, и никто посторонний, пусть даже самые близкие, нам в эти недели в принципе не был нужен.

И вот выходит, что я вернусь уже не просто с девушкой, а с женой!

Мама точно там выпадет в осадок, отец… Я даже не знаю.

Мне воображения не хватает представить, как именно это будет, и, пытаясь, я лишь издаю нервный смешок, прикрывая ладонью глаза. Ну только с братом понятно — он с меня, идиота, поржёт. Трындец…!

Снова перевожу взгляд на Лизу, чувствуя нездоровое, адреналиновое волнение. Вот смотрю на нее и все тает, пульсирует внутри, но… Вдруг мы не сойдемся характерами или… Может ее будут бесить мои разбросанные носки и забытые у компьютерного стола кружки, или вдруг…

Не знаю, из-за чего там еще люди расстаются?!

Или это все ерунда?

Лиза вот вообще не сомневается, я чувствую. И дело даже не во мне, не в том что это я такой идеальный. Конечно нет! Она просто воспитана по-другому. Бог дал мужа, вот и строй с ним жизнь, налаживай. Вей как гнездо ласточка — так она это видит. И не смутят ее ни ссоры, ни носки. Это в нас с детства вбивают, что подожди, посмотри, погуляйте сначала вместе, потом поживите, потом встаньте на ноги, потом… А в итоге все равно — что-то пошло не по плану и люди расходятся как в море корабли. И черт его знает, как на самом деле правильно. Вот только в меня заложили эти сомнения, а сейчас я бы хотел как Лиза. Не сомневаться.

Ведь смотрю на ее спинку, на золотую косу, на линию бедра, и внутри все жарко сжимается. И я не могу представить, что на другую посмотрю так же и почувствую так.

Черт его знает, как рождаются эти чувства, как выбираешь, но ведь выбрал уже.

А страхи и сомнения…Лиза бы сказала, что они от лукавого, улыбаюсь про себя, залипая на линии ее талии. Внутри нагревается, в паху тянет.

Я знаю, как все эти дурные мысли прогнать. Здесь нельзя конечно, но… Чуть-чуть…

Дотягиваюсь до Лизиной полки и быстро, стараясь бесшумно, перелажу к ней.

— М-м… — она протестующе мычит во сне, когда двигаю ее, прижимая грудью к стенке купе.

— Т-ш-ш, это я… я… — сорвано шепчу ей на ушко, мгновенно уплывая в возбуждение.

Чувствую, как Лиза сразу просыпается и замирает, боясь дышать.

— Тихо, — нашептываю ей, вжимаясь пахом в попку.

М-м-м… Как хочется раздеть, до звёзд в глазах. Но все слишком слышно. Слишком… Я тоже дышу через раз, боясь, что выходит очень громко. Давлюсь этим так быстро накаляющимся воздухом.

Кутаю нас простыней. По позвоночнику токи, бедра инстинктивно дергаются, подаваясь в нее.

Прикрываю глаза, зарываясь носом в душистую макушку. Торопливо просовываю руку под резинку Лизиных спортивных штанов. Мне просто надо знать, что дико горячо не мне одному…

— А-ах, — Лиза тонко выдыхает через рот, вцепляясь ногтями в мое запястье, когда мои пальцы забираются ей в трусы.

— Тш-ш, — уговариваю ее беззвучно, целуя кромку ушка.

Трогаю там. Раскаленная, скользкая, сжимается, ка-а-айф.

В голове фантазии кружат. Стараюсь так громко не дышать. Лиза беспомощно откидывает мне голову на грудь, горит. Я чувствую, как горит, как мелкая дрожь волнами сковывает ее мышцы. Отставляет ногу, чтобы мне было удобней, губы приоткрыты, дыхание не слышно — стопорит его, боясь шуметь, ресницы дрожат. Облизываю ее губы, трогаю губки ниже, соскальзывая внутрь между, где тесно и совсем горячо-горячо. Страстная монашечка моя… Такая отзывчивая…

Сминаю другой рукой ее налитую грудь, гладя сосок через ткань, и концентрируюсь на том, как Лиза бесшумно телом отзывается на то, как касаюсь ее внизу, между ног.

Прикрываю глаза, представляя, как было бы охрененно делать это членом. Картинки яркими пошлыми вспышками за закрытыми веками. Ее импульсы удовольствия все очевидней — они будто весь воздух вокруг до знойного марева нагревают. И я задыхаюсь в нем, когда Лиза наконец замирает на секунду, а потом крупно дрожит, кусая губы, чтобы не стонать.

Меня всего тоже болезненно скручивает, потому что дико хочется вслед за ней, но я не представляю как тут… Не в туалет же бежать дрочить? Нет уж, лучше потерплю…

Обмякнув, Лиза поворачивает ко мне голову. Медленно, лениво целуемся. Она гладит мое лицо, пальцами нежно обрисовывая черты. Молчим. Всё в тишине такой… Густой-густой… Обнявшись, засыпаем.

Она сразу, а мне еще требуется время, чтобы остыть. Физически все требовательно ноет, зато в голове, когда обнимаю ее такую разомлевшую, желанную, никаких страхов и сомнений.

— Как мне обращаться к твоему отцу? — спрашиваю у Лизы, рассеянно рисуя пальцами по ее попке через ткань хлопковых штанов.

Обожаю ее. Трахну когда-нибудь обязательно… Мужу же можно всякие маленькие извращения? Или… Хм, надо будет уточнить этот момент.

— Лука Тихонович, — улыбается Лиза, обнимая меня за шею и наматывая на пальчик мои волосы. Это приятно… Тонко мурашит от ее касаний. И я размотанный в неге, и ехал бы так еще неделю с ней.

Мы весь день почти лежим на Лизиной верхней полке, болтаем и обнимаемся. Марина уже смирилась, Русик поглядывает иногда с любопытством и тихой завистью. Наша станция будет в начале седьмого, и я трачу время до прибытия на то, чтобы хоть чуть- чуть подготовиться к встрече с Лизиной семьей.

— А к мачехе твоей? — продолжаю допрос.

— Просто тетя Снежа, хотя… — и Лиза задорно хихикает, — На тетю она может обидеться.

— Почему?

— Ну… Ты красивый, — улыбается беспечно, а я удивленно поднимаю брови.

— Она что, кокетничать со мной будет? — не понимаю, — Это разве не грех?!

— Не то чтобы прямо кокетничать, но…, — тянет Лиза, — Увидишь, в общем… Но ты не думай, она хорошая! Просто… — и Лиза делает паузу, подбирая слово, — Городская.

— Звучит как диагноз, — буркаю я, так ничего особо и не поняв кроме того, что меня, скорее всего, назовут так же. Ладно, на месте разберемся.. — Так, а еще кто? Братья — сестры, бабушки-дедушки? — допытываюсь дальше.

— Сава, мой брат, сейчас ему семнадцать, в семинарии учится, его не будет, Настя еще, ей двенадцать, она дома, и Мироша с Еремой, им по шесть, это Снежины, вот и все, бабушек-дедушек у нас нет…

— Ясно… — бормочу, не сдержавшись и кусая ее за кончик носа.

Лизка уворачивается, хихикая, тискаю ее. Сначала щекочу в шутку, а потом… Все мгновенно жарче… Сминаю попку, трогаю между ног с нажимом через ткань, требовательно целую в губы, толкаясь во влажный горячий рот языком. Ах, бля, как в нее хочется… Мозг уже плывет.

А монашечка моя еще и издевается. Пососав мой язык так, что у меня окончательно встал, отстраняется и, чувственно смеясь, грозит пальцем.

— До свадьбы ни-ни, Чижов, — хохочет, бархатно так, тоже возбуждена.

— С ума сошла? Я ж сдохну, — рычу на нее тихо.

— Нет тебе больше веры, сначала к отцу, — сверкает глазами.

И вроде бы весело так, с вызовом, а в глубине Лизиных зрачков мне вдруг чудится напряжение и…страх.

Она что? Правда думает, что я еще могу передумать?!.С поезда что ли спрыгну? Или как??

— Дурочка, — бесшумно артикулируя ей, выражаю свое мнение по этому поводу.

— Но пока не твоя, — дразня, так же беззвучно шевелит розовыми губами.

Которые все-таки ловлю своими и жадно впиваюсь.

— По жопе получишь за "не твоя", — ворчу уже сквозь поцелуй.

Стоим в тамбуре с Ваней напротив и смотрим друг другу в глаза. В его руках мой чемодан. В моих — дорожная сумка. Рядом зевает проводница. На станции выходим только мы, стоянка длится всего минуту, так что женщина готовится нас оперативно выпустить.

И мне вдруг так нервно, что кожу покрывает испарина, а ноги ватные-ватные, еле держусь, чтобы на грязный пол вагона не осесть.

Я не представляю, что сейчас скажу отцу. Я ведь даже его не предупредила!

Почему-то мне до последнего не хотелось осмысливать происходящее. Или не верилось, что это правда, и Ваня действительно заявится в нашу общину. Я не знаю…! Но фактом остается то, что я не обдумывала последствия и не пыталась представить реакцию отца, не говоря уже об остальных.

А сейчас, когда нам выходить из поезда через пять минут, реальность обрушивается на меня как девятый вал. И поджилки трясутся. Ванька, он ведь… дурной!

Смотрю в его темные глаза сейчас и вижу в них веселый, безбашенный вызов. И даже немного злость — это потому, что он догадывается, что я трушу, и ему обидно. Он мне так прямо и сказал.

Ему обидно… А мне страшно до одури, что он на слабо делает это все, а не потому что любит меня!

Сделает сейчас на кураже, а потом пожалеет. А мне дальше как с этим жить?!

— Вань… — начинаю было умоляюще вслух и осекаюсь.

Не знаю, что дальше сказать. Как выразить свои эмоции, не задевая его. Чтобы правильно понял и одновременно успокоил меня. Молча жалобно свожу брови. Ну помоги мне выдохнуть! Пожалуйста…

— Хорош дрейфить, — Чижов дергает верхней губой в немного агрессивной улыбке- оскале, — Давай, царевна, навскидку… Что самое страшное может произойти?

Я задумываюсь, но кроме своей удушающей неловкости так сразу на ум ничего и не приходит. Мне жутко даже представлять…

— Молодые люди, готовьтесь сейчас выходить, — гнусавым голосом сообщает проводница.

Ваня, подхватив чемодан, шустро отходит от двери. При этом неудачно наступает на правую поврежденную ногу и, стиснув зубы, страдальчески кривится.

— Сильно болит? — переживаю я.

— Да нет, нормально, — Ваня ласково толкает мое плечо своим, улыбнувшись.

— Марк все-таки такой козел, — тихо возмущаюсь.

— Ну… Если подумать, сейчас он мне помог, — хмыкает Чижов.

— Это чем же? Давно мечтал о микротрещине на пару с ушибом? — скептически выгибаю бровь.

— Не-ет, — смеется и поясняет, — Если бы не его яростное желание мне нагадить, я бы сейчас здесь не стоял. Ведь полуфинал, финал… Я бы не смог пропустить, — пожимает Ваня плечами.

А меня что-то больно толкает в грудь, когда доходит смысл его слов.

— То есть я бы уехала и все, а ты остался играть, — уточняю глухо, — А тут ты просто так сорвался, от нечего делать…

Ваня сводит брови к переносице. Хмурится, подвисая, смотря в мои туманящиеся болью глаза.

— Эй, не надо! Я не то имел вви… — начинает агрессивно, защищаясь.

Но его прерывает гудок поезда, а затем резкая остановка.

— Все, бегом на выход! — проводница, несмотря на свои немаленькие габариты, ловко справляется с дверью и спускает нам лесенку.

Я шагаю из поезда первая.

— Лизка, не смей обижаться, блять! Стой, — раздраженно рычит мне Ваня в спину.

Спрыгивая на низкий перрон, не слушаю его. По двум причинам.

Во — первых, глаза застилает злостью и жгучей обидой, и я просто жду, когда эти чувства хоть чуть-чуть схлынут и я осознаю, что может и правда не так поняла Ваню.

А во — вторых, меня уже заключает в свои медвежьи объятия отец, щекоча щеку жесткой бородой. И я жмурюсь, вдыхая до боли родной запах. Запах своего дома.

Как же не вовремя мы с Лизкой закусились! Мне бы и пяти минут хватило, чтобы убедить мою отходчивую, ласковую монашечку в том, что это все ерунда, но именно сейчас у меня нет этих пяти минут. Даже минуты…

Лиза, стоя на щербатом перроне, уже обнимает какого-то медведеподобного мужика с бородой лопатой, щедро посеребренными висками и рожей настолько суровой, будто он только что прибыл с Ледового побоища.

Тятя, значит…

Да тут целый тятище, уныло думаю я про себя, и неудачно спрыгиваю с откидных ступенек, снова подвернув несчастную правую ногу. Черт… Скривившись, быстро ковыляю подальше от поезда, который, пыхтя, трогается. Бодрый стук колес на несколько секунд заглушает все другие звуки и грохочет в груди, и без того ускоряя зачастивший адреналиновый пульс.

Стоя позади Лизы, разглядываю ее отца.

Одет он вполне современно на самом деле — черная парка с меховым капюшоном, джинсы, приличные треккинговые ботинки.

Мужик как мужик. Да и густой бородой, тем более вполне себе ухоженной, сейчас никого не удивишь, так что, встреть я его где-нибудь на улице, я бы никогда не признал в этом человеке священника-старовера из лесу. И это обнадеживает. Значит, до общины не в бричке по морозу поедем, усмехаюсь про себя. Улыбка прорывается и на мое лицо — это нервное.

Я что-то вдруг нервничаю, пипец!

Особенно поняв, что мы с Лизой "забыли" тятище обо мне предупредить. И сейчас он, отрываясь от дочери, вколачивает в меня суровый взгляд из-под кустистых бровей.

— Парень, тебе чего? — басит, заметив, что я его нагло разглядываю.

— Ой, пап! — тут же спохватывается Лиза, начиная нервно частить, — это Ваня. Вань, это отец мой, Лука Тихонович. Ваня, он… — Шуйская запинается и краснеет так, что видно даже в тусклом вечернем освещении обездоленных редких фонарей, — … со мной, — с трудом выдыхает почти шепотом.

Повисает гробовая тишина. Я расплываюсь в улыбке и протягиваю руку будущему тестю.

— Здрасьте, очень приятно. Иван, — бодро рапортую.

Но Лука Тихонович, застыв, никак особо не реагирует. Лишь смотрит на меня так, что я отчетливо понимаю, что просто информации о том, что я Иван, ему для рукопожатия явно недостаточно.

И надо быстро что-то добавлять. И сразу ближе к сути, пока меня затрещинами с перрона не погнали.

Ну а что тут скажешь?

Мажу по Лизе растерянным взглядом, но она похоже в еще большей прострации, чем я. Набираю в легкие побольше воздуха…

— Я вот…венчаться приехал, — на шумном выдохе выдаю ту самую суть.

Лизка испуганно жмурится. Брови тяти от удивления щетинятся как шерсть на спине у шипящей кошки.

— Венчаться? На ком?! — хрипит Лизин отец.

"Ну не на вас же, " — с досадой думаю про себя.

— На Елизавете, — как можно вежливей произношу вслух, кивая на его пунцовую от нервного смущения дочь, — Разрешите?

Опять гробовое молчание, в тишине которого я кажется слышу, как усердно скрипят тятины мозги в попытке быстро переварить происходящее.

— Нет, — отрезает Лука Тихонович, помедлив, — я тебе, Ваня, только рот с мылом помыть разрешу, а то орешь матом на всю станцию, — недобро усмехается в бороду, давая понять, что слышал, как я сказал слово на “б”, — А так… во-он тот домик, видишь? — тычет пальцем в небольшое одноэтажное советское строение с двумя обшарпанными колоннами, — Зал ожидания наш. Переждешь там до следующего поезда и вертай туда, откуда тебя принесло. Дочка, пойдем, там уж Снежана стол накрыла, ждут все тебя… — крепко обнимает Лизу за плечи, пытаясь развернуть ко мне спиной.

Но Лизка вырывается, сбрасывая его руку, и шмыгает ко мне.

— Пап, мы вместе, не надо так, — тонко и звонко заявляет Елизавета, воинственно вздергивая подбородок, — Если Ваня уедет, то и я с ним, — и чуть не топает ногой.

Брови Луки Тихоновича возмущенно становятся дыбом во второй раз, в то время как я наклоняюсь к своей хрупкой защитнице, чтобы прошептать.

— Что, простила уже? — ласково.

— Потом поговорим, — шипит тихо, скашивая на меня не такой уж добрый взгляд.

Хм… Ясно…Ну потом, так потом…

— Я не понял…А ты чего вдруг такая дерзкая?! — оторопело хрипит Лука Тихонович дочери, — Привезла тут какого-то… — он обводит меня презрительным взглядом в попытке найти определение, — … хромого, и сразу венчаться?! С чего вдруг? Он кто вообще такой?!

— Я парень ее, — заявляю, теперь уже сам крепко обнимая монашечку, стоящую передо мной, за плечи, — Дело в том, что мы… Кхм… — тут я теряюсь, но уж гулять так гулять, да? Так что выдаю как есть, — … согрешили, и Лиза сказала, что надо жениться и…

— Вань, ты блаженный что ль… — бормочет себе в бороду Шуйский- старший, сдвигая вздыбленные брови к переносице, — Или бессмертный, я не пойму…

— Пап, это правда, и я его люблю, — встревая, лопочет жалобно Лиза, прижимаясь спиной к моей груди и смотря на отца.

Лука Тихонович беззвучно матерится себе под нос и сплёвывает на щербатый асфальт перрона, а я зависаю.

Она "люблю" сказала? Да?

Ощущаю, как жаркой волной накрывает с ног до головы. Ну то есть это предполагалось, конечно, но вот чтобы вслух… Закипевшая кровь шумит в ушах, дурацкая самодовольная улыбка растягивает губы. И я смотрю уже прямо и вальяжно в глаза ее отцу, потому что теперь мне совершенно все равно, что он мне скажет. Она ведь любит меня…!

— И вот я как честный человек приехал… — расслабленно продолжаю свою речь, пьяный от Лизиного заявления, — Венчайте короче, Лука Тихонович.

— Ваня вообще хороший, — добавляет Лиза, ласково гладя меня по руке, которой обнимаю ее плечи.

Будущий тесть смотрит на нас как на двух придурковатых макак в зоопарке. Растерянно чешет затылок.

— Вот же бл… — страдальчески ворчит.

— Пап, не матерись, — поправляет Лиза.

— Ой, да что уж там, — скорбно машет на нее рукой, — Хороший, значит… ох, Лизка… — устало трёт бородатое лицо, — Ладно, поехали. Чего уж теперь. Не тут же до ночи стоять. Потихоньку разберемся. Давай, Иван, который хороший, бери у Лизы сумку, я уж чемодан понесу, а то, я смотрю, ты еще и подранок, — кивает на правую ногу, — За Лизку что ли бился? — хмыкает снисходительно.

— Можно сказать и так, — расплываюсь в улыбке, отдавая ему чемодан и забирая у своей теперь уже точно невесты сумку.

— Ну рассказывай, Иван, — поймав мой взгляд в зеркале дальнего вида, басит Лука Тихонович, когда отъезжаем от станции.

Еложу на заднем сидении его не нового, но вполне приличного, внушительного внедорожника. Лиза впереди, рядом с отцом, а я вот тут — как наказанный.

Насколько я понял, дорога неблизкая и займет в лучшем случае часа полтора. И похоже все эти полтора часа обернутся для меня допросом с пристрастием.

Я не то, чтобы категорически против, но как-то раньше не представлял, что придется столько всего преодолеть ради того, чтобы официально заиметь жену. До сближения с монашечкой я был уверен, что это меня придется ловить и уговаривать… А в итоге вписался в какой-то личный "Форт Боярд". Не удивлюсь, если мне реально назначат пару местных, старообрядческих испытаний.

— Что именно рассказывать, Лука Тихонович? — прочистив горло, уточняю у будущего тестя.

— Как что? Кто такой, чем живешь, веруешь ли, на что мою дочь содержать планируешь? Нет ли болезней каких наследственных…слабоумие там, идиотия… — и снова суровый, врыазительный взгляд через зеркало.

— Нет, все здоровы как быки, — качаю головой, делая вид, что намек на мои умственные способности не понял.

— А хромаешь чего тогда? — ворчит в бороду.

— Просто ушиб, через пару дней пройдет, — заверяю.

— Пап, Ваня спортсмен, играет в баскетбол за сборную нашего университета, — вставляет Лиза, — мы учимся вместе, однокурсники.

— Тебя кто спрашивал, егоза? — зыркает на нее отец грозно, — Дай я с твоим спортсменом, который человек хороший, сам поговорю. И что значит учитесь вместе? — а это уже мне, повышая тон, — Так вы что? Давно уже… кхм… того?!

И даже голову на миг поворачивает, чтобы прожечь меня взглядом уже не через отражение, а напрямую.

— Нет, раньше просто общались. А как… — проглатываю все возможные определения наших отношений, так как четко улавливаю, что ни одно из них его не устроит, — … Кхм… того, так вот, сразу приехали.

Лука Тихонович шумно выдыхая, молчит. Тяжело смотрит на дорогу из-под кустистых бровей.

— Про себя уже давай, — бросает, помедлив, — Что по десять раз приглашаю как барышню.

— Я москвич, отец химик на одном крупном предприятии, мама в колледже историю преподает, есть младший брат, бабушка… Квартира своя, двушка, так что жить нам будет где и…

— То есть уехать насовсем решила? — перебивает меня Лука Тихонович, поворачиваясь к Лизе, — Если ты только из-за этого с ним, то…

— Пап, не говори ерунды! — вспыхивает Лиза, — Конечно не из-за этого!

— Ладно, — роняет тяжело.

Я молчу, растирая шею. Вся эта атмосфера и необходимость отчитываться, давит. И потихоньку начинает злить. Устало выдыхаю, сползая по сидению и шире расставляя ноги, отчего коленями упираюсь в кресла впереди. Дурдом какой… А обратно мы когда вообще? Месяц я точно не выдержу.

— Так ты работаешь или только учишься, Иван? — после паузы спрашивает Лука Тихонович.

— Так, подрабатываю, пока ничего серьезного, — бормочу.

— А жить семьей на что собрался? — хмыкает скептически.

— Пойду работать, — отвечаю очевидное.

— Будто это так легко нормальную работу найти. Взял да пошел, — цокает Лука Тихонович, качая головой, — Ветер у тебя еще в голове, вот что.

Задевает. Так, что скалюсь, не сдержавшись, и сажусь прямее от толчка адреналина в крови.

— Ну вообще легко, и я могу выйти на хорошую работу хоть завтра. У меня есть предложение. И я подумываю его принять, так что не переживайте об этом, с голоду никто не умрет…

— А что ж сразу не принял? Лентяй? Зато, глянь, незаменимый какой, прямо так и ждут в любой день, “хоть завтра”… — продолжает меня покусывать будущий родственник, ворча себе в бороду.

Лиза тем временем оборачивается, удивленно вскидывая брови.

Думает, я вру насчет работы? Я не вру…

— Отец Гордея предложил к ним в инвестиционный фонд младшим аналитиком, — тихо объясняю Лизке, не желая вдаваться сейчас во все подробности, а потом отвечаю уже громче ее отцу, — Это по знакомству, так что да, ждут. А не шел пока, потому что доучивался очно, ну и…подработка опять же была… — последнее произношу с тоской, которую мне сложно сдержать от осознания, что ставки с таким тестем и такой женой точно придется бросить.

Нет, я никогда не был запойно азартным, но эти деньги шли ко мне легко. Правда, иногда и уплывали так же. Конечно, если у нас будет семья, необходимо что-то более основательное. Я и сам понимаю.

Постепенное вникание в то, насколько изменится моя жизнь в самое ближайшее время, немного подгружает. Я не против, нет. Но все это необходимо переварить и уложить в своей голове в новую конструкцию реальности.

— В Бога то веруешь? — длинно выдохнув, интересуется Лука Тихонович.

— Я крещеный, — отвечаю уклончиво.

— Ясно, — буркает недовольно, — Не пьешь хоть?

— Пап, — осуждающе тянет Лиза.

— Ну я могу, но вообще нет. Я долгое время думал вообще в профессиональный спорт уйти, а это с пьянками не очень вязалось… — признаюсь.

— А что ж не ушел? — интересуется Лука Тихонович.

— Травма.

Опять замолкаем. Лука Тихонович выглядит суровым и задумчивым, Лиза то и дело украдкой поворачивается ко мне, бросая ободряющие взгляды.

— А как дома, пап? — решает она завести разговор в другое русло.

— А дома сейчас все в осадок выпадут, — бухтит отец, — У меня у самого аж сердце от ваших новостей тянет, — жалуется. И снова тяжелый взгляд в зеркало на меня, — Дочь мою любишь?

— Люблю, — сглотнув, киваю, — Думаете, я бы просто так приехал сюда и отвечал на все ваши вопросы? — не сдержавшись, выдаю.

— Хах, тоже верно, — криво усмехается Шуйский-старший. Качает головой, мрачнея, и косится на покрасневшую Лизу, — А ты что скажешь? Согрешила она…

— Я уже все сказала, пап, — бормочет тихо.

— Жизнь, дочка, долгая… — вздыхает.

— Я Ваню тоже знаю давно, — с вызовом.

— И уверена?

Заминается на секунду, но я даже не обижаюсь. На меня так надави, я тоже стушуюсь и может даже посильней.

— Уверена, да, — дрогнувшим от эмоций голосом.

— Вот едрить… — страдает в бороду ее отец, снова устремляя взгляд на дорогу.

Молчим. За окнами белый блестящий нетронутый снег и черный, обступающий со всех сторон лес. Ни души, и даже фонарей нет вдоль дороги. Небо звездное-звездное, ухабитсая дорога белоснежная. Жутковато на самом деле…От нечего делать, сматриваюсь в чернеющий лес, проносящийся мимо. Рубит потихоньку на выбоинах бесконечных…

— Свадьбу через два дня сыграем, — вдруг глухо и твёрдо заявляет Лизин отец.

— Может тогда уж завтра? — вздохнув, отзываюсь я.

— Регистратор из города не успеет к завтра, — поглядывает Лука Тихонович на меня через зеркало, — Пока договорюсь, пока то, пока се…А твои то не хотят приехать? — щурится.

— Еще и регистратор? — вскидываю я брови, — Я думал просто венчание…

— Так ты не из наших, значит оно для тебя что-то вообще, это венчание, еще вопрос. Что такое перед Богом клясться, коли сам безбожник, — басит Лизин отец, — Так что нет уж, дорогой, все сделаем честь по чести, даже не думай.

— Не думал я ничего… — непроизвольно краснею то ли смущаясь, то ли злясь, сам понять не могу, — Просто хотел уже быстрее… — бормочу.

— А куда ты так торопишься?

— Да так… — кошусь на Лизу и, перехватив ее взгляд, подмигиваю.

Закусив губу, монашечка резко отворачивается. Поняла, что я припомнил ей слова про брачную ночь. Вот только Лука Тихонович тоже все заметил. И еще сильнее помрачнел.

— Лиза, а ты не понесла уже часом, — сипло интересуется он, — А то заторопились как… И где семья его? Против тебя что ли?

— Пап, ты чего! — охает Шуйская, округляя глаза, — Нет! И не против они, а просто вообще не зна…

— Мы думали венчаться у вас, а расписаться в Москве, — перебиваю Лизку, пока она не выдала, что мои родители в принципе не в курсе ее существования. Подозреваю, что это не та информация, которая нам бы сейчас помогла, — Просто у меня отец атеист, так что… — добавляю, разводя руками.

— А, ну понятно тогда, — хмуро кивает Лука Тихонович, — Но распишитесь все равно у нас. А у себя там… Что там обычно делают? В ресторан что ли…

— Выездную регистрацию с актером, — вздохнув, подсказываю.

— Ну или так, — соглашается Лизин отец, — Сами разберетесь, мы на такое не поедем…

В середине пути нас настигает метель. Внезапная и лютая. Вот только все небо было усыпано крупными как хлопья звездами, и в следующий миг уже метет так, что даже дальний свет фар еле видно.

Лука Тихонович сбавляет скорость, медленно катя на своем высоком внедорожнике по дороге. От меня наконец отстает, переключаясь на вождение и дочь. Лиза, умница моя, ловко расспрашивает тятище обо всей деревне, собирая по крупицам сплетни и потихоньку превращая этот вечер во что-то обычное и безопасное.

Я скатываюсь в дрему. Застрянем — разбудят, а слушать про незнакомых мне людей слишком уж утомительно. Да и стресс от разговора с Лизиным отцом, закрученный в груди плотной пружиной, немного отпускает.

Вроде бы часть вопросов прояснили, и меня даже не пытаются высадить в ближайший сугроб. Считаю, что это успех однозначно. На этой мысли вырубаюсь окончательно.

Просыпаюсь от того, что меня зовет Лиза.

— Вань, приехали, — улыбается моя монашечка, вылезая из машины.

Растираю ладонями сонное лицо и трясу головой в попытке побыстрее прийти в себя. Потом вслед за ней выпрыгиваю из внедорожника.

С интересом оглядываюсь. Снег еще идет, но уже редкий, безветренный, пушистый. Мы посреди просторного двора, намело по колено, хотя видно, что недавно все чистили. У ворот из будки надрывается огромный пес, смахивающий на помесь волкодава с немецкой овчаркой. Хозпостройки непрерывной цепочкой вдоль основательного забора, справа маленький домик, летник или баня, а посреди двора большой одноэтажный хозяйский дом. Добротный такой, из кирпича. Чешу затылок, рассматривая. Да тут целая усадьба.

— Пойдемте в дом, только тихо, все уже спят поди, — вздыхает Лука Тихонович, стуча по крыльцу ботинками, чтобы избавиться от излишков налипшего снега.

Лиза идет за отцом, а я вслед за ней, подхватив дорожную сумку. Взглянув на часы на дисплее телефона, узнаю, что у меня здесь практически не ловит, и что уже почти двенадцать.

Окна в доме не горят. Не дождался нас никто, точно уснули. Если честно, я этому только рад. Хватит с меня впечатлений на сегодня. Еще одного допроса от мачехи Лизы и ее остальных родственников я просто не переживу.

Когда раздеваемся в предбаннике, к нам из дома выходит женщина. Невысокая, лет сорока пяти, с приятным лицом и неплохо сохранившейся фигурой. Тапочки, длинное льняное платье, шаль, которую она придерживает на груди пальцами, волосы рассыпались по плечам.

— Ну что вы долго так? — то ли ворчит, то ли радуется, обращаясь к Луке Тихоновичу. По голосу и не поймешь.

А потом сразу к Лизе.

— Ой, Лизонька, здравствуй! — женщина обнимает ее крепко и быстро, тут же переключая внимание на меня, — Ну, знакомь, — улыбается, заправляя прядь волос за ухо.

Я растерянно хлопаю глазами. А она то почему мне не удивляется? Хотя… Может, пока я спал, ей позвонили и предупредили?

— Что ты вышла простоволосая? — тихо рычит в бороду Лука Тихонович, сдвигая на переносице брови.

— Успокойся, все свои, — едва заметно закатывает глаза женщина, — Я уже спать ложилась, думала не дождусь… Ли-из… — игриво так тянет, напоминая, что нас надо бы представить.

— Снежан, познакомься, это Ваня, мой жених. Вань, это Снежана, мама моя, — улыбается.

— Здрасьте, очень приятно, — киваю я. — Ой, а мне как приятно, — прикладывает женщина руки к груди, — Вань, высокий ты какой… — придирчиво сканирует меня с ног до головы, а затем удовлетворенно улыбается.

И чем больше она улыбается, тем суровей выглядит Лука Тихонович. Скашиваю на него любопытный взгляд. Странная, конечно, пара…

— Ваня в баскетбол играет, — рассказывает Лиза.

— Правда? Ну я не удивлена, — отзывается Снежана, — Ой, и что я вас на пороге держу. Заходите! Только тихо, только все легли, до последнего не хотели. Настя так вообще, большая же уже, я ей не указ теперь, — и с укоризной кидает быстрый взгляд на мужа, — Вы скажите, голодные? Я картошку с мясом разогрею.

— Нет, нам бы уже отдохнуть, — решительно отнекиваюсь я от еще одного пыточного интервью.

— Ну смотрите, — вздыхает Снежана разочарованно. Она кажется была как раз не прочь посидеть и поговорить, — Вань, я там постелила тебе, пойдём покажу, — тихо рассказывает, на цыпочках ступая по длинному темному коридору первая, а мы за ней гуськом, — Лиз, у тебя в комнате тоже прибрала…

— Спасибо, — отзывается Шуйская шепотом, идя передо мной.

— А я отдельно что ли? — разочарованно уточняю я.

— А ты что хотел, не женаты еще, — буркает мне в спину Лизин отец, тяжело дышащий в самый затылок.

— Да, пока так, — шепотом подтверждает Лизина мачеха и отворяет одну из дверей, — Проходи, — щелкает выключателем, заливая комнату электрическим светом. И первое, что я вижу, это выцветшие до бетонно-серого блеклые обои, а второе, что тут по сути кроме этих обоев и окна и не на что смотреть.

— Ты уж извини, тут без ремонта, — вздыхает Снежана, осуждающе покосившись на мужа, будто это он во всем виноват, — У нас комнат много, не во всех живём. Но это лучше, чем в зале спать, где уже с шести утра Лука Тихонович ходит, или в швейной…

— Меня все устраивает, спасибо, — уверяю, ступая внутрь.

Озираюсь. Ну… Я почти как дома в своем бесконечном ремонте. Здесь нет вообще ничего кроме застеленной узкой раскладушки, стойки — вешалки и стула. В принципе, если не у Лизы в кровати, то вообще и плевать где.

— Если что-то нужно, сразу скажи, — предлагает Снежана, — Кстати, а вещи твои? Чемодан?

— А жених у нас налегке, без чемодана, — хмыкает Лука Тихонович, складывая руки на груди.

— Почему? — удивлённо поднимает брови его жена.

— Так получилось, — бормочу.

— Хм…А давай я что-то принесу, — предлагает Лизина мачеха, — Хоть переоденешься… И зубную щетку… Надо?

Отрицательно мотаю головой. Это я в поезде купил. Но вещи она мне все-таки приносит. И скорее всего Луки Тихоновича, так как они мне широкие и короткие одновременно. Рубаха из неокрашенного льна и такие же штаны на завязках. К телу, приятно, не спорю, но хоть сейчас на покос, фыркаю про себя.

Суетятся вокруг меня еще минут пятнадцать. Лиза вообще слова не говорит, только поглядывает, улыбаясь. Снежана болтает, не переставая, и даже приносит мне простоквашу, заставляя на ночь выпить хоть это. Лука Тихонович все так же в основном хмуро и грозно молчит, разглядывая меня исподлобья.

В общем, выдыхаю, когда наконец оставляют меня одного. Заваливаюсь на жалобно скрипнувшую раскладушку. Устремляю взгляд в покрашенный деревянный потолок. Все будто сон…

Прислушиваюсь… Еще ходят по дому. Перешептываются. Но все тише и тише. А за окном, на улице, вообще мертвенная тишина. Густая такая, не городская. Хочешь не хочешь, а вспомнишь, что вокруг один лес бесконечный, куда не глянь.

Закрываю глаза и… Вижу Лизу.

Как смотрела украдкой и не всегда ласково. Обижается до сих пор, что ляпнул, когда из поезда выходили? Не хочу, чтобы обижалась.

А еще очень поболтать с ней хочу, обсудить этот безумный вечер. И вообще… Обнять, прижать к себе хочется. Пусть даже без особого чего-то, просто вместе полежать.

Ее комната через две двери от этой. Лежу, прислушиваясь к редким шорохам в доме.

И, когда они окончательно стихают, бесшумно выхожу из своей спальни и крадусь к Лизиной. Я только поговорить.

Не стучу, а сразу поворачиваю ручку. Дверь с предательским скрипом, который в плотной тишине кажется мне оглушающим, поддается и открывается.

— Что? — где-то в глубине темной комнаты на кровати подрывается Лиза, спрашивая хриплым, сонным голосом.

— Тш-ш-ш, — шиплю на нее, прикрывая за собой.

— Вань, ты чего? Сдурел?! — свистящим испуганным шепотом орет на меня.

Моргаю, пытаясь хоть что-то разглядеть. Но мрак такой, что руку вперед выстави и ее не будет видно. Иду ощупью, ориентируясь на Лизин голос и частое дыхание. Лишь бы не споткнуться о что-нибудь…

— Ваня, вон! — чуть не плачет, шепча, Лиза.

Паникерша.

Упираюсь ногами в кровать. Выдыхаю, нашел. Даже силуэт ее уже могу различить, привыкнув немного к густой тьме, царящей в комнате. Монашечка моя сидит на постели, приложив руки к лицу, и наверно во все свои прекрасные глаза на меня смотрит.

— Т-ш, я только поговорить, — нашептываю ей ласково, сгребая в охапку и растягиваясь рядом на узкой постели.

Впрочем, после верхней полки в купе, это целый траходром. Черт… Зря я об думаю так, усилием воли глушу подобные мысли.

Только они не глушатся.

Потому что Лиза в какой-то тонкой ночнушке, теплая, мягкая и душистая. Лугом пахнет, зубной пастой и шампунем, длинные волосы влажные, горячее дыхание оседает прямо на моем лице.

— Ванечка, уйди, отец нас убьет, — беззвучно причитает Лиза, а сама обнимает меня за шею и гладит по волосам. Женские пальцы забираются в короткие кудри на затылке, ласково наматывают.

— Будешь шуметь, и точно убьет, — ворчу я, с головой накрывая нас одеялом.

Тискаю, торопливо задирая просторную рубаху — ночнушку. Под ней только трусики… сминаю попку, впечатывая ее бедра в себя. Кровь закипает моментально, отрубая все сложные мыслительные процессы. Нет, мы не будем, но потрогать то можно?!

— Ва… м-м-м… — мычит Лиза, не договорив, потому что я целую ее в губы, мешая.

Проскальзываю языком ей в рот, и она обмякает. Сама ложится на спину, не мешая уже себя трогать. Нежно отзывается, гладя своим язычком мой, не стискивает больше бедра, давая мне беспрепятственно потрогать ее там. Провожу ребром ладони, вдавливая ластовицу между губок, ткань быстро становится влажной, Лиза тихонечко всхлипывает, выгибаясь в пояснице. И судорожно длинно выдыхает, когда, целуя ее шею, рисую пальцами по мокрым уже трусикам. Крепче сжимает мою голову обеими руками и отрывает от себя.

— Вань, говори и уходи уже, — жалобно, сбивчиво шепчет.

— Не нравится? — сжимаю в горсть ее между ног.

Сам чувствую, что борщу, что она права, но как тут удержаться!

И, если честно, эти запретные ощущения, что мы сейчас что-то непозволительное делаем, только пьянят еще сильней. Сердце колотится в груди как бешеное. Каждая секунда как целая жизнь.

— Бесишь… — беспомощно артикулирует Лиза и целует меня в уголок губ, — Вообще я злилась на тебя, — предъявляет шепотом.

— За то, что сказал, когда из поезда выходили?

— Да, — гладит меня по лицу.

Зрение уже адаптировалось, и я вижу, как мерцают в темноте ее глаза. Смотрим друг на друга, чуть не касаясь носами.

— Я совсем не то имел ввиду, — тихо-тихо ей говорю.

— Я уж поняла… — улыбается, сверкнув во мраке белыми зубами, — Ты сегодня… Мне даже стыдно иногда за папу было, — шепотом признается, — Ты его прости! Я, если честно, думала, что он больше на меня нападать начнет. Это же я сделала не так, как он учил, а ты то тут причем.

— Ну на меня нападать проще, я для него хер какой-то с горы, — хмыкаю тихо, — А тебя то он любит. И его легко понять…

На это Лиза смущенно довольно смеется. Тихо-тихо так, но искренне. Не удерживаюсь и снова целую монашечку свою. Не противится, размыкает губы, ласково трогает своим языком мой. Сладко… В паху болезненно ломит… И кровать у нее совсем не скрипит. Если вот ее сейчас спиной повернуть к себе и на бок, это же тихо будет?

— Ванечка, а ты меня любишь? — дрогнувшим шепотом спрашивает Лиза, прерывая поцелуй.

— А ты меня? — бодаю ее лбом.

— Ахах, так нечестно, Чижов! — беззвучно хихикает.

— Сама ты Чижова, — ворчу, зацеловывая ее улыбающееся лицо, — … Скоро…Будешь…

Снова подминаю под себя, думая, что на боку все-таки стоит попробовать. Только презиков с собой нет… Но мы ведь в общине, в натуральной, так сказать, среде… Так что уважим традиции предков и сделаем по старинке — вовремя вытащив…

Скрип двери, заставляет, вздрогнув, замереть и все, что можно, разом опасть. Сердце останавливается, отказываясь биться.

— Дочь, не спишь? — басит Лука Тихонович, прикрывая за собой дверь.

— Сплю, пап, очень! — хрипит Лиза со страха не своим голосом.

Чувствую, как она деревенеет в моих руках. Впрочем я и сам от напряжения превращаюсь в доисторическую окаменелость.

— Да я быстро, только поговорить, — уверяет тятище, — Где у тебя тут выключатель… — слышно, как шарит рукой по стенке.

— Не надо! — пищит Лиза, высовывая голову из-под одеяла, — Не включай, я не засну потом!

— Хм, ладно… — сдается Лука Тихонович, и пол начинает поскрипывать под его грузными приближающимися шагами.

Я устал не дышать. И не представляю, что делать!

Его глаза сейчас привыкнут к темноте, и тогда он сразу поймет, что не может одна его маленькая Лиза быть таким холмом под одеялом. Хорошо, хоть я укрыт с головой, но это ведь только в первые секунды, пока он ни видит ни черта, спасает.

— Папочка, давай потом, — жалобно лопочет моя монашечка, судя по всему, приходя к таким же как и я выводам, — Я тебя очень прошу! Я так устала! — чуть не плачет.

Но Лука Тихонович, шумно вздохнув, садится на край кровати, которая под ним, тонко скрипнув, прогибается, и… кладет свою лапищу на мою щиколотку. Ласково поглаживает через пуховое одеяло… Бл…Я улетаю в прострацию от непонимания куда себя деть. — Дочка, может не будешь так торопиться, — сжимает мою щиколотку сквозь толстое одеяло тятище, и мысленно я уже представляю, как, догадавшись, он ее с хрустом ломает, — Давай ка завтра отошлем этого твоего Ивана, а ты спокойно обо всем подумаешь. Может и присмотришься к кому. Колька Аксенов много про тебя спрашивал… хороший же парень!

Что?! Я бы подавился своим возмущением, но это будет слишком громко, так что из последних сил терплю. Лиза тихонько впивается пальцами в мое плечо под одеялом.

— Пап, я не могу, я же уже с Ваней… кхм… была… И давай завтра, ну я тебя о-о-очень прошу, — чуть ли не с подвыванием.

— Ой, да и что уж с того? — раздраженно ворчит тятище дальше, наконец отпуская мою ногу, — Ну оступилась, соблазнам городским поддалась. Это все я виноват, я! Отпускать тебя не надо было! Но мы про это умолчим, возьмём уж грех на душу. Ивана твоего и не видел пока никто, слава Господу. А Аксенов так рад будет, что, поверь, может, и не заметит. У нас же, у мужиков, как… Кхм… Не заметит короче! Поверь на слово отцу! А если и да, так времена нынче другие, молодежь вся… Я эти исповеди устал уж слушать… Это ты у меня правильная, вбивал в тебя это всю жизнь. Может не вбивал бы и не притащила бы этого сюда… Но это ты, Лизавета, такая, а другие… Ой, да что говорить…. Ну что? Согласна?

И снова хлопает меня по ноге. Будто дрова в мой костер подбрасывает. Потому что я уже весь вскипел! Вот тебе и праведный тятенька! Бородатый мошенник…"Не заметит" говорит…

— Я… — лопочет Лиза растерянно, чем тоже выбешивает меня.

Что? Серьёзно сейчас меня отошлет, раз тятя разрешил?!

Ну уж нет! Ради чего я столько вытерпел?!

— Не согласна она, — рычу, сбрасывая с себя одеяло.

Ну не убьет же в конце концов, да?

— Ох ты ж еб..! — испуганно ревет Лука Тихонович, резво подскакивая с кровати.

Угадываю в темноте, как хватается за сердце, но вроде замертво не падает — уже хорошо. И, пока отец Лизы ошарашенно молчит, я быстро группируюсь, подбирая ноги под себя и отползая к изголовью постели от греха подальше.

— Вот чертяка! — шумно выдыхая, басит мой будущий тесть, бешено сверкая глазами во тьме, — Да я тебя сейчас…!

— Пап, стой, нет! — кидается Лиза ему наперерез, в прямом смысле закрывая меня грудью.

И хорошо, что грудью прикрытой ночнушкой, так как толком мы ничего не успели. Если бы монашечка сейчас голая была, меня бы точно без лишних прелюдий расчленили.

— Лука Тихонович, я просто поговорить зашел! — оправдываюсь хрипло, мысленно готовясь стойко терпеть и не давать сдачи, когда меня начнут мутузить.

— Просто поговорить?! Да ты, щенок, издеваешься! — никак не успокоится этот божий человек.

Пара широких шагов, и он бьет ладонью по выключателю, заливая спальню электрическим светом.

Все с секунду моргаем, привыкая. Поправляю рубаху на груди.

— Не было ничего, мы говорили и тут вы зашли. Вот смотрите, мы оба одеты, как бы мы успели? — выдаю запальчиво, взывая к его логике.

Лука Тихонович хмурит кустистые брови, тяжело взирая на меня. Как на смертника. Очень у него убедительно получается так смотреть. Сухо сглатываю. Если что, отсюда можно вызвать Яндекс такси?

Лиза впивается было пальцами в мое плечо, поддерживая, но резко отдергивает руку, заметив свирепый взгляд отца. Застываем в плотной атмосфере этой немой сцены как букашки в янтаре.

— А почему под одеялом “говорили”? — после увесистой паузы вопрошает Лука Тихонович.

— Чтобы тише было, — хриплю я, — шумоизоляция…

— М-м-м, — тянет издевательски Лизин отец, делая пару шагов в нашу сторону и останавливаясь у самой кровати. Нависает над моей головой как злой рок, — А что сразу не сказал, что здесь? — выгибает бровь.

— Не хотел Лизу подставлять, — отвечаю, мысленно добавляя, что и себя травмировать тоже не хотелось бы.

— И на все у него ответы есть, ты гляди какой изворотливый… — с сарказмом, — Ладно, хромоножка, на выход. А с тобой, Елизавета, мы еще поговорим.

Безоговорочно подчиняюсь, подскакивая с кровати. И быстро ковыляю в коридор, радуясь, что стояк от таких нервов упал и одежда вся на мне, так что и придраться не к чему. Лука Тихонович следует за мной, конвоируя. Громко захлопывает за нами дверь в Лизину спальню. Думаю, если бы мог, он бы на нее сейчас и амбарный замок повесил.

— Я думал, у молодежи принято при желании пообщаться переписываться в телефонах своих, — едко шипит мне в спину будущий тесть, заставляя притормозить и обернуться.

— Не ловит, — развожу руками, добавляя про себя "почти". Но эту маленькую ложь во спасение мне, надеюсь, Боженька простит, — Извините, — добавляю покаянным тоном, — Правда, очень надо было поговорить и все обсудить.

— Я уже понял, как вы разговариваете, — ворчит Лука Тихонович в бороду, суровый взгляд исподлобья сверлит дырку в моей переносице, — Ты иллюзий, Иван, не питай. Мне ни ты, ни твоя прыть не нравятся. Но… — обреченно вздыхает, проводя пятерней по затылку, — Похоже уже и не поделаешь ничего… Богу видать видней. Да и какая тебе выгода с Лизки? А значит не врешь…Только учти, дочь мою обидишь, согрешу и сяду, понял?

— Да. Очень доходчиво объясняете, — медленно киваю.

— Хорошо, — бросает хмуро, — С утра покрестим тебя. А перед этим исповедь.

— Какая еще исповедь? — бормочу оторопело.

Что у них за полоса препятствий такая?! Захочешь — хрен женишься.

— Обычная, перед таинством крещения, — поясняет будущий тесть.

— Знаете, я никогда раньше…

— Ни разу не исповедовался? Значит будем беседовать до-о-олго, — с плохо скрытым предвкушением скалится на это Лука Тихонович.

— А исповедоваться вам что ли? — холодею я.

Не то, чтобы мою душу отягчало что-то действительно противозаконное, но рассказывать свои маленькие и не очень грешки отцу будущей жены воспринимается натуральным самоубийством.

— А кому же еще? Мне, Ванечка, мне, — хмыкает довольно Лука Тихонович.

— Я вам не хочу, — честно признаюсь.

— Это почему же? Есть что скрывать? — злорадно.

— Да не…Стесняюсь. Вы же тесть мой будущий. Может все-таки не вам? — с надеждой.

Развеселившийся было Лука Тихонович мрачнеет и вздыхает тяжело.

— Ладно, — после паузы, — Брату Алексию все расскажешь про грехи свои. А покрещу я уже.

— Так я же крещеный, — напоминаю.

— Не по-нашему, — отрезает, — А после сразу венчание. Как раз женщины успеют наготовить. Утром Марие Владимировне позвоню, может и завтра сможет подъехать, чтоб расписать вас. Посмотрим… — задумчиво чешет бороду.

— Какой будет насыщенный день, — не удерживаюсь от едкой иронии.

— А то, — хмыкает Лука Тихонович, — А теперь быстро к себе и на боковую. Еще раз около спальни Лизаветы увижу, ноги точно оторву! Понял?!

Киваю и, пожелав тятищу спокойной ночи, сваливаю к отведенную мне комнату.

Нервно одергиваю рукава чужого, чуть великоватого мне пиджака, который Снежана принесла мне черт знает откуда буквально за пять минут до начала церемонии.

Я стою у самого входа в небольшую церковь — сруб, внутри которой почти нет икон по сравнению с нашими обычными церквями, зато миллион чадящих свечей и завораживающие разноцветные витражи. Внутрь потихоньку набивается толпа, но так тихо, будто отпевать кого пришли, а не смотреть на венчание. Волнами идут по рядам приглушенные шепотки. На мне живого места нет от любопытных, липких и настороженных взглядов.

“Городской же, точно” — нервно усмехаюсь про себя, оборачиваясь на Луку Тихоновича, уже облаченного в рясу и хмуро листающего перед собой большую старинную книгу.

Жесть как хочется курить, хотя я вроде как не особо и курю, но от нервного напряжения прилично колотит и хочется чем-то занять руки и хоть немного затуманить мозг.

— Ведут… Ведут… — шепоток прибоем проносится по рядам.

Застываю, уставившись на дверь в церковь, которая вот- вот откроется и мне вручат мою невесту.

Ноги подкашиваются, колени мягкие. В голове такой вихрь мыслей, что от них сердце толкается куда-то в горло.

Я весь сегодняшний сюрреалистичный день будто спал, не до конца осознавая происходящее. А сейчас вот полностью просыпаюсь. И осознаю каждой клеточкой.

Мы ведь венчаться будем. Навсегда…Сглатываю.

Дверь в церковь открывается.

*** Лука Тихонович любезно поднял меня на рассвете.

Все домашние еще спали, а мы с ним, в гробовой тишине позавтракав овсянкой и вареными яйцами, отправились к его бородатому приятелю отцу Алексию на исповедь.

Признаться, было страшновато, и всю дорогу к церкви я скрупулезно вспоминал свои маленькие и не очень прегрешения.

Не то, чтобы прямо было что вспоминать, но наверно с точки зрения людей, живущих здесь, на мне и клейма ставить негде. И еще волновал вопрос насколько тайна исповеди у местных тайна. Этот отец Алексий не запишет все на диктофон, чтобы потом тятющу передать?

Нет, маловероятно конечно, но мало ли…

А потом я увидел самого "отца" Алексия, и все мои страхи разом испарились, так как передо мной предстал щуплый молодой мужчина в очках, с жидкой козлиной бородкой и невероятно безобидным, по-настоящему блаженным лицом. Лука Тихонович оставил нас наедине в комнатушке за престолом, сказав, что зайдет через час и пока все подготовит к крещению. Исповедь моя Лешке в итоге больше напоминала мой монолог о том, как весело развлекается в городе молодежь. Леша охал, ахал, качал головой и иногда смущенно улыбался. Под конец перекрестил меня, заверив, что все грехи отпускает и меня тоже отпускает. С Богом. Воодушевленный, я пошел к тестю креститься.

Но одушевление мое быстро сдулось, так как Лука Тихонович в темной рясе и с большим крестом на шее, стоя возле медной купели, выглядел еще суровей, чем обычно.

— Готов? — поинтересовался, хмуро взирая исподлобья.

Сглотнув, я кивнул.

— Рубаху снимай тогда. И крестик свой… Наш тебе дам.

Л-ладно. Сделал, как велели.

Сзади топтался отец Алексий. А больше, кроме нас троих, в церкви и не было никого.

Раздевшись по пояс, подошел к Луке Тихоновичу. Тот тяжко вздохнул и начал громко, завывающе читать, схватив меня за шкирку как несчастного котенка.

— Крещается раб Божий Иван…

Дальше особо не расслышал, так как меня с силой макнули в холодную воду купели. От неожиданности не успел задержать дыхание и широко распахнул глаза, чувствуя, как вода попала в легкие. Резко вынырнул, откашливаясь, тряхнул головой. Лука Тихонович в этот момент как ни в чем не бывало нараспев читал дальше.

— Во имя отца…

Рядом что-то настойчиво завибрировало. Так бы никто не услышал, но в этой звонкой тишине, окрашенной лишь голосом Луки Тихоновича, медленно тянущего каждое слово, вибрация показалась оглушающей. Отец Алексий заозирался в поисках источника звука.

— …и сына… — протянул, хмурясь, Шуйский-старший, а потом кивнул на задний карман моих джинсов.

Виновато улыбнувшись, достал свой телефон. Мельком мазнул взглядом по экрану.

Мама. Будто знает, что тут сына притапливают.

Я быстро вырубил мобильник и постарался всем своим видом показать, что готов продолжать. Вот только Лука Тихонович как-то странно застопорился.

— Ты ж ночью говорил, что не ловит, — сердитым шепотом напомнил мне Лизин отец.

Бл…Я развел руками.

— Видимо в храме связь лучше не только с Богом, — попытался пошутить.

Лицо Луки Тихоновича на мгновение окаменело, а потом он шумно страдальчески выдохнул.

— Господи, прости и сохрани, — пробормотал себе в бороду, второй раз хватая меня за шею и от души уже топя в купели.

И я даже не сопротивлялся. Первые десять секунд.

Потом все-таки замычал в воде, чувствуя, как подкатывает животная паника, и Лизкин отец тут же меня отпустил.

Я резко выпрямился, чуть не заехав макушкой ему в челюсть. В ушах шумело. Толком услышал только последнее "аминь", и Лука Тихонович надел на меня простой серебряный крестик на веревке.

— Все, с Богом иди домой. Там Снежана покормит, оденет, а мне душу облегчить надо…Да и к венчанию все подготовить. Из ЗАГСа звонили, добро дали. Подъедут, распишут вас, — забубнил Шуйский — старший, подталкивая меня к одежде, сваленной на скамью у стены, — Домой то найдешь сам дорогу?

— Найду, что тут идти, — хмыкнул я.

На том Лука Тихонович меня отпустил.

Как только вернулся в дом, Снежана сразу отправила в уже натопленную баню. А затем накормила обедом и сказала ждать ее, а она пока сбегает и костюм мне найдет.

Лизку от меня спрятали — отвели в какую-то другую избу, сказав, что так положено.

Я, развалившись на раскладушке в отведенной мне спальне, писал монашечке своей, но ни одно сообщение не было доставлено.

Вспомнив неловкую ситуацию в церкви, перезвонил матери. Разговор получился донельзя странный. Я признался, что не в городе и что пришлось срочно уехать вместе с девушкой в сторону Уральских гор. В ответ мама завалила меня тонной вопросов от "Какая девушка? У тебя есть девушка? Когда познакомишь?!" до "Какие дела? Когда вернешься?". И если бы я мог на них вот так просто ответить! Точно не по телефону…

В итоге обтекаемо выдал, что обязательно познакомлю, как только вернемся. А когда именно вернемся, я еще не знаю.

Я и правда без понятия, когда мы поедем обратно… Но очень надеюсь, что скоро!

Примерно через час после разговора с матерью пришла Снежана и выдала мне неизвестно где раздобытый костюм.

И вот я уже стою в небольшой деревянной церкви, забитой местными до спертого воздуха и чадящей духоты, и, чувствуя, как пол уходит из-под ног, смотрю на открывающуюся входную дверь храма.

Лиза переступает порог медленно. Вся в белом.

На ней кружевная фата и длинное закрытое льняное платье, определенно расшитое вручную. Не удивлюсь, если это платье одного возраста с этой церковью. И его вряд ли можно назвать модным: воротник-стойка с нашитым кружевом, узкие рукава по самые запястья, завышенная талия почти под грудью, простая юбка, украшенная узором лишь по подолу.

Но Лиза в этом вся такая… неземная, что у меня сердце перестает биться, когда вижу, как она медленно ступает ко мне, убирая с лица фату.

Поднимает на меня влажный лучистый взгляд, и я утопаю.

У нее огоньки от свечей танцуют в глазах, а мне кажется, что это ее внутренний огонь горит только для меня. В ответ в груди тоже что-то вспыхивает и трепетно сжимается.

И все вдруг кажется правильным. Таким, каким и должно у нас быть.

Я ловлю себя на том, что пронзительно, остро счастлив именно в этот самый миг, когда Лиза идет ко мне и смотрит только на меня, а ее нежное, родное лицо расплывается перед моими глазами, потому что на них выступает соленая влага.

Я этого смущаюсь, мне становится и смешно, и нервно. Тяну монашечку резко к себе и пытаюсь поцеловать, чтобы закрыть глаза и спрятать ото всех нас с ней и свои обнажившиеся чувства, но окрик Луки Тихоновича останавливает.

— Раба божия Елизавета… — зычно начинает он с давлением и с намеком.

Вокруг толпа довольно смеется, чьи-то руки подталкивают нас к престолу. Взявшись за руки идем, Лиза смущенно опускает голову, щеки горят, на меня не смотрит, а на губах улыбка, которую она не может скрыть.

И я тоже улыбаюсь как дурак. Всю бесконечную церемонию.

Пока церемонию вел отец, я не могла полностью погрузиться в происходящее.

Суровый, сосредоточенный взгляд тятеньки слишком уж сильно контрастировал с тем всепроникающим взбудораженным жаром, который шел от Вани, стоящего рядом.

Этот жар прожигал рукав, плавил кожу и заставлял сердце бешено биться. Пульсирующий ритм разносился по всему кровотоку, шумя в ушах и оставляя после себя сухость во рту.

Но, стоило посмотреть в глаза отцу, как меня тут же обдавало ледяным смущением и хотелось лишь одного — чтобы все побыстрее закончилось.

Свеча в моих руках медленно исчезала, сгорая. Чужие взгляды давили на плечи и спину, от размеренной напевной речи отца немного кружилась голова.

Слова, наказывающие нам с Ваней быть вместе отныне и вовеки словно в плотный кокон заворачивали, но не проникали в сознание до конца. Я слишком нервничала перед отцом, мне было неловко.

А вот когда все кончилось и нас повели в трапезную при церкви, где все уже было готово к застолью, к Вере Павловне, регистратору из города, и она, подавая нам документы на подпись, завела свою обычную речь про "вы клянетесь поддерживать друг друга, уважать друг друга и любить друг друга, преодолевая все невзгоды и трудности", вот тогда из моих глаз полились слезы.

Они струились тонкими ручейками по щекам и оставляли влажную соль на губах. Я не могла их остановить, но они мне и не мешали.

Боже, я не верю… Не верю! Но я так счастлива.

Какое-то светлое, теплое, невероятно мягкое чувство теснилось в груди и не помещалось там. Ваня обнял меня за плечи одной рукой и поцеловал в лоб, успокаивая.

— Рано еще целуешь! — закричали из толпы, развеселившись после строгого церемониального венчания, — Потерпи, городской!

Все засмеялись. Ваня тоже. Я на секунду спрятала лицо на его груди, шумно вдыхая терпкий мужской запах и остро чувствуя, как он поглаживает мое плечо.

Когда отстранилась, краем глаза заметила, что Снежана тоже, не стесняясь, плачет. И даже Настя, сестра — подросток, шмыгает носом, придерживая за шкирки скучающих младших братьев.

— Согласны ли вы…

У Вани "да" было четкое и уверенное. А у меня голос от слез дрожал. Сказав свои "да", мы опять потянулись целоваться под радостные смех и комментарии толпы.

— Да что ты будешь с ними делать! — Обождите! — Лука Тихонович, надо бы наверно молодых сразу того, на супружеский долг отправлять! Без банкета!

— Ахахах!

— Устроили тут… Греховодники, — громко проворчал отец.

— Зато внучат тебе настрогают, глазом не моргнешь! — громко хмыкнула Мария Михайловна, наша соседка, по-простому баб Маша, — А это дело благое!

Все снова засмеялись, а я закусила губу и опустила глаза, чувствуя, как щеки обдает стыдливой краской. Дети, точно…

Так рано нам наверно ещё, да…?

Покосилась на Ваню из-под ресниц, но он смотрел прямо на регистратора, едва заметно улыбался шуточкам толпы и в целом выглядел совершенно невозмутимо.

Нам подали кольца. Мне старинное, мамино. Ване простое серебряное с выгравированным "спаси и сохрани". Немеющими пальцами надела ему, от нервов потянулась было снова целоваться. И он тоже. Регистратор шумно кашлянула, тормозя нас в нескольких сантиметрах друг от друга. И затем, торжественно выдержав паузу, наконец разрешила.

Ваня крепко прижался губами к моим, обнял за талию, отрывая от земли. Вокруг захлопали и закричали. У меня опять потекли сентиментальные слезы. Я и не думала, что плакса такая. Но я была словно пьяная.

Застолье началось сразу там же. Нас посадили во главу стола. Вокруг вся община. Налили нам рябиновой настойки, поставили горячее, закуски, но не есть, ни пить не хотелось — так внутри от эмоций все вибрировало. И Ваня тоже особо ни к чему не притронулся.

Сидели как шальные с ним вдвоем и молча смотрели на остальных — слушали тосты, переплетая под столом пальцы и гладя ладони друг друга.

— Отпустим их уже! Устали молодые! — очень быстро начали нам кричать.

— Да не устали, а другие у них дела есть… Поважнее!

— Ахах, да! Там усталость сразу спадет!

— Зато другое поднимется! Ахах!

Боже… Я зажмурилась на пару секунд от неловкости. Ваня криво ухмыльнулся, поглаживая под столом внутреннюю сторону моей ладони.

— За детишек! Много внуков тебе, Лука Тихонович! — желали гости папе хором.

Он на это, протяжно вздохнув, молча опрокинул рюмку, хотя обычно вообще не пьет. Но тут видимо уж было не удержаться…

Когда предложения нас отправить в спальню, стали сыпаться уже каждую минуту, отец махнул рукой Снежане и баб Маше, давая добро.

И нас тут же повели всей уже пьяной развеселой толпой домой. Вот только Снежана нам не в главном доме постелила, а в спальне при бане. Видимо, чтобы папу уж так сильно травмировать.

Сначала зашла я с мачехой и Марией Михайловной. Ваню же придержали в сенях, заставляя выпить хоть пару рюмок и громко отпуская пошлые шутки, от которых у меня уже вся кожа огнем горела, не то что лицо.

Женщины быстро избавили меня от фаты, помогли снять еще мамино платье. И, когда я осталась в одном белье, Снежана полезла в комод и достала оттуда пакет.

— Вот, мой подарок тебе, на Вайлдберриз заказала давно еще. Как знала, что понадобится, — торжественно сказала, отдавая.

Я заглянула внутрь и обомлела. Там оказалась кружевная белая комбинация. Очень красивая и… очень откровенная. Прозрачная вся, на груди и на лобке игривая вышивка… Я… Беспомощно посмотрела на мачеху. Не представляю, как такое надеть!

— Матерь божья, как бы тройню не заделал с такими то одежками… — качнув головой, запричитала баб Маша, и тут же сразу, — Ну что, Лизонька, оторопела. Бельишко свое снимай да подарок надевай.

— Я думала, вы не одобряете, — пробормотала я, растерянно уставившись на старушку.

— Чёй- то? — хмыкнула баб Маша, подбоченившись, — Думаешь, коль старая, так уж и не помню, как мужики бабским прелестям радуются? Надевай — надевай! Не абы для кого же. Муж твой теперь, — со значением подняла указательный палец вверх и потрясла им.

И правда. Он ведь теперь мой муж.

Мой. Муж.

Беззвучно повторила это еще раз и еще, пробуя слова на вкус, пропитываясь их смыслом. По телу побежали томные мурашки, вибрацией отдаваясь в кончиках пальцев. Божечки…

Мой. Муж. Как же это удивительно, волнующе и одновременно трепетно сладко.

Снежана с баб Машей выходят из спальни, награждая меня слишком уж много понимающими взглядами и ободряющими улыбками. Мачеха напоследок щелкает выключателем, оставляя мне лишь ночник, мутно светящий у самого изголовья кровати.

В сенях смех и шумно. Дед Матвей рвет баян, частушки поют матерные. Пошлые! Слышу, как баб Маша громко сообщает Ваньке, что нечего больше прохлаждаться — пора и супружеский должок исполнять. И от хохота, пьяного и веселого, будто весь дом ходуном заходится.

Боже как стыдно, когда вот так напоказ это все!

И пусть я сотни раз подобное видела и слышала, но тогда я была беспечной гостей на чужой свадьбе, а не той самой невестой, про которую это все говорят.

Не выдержав, юркаю под одеяло и нервно поправляю прозрачные кружева на груди, которые вообще ничего не прикрывают, а скорее наоборот! От трения о просвечивающий гипюр у меня еще и соски стянуло до твердых горошин. Или это от смущения и…предвкушения.

Я вся — одно сплошное робкое предвкушение.

И пусть у нас уже все было, но мозг воспринимает совсем по-разному, когда с парнем, практически случайно, на эмоциях, а когда… с мужем. И ты точно знаешь заранее, что сейчас все произойдет.

От этого знания сводит желудок и нервно холодеют пальцы.

Когда дверь в спальню наконец открывается, впуская Ваню, я из-за волнения чуть ли не зубами стучу.

Встречаемся взглядами сразу. Полумрак, царящий в комнате, делает их глубже, а детали резче. У меня дыхание спирает, рука застывает на груди. Не решаюсь натянуть сползшее по пояс одеяло выше, как и полностью его откинуть. Замираю так, остро чувствуя, как Ваня меня рассматривает в этом развратном, ничего не скрывающем белье.

Если он сейчас ляпнет что-нибудь не то, я его просто убью!

Но он молчит — тяжело так, осязаемо, прикрывая за собой дверь получше.

Из сеней до сих пор доносится весёлый шум, но он все тише, да и концентрируюсь я уже совершенно не на нем.

Смотрю на своего мужа, который снимает с плеч пиджак и, небрежно бросив его на комод, медленно подходит ко мне, расстегивая на белой рубашке пуговицы. Тело жарко тревожно поет от того, что он все ближе и ближе. Пытаюсь улыбнуться и лучше прикрыть ладонью просвечивающую грудь, но Ваня коротко ведет подбородком, запрещая, и я убираю руку. Кожу тут же обсыпает мурашками от его взгляда. Соски ноют…

— Ты боишься что ли? — хрипло спрашивает Ваня, когда вплотную подходит к кровати и теперь нависает надо мной.

— М-м, — отрицательно мотаю головой, скользя глазами по его обнажившейся смуглой коже в треугольнике расстегнутой рубашки.

— Чего боишься? — спрашивает, не поверив. Перехватывает пальцами мой подбородок и заставляет посмотреть в глаза.

Смотрю, умирая. Знаю, что он чувствует, как бешено бьется венка у меня на шее. "Я не знаю чего, Вань, не спрашивай!" — глазами умоляю его.

— Лиза, ты очень красивая, — тихо и до дрожи интимно выдыхает Ваня на это, гладя пальцем мой подбородок.

Вижу, как Ванин взгляд стремительно пьянет, теряя фокус, и это будто и мне передается чуть-чуть. Внутри все нагревается, кровь густеет, давая чувство томительной тяжести внизу живота.

— Спасибо, — севшим голосом бормочу.

Пока проговариваю это простое слово, Ваня трогает мои губы. Мягко нажимает большим пальцем на нижнюю, и мой язык касается его подушечки. Чувствую солоноватый вкус кожи. Сердце частит.

— Мы же теперь женаты? — медленно произносит Ваня, зачарованно смотря, как кончик моего языка дотрагивается до подушечки его большого пальца. Дернув кадыком, продолжает, не давая мне ответить, — А муж и жена едины, да? Нам это сегодня раз сто точно повторили. Как дятлы, — с кривой чувственной усмешкой.

Согласно смыкаю веки. Он облизывает свои губы, глядя на мои.

— Значит и стыда нет, раз мы одно, да? — произносит хрипло.

Теряюсь… Это Ваня сейчас о чем? От предположений, туманных и пошлых, даже кончики ушей вспыхивают. Отстраняюсь от него.

— Ты к чему? — шепчу.

— Целовать тебя хочу, — хищно скалится Ваня, рывком расстегивая последние пуговицы и сбрасывая с плеч рубашку, — И чтобы ты меня…тоже… — мурлычет, наклоняясь и упираясь кулаками в кровать по обе стороны от меня.

— Целуй, — улыбаюсь.

— Не в губы. Точнее не в эти… — темный взгляд с моего рта соскальзывает гораздо ниже. Будто кипятком ошпаривает то место, на которое так выразительно смотрит. — Вань… — жалобно. — Да, монашечка, так и будет….А потом ты меня… — вибрирующим от возбуждения шепотом припечатывает Ваня, уже полностью забираясь на кровать и заставляя меня откинуться на спину, распластавшись под ним, — Ведь теперь не грех, все можно. И обещаю, что тебе все понравится. И мне тоже… Очень… — нашептывает жарко и сбивчиво, прежде чем начать целовать.

Неделю спустя.

— М-м-м… Как пахнет… — шумно вдыхая, зарываюсь носом в распущенные Лизины волосы, обняв ее сзади.

— Ты о беконе или обо мне? — переливчато смеется моя жена, откидываясь головой мне на плечо и давая себя трогать.

— Х-м-м…обо всем… — бормочу нечленораздельно, тиская ее.

Несмотря на то, что я только что из душа, я никак не могу полностью проснуться. Мы заснули около четырех утра. А до этого, где-то начиная с одиннадцати вечера, у меня была приличная физическая нагрузка. Потому что, оказывается, трахаться без страха, что в любой момент зайдет тесть, теща или завалится пара шумных как апокалипсис шестилетних близнецов, это кайф, от которого невозможно отказаться.

И еще я пока очень голодный до нее. Никак не наемся.

Тем более, что Лиза мягкая и податливая как нагретый воск и в моменте легко разрешает творить с собой все, что угодно. И сама делает все, что угодно. Хоть и может уже после начать краснеть и даже смеясь стыдливо прятать лицо. И это на самом деле так мило. Извращенная скромняжка-монашечка моя.

Мы приехали в Москву только вчера вечером. Лиза уговорила меня остаться в общине до масленицы. В принципе я не пожалел, потому что масленичная неделя у них действительно задорная — я будто попал с исторический фильм, поучаствовав в битве снежков с построением целых снежных городов, объевшись блинов на год вперед, посмотрев на сжигание гигантского чучела и даже присоединившись к милому кулачному развлечению "стенка на стенку". Правда от последнего у меня зелено-фиолетовая левая скула теперь и немного шатается один зуб. Но было весело…

Сейчас же великий пост, и Лиза второй день его держит. По каким-то невероятно строгим правилам. Вчера она вообще ничего не ела. Сегодня же отварила себе в маленькой кастрюльке овсянку на воде, а мне вот, пока я был в душе, стала жарить бекон.

И меня ее равнодушие к шкварчащему мясу на сковороде поражает. Я бы уже слюной захлебнулся и расплакался, если бы мне было нельзя, а она даже бровью не ведет. Улыбается. Говорит, что если понимать смысл поста, то держать его легко. Тем более, что она и без еды грешит и держит пост неправильно. Потому что безудержно предается похоти. Со мной.

Кто бы знал, как меня заводят ее эти милые формулировочки. "Безудержная похоть" в устах Лизы, приправленная ее чистым, смущенным и одновременно поплывшим от желания взглядом — это само по себе отдельный вид извращения.

— Вань, за стол садись, — мурлычет Лиза, отставляя сковородку с готовым беконом и потянувшись к верхней полке за тарелкой.

Отрицательно мотаю головой, отказываясь ее отпускать и жадно нюхая пахнущие шампунем и лугом пшеничные волосы. Веки сами собой тяжелеют и прикрываются, когда пахом крепко вжимаюсь в женскую попку, прикрытую лишь моей футболкой.

Кровь закипает за секунды, молниеносно разгоняясь по венам. В голове лихорадочно взвешивается "да" и "нет". И "да" пульсирует гораздо убедительнее — в едином навязчивом ритме со ставшим и подрагивающим от предвкушения членом.

— Вань, мы опоздаем, — слабо бормочет моя уже неделю как жена, когда одной рукой стискиваю ее грудь, а другой ныряю под футболку.

А сама обмякает и расставляет пошире ноги, давая моей ладони накрыть ее лобок. Стискиваю. Жалобно, сладко всхлипывает. Поворачиваю к себе Лизину голову, обхватив ее за шею, и пошло целую в приоткрытый рот.

Опоздаем, да, так давай быстро…

Мне не надо произносить это вслух. Мои резкие, нетерпеливые движения объясняют Лизе правила игры лучше любых слов. И потому она только шумно прерывисто дышит, когда, задрав ей футболку, стягиваю трусики до середины бедра и, нажав ладонью на поясницу, заставляю выгнуться.

Ее бедра нежно вздрагивают, когда одним толчком плавно и глубоко теснюсь внутрь. Влажная, горячая, узкая… Под ярким электрическим светом так хорошо видно, как у нее бедра покрываются мурашками и как член скользит туда и обратно, выворачивая розовые припухшие губки. Хныкающие Лизины стоны будто громче и пошлее вот так, на кухне при полном свете, чем в спальне, объятой полутьмой. Запах бекона щекочет нос, рождая обрывочные дурацкие шутки в голове про то, что жарят тут не только его… И вообще завтрак у меня охрененный…

Стремительно ускоряюсь, уплывая от влажных шлепков сталкивающихся тел, пошлой картинки, которую вижу перед глазами, и ощущения, как тесно и жадно она обволакивает меня собой — я будто топлю себя в обжигающем, гостеприимном вакууме.

Кровь ревет в венах, намекая, что все сейчас кончится быстро. Перехватываю распластанную на столешнице Лизу под грудью, заставляя подняться и одновременно выгнуться до предела в пояснице, подставляясь. Сжимаю ладонью шею, чувствуя как бешено бьется венка и как тяжело выходит из ее горла сбитое дыхание. Руку с бедра перемещаю на лобок, раздвигая пальцами мокрые губки и находя пульсирующий бугорок. Скольжу подушечкой пальца, настойчиво натирая. Лиза с тонким всхлипом вытягивается в струну, становясь на носочки, бедра дрожат. Короткие ноготки впиваются в столешницу с такой силой, что белеют. Напрягаясь, сжимает меня собой до звезд в глазах.

Долблю ее быстро и коротко, практически не выходя, перед глазами уже круги плывут от кайфа. Дрожим, подлетая. И ее накрывает первым крупным спазмом. Я так остро чувствую его, что меня практически сразу тоже ошпаривает экстатической волной. Еле успеваю вытащить.

Мы обсудили, что пока не будем делать детей целенаправленно. Если залетим, конечно оставим, но пока так… Со страдальческим стоном сквозь стиснутые зубы, вожу выстреливающим членом по Лизиной попе. Бл… В нее хочу… Целуемся, гладя друг друга языками, дышим тяжело… Офигенно…

Поворачиваю монашечку к себе лицом и подсаживаю на столешницу. Бархатно, пьяно смеется, обнимая меня за шею и пуская встать между ее разведенных ног. Целуемся снова… Не удерживаюсь, и еще не упавший член снова погружаю в нее. Лиза стонет мне в губы, а я тлею просто от того, как в ней хорошо. Все еще немного сжимается, скользкое, горячее… Нежимся еще чуть — чуть.

— Вань, мне теперь еще опять в душ надо, все, хватит… Пал Палыч нас убьёт…. — тихо хнычет моя жена, а сама и не думает отстраняться, и даже перестать меня собой сжимать.

— Да, сейчас…сейчас… — нашептываю. Еще пару раз качаю бедрами и с сожалением отлепляюсь от своей "скромной" жены.

Когда Лиза возвращается на кухню, я уже практически заканчиваю завтрак. Откинувшись на стуле пью кофе, наблюдая, как она, в этот раз одетая в длинное вязаное шерстяное платье, которое я бы назвал скучным, если бы оно не обтягивало ее фигурку как чулок, суетливо накладывает себе овсянку и наливает в чашку оставшийся в турке остывающий кофе.

— Что? — Лиза улыбается и вопросительно выгибает бровь, садясь напротив.

Молча качаю головой. Ничего…

Понимаю, что ее смущает, что мой взгляд слишком пристальный. Но это потому, что я еще мысленно где-то у нее между ног. Она кажется это улавливает и слегка розовеет, быстрым жестом откидывая французскую косу с плеча.

Она такая красавица!

Как я мог столько времени этого не замечать? Да просто не хотел замечать… Предчувствовал где-то на подсознании, что потом уже не отлипну…

— Слушай, я после кафедры тебя домой привезу и к родителям заеду, — предупреждаю, делая глоток кофе.

В глазах Лизы мелькает напряжение. Она покусывает нижнюю губу, рука с ложкой застывает в воздухе.

— Ладно, — выдает после паузы.

— А вместе к ним придем уже на выходных, ок?

Лиза, опустив глаза, медленно жует свою пустую овсянку.

— Я им не понравлюсь, да? — расстроенно.

— С чего ты взяла?!

— Ну раз ты так к нашей встрече готовишься… — поднимает на меня взгляд.

— Как готовлюсь? — хмыкаю, раздраженно взъерошив волосы. Эта тема моментально накаляет мои нервы, потому что я действительно переживаю за то, как все пройдет, — Лиз, мне им надо сообщить, что я женился и венчался на девушке, которую они ни разу не видели и при этом не довести никого до инфаркта. Да еще и сделать так, чтобы девушке этой тоже было комфортно хоть чуть-чуть, вот и все. Конечно, требуются… Кхм… Некоторые подготовительные шаги, прежде чем я тебя домой приведу.

Лиза хмурясь проводит пальцами по лбу.

— Ох, Вань, зря мы конечно так поступили! Мне теперь так стыдно перед ними! Как я вообще в глаза твоим родителям посмотрю?!

Закатываю на это глаза. Лиза такая Лиза!

— То есть напортачил я, а стыдно тебе. Удобно конечно, не спорю, — смеюсь с нее, — Но кончай голову пеплом посыпать. Ты тут совершенно не причем. Это только мой косяк. И я все разрулю, — поднимаюсь из-за стола и, подойдя к Лизе, обнимаю ее голову, глажу плечи и целую в пшеничную макушку, — Все, давай быстрее. В универ уже пора. Бессонов итак на меня злой из-за того, что я его перед фактом поставил, уехав за тобой и оставив вообще без лаборантов кафедру. А мне у него еще диплом надо каким-то чудом дописать.

— Хорошо, сейчас, — соглашается Лиза, перехватывая мою ладонь на своем плече и целуя ее.

— Ну рассказывай, куда и зачем ездил? Что за дела такие? Что за девушка?! — мама строчит вопросами как из пулемёта, перемещаясь по кухне моего отчего дома ровно с такой же бешеной скоростью.

Она вообще у меня суетливая. Невысокая, в силу возраста чуть-чуть полноватая, шумная, умная, веселая, часто категоричная и резкая, но всегда отходчивая, добрая и справедливая — настоящий моторчик нашей семьи. Ее сердце.

Я ее очень люблю, она многое дала мне, многому научила. В том числе быть совершенно автономным, а не держаться за ее юбку. И уметь самому принимать решения, ни на кого не оглядываясь.

И именно сейчас это сработало против нее же самой.

Смотрю на большую тарелку дымящегося борща, которую мать ставит передо мной, вытащив из микроволновки. Пахнет умопомрачительно, но у меня в горле ком размером с кулак и от одной мысли о еде сейчас подташнивает.

— Мам, да сядь ты уже, — ворчу, следя за ней исподлобья.

От ее мельтешения по кухне подташнивает тоже.

— Сейчас, только зелень достану. Тебе хлеб маслом намазать? Вот сметана…

— Сядь, — тихо рявкаю на нее.

Мама, вздохнув и недовольно поджав губы, присаживается — не любит, когда ей пытаются командовать даже в таких мелочах. Она только-только пришла из своего колледжа. Успела накинуть домашний серый халат, но прическа и макияж как на выход. Острый взгляд светится любопытством.

В квартире мы одни. Отец еще на работе, Егор после школы на секции. И это все к лучшему, потому что больше всего я переживаю именно за реакцию матери. Она у меня беспокойная, что еще сильнее заметно на контрасте с флегматичным, рассудительным отцом, готовым на все в этом мире смотреть с философским снисхождением.

Уверен, Лиза со своим мягким, глубоким характером, старомодными ценностями и правильными установками сразу его покорит.

А вот насчет матери я полон сомнений…

Я боюсь, что она сейчас смертельно обидится. И я не представляю, что буду делать в этом случае. Вернее представляю, я живу с Лизой и буду жить дальше, чтобы не произошло, но мне бы не хотелось делать это чему-то или кому-то вопреки.

Я хочу мира в своей семье.

— Мам, — вздохнув, накрываю мамину ладонь, лежащую на столе, своей. Заглянув в глаза, сжимаю ее пальцы, — Мама, эта девушка… Ее зовут Лиза. И она… — сглатываю, подбирая слова, — Мы на самом деле давно знакомы, она моя одногруппница, и вот сейчас мы вместе работаем на кафедре. И…

— О, это та что ли, которая из религиозной общины? — оживленно перебивает меня мать, опять вскакивая из — за стола, — Думала, не голодна, но поем с тобой наверно, — комментирует свои действия, пока открывает холодильник и достает оттуда кастрюлю борща, — Ну и что с этой девочкой? Она то тут причем?

— Кхм… Так я это… Это я с ней… — выдавливаю из себя, наблюдая, как полный половник борща в маминых руках тут же застывает над тарелкой.

Мама округляет глаза, борщ медленно выливается в миску и немного мимо, оставляя красные капли на столешнице, но она даже не замечает.

— В смысле с ней? — обмирает мама, — Так она же сектантка…!

— Мам, она из какой-то ветви старообрядцев, это не секта… — поправляю я.

— И ей же нельзя с парнями встречаться, ты вроде говорил, да вообще ничего нельзя! — не слушая меня, продолжает мать.

— Ну да, просто так встречаться нельзя, — вздыхаю я.

Повисает пауза, во время которой сверлим друг друга глазами.

— И как же… Ты… Вы…? Ты куда вообще с ней ездил? — истерически взвивается голос матери под конец предложения, а затем она обнимает рукой горло, будто ее душит что-то, и она пытается этому помешать, — Ты же с ней ездил, да? — сипит, забыв про тарелку с борщом. Крепко вцепившись в половник, оседает на стул рядом со мной.

— Ну да… вот, в общину к ним ездил… Кхм… Разрешение просить… — выдаю более вменяемую версию для семейной истории, — И Лизин отец, он у них священник и глава общины, он… Он нас обвенчал.

У мамы отваливается челюсть. Я нервно улыбаюсь. Мама молчит, тараща на меня глаза.

— Мам, Лиза тебе понравится, — начинаю я.

— Ты что? Балда?! — взвизгивает мама и от души дает мне половником по лбу.

Бл… Аж в глазах задвоилось.

— Мам, ты чего! — ору я, вскакивая со стула и активно растирая пульсирующую болью голову.

— Я чего?! — взвивается она, снова замахиваясь и надеясь в этот раз садануть меня по заднице, — Это ты чего! Какое венчание? Какая секта?! Ваня, твою мать!

— Да это ты моя мать! — отпрыгиваю от нее к холодильнику.

— Да, и я в бешенстве! Никаких сектанток в моем доме не будет!

— Она не сектантка! А моя жена!

— Ты не их веры, плевать на их непонятное венчание! Беги от нее, пока в дурку не попал! — увещевает меня дышащая огнем родительница.

— Мам, мы расписались! Там регистратор был, все официально!

— Ч-что-о-о?! — взвывает как сирена Чижова Елена Анатольевна, и на этом диком звуке из неё будто разом выходит весь воздух, а с ним вместе и гневный запал. Она моргает часто-часто, заметно сникая. И я бы даже подошел и крепко обнял ее, жалея, но половник до сих пор в ее руках, — Ты серьёзно сейчас? — дрожащим полушепотом спрашивает мама.

— Мам, да. Мы не планировали конечно. Ее отец настоял, сказав так же, как ты, что венчание еще непонятно значит для меня что-то или нет. А так мы вообще после Пасхи здесь расписаться хотели, — чащу, ловя момент маминого ошалевшего затишья, — Мам, я ее люблю, это все осознанно, ты не думай! И Лиза правда хорошая, очень…Мне вообще знаешь как с ней повезло! Мам, ну не расстраивайся так, — стону, видя, как у нее начинает дрожать подбородок, — Ну что ты, мам? — все-таки обнимаю свою мамочку, аккуратно, от греха подальше, забирая у нее половник.

— Мой старший сынок, сердечко мое, женился и даже меня не позвал! — горько всхлипывает она, — Я невесту то даже не видела-а-а… — начинает плакать, — Что я сделала не та-ак?!Ва-а-ань! Что-о-о?!

— Мамочка, все так! Ты у меня самая лучшая! Самая любимая! И мы сделаем выездную регистрацию после Пасхи, все красиво отметим, слышишь? — присаживаюсь перед ней на колени и гладя по плечам, — Ну не расстраивайся, пожалуйста. Правда не из-за чего!

Отворачивается, размазывая слезы с тушью по щекам. И мне так стыдно сейчас перед ней, что и самому плакать хочется. Понимаю, как для нее все это выглядит. Ужасно. Практически как предательство. Но я не мог по-другому на тот момент! Просто не мог…

И сильно сомневаюсь, что говорить это все по телефону из поезда, лишь бы предупредить, было бы лучшим решением.

— Я хочу эту Лизу видеть, — дробно выдыхает мать, немного успокоившись и так и не смотря мне в глаза.

— Мы придем знакомиться на выходных, — согласно киваю.

— Нет, сегодня, — упрямо поджимает мама губы, — Ты приведешь ее сегодня, или я сейчас сама к вам схожу. Она же у тебя живет, да? — мажет по мне глубоко обиженным взглядом.

— Да, у меня, — подтверждаю.

— Так она может из-за квартиры? — щурится мама, — Ты там еще весь табор ее не додумался у себя прописать?!

— Мам, прекращай, — смотрю на нее строго.

— Да что “прекращай”! — горько отмахивается родительница от меня и, шумно шмыгнув носом, тянется к бумажному полотенцу.

Отрываю для нее, даю. Сморкается, продолжая всхлипывать.

— Мам, — глажу ее по плечу, — Если ты правда меня любишь, не обижай Лизу, даже намеками, я тебя очень прошу. Если замечу… — я стараюсь говорить ровно, но мой голос все равно заметно дрожит, ведь я впервые угрожаю собственной матери. Пусть и с благой целью. Но это все равно для меня тяжело. Тяжело, но необходимо, — …Мы с тобой сильно поссоримся. Я этого очень не хочу.

— Из-за нее будешь со мной ссориться? — вскидывает на меня воинственный и одновременно раненый взгляд.

— И с ней я точно так же очень сильно поссорюсь, если она будет неуважительно себя вести по отношению к тебе или к отцу, понимаешь? — ухожу от прямого ответа.

Мама молчит, поджав губы. Взгляд ее тускнеет, уже так возмущенно не сверкая, и становится задумчивым.

— Она что? Беременна? — интересуется вкрадчиво.

— Не-ет, — тяну, нервно рассмеявшись, потому что на самом деле черт его знает.

Презервативами мы пользовались только в первый раз, а потом…Потом было отлично, но дети от этого бывают — факт. Мама молчит, вглядываясь в мои “честные глаза”, но кажется пока моему “не-е-т” верит.

Между нами повисает пауза, во время которой, беру ее ладони в свои и успокаивающе глажу. Давай, мамочка, прощай меня уже…Пожалуйста…

— Что приготовить? — наконец устало вздыхает мама спустя минуту тишины, — Могу мясной рулет сделать, ты же любишь…

— О, давай! — расплываюсь я в счастливой улыбке, даже не пытаясь скрыть, каким облегчением меня накрывает от того, что острая фаза нашего разговора кажется уже позади.

— А..Лиза… — цедит мама, явно не в состоянии пока спокойно произнести ее имя, — рулет любит?

— У нее пост же, так что ей в любом случае нельзя, — отмахиваюсь я.

— А чем же мне ее кормить? — оторопело интересуется мама.

Для нее это действительно важный вопрос — она у меня очень гостеприимная хозяйка. Задумаюсь, что там можно то было вообще?

— Можешь отварить картошку, — предлагаю, — Только масло не добавляй, ей нельзя.

— Ну хоть подсолнечное, — хмурится мама.

— Нет, его можно только по выходным вроде бы, — качаю головой я.

— Кошмар какой. Просто голую картошку?! Бедный ребенок… — сразу начинает переживать мама, вызывая улыбку на моем лице. Какой все-таки у матери быстрый разгон от мошенницы- сектантки до дитятки, которую надо во чтобы то ни стало накормить.

— Может грибы можно? — пытает меня мать.

— Я не уверен, я спрошу, — заверяю ее, — Но жарить точно нельзя, масло же…

— Божечки…ну так я тогда на аэрогриле… — обдумывает как извернуться мама, а потом смеется и треплет меня по щеке, — Ну по крайней мере ты ее точно прокормишь! Картошкой то одной…Захочет — не объест, — хохочет.

И я целую ее в щеку, думая, что, кажется, все пройдет хорошо.

И все же, когда стоим с Лизой вечером у двери в квартиру моих родителей, я нервничаю. Возможно потому, что Лиза бледна как полотно от нервов и ее холодная ладошка в моей руке вся влажная. А может быть потому, что для меня слишком важно, чтобы Лиза как можно скорее стала полноправным членом моей семьи. Тем более, что в моей голове она уже им является. И мне хочется, чтобы этот факт должным образом уважали другие.

Нажимаю на дверной звонок. Лиза жмется к моему плечу словно ища защиты, но тут же резко отстраняется, стоит двери распахнуться.

На пороге мама в праздничном платье. За ней отец в рубашке, позади него тянет шею как гусь от любопытства мой брат Егор. Слышно, как шаркают бабушкины тапочки по коридору.

— Здравствуйте- здравствуйте, гости дорогие! — кряхтит бабуля первая откуда-то издалека.

— Здравствуйте, — с трудом справляется с непослушными губами Лиза.

Легонько подталкиваю ее в спину, чтобы зашла, но мать так и стоит в дверях, объективно не давая ей это сделать. Придирчиво осматривает мою Лизу с ног до головы, и в какой-то момент во мне даже все леденеет от предположения, что прием сейчас будет не теплым.

Мама медленно поднимает взгляд выше и смотрит Лизе прямо в глаза. Уверен, моя монашечка в эту секунду близка к обмороку. Обнимаю ее за талию сзади, поддерживая. А мама вдруг шумно выдыхает и смахивет непонятно когда успевшую набежать слезу.

— Ну что, Лиза, добро пожаловать в семью! — и порывисто крепко ее обнимает, — Проходи, дорогая, проходи!

Забирает ее у меня. И охота чуть не по стеночке стечь от облегчения. Сразу как пьяный становлюсь, всем довольный, мне хорошо. Переступаю порог отчего дома, закрываю за собой дверь, жму папе руку, тормошу брата, целую бабушку и чувствую настоящее умиротворяющее счастье от звуков голосов возбужденно переговаривающихся двух своих самых любимых женщин, пока Лиза раздевается, а мама что-то спрашивает у нее.

Встречаемся в монашечкой взглядами. Ее — еще все такой же нервный, но взбудоражено, чарующе сияет. И я молча сообщаю ей глазами, что люблю ее.

И пусть все вышло так стремительно, сумбурно между нами, но это не значит, что “мы” не навсегда.

Порой самые внезапные, на первый взгляд сумасшедшие решения — самые правильные.

Ваня. Конец июня.

"Все, мы дома."

Отписываюсь своей монашечке во втором часу ночи, упав, не раздеваясь, на нашу кровать и пихнув в бок уже успевшего захрапеть Гордея.

Потолок немного качается от пары лишних стопок текилы, но тяжести нет. Я слишком взбудоражен для этого. Ведь завтра моя "последняя свадьба", как в шутку называет нашу выездную церемонию Лиза.

И я, честно сказать, волнуюсь гораздо больше, чем в первый раз.

Так как тогда я, по правде говоря, вообще мало что осознавал.

Сплошь незнакомые люди вокруг, странная обстановочка будто в историческом фильме, традиции и обряды, для меня лишь укрепляющие ощущение, что это все не совсем реально. Почти игра.

Нет, в моменте, когда Лиза шла ко мне в церкви, меня пробрало до самого нутра, да. Но в общем это было настолько скоропалительным решением, что его тяжести я не особо почувствовал.

А вот если весь последний месяц мотаться с матерью и Лизой в поисках подходящей площадки, а между делом еще и заказывать кучу всякого дерьма от цветов до фотографа, то тогда, хочешь не хочешь, а поверишь в происходящее.

Мы планировали камерную церемонию, просто, чтобы мои родители не обижались, но в итоге у нас восемьдесят гостей. Мы хотели не тратиться, но теперь у меня кредит на полмиллиона. Мы думали, что нам вообще ничего не надо, но даже гребаный торт выбирали часа полтора.

Я не знаю почему.

Это все мама с Лизой — скооперировались против меня и решили отгулять по полной, ведь это, цитирую, "самый главный день в жизни любой девушки". И то, что по сути он уже был, вообще мало кого здесь волнует!

Честно, у меня от этой фразы уже дергается глаз.

Но как монашечке отказать? Она внезапно в таком предвкушении, что мне на все ее хотелки оставалось только кивать.

Ну и молиться, чтобы обошлось без второго кредита.

Мальчишник я тоже до последнего вообще не планировал. Какой в нем смысл, если штамп в моем паспорте уже стоит с февраля, и даже перед Богом я за Лизу вписался.

Но парни решили по-другому, вытащив меня в один из клубов Макса Колобова прямо накануне регистрации. В итоге было очень весело, не спорю, но практически все напились, а нам ехать на выкуп в семь утра.

Да, у нас еще и внезапно выкуп!

Лиза думала, что из ее деревни никто не приедет, а приехала вся ее семья с еще дюжиной родственников. И все они забились в квартиру Домны Маркеловны как селедки в банку, расстелив матрасы за отсутствием спальных мест прямо на полу, и забрали Лизу ночевать перед свадьбой к себе, чтобы утром я приехал и попытался ее забрать. "Как положено".

Телефон в руке мигает принятым сообщением. От Лизы.

"Мы тоже только ложимся. Гадали)))" — пишет.

"О, а это разве не грешно?" — подкалываю ее.

Шуточки по поводу ее “грехопадений” — мои самые любимые. И то, как она при этом выразительно закатывает глаза, улыбаясь, я тоже очень люблю.

"Папа уже дрыхнет, а мы с Тоней и Снежаной, так и быть, готовы взять грех на душу:-)))" — прилетает ответ от моей "очень плохой" монашечки.

"Ясно, кот из дома — мыши в пляс) И что выпало?" — улыбаясь, спрашиваю.

"В зеркале кто-то был. Мне показалось, что бесенок с рогами, но Снежана сказала, что кучерявый, значит ты, и бояться нечего))" — отвечает. И вот не поймешь шутит или нет.

"Так, давай-ка без рогов" — напрягаюсь я и почти слышу, как она по ту сторону экрана смеется.

Не пишет больше ничего. Решаю прощаться.

"Я тебя люблю, монашечка. До завтра…"

Печатает в ответ, но не приходит. Потом опять печатает.

"Вань, а мы после этой свадьбы предохраняться будем?" — после паузы прилетает мне от нее.

Э-э-э… Внезапно!

Читаю и на коже моментально выступает испарина. В душный жар бросает с разбегу.

Этот вопрос вообще к чему?

Мы вроде обсудили же все, что пока рано прямо вот планировать, а предохраняться… Да мы и так "на отвали" предохраняемся. Точнее "на успей достать". Как говорится — на Бога надейся, а сам не плошай, так что…

Сглотнув, печатаю предательски задрожавшими пальцами.

"Думаешь, надо уже целенаправленно детей?"

"Я не думаю, я тебя спрашиваю, Вань" — отвечает.

Кусаю нижнюю губу, обмозговывая что написать на это. Шестым чувством улавливаю, что сейчас ступаю по тонкому льду и могу в любой момент провалиться, но не совсем понимаю толком, откуда именно грозит опасность.

"Я думаю, что пусть все будет как было" — медленно пишу в итоге, взвешивая каждую букву.

"ОК" — коротко отбивает.

И все. И больше ничего.

Даже ни одной улыбочки, а Лиза — большая любительница их ставить.

Чувство, что наорала и в другую комнату, психанув, ушла.

Или я накручиваю? Черт, ничего не понимаю!

Лежу на спине, уставившись в потолок и прижав к груди телефон. Рядом храпит Гордей, мешая думать. Слышно, как в гостиной тихо ржут Эмиль и Богдан, не желающие засыпать. У меня тоже дома половина парней с мальчишника, чтобы утром на выкуп сразу вместе поехать.

И вроде бы отлично все, но меня липким неприятным осадочком теперь скребет. Прикрываю глаза и представляю Лизу мамой.

Это просто — она легко и с удовольствием нянчится с детьми, куда бы мы пришли. Недаром фактически заменяла маму младшим, когда их мать умерла, а Снежана у отца еще не появилась.

В своем воображении я вижу, как Лиза мягко улыбается, как качает, напевая тихо, какой свет от нее идет и… И думаю, вот я дурак!

Ну конечно я хочу, и все мы сможем. Жилье, работа, машина, да у нас вообще все есть!

У меня хороший оклад сейчас в фонде отца Гордея, помимо этого есть вложенные деньги, которые я просто не захотел вынимать с биржи, решив, что кредит мне выгодней. Лизу взяли в НИИ по протекции Пал Палыча практически на самой сдаче диплома. Там конечно слезы пока, зато полная социалка.

И главное — у нас есть любовь.

А все остальное — оно само как-то складывается по кирпичику. И это самый естественный следующий шаг.

Смахиваю блокировку с потухшего экрана и набираю своей монашечке.

"Я тут подумал… Если мне решать, то я хочу ребенка. От тебя" — строчу, ощущая мощные адреналиновые приливы, прокатывающиеся по телу.

Черт, руки дрожат. В горле сухо. Если она сейчас напишет, что она как раз думает подождать и я ее не так понял, я ее прибью!

Я тут только всей душой решился!

Прочитано. Пауза. Жду, не дыша.

А потом вместо слов мне приходит фото с положительным тестом.

КОНЕЦ