© 2020 Reinhold Messner

© 2020 Piper Verlag GmbH, München/Berlin

© Морозова П.А., перевод, 2023

© Бойко С.В, литературный редактор, 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Фото на обложке: © Bernhars / GettyImages.ru

Не пойду – пропаду.

27 июня 1980

Дорогой Райнхольд!

Пишу тебе в Тибет, хотя не уверена, получишь ли это письмо!

Ты живешь в совершенно ином мире, в отличие от братьев, и дело тут не в одних только горах.

Знаю, ты не можешь иначе, но береги себя!

Ровно десять лет назад вы с Гюнтером были на Нанга-Парбат. Тогда я надеялась, что после этого ты останешься дома.

Но ты снова отправился в горы, и, несмотря ни на что, я не пыталась тебя удержать. Не делаю этого и сейчас. В Европе тем временем многое изменилось, горизонт сужается.

Я начинаю все больше понимать твой образ жизни.

Оставайся в Тибете, если у нас грянет война или революция, и береги себя. Я думаю о тебе!

Мама

Чем дальше от дома, тем сильнее тянет обратно.

8 февраля 2020

Любимая,

сегодня я летел из Бутана в Непал, и, когда самолет приблизился к гряде Гималаев, из утренней дымки показалась Канченджанга. Вот это зрелище! Вскоре мы пролетели мимо Джомолхари, и я увидел Макалу, Лхоцзе и Эверест – их восточные склоны освещало восходящее солнце. При мысли о том, что в 1970-х у меня ушло десятилетие только на то, чтобы просто увидеть все четырнадцать восьмитысячников, становится понятно, каким это было счастьем – отправиться в таинственную Страну снегов – и как трудно было поддерживать связь с внешним миром. Как нелегко приходилось моей матери, которая месяцами не знала, где я.

Мне уже не удастся «положить Нанга к твоим ногам», как обещал Маммери своей жене в 1895 году, зато я могу много рассказать тебе о Гималаях. Лха гьяло[1].

Твой Райнхольд

«Письма из Гималаев» рассказывают о стремлениях: о том, что вдохновляет месяцами, а порой годами, прежде чем поедешь в экспедицию, и о тоске в далеких странах по дому, семье и близким. Меня в Гималаи привели сначала романтические переживания. Они стали почвой, на которой росли идеи новых, более смелых начинаний, пока не наступало время, невзирая на тревогу родителей, братьев, сестер и жен, снова отправляться в путь.

Часто проходили месяцы, прежде чем письма со склона восьмитысячника Макалу попадали к адресатам. Сначала письмо из высотного лагеря спускалось в базовый, затем посыльный доставлял его в городок Тумлингтар, оттуда легкомоторным самолетом Twin Otter оно переправлялось в Катманду. Дальше несколькими авиарейсами письмо попадало в Европу и уже по земле достигало места назначения. Ответа обычно приходилось ждать так же долго. Нередко письма приходили домой уже после моего возвращения, и нетерпение, с которым их ждали родные, оказывалось напрасным.

Публикацией писем из Гималаев я преследую две цели: рассказать об опыте альпинизма за последние пятьдесят лет и предоставить вниманию читателя, пожалуй, самые искренние рассказы о Стране снегов. Это мои письма и ключевые письма других восходителей, необходимые для понимания двухсотлетней тяги людей к Гималаям.

Всю жизнь я обращался к опыту предшественников – великих первопроходцев, стараясь понять и почувствовать, как они пришли к восхождениям. Кроме того, мне посчастливилось выжить в более чем пятидесяти гималайских экспедициях. Благодаря этому постепенно складывалось понимание глубинных изменений в высотном альпинизме. Пришло время сделать эти письма общим достоянием, история, рассказанная в них, более не принадлежит лишь родным и близким.

Мои занятия альпинизмом имеют больше общего с искусством, нежели со спортивными достижениями. Неважно, хожу ли по отдаленным горным долинам или альпийским лугам, где за тысячелетия сложилась самобытная культура, или поднимаюсь по ущельям, ледникам и скалам, – взаимодействие с горой нельзя измерить одними цифрами: затраченным временем, категориями трудности, набранной высотой. Остаться в живых в ледяной вышине – не что иное, как искусство. Жизнь настоящим моментом, а также счастье, которое получаешь в процессе восхождения, то есть многообразие переживаний, открытий, принимаемых решений, составляют то, что я считаю традиционным альпинизмом: восхождение как путешествие по страницам истории Земли и способ познания человеческой натуры. Пятьдесят лет подряд в письмах домой я фиксировал то, как испытывал на себе силу природы в Гималаях и Каракоруме, и пытался выразить все то, что там, наверху, придает нашей жизни смысл. Так же поступали и другие люди, разделявшие и разделяющие страсть, которая вдохновляет идти на высочайшие вершины. «Письма из Гималаев» – вне зависимости от их значимости – задокументированная жизненная позиция и чувства, которыми хотелось поделиться. Речь идет о непосредственно пережитом и о том, как убедить других в реальности этих переживаний.

Подборка писем не отличается объективностью, впрочем, ею не отличается и история в целом, однако они прекрасно передают дух времени, будь то представления о возможном и невозможном или «исторически обусловленное» высокомерие сагибов – нас, «белых людей»[2].

Порядки и правила в Гималаях когда-то устанавливались богами. Однако эти представления о мироустройстве постепенно сходили на нет и окончательно исчезли с появлением наших историй о покорении вершин. Запад и Восток, городская культура и культура горных народов продолжают взаимодействовать и смешиваться, в частности, потому что в них самих постоянно происходят изменения. С каждым столетием культурное разнообразие уменьшается, уцелевшие культуры подстраиваются друг под друга, становятся масштабнее, сложнее и… поверхностнее. Между тем, что считается приключениями сегодня, и тем, какими они были прежде, пролегает пропасть: раньше приходилось принимать в расчет законы природы, путешествия были полны опасностей и препятствий, на преодоление которых уходили немалые усилия, сейчас на смену пришли аттракционы для туристов, а желаемое выдается за действительное. «Письма из Гималаев» рассказывают о подлинном единении человека с природой и о счастье побывать в горах, когда это было совсем не просто.

Считается, что жители Бутана – самые счастливые люди на свете. Но разве можно определить степень счастья с помощью анкеты? Как и прежде, счастье зависит от желания искать его. А еще им необходимо делиться, особенно с теми, кто у домашнего очага ждет весточки из последних диких уголков Гималаев.

Благодаря Марко Поло уже в XIII веке в Европе узнали о высочайших вершинах мира:

«Отсюда три дня едешь на северо-восток, все по горам, и поднимаешься в самое высокое, говорят, место на свете… Двенадцать дней едешь по той равнине, что называется Памиром; и во все время нет ни жилья, ни травы; еду нужно нести с собою. Птиц тут нет оттого, что высоко и холодно. От великого холоду и огонь не так светел и не того цвета, какв других местах, и пища не так хорошо варится»[3].

На рисунке (слева направо): Роберт, Герман, Адольф. Уроженцы Мюнхена братья Шлагинтвейт, одни из первых европейских исследователей Гималаев (рисунок 1892 года).

Ваше высокопревосходительство!

По завершении нашего путешествия по Центральной Индии считаем почетной обязанностью сообщить Вам некоторые сведения о нем, но прежде всего с глубокой благодарностью должны отметить значение и ценность Ваших рекомендательных писем. Благодаря Вашему живейшему участию нас повсюду принимали с большим радушием, и все без исключения чиновники содействовали решительно во всем, чтобы помочь исследованиям. Вас здесь знают и уважают, как, впрочем, и везде; нередко местные жители в городах удивляли тем, что подробно расспрашивали о Вас, узнав, что мы из Германии.

Мы решили отправить королю отчет о путешествии (за исключением первого и последнего предложения его, вероятно, примут и в Географическом обществе), а также официальное донесение индийскому правительству. В связи с этим просим Вас сообщить Академии некоторые сведения из части III А, касающейся научных наблюдений явления вечерней и утренней зари, а также по возможности кое-что из части IV. Уверены, доктор Рат или доктор Эвальд не откажут в любезности перевести эти отрывки. Ввиду множества интереснейших объектов для ежедневного изучения мы не имели возможности осуществить перевод самостоятельно.

В части III А вы найдете разнообразные, хотя страдающие неполнотой, почти всегда неизбежной в пути, наблюдения касательно вечерней зари, которые мы вели, руководствуясь Вашим советом. (Мы также наблюдали альпийское сияние[5], наряду с длительным свечением снега по ночам, которые в районе Дарджилинга – Канченджанги сопоставимы с тем, что наблюдаются в Альпах. В скором времени я отправлю Вам еще несколько строк, посвященных этой теме).

Когда эти краткие заметки окажутся в распоряжении Академии, хотели бы попросить, надеясь, что Вы простите эту череду почти неприличных просьб, направить первую часть профессору Поггендорфу для его научного журнала «Анналы физики», а вторую – Геологическому обществу.

Мы были приятнейшим образом удивлены, получив деньги от Его Величества. Пользуясь случаем, хотим еще раз выразить королю глубочайшую признательность. Эти средства очень кстати, так как во многом именно от них зависят наши шансы добраться до Сиккима и Канченджанги.

Планы следующие: оба моих брата намереваются за лето осмотреть сначала Кумаон и Гархвал, а затем, ближе к концу лета, по возможности пройти по перевалам через западную границу Непала и направиться в Катманду. Заключительный этап путешествия пока точно не определен, однако стараниями индийских колониальных властей непальскому правительству уже отправлены надлежащие запросы.

Сам я с 5 апреля нахожусь в Дарджилинге и буду пытаться отсюда попасть в Сикким. На первый запрос правительства раджа Сиккима ответил категорическим отказом. Тем не менее я пытаюсь через суперинтенданта Дарджилинга доктора Кэмпбелла добиться разрешения отправиться прямиком к подножию Канченджанги.

Однако мне уже намекнули, что не обойтись без крупных подарков подданным раджи, а на деле – самому радже (прошу не сообщать этого никому, пока все не придет к счастливому завершению) на сумму около 2 тысяч рупий – по 20 серебряных грошей за рупию, чтобы беспрепятственно перемещаться всюду[6]. На это в первую очередь пойдут средства, полученные от короля. К сожалению, вследствие вышеописанного в ближайшем будущем придется вновь обратиться в Берлин с просьбой прислать денег. И на этот раз мы надеемся на Ваше милостивое содействие.

Наши коллекции состоят преимущественно из образцов горных пород и окаменелостей, также собраны образцы речной и родниковой воды в районах Индии, по которым мы проходили. Эти образцы хранятся в стеклянных колбах, как следует запечатанных, что, стоит надеяться, сохранит их для последующего анализа. Среди этнографических материалов особого упоминания заслуживают, пожалуй, гипсовые слепки лиц, а также фотографии. Все, что удалось собрать до сегодняшнего дня, находится в бюро генерального инспектора в Калькутте и позже будет отправлено с материалами из Гималаев в Европу.

Хочется верить, что даже так далеко от дома мы можем рассчитывать на Вашу поддержку и участие, которые с момента наших первых шагов в науке были огромной опорой и навсегда останутся лучшим воспоминанием в нашей жизни. Осмелюсь добавить, что будем очень рады получить в ответ хотя бы несколько строк, написанных Вашей рукой.

(Адрес бюро генерального инспектора в Калькутте)

С выражением безграничного почтения и уважения Вашему превосходительству, благодарный и преданный вам Герман Шлагинтвейт

Ваше превосходительство!

Недавно нам с Германом удалось продолжить наблюдения, мы прошли по особенно интересному маршруту через горы Куньлуня в Эльши, столицу Хотана[7].

Насколько нам известно, еще ни один европеец не отваживался пересечь границу между Ладакхом и Туркестаном. Это обстоятельство, вероятно, в большей степени, чем даже наши приготовления, которые велись в атмосфере строжайшей секретности в Лехе, способствовали тому, что путешествие состоялось.

В дополнение к отчету, нижайше предоставляемому Его Величеству, прилагаем также перечень некоторых результатов. Надеемся, что хотя бы по форме этот список не будет сочтен неподобающим, поэтому, возможно, при Вашем любезном содействии его можно отправить в берлинскую и парижскую Академии (британскому Королевскому обществу наши отчеты всегда поступают от полковника Сайкса).

Мы прекрасно понимаем, насколько неполным выглядит данный отчет. Надеемся, что к нему отнесутся со снисхождением, особенно Ваше превосходительство.

Нам посчастливилось так часто получать Ваши бесценные наставления, что невольно переживаем, что пока из-за нехватки времени присылаем столь краткие сообщения общего характера.

С самым искренним поклоном от Германа, с глубочайшим почтением и безграничным уважением к Вашему превосходительству, благодарный и преданный вам Роберт Шлагинтвейт

Его превосходительству господину барону фон Гумбольдту и проч. и проч.

P. S. Примите искреннейшую благодарность за теплый прием, которого удостоился у Вас наш брат Эмиль; все, что он пишет об этом, радует нас еще и потому, что живейшим образом напоминает о золотом времени, когда мы сами имели счастье познакомиться с Вашим превосходительством.

Ваше превосходительство!

С превеликой радостью прочитали в недавнем письме от нашего брата Эмиля, что отчеты, в которых мы время от времени излагаем ход научных изысканий в Индии, были приняты Вами с тем же искренним интересом, что и прежде.

Мы признательны Вам за постоянную мотивацию и наставления, помним о них и руководствуемся ими в работе и заботимся о том, чтобы результаты нашего труда были достойными Вашего внимания. Мы с Робертом обобщили наблюдения, сделанные в Куньлуне, в отчете, отправленном из Леха в конце сентября, – сейчас он уже должен прибыть в Берлин. Настоящим письмом отправляем отчет Адольфа, который обследовал горы Куньлуня западнее Хотана.

На зиму у нас следующие планы. Адольф отправится в Пешавар, затем, путешествуя вдоль Инда, доберется до Карачи, потом до Бомбея. Роберт попадет в Бомбей по более южному маршруту – через Мултан, Синд и Гуджарат. Сам я собираюсь в Лахор и Патну, оттуда, как, кажется, уже окончательно решено, в Катманду. Из Непала отправлюсь в Калькутту.

Благодаря удачному стечению обстоятельств мы почти все время шли разными маршрутами. Надеемся дополнить исследования в Индии достаточным количеством наблюдений, чтобы с наступлением летней жары начать приготовления к отъезду.

На полноту, как мне кажется, претендуют и наши геологические, геоботанические, зоологические и этнографические коллекции. В марте и апреле 1856 года мы отослали 210 больших ящиков в штаб-квартиру Ост-Индской компании, после чего к ним прибавилось еще 109 ящиков с коллекциями этого года. Все образцы продублированы, и я надеюсь, нам удастся передать через совет директоров компании большую часть объектов для Пруссии.

Единственное, что может несколько задержать наш отъезд, – расчеты с местными властями. Благодаря личным договоренностям с партнерами в Бомбее и Калькутте и авансам местного правительства с обязательством расплатиться позднее мы смогли, не теряя времени, объездить все районы Индии и покрыть расходы, понесенные при сборе коллекций. Однако пока мы не расплатились с партнерами в Калькутте за бóльшую часть внутренних перевозок. Существенную статью расходов составили траты на палатки, прислугу, лошадей и, прежде всего, носильщиков (кули) – здесь на все это уходит немало средств, особенно если постоянно перемещаешься по стране. Поездки в граничащие с Индией районы Тибета и Туркестана также были сопряжены с большими расходами, которые мы вряд ли сможем переложить на индийское правительство.

В письмах Эмиля мы находили много подтверждений тому, что Вы часто вспоминали о нас в этой связи и со свойственной Вам участливостью выражали желание поддержать наши изыскания. И пусть сейчас мы обеспечены необходимыми средствами, все же мы не ожидали, что расходы в целом настолько возрастут. С Вашего позволения вынуждены обратиться с пожеланием, что посредством Вашего деятельного участия о нашем положении станет известно Его Величеству.

За время пребывания в Индии мы получили от Его Величества, помимо 80 фунтов на теодолиты, дополнительные 100 фунтов в конце 1854 года в Мадрасе, хотя Вы сообщали, что в начале нашего путешествия король распорядился выдавать по 3 тысячи талеров ежегодно.

Очевидно, что постоянные разъезды сильно затрудняют присылку средств, поэтому были бы очень рады, если бы деньги пришли, пока мы находимся в Калькутте и не уехали из Индии.

Скорее всего, стоит направить аккредитивное письмо прусскому послу, в соответствии с которым он смог бы выдавать нам средства на покрытие расходов по выставленным счетам в Индии.

Мистер Килборн – прусский консул – пребывает в Калькутте. С момента нашего приезда он принимал активное участие в организации путешествий и делал все возможное, чтобы наша работа продвигалась, в том числе занимался отправкой посылок, корреспонденции и проч. Он наверняка возьмется помочь уладить эти вопросы, в том числе и потому, что это входит в его обязанности. Таким образом, предложение, которое мы просим Вас передать Его Величеству, состоит в следующем:

посредством письма из Министерства торговли или Министерства иностранных дел наделить господина Килборна полномочиями, позволяющими ему выплатить сумму от 18 до 20 тысяч талеров (в которую, разумеется, входят те ежегодные 3 тысячи талеров от Его Величества), чтобы покрыть наши расходы в Индии. Стоит направить это сообщение консулу напрямую из Берлина, минуя генерального консула в Лондоне и штаб-квартиру Ост-Индской компании. Индийские власти в этом отношении обнаруживают чрезвычайную чувствительность, в чем мы убедились по опыту получения 80 фунтов за оборудование, посланное нам при содействии господина Хебелера. Кроме того, в местной прессе уже неоднократно отмечалось, что мы не англичане. Совсем недавно во всех газетах печаталась масса нелепостей о «наших возможных встречах с российскими агентами в Туркестане». Пересылка средств из Пруссии через индийские власти вызовет, таким образом, лишние затруднения.

Необходимо извиниться за то, что сумма, о которой мы осмелились просить, настолько велика. Однако расходы почти всегда нужно умножать на три из-за количества маршрутов, а путешествие длилось без малого три года. Мы сумели преодолеть значительные по индийским меркам расстояния за сравнительно небольшой отрезок времени, но это получилось исключительно благодаря тому, что задействовались все доступные средства передвижения и коммуникации. На днях мы подсчитали, что в сумме путь, проделанный нами по Индии и Гималаям, то есть из Бомбея в Мадрас и Калькутту, из Садии на излучине реки Дихинг в Ассаме до Тируччираппалли на юге Индии и из Бенгалии до самой дальней точки на северо-западе Тибета и Туркестана, превышает 24 тысячи километров.

Есть еще одно обстоятельство, достойное упоминания в контексте извинений за приведенную сумму, – гораздо легче отправить большую часть наших коллекций в Берлин, если оплатить доставку напрямую, а не через индийское правительство, с которым придется рассчитываться. Письма из Берлина в Калькутту обычно идут около полутора месяцев. Если с Вашей помощью удастся послать письмо из министерства быстрее, прусский консул получит разрешение вовремя. Сообщаем о расходах так поздно, поскольку только сейчас нашли возможность подсчитать их полностью. Траты составили в среднем по 1 тысяче рупий (1 рупия – 2/3 талера) в месяц на каждого, а суммарно с октября 1854 года по начало 1857 года – более 70 тысяч рупий на троих. Тщательно и подробно расписать эти расходы не представляется возможным.

Единственное, что дает нам надежду рассчитывать на прощение, это искреннейшее участие, которое Вы всегда проявляли в ходе наших исследований и путешествий по Индии.

Оба моих брата, равно как и я сам, через несколько дней выезжаем из Равалпинди. Наилучший способ связи остается через Калькутту, через консула Килборна, эсквайра.

С безграничным почтением и уважением к Вашему превосходительству, благодарный и преданный Вам Герман Шлагинтвейт

Ваше превосходительство!

Исполненный тревожных сомнений, состоится ли путешествие в Непал, о котором я, пожалуй, даже слишком уверенно упоминал в предыдущем письме, я прибыл на станцию Патна, проехав Лахор, Джелам, Лудхиану, Дели и Агру. В Патне я получил письмо от непальских властей, гласившее, что и мне, и моим доверенным лицам – наблюдателям и коллекционерам – разрешается въезд в страну.

В одном из писем Его Величеству я обобщил проведенные наблюдения и также упомянул, что мне позволено пользоваться гораздо большей свободой передвижения по Центральному Непалу, чем можно было надеяться, а также разрешено применять оборудование для наблюдений[8]. Примерно в начале мая я планирую покинуть Индию и совсем скоро буду иметь удовольствие лично представить Вам результаты исследований.

В Патне, перед самым отъездом в Непал, я получил письмо прусского консула вместе с 3 тысячами талеров от короля, за что передаю Его Величеству нашу глубокую благодарность.

Учитывая, какое искреннее участие Вы проявляете по отношению к нам, не осмелюсь повторить сумму, о которой писал в предыдущем письме и в которой мы нуждаемся для покрытия наших расходов в Индии. Адольф планирует остаться в Индии еще на несколько месяцев для исследования области в Гималаях между Кангрой[9] и Кашмиром, где ни один из нас еще не бывал[10]. Он сможет решить все финансовые вопросы даже после нашего с Робертом отъезда.

Повторно выражая глубокую благодарность и искреннейшее почтение и уважение, Ваш Герман Шлагинтвейт.

Адресовать Адольфу А. Килборну, эсквайру, прусскому консулу в Калькутте

В путешествии из Равалпинди в Барамулу мы на редкость хорошо провели время. Ехали в тонгах – странных, маленьких и низеньких, но вместе с тем великолепно подрессоренных двухколесных повозках. На первом участке пути в восемьдесят километров каждые пять – семь километров меняют лошадей, благодаря чему мчишься с поразительной скоростью. По пути из Мурри в долину реки Джелам мы преодолели около трех километров за три минуты – кони мчались как бешеные.

Однако по прибытии в Мурри начался муссонный ливень, и это нас здорово задержало. Дождь шел стеной, дорогу размыло, а мост разрушился. С помощью многочисленных крестьян-кули наши тонги в целости и сохранности переправили на другой берег. Но из графика мы, конечно, выбились.

На пути попалось множество англичан. Нигде в Альпах я не встречал еще столько путешественников.

В Мурри я навестил генерала, который очень тепло меня принял. Он пошлет с нами двух солдат-гуркхов и уведомит командование в Абботтабаде и Чиласе, чтобы оказывали нам всяческую помощь. Оказалось, сам вице-король распорядился уведомить резидента о нашем приезде. Отныне нас будут принимать по-королевски!

Под Барамулой встретились с майором Брюсом[12]. Он проделал путь из Абботтабада в Барамулу (около четырехсот километров в обе стороны!), чтобы снабдить нас лошадьми, обслугой, поварами и прочим. Благодаря стараниям Брюса у нас теперь имеются двенадцать пони, повар, надсмотрщик над кули, а также порядочные запасы риса, муки и прочего. Жаль, что Брюс уехал до нашего отправления, – закончился отпуск.

А сейчас мы плывем в чем-то вроде гондолы по удивительно прекрасному озеру. Вся его поверхность покрыта кувшинками, оно похоже на огромный переливающийся желтым луг. Чудо как хороши виды вокруг: за рядами деревьев и мягкими очертаниями предгорий далеко-далеко заснеженные вершины. Нам непременно нужно приехать сюда вместе и поплавать по озеру. Куда ни посмотри, места затмевают красотой все, что доводилось видеть прежде. Лебеди и ласточки без устали летают взад-вперед. Невероятная даль, голубые горы, чернеющая толща леса и, самое главное, целое море кувшинок.

Мы подготовлены наилучшим образом и уверены, что все пройдет удачно. Учитывая, что лошадей здесь можно нанять за 6 пенсов в день, а людей за 20 шиллингов в месяц, сложно представить себе, как можно быть недовольным.

С нами в гондоле оказались два торговца, которые, пытаясь перещеголять друг друга, наобещали уйму всего, поэтому теперь можно рассчитывать на все, что только пожелаем: идет ли речь о бочке пива или о печенье «Huntley and Palmer», о мясных консервах или об английской муке, все доставят удобным нам способом и куда потребуется.

Один из торговцев снабдил меня рекомендательными письмами, адресованными его людям в Асторе и Скарду, которые будут ссужать рупиями, сколько понадобится, снабжать свежими овощами и фруктами, словом, всем, что будет угодно, а расплатиться можно будет по возвращении.

Кажется, все здесь стараются помочь и угодить нам. Что касается технических сложностей на восхождении, с ними вряд ли столкнемся. В разреженном воздухе подниматься наверняка будет трудновато, но вреда он нам причинить не сможет.

Думаю, по приезде в Астор в течение трех недель займемся разведкой местности, рассчитываем, что в августе установится хорошая погода. Сейчас условия гораздо благоприятнее, чем при обычной швейцарской погоде, но все-таки еще не настолько хороши, чтобы хотелось начинать восхождение на Нанга.

Добрались до нашей горы. Путь был долгим, но ехали с невероятным комфортом, да еще и палатки и всю нашу поклажу нам занесли прямо сюда. Когда носильщикам платишь по 4 пенса в день, можно ни в чем себе не отказывать.

У нас выдающийся повар, его стряпня просто бесподобна. Остальные заняты сегодня стиркой, хотя сомневаюсь, что они добьются приемлемого результата.

По пути встретили военного, который отвечает за переправку двух пушек через перевал Шандур (в рамках операции в Читрале)[13]. Он буквально заставил нас отужинать и оставил на ночь у себя в лагере. А солдатам из горной батареи приказал провести дефиле, то есть устроил в нашу честь небольшой парад. Думаю, в ближайшие пару дней он навестит нас.

Первым делом нужно привести себя в соответствующую физическую форму. Думаю, завтра взойдем на один из окрестных пятитысячников. Здесь их много, правда, снега на склонах достаточно, что, безусловно, осложнит подъем. Но в любом случае это полезно для тренировки легких. Полагаю, что при восхождении на Нанга не возникнет серьезных трудностей. Вопреки ожиданиям, на горе оказалось мало висячих ледников. Исход экспедиции в итоге будет зависеть от нашей выносливости.

Со здоровьем все отлично, вот только ноги работают не так хорошо, как хотелось бы, так что ближайшие три недели посвятим прогулкам и тренировкам. Поэтому в следующий раз ты получишь от меня телеграмму примерно через месяц (17 августа) или чуть позже.

О нашей экспедиции проинформированы все местные власти, их проинструктировали оказывать полное содействие. Так что можешь представить, как хорошо нас снабжают и как уважительно относятся.

Англичан здесь больше, чем я представлял себе в Асторе. Тут помощник резидента Гилгита (полковник Стюарт) и двое почтовых служащих, и так везде. Леди свободно перемещаются из одного населенного пункта в другой и, как ты понимаешь, берут для сопровождения целые караваны.

Базовый лагерь установили под сенью ив. Недалеко протекает речушка, вдоль берегов на шесть-семь километров тянутся небольшие луга. Если бы ты оказалась здесь, не испытывая всех тягот путешествия, тебе бы очень понравилось.

За нас не беспокойся, ничего не случится.

Вчера было очень весело, когда налаживали переправу через речку Рупал. Наши славные парни в их странной одежде и постоянно улыбающиеся представляли интересное зрелище. Один из них дотащил мой тяжелый чемодан сюда, сначала по огромной морене, а затем через ледник, при этом, похоже, для него это был сущий пустяк.

Здесь даже можно услышать пение кукушки и жаворонка, совсем как дома.

Жить в лагере очень весело. К нашим услугам всевозможные удобства, а люди бегают с поручениями, приносят и уносят все, что пожелаем. Пока мы поднялись только на один небольшой скалистый пик. После перехода через перевал Мазено (им пользуются местные) мы спустились в Диамирскую долину – она не заселена, но невероятно красива: чудесные деревья, в основном березы и сосны, густые заросли шиповника и множество цветущих кустарников.

Передохнув день, вернулись обратно через очень длинный перевал, на котором попались один-два участка, где стоило бы поупражняться в скалолазании. К сожалению, пройдя через перевал, мы оказались на другой стороне горной цепи и должны были в итоге снова вернуться к Мазено, потому что еда закончилась.

Шли целый день на высоте от четырех с половиной до пяти с половиной километров и чувствовали себя великолепно. Так что даже не переживаю, что из-за разреженности воздуха будем слишком утомляться.

Эти горы не идут ни в какое сравнение по высоте с другими, наша техника скалолазания тут не работает. К разреженному воздуху привыкать оказалось очень тяжело. Скорее всего, придется потратить еще месяц на тренировки. Мы провели здесь пока слишком мало дней.

Уверен, что покорим гору, что все упирается лишь в целенаправленные тренировки и правильное дыхание.

Мы наслаждаемся проведенным здесь временем. Даже если не суждено будет взойти на Нанга-Парбат, я никогда не буду жалеть, что удалось увидеть эти гигантские горы и огромный горный массив у Хунзы, за которым граница с Россией.

Мы с Колли абсолютно в норме. У Гастингса все еще болит потянутая лодыжка[14]. Впрочем, надеюсь, он будет в строю уже через несколько дней.

В общем и целом тут неплохо, но восхождение не имеет ничего, ну или почти ничего общего с тем, к чему мы привыкли в Альпах. Дыша разреженным воздухом, за день едва ли удается преодолеть чуть более километра, да и то получается дойти только туда, куда могут добраться носильщики с грузами.

Нам удалось занести часть груза на Нанга на высоту 4900 метров, но чтобы тащить его дальше, потребуются неимоверные усилия, потому что носильщики не могут пройти выше отметки в 4419 метров, где начинается верхний ледник.

Но я надеюсь, что все получится, ведь до сих пор мы преодолевали все трудности и сильно продвинулись в тренировках.

Я сделаю все возможное, чтобы положить Нанга к твоим ногам, пусть даже понемногу и начинаю сомневаться в успешном исходе.

Находиться в разреженном воздухе тяжело, но еще хуже солнце, оно так печет, что к десяти утра мы уже совершенно без сил.

Мы с Колли занесли вчера 5,5 кг шоколада, шесть упаковок с печеньем (по 900 граммов каждая), консервированные супы и прочее почти на 5200 метров на склон горы и сложили все в водонепроницаемые мешки. На следующей неделе сделаем еще одну ходку, чтобы доставить эти сокровища на вполне преодолимый скалистый гребень на высоту около 6000 метров.

Затем с третьей ходкой рассчитываем поднять припасы до подножия главной вершины, на отметку около 7000 метров. В любом случае путь нам теперь более чем известен.

Шансов покорить вершину немного. Колли уже не особенно и рвется, а старина Гастингс умудрился простудиться, так что я могу рассчитывать лишь на гуркхов. Они, к слову, превосходные альпинисты и прекрасные люди, но все же не могут оказать должного содействия члену Альпийского клуба. Ну да ладно, я, видимо, уже совсем скоро вернусь. Не огорчайся из-за Нанга.

Я сделал несколько удивительных высотных восхождений и видел такие утесы и сераки, которые Альпам и Кавказу даже и не снились.

Нанга с этой стороны – это три с половиной километра скал и льда, невероятно крутых и сложных, словно несколько Маттерхорнов и Монбланов, поставленных один на другой.

Наверняка удалось бы подняться, если бы Рагобир, один из гуркхов, в решающий момент не заболел. Пришлось провожать его вниз.

Несомненно, разреженный воздух выше 5,5 км сильно влияет на нас.

Завтра собираюсь вместе с гуркхами добраться до долины Ракиот через перевал. Гастингс и Колли возьмут носильщиков и припасы и пойдут в долину низом.

Если северо-западная сторона Нанга окажется легче, тогда, может, мы и поднимемся. Тебе тут же пришлют телеграмму, и она придет раньше, чем это письмо!

Это последнее письмо не датировано. Возможно, оно было отправлено 23 августа. 24 августа Маммери с обоими гуркхами видели на склоне горы последний раз.

Экенштейн[16] настаивал, чтобы я не брал с собой книги. Согласно его концепции, путешествуя в дальних странах, нужно на время превращаться в настоящего дикаря. Но по опыту я знаю, что человек жив не хлебом единым. Поэтому причину возникновения психической и моральной неустойчивости у европейцев, которую приходилось наблюдать почти в каждом путешествии, я связываю скорее с тем, что им недостает спокойствия ума, чем с физическими тяготами и лишениями. Так, из-за какого-то куска сахара даже лучшие друзья могут начать бить друг другу морды. Не то чтобы я хотел сказать, что не выжил бы без Мильтона и других авторов на леднике Балторо, однако нельзя игнорировать факт, что Пфаннль спятил, а Весселей превратился в такого обжору, что начал красть еду[17].

В случае моей смерти Джорджу Сесилу Джонсу надлежит сделать следующее: тело забальзамировать, облачить его в белую мантию Тау, красно-золотую тунику Абрамелина с поясом, положить в гроб корону и жезл. А также большой красный меч. Все мои магические драгоценности похоронить вместе со мной. Нужно подготовить склеп для подобающего размещения гроба, при этом отказаться от всяких украшательств. Использовать белый камень. На надгробии написать одно-единственное слово «Пердурабо»[18]. Замуровать вход в склеп, тщательно скрыв его от глаз простых смертных. Избавиться от любых упоминаний об этом месте. В склеп поместить пергаментные книги со всеми моими произведениями в герметичной упаковке. Место должно быть выбрано исключительно Джорджем Сесилом Джонсом, и знать о нем должен лишь он один. Склеп должен располагаться на священной земле.

До вершины Канченджанги всего три километра отсюда, и я наконец-то смог увидеть земли, прежде скрытые от людей. Как только я поднялся еще на пару метров выше, последние сомнения рассеялись.

Перед нами простирались ущелья, беспрестанно атакуемые лавинами, глядя на которые приходилось оставить всякую надежду на то, чтобы добраться до главного хребта напрямую. Вид самой горы удручал гораздо меньше, чем пути, к ней ведущие.

Ни одно снежное поле даже отдаленно не было горизонтальным. Ни на одном участке склона не видно было ни единого квадратного метра, чтобы поставить хотя бы самую маленькую из наших палаток. А на самих скалах (если допустить, что человеческих сил хватит на то, чтобы проделывать акробатические трюки на такой высоте) не просматривалось ни одного приемлемого пути для восхождения.

От себя лично и как член Королевского географического общества выражаю сочувствие в связи с крушением Ваших лучших надежд. Вы, равно как и близкие семи погибших, можете рассчитывать на мою искреннюю деятельную поддержку. Это печальное событие дало повод вспомнить о распространенном у моего народа веровании, согласно которому горные выси являются обителью богов Шивы и Парвати. Любая попытка вторгнуться в их владения обернется для индуистской страны ужасными последствиями. Эта вера настолько сильна, что Вашу великую неудачу обусловливают гневом богов, который никто из моих подданных не осмелится вызвать[19].

Сегодня вечером вчетвером занимались проверкой кислородных аппаратов. Ирвин усовершенствовал конструкцию, облегчив ее вес на два с лишним килограмма, и она стала гораздо лучше и надежнее. Оказалось, что я могу легко нести аппарат в гору, даже не открывая вентиль, а уж с использованием искусственного кислорода и подавно. Передвигаться по сложному рельефу на большой высоте с грузом очень тяжело, лучше идти налегке. Общий вес аппарата сейчас около четырнадцати килограмм. Спереди ничего не болтается и не мешает идти, и по ощущениям нести его довольно удобно. Мой план – тащить на себе как можно меньше, идти как можно быстрее и поскорее добраться до вершины. Финч с Брюсом в прошлую экспедицию были слишком перегружены кислородными баллонами.

По-прежнему чувствую себя хорошо и всем доволен. Тибет дарит много прекрасных моментов. Погода необычайно теплая, гораздо теплее, чем в 1922 году, и это путешествие в целом пока приятнее, чем предыдущее. Здорово ехать на собственном пони. Лошадка славная, но со здоровьем не очень – сегодня у нее был приступ колик. Но вскоре предстоит долгий отдых, надеюсь, пони отъестся и вернется в Дарджилинг здоровым. Там я собираюсь его продать.

Остается всего четыре дня пути до монастыря Ронгбук. Мы уже почти у цели. 3 мая наша четверка отправится из базового лагеря на восхождение. Примерно к 17 мая надеемся быть на вершине. Мне не терпится ринуться в бой.

А сейчас я желаю тебе спокойной ночи и забираюсь в уютный спальный мешок с чистой накидкой – одной из двух, что ты мне сшила, на кнопках, чтобы удобнее было прикреплять. Кожа лица очень сильно сохнет здесь, и это приспособление себя отлично зарекомендовало. Если восхождение удастся, придет телеграмма, которая, думаю, опередит это письмо. Имен в телеграмме не будет. Знаю, ты надеешься, что одним из победителей буду я. В свою очередь надеюсь, что не разочарую тебя.

Почту отправят завтра, это известие застало меня врасплох. Мы только вчера пришли сюда, и все это время я был очень занят. Сто пятьдесят тибетцев-носильщиков отправились сегодня в лагерь II с поклажей, и эти грузы надо было заранее распределить и подготовить, чем пришлось заниматься в авральном режиме. Особое внимание я уделил подготовке снаряжения и продуктов для высотных лагерей. Вчера утром, когда привели животных, я отыскал нужные ящики, которые почти все узнаю по внешнему виду, буквально вытащил их из-под ног у ослов и яков и сложил отдельно. Всего получилось тридцать единиц груза, не считая запасов продовольствия. Позже мы долго беседовали с Нортоном об организации работы носильщиков. Подъем грузов в высотные лагеря – дело чрезвычайно сложное. Нужно следить за тем, как и сколько носильщики работали в предыдущие дни, чтобы правильно оценить их физическую форму и понять, насколько они адаптировались к высоте.

Потом потребовалось спланировать установку и снабжение лагеря III, из которого будет снабжаться лагерь IV, потому что обычные носильщики выше третьего лагеря не пойдут. Я набросал план транспортировки, приведя его в соответствие с планом восхождения. Эти расчеты, разумеется, очень приблизительные, зато дают запас по времени, так что даже день или два непогоды не повлияют на наше продвижение сколько-нибудь серьезно. Мы с Ирвином, Битэмом и Хазардом выходим отсюда 3 мая. После того, как Битэм и Хазард отдохнут день в лагере III, они начнут подготовку к установке четвертого лагеря на Северном седле. В это время мы с Ирвином взберемся по восточному гребню Чангцзе, это будет и тренировка, и возможность оценить уровень подготовки Ирвина. Заодно получим возможность осмотреть склон в поисках наиболее подходящих площадок для лагерей. Через два дня Битэм и Хазард отправятся вместе с первой группой носильщиков в лагерь IV. Оделл и Джеффри Брюс последуют за ними со второй группой и на следующий день разобьют лагерь V. Затем поднимутся Нортон и Соммервел. Потом придем мы с Ирвином, проведя два-три дня в первом лагере.

Долина Ронгбук встретила нас скверной погодой. Две ночи подряд дул ледяной ветер, небо было затянуто тучами. Вчера утром проснулись под вой снежной бури, снег шел целый день. Но сегодня светит солнце. Погода значительно улучшилась, и мы обсуждаем, что этот вечер вполне подошел бы для восхождения. Любопытно – нижняя часть Эвереста покрыта снегом, выпавшим за последние несколько дней, но на верхних склонах снега почти нет. Этот феномен мы не раз наблюдали в 1922 году, включая день, когда предприняли первую попытку восхождения.

«В ближайшие два дня буду занят подготовкой своего снаряжения. Надеюсь получить от тебя весточку и думаю, что останется время написать ответ и мыслями побыть с тобой. Бог знает, когда в следующий раз отправят нарочного с почтой».

Компания подобралась отличная, мы прекрасно ладим друг с другом. Битэм на удивление быстро поправился и всем видом показывает, что с радостью возьмется за тяжелую работу, но нет уверенности, что он достаточно окреп. Не думаю, что он будет в числе первых, кто пойдет наверх.

Прости, что письмо получилось коротким и писалось в спешке. Я сейчас в отличной форме, хотя, пожалуй, не настолько, как был в 1921 году. Полагаю, что я лучше всех в команде, несмотря на то что – и тут Нортон со мной согласен – в этом году компания подобралась сильная и уровень подготовки участников выше, чем в экспедиции 1922 года. На этот раз невозможно сказать, что кто-то из нашей восьмерки сможет подняться на большую высоту, а кто-то нет. Очень рад, что первая попытка будет моей. С таким надежным тылом, как у нас сейчас, мы так просто не сдадимся.

А теперь расскажу, что произошло после того, как мы покинули базовый лагерь. Эти дни были непростыми, потому что, казалось, все обернулось против нас. Носильщики, по-видимому, еще не вполне привыкли к высоте, и им приходилось несладко.

3 мая. Ирвин, Оделл, Хазард и я отправились в лагерь I. Половина носильщиков сильно отстала. Они были перегружены, потому что сверх распределенных грузов взяли с собой много личных вещей.

4 мая. Решил оставить в лагере I пять грузов, без которых на первых порах можно обойтись. Вместо них пять человек понесли теплые одеяла для всех носильщиков и другие их вещи. Это дало результат, теперь кули стало гораздо легче идти. Мы с Ирвином поспешили вперед и добрались до лагеря II около половины первого. Не торопясь поели, и тут стали подходить первые носильщики.

Лагерь II выглядел крайне непривлекательно, несмотря на то что тут уже несколько дней находился начальник носильщиков, ответственный за сохранность примерно ста пятидесяти грузов, и два его помощника. Низкая неровная стенка из камней огораживала площадку, предназначенную для палаток сагибов. Присматривающий за грузами с помощниками жили на другой огороженной площадке под парусиновым навесом. Вскоре нашу стоянку привели в порядок; две палатки разбили для нас четверых, а для Ноэля поставили его замечательную коричневую палатку. Планировалось, что для кули сложат из камня хижины, называемые сангарами, а вместо крыш используют полотнища палаток. Но сангары еще не были готовы – не так просто построить жилье для двадцати трех человек, пусть и временное. Я прикинул, что на огораживающих стенках можно сэкономить. Так что мы с Ирвином и еще четыре носильщика принялись за работу – стали строить продолговатый сангар чуть больше двух метров в ширину. Остальные носильщики, немного отдохнув, присоединились к нам.

Удивительно, как мало порой нужно, чтобы апатия сменилась жаждой деятельности. Достаточно лишь небольшого импульса. Таковым послужил большой камень, который требовалось переместить, чтобы сформировать угол постройки, и вскоре мы даже стали петь! И таким образом этих уставших парней удалось убедить сделать что-то для их же удобства. Без подобного убеждения они не предприняли бы ничего, чтобы сделать жизнь сносной.

Около трех дня мы с Оделлом (Ирвин немного переутомился, таская камни) отправились разведать дальнейший путь по леднику. Сначала пошли по левому берегу по камням, как в 1922 году, но продвигались плохо, идти было гораздо труднее, чем в прошлый раз.

Слева меж ледовых образований вскоре увидели камни морены. Чтобы добраться до них, пришлось применить несколько нестандартную технику лазания. Затем мы немного прошли назад по своим следам в сторону второго лагеря и забрались на выступ, откуда открывался хороший вид на ледник, поднимавшийся выше к югу. Недалеко приметили место, до которого нетрудно добраться – было очевидно, что серьезных препятствий не возникнет. Главное – найти попроще путь к лагерю II. Затем мы продолжили спуск по морене, напоминающей огромный желоб, между высокими фантастическими ледовыми зубцами – очень красивое место, и неподалеку от второго лагеря обнаружили довольно простой путь между ледовых глыб. Так что всего за полтора часа удалось наметить и разведать самую сложную часть пути к лагерю III.

Ночь на 5 мая. Ужасная ночь, очень холодная. Сильный снегопад. Сильный ветер.

День 5 мая. В итоге проснулись поздно. Первое, что слышишь в лагерях, – звук мехов, с помощью которых тибетцы раздувают огонь, в качестве топлива используется ячий кизяк.

Завтрака пришлось ждать очень долго. Начальник носильщиков ни в какую не мог поднять своих людей, тут можно говорить о восточной лени. Если точнее, из палаток носильщики вылезали с большой неохотой, кроме того, начались трудности с грузами. Один кули в летах, бывший солдат, выбрал себе легкую поклажу и отказался взять тяжелый тюк, на который я ему указал. Пришлось устроить спектакль и поднести к его носу кулак, только тогда он подчинился. Далее последовали препирательства по поводу провизии для носильщиков, покрывал, котелков – брать или не брать. Несколько человек заявили, что больны. В итоге вышли только в одиннадцать.

Прокладывать новый путь всегда труднее, чем идти по известному, проторенному. А тут еще ночью выпал снег, и маршрут по леднику, который накануне вечером выглядел простым, оказался не столь безобидным. Ветер сдул снег с открытых поверхностей. Днем воздух не прогревался достаточно сильно, поэтому открытые участки теперь были покрыты гладким, словно отшлифованным льдом, внешне похожим на стекло, – ни малейшей шероховатости, а между выступами скопился свежий порошкообразный снег. Как следствие, много времени и сил уходило на то, чтобы либо вытаптывать ступени в снегу, либо вырубать их во льду. И когда мы наконец достигли места, известного под названием «желоб», – впадины во льду, глубиною около пятнадцати метров, а это лишь треть пути, стало понятно, что придется сильно постараться, чтобы добраться до площадки третьего лагеря.

Некоторое время мы шли по «желобу», он скрывал нас от непогоды, что было очень кстати, но затем снова оказались на открытом участке ледника, где свирепствовал ветер, поднимая снег. К счастью, дуло в спину, но лишь до момента, пока мы не обогнули массив Чангцзе, – тут ветер с Северного седла стал дуть прямо в лицо. Носильщики сильно устали, плюс сказывалась высота, и подъем был мучительным.

Я шел впереди, словно одинокая лошадь, в поисках наилучшего пути, поэтому пришел в третий лагерь первым. И тут появилось странное чувство: вспомнились события двухлетней давности, как увидел пустые кислородные баллоны, сваленные напротив каменного тура, который мы сложили в память о погибших носильщиках. Вопреки ожиданиям, тут мало что изменилось с тех пор, несмотря на то что ледник постоянно движется. Ботинки на ногах замерзли, и стало понятно, что на комфорт в лагере III надеяться не стоит. Я указал носильщикам, где разместиться (уже было 18.30), и достал из рюкзака четыре примуса. Три отдал носильщикам, четвертый – нашему повару. Затем установили две мидовские палатки[20] для нас, расположив их входами друг к другу на расстоянии около метра, чтобы было удобнее переговариваться.

Носильщики, кажется, совсем выбились из сил. Уже в шесть вечера было очень холодно, и мне стало не по себе от сложившейся ситуации. Сам-то я довольно быстро согрелся – неподражаемый Ками сотворил нечто вроде горячего ужина, и я улегся в удобном спальном мешке. Но единственное, о чем мог думать, – теплые спальники для носильщиков нужны уже здесь, хотя планировалось их использовать только в лагере IV и выше. Спальники находились в лагере II, а я не отдавал указаний второй группе носильщиков поднять их сюда завтра. Вторая группа, состоящая, как и первая, из двадцати человек, следовала за нами с промежутком в один день. Единственная верная мысль – встать с утра пораньше и добраться до второго лагеря, прежде чем носильщики оттуда выйдут наверх, – пришла в голову посреди ночи, и я сунул свои замерзшие ботинки под верхний слой спальника. Но к утру, разумеется, они по-прежнему были твердыми от мороза, и мне стоило больших трудов натянуть их на ноги.

Хорошо, что солнце в третьем лагере начинает светить рано, около 6.30, так что уже в семь я вышел, велев, чтобы половина наших носильщиков, а если возможно, то меньше, прошли вниз, к лагерю II, четверть пути, чтобы встретить вторую группу и помочь ей поднять груз в третий лагерь.

Я рассчитывал, что вторая группа носильщиков после холодной ночевки не выйдет из лагеря II раньше девяти утра, поэтому решил поискать более удобный маршрут между лагерями, но лишь впустую потратил время. Когда в половине девятого вышел к «желобу», то тибетцы уже поднимались навстречу. Разворачивать их было поздно. Выяснилось, что некоторые кули решили, что не успеют занести поклажу в третий лагерь и спуститься назад за день, поэтому взяли много груза, в том числе одеяла и прочее. Меньше всего я хотел такого развития событий, потому что надеялся сохранить моральный настрой и хорошее физическое состояние второй группы носильщиков, чтобы они могли работать с полной отдачей. Ведь настроение носильщиков в лагере III было далеко не на высоте. Так что я отправил Ноэлю записку и не торопясь повел встреченных тибетцев вверх по леднику. Около полудня распорядился сделать временный склад на леднике и отправил вторую группу носильщиков назад, в лагерь II. Сам поспешил в лагерь III, куда, однако, дошел сильно пополудни, потому что поднимался медленно – сказывалась усталость, к тому же я ничего не ел. Атмосфера в лагере была гнетущая. Носильщики в один голос утверждали, что плохо себя чувствуют и не могут идти дальше. Ирвин и Оделл вызвались спуститься к складу и принести самое необходимое.

Незадолго до их возвращения зашло солнце. За день по обустройству лагеря не было сделано ничего, лишь сложили небольшое ограждение из камней вокруг палатки начальника носильщиков. К пяти дня (днем ранее термометра еще не было), за час до заката, температура опустилась почти до минус семнадцати. В таких условиях делать чем-либо можно только в часы, когда греет солнце и не дует ветер. Сегодня выдалась пара таких часов, но и сагибы, и носильщики, похоже, испытывали сильную усталость – сказывалась высота.

7 мая. Ночь оказалась очень холодной, температура упала до минус тридцати. Мне было тепло, но все же утром я чувствовал себя не очень. Оделл с Ирвином тоже выглядели неважно. Я решил послать Хазарда и нескольких носильщиков вниз, к временному складу, встретить там и привести несколько кули из второй группы (мы условились накануне, что они поднимутся сегодня). Выяснилось, что носильщики по-прежнему не в состоянии нести грузы, а некоторым из них нельзя было оставаться на этой высоте. Полтора часа прошло, пока был приготовлен и съеден завтрак. Много времени пришлось потратить, чтобы вытащить совсем заболевших из палаток, в которые они забились. Один носильщик был так плох, что не мог даже подняться – ноги распухли, ботинки на них не налезали, пришлось надевать их без носков. Он едва передвигался, мне пришлось поддерживать его на спуске. У склада из заболевших сформировали три связки, и они отправились во второй лагерь под присмотром их начальника. Вскоре показался Хазард, и четыре носильщика из второй группы отправились в лагерь III. Еще трое, из которых мы сформировали связку и которым помогали с грузами, выразили готовность остаться с нами. Так прошел второй день. В лагерь III доставили только семь грузов и пока не сделали ничего, чтобы обустроиться как следует, не считая того, что теперь у всех носильщиков тут были теплые спальные мешки. Между тем первая группа носильщиков полностью утратила боевой настрой. Стало понятно, что моральный дух ребят надо поднимать, и как можно быстрее. То есть требовалось привести наверх вторую группу кули и отвести день на обустройство лагеря.

8 мая. Снова встал рано и отправился в лагерь II, в девять утра встретил там Нортона и Соммервела. В голове у меня все перепуталось – был уверен, что они только пришли в лагерь, между тем они в соответствии с планом были здесь уже седьмого числа. Мы все обстоятельно обсудили, пока я завтракал, причем сидя не в палатке, а снаружи, под теплыми (в сравнении с третьим лагерем) лучами солнца. Нортон одобрил мое предложение и послал оставшуюся часть второй группы носильщиков вместе с Соммервелом в третий лагерь. По дороге они должны были захватить оставшиеся на леднике грузы. Спустившиеся накануне вечером носильщики первой группы получили горячее питание и сейчас тоже грелись на солнце, они явно чувствовали себя лучше. И возникла мысль, не вернуться ли к прежним нормативам работы, чтобы кули курсировали до третьего лагеря и обратно, как это делалось в 1922 году. Я высказался против, считая, что правильнее давать людям работу полегче, с которой они точно справятся, не пав при этом духом. Как только первая группа носильщиков наберется сил, им можно поручить переносить грузы до склада на леднике в течение трех дней. Это три четверти пути до лагеря III. Остальные носильщики могут нести грузы оставшуюся четверть пути до третьего лагеря в те два дня, когда они не заняты обустройством лагеря. Этот план поддержал Джеффри Брюс, который непосредственно отвечал за транспортировку грузов и который как раз пришел из первого лагеря.

Теперь груз ответственности лежал не только на моих плечах, можно было и на солнце погреться, и поспать как следует во втором лагере.

9 мая. Я собирался пойти вперед, чтобы посмотреть, как идут дела в лагере III, который к этому дню должен был преобразиться. Семь человек с новыми грузами, новые герои из базового лагеря, должны были добраться до лагеря III, в то время как носильщики из первой группы должны были спуститься от промежуточного склада на леднике во второй лагерь. В итоге мне пришлось сопровождать первую группу в лагерь III. Когда мы выбрались из желоба, погода была не из приятных. Серое небо и сильный ветер, поднимавший вихри снега с ледника. Иногда видимость сокращалась настолько, что люди – черные точки на склоне – исчезали полностью, я видел лишь ближайшего ко мне носильщика.

Пришлось как следует подбадривать носильщиков, желавших бросить поклажу. Вместе с Нортоном и Джеффри я довел последних трех носильщиков до лагеря III. Особого прогресса в обустройстве лагеря в такой день, разумеется, ждать не стоило. Однако услышать шум горящего примуса – это что-то. У нас их два, у одного горелка вертикальная, у другого горизонтальная, эдакий суперпримус. Ирвин с Оделлом поработали на славу, шутка ли – затащить в лагерь примус весом почти в двадцать кило. Это может показаться нелепым и расточительным – нести такую тяжесть. Не менее расточительный и расход топлива, кроме того, примус иногда барахлит. Повар боится этой штуки и, несмотря на все инструкции, так и не научился ей пользоваться, поэтому на помощь частенько приходится звать сагиба. Тем не менее повару удается готовить горячее питание для всей команды. Ради того, чтобы люди сохраняли бодрость духа, не жалко расходовать керосин.

В остальном в лагере не произошло никаких изменений, если не считать установку палатки Мида для двух новоприбывших альпинистов (двух, потому что Хазард сегодня отправился вниз). Однако винить некого, вторая группа носильщиков так же, как и первая, впала в нечто вроде прострации. Вероятно, наши носильщики не заслуживают того, чтобы их приравнивали к остальным людям Востока, все-таки они много поработали. Но им тоже присуще это свойство – по достижении какого-то предела после физической или психической нагрузки уходить в себя. Вот и теперь они лежали в своих палатках, свернувшись калачиком, будто в спячке. Правда, и сагибы также бездельничали в палатках, ведь заниматься чем-либо снаружи было невозможно.

Теперь обязанность следить за палатками, присматривать за работой носильщиков и отдавать указания легла на плечи Джеффри Брюса – именно он отвечает в экспедиции за носильщиков. Так что я устроился в палатке поудобнее вместе с Соммервелом на этот раз в качестве компаньона – Хазард отправился вниз. Снял ботинки и штаны, натянул шерстяные гетры, связанные женой, облегающие ноги по всей длине. Поверх надел серые фланелевые брюки, потом две пары теплых носков и парусиновые туфли. Верхнюю часть тела я тоже укутал. Ну, и наконец упрятал ноги в спальный мешок. Мы с Соммервелом играли в пикет[21]. Чуть позже заглянули Нортон и Брюс, чтобы обсудить дальнейшие действия. Потом они ушли к себе, а затем кто-то догадался связать вместе пологи от входов обеих палаток, стоявших входами друг напротив друга, так что мы все оказались словно в одной большой комнате. Мы разглагольствовали о кулинарных талантах Ками и о мощностях примуса, гадая, долго ли придется ждать горячего ужина. Потом я достал «Дух человека» и начал читать различные отрывки[22]. Соммервел напомнил, что ровно два года назад мы точно так же лежали с ним бок о бок в палатке. Всем нам понравилось стихотворение Кольриджа о хане Хубилае. Ирвин не особенно разбирался в поэзии, впрочем, его зацепила эпитафия из «Элегии на сельском кладбище» Томаса Грея. Оделлу понравились финальные строки «Освобожденного Прометея» Перси Шелли. Соммервел, довольно хорошо разбиравшийся в английской литературе, как выяснилось, не знал ни единого стихотворения Эмили Бронте, что было немедленно исправлено. Тем временем подоспел горячий суп.

Ночь была одной из самых неприятных на моей памяти. Сильнейшие порывы ветра забрасывали снег в палатки, несмотря на все наши ухищрения. Стоило высунуть голову из спальника, снег оседал на лице. Утром с моей стороны палатки оказалось сантиметров семь свежего снега. Выглянув наружу, я поначалу даже не смог определить, сколько его нападало за ночь; ясно было только, что погода отвратительная. В моменты, когда буря стихала, удавалось разглядеть занесенный снегом лагерь; но уже через секунду все снова скрывал белый вихрь.

Вскоре явились посоветоваться Нортон с Брюсом. Джеффри высказался за немедленное возвращение. Все понимали, что в ближайшие дни к Северному седлу мы продвинуться не сможем и что не стоит подрывать моральный дух носильщиков. Однако я допускал, что погода скоро может улучшиться и, может быть, это произойдет даже сегодня, во второй половине дня, и можно будет что-то делать. Так что носильщикам лучше переждать бурю в лагере III. Во всяком случае, стоило подождать до утра – времени оставалось достаточно, чтобы начать спуск. Нортон согласился с этим предложением.

Одним из самых серьезных поводов для беспокойства был расход топлива. В лагере II мы сожгли упаковку твердого спирта и сколько-то (но вряд ли много) керосина. Здесь, в третьем лагере, приходится добывать воду, растапливая снег, на что уходит много спирта. А ведь еще появился примус, который поглощал невесть сколько топлива. Следовательно, перво-наперво следовало сократить количество сагибов в лагере. Планировалось, что Соммервел, Нортон и Оделл завтра доберутся до Северного седла, мы же с Ирвином хорошо потрудились, и, значит, спускаться надо было нам. По пути вниз Ирвин сильно мучился и жаловался, да и я чувствовал себя не очень. Причина – так называемая ледниковая усталость. Ирвин оказался подвержен ей больше моего. Эта загадочная напасть, по-видимому, как-то связана с воздействием солнечных лучей и с ослепительным светом, отражающимся от свежего снега.

В лагере II мы были рады найти покой и компанию в лице Битхэма и Ноэля.

11 мая. Погода пасмурная и малообещающая. Я отправил пятнадцать грузов в промежуточный склад и распорядился спустить двух больных. У одного из них – лепча[23] – были обморожены ноги; у другого – старого слуги Келласа[24], умелого малого, который в этой экспедиции обслуживал Ноэля, начался бронхит.

Через полчаса после ухода носильщиков мы услышали крик. Оказалось, один из парней на леднике сломал ногу. Мы сразу же отправились на помощь, по пути повстречали посыльного от Нортона, сообщившего, что на данный момент тот сворачивает третий лагерь и всем составом спускается в базовый, что было ожидаемо. Потом мы добрались до несчастного носильщика, нога оказалась сломана в области колена, но, к счастью, без смещения кости.

В тот же вечер Битхэм, Ноэль, Ирвин и я ушли в базовый лагерь; остальные присоединились днем позже.

Собственно, вот и все, что случилось до этого дня. Я убежден, что Нортон принял правильное решение, ведь нам удалось далеко продвинуться. Экспедиция держится на носильщиках, поэтому необходимо постараться привести их в конечную точку, то есть в лагерь III, в наилучшей форме. Не исключено, что в 1922 году запас прочности экспедиции был гораздо ниже, чем мы предполагали. Я тогда не переставал удивляться, как удачно получилось организовать транспортировку грузов. В этот раз в третьем лагере условия были куда суровее – и температура ниже, и ветер дул сильнее и дольше. Думаю, что носильщики справятся сейчас так же хорошо, как и их предшественники. Лично мне в этот раз в третьем лагере было гораздо тяжелее. Конечно, потеряно много времени на ожидание хорошей погоды. Сейчас она, кажется, налаживается, и мы снова собираемся наверх. Штурм вершины сдвинут с 17 мая на 28-е. Вопрос лишь в том, не начнется ли муссон.

В целом это были тяжелые дни. Подумать только, какие невзгоды пришлось вынести и насколько они нас вымотали. Вспоминаю мрачные виды, когда выглядывал из палатки на заснеженный мир, и потерю надежды, и все же мы добились кое-каких успехов. Участники экспедиции приняли боевое крещение. Первый подъем на Северное седло можно назвать триумфом для членов предыдущих экспедиций. Мы с Нортоном сделали это, причем мне выпало рубить ступени. Я наслаждался восхождением выше третьего лагеря насколько это возможно, наслаждался подъемом по ледовой стене, прохождением ледового камина и преодолением последних крутых шестидесяти метров. Оделл очень помог, идя впереди от лагеря до седла. Я был сильно измотан и вряд ли смог хотя бы на полчаса сменить его, хотя оставалась еще энергия, чтобы задавать ему правильное направление движения. Спуск прошел из рук вон плохо. Мне вдруг пришло в голову проверить, можно ли спуститься старым путем, по которому шли вниз в 1922 году. Мы с Нортоном отправились вперед, будучи не в связке, следом шел Оделл, отвечавший за носильщика, который нес на седло небольшой груз. Вскоре оказались на участке склона, который, имея сноровку, можно пройти без кошек (их у нас с собой не было), вырубая кое-где ступени в твердом фирне или во льду. Я прошел этот отрезок нормально, Нортон один раз опасно поскользнулся, а носильщик упал, проехав несколько метров вниз, – у него развязался узел на веревке. Бедняга страшно испугался. Затем я в поисках надежного пути провалился в трещину. Почему-то я посчитал, что проверил ледорубом засыпанный снегом участок передо мной и что можно просто пройти здесь, а не рубить ступени. Видимо, это невнимательность вследствие усталости. Одним словом, провалился метра на три, сверху меня засыпало снегом. Я повис ослепленный и чуть не задохнувшийся. Падение остановил ледоруб, который я не выпустил из руки и который чудом встал поперек трещины. Под ногами зияла крайне неприятная черная дыра. Прошло несколько страшных секунд, прежде чем удалось закрепиться надежнее, и я стал звать на помощь. Сам выбраться не пытался – боялся, что эти попытки приведут к обрушению снега и я полечу дальше в пропасть.

Однако вскоре я устал кричать – наверху никто ничего не слышал и не видел. Я стал осторожно разгребать скопившийся снег и сбрасывать его вниз, понемногу расширил дыру и выбрался наружу – трещина шла вниз по склону. К сожалению, вылез не на ту сторону, поэтому пришлось рубить ступени в очень твердом льду, а потом пробираться вниз по трудным заснеженным участкам. Наконец удалось добраться до относительно безопасного места, где меня уже минут десять дожидались остальные. Бесконечная рубка ступеней после трудного дня меня доконала. Об этом, пожалуй, все.

Кашель – единственное, что раздражает. Он начался примерно за день или два до выхода из базового лагеря, я не придавал этому большого значения. Но на высоте он превратил жизнь в кошмар. Даже после описанного выше трудного дня не удавалось и глаз сомкнуть, потому что из-за приступов кашля меня чуть не выворачивало. К этому прибавилась головная боль и общее недомогание. Все это сильно мешает восхождению. Соммервела мучает такой же кашель, хотя у него все началось позже. Он тоже не в восторге от своего состояния. На следующий день первая партия грузов была доставлена на Северное седло. Соммервел с Ирвином блестяще справились в метель с ролью грузового подъемника. Из-за неудачного стечения обстоятельств четыре носильщика остались одни в лагере IV.

Бедняга Нортон принял это очень близко к сердцу. Но ему самому был необходим отдых. Что там, мы все чувствовали себя неважно. И все же двинулись в путь, хотя шансы дойти до Северного седла были один к десяти, не говоря уже о том, чтобы спустить оттуда носильщиков. Я шел впереди от лагеря до места, расположенного чуть выше ровного участка ледника. Снег держал неплохо, так как за столь короткое время не успел подтаять. И все же мы потратили три часа, чтобы преодолеть этот путь. Затем вперед вышел Соммервел и вывел нас к месту, где Оделл и Джеффри накануне оставили свои грузы. На последнем отрезке пути тропить стал Нортон. К счастью, с набором высоты идти становилось легче. У Нортона единственного имелись кошки, и он смог довести нас без рубки ступеней до большой трещины. Здесь сделали привал на полчаса. В час тридцать пополудни я преодолел еще около шестидесяти метров по крутому склону и добрался до места, где трещина соединялась с камином[25]. Дальше следовали два неприятных участка. Нортон прошел первый из них, пока мы пробирались по краю расщелины, он сообщил, что снег держит. Соммервел лидировал на втором, идя по уже едва заметным следам Хазарда. Мы с Нортоном пережили несколько тревожных минут, организуя страховку. К тому же из-за ушедшего солнца сильно похолодало. Соммервел снова превосходно справился с задачей, спуская носильщиков. Впрочем, не буду повторять здесь свой отчет. Времени оставалось немного – была уже половина пятого, когда они начали идти вниз, держась за веревку Соммервела как за поручень. Сколько-то времени занял спуск по камину. В лагерь добрались затемно.

Нортон поступил мудро, снова отправив нас всех на отдых. Посылать ослабевших людей на гору нет смысла. Все члены команды пребывали в плачевном физическом состоянии. Мы должны попытаться восстановить силы и осуществить задуманное в более сжатые сроки. Один только Джеффри Брюс сохранил нормальную работоспособность. Нортон предоставил мне решать, кто пойдет во второй штурмовой связке. Перед этим он определил меня в первую. Но очень сомневаюсь, справлюсь ли. А тут еще муссон! Даст ли он шанс? Боюсь сглазить. Как раз в один из трех дней, которые понадобятся после прохождения Чанг Ла[26], почти наверняка разыграется непогода. Послезавтра снова идем наверх. Отсюда всего шесть дней до вершины!

В моем дневнике записано, что утром было ясно, а во второй половине дня на небе появились облака, и под вечер даже пошел снег. В 9.45 подошел Хингстон и стал помогать ослепшему Нортону спускаться в лагерь III. Хазард немного проводил их и вернулся ко мне. Я тем временем привел в порядок лагерь и занялся наблюдениями. После пяти дня из лагеря V пришли четверо носильщиков Мэллори, как и было запланировано. Они принесли записку, в которой он написал: «Ветра наверху нет, это вселяет надежду». 7 июня, то есть в день, когда Мэллори с Ирвином отправились из пятого лагеря в шестой, я вышел с Немой в лагерь V.

Нема – один из двух носильщиков на Северном седле. Им пришлось попеременно сменять друг друга, это объясняется ограниченной вместимостью высотных лагерей. Я надеялся, что по пути захвачу третий кислородный аппарат, который оставили там ранее. Но оказалось, Ирвин снял с него загубник и взял с собой на всякий случай про запас. Я все же прихватил баллон в надежде найти загубник в пятом лагере, но тщетно. Однако получалось вполне хорошо обходиться без искусственного кислорода, и я радовался тому, что отпала необходимость тащить громоздкий аппарат. Вскоре после моего прибытия в лагерь V сюда спустились четыре последних носильщика из шестого лагеря. Об их скором появлении свидетельствовали летящие сверху камни, которые попадали по палатке. Площадка пятого лагеря в этом отношении небезопасна. Носильщики принесли еще одну записку от Мэллори:

«Дорогой Оделл, прошу прощения, что оставили после себя беспорядок. Мы лишились плиты – она улетела вниз. Возвращайтесь завтра в лагерь IV вовремя, чтобы успеть до наступления темноты, что, надеюсь, удастся и мне. Кажется, я забыл компас в палатке. Ради всего святого, разыщите его. Досюда дошли на 90 атмосферах за два дня[28]. Поэтому дальше, наверное, пойдем на двух баллонах. Но подниматься с такой тяжестью все равно чертовски трудно. Погода благоволит подъему. Всегда преданный вам Дж. Мэллори».

У Немы началась горная болезнь, и рассчитывать на его помощь не приходилось. Так что я отправил его вниз вместе с четырьмя другими носильщиками. Просто удивительно, как быстро проходит недомогание, стоит только спуститься ниже или иногда даже просто принять решение о спуске. Я обратил внимание, что с шерпами такое случалось часто, с европейцами чуть реже. Уже сама мысль, что напрягаться больше не требуется, имеет целительный эффект. Душевное состояние во многом возвращается в норму. В любом случае, Нема зашагал вниз по склону весьма бодро.

Я был даже рад тому, что завтра смогу в одиночестве подняться в лагерь VI и по пути вести геологические наблюдения. В палатке после недолгих поисков нашелся призматический компас Мэллори. Перед сном я лежал, уже предвкушая хорошую погоду. И представлял, с какой большой надеждой Мэллори с Ирвином, должно быть, в этот самый момент тоже ложатся спать.

Передо мной разворачивались удивительные панорамы ледников и горных громад; на фирновой массе были различимы золотые и розовые блики. Напротив вздымались суровые склоны Чангцзе, по складкам которого я силился прочесть историю планеты. Массивные темные громады великолепно оттеняли сияющую даль Тибетского нагорья. Далеко на востоке, как бы зависнув в воздухе, виднелась Канченджанга. Из всего, что я здесь видел, эта картина навсегда врежется в память.

Съев лапшу с помидорами и отведав ягодного джема, я начал устраиваться на ночлег. Для удобства использовал оба спальных мешка и улегся поперек палатки, стараясь сделать так, чтобы не мешали крупные камни. Духи и стражи Джомолунгмы были благосклонны. Ветра, готового сдуть меня вместе с палаткой в пропасть, также не наблюдалось. Мне было тепло и даже получилось выспаться.

Рано утром я собрал рюкзак, положив провизии для покорителей Эвереста. В восемь утра поднялся по склону за лагерем V и вышел на северный гребень. Если утром было ясно и не особенно холодно, то теперь с запада подходили облака и клочья тумана начинали ползти вверх по склону. К счастью, ветер не усиливался.

Герман Буль перед отъездом домой из Равалпинди, Пакистан, после успешного восхождения на Нанга-Парбат в 1953 году.

16. IX. Прекрасное утро! Никогда еще Тибетское нагорье не просматривалось так далеко и так ясно. Собираем все необходимое для подъема, в первую очередь запас провизии на четыре – шесть дней. Первым стартует Альвайн. Он берет огромную лопату наподобие тех, что используют кочегары в поездах, – она идеально подходит для выкапывания снежной пещеры, – и уходит вперед. В одиночку он быстрее поднимется и сможет сразу приступить к работе над снежной пещерой, которую мы вдвоем в тот же вечер расширим. Пемба поправился, а вот Кетар из-за снежной слепоты еще ни на что не годен. Ками утверждает, что у него болит голова, но она сразу проходит, когда на него перестают обращать внимание. Ауфшнайтер ведет Ками и Пембу наверх. Мы поднимаемся последними с тяжелыми рюкзаками. Пеперль и Бауэр остаются в лагере. Продвигаемся медленно. Тащить рюкзаки весом более 15 килограммов на высоте 7200 метров дело непростое.

Лагерь XI расположен на последнем плоском участке северо-восточного отрога перед тем, что снизу кажется его вершиной. К настоящей его высшей точке (7700 метров) отсюда ведет остроконечный фирновый гребень. В сторону ледника Твинс обрыв чуть менее отвесный. Последний крутой и острый участок гребня представляет своего рода башню, пройденную Альвайном. Острая кромка гребня упирается в отвесный склон около восьмидесяти метров высотой, который выше выполаживается, – здесь установлен лагерь XI, а затем ведет уже прямиком к вершинной точке гребня. Этот излом – своего рода перемычка между острым нижним гребнем и более широкими вершинными гребнями. Подходящей площадки для лагеря там нет. Гребень набирает крутизну постепенно, но из-за того, что у Альвайна, который выбрал это место, поначалу возникли трудности с выкапыванием снежной пещеры, сейчас он выбирает почти вертикальный участок, так что на следующий день придется еще больше потрудиться, чтобы отрыть место для палатки.

Мы преодолеваем не самое простое место на башне. Сейчас холодно и ветрено, солнце почти скрылось. В восьмидесяти метрах видим остальных, они готовятся спускаться. Альвайн спускается первым, он хочет добраться до десятого лагеря за сорок минут. Ауфшнайтер движется медленнее, выверяя каждую ступень, ему приходится ждать носильщиков, чтобы удостовериться, что путь для них безопасен по всей длине веревки. Носильщики спускаются, поначалу довольно медленно, но затем съезжают по склону без кошек и с видимым удовольствием, сметая на пути все ступени, так что за ними остаются две гладкие дорожки, что, конечно, не поможет нам при подъеме. Носильщики проходят мимо, и Пемба, которому теперь значительно лучше, говорит почти радостно: «Привет, сагиб. Увидимся завтра в лагере XI».

Мы поднимаемся по отвесному склону, Хартманн идет впереди, и видно, как сильно он напрягается, выбивая ступени в твердом фирне. С тяжелым рюкзаком, чуть ли не ползком он продвигается вперед. Как назло, мы еще связаны веревкой. По проложенным им следам я иду гораздо быстрее, но из-за того, что он не может натянуть веревку, она превращается в петлю и начинает мешать. Я совершаю ошибку – решаю отвязаться, чтобы догнать Хартманна и подменить его в прокладывании пути. Ему приходится тащить запутавшуюся на нем веревку по рыхлому снегу. Я иду вперед по едва заметным следам и вскоре добираюсь до лагеря XI, в то время как Хартманну предстоит длинный участок, где его небольшие ноги увязают в снегу. В итоге ему приходится преодолевать часть пути ползком, тяжелый рюкзак давит, веревка мешает, но он силен и справляется с этими проблемами. Однако на большой высоте неизбежно наступает момент, когда организм оказывается не в состоянии выносить нагрузки. И когда Хартманн наконец поднимается ко мне, он в буквальном смысле чуть не отдает концы. Снять обледенелые гамаши – большая проблема. А ведь нам еще надо сделать снежную пещеру. Пока это всего лишь нора, где в случае чего могут сидя разместиться два человека. Но вот Хартманн немного перевел дух – из-за стягивания веревкой у него болит тело, – и мы принимаемся за дело. Он работает, стоя на коленях в норе, выкапывает большие снежные глыбы лопатой, а я выношу их наружу. Работа занимает много времени, наконец все готово, подстилка из прорезиненного пальто и ветрозащитного костюма расстелена, на ней разложен спальный мешок с подкладкой. Но пока Хартманн стоял на коленях у входа в пещеру, у него замерзли ноги, а их кровоснабжение и так нарушено. Это не может не беспокоить, он и вправду очень устал, начал сильно кашлять, и мы напряженно гадаем, удастся ли ему восстановиться, и если да, то как скоро.

Ночь неприятная. Плитка еще долго не гаснет, Хартманн заснул, а я не без тревоги прислушиваюсь к его хрипам. Одно хорошо – в пещере тепло, но, видимо, на высоте 7400 метров нормальное самочувствие не восстановишь даже отдыхая, куда проще это сделать в десятом лагере, который на четыреста метров ниже.

Когда первые лучи солнца освещают вход в пещеру, который мы занавесили плащом, жизнь налаживается. Отсюда открывается потрясающий вид. Погода ясная, слева виден ледник Канченджанги на непальской стороне, на север через пики Твинс и Тент просматривается Тибетское нагорье, справа – долина ледника Зему. На солнце совсем не холодно, и я неустанно фотографирую. Хартманн великолепен – он считает само собой разумеющимся отправиться с нами к высшей точке гребня, на котором находимся, и хотя он наверняка как следует не отдохнул, но в целом сумел восстановиться. Слава Богу!

Заправляю новую пленку в фотоаппарат Leica, и в половине десятого мы начинаем подъем, неторопливо идя друг за другом по следам. Ветрено, склоны покрыты застругами и ледяной коркой, но слой, по которому приятно идти, очень тонкий, а под ним порошкообразный снег. Главное не сбиваться с ритма! Пока дыхание размеренное, количество вдохов одинаковое. Поднимаешь ногу, делаешь шаг, переносишь вес – а таких шагов будет много, – и получается хоть и медленно, но равномерно подниматься. Слишком частые остановки нарушают ритм.

Добираемся до конца крутого гребня. Видимость падает! Дальнейший путь до первого возвышения просматривается фрагментарно. Я начинаю потихоньку подниматься со стороны Зему, по фирну идется хорошо, потом останавливаюсь в ожидании Хартманна, который слегка увлекся, щелкая фотоаппаратом. Видимость улучшается. Остроконечная фирновая вершина бокового гребня расположена на конце его, слева от красноватых скал. Как кажется отсюда, последний фирновый склон – крутой и вытянутый, его размеры сложно оценить из-за непонимания масштаба. Сейчас полдень, мы набрали от силы двести метров по высоте. Жаль, барометр дает погрешность примерно в пятьдесят метров, стоит слегка постучать по нему или подержать под углом. Так что о точном измерении речи нет. Похоже, вершина Канченджанги уже близко. Северный гребень виден в мельчайших подробностях: от пирамидальной вершины над далеким висячим ледником до узкой седловины за ним, которая едва ли находится на большей высоте, чем мы сейчас. Оттуда снова подъем, затем фирновый гребень постепенно понижается и ведет ко второй седловине. Остальная часть его скрыта, но мы уверены, что, преодолев похожий участок, сумеем выйти к северному гребню, судя по тому, как боковой гребень тянется отсюда к вершине. До вершины всего полтора часа пути.

Подъем по этому остроконечному гребню в хорошую погоду, пожалуй, самое прекрасное, что мне довелось испытывать в жизни. В обе стороны – к ледникам Зему и Твинс уходят вниз одинаковые по крутизне склоны, а мы идем по седловине, приближаясь к вершине Канченджанги. Она уже так близко, что почти нет сомнений, что поднимемся туда. Туман клубится вокруг вершины, время от времени в нем возникают просветы, порою появляется только сама вершина, словно в отрыве от всего, и тогда кажется, что она еще выше. Эти картины производят невероятное впечатление. По глубокому снегу доходим до верхней части бокового гребня. К его высшей точке не подобраться, она представляет собой остроконечный край, идущий от скал, под рыхлым неплотным снегом – им же покрыт склон со стороны ледника Твинс, со стороны Зему есть фирн, но он слишком тонкий. Чтобы преодолеть этот участок, придется долго расчищать путь. Дальше мы сегодня не пойдем. Надо рубить ступени, а сейчас уже слишком поздно. Но северный гребень теперь видно полностью. По нашему гребню, который сначала немного понижается, в дальнейшем снова можно подниматься без препятствий. Он заметно поворачивает на север. Не видно, как он идет дальше, но уже ясно, что он не переходит в северный гребень, как мы думали, глядя на фотографии, а кончается под ним, превращаясь в плоское и широкое фирновое седло. Единственный возможный вариант для восхождения – через крутой склон, на снежной поверхности которого видны подозрительные трещины. Впрочем, для наблюдения доступна только верхняя треть этого склона, все остальное заслоняет хребет, и только в верхней части, кажется, можно будет пройти по ясно вырисовывающемуся ребру.

Понятное дело, лагерь XII надо устанавливать на седле прямо под этим склоном. Седловина кажется подходящим местом, при этом она находится от лагеря XI на расстоянии, которое носильщики легко преодолеют за один день туда-обратно. Сегодня хороший день, наверное, один из лучших, так что мы с Хартманном, стоя вдвоем на острие бокового гребня, смотрим вокруг.

В два дня спускаемся. Погода ясная и солнечная, и мы без особых усилий возвращаемся по своим следам по гребню, похожему на бесконечно длинную крышу. Даже странно, что здесь так тепло и совсем безветренно. На конце плоского участка мы еще немного сидим на солнце, наслаждаясь, после уходим в тень – спускаемся по крутому склону, и сразу становится очень холодно.

Остальные тем временем добрались до лагеря XI, сначала появился Альвайн, которому стоило больших трудов откопать площадку для палаток на сильно наклонной поверхности, а потом Пепперль с Кетаром, последнему пришлось померзнуть, потому что два других носильщика, у которых с собой палатка для кули, еще не пришли. Они появляются гораздо позже вместе с Ауфшнайтером, который провел их через сложный участок. Еще под гребнем Ауфшнайтер начал переживать за Бауэра, который шел следом очень медленно и затратил на весь путь целых три часа. Ауфшнайтер долго ждал его, а потом уговорил повернуть назад, потому что в таком темпе Бауэр не дошел бы до лагеря XI до конца дня. Бауэр переживал, но отправился вниз, планируя спуститься в девятый лагерь. Это произошло около часа дня, и по нашим расчетам, ему с лихвой должно было хватить второй половины дня, мы не сомневались, что он будет ждать в теплой пещере в лагере, где проведет ночь в спальном мешке. Мы ничего не знали о его проблемах с сердцем и об ужасной ночи в лагере X. Оно и к лучшему, ведь у нас забот хватало.

Мы сидим все вместе, но в палатке холодно. Альвайн готовит гороховый суп из концентрата, но случайно разливает его, что неудивительно в такой тесноте. Так что каждому достается лишь немножко похлебки. У Ауфшнайтера кашель и болит живот, у Пепперля уже давно пропал голос, он тоже сильно кашляет.

Заглядываю в снежную пещеру к Хартманну, выглядит он вроде гораздо лучше и чувствует себя так же. Решаем, что завтра стоит день отдохнуть, и он добавляет: «А уж послезавтра я точно буду в строю». Готовим на плитке немного еды взамен разлитого супа и забираемся вместе в спальный мешок.

Но в десять часов у Хартманна вдруг начинают страшно болеть ноги. Ощущения примерно те же, что он испытал однажды, будучи с Хаузером в Понтрезине[30], когда пытался отогреть отмороженные пальцы ног. И Хартманн начинает опасаться, что потеряет ноги.

Мы делаем все возможное, чтобы устроить его поудобнее, чтобы боль унялась, но в мешке и вообще в пещере очень тесно, и ничего не получается. Всю ночь Хартманн проводит не сомкнув глаз, мне удается лишь урывками засыпать на несколько минут.

Утром боль поутихла. В целом с ногами, видимо, все будет в порядке, но край стопы на правой ноге стал черным, похоже, этот участок все-таки омертвел. Альвайн также считает это весьма вероятным и призывает немедленно спускаться. Мы переносим Хартманна в палатку, точнее, он сам заползает внутрь: тут можно удобнее расположить ноги, да и днем в палатке ощутимо теплее.

Остальные сегодня хотят пройти к площадке лагеря XII и начать копать там снежную пещеру. Альвайн собирается добраться до северного гребня и разведать местность, прикинув количество препятствий, поджидающих на склоне над двенадцатым лагерем и на передней части северного гребня до седловины. Альвайн, Ауфшнайтер и Пепперль, спавшие в палатке, также неважно чувствовали себя ночью – было очень холодно. Ауфшнайтер выглядит бледным, кашляет, испытывает боли в животе и постоянно хочет пить, так что ему приходится остаться.

Альвайн и Пепперль, причем первый снова с большой лопатой и рюкзаком, выдвигаются, я покидаю лагерь спустя примерно двадцать минут. Все запасы провизии для верхнего лагеря у нас с собой, так что на следующий день носильщикам надо занести всего две пары спальных мешков и палатку. Сложности при переноске всегда возникают, только когда носильщики берут личные теплые вещи, спальные мешки, покрывала и все прочее, что они насобирали за это время. Тогда вес в мгновение ока увеличивается настолько, что груз становится непосилен.

Следы, проложенные накануне, хорошо сохранились. Это все Пепперль, за прошедшие недели из нас троих он трудился больше всего. На этой высоте дышать ему значительно тяжелее, так что я его вскоре обгоняю. Альвайн уже ушел далеко вперед, двигаясь на порядок быстрее меня. К большому сожалению, сегодня туман. На горизонтальном участке гребня видимость ненадолго улучшается, но к моменту, как я поднимаюсь к Альвайну на вершину бокового гребня, все снова затягивает. Альвайн делится опасениями по поводу состояния снега на склоне над лагерем XII, хотя ему так и не удалось рассмотреть его как следует из-за тумана.

Мы принимаемся за работу и прокладываем путь по острому гребню, но через двадцать метров пути со стороны Зему можно идти, лишь аккуратно балансируя. Альвайн, который добрался до возвышения на гребне, снова смотрит на опасный склон, выплывающий из тумана, и кричит, чтобы я скорее шел к нему, оттуда лучше видно. Подхожу, он сидит на площадке перед местом, где гребень понижается, превращаясь в широкую седловину прямо напротив подозрительного склона, который наконец виден полностью. «Нам придется повернуть назад», – говорит он просто. Седловина – идеальное место для лагеря, сюда легко бы прошли и носильщики. Но от нее дальше, к северному хребту Канченджанги, который виден в профиль, пройти невозможно.

Крутой снежный склон мог бы показаться безобидным не только дилетанту, но и нам, не будь на нем двух огромных снежных полей, покрытых в разных местах подозрительными трещинами. Видны нависающие снежные карнизы, нижний большой, очень выпуклый, чрезвычайно лавиноопасный и потому совершенно неприступный. Подниматься пришлось бы прямо по нему, по самому крутому участку, выше которого разрастается трещина. Верхний карниз меньше по размеру, та его часть, которую мы с Хартманном накануне увидели с вершины бокового гребня, тоже представляет опасность, но по ней можно добраться до участка с фирном, который почти наверняка выведет к северному гребню. Обойти эти препятствия не получится: слева рифленая ледовая стена, которыми славятся Гималаи, с мелкими бесчисленными бороздами, а справа крутая скалистая стена северного гребня, и даже к ней можно подобраться только по лавиноопасному склону. Мы долго сидим вдвоем (Пепперль остался на вершине бокового гребня), глядя на эту грандиозную и страшную картину, которая разбивает вдребезги все наши надежды, вновь и вновь обсуждаем ситуацию, перебирая возможные варианты. Ничего не выходит. Здесь и сейчас приходится решить, что дальнейший подъем невозможен, а значит, с Канченджангой покончено, все наши усилия и жертвы были напрасны, экспедиция провалилась. Альвайн пережил не одно рискованное приключение с лавинами, у него огромный опыт в этой сфере, он видит опасность лучше всех. Нам придется вернуться.

Начинает идти снег. Мы отправляемся назад, забираем Пепперля и оставляем лопату торчать в фирне – на высшей точке, которой удалось достичь. Уже в метели идем по плоскому участку гребня. Но когда добираемся до крутого склона, облако, принесшее снег, отходит, и становится видно Непал, Тибет и вершину Канченджанги, такую близкую и одновременно недосягаемую. Я надолго задерживаюсь. Не хочется уходить с наивысшей точки, которой мне было суждено достичь в этой жизни.

В лагере XI настроение подавленное. Хартманн не может поверить в случившееся, среди нас он самый лихой и смелый, и он бы точно попытался. Кроме того, считает он, если бы у Бауэра было все в порядке со здоровьем, он нашел бы безопасный путь. Но как? Веревок такой длины у нас нет, если накроет лавиной, то даже со страховкой просто задохнешься. К чему споры, включая те, что вечером вели в спальном мешке мы с Хартманном, ставя под сомнение принятое решение? Пришлось смириться с реальностью.

Это последняя запись в дневнике Карла Вина

Утром 19 сентября я сидел у входа в снежную пещеру в девятом лагере и смотрел на облако в форме рыбы, будто покрытое серебряной чешуей, которое формировалось над северо-восточным отрогом, проплывало по солнцу и исчезало снова и снова, раз за разом. Созерцание этого процесса над бескрайними пространствами в полном одиночестве дало возможность на время забыть о разочаровании из-за моего физического состояния, из-за неспособности помочь тем, кто наверху. Но вскоре спустился Альвайн и рассказал обо всем. Это был тяжелый удар.

Альвайн помог мне на спуске, остальные уже ушли вниз. Мы не переставали ломать голову следующие несколько дней, прокручивали разные варианты на все лады. Пока вечером из палаток носильщиков доносились заупокойные песнопения о Бабу Лалле и Пасанге, мы все гадали: почему, ну почему? После стольких жертв, после стольких усилий?[31]

С самого начала было понятно, что лавиноопасный склон станет одним – возможно, единственным препятствием, столкнувшись с которым при определенных условиях мы будем вынуждены отступить. На такой высоте мы не ожидали столкнуться с этой проблемой, скорее это должно было случиться гораздо ниже. Можно было и подождать, пока обстановка на горе не улучшится. Но мы оказались слишком измотаны, и если на штурм вершины сил еще хватило бы, то ждать мы были не в состоянии. К тому же стали заканчиваться продукты, пополнить запасы не представлялось возможным, а главное – шансов на то, что стена станет проходимой, не оставалось, так как с наступлением осени количество снега будет увеличиваться.

Таковы разумные доводы. Словами это выразить невозможно, нашим утешением были печальные песни, с которыми другие борцы до нас встречали подобные испытания, страдали и в конце концов преодолевали страдания.

В шестом лагере нас ждали письма из дома.

Мать Шаллера тоже написала трогательное письмо, каждая строчка которого была пронизана тревогой о нас. Гурлей и Фокус из Гималайского клуба в Калькутте заказали бронзовую мемориальную доску в соответствии с нашими пожеланиями и прислали ее сюда. Все отправились к скале, чтобы установить доску, только я пойти не смог. Я прилег в расщелине у начала склона и вдруг вспомнил своего командира батальона, каким видел его в последний раз. Его глаза наполнились слезами, когда меня, тяжелораненого, положили рядом. Говорить мы не могли, у меня была прострелена грудь, у него отказал голос. Вскоре он умер. Эта картина преследовала меня в снах, пока я бредил. Я все не мог до конца осознать. Девятнадцатилетнему лейтенанту было не привыкать воевать, и, даже умирая от пули, он еще испытывал радость и моральное удовлетворение. Теперь я знаю, что такие радостные бойцы один на один с судьбой, что они, находящиеся в авангарде человечества, ушедшие на мили вперед, оставившие позади тупую толпу, борются в одиночку и умирают. Нам, умудренным годами и опытом, стоит посыпать голову пеплом, если один из таких молодых борцов выпадает из обоймы.

Затем мы разделились, Ауфшнайтер и Леупольд отправились на север исследовать ледник Лхонак, Альвайн и Пирхер – на юг, к леднику Пассанрам. Вин остался вести фотограмметрическую съемку на леднике Зему. Остальным – Хартманну, Фендту, Бреннеру и мне оставалось лишь, соблюдая осторожность, спуститься в город Лачен. Давящее чувство, которое было у всех, с тех пор, как решили повернуть назад, постепенно утихало. Мы стали спокойнее вспоминать эти несколько месяцев на горе, и по мере того, как долина Зему окрашивалась в осенние цвета, так же и мы постепенно становились радостнее, приходили в себя и в итоге уехали в хорошем настроении. Самое главное, не дрогнув и не испугавшись, идти к цели до последнего.

Гималаи – высшее достижение и предел мечтаний альпиниста! Высочайшие горы нашей планеты, тринадцать восьмитысячников[32] в Гималаях и Каракоруме стоят, еще никем не покоренные, на белизну их вечных снегов еще не ступала нога человека. Вот уже несколько лет за них борются альпинисты со всего света. Неужели мы, немцы, имеющие древнюю альпинистскую традицию, останемся в стороне от этой борьбы? Как же продемонстрировать, что мы достойны наших великих отцов, что мы не готовы останавливаться на достигнутом, а, напротив, остаемся верными их заветам? Мы ставим еще более высокую цель и от лица нашего поколения обещаем, что сделаем все возможное, чтобы продолжить славную традицию.

Во исполнение этих заветов в 1932 году я организовал экспедицию на Нанга-Парбат. Эта и три другие великих горы снова и снова манят лучших из лучших в Каракорум и Гималаи: Эверест, Канченджанга, К2 и Нанга-Парбат.

Нашей целью стала Нанга-Парбат высотой 8125 метров, самый западный восьмитысячник Гималаев. Он расположен примерно на стыке России, Китая и Индии. Этот колосс возвышается над долиной Инда на семь километров, а южная стена уходит вверх почти на пять километров и является высочайшей на Земле, поэтому восхождение обещает стать одним из самых захватывающих и амбициозных проектов.

Проблемы, с которыми предстоит столкнуться, требуют иной подготовки, чем при покорении Альп. Разница в том, сколько придется пробыть на пределе душевных и физических сил, – это не дни, а месяцы. В Гималаях нужна не столько способность неимоверным усилием собрать волю в кулак, что часто являлось залогом успеха при прохождении сложнейших стен в Альпах, сколько умение выстоять до конца, быть в постоянной готовности к борьбе. Решающее значение в Гималаях имеет слаженность действий единомышленников, коллективные усилия, направленные не на удовлетворение личных амбиций, а на достижение великой цели.

Дорогие родители!

Когда вы прочтете эти строки, то, вероятно, уже будете знать из газет, что наше восхождение удалось. По моей просьбе Карл Маркерт (Мюнхен, Клеменсштрассе, 38) проинформирует вас, какие газеты будут передавать телеграммы о ходе нашей экспедиции.

Я с радостью получал бы известия почаще о том, как у вас дела и каково экономическое и политическое состояние Германии на сегодняшний день. Мы наладили почтовое сообщение между Астором и базовым лагерем, где обоснуемся примерно через неделю. Отныне наш адрес: германо-американская экспедиция в Гималаи, Астор, Кашмир, Индия. Пожалуйста, отправляйте письма авиапочтой – «by air mail», иначе они будут идти слишком долго. На самолете же их доставят приблизительно за 23 дня.

«Гималаи􀀄– высшее достижение и􀀄предел мечтаний альпиниста! Высочайшие горы нашей планеты, тринадцать восьмитысячников в Гималаях и􀀄Каракоруме стоят, еще никем не покоренные, на􀀄белизну их вечных снегов еще не ступала нога человека».

В Сринагар – отправную точку экспедиции – мы прибыли в соответствии с планом через Бомбей и Джамму. В Сринагаре багаж подготовили для погрузки на вьючных животных, а затем отправили на катере в Бандипур по расположенному в живописнейшем месте озеру Вулар. Мы отправились в путь на машине ранним утром 23 мая. По прибытии в Бандипур нас ожидал приятный сюрприз: все грузы уже распределили, навьючив на 109 лошадей. С невероятной по восточным меркам скоростью уже через полчаса мы были готовы выдвигаться. 24 мая перешли через перевал Трагбал на высоте 3660 метров, где еще лежал глубокий снег.

Вечером этого изнурительного дня в местечке Корагбал мы впервые смогли насладиться видом экспедиционного каравана, заходящего в лагерь. Еще через два дня нам удалось преодолеть перевал Бурзил на высоте 4200 метров. Подъем на перевал начали в половине второго, под покровом звездной ночи. Снег поначалу хорошо держал, и мы быстро продвигались. Ночной поход был романтическим и даже захватывающим. В 5:30 первые лошади прибыли на перевал, пока подтянулись остальные, было семь утра. Наступал прекрасный безоблачный день. Но на спуске ситуация резко изменилась. Лошади вязли в снегу, который все более подтаивал, причем некоторые проваливались так глубоко, что их приходилось откапывать. Часть грузов переложили на полозья и тащили по снегу. Намного ниже, перед местом стоянки в Сардакоти, по снегу уже было настолько сложно идти, что лошадей оставили ждать в ледниковом ручье. Но и с этой проблемой справились. На следующий день решили дать лошадям отдохнуть на стоянке.

Будучи в Чиласе, я получил телеграмму из Гилгита от транспортного офицера, из которой следовало, что перебраться через перевал Бурзил на лошадях пока невозможно! Слава Богу, мы уже миновали его. Два дня спустя, оставив позади местечко Годай, мы впервые увидели Нанга-Парбат примерно в тридцати километрах с безупречно белой вершиной, сияющей над облаками, – не сравнимую ни с одной горой, которую видели прежде! Зрелище по величию и масштабам настолько превосходило то, что рисовало воображение, что мы на какой-то момент забыли о нашей первопроходческой миссии. Одного взгляда на южный склон, покрытый обледенелыми карнизами невиданных размеров, достаточно, чтобы раз и навсегда отказаться от восхождения. Но ведь есть еще северный склон, возле которого мы находимся!

В настоящее время две группы, одна из них под руководством Бехтольда, разведывают местность в поисках возможных маршрутов подъема с одного из ледников – Булдар или Ракиот. Почту вот-вот отправят. Поэтому в спешном порядке заканчиваю письмо.

Пока все хорошо. Надеюсь, удача будет сопутствовать нам и дальше.

Сердечные приветы всем, особенно Тильде и Карлу, Вилли.

Дорогие мои!

Большое спасибо за письма от Карла и Тильды, я получил их в Асторе, а также за пару строк от отца. Сегодня тоже «почтовый» день, но вы вряд ли представляете, что это значит. Написать около пятидесяти писем в официальные и неофициальные инстанции Индии и Германии, а также подготовить счета – довольно хлопотное дело в здешних местах и отнимает так много сил, что почти не остается времени на личную переписку.

С момента приезда в Индию все происходит в быстром темпе. Я форсировал марш, что вы наверняка узнаете из газет, в результате мы добрались до базового лагеря за невероятные сроки – к 18 мая. (На пути от Бандипура до временного базового лагеря на одном только отрезке между Дасом и Астором мы задействовали более 570 носильщиков и 150 лошадей). Экспедицию 1932 года мы обогнали по срокам на пять недель, это выигранное время пригодится во время штурма вершины. Впрочем, в районе Сказочных лугов[33] пошел снег, из-за которого местные носильщики едва справлялись. Поэтому мы не смогли дойти до места временного базового лагеря 1932 года. И тем не менее 22-го числа я вместе с превосходными носильщиками из Дарджилинга, которые несли тридцать грузов, все же добрался до площадки старого базового лагеря, там было два метра снега. Накануне, как и договаривались, из тридцати двух носильщиков народности балти были отобраны десять лучших, и сегодня они подняли сюда сорок грузов. Снег в базовом лагере разгребают ежедневно. Надеюсь, к концу месяца мы полностью его обустроим, затем быстро начнем устанавливать высотные лагеря. Ожидая грандиозную схватку с Нанга, мы тем не менее полны надежд на победу.

Нет смысла подробно описывать наши планы. Когда вы прочитаете эти строки, все не раз поменяется, а то, что вдохновляет нас сейчас, станет неактуальным. И потом, по радио вы еженедельно и так будете узнавать последние новости о нас.

Вчера у нас поселился волчонок. Его мать поймали в ловушку и убили местные. Этот самый молодой участник экспедиции уже вполне обжился в лагере: спит попеременно у ребят в палатках и иногда оставляет нежелательные следы. Волчонок никого не боится и бегает свободно по всему лагерю. И мы очень рады повозиться с ним. Кстати, завтра нам принесут его брата. Собираемся назвать их Нанга и Парбат.

Это письмо я отправляю на старый адрес. Хотя мне хочется верить, что отца уже перевели в Аугсбург или Донаувёрт; особенно был бы рад узнать, что он наконец-то получил повышение, которого определенно заслуживает.

Стоит хорошая погода, все здоровы. Ученые уехали несколько дней назад и вернутся лишь через шесть недель. К этому времени мы уже будем в высотных лагерях среди льда и снега. Надеюсь, ответ от вас придет скоро и вы порадуете хорошими новостями.

К сожалению, не остается времени, чтобы написать больше.

С сердечным приветом всем, ваш Вилли.

Едва начинаю писать, из соседней палатки доносится крик: «Смотрите, смотрите же, там лавина, огромная!» Выскакиваю наружу, и дыхание перехватывает. Лавину таких размеров видеть не доводилось, она низвергается с северо-восточного склона Нанга-Парбат на ледник за лагерем.

Поначалу ничего не видно, потому что стену покрывают облака. Слышен только ужасный грохот миллионов кубометров льда, которые, отделившись сверху, летят сотни метров вниз и разбиваются, превращаясь в снежную пыль. Но вот из тумана показывается чудовище. Два километра в ширину и более шестисот метров в высоту – лавина накрывает участок, по которому час назад поднимались наши товарищи. Слава Богу, Бернард и Мюлльриттер с четырьмя дарджилингцами уже поднялись выше и сейчас вне опасности. Они вместе с нами наблюдают за этим захватывающим действом, которое можно увидеть только на возвышающихся до неба обледенелых склонах Гималаев. Таков страшный и красивый голос этих гор.

Начались неприятности – доктору Бернарду пришлось совершить трудный подъем во второй лагерь. Альфред Дрексель сообщил вчера, что чувствует себя плохо и хочет спуститься к врачу на осмотр. Но вместо Дрекселя в лагере I нас встретил Мюльриттер. Под вечер обессилевший Дрексель добрался в сопровождении носильщиков лишь до лагеря II. Дальше он пройти не смог. Но в том лагере в распоряжении двух сагибов был только один спальный мешок. Поэтому Мюльриттер в восемь вечера продолжил спуск в первый лагерь, вместе с ним шел Ньима, носильщик из Дарджилинга, который в этот день уже преодолел расстояние из лагеря II до лагеря I и обратно. Вскоре после того, как мы с Ули Виландом, консулом Каппом и доктором Бернардом достигли лагеря I, сверху спустились два дарджилингца – верные слуги Дрекселя Анг Ньима и Анг Тенцинг. Они передали послание от Бехтольда, в котором говорилось, что наш Бальбо, как мы называем Дрекселя между собой, провел ужасную ночь и очень ослаб из-за приступов кашля, что со вчерашнего дня он не приходит в себя и бредит. Его состояние настолько ухудшилось, что врачу, несмотря на ночь, стоит подняться к нему самому. «Бальбо задыхается и выглядит совершенно больным, нужна срочная помощь», – написал Бехтольд.

Погода очень плохая, идет град. Внезапно перед палаткой, где сложены грузы для высотных лагерей, появляются две фигуры в связке, это Пасанг и Палден, их послал Бехтольд. Они совсем без сил, очень спешили, чтобы в кратчайший срок передать записку. В ней написано: «Поднимите сегодня ночью кислород. Для Бальбо это вопрос жизни и смерти».

Мы не тратим время на раздумья. Виланд сразу же вызывается идти. Кикули, его слуга, и Джигме, наш переводчик, не теряя ни минуты – на часах семь вечера, – торопятся в базовый лагерь под градом и ветром, чтобы лучшие ходоки до десяти вечера успели доставить оттуда кислородное оборудование в лагерь I. Те же, кому сегодня ночью предстоит сложный путь наверх среди трещин, пока отдыхают: Виланд, Пасанг и Палден.

Около девяти вечера буря заканчивается, видимость улучшается, а восточная вершина Нанга четко выступает на фоне ночного неба. Я не сплю, беспокоясь о друге. В половине одиннадцатого слышу торопливые шаги и зажигаю свет; Гайлей и Дакши кладут баллоны с кислородом у входа в мою палатку. Они признательны за горячий чай и сигареты, которые я им выдаю. Оба не испугались пойти по леднику в кромешной темноте с одной только керосиновой лампой – на этих шерпов всегда можно положиться! Я зову Виланда и сообщаю: кислород, медикаменты и лампы доставлены. Он тут же собирается. Повар Рамона, который сопровождает нас в экспедициях с 1932 года, быстро варит горячее какао. В одиннадцать вечера Виланд Пасанг и Палден отправляются. Надеюсь, все эти старания не напрасны…

Ночью я так и не могу уснуть – слишком сильно терзает меня страх за жизнь друга. Опасаюсь худшего и не могу стряхнуть с себя это гнетущее ощущение. Поэтому открываю дневник и записываю впечатления. А потом всматриваюсь в ночь и слежу за тремя мерцающими огоньками, движущимися в направлении второго лагеря. Они идут на удивление быстро. Вот уже наполовину преодолели ледопад. Вижу их еще дважды, но в половине четвертого уже никого разглядеть не удается. Должно быть, Виланд и храбрые шерпы уже добрались до лагеря II. Как там дела у Бальбо?

В пять утра я бужу Рамону. Консул Капп готов выдвигаться, но нужно собрать грузы. Один из десяти балти, которые челночат между базовым и первым лагерями, говорит, что болен. Я отправляю его в базовый лагерь и прошу сообщить, чтобы его заменили на кого-нибудь повыносливее.

В семь утра мы наконец-то готовы выходить. Первая связка уже на леднике. Вдруг выше появляются два носильщика, они знаками просят остановиться. Вот они уже на леднике. Я немного прохожу им навстречу. Вангди приветствует меня, встав по стойке смирно: «Салам, Бара-сагиб! Бальбо-сагиб умер». Он протягивает записку от Бехтольда: «Лагерь II, время 5:15. Дорогой Вилли, благодарю, что не бросили меня в трудную минуту. Ули дошел до лагеря к трем ночи, но было уже слишком поздно. Бальбо умер накануне в 21:20 от воспаления легких. Я свяжусь со штурмовой группой в лагере IV и скажу, чтобы спускались. Вас прошу оставить все грузы и налегке выйти нам навстречу. Выходите поскорее и возьмите носильщиков, сколько можно. Глубоко скорбим, Фриц, Вилли Б. и Петерль. Пошли наверх как можно больше людей без всего и побыстрее. Ули».

Я прочитал эти строки, и боль утраты сковала мне горло, слезы брызнули из глаз. Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы сохранить самообладание. В решающий момент я почувствовал спокойствие и железную уверенность. Я приказал носильщикам отнести грузы в первый лагерь и максимально быстро подниматься в лагерь II. Учитывая, что из базового лагеря сюда шла еще одна группа, а их носильщиков надо было послать на подмогу кули, ушедшим в лагерь II, мне самому совершенно необходимо было находиться в первом лагере.

Когда группа из базового лагеря наконец поднялась, подошли измученные носильщики с телом Бальбо. Товарищи Дрекселя изо всех сил старались помочь ему, это дружеский долг. А вот то, что наши славные дарджилингцы и днем, и ночью, и на жарком солнце, и в метель совершили невозможное, спустив тело, это уже не работа носильщиков, это истинное товарищество, это преданность и верность до гроба…

Дорогие мои, когда вы прочтете эти строки, то уже будете знать, что Альфреда Дрекселя больше нет с нами. Это тяжелый удар для всей экспедиции. Мы не можем до конца осознать, что наш верный и всегда радостный товарищ никогда не вернется домой. Сейчас мы готовимся второй раз выйти на штурм вершины. Завтра я вместе с штурмовой группой покидаю главный лагерь. Команда очень сильная: Ашенбреннер, Шнайдер, Бехтольд, Мюльриттер, Вельценбах и я. Мы сделаем все возможное, чтобы достичь нашей великой цели. Предстоит преодолеть много трудностей. Пришлось на горьком опыте убедиться, что носильщики-балти совершенно бесполезны на высоте более пяти тысяч метров. Мы надеялись, что они смогут поднять грузы хотя бы до четвертого лагеря на высоту 6200 метров. Но у них нет ни стойкости, ни желания, ни сил. Хорошо, если в дальнейшем они помогут нашим славным носильщикам из Дарджилинга с переноской грузов до второго лагеря. Исходя из опыта, на бравых дарджилингцев можно положиться во всем. Чтобы поберечь их до бóльших высот, придется уменьшить грузы до минимума и приготовиться к тяжелым дням. На этот раз железная воля должна привести нас к успеху. Если хорошая погода продержится, значит, суждено осуществиться тому, чего на Родине от нас с надеждой ожидают сотни тысяч человек!

Я могу похвастаться отменным здоровьем. До сих пор не подцепил даже легкую простуду, надеюсь, так будет и дальше. Несколько дней назад мы с Бехтольдом, Мюльриттером и Вельценбахом взошли на пятитысячный пик Джилипер. Это потрясающее восхождение принесло много новых впечатлений и видов на массив Нанга-Парбат. А для меня это еще и хорошая тренировка!

Дальнейшие новости вы теперь гораздо быстрее будете узнавать из радиопередач и газет, чем из писем. Главное, пожелайте нам удачи, чтобы восхождение состоялось!

Как там дела с переводом отца в Аугсбург? Все ли в порядке?

Тысяча пламенных приветов, ваш Вилли.

Это последнее письмо Вилли Меркля родным.

Кажется, Меркль так и не осознал, что поставлено на карту. И что пора принимать самые энергичные меры, от них зависит успех экспедиции. Иначе мы уедем домой без вершины, и ему потребуется отчитываться, на что потрачены 200 тысяч рейхсмарок. Ему нравится чувствовать себя здесь своего рода падишахом, но эту роль придется оставить, когда дело примет серьезный оборот. Бальбо похоронили 11-го. И нужно было сразу 12-го или 13-го числа начинать восхождение, вне зависимости от того, принесли цампу[34] или нет. Мы бы, наверное, уже приближались к вершине. В запасе достаточно других продуктов, и можно обойтись без цампы. Но мы потратили драгоценное время впустую. Последние четыре дня на небе ни облачка, а мы ничего не делаем. Удастся ли вообще покорить вершину? Если продолжать в том же духе, то вряд ли! Команду из десяти-двенадцати человек не провести на восьмитысячник. Иначе ни один из них потом не спустится. Но никакие доводы не помогают – Вилли все знает лучше всех. При этом он страшно непоследователен в своих решениях.

Всем сагибам от лагеря VI до лагеря IV, в особенности доктору-сагибу!

Мы лежим здесь со вчерашнего дня, после того как потеряли Ули на спуске. Оба больны. Попытка добраться до лагеря IV не удалась из-за общего недомогания и слабости. Я явно подхватил бронхит, ангину и инфлюэнцу[35]. Бара-сагиб чувствует общую слабость в теле, у него обморожены ноги и руки. Вот уже шесть дней мы не ели горячего и почти ничего не пили. Пожалуйста, помогите нам! Ждем вас в лагере VII. Вилло и Вилли.

Глубокоуважаемый господин Вельценбах, милостивая государыня фрау Вельценбах, в связи с тем, что мои товарищи в настоящий момент находятся в четвертом лагере, проводя одну за другой спасательные операции, которые, к сожалению, пока не увенчались успехом, я, незнакомый вам человек, но приходящийся другом и товарищем Вилло, вынужден сообщить печальное известие. Когда вы получите это письмо, вас уже должны будут известить телеграммой, что мы потеряли нашего дорогого друга и замечательного товарища Вилло. Мы еще не вполне пришли в себя после смерти Альфреда Дрекселя, как вдруг неожиданно разразилась вторая и куда более страшная катастрофа. Все известия о смерти вашего сына поступили от вернувшихся с горы носильщиков-дарджилингцев. Они, сами потерявшие пятерых товарищей, рассказали о событиях лишь обрывочно, порой их рассказы противоречат друг другу.

Прежде чем попытаюсь восстановить ход трагических событий, прошу вас, милостивая государыня, и вас, глубокоуважаемый господин Вельценбах, принять глубочайшие искренние соболезнования. В лице Вилло Вельценбаха мы потеряли не только замечательного товарища и верного друга, всегда готового прийти на помощь, но и человека с богатым внутренним миром, принимавшего живейшее участие во всех делах и пользовавшегося большой симпатией у товарищей по восхождению и носильщиков.

Все участники экспедиции, равно как и неутомимые, ни разу не подводившие нас носильщики-дарджилингцы, скорбят о друге и сагибе.

Никогда прежде в истории горных восхождений и тем паче в истории освоения Гималаев экспедицию не преследовало столько неудач, как это произошло с нами. Все началось еще в Мюнхене, когда заболел изначально утвержденный в качестве завхоза базового лагеря Хайнц Баумайстер. Затем в начале июня умер Альфред Дрексель. Никто не переживал это горе сильнее, чем Вилло, который был другом погибшего. Когда вместе с остальными членами штурмовой группы Вилло спустился в базовый лагерь, он был абсолютно сломлен, что очень обеспокоило врача. Вилло эмоционально был вымотан гораздо больше, чем физически, но сумел восстановиться и подкопить сил, да так, что через десять дней уже не мог дождаться момента выхода на гору. Мы все вместе поднялись на пик высотой примерно 5200 метров справа от базового лагеря. Петер Мюльриттер, который поднимался в связке с Вилло, подтвердил, что тот снова замечательно себя чувствует и находится в хорошей форме.

Штурм Нанга-Парбат начался из четвертого лагеря на отметке 5990 метров 2 июля. Перед этим, 26 июня, Вилло с Шнайдером, Ашенбреннером, Мерклем, Бехтольдом и Мюльриттером совершили восхождение на западный пик Чонгра[36]. 27 и 29 июня именно он всегда был впереди и наряду с Ашенбреннером и носильщиками неустанно предпринимал попытки установить пятый лагерь. Благодаря напряженной работе штурмовой группы, в составе которой был Вилло, получилось установить пятый и шестой лагеря. Затем Вельценбах и Виланд, а за ними – Шнайдер и Ашенбреннер проложили непростой путь к лагерю VII, который разбили под Серебряным седлом. На этой высоте все превосходно себя чувствовали. А вот погода стала – хуже не бывает. Метель и холод потребовали от альпинистов невероятных свершений. 7 июля ценой нечеловеческих усилий штурмовой группе удается установить лагерь VIII над Серебряным седлом. Шнайдер и Ашенбреннер теперь в четырех часах пути от вершины, всего в шаге от цели.

И тут происходит катастрофа. Едва восходители поверили, что заветная вершина близко, как погода портится окончательно. Метель переходит в ураган, ветер такой силы, что со спин носильщиков срывает рюкзаки, один из спальников улетает, как воздушный шар. Нескольких носильщиков буквально сдувает со склона, их спасает лишь то, что они шли в связке. И альпинисты, и носильщики переживают в восьмом лагере ужасную ночь. Палатки ломаются, их приходится удерживать и укреплять чем возможно, чтобы не улетели.

В эту ночь никто не спит. Мороз жестокий, сильнейшая метель, снег идет безостановочно. Новый день не приносит изменений, ужасная погода сохраняется. Тогда штурмовая группа решает пуститься в обратный путь. Шнайдер и Ашенбреннер с тремя носильщиками спускаются первыми. Они пытаются облегчить участь обессиленных товарищей и мучительно прокладывают путь по глубокому снегу на непрекращающемся ветру. Меркль, Виланд и Вилло должны отправиться следом с еще восемью носильщиками. С нечеловеческими усилиями Шнайдеру и Ашенбреннеру удается пробиться к лагерю IV. Из трех носильщиков доходит только один, двое умирают по пути.

По какой причине Вилло и остальные вышли не сразу, до сих пор неясно. Они начали спускаться значительно позже. Из-за невероятного напряжения они оказались не в состоянии дойти до четвертого лагеря, вместо этого они установили промежуточный лагерь на Серебряном седле, ниже по склону от лагеря VII. Трое носильщиков остались в восьмом лагере, откуда впоследствии вернулись только двое, третий умер. В промежуточном лагере Вилло, Меркль и Ули Виланд заночевали. Наутро у Виланда оказались отморожены обе руки, у Меркля – одна, правая, а вот у Вилло не было абсолютно никаких видимых повреждений. Именно он закрепил веревку на воткнутом в снег ледорубе, по которой сначала Вилло, за ним Меркль и Виланд начали спуск в лагерь VII. Когда веревка кончилась, Вилло подозвал носильщиков, которые спускались следом, и велел им спускаться дальше. О степени усталости их можно судить по тому, что Вилло и Меркль появились в лагере VII лишь час спустя после того, как туда спустились носильщики. Ули Виланд пропал без вести. Вероятно, вконец измучившись, он сел на снег, заснул и умер…

Из-за нехватки спальных мест Вилло и Меркль приказывают носильщикам спускаться в шестой лагерь, а сами остаются в седьмом. Здесь к ним присоединяются двое из оставленных в лагере VIII носильщиков – Гайлей и Анг Церинг. Из отправившихся на спуск кули по пути умерли еще двое.

Это все, что рассказали носильщики. Лишь Анг Церинг смог поведать чуть больше. Вилло и Меркль послали его в лагерь IV, при этом он утверждает, что Вилло умер от перенапряжения утром 12 июля. Единственный, кто мог бы рассказать еще хоть что-то о кончине нашего дорогого Вилло, это Вилли Меркль или оставшийся с ним до конца носильщик Гайлей, если их удастся спасти. В этом случае Меркль обязательно напишет вам письмо.

Остается добавить, что Вилли Меркль, спустя день после смерти Вилло, опираясь на два ледоруба, в сопровождении двух дарджилингцев, с превеликим трудом спустился в лагерь VI, что Анг Церинг ценой неимоверных усилий в одиночку пришел в лагерь IV с обмороженными руками и ногами, что Гайлей по просьбе Меркля остался с ним в лагере VI, что из четвертого лагеря все наши товарищи по грудь в снегу снова и снова пытаются добраться до лагеря V, но все их попытки пока безуспешны. На этом рассказ о трагедии в вечных снегах Нанга-Парбат будет завершен.

Я прошу вас, милостивая государыня, и вас, глубокоуважаемый господин Вельценбах, не судить меня строго за этот сумбурный рассказ. Мы сами едва ли знаем больше, чем рассказали носильщики. Все потрясены событиями последних дней и находятся в таком смятении, что никто не знает, что делать дальше. Примите уверения в искреннейшем участии со стороны всех участников экспедиции. Мы скорбим вместе с вами об утрате нашего товарища и тяжело переживаем смерть друга.

Когда лучи солнца на рассвете и закате коснутся вершины Нанга-Парбат, они осветят и место, где покоится наш незабвенный Вилло.

Он стал четвертой жертвой, которую забрала гора. Он погиб в борьбе за первый восьмитысячник, погиб за честь и славу Германии.

С выражением глубокой искренней скорби от лица всех товарищей по экспедиции, преданный вам Ханнс Иероним

Ночью было всего минус двадцать один, и в половине седьмого утра солнце сияет так приветливо, что мы с надеждой ждем улучшения погоды! А еще сегодня малышу Карло, моему сыну, исполняется два года. В восемь утра завтракаем. Со вчерашнего дня, после того как поставили отдельную палатку для поваров, завтрак готовят при содействии шерпов в большой лагерной кухне.

Сегодня все грузы, заранее заготовленные для лагеря V, должны быть перенесены наверх, на большую ледниковую террасу (на высоте 6350 метров), чтобы в случае, если погода улучшится, немного облегчить запланированный на завтра тяжелый переход в пятый лагерь. Около половины десятого утра Ади, Карло и я отправляемся тропить. Девять шерпов с грузом идут следом, а с ними Мюльриттер со своей камерой, в начале пути он немного снимает, как мы пробираемся по глубокому снегу.

Позднее он следит за нами уже издалека через огромный телеобъектив. Сперва мы прокладываем путь, сменяя друг друга, а когда склон становится круче, я выхожу вперед и троплю без устали. И хотя часто проваливаюсь по колено, расстояние между мной и остальными неуклонно увеличивается. Затем начинается отвесный участок, покрытый таким твердым снегом, что приходится по пять раз ударять по нему кантом ботинка. Но вскоре я уже стою на льду прямо под террасой, где мы хотим соорудить склад для грузов (1 час пути).

Здесь удивительно красиво! Сегодня так легко идется, и я даже совсем не задыхаюсь, хотя обычно проваливаюсь в снег гораздо больше остальных. Это похоже на чудо, поэтому я благоговейно молчу, преисполнившись благодарности, и кажется, что целый день с моего лица не будет сходить улыбка. Ну ладно, с днем рождения сынишки меня.

Это последняя запись в дневнике Хартманна. В ночь на 15 июня в результате схода лавины погибли 16 человек.

Дорогой Мата!

Путаркэ сейчас отправляется обратно к вам. Добираться сюда очень, очень долго.

Что нам удалось узнать.

За большим треугольным пиком – Гангапурна находится другая ледовая вершина – Чонгор, высотой более 7000 метров. Затем хребет как будто спускается в долину примерно в двух километрах отсюда, около впадения реки Шундикиу, рядом с маленькой деревушкой Шинди. На правом берегу Шундикиу видна еще одна большая вершина – Сепшия.

Но где же Аннапурна? Загадка! Здесь никто ничего о ней не знает. План действия: Гастон, Панзи и я выходим в Шинди в надежде раскрыть эту тайну. Если полученные сведения позволят уточнить местоположение Аннапурны, изучить подходы и оценить трудность восхождения, мы немедленно возвращаемся через Муктинатх.

Если же выяснится, что нам следует провести намеченную разведку к вершине Большого Барьера, что, вероятно, будет несложно и что мы должны сделать вместе, тогда мы вернемся в лагерь 12-го, то есть завтра.

Если мы не вернемся 13-го утром, снимайте лагерь и возвращайтесь в Тукуче. Привет!

Твой Морис.

Дорогой Деви!

Возвратившись после длительной и утомительной разведки, проведенной к северу от Аннапурны, хочу немедленно сообщить вам новости, которые вы, без сомнения, ожидаете.

Во-первых, можете передать нашим семьям, что все участники чувствуют себя прекрасно. Спортивная форма членов экспедиции во всех отношениях великолепна. Кстати, это подтверждается обследованиями врача Жака Удо. Дух команды неизменно хорош. Сегодня могу вам сообщить, что период исследований практически закончен.

Альпинистская часть.

После моего возвращения мы тщательно обсудили результаты разведок: различные пути на Дхаулагири не только исключительно трудны, но также на некоторых участках весьма опасны. В противоположность этому на Аннапурне имеются возможности…

Таким образом, я принял решение направить усилия экспедиции на этот объект и немедленно выслать сильную разведку, которая могла бы без потери времени перейти в штурм.

По правде говоря, если Дхаулагири выглядит как чудовищная пирамида, то Аннапурна царствует над крупным массивом, включающим около пятидесяти вершин более 7000 метров, высокие гребни и, вероятно, почти недоступный верхний цирк. Единственное слабое место этого цирка – понижение, через которое мы собираемся начать штурм…

С дружеским приветом, Морис Эрцог.

Дорогой Нуаель!

Я дошел до базового лагеря. Лионель и Бискант только что спустились с ребра и смотрят на будущее довольно оптимистично. Тактика остается прежней: продолжаем углубленную разведку. Сейчас погода плохая, и это может существенно задержать продвижение.

Продукты. Боюсь, что взял маловато. Вышли, пожалуйста, немедленно 3 ящика «долина», 3 ящика «высота» и 1 ящик с «сильными» банками[38].

Снаряжение: скальных крючьев – 10, ледовых – 10, высотных комплектов – 2, нейлонового репшнура 5,5 мм – 100 метров, веревки основной 8 мм – 3 конца по 15 метров.

Носильщики. При расплате с носильщиками первой группы – всем одинаковый бакшиш. Носильщикам второй группы плата такая же, но бакшиши разные. Некоторые проявили себя очень хорошо. Они предъявят тебе справки, подписанные мной. Выплатишь им полный бакшиш. Двум старикам в половинном размере. Остальным никаких чаевых, шли плохо.

Продукты в дальнейшем. Сможешь ли прислать дополнительно (если не будет с моей стороны отмены приказа) 3 ящика «долина» и 3 ящика «высота»?

Мата и Удо: пока ничего определенного сказать не могу, облачность помешала увидеть Аннапурну! Как только смогу, сообщу свежие новости.

Привет от всех нас.

Морис.

Дорогой Деви!

Последнее письмо перед штурмом. Все складывается хорошо. Базовый лагерь находится в трех-четырех днях пути от Тукуче, и это, конечно, довольно неудобно. Переход от разведки к штурму при таком отрыве может встретить большие трудности. Вчера я поднялся до 6600 метров. Путь сплошь ледовый. Объективная опасность сравнительно мала. Расположение лагерей следующее: базовый лагерь – на правом берегу северного ледника Аннапурны на высоте 4400 метров, лагерь I – также на правом берегу, на краю обширного плато, похожего на верхнее плато Даржантьер, высота 5100 метров, лагерь II – на леднике, спускающемся прямо с вершины Аннапурны, на маленьком плато, примерно на 5900 метрах. В дальнейшем я думаю установить лагерь III на высоте около 6800 метров на так называемом леднике «Серп» (кроки и схематическая карта Марселя помогут вам быстро разобраться). Возможно, придется установить лагерь V. Все зависит от рельефа.

Утром погода обычно хорошая, вечером плохая. Снега выпадает много, и это сильно мешает, так как проваливаемся ужасно. Все в прекрасной форме. Через несколько минут выхожу в лагерь I. В ближайшие дни попытаемся нанести решающий удар. Все полны надежды. Условия на высоте очень тяжелы, но, если мы выиграем битву, все плохое от радости забудется. Писать подробнее некогда, так как дел по горло. Мата детально объяснит вам ситуацию. Я полон оптимизма.

С дружеским приветом, Морис.

В Центральных Гималаях я однажды видел след, который, по всей видимости, принадлежал этому существу. То, что я слышал о нем от других альпинистов, и прежде всего от шерпов, позволяет предполагать, что это еще неизвестный вид животного, может быть, обезьяна или медведь.

В Гималаях есть районы, где йети как будто полностью отсутствуют, и есть районы, где их якобы очень много. До сих пор европейцы видели только следы, а самих животных никто не видел. По рассказам, район перевала Нангпа-Ла пользуется особым расположением йети. Правда, в 1953 году хорошо оснащенная экспедиция, организованная редакцией газеты Daily Mail для разгадки тайны йети, нашла тоже только следы, самих йети увидеть не удалось.

Моя дорогая Генерль, вместе с посыльными, которые завтра в очередной раз покинут базовый лагерь, хочу отправить тебе этот отчет о событиях. Завтра мы начинаем восхождение, и если будет сопутствовать удача, то в следующем письме уже сможем рассказать тебе об успешном покорении вершины. Что касается остального, то мы отлично друг с другом ладим, немного одичали тут, отрастили пышные бороды. Все в добром здравии. Обилие снега иногда начинает действовать на нервы. Вокруг не видно ни единого зеленого пятнышка, поэтому мыслями частенько уношусь домой, где сейчас весна, поэтому кататься на лыжах и лазить по горам можно в коротких штанах, наслаждаясь теплом.

Дорогая Генерль, письма здесь идут очень медленно. Мы судим об этом по тому, что нам до сих пор от вас еще ничего не пришло. Но и это со временем образуется. Не грусти, у нас все должно получиться, тем радостнее будет встретиться вновь! Передай всем мой сердечный привет, особенно домашним: детям, маме, Францлю. Особенно крепко целую и обнимаю тебя и детей, большой привет вам от вашего мужа Германа и вашего папы!

<…> Может, у тебя получится договориться с Луисом, чтобы он на машине доехал до «голенища» итальянского сапога, в Бриндизи или еще дальше, и оттуда было бы удобно перебраться на самолете или корабле. Думаю, Каир его тоже заинтересует. Просто как вариант. Тогда все вышло бы совсем недорого. <…>

На этот раз обязательно хочу сделать остановку в Каире, чтобы мы смогли там где-нибудь встретиться. <…> Кримхильда могла бы остаться в Рамзау у бабушки, а Сильвия с Ингрид поехали бы снова туда, где были в прошлом году. Я уверен, что их с удовольствием примут на одну-две недели. Тогда ты смогла бы отдохнуть, а для меня это было бы приятное завершение экспедиции. <…>

Если Ингрид действительно вот-вот начнет ходить, могу себе представить, что у вас сразу начнется, особенно если она окажется такой же непоседой, как Сильвия и Кримхильда. Мне так интересно, какие они стали. Подумать только, меня ждут дома уже целых три солнышка!

Отрывок из последнего письма Германа Буля, которое он написал в 1957 году домой.

Несколько дней я спал в хижине. По ночам из-за печки было очень душно, а койка, как назло, покрыта воздухонепроницаемой тканью, поэтому на двухъярусной кровати становилось нестерпимо жарко. Температура зашкаливала, чуть ли не субтропики!

К тому же некоторые коллеги храпят. И речь не о привычном храпе, от которого никто не застрахован. Речь о храпении, которое обычно наблюдается на больших высотах и по типу сильно напоминает дыхание Чейна – Стокса. То есть сначала спящий дышит часто, потом ритм замедляется, пока, наконец, храп не утихает совсем – на благо ушам окружающих. В такие моменты кажется, что ночная пытка для тебя наконец-то закончилась, но тут мучитель неожиданно издает краткий всхрап и принимается за старое, и вся неприятная секвенция повторяется сначала!

Так что я поспешил расширить пещеру, постелил на лед подстилку, а на ней закрепил надувной матрас. В двух спальных мешках я чувствую себя здесь отменно. Кроме того, сон теперь не нарушают ни храп, ни вой метели. Однако есть нюанс: после того как снежная буря, разразившаяся под утро, завалила вход в пещеру, приходится спать с лопатой. Температура в самой пещере, кстати, редко падает ниже –20 °C. Без меня в хижине не так тесно, другим участникам экспедиции это только на пользу.

Каждый день я начинаю с разглядывания горы, на которую хочется взойти. Работа спорится, самочувствие прекрасное, настроение боевое. Гора, от которой я не отвожу глаз, называется Ама-Даблам. Она завораживающе красива. Ежедневно рассматриваю ее стены и прокручиваю в голове возможные варианты. Юго-западная стена вздымается почти вертикально – здесь потребуется очень много снаряжения, крючья, без них не залезть. То же самое относится и к юго-западному хребту: это почти непроходимая стена из скал, снежных и ледовых башен, которая преграждает путь любому, кто намерен сюда вторгнуться. Кроме того, все горизонтальные участки горы занесены снегом, каждый склон покрыт льдом, а любое, даже самое незначительное, возвышение открыто свирепым зимним ветрам. Очевидная причина, почему я медлю, – задача пока кажется непосильной!

На самом деле я подыскиваю маршрут на день, подъем должен быть легким, но в то же время достаточно трудным, чтобы как следует оценить уровень нашей подготовки. Мы с Майком Гиллом положили глаз на крутой клиновидный ледяной пик, выступающий из бассейна ледника над хижиной, навскидку он достигает 6100 метров.

«Каждый день я􀀄начинаю с􀀄разглядывания горы, на которую хочется взойти. работа спорится, самочувствие прекрасное, настроение боевое. гора, от которой я􀀄не отвожу глаз, называется Ама-Даблам».

У нас получилось! Мы стерли это белое пятно с карты, мы покорили эту гору, мы победили! Разумеется, не без трудностей. Дважды мы были готовы сдаться. В первый раз, когда самый сложный участок пути – пугающе огромный обледенелый скальный балкон, для прохождения которого потребовалось задействовать много снаряжения, – остался позади. Дальнейший путь казался непроходимым, и мы были слишком измотаны, чтобы бороться дальше. Сомнения не покидали нас и при выходе на хребет. Путь преградил ряд остроконечных ледяных башен, некоторые из них достигали десяти метров в высоту, они нависали с обеих сторон. Первая попытка пройти тут закончилась ничем. Вторая была удачнее. Башни качались и трещали под нашим весом, но мы упорно шли вперед и наконец добрались до ледового массива. Вырыли пещеру в снегу для защиты от лавин и заночевали в ней. Чувства, переполнявшие на последних метрах подъема к вершине, не описать словами. Есть аэрофотоснимок. Нас заметили и сфотографировали на подходе к вершине Ама-Даблам с борта самолета, заходящего на посадку в Мингбо. Очень эффектное фото!

Райнхольд Месснер на морене в базовом лагере под Гашербрумом.

Привет, семья!

Бумага для писем закончилась. В ход идут листки из дневника.

Мы с Гюнтером лежим рядом в трехместной палатке и пишем. Вот уже пять дней, как мы застряли здесь. Буря не утихает. Третьего июня мы на пару с Петером Шольцем и Феликсом Кюном хотели заняться установкой лагеря IV, но из-за сильного ветра со снегом на высоте 6600 метров пришлось отступить. Потом ребята спустились в базовый лагерь. Мы хотим сохранить лагерь III, пока погода не улучшится. Иначе палатки не выдержат. Каждый день выпадает метр свежего снега, вдобавок бушует буря. Температура опускается до минус двадцати. Продуктов хватит нам на три дня. В лагерях ниже запасов не осталось. Сегодня на обед была свинина. В такой холод это самое то! На ужин припасена банка крыжовника. В основном пробавляемся чаем и кофе – в палатке часами шумит примус. К счастью, у нас достаточно бензина.

Палатка установлена в пещере. Это очень кстати, иначе ее снесло бы лавинами или разодрало в клочья ветром. Тем не менее сюда наметает как следует. По утрам приходится пробираться к выходу, чтобы начать разгребать палатку от снега. Раз в шесть часов выходим на связь по радио с базовым лагерем. Пока выходим! Так они хотя бы знают, что мы живы.

Непогода сильно помешала восхождению. До этого все шло гладко. За две недели мы преодолели три тысячи вертикальных метров, а учитывая расстояние, которое прошли, то все четыре тысячи, и обеспечили страховкой большую части пути. Участки между лагерями III и IV, а также на стене над ними местами были очень сложными. Не говоря уже о том, что все это происходит на высоте 5500–7000 метров! Сейчас мы должны заново обустроить все лагеря и проверить страховочные перила длиной около 2000 метров. Лавины могли повредить их.

Но погода все еще плохая. Снаружи кружатся в танце снежинки. Мы не вылезаем из отсыревших спальных мешков. Время от времени суем руки внутрь, чтобы согреть пальцы. Потом пишем еще несколько строк.

Надеюсь, дома все здоровы. Тут мы спим по шестнадцать часов в сутки. Так я скоро компенсирую все, что недоспал зимой.

Неизвестно, когда удастся отправить это письмо. Только когда все снова придет в норму, мы сможем передать его вниз. Потом посыльный отнесет его в Гилгит.

Всегда рады вашим новостям, с приветом, Райнхольд и Гюнтер

Дорогие родители, братья, сестра, сегодня ровно месяц с начала восхождения.

15 июля мы разбили базовый лагерь здесь, на пастбище Тап. С тех пор произошло много всего, многое успело измениться. Снег тут растаял, и луг зазеленел. Повсюду распустились цветы, а некоторые уголки этой долины стали похожи на сад в английском стиле. Стада полудиких яков резвятся в этой романтически буйно заросшей долине, формой напоминающей котел. Исхудавшие за зиму лошади набираются сил здесь после суровой зимы. Какие контрасты!

Сейчас я сижу прямо над базовым лагерем, отсюда долина видна целиком: пастбище занимает весь луг, раскинувшись внизу словно стол. В центре его лес. Бури и лавины и здесь оставили свой след – каждое второе дерево сухое и мертвое. По вечерам носильщики приносят по пять-шесть таких стволов, из них получается огромный костер. Наши костры в Альпах ничто по сравнению с этим!

К северу высится Рупальская стена. Отсюда до вершины 4500 метров. Невероятно! Поразительно!

Две огромные морены протянулись по границам пастбища на востоке и западе. На юге над долиной возвышается пик Рупал. Это заманчивая цель для наших так называемых альпинистов-любителей; но они до сих пор так и не достигли вершины! На северо-западе долины установлен наш базовый лагерь, рядом с ним два источника. До них пять минут пешком. В лагере около пятнадцати палаток, если считать вместе с жильем носильщиков, кухней, палаткой-столовой и палаткой руководителя экспедиции. Все аккуратно огорожено, а в самом центре установлен флагшток с немецким и пакистанским флагами. У нас отдельные палатки, где можно (в снег или в дождь) писать, читать, спать, хранить вещи. Мы с Райнхольдом живем вместе в трехместной палатке. Устроились очень удобно. У каждого, разумеется, надувной матрас и спальный мешок, и никто не диктует, как обустраивать наше жилье.

Это была небольшая экскурсия по базовому лагерю, от которого тянутся все наши последующие высотные лагеря. Почему пишу сегодня этот отчет из базового лагеря, хотя письмо из лагеря III все еще не отправлено? Последние десять дней творится черт знает что – речь не о команде, все друг с другом ладят и сработались отлично, нет, проблема с погодой. С 3 июня снежные бури почти круглые сутки. В высотных лагерях ежедневно выпадает огромное количество снега – по метру, а то и больше! Постоянно сходят лавины. Хорошо, что мы с Райнхольдом подбирали место для каждого лагеря, чтобы они были надежно защищены от лавин и камнепадов. Только убедившись в безопасности, устанавливали палатки. Лагерь I разбит под большим выступом скалы, лагерь II – у ледника, заканчивающегося вертикальным острым зубцом высотой около двадцати метров, благодаря которому поток лавинного снега разделяется пополам и сходит по бокам. Лагерь III – наш знаменитый ледниковый купол, которому также не страшны лавины. Лагерь IV пока не обжит (мы поднялись туда 3 июня, после чего пришлось отступить из-за метели).

Стена под свежим снегом чрезвычайно опасна и коварна. При угрозе схода лавины подниматься или тащить грузы нельзя даже в хорошую погоду. За двенадцать дней все высотные лагеря были оставлены, а команда вернулась в базовый лагерь. Из другого письма вы должны знать, что, пока шла буря, мы с Райнхольдом провели десять суток в лагере III в ожидании хорошей погоды. Остаться решили еще и потому, что спуск был слишком рискованный.

10 июня было довольно солнечное и безветренное, снег перестал идти, а выпавший – уплотнился, и остальные участники команды, с 5 июня находившиеся в базовом лагере, за этот день снова поднялись наверх. Все обрадовались и приободрились; казалось, дело сдвинулось с мертвой точки. 11 июня мы с Райнхольдом решили подняться выше, чтобы наконец подыскать подходящее место на нижнем краю ледяного поля Меркля и обустроить его под лагерь. Продовольствия, которое мы притащили наверх еще 3 июня, хватило бы на два-три дня, после чего подтянулись бы остальные с пополнением. Однако утро встретило нас снежной крупой, а вершину Нанга окружило черное облако. Пришлось заползать в палатку. В восемь утра опять начался ад. Тут мы уже рассердились, и было из-за чего: во-первых, скоро две недели, как мы торчим в лагере III на 6000 метрах, во-вторых, нестерпимо хотелось двигаться. Поэтому решили, что 12, в крайнем случае 13 июня, если погода не станет хотя бы чуточку лучше, будем спускаться. Благодаря хорошей акклиматизации нам удалось добраться до базового лагеря к вечеру 13 июня всего за несколько часов.

Прогноз погоды, поступивший из Пешавара, был неутешительным, поэтому 14 июня оставшиеся члены команды (девять человек) снова ушли из высотных лагерей (запасы продовольствия также подходили к концу из-за того, что носильщики не могли транспортировать грузы с 3 июня). Сегодня, 15 июня, все мы (восемнадцать «сагибов», пятнадцать носильщиков и двадцатипятилетний офицер связи) собрались в базовом лагере. Туман окутал весь склон вплоть до пастбища, моросит дождь. Наверху, на Рупальской стене, грохочут лавины. Только представьте, какое подавленное у всех было настроение, хотя по некоторым и не скажешь. Надежды взойти на вершину из-за этой треклятой погоды оставалось все меньше, и кое-кто уже склонялся к тому, что продолжать попытки бессмысленно.

Но остальные ни за что не желают сдаваться, убеждая себя, что остаться дешевле, чем организовывать новое восхождение. В крайнем случае мы планируем пробыть тут до 15 июля, потому что по опыту знаем, что с приходом муссонов бывают окна хорошей погоды! Но вот с продовольствием будет туго. Уже сейчас обсуждаем рационирование продуктов. Сегодня, к примеру, купили молодого яка (за 200 рупий, это примерно 156 дойчмарок), его мясо будем есть последующие дни плохой погоды. Также хотим купить у крестьян яйца, муку, картофель и рис и питаться здесь, в базовом лагере, «по-рупальски», отложив ценные привезенные продукты для высотных лагерей. Это позволит избежать нехватки еды. Овощных консервов у нас в избытке, также здесь в больших количествах растет ревень. Как раз сейчас наши носильщики вместе с парочкой местных крестьян занимаются поимкой молодого быка, которого мы в ближайшие дни будем жарить на вертеле. Они гоняются за ним, словно мы в каменном веке!

Все здоровы, за исключением самого младшего из нашей команды, Петера Фоглера, который тяжело заболел и, превозмогая боль, насилу добрался до базового лагеря. У него диагностировали плеврит. Мы с Райнхольдом чувствуем себя хорошо, хотя потеряли в весе, а может, как раз благодаря этому? У нас снова облезают носы.

Раз в четыре-пять дней приходит посыльный, проворный невысокий крестьянин из Таришинга, и приносит почту и куриные яйца. Верхом или на джипе через день он отправляется в обратный путь в Гилгит – дорогу туда, по-видимому, уже привели в порядок. Когда ехали сюда, она была повреждена, поэтому пришлось идти пешком. Так что завтра этот крестьянин снова отправится в Гилгит вместе с двадцатью нашими письмами, большинство из которых написали, пережидая бурю в лагере III, и прочей корреспонденцией.

Тем временем у вас закончился учебный год, и нам интересно, где вы будете, когда мы вернемся домой. Получили ли Хельмут, Эрик и Вальтрауд наши письма? Почта идет так медленно, я не исключаю, что часть из них теряется в пути.

Быка уже закололи, и нам не терпится попробовать его печень, легкие и мясо, зажаренное с овощами на вертеле. До конца июня вы можете писать нам, потому что мы будем получать почту в Гилгите, в крайнем случае в Равалпинди. Сколько займет обратный путь, зависит от погоды. В любом случае на спуск из базового лагеря уйдет не меньше шести дней.

С нетерпением ждем встречи с вами, Гюнтер и Райнхольд.

Так кончается последнее совместное письмо Гюнтера и Райнхольда из базового лагеря Нанга-Парбат.

Дорогая Уши,

на этот раз наша цель не восьмитысячник. Под почти нескончаемым проливным муссонным дождем мы выдвинулись из Покхары и прошли через деревни Горепани и Татопани, вдоль реки Кали-Гандаки до Большого Барьера у озера Тиличо – здесь находится наш лагерь. Ориентируемся по зарисовкам горных хребтов, потому что на картах нанесены только населенные пункты и пограничные районы между Непалом и Тибетом.

Первопроходцы, стремившиеся к восьмитысячникам Дхаулагири и Аннапурна, поднимались в горы так же, как и мы, по следам диких животных и пастухов. Они мало что могли узнать о местных племенах, их праздниках и религии. Европейские дипломаты, которые оказывались в королевстве к югу от Эвереста, также считали территорию у этих знаменитых гор неизвестной.

Когда в деревушку Джомсом прибыла колонна всадников во главе с королем Мустанга[42] верхом на черном пони, этот момент был для меня, пожалуй, даже более волнительным, чем тот, когда я поднимался по склону Тиличо, облака разошлись, и взгляду предстала Аннапурна. Я знаю, что местные жители считают горы воплощением различных стихий, которые, однако, никогда не принадлежат одному божеству. Такое ощущение, что для каждого поселения, если не для каждого отдельно взятого пастуха, таким образом важно установить свою связь с общим целым.

Путь к вершине пока закрыт. Два дня назад на высоте 4000 – на середине маршрута по южному склону седьмой по высоте горы на планете мы с Хорстом Фанкхаузером наткнулись на ледяной лабиринт, которого прежде никогда не видели.

Туман рассеялся всего на несколько минут, и оказалось, под нами ледовая башня размером с башню Вайолет в Доломитах, перед нами ледопад невероятных размеров, а в довершение ко всему открылся вид на отвесную вершину Манаслу, высотой превосходящую любой склон в Альпах. Найти туда безопасный путь будет непросто. Чуть ли не сразу после начала восхождения нам пришлось взбираться по скальному ребру, чтобы не попасть под лавины, которые прокатываются по обеим сторонам от него.

Сейчас сидим в базовом лагере и набираемся сил. Послезавтра снова в путь… Нужно до конца понять, удастся или нет?

Не переживай по этому поводу. Я не рискую понапрасну и не в восторге от откровенно опасных маршрутов. Я альпинист, хотя мог бы стать фермером или инженером. Опыт и инстинкты помогают выбирать путь, а сила, страсть и воля – идти по нему. Но я считаю, что в горах, как и во многих других областях, нужно уподобиться искателю приключений и открыться неизвестному.

В общем, неуверенность является движущей силой.

Говоря это, имею в виду, что не смог бы бросить все силы на достижение цели, если бы с самого начала не был уверен в успехе. Так было и во время моих первых самостоятельных восхождений в Доломитах, и позднее, при первом настоящем знакомстве с восточной и западной частями Альп. Теперь я ставлю новые цели, соответствующие моим умениям и опыту, как это было в Андах в 1969, в Гималаях в 1970 и 1971 или в джунглях в прошлом году.

Любая экспедиция в горы будет сопряжена с трудностями. Поэтому больше всего люблю вспоминать о путешествиях, в которых постоянная неопределенность держала меня в напряжении от начала пути до вершины.

Если вдуматься, каждое восхождение – это приключение. Если в прошлом горные экспедиции были нацелены в первую очередь на проведение исследований, изучение местности и совершение открытий, то есть были научными, а приключения шли в довесок, сейчас приключения стали самоцелью. Это исконное стремление, присущее, вероятно, каждому человеку.

Отрезанное от внешнего мира ледниковыми трещинами и реликтовыми лесами, огороженное частоколом отвесных скал горы – это единственное место, где мечты и открытия, лишения и страхи человеческие являются в их первозданном виде. Человек здесь повторяет собственный путь развития.

Буквально пару дней назад, находясь на высоте 6000 метров, я заново познал, что такое жара. Солнце палило с небес, отражалось от ледника и сераков, обрамляющих цирк в центре южной стены Манаслу. Такие слова, как «жажда», «голод», «холод», «темнота», также начинают соответствовать здесь, на высоте, своим изначальным значениям. На Нанга-Парбат я узнал, что обессилевший человек без воды и еды может идти несколько дней, если он решил не сдаваться. В Новой Гвинее я убедился, что переговоры с дикарями-каннибалами идут лучше, если при себе не имеешь огнестрельного оружия, а у южноамериканских индейцев я вернулся к простому образу жизни, который мы, европейцы, забыли десятки лет назад.

«Благодаря всем восхождениям, экспедициям и исследовательским поездкам я усвоил, поначалу, пожалуй, интуитивно, что наш уклад жизни не является единственным по умолчанию, он лишь один из многих возможных. Я привык обходиться без достижений технического прогресса и удобств, если того требуют обстоятельства. Но, главное – научился отделять важное от несущественного. Часто важным оказывались глоток воды или безопасное место для стоянки, равно как и возвращение к повседневной жизни».

Непогода снова согнала нас в базовый лагерь. С юго-востока сегодня надвигается гряда туч, из которых через несколько часов повалит снег. Скверно! Ведь дней, которые теряем, сидя внизу, может не хватить там, на восхождении.

Лагерь I разбит на седле на высоте 5500 метров. Пока здесь только Хорст Фанкхаузер и я. Остальные либо в лагере ниже, либо в базовом. Страховка по пути сделана на совесть. Вчера во время подъема я наснимал множество захватывающих пейзажей.

В ближайшие несколько часов собираюсь читать или еще немного попишу письма, снегопад уже начался, на часах девять.

Тем временем у нас произошло кое-что неприятное. Вчера Вольфгангу даже пришлось спуститься в долину, чтобы заявить в Катманду о случившемся. Если вкратце, то ситуация такова. Наш офицер связи, мистер Карки, несколько дней назад спустился в долину, чтобы сделать покупки и доложить правительству о ходе экспедиции. Его сопровождали два носильщика. Сам он до сих пор не вернулся. Зато в лагерь явилась швейцарка (по-видимому, Вольфганг встретил ее в Катманду и пригласил в базовый лагерь) и рассказала, что она встретила Карки в долине Марсьянди, откуда они пошли вместе к базовому лагерю. Но по дороге он начал приставать к ней, после чего они разделились, не доходя где-то четыре часа до нашего лагеря. По ее словам, он ушел вперед. Но она поднялась в лагерь, а его все не было, и шерпы безрезультатно обыскали всю территорию (я в это время был на стене). Посыльный никого не видел, оба носильщика, которые давно вернулись, тоже не заметили нигде его следов. Странным образом Карки попросту исчез, и это может обернуться неприятностями для нас.

Вчера швейцарка ушла вниз вместе с Вольфгангом и намерена вернуться в Катманду. Я попросил их как можно подробнее в письменном виде описать, что случилось, и направить для меня копию в Фунес. Все это похоже на какой-то детектив.

Вполне возможно, что офицер просто сбежал и сейчас находится в Катманду. Не менее вероятно, что он погиб. Он был довольно приятным человеком и с восторгом рассказывал об экспедиции и базовом лагере, пока мы были в долине. Тем сложнее объяснить его исчезновение.

Десятилетия спустя выяснилось, что Карки убили жители одной из окрестных деревень за то, что он изнасиловал нескольких женщин.

Дорогая Уши!

Между тем я потерял чувство времени. Мы зашли в горы далеко и высоко, цивилизации здесь нет. Прошел месяц, как мы уехали из города Покхары. За это время мы шли долиной реки Марсьянди, и деревни становились все меньше. Потом кончились и они, и мы пошли через бамбуковый лес, по густым зарослям, по моренам. Пока не добрались до этого места на морене, где сейчас базовый лагерь – несколько палаток альпинистов, кухня под брезентовым навесом, рядом палатки для нанятых помощников из местных. Сидим мы на алюминиевых ящиках и пластиковых контейнерах, столом нам служат несколько плоских камней, положенных друг на друга.

Даже если бы кто-то пытался нас отыскать здесь, это вряд ли бы удалось. С каждым днем мы все дальше от безопасных мест и всевозможных удобств. Осознание того, что никто не придет на помощь, если попадем в беду, заставляет вести себя осторожно и сохранять бдительность, иногда граничащую с боязливостью.

С каждым шагом я чувствую себя все менее защищенным и понимаю, насколько мы одиноки здесь. Это словно бросок в бесконечность – чем дальше, тем медленнее наши шаги, тем сильнее ощущение бесконечности, и Гималаи предстают в том виде, в каком они всегда были для человека, – безмерно огромными.

Наверное, в свое время и четырехтысячники в Альпах производили на альпинистов-первопроходцев похожее впечатление. Но как только начали строить приюты, маркировать тропы и прокладывать лыжные трассы, Альпы постепенно переставали казаться высокими. В первую очередь из-за растущего числа альпинистов такие модные горы, как Гросглоккнер, Ортлер, Маттерхорн и Монблан, год от года «уменьшались» в размерах. По крайней мере, в наших глазах.

Однако трудности, связанные с восхождением, – не единственное, что делает восьмитысячник особенной горой. Медлительными и безвольными нас делает разреженный воздух. Опасности, поджидающие на такой высоте, также не идут в сравнение с теми, что на более низких высотах. Размеры и чувство незащищенности сильно давят на психику. В то же время вокруг такой величественный ландшафт, что каждый момент отдыха дарит наслаждение: громадные скальные выступы, сверкающие ледники, чернеющие вдали долины. Ни признака цивилизации, ни следа человека. Кажется, что все вокруг такое же, как в начале времен. Когда по утрам стелется муссонный туман, небо над головой темно-синее, а поверхность ледников так ослепительна, что ей можно любоваться только в очках.

Наш южный склон Манаслу на деле никакая не стена. Уже несколько недель мы разведываем путь, который сначала ведет вертикально вверх около пятисот метров, а затем тянется на несколько километров по ледниковой долине, и ледовый поток этот иссечен трещинами. Мы нарекли это место Долиной бабочек. В верхней части явно есть проход на плато, который в итоге может вывести к вершине.

В Карачи я прибыл с опозданием, после того, как в Риме не смог сесть на рейс, узнав, что в Пакистан теперь нужна виза. Я позвонил в посольство, и там сообщили, что два дня назад Пакистан ввел визы для итальянцев. С билетом до Индии меня пустили на борт нидерландской авиалинии KLM. Багаж (около 40 кг) перевезли бесплатно. В три ночи я приземлился в Карачи, что обернулось новыми проблемами – визу дали прямо в аэропорту, но из-за индо-пакистанского конфликта всего на 72 часа[43]. Паспорт забрали. Однако удалось выхлопотать визу на четыре недели, поменять деньги и заказать билет в Равалпинди с вылетом сегодня вечером.

Если все пойдет как надо (у меня туристическая виза), завтра же полечу дальше, в Гилгит, как изначально и планировал.

Как выяснилось, Гилгит открыт, а вот долина Инда, напротив, полностью закрыта[44]. Тем не менее есть вариант с перевалом Бабусар. Хотя в это время года он труднопроходим из-за снега и оползней, я все же хочу попробовать. Это позволит мне затем затеряться в Диамирской долине. Как только окажусь на горе, меня уже никто искать не будет. Тем более если эта гора – Нанга-Парбат. Здесь очень, очень жарко, а у меня и без того поднялась температура после прививки и болят подмышечные лимфоузлы. Надеюсь, через несколько дней приду в норму. Если нет, побуду в долине Нагатон столько, сколько потребуется, чтобы начать восхождение.

Вот уже несколько часов сижу в палатке-коробке Уилланса в базовом лагере и читаю книгу Жана Франко о Макалу, которая содержит массу ценных сведений.

Вчера ближе к ночи мы с Быком Оэльцем[45] явились сюда по просьбе шерпы, который прибежал за доктором-сагибом. Герхард Маркль заболел, поэтому мы с Быком два дня без остановки спешили сюда. Герхард вскоре поправился, все остальные члены команды тоже здоровы.

Местность здесь сухая и очень подходящая, пусть даже без источника воды в непосредственной близости. Отсюда хорошо просматривается стена, возвышающаяся неподалеку. Наш лагерь располагается на высоте примерно 4700 метров.

Стена кажется сложной для восхождения, но ребят, особенно извечного оптимиста Вольфганга, это вроде бы не заботит. На стене предстоит большая работа, хотя серьезных опасностей мы не ожидаем.

Грузы еще прибыли не полностью, место ночлега пока не обустроено как надо, еще одна, общая палатка стоит без крыши.

Шерпы не в восторге от перспективы восхождения по южной стене Макалу. Интересно посмотреть, кто из них поднимется выше отметки в 6000 метров.

Я же, в свою очередь, в восторге от палаток Уилланса. Может, мне удастся заполучить две такие для своих экспедиций[46].

Ровно месяц назад мы с тобой распрощались. Как у тебя дела? Мотивация у меня сейчас не самая высокая, сказывается и непогода. Сегодня мы решили разделиться на две группы, чтобы к концу месяца установить штурмовой лагерь.

Мы с Быком вчера дошли до 6700 метров, остается пройти всего 200 метров до места, где предполагается разбить лагерь III, после чего мы спустимся на базу и устроим небольшие пасхальные выходные.

Сижу на кухне между тибетцем и десятком шерпов, вокруг царит оживление. Наш повар Сонам печет лепешки чапати, а его помощник, мой старый приятель, режет лук.

Сегодня мы с Ивом Буххаймом сделали пиццу, на вкус просто объедение. Так что у меня обнаружился кулинарный талант, в котором мне до сих пор отказывали.

На горе дела идут неважно. Пока Бык и я отдыхали в базовом лагере, куда спустились три дня назад, две другие команды занимались возведением лагеря III, но вообще они сумели набрать не более сотни метров по вертикали. К несчастью, у Альберта Прехта – хорошего парня началась горная болезнь, он спустился, но на вершину уже пойти не сможет.

Вольфганг, Йосль и Хорст находятся в лагере II и собираются завтра на штурм вершины. Сильно сомневаюсь, что им удастся разбить лагерь IV. Мы с Быком провели пять ночей в третьем лагере, из-за бури и массы нового снега смогли продвинуться лишь на четыреста метров. Рельеф уже здесь очень сложный, а наверху станет еще труднее.

Мы с Быком следующие на очереди. Я с нетерпением жду возвращения на стену. По возможности стараюсь держать себя в руках, но такими темпами мы вряд ли продвинемся дальше. В крайнем случае Быку с кислородом придется провесить веревки от лагеря IV, чтобы до 10 мая мы успели попасть в штурмовой лагерь. Шерпы хоть и выражают готовность, но неважно владеют техникой подъема. Выше лагеря IV им не подняться. Некоторые заболели, а двое носильщиков – Пасанг и наш посыльный – завтра отправятся домой, они тоже больны и больше не могут выполнять свою работу.

Пасанг заодно отнесет наши письма в городок Тумлингтар, потому что другой наш посыльный опаздывает уже на пять дней. Поговаривают даже, что его убили по дороге (кстати, ходят слухи, что мистера Карки с Манаслу тоже порешили, отомстив тем самым за изнасилование шерпской девушки).

Рисунок, приложенный к письму, должен помочь понять идею маршрута, который, если у нас все получится, станет, пожалуй, одним из самых красивых в Гималаях.

Объявились японцы, они изучают Макалу II (более низкая вершина) – готовятся к экспедиции в следующем году. У экспедиции Герхарда Ленсера на Лхоцзе Шар есть успехи, судя по всему, они продолжают подниматься.

Никак не могу провести эту линию до конца – обидно до боли. Такой красивый маршрут, абсолютно логичный, соответствующий структуре горы. Линия с легкими изгибами как бы змеится по южной стене Макалу.

После того как французы четыре года назад впервые совершили восхождение по юго-западному ребру, южная стена закономерно должна была стать следующей целью. Важно не столько подняться на вершину, сколько сам маршрут – с учетом всех трудностей, логики его построения, стратегии восхождения – это значит гораздо больше, чем успешный штурм.

Наша команда сравнительно небольшая. Вольфганг Наирц демократичный руководитель и все делает хорошо. Где было необходимо, мы провесили перила, три лагеря установлены, пополнение запасов налажено. Но со штурмом вершины больше не клеится. Сначала дело было в непогоде, которая нас притормозила, потом один за другим заболевали партнеры, а когда мы с Герхардом Марклем начали подниматься по отвесной гранитной стене, туман не оставил ни единого шанса. Не исключено, что, двигайся мы в быстром темпе, хватило бы двух дней и одной ночевки, чтобы достичь вершины, но как бы мы спустились в такую непогоду?

Макалу возвышается на 8500 метров – это высокий восьмитысячник[47]. Мы еще слишком далеки от цели, к тому же наши запасы в штурмовом лагере – еда, газ, кислородные баллоны – почти на исходе. Стоит ли ждать? Совершить еще одну попытку? Но время упущено. Каждое утро из долины по стене поднимаются муссонные туманы, и сквозь эту серую дымку склон проступает черно-белыми пятнами. Это неблагоприятные и даже опасные условия. Стена остается для нас загадкой – коллективно принимаем решение оставить попытку первого прохождения южного склона Макалу.

Мое предложение взойти на гору по классическому маршруту в альпийском стиле не принимается, хотя у Вольфганга есть разрешение. Путь слишком длинный, а идти бы пришлось по остаткам ледника и дальше, к перевалу Макалу-Ла и огромному плато. На мой взгляд, есть смысл рискнуть пойти на вершину до начала муссона при условии отказа от лагерей, кислородных аппаратов и обработки маршрута, но в одиночку я не готов это делать. По этому маршруту французы в 1955 году впервые в истории поднялись на Макалу, тогда на вершине стояли девять человек.

«Что ж, неудач в альпинизме не избежать, и потом, хотя бы ради того, чтобы пройти через высокогорные деревни, перевал Шиптон-Ла и увидеть прекрасные высокогорные луга, уже стоило бы отправиться в эту экспедицию. На обратном пути снова будет возможность пообщаться с местными, которые веками пользовались гималайскими перевалами, постепенно переселяясь в Непал, и поучиться их мудрости».

Сейчас уже должны цвести рододендроны, крестьяне начинают возделывать поля, а на пастбища отгоняют скот. Я бы не поехал сюда, если бы интересовался исключительно горами, какими бы высокими и притягательными они ни были. Горные народы и их культура интересуют меня в не меньшей степени.

Сегодня рано утром решили свернуть экспедицию. Погода продолжает портиться с каждым днем, а надежда совершить успешный штурм, таявшая последние двадцать дней, уже фактически потеряна.

Экспедиция провалилась по двум причинам: постоянное ухудшение погодных условий и недостаточная подготовленность членов команды, которые часто переоценивали свои возможности.

Это, конечно, ничего. Впрочем, когда я вспоминаю о восхождении той же сложности на стену Аконкагуа, которое мы успешно совершили без носильщиков и относительно легко, то очевидно, что за организацию будущих экспедиций стоит браться самому.

Герхард Маркль самый подготовленный в команде. Мы были вместе наверху и поднялись примерно до отметки 7500 метров. Но погода была плохая. В последний момент я предложил перейти на классический маршрут. Но товарищи по команде предложение не поддержали, потому что до конца надеялись на возможность подъема по южной стене. Связки, пытавшиеся пройти по южной стене выше нас, не смогли подняться даже до последней провешенной нами веревки. Поэтому решили уходить с горы.

Стоит ли сейчас отправиться в Пакистан на Нанга? В одиночку, как мне кажется сейчас, я вряд ли справлюсь. Пока повременю с решением.

Послезавтра я в последний раз поднимусь на стену, чтобы снять все веревки. Вместе с крючьями они пролежат в Катманду до сезона 1975 года. Пока не знаю, присоединюсь ли я к экспедиции на Лхоцзе. Но в любом случае я уже нанял Уркиена в качестве сирдара, как меня и просил Рикардо Кассин.

Мы планируем пойти назад через три шеститысячных перевала в районы, где живут шерпы, и оттуда вылететь в Катманду. Но из-за ежедневных снегопадов это дастся нам нелегко. Мы вполне можем застрять где-нибудь.

Надеюсь, Бык до тебя дозвонился. В базовом лагере в свежевыпавшем снегу я заметил первые крохотные цветочки. На пастбищах ниже уже выпустили скот, а вчера один пастух даже принес парного молока, великолепного на вкус. Ив сегодня очень умело, если не сказать профессионально, заколол козу и свинью, так что свежим мясом мы обеспечены на много дней. Словом, у нас все в порядке, все опасности позади, жизнь продолжается.

Из-за сильных снегопадов члены нашей экспедиции на Лхоцзе под руководством Риккардо Кассина остановились в Дингбоче (высота 4340 метров) для акклиматизации. За это время я как следует изучил рельеф стены Лхоцзе, которая определенно принадлежит к числу сложнейших в мире. Вероятнее всего, маршрут восхождения пойдет слева, учитывая нехватку времени и исходя из количества трудностей, которые ожидают на пути. Надеемся, что до конца месяца удастся установить полноценный базовый лагерь. Все участники здоровы.

Тем временем базового лагеря Эвереста сегодня достигла японская женская экспедиция. Однако из-за снегопада, а также последствий лавины, сошедшей на ледник Кхумбу, им пришлось отложить установку первого высотного лагеря. По крайней мере, пока.

Немецко-австрийская экспедиция на западную вершину Канченджанги (Ялунг-Канг) сейчас на пути к горе, базовый лагерь планируется установить в первых числах апреля. А так в больших горах пока ничего нового.

Участвовать в этой экспедиции стоило уже хотя бы для того, чтобы быть в одной команде с Риккардо Кассином. Уже совсем скоро мы разберем палатки и двинемся в обратный путь. Не было ни единого шанса пройти по южной стене. Даже если у нас с Марио Курнисом и получилось бы подняться по гребню между Нупцзе и Лхоцзе, мы не увидели бы, что ждет дальше, а траверс в сторону классического маршрута восхождения слишком долог, чтобы потом вернуться на южную стену. Ну и ладно, зато на Эверест идет японская женская экспедиция, правда, у нас нет с ними связи.

Этих бойких девушек с блестящими от толстого слоя солнезащитного крема лицами в цветных шапочках и с флажками, прикрепленными к рюкзакам, мы повстречали в начале восхождения и с тех пор больше ничего о них не слышали.

По-видимому, они столкнулись с тем же, что и мы: сначала было ясно, потом по утрам стояли туманы, сейчас погода наладилась, но настрой уже не тот. Дважды на наш базовый лагерь сходила лавина, на высоте 6400 метров обрушивались сераки. А на самом верху, начиная где-то с 7600 метров, выяснилось, что скалы труднопроходимые: вертикальные, слоистые, сплошь с крутыми заснеженными выступами. Уже во второй раз мне пришлось отступить.

Разумеется, любому альпинисту больно переживать повторную неудачу. Прошлогодняя история на Макалу повторяется. Я задался целью пройти большие стены на восьмитысячниках. На невысоких восьмитысячниках все получилось: пройдены Аннапурна, Манаслу, Нанга-Парбат. На более высоких – Лхоцзе, Макалу, Эвересте – нет. Кто только ни пытался штурмовать юго-западную стену Эвереста: японцы, равных которым по части восхождений нет в мире, британцы, немцы, австрийцы… Все впустую[48]. Большая высота в сочетании с большими трудностями, по-видимому, пока нам не по плечу.

Альпинистская сплоченность, о которой так много говорят, не просто идеал, к которому нужно стремиться, но и одинаковое для всех условие сосуществования. Как было приятно идти в связке с Джузеппе Алиппи и Марио Курнисом до самой предвершины, слушать рассказы Игнацио Пиуччи, сидя в базовом лагере, а главное, ловить каждое слово Риккардо Кассина[49], когда он рассказывал о славном прошлом: о восхождении по северной стене на Западную Цинне, о стене Пиц Бадиле, о пике Пуэнт-Уокер. Последние десять лет я интересуюсь историей альпинизма, а здесь представилась возможность услышать ее из первых уст, изложенную так просто и живо, что создается впечатление, будто я сам участвовал во всех этих восхождениях. Бывало, выйдешь после этого из общей палатки, взглянешь на звездное небо над головой и понимаешь, насколько абсурден мир, в котором мы живем. Хотя, с другой стороны, этот абсурд и есть главная движущая сила: без него не было бы ни тайн, ни испытаний, ни озарений. Если не замечать недели, проведенные на пути к горе, и время, потраченное на акклиматизацию в шерпских деревнях, в сухом остатке получилось бы, что восхождение – это либо успех, либо неудача. Однако штурм стены – лишь одна из составляющих пребывания в горах, неподвластных времени.

Ниже крестьяне возделывают поля, сажают картофель и отгоняют своих яков на пастбища. Пока мы пребываем с ними в одном пространстве, на одной высоте, жизнь предельно проста, сутки измеряются не часами, а пройденными дорогами, и каждое приветствие от местных жителей звучит как приглашение остаться в их мире: «Добро пожаловать в Гималаи!» Вот о чем я буду вспоминать, когда окажусь дома! И я обязательно вернусь сюда.

Мы с Петером Хабелером уже хорошо акклиматизировались. Ночевка на высоте 6400 метров на перевале Гашербрум-Ла очень в этом помогла. Оттуда мы даже смогли рассмотреть «нашу стену», частично покрытую льдом, а это означает, что угроза схода лавин или камнепадов невелика. Сейчас слишком холодно, и лед на скальном поясе на высоте около 7000 метров не тает на солнце. Однако получится ли за три дня дойти из базового лагеря до вершины и вернуться обратно, неясно. Так что провизии и топлива придется взять на неделю, из-за чего снизится темп.

План действий разработан без опоры на чей-либо опыт, такого раньше никто не делал. Акклиматизировавшись, мы планировали подняться на вершину с двумя-тремя ночевками, после чего спуститься в базовый лагерь с двумя привалами. Все это без предварительной обработки маршрута, без установки высотных лагерей, без помощи носильщиков. И, разумеется, без кислородных баллонов, слишком тяжелых, чтобы идти с ними быстро. Такая логистика продиктована решением отказаться от всего лишнего. Только если масса наших рюкзаков не выйдет за пределы разумного, есть шанс, что все получится. Однако от палатки, спальных мешков, ковриков, чайника, еды, газовых баллонов и снаряжения отказаться невозможно. Каждый дополнительный килограмм будет стоить дополнительно затраченного времени, ведь под тяжестью веса мы будем идти медленнее. Дополнительное время потребует большего расхода провизии и топлива, что, в свою очередь, приведет к тому, что времени понадобится еще больше…

Эксперимент, на который мы отваживаемся, не опаснее длительной экспедиции из десяти-одиннадцати человек. Напротив, опасностей меньше, потому что задействованы только два человека, и лишь мы вдвоем будем дышать разреженным воздухом и подвергаться опасностям за пределами базового лагеря. Новизну внесет почти полная беззащитность, с которой мы столкнемся, стоя на вершине высотой 8068 метров, когда под нами будет только пустота – ни обжитых лагерей, ни веревочных перил, ни проложенного маршрута. На эту гору поднимались лишь однажды, по противоположному склону, к юго-востоку отсюда, это были американцы Энди Кауфман и Пит Шининг. Мы же выбрали отвесную северо-западную стену и обнаружили на ней потенциальный маршрут. Вопрос, насколько реалистично пройти его в альпийском стиле, останется открытым, пока мы не вернемся.

Еды у нас на две недели, тем не менее планируем выдвигаться сразу же, как улучшится погода. Петеру не терпится начать, он уже на старте, как конь на скачках, он в наилучшей форме. Подготовились идеально. Как знать, может, нам повезет с погодой и наконец-то получится показать, на что мы способны благодаря физической подготовке, взаимному доверию, абсолютной уверенности, а главное, новой тактике. Мы собираемся нести палатку, как улитка, которая несет на себе свой домик, от стоянки к стоянке, все необходимое у нас с собой. При этом ни грамма лишнего, мы должны быть легкими и быстрыми. Мы не должны изнурить себя, не должны страдать от недостатка кислорода, и в любой момент у нас должна быть возможность развернуться и спуститься. И вот я сижу в базовом лагере, сгорая от любопытства и сдержанного энтузиазма, и меня занимает лишь один вопрос: можно ли воплотить эту мечту?

Сегодня посыльный наконец-то отправится в путь. Все мы находимся в базовом лагере в полном порядке, впрочем, позавчера шесть участников уехали домой.

Учитывая текущие погодные условия – двухметровый слой снега на высоте 3700 метров, – штурмовать Ледниковый Купол при всем желании было слишком опасным[50]. Тем не менее мы с командой – исключительно приятными людьми – поднялись на две вершины пониже.

Тем, кто хочет осознать масштаб величия Гималаев и понять, из чего сложены эти горы, достаточно посетить ущелье между Дхаулагири и Аннапурной, там вся геология как на ладони. Южные стены обоих этих восьмитысячников образовались в результате столкновения Индостанской и Евразийской литосферных плит.

Высота южной стены Дхаулагири 4000 метров! Четыре километра вверх под одинаковым углом от самого низа долины: сплошной лед и скалы, средняя крутизна склона шестьдесят градусов. И на что я только надеюсь, решив подняться здесь в альпийском стиле? Из Покхары стена выглядит очень красиво, это, пожалуй, самый живописный склон в Гималаях! По крайней мере, так кажется нам. Но, может, успех на Гашербруме I сделал нас с Петером Хабелером слишком самоуверенными? По идее, после неудачи на южных стенах Макалу и Лхоцзе я понимал, что стена Дхаулагири – такая же крутая, еще более высокая и более удаленная от базового лагеря – может оказаться нам не по зубам. Из-за этого страха мы слишком долго колебались и, как следствие, потерпели очередную неудачу. Предприняв попытку восхождения, мы очень скоро были вынуждены признать, что шансы равны нулю.

В данный момент сидим в базовом лагере, зная: путь назад тоже опасен. Он лежит через ущелье, которое может оказаться смертельной ловушкой. Ранним летом снег, тающий у подножия стены, бурным потоком уносится в долину. И талая вода собирается как раз в том ущелье, по которому мы пойдем вниз. К счастью, снаряжения у нас не много, и понадобится всего два десятка носильщиков, их задача – отнести мусор, оставшийся после экспедиции, и различный инвентарь обратно в долину реки Кали-Гандаки. В базовый лагерь, надежно защищенный большой скалой, пришла весна. Появляется трава, распускаются яркие цветы, в воздухе чувствуется влажность. У нас нет ни малейшего желания сделать вторую попытку подъема на стену над головой. Наверху уже выпал первый муссонный снег, и нередко нам видны лишь вершины Нилгири, Фанга и Аннапурны Южной, которые выступают из тумана. Чем хуже видна гора, тем сложнее распознать, какие ледники к какой горе относятся. В связи с чем местность, которую, как мне кажется, я неплохо знаю, приобретает чрезвычайно таинственный вид. Горы, окутанные туманом, не кажутся больше, чем раньше, но подогревают наш интерес, в то же время заставляют быть осторожнее с желанием подняться на них.

Вернулись с Южного седла, так и не достигнув цели. Буря задержала нас – Мингму, Анга Дордже и меня наверху на двое суток. Я уже даже начал волноваться, что не выживем. Но мы выбрались из ада и скоро спустимся в базовый лагерь, чтобы передохнуть перед новой попыткой штурма. Ах, если бы только пять лет назад Гвидо Монзино позволил мне поучаствовать в его экспедиции на Эверест! Этот мультимиллионер, одержимый горами, получил разрешение на восхождение с юга, тогда их выдавали по одному за сезон. Я намеревался присоединиться к нему и в составе отдельной четверки предпринять попытку восхождения по юго-западной стене. Тогда это был большой вызов на высочайшей горе мира. Однако когда я встретился с Гвидо лично на его вилле в Кении, он отказал мне. Видимо, решил, что ему не нужен итальянец-конкурент в команде.

Только узнав об успехе экспедиции Криса Бонингтона осенью 1975-го, я отказался от затеи с юго-западной стеной. Моим следующим проектом стал «Эверест без кислорода». Отчетливо помню, как прогуливался по Гетрайдегассе в Зальцбурге, куда приехал с лекциями, и вдруг в одном из киосков увидел заголовок в Times, которую до этого никогда не читал. С волнением купил газету и прочитал тут же, на ходу, о том, как Дугал Хастон и Даг Скотт достигли вершины Эвереста и заночевали чуть ниже. В ледяной пещере, на спуске. Молодцы, подумал я, и сразу же спросил себя: и что теперь?

Вольфганг Наирц, неоднократно организовывавший и руководивший нашими совместными экспедициями, обсуждал со мной и Быком возможность организовать австрийскую экспедицию на Эверест. Сошлись на том, что стоит по крайней мере попробовать, после чего Вольфи отправил заявку в Катманду. Важно было успеть осуществить задуманное весной, то есть до прихода муссона. Ни в коем случае не в октябре – в холодную и ветреную пору. Но когда же нам дадут разрешение? И удастся ли найти финансирование?

Когда разрешение оказывается в буквальном смысле у Вольфи на руках, мы объявляем общий сбор и планируем следующее: Вольфи ведет небольшую экспедицию из членов австрийского Альпийского клуба – не больше двенадцати человек – на вершину высочайшей горы на свете. Также он предоставляет мне и уроженцу Циллерталя Петеру Хабелеру возможность действовать в связке отдельно от экспедиции, чтобы выяснить, удастся ли совершить восхождение на Эверест без искусственного кислорода. Мы обещаем помогать друг другу в установке цепочки лагерей вплоть до Южного седла, в провешивании веревочных перил, то есть мы подстрахуем других, будучи уверенными при этом, что и они подстрахуют нас.

Вот только пока нам не удалось добиться успеха.

Даже не знаю, сколько проспал после возвращения с вершины. Пока мы еще в базовом лагере собираемся в обратный путь, я решил быстро написать письмо. Оно дойдет к вам, когда я сам уже давно прибуду в Европу.

Вопреки или, напротив, благодаря длинным путям обхода на старте на этот раз все прошло очень быстро. Долина Инда в настоящий момент закрыта для иностранцев. Так что я попробовал перебраться через занесенный глубоким снегом перевал Бабусар. В базовый лагерь прибыл хорошо акклиматизировавшимся и с необходимым запасом уверенности в себе после подъема на пик Ганало; поборов первую нерешительность, я начал восхождение. В точке схода Диамирской стены со стеной Мазено я взбирался наверх, трепеща от страха при мысли о том, что могу быть сметен со склона обломками льда. Но лезть быстрее я в любом случае просто не мог. В рюкзаке – снаряжение и недельный запас еды и топлива. Ни аптечки, ни рации, ничего другого у меня не было. Это одиночное восхождение должно войти в историю как наиболее элегантный способ достичь вершины восьмитысячника по ранее не пройденному маршруту. А обратно я уж как-нибудь спустился бы.

Смог бы Маммери в 1895 году взойти на Нанга-Парбат? Теперь я знаю ответ: да! В конце концов залогом успеха в моем случае стала не одежда, не особое питание и не современное снаряжение. Труднее всего было решиться на восхождение. Маммери тоже был полон решимости и был готов преодолеть трудности на пути. Откажись он на середине стены от носильщиков, он бы поднялся гораздо быстрее и гораздо выше. Наиболее подготовленными физически для восхождений в конце девятнадцатого столетия были британцы. Они были, пожалуй, даже выносливее, чем мы сейчас. И к тому же гораздо целеустремленнее.

Оглядываясь назад, нужно признать, что история альпинизма в XX веке развивалась бы совсем по-другому, если бы первая попытка Маммери подняться на восьмитысячник оказалась успешной. Он не решился штурмовать вершину повторно, вместо этого двинулся через Диамирское седло к Ракиотскому склону. Но не дошел, был обречен не дойти, ведь тогда спуск на Сказочные луга попросту не представлялся возможным.

Мастерство Маммери, его опыт и выносливость феноменальны. Его поведение служило и служит многим образцом для подражания. Он заложил основы чистого стиля в альпинизме, тем самым предопределив его дальнейшее развитие. Как и Пауль Пройс, двадцать лет после него сказавший: «Умение устанавливает границы возможностям».

Это соло-восхождение на Нанга-Парбат посвящается Гюнтеру, моему брату. Кроме того, это моя дань уважения Маммери – ведь в 1970 году мы с братом во всем следовали его заветам, покинув место последней стоянки: подобно ему, полагаясь исключительно на свой страх и риск, в одиночку и практически без снаряжения. И в конце мы оказались затеряны в бесконечной высоте среди опасностей, совсем как Маммери, которому пришлось испытать нечто похожее в 1895 году.

Дорогая Урсула,

экспедиция опаздывает по срокам. Сильно опаздывает. По дороге сюда была растрачена уйма времени: целых две недели вынужденного ожидания в Исламабаде. Власти опасались усиления волнений в связи с казнью премьер-министра Бхутто[51]. А потом мы оказались не в «правильном» базовом лагере. Один из носильщиков нарушил строжайший запрет сходить с тропы и провалился в трещину. Остальные отказались идти дальше. Поэтому пришлось установить лагерь в месте, где останавливалась итальянская экспедиция на К2 под руководством Ардито Дезио в 1954 году.

После установки базового лагеря мы тремя связками разошлись по разным маршрутам, чтобы оценить шансы. Роберт Шауэр и Михль Дахер пошли вокруг пика Ангелус к юго-западу от К2, чтобы проверить, реально ли отсюда добраться до «Волшебной линии», восхождение по которой планировалось изначально. Алессандро Гонья с Ренато Казаротто осматривают ребро Абруцци – маршрут, по которому было совершено первовосхождение. Мы с Фридлом Мучлехнером обследуем южную стену, но, переночевав на стене на высоте 6000 метров, решаем дальше не идти. Слишком опасно! Роберт и Михль тоже возвращаются с плохой новостью: осмотренный маршрут чересчур далеко от нашего лагеря. У нас в распоряжении максимум четыре недели, после чего придет гигантская французская экспедиция, с запасами, десятикратно превышающими наши, – им выдали разрешение на штурм К2 сразу после нас. Как только они начнут восхождение, нам придется освободить «Волшебную линию».

Экспедиции Бернара Мелле сыграли бы на руку наши приготовления, а вот наши шансы «с наскока» подняться на К2 по сложнейшему юго-западному маршруту равнялись бы нулю. В итоге пришлось использовать единственную оставшуюся возможность и взойти по ребру Абруцци, прохождения по которому до этого заканчивались удачно лишь дважды: в 1954 году для итальянцев, а в 1977-м для японцев. После прошлогодней экспедиции на Эверест это уже второй раз, когда мне приходится довольствоваться классическим маршрутом. Мы опять собираемся идти без искусственного кислорода – мы даже его не брали. Впрочем, миф о том, что на восьмитысячниках невозможно выжить без маски, уже развенчан.

Дорогая Уши,

как ужасно в мегаполисе: серые дома, гудящие машины, тысячи китайцев в синей рабочей одежде на велосипедах – такое количество велосипедов ты в жизни не видела! Кстати, «у» по-китайски значит «дикарка», а «ши» – «саморазрушение».

Сегодня начались переговоры о получении разрешения на Эверест. Учитывая, что после перелета я был еле живой от усталости и плохо соображал, проведя двадцать часов в тесном, битком забитом самолете, разговор вести и так было сложно, а тут еще постоянно перебивал посмеивающийся переводчик, его словарный запас довольно скудный.

Погода все еще зимняя, зелени почти нет, в городе мрачно и туманно из-за смога. У меня на душе примерно так же. Между серыми трубами домишек на фоне серого же неба я заприметил два цветущих миндальных дерева – одно белое, а другое бело-розовое. Два цветных пятнышка над серыми крышами в пробуждающемся Пекине.

А вот сейчас мы были очень близки к провалу! При этом проблем при подъеме вообще не возникало: за счет хорошего состояния снега и благоприятных погодных условий это было, пожалуй, одно из самых легких восхождений на восьмитысячник. В прошлом году я уже был здесь и поднимался на ледник, и офицер связи подробно рассказал мне, где и как они тогда, в 1964 году, совершали первое восхождение.

Он советовал остаться на пологом хребте слева от северной стены и траверсировать восточный склон на юг под длинным вершинным гребнем. Заходить на главную вершину с севера, по его словам, гораздо тяжелее. Все это я запомнил. Но когда мы с Быком и Фридлом Мучлехнером начали восхождение, ветер стал крепчать, число лавин расти, а видимость – неуклонно снижаться. На полпути мы сдались. За ночь погода могла улучшиться. Но когда Фридл и я – Бык на тот момент уже спустился – предприняли вторую попытку, улучшений не наблюдалось. Буря иногда стихала, и тогда на несколько мгновений туман рассеивался. Лавины сошли, что облегчило прокладку пути. Опаснейшим этапом был переход к вершине и спуск по склону справа по ходу нашего движения с пологого хребта, на котором сквозь метель уже угадывались многочисленные жандармы[52].

Возвращение в нижний лагерь было единственным испытанием, по крайней мере для меня. Фридл спускался рывками, я же, напротив, то и дело застревал, потому что не чувствовал себя в силах бороться со снегом. Старым добрым зигзагом удавалось чуть лучше, но все-таки спуски с восьмитысячников на лыжах – это не мое. Кроме того, обычно я не рискую так, как мы с Фридлом на пути к вершине. Но вершина была так близка, и не хотели остаться в дураках из-за погоды. Впрочем, полагаться на авось меня больше не тянет.

В ясную погоду уже видна Канченджанга. Мы установили лагерь на отметке 2800 метров, и, если верить карте, на расстоянии пятидесяти километров к северу гор выше попросту нет.

Стартовали спокойно, время от времени наблюдался туман, но в целом погода очень хорошая. По дороге из Биратнагара в Илам возникла проблема – сломался джип. Поэтому мы добрались до места лишь в 2:15 ночи.

Оба моих шерпа, Анг Дордже и Наванг, как всегда, чрезвычайно услужливы, сирдар попался хороший, а у молодого повара (позаимствованного у Джимми Робертса[53]) возникают довольно удачные кулинарные идеи. Так что я могу по-настоящему расслабиться по пути в базовый лагерь.

Дорога до него займет больше времени, чем обычно, минимум еще пятнадцать дней. Только оттуда отправим посыльного; эта связь – единственная, которая осталась у нас с остальным миром.

Впервые свалился с тяжелой болезнью в экспедиции на восьмитысячник, не могу ни спать, ни даже лежать. Боль усиливается с каждым днем. Фридл Мучлехнер вместе с Ангом Дордже поднялись со мной до вершины, а затем, после ужасной ночи на высоте 8000 метров, помогли мне спуститься. Иначе я наверняка остался бы там навсегда. При подъеме по северной стене по новому маршруту мы преодолевали серак за сераком, и боль вроде утихла. Но на спуске меня мучили кошмары. Боль дикая и галлюцинации. По обе стороны от нашего маршрута падал лед, поэтому обойти сложные участки было невозможно. У подножия стены навстречу вышли шерпы и повар с помощником, они взяли у меня рюкзак, и я поплелся в базовый лагерь уже налегке. Боль день ото дня становилась все нестерпимее, хуже всего приходилось по ночам. А ведь нам еще минимум две недели обратного пути. Лишь в Катманду я могу рассчитывать на медицинскую помощь. Но как добраться туда в таком состоянии? Можно было бы вертолетом, но некому его вызвать. Мы отрезаны от внешнего мира, связи не будет даже по пути в Катманду.

Мне крупно повезло! Врач-американец, которому я принес результаты анализа, сказал, что с такой кровью не живут. В печени обнаружен амебный абсцесс размером с кулак. Вероятно, я занес инфекцию по пути на гору, попив сырую воду. Отсюда и нарастающие боли, терзавшие меня все время на спуске.

Сейчас прохожу курс лечения и планирую остаться в Катманду, пока не пойду на поправку. Потом хочу поехать в Ладакх, в Индию, чтобы окончательно прийти в себя.

Что выйдет из первоначального плана пройти три восьмитысячника один за другим, пока не ясно. Отчасти потому, что Фридлу пора возвращаться. Его обмороженные руки необходимо лечить в Европе. Буря на спуске с Канченджанги нас обоих чуть не прикончила. Сам я ослаб до такой степени, что мы могли передвигаться только со скоростью улитки; и только Анг Дордже мог работать в полную силу. Он делал все, чтобы спасти нам жизнь.

Узнал о гибели Райнхарда Карла на Чо-Ойю, у подножия юго-восточной стены. Лавина сошла ночью, когда он был в палатке. Вместе с ним в восхождении участвовал Вольфганг Наирц, он получил травмы, но выжил. И вот теперь Лиз Хоули[54] просит меня сообщить о случившемся жене Райнхарда Карла. Это безумие! В глазах наших родителей, детей и возлюбленных наши поступки не просто эгоистичны, их нельзя ни оправдать, ни объяснить.

Четыре года назад Райнхард был с нами на Эвересте. Как единственному немцу в австрийской команде, ему поначалу пришлось несладко. Но он сумел приспособиться, не прогнувшись при этом под других. Он остался независимым альпинистом с критическими взглядами и желавшим не упустить шанс стать первым немцем, достигшим вершины. В связке с Освальдом Оэльцем ему это удалось, после чего они с Быком подружились. Помню, как я радовался за них, сознавая, что наверху побывал человек с особым взглядом на развитие альпинизма, которому были чужды казенные проявления товарищеских чувств, принятые среди членов альпийских клубов.

Это письмо отправляю с Сильвеном Сауданом[55] – альпинистом, участвовавшим во французской лыжной экспедиции и вынужденным вернуться в Европу из-за болезни.

На день раньше запланированного мы оказываемся на месте стоянки Урдокас и устраиваем носильщикам выходной. Одну из коз надо зарезать, затем раздадим пайки. За три дня отсюда можно добраться до базового лагеря Гашербрума, за два – до базового лагеря Броуд-Пика. Я сейчас понесу пять грузов с разделенной на пайки провизией, за счет чего во время «переезда» мы сможем идти быстрее.

Погода все еще неважная, почти каждый день встречается потерпевшая неудачу экспедиция, альпинисты идут вниз. Кажется, на Гашербруме три жертвы (американец и два австрийца), которые, видимо, погибли на большой высоте. Австрийцы поднялись на К2 до 7000 метров, на Броуд-Пик поднимаются целых две экспедиции, немецко-австрийская и польская. На Гашербруме II, к счастью, нет больше никого. На Гашербрум I восходит Гюнтер Штурм вместе с членами Немецкого альпийского союза, параллельно с командой Саудан/Валенсо. Мы хорошо ладим с обеими командами. Нам просто необходимы две недели хорошей погоды. Оба моих пакистанских участника совместной экспедиции, Шер Хан и Назир Сабир, хорошо работают и находятся в отличной физической форме. У меня тоже все хорошо, если не брать во внимание некоторые симптомы истощения. Больше ни на что не жалуюсь, акклиматизация проходит очень быстро.

Из-за большого количества экспедиций последние годы путь из Дассу в базовый лагерь стал гораздо удобнее, теперь по нему можно даже идти в трекинг.

Погода просто сказка! Вчера вечером ветер переменился, и, кажется, так оно и останется. Хотя мы только вчера были в долине Гашербрума (5900 метров), уже завтра, в четыре утра, мы приступим к штурму вершины: четыре дня на восхождение, два – на спуск. И все это без высотных носильщиков! Гюнтер Штурм со своей командой сумел подняться на Гашербрум I – мои поздравления! – и сейчас направляется домой. Так что мы втроем тут одни. Французы на другой стороне горы.

Снега очень много, ледопад весь в трещинах, но я чувствую себя уверенно. В связи с тем, что при восхождении по «классике» пропали два австрийца, нам не остается ничего другого, как продолжить подъем. Может, удастся найти их и оказать помощь.

Если эта попытка окажется успешной, то уже в середине августа я вернусь домой. Хотя после пяти месяцев, проведенных в Азии, Европа почти потеряла для меня свою привлекательность. Начинает возникать ощущение, что мой дом – Гималаи.

Вплоть до вчерашнего дня мы были на Гашербруме II. Восхождение оказалось не из легких из-за обильного снега, на третий и четвертый день добавились туман и метель, так что двигались мы в основном вслепую. Шер Хан, но в первую очередь, конечно, Назир Сабир очень выносливы и абсолютно автономны. Искусники.

Сначала мы с Фридлом Мучлехнером собирались взойти на Гашербрум II с юго-востока, двигаясь через Гашербрум-Ла на северо-запад, после чего пройти все три вершины Броуд-Пика (северную, центральную и главную) и спуститься по направлению к Конкордии. Но из-за обморожений, которые Фридл получил на Канченджанге, план стал неосуществимым. Поэтому пришлось менять стратегию. За это время я, к счастью, полностью восстановился, и теперь мы, с одной-единственной палаткой на троих, могли быстро совершить восхождение в альпийском стиле. На Гашербруме II только что пропали два австрийца, и кроме нас некому было им помочь. Так что втроем решили отправиться на поиски. Австрийцы поднялись по классическому маршруту, но так и не спустились.

В лагере II стояла палатка, в ней мы обнаружили дневник, из которого следовало, что пропавшие однозначно поднялись выше. Когда переходили вправо под скальной вершинной пирамидой на гребень, в скальной нише обнаружили одного из австрийцев: он замерз насмерть. Второго альпиниста рядом не нашли.

Выше по склону, на участке, где свежий снег был сметен ветром, удалось различить пару его следов – австриец явно двигался в сторону вершины. Но выяснить еще хоть что-то, увы, не получилось.

По возвращении в базовый лагерь мы упаковали вещи и отправились обратно вместе с немногочисленными помощниками – кухонной командой, сирдаром и носильщиком. На небе было полно перистых облаков, восьмитысячник окутал туман: надежды на то, что я поднимусь на него – третий за два месяца, – мало. Пока погода держится. Идет наверху снег или нет, не разобрать, но условия в целом благоприятные. Будь у нас точный прогноз погоды, было бы легче решить, выдвигаться сегодня или повременить. Во всех восхождениях на восьмитысячники мне приходилось полагаться исключительно на свое чутье и подниматься на свой страх и риск.

В 1970 году на Нанга-Парбат руководитель экспедиции предупредил о плохой погоде, пустив из базового лагеря красную ракету. Это был сигнал к моему блиц-восхождению, предпринимаемому в надежде обогнать надвигающуюся непогоду. К счастью, погода оставалась вполне сносной, по крайней мере, большую часть времени, иначе мне ни за что не удалось бы спуститься вместе с братом, у которого началась горная болезнь.

Восемь лет спустя непогода застала меня врасплох в ночь после штурма вершины. Я планировал переждать ее.

На Манаслу в абсолютно ясную погоду мы с Францем Йегером начали штурм вершины. Но на спуске я угодил в такую бурю, в которую попадать не доводилось: сплошная метель, плотный туман, стремительно сгущающаяся тьма. И вскоре я потерял ориентацию. Только благодаря хладнокровию я принял верное решение и смог добраться до палатки.

С Петером нам чрезвычайно повезло на Гашербруме I. Все пять дней стояла хорошая погода, если не считать непродолжительной метели.

Мои экспедиции проваливались не всегда из-за одной погоды. На Эвересте мы спустились в базовый лагерь, чтобы набраться сил после того, как чуть не погибли в буре, длившейся целый день.

На К2 на спуске опять была белая мгла, в верхней части так называемой Черной пирамиды. А обе попытки достичь вершины Шиша-Пангмы проходили в метель и туман, единственное, что мы могли противопоставить, – наше упорство.

Помылся, постригся, жду в радостном нетерпении – через час меня примет король.

Ханс Каммерландер и Михль Дахер вылетели в Луклу уже сегодня, где встретятся с Ангом Дордже. Если все пройдет гладко, завтра я к ним присоединюсь.

Погода скверная, дождь идет почти каждый день, лишь несколько экспедиций прошли выше базового лагеря. До сих пор!

Со вчерашнего дня мы здесь застряли. Снова пошел снег. Погонщики яков спустились в долину за сеном. До перевала Нангпа-Ла нам уже явно не добраться. Глубокий прошлогодний снег, а сверху слой нового снега, выпавшего за последние две недели.

Прямой маршрут с юга мы уже обнаружили. Но рассмотреть его в бинокль пока не представлялось возможным, поэтому как действовать, пока, к сожалению, не ясно. Как только погода наладится, двинемся дальше. Пока не все потеряно, мы еще акклиматизируемся.

Бутанец Онгди считает – мы встречались в Катманду, – что мне следовало получить разрешение на путешествие через всю территорию Бутана! Оцени идею: взять пару яков и двигаться с востока на запад вдоль Гималаев. Это кажется мне чуть ли не заманчивее, чем восхождение на восьмитысячники, которые постепенно становятся туристическими объектами.

Фрэнк Уэллс сейчас на Эвересте вместе с Диком Бассом[56] и несколькими десятками помощников. В этом году они намерены подняться на все семь вершин. Пока дела у них на Эвересте идут неважно, а о пирамиде Карстенз им можно забыть. В сентябре у них по плану, видимо, пик Винсон, на который хотел бы подняться и я. Я уже отправил письменный запрос, чтобы узнать, во сколько это обойдется.

В этот раз у меня с собой не так много книг – и как назло, сегодня такой сильный снегопад. Значит, будет еще больше времени, чтобы писать письма.

Вот уже два дня мы стоим лагерем у подножия Нангпа-Ла. Снег валил так часто и так сильно, что яки насилу досюда добрались. Частенько они проваливались в снег по самое брюхо.

Как разведаем местность (до Нангпа-Ла всего день пути!), хотим рискнуть и подняться отсюда в альпийском стиле. Несколько дней назад на южной стене Манаслу случилась трагедия: югославов накрыла лавина. Новости о других экспедициях до нас не дошли. Апрель с его обильными снегами явно заставит большинство из них задержаться в базовых лагерях. Мы установили лагерь под священной горой, которая по форме напоминает лошадиную голову. Дордже, разумеется, ревностно следит, чтобы в огонь не попадал мусор, чтобы мусор нигде не скапливался, а также – чтобы все молились.

Добраться сюда получилось не быстро, поэтому все успели хорошо акклиматизироваться, я прилежно веду дневник. Гьялцен, наш художник, уже вернулся и пишет картины об экспедиции.

После возвращения с Чо-Ойю нас пригласил в гости Анг Дордже, как это было и на старте. Все трое – Ханс Каммерландер, Михль Дахер и я – побывали на вершине. На этот раз без остановок, начав поход к горе из Намче и спустившись обратно туда же.

Прошлой зимой все было совсем иначе. Наша экспедиция «в стиле барокко», сопровождаемая художниками, поэтами и дамами, никуда не спешила: минуя деревни и высокогорные луга, мы неторопливо прошли до начала юго-восточной стены, хорошо акклиматизировавшиеся и полные энтузиазма.

Установка трех высотных лагерей также прошла стремительно, однако в довершение к трудностям маршрута пришлось иметь дело с собственным страхом. Мы с Хансом намеревались штурмовать вершину. Но пусть участок и не был крутым, в мульде под гребнем было столько снега, что мы медлили. И чем больше ждали, тем крепче задумывались. Северо-западным ветром, который зимой постоянно дует в районе Кхумбу, намело слишком много снега на наш предполагаемый маршрут, вероятность схода лавин была очень велика. Не удалось бы ни обеспечить страховку, ни удержаться на склоне, если бы один из нас спустил лавину. Так что мы отступили.

Теперь, спустя полгода, мы вернулись к горе и успешно совершили восхождение в альпийском стиле. Трудности были только с организацией поездки, потому что наше разрешение не распространялось на пересечение границы с Тибетом.

В Катманду нас предупредили, что на Нангпа-Ла – некогда оживленном перевале между Тингри и Таме – устраивают проверки китайские пограничники. Но на спуске мы обнаружили, что никакого пограничного контроля там нет[57].

Подниматься на Чо-Ойю с северо-запада легко. В нижней части есть несколько вариантов подъема, выше маршрут ведет через пологий участок гребня и горизонтальные снежные поля. Трудоемкой была лишь работа на маршруте, да и еще на вершинном плато – мы долго шли по застругам, пока наконец не оказались в наивысшей точке. Теперь окончательно убедился, что мне по силам подняться на все четырнадцать восьмитысячников, раз уж справился с четырьмя за год. Для завершения проекта остается еще четыре.

Дорогие мои,

удивительные тут места! Передо мной – западная стена Гашербрума IV, слева от нее Броуд-Пик, а еще левее – К2. Вдобавок пик Митре, а также Чоголиза… И только оба Гашербрума не видны, их вершины скрыты за другими горами.

Мало откуда в Каракоруме и Гималаях открывается подобный обзор! Фантастическая панорама на все 360°. У каждой вершины свой характер, у каждой горы своя неповторимая форма. Здесь же огромные ледяные потоки Балторо, Абруцци, Годвин-Остен с цепочками из черных камней выглядят, словно скоростные автомагистрали.

Мы с Хансом Каммерландером снова в пути, и оба мы пребываем в уверенности, что нам удастся осуществить нашу затею – траверс Гашербрумов I и II. Несмотря на то, что в начале года мы потерпели неудачу на Дхаулагири по классическому маршруту, – слишком много было снега на восточном гребне, решаемся на совершение нового достижения в альпинизме. Без обработки маршрута, без помощи носильщиков, без установки лагерей мы собираемся не просто взойти на два восьмитысячника, но подняться и спуститься по четырем различным маршрутам.

Когда доберемся до базового лагеря, участники других экспедиций должны будут уже уйти с Гашербрумов, поэтому мы будем предоставлены самим себе: без проложенного пути, без разметки и без поддержки со стороны товарищей.

Такие экстремальные восхождения – подъем, равно как и спуск на пять километров, а в целом порядка двадцати километров – возможны только на пару с Хансом. Он на двенадцать лет моложе и обладает отличным альпинистским чутьем, а его физическая форма феноменальна.

Также с нами отправился режиссер Вернер Херцог вместе с небольшой съемочной группой; он хочет снять документальный фильм об этой экспедиции. Но это не так-то просто, ведь мы с Хансом полностью сосредоточены на восхождении. Вернер относится с пониманием и не нарушает нашего распорядка. Даже наоборот, он всячески поощряет то, что мы всецело поглощены делом и не обращаем на него внимания. Потребовалось десять лет и бесконечное множество шагов вперед, чтобы оказаться в этой итоговой, но не финальной точке развития: в 1975-м с Петером Хабелером было совершено первое восхождение на восьмитысячник в альпийском стиле (Гашербрум I); в 1978-м был Эверест без искусственного кислорода с Петером же, сразу после этого – соло на Нанга-Парбат. Наш теперешний эксперимент должен отодвинуть дальше границы возможного. При условии, что все получится.

Сегодня возникли проблемы. Здесь нет воды. Мы установили лагерь на высоте 3400 метров под перевалом Туло Багин, куда собираемся подняться завтра. Тридцать лет назад и более носильщики всего за один день проделывали путь снизу до высокогорного пастбища, отделяющего долину Кали-Гандаки от долины Миристи. В экспедициях последних лет вошло в привычку устанавливать здесь, на краю леса, промежуточный лагерь. Место сказочно красивое: вокруг высоченные сосны и цветущие рододендроны, луг усеян примулами, а еще здесь встречаются огромные кусты волчеягодника. Все цветет и пахнет, даже когда на Дхаулагири идет снег.

Мы отправили пару носильщиков выше по склону набрать снега. В крайнем случае я вытерпел бы целую ночь без питья, но остальные, в том числе мучимые жаждой носильщики, не смогут. В общем, ночь будет не из приятных.

Утром предстоит переход по самому сложному участку пути. По крутым скалистым склонам и кое-где по заснеженным оврагам мы должны выйти на Туло Багин, там располагается пастбище, которое используется только в летние месяцы. Несколько тысяч овец и коз пасутся там в муссон. Пройдя через пастбище, мы спустимся к реке Миристи, где есть горизонтальные участки под палатки и вода.

Четверых моих спутников «наша стена» интересует больше, чем что-либо на свете. Ханс Каммерландер взял на себя обязанности доктора. Райнхард Патшайдер и Люгги Ризер делают все, что им говорят, как послушные школьники. Хотя Райнхард всегда готов помочь, энергичен и обладает практической хваткой, он ведет себя скромно, а вот Люгги только и знает, что балагурит. Вероятно, чтобы побороть свой страх.

Трудно испытывать радость при восхождении по сложной стене такой высокой горы – слишком много поводов для тревоги. На пределе возможностей не очень удается наслаждаться. Райнхард Шистл – единственный, кто полностью спокоен.

Дорогая Сабина!

Сегодня ночью мне снились сбивчивые сны, как бывает часто, когда я нахожусь здесь наверху вдали от всех. При длительном пребывании на большой высоте в этом нет ничего необычного. Сновидения меняются, становятся более яркими. Мне снилось, что у тебя получилось спуститься и ты снова уверенно зажила своей привычной жизнью.

Вчера у подножия стены мы установили первый высотный лагерь на 5100 метров – на краю вздыбившегося разлома ледника, в месте, надежно защищенном от лавин, которые частенько сходят по правой стороне стены. Чем дольше я здесь нахожусь, тем прекраснее мне кажется эта стена. Маршрут, который я впервые наметил в 1977-м, находясь на Дхаулагири, логичен, учитывает особенности рельефа. И при этом не опасен. Только если на среднем участке стены выпадет снег, следовало бы опасаться, что лавины сделают дальнейший подъем и спуск невозможным.

Завтра, только если позволит погода, мы собираемся разделиться, чтобы поработать на маршрутах подъема и спуска. Мы с Хансом пойдем маршрутом Эрцога 1950 года до отметки 6000 метров, чтобы наметить предполагаемый спуск по «классике». Обе девушки, Рут и Бригитте, намерены сопровождать нас до кромки ледника.

Остальные три члена команды пойдут в направлении лагеря II и провесят веревки на нижнем участке стены. Миновав серак, мы рискнем приступить к восхождению в альпийском стиле. Спускаться будем, вероятнее всего, по северному ребру (как Эрцог в 1950-м).

Рут здесь нравится, она наловчилась перекидываться шутками с шерпами и освоилась в бытовом плане. Единственный, кто ощущается в экспедиции инородным телом, – радиожурналист, который болтает без остановки и не особо понимает, что творится у нас в душе. А так команда подобралась сбалансированная и дружная.

Над палатками натянуты три гирлянды с молитвенными флажками. Кухня компактно расположилась на двух уровнях между двумя массивными скалистыми глыбами, палатки сагибов стоят вокруг, будто их в случайном порядке рассыпали по дну долины. Ощущение, будто мы стоим тут лагерем уже несколько лет. Это мое место: много солнца, тишина и повсюду зелень, дух захватывает. По утрам меня чаще всего будит птичье пение, или по дуновению ветра, не вылезая из палатки, понимаю, что погода будет хорошей. Повар Анг Ками старается кормить нас лучшим, что можно приготовить из его ограниченных запасов. Единственный недостаток – нехватка пресной воды.

Шерпы добывают воду на морене примерно в десяти минутах ходьбы отсюда. Но ледниковая вода есть ледниковая вода. Через какое-то время чай на ней невозможно пить, не добавляя рома.

Хватит ли терпения дождаться момента, когда такие экспедиции, в ходе которых расходуются колоссальные силы на восхождения, которых жаждешь и боишься одновременно, перестанут быть для меня значимыми? Не знаю, когда перестану выходить за пределы своих возможностей в горах и начну испытывать себя в чем-то другом. Несколько лет точно – усталости я пока не ощущаю, но замечаю сдвиги интересов и мечтаний. Сегодня пока намерен делать это так, как всегда мечтал, прокладывая новые маршруты и переживая экстремальные приключения на восьмитысячной высоте. А завтра буду искать новую мечту в дали и тиши. Может, в Тибете, а может, в замке Юваль…

На стене Аннапурны было прекрасно – интересно, когда удастся повторить нечто подобное. Аннапурну можно, безусловно, причислить к самым дерзким моим восхождениям. Стена оказалась опаснее, чем я предполагал. Ее крутизна от пятидесяти до девяноста градусов, маршрут начинается слева снизу и уходит направо вверх по гребню к вершине. Прибавь к этому ужасную бурю и легкие обморожения. Фотографировать было почти невозможно, все силы уходили на подъем при сильном ветре.

А потом еще Райнхард сорвался во время второй попытки штурма: он всегда рвется вперед, но при этом слишком часто рискует[58]. Завтра на очереди будет Дхаулагири! Наша экспедиция самая маленькая из всех, какие пытались подняться на восьмитысячник: три носильщика, посыльный, шерпа, повар, офицер связи и два альпиниста – Ханс и я.

Планируется, что восхождение и спуск обратно к Кали-Гандаки займет не меньше недели. Говорю планируется, потому что знаю, как часто Дхаулагири отбрасывала меня назад.

В эту минуту на долину Кали-Гандаки снова опускается туман. Вершины скрыты в облаках, на поросших лесом холмах лежит снег.

Здесь, в самом глубоком ущелье в мире, мы с Хансом Каммерландером готовимся совершить восхождение на второй по счету восьмитысячник за несколько недель.

Перед этим мы прошли по северо-западной стене Аннапурны. Спустившись в базовый лагерь, я сразу же отправил одного из носильщиков вниз с поручением добыть в Катманду разрешение на Дхаулагири. Сотрудники Министерства туризма заверили меня, что я смогу рассчитывать на разрешение, если на горе не будет других экспедиций. На всякий случай я заранее оплатил его. Подъем на Аннапурну был не из легких: вогнутый склон почти 4000 метров высотой, длинный вершинный гребень, а на спуске нам постоянно приходилось иметь дело с лавинами. Ночь в лагере была кошмарной. Если бы Райнхард Патшайдер периодически не откапывал наши палатки, мы бы задохнулись. По возвращении в базовый лагерь я мог наблюдать за восхождением других участников экспедиции – обоих Райнхардов (Патшайдера и Шистла), а также Даршано (Люгги Ризер) и ждал, пока они завершат спуск и окажутся в безопасности. Им не так повезло с погодой, как нам с Хансом, зато ветра было гораздо меньше. Нас же чуть не сдуло с вершины.

Спуск в долину был длинным и тяжелым, что, впрочем, не повлияло на мою решимость сразу же снова отправиться в путь. Ханс поначалу немного колебался, но потом энтузиазм к нему вернулся! С отметки около 2000 метров мы планируем тут же, не отдыхая, начать восхождение на очередной восьмитысячник: два дня на переход до базового лагеря, три дня на штурм вершины, спуск, и еще два дня – спуск в долину Кали-Гандаки. Это если погода позволит осуществить задуманное. Столь малые сроки возможны только потому, что мы оба превосходно акклиматизировались и подготовлены физически. Кроме того, нас окрыляет успех восхождения по сложной стене Аннапурны. Ведь не в последнюю очередь именно эти свершения на высочайших горах планеты – взойти первым, взойти сразу на несколько пиков, сделать траверс и так далее – являются вызовами. Логически понимать это нет необходимости, достаточно понять нашу мотивацию.

Переход из базового лагеря на Макалу к Лхоцзе получился совсем не таким, как планировалось. После восхождения – на вершину поднялись Ханс Каммерландер, Фридл Мутчлехнер и я – мы вернулись в базовый лагерь и прошли через высокогорные пастбища и перевал Шиптон Ла вниз, к деревням у подножия Гималаев. Конечно, мы могли бы перебраться через перевалы повыше, напрямую к верхней части долины Кхумбу, но было бы слишком рискованно: нас могли задержать снегопад или заблудившиеся носильщики. Поэтому решили спуститься пониже и сделать короткий перелет до Луклы на вертолете.

Мы хорошо акклиматизированы и горим желанием начать. На Эвересте работает международная экспедиция, и нам разрешили воспользоваться обработанным ею маршрутом. Маршрут подъема до лагеря III один, проблему представляет ледопад Кхумбу. Чтобы обезопасить его, нам не хватит ни сил, ни ресурсов, ни времени. Мы спешим, опаздывать нельзя. До того как эверестовская экспедиция начнет снимать свои веревки на ледопаде, мы должны подняться на вершину.

Разумеется, такой подход мне не очень по вкусу, я предпочел бы идти по другому, неподготовленному маршруту. На Макалу было как раз наоборот. Там мы шли впереди, а другие пользовались результатами нашей работы, и мы были не против. Теперь на Лхоцзе наша очередь получать выгоду из труда других. На южной стене, на которую я уже пытался подняться в 1975-м, втроем у нас не было ни единого шанса; никак иначе, кроме как по обработанному классическому маршруту, на Лхоцзе быстро не взойти. В 1980 году после окончания муссона я пытался штурмовать вершину в одиночку. Но риск оказался слишком большим, и я отказался от этой затеи. Шерпам тем не менее заплатил, ведь они следили, чтобы путь по ледопаду был обработан.

Сейчас самое время поспешить! Не только потому, что обстоятельства для штурма складываются удачно, но еще и потому, что могу завершить проект, который не отпускает меня с 1982 года: подняться на все четырнадцать восьмитысячников!

Дело в том, что с прошлого лета я уже вынашиваю новую идею, в которую хочу вложить время, средства и энтузиазм. Точно так же, как раньше стал заниматься скалолазанием, а затем высотным альпинизмом.

Я решил дальше двигаться не по вертикали, а по горизонтали, бросив вызов бесконечности. Речь идет о путешествии из Кхама в Восточном Тибете в Лхасу по высокогорным перевалам, вдоль северного подножия Гималаев. Восьмитысячники перестали значить то, что значили прежде, перестали быть и загадкой, и заветной целью. Когда сразу несколько альпинистских групп толпятся на одном маршруте, то о поиске маршрута, уединении и свободе речь уже не идет. Следовательно, теряется именно то, что когда-то придавало особую прелесть экспедициям на восьмитысячники: когда ты один на один с природой.

Вскоре мы стартуем из Луклы и уже через пару дней должны установить базовый лагерь, чтобы успеть воспользоваться последним шансом.

Дорогой Кристоф,

пропылившийся и отощавший, я брожу по Лхасе в поисках отеля. Только что вернулся из Кхама, где снова выслеживал йети. Теперь очевидно, что чудище, которое мы в Европе знаем под названием йети, это мифическое существо, которое в Тибете называют по-разному. В Кхаме, например, рассказывая легенду о йети, говорят о хемо.

Этот хемо является для местных частью обоих миров: и реального, и мифического. Он обитает в горах, на северных склонах Гималаев. Испокон веков. В этих краях только леса и скалы, над ними сверкающие фирновые поля и далекие вершины. Радость жизни, надежда, любопытство и страх подпитывают воображение людей здесь вот уже много веков. Легенды, которые родились и передавались из поколения в поколение, давно стали частью реальности. Равно как и пейзажи, среди которых они живут, обычаи и способы производства, духи и божества. Такой же частью является и гималайский медведь, даже несмотря на то, что подавляющее большинство тибетцев его не видели. Им рассказали о нем, и люди передавали эти рассказы дальше, хотя чудовище из легенды существует только в их воображении. В мире, где горы, луга, яки, реальность и выдумка причудливо сплетаются, йети благодаря общему языку до сих пор живет, принадлежит к повседневному быту и местной культуре.

Только после того как эта легенда, вырванная из контекста и толком не осмысленная, стала известна на Западе, ей пришел конец. Потому что она не встретила отклика в современных развитых странах, ей не нашлось места в мире, где все разложено по полочкам, а ценность определяется функциональностью. На Западе таких легенд нет. А вот в Кхаме или в Балтистане она живет. Присутствие йети чувствуется на высочайших гималайских перевалах. Ведь яки нет-нет и пропадают! А мясо находят-таки потом где-то зарытым в землю! И ведь обнаруживается, что кто-то снова и снова разоряет поля! Неважно, реальный это медведь или мифический хемо. В тибетских легендах, пересказанных невесть сколько раз, тот, кого мы называем йети, нашел себе надежное пристанище.

Намче-Базар, центр региона Кхумбу, не тянет даже на захудалую деревушку. Здесь нет ни школы, ни больницы. Лишь два десятка каменных домов с крышами из кровельного железа расположены амфитеатром, среди них картофельные поля и площадки для кемпинга. Остались еще несколько традиционных двухэтажных домов шерпов: внизу держат скот, наверху живут люди. Их крыши покрыты дранкой.

Мы остановились в Himalayan Lodge и чаще всего сидим на кухне, где хозяйка – невестка нашего сирдара Пасанга – кормит грудью двух своих детей и одновременно готовит еду для множества туристов-походников, которые заглядывают сюда, чтобы перекусить парой чапати с яйцом или супом-лапшой.

Почти никто не обращает внимания на прибытие нашей экспедиции. Здесь большой поток альпинистов, и с каждым годом он растет. Только если кто-то погибает под лавиной или срывается на восхождении, это становится предметом разговоров у местных. Частенько такие пересуды сопровождаются жестами, из которых недвусмысленно следует, что мы – непрошеные гости в этом священном царстве гор. Сколько тысяч чужаков стекаются сюда ежегодно? Трудно упомнить даже тех, кто не вернулся с горы.

«Погибнуть в горах здесь обычное дело. Даже о героических достижениях соотечественников местные рассказывают без приукрашиваний: шерпа Сунгдар, к примеру, пять раз восходил на Эверест, а разбился насмерть, упав пьяным с моста».

Ближе к вечеру на кухне появляется Джигме – шерпа, с которым я познакомился в 1980 году, когда собирался взойти на Лхоцзе с запада в одиночку. Джигме смеется, сощурив маленькие глазки, когда я спрашиваю, чем он сейчас занимается. «Яков пасу, – отвечает он. – Это куда безопаснее, чем таскать грузы через ледопад Кхумбу или поднимать рюкзаки сагибов по южной стене Лхоцзе».

«На эту стену не подняться слева, и справа ее тоже не пройти, – втолковывает нам Кшиштоф Велицкий[59]. – Оба гребня, ведущие к вершине Лхоцзе, разорваны, идти по ним очень-очень сложно. По этой стене можно подняться только по центру, но тот, кому это удастся и кто окажется на высоте 7000 метров, еще ничего не достиг, совершенно ничего. Трудности начинаются только с отметки 7500 метров и заканчиваются только на вершине. Так что неважно, как мы доберемся до 7500 метров, важно, что мы будем делать дальше».

Никто из нас не думает, что здесь можно взойти в альпийском стиле. Мнение Артура Хайзера[60] на этот счет: «Альпийский стиль на восьмитысячниках, как мне кажется, переоценен. Я адаптирую собственный стиль восхождения к сложности, высоте и опасностям конкретной стены. Какие вообще стены в Гималаях были пройдены в чисто альпийском стиле? Без предварительной разведки? Без организации складов на маршруте? Без носильщиков? Такую стену, как южная стена Лхоцзе, в наше время невозможно пройти в альпийском стиле».

Тут он, конечно, прав; а Кристоф Профит добавляет: «Если и навешивать перила, то на маршруте югославов или на ребре по центру. Путь с правой стороны – обходной, там можно справиться и без перил. Я же пришел сюда, чтобы сделать что-то новое, а не любой ценой достичь вершины. Если по прямой не получается, следует отступить». Однако позднее он сказал по-другому: «Так или иначе, я не хочу подняться на вершину в одиночку и по своему маршруту. Я хочу подняться вместе со всеми. Я не ищу конкурентов».[61]

Райнхольд Месснер и его тень, пустыня Сахара.

Дорогой Макс,

наконец-то я вырвался на свободу! После года в Европарламенте в качестве депутата, после перелета и поездки на машине через долину Инда я отправляюсь пешком дальше – к Нанга-Парбат.

На этот раз меня куда больше занимает сам факт пребывания на природе, чем вопрос, достигну ли цели. Глубоко дышу, по пути останавливаюсь отдохнуть в тени абрикосового дерева, прислушиваюсь к пению птиц и иду себе дальше. Неторопливо, по естественному ковру из камней, травы и земли поднимаюсь в Диамирскую долину. Бурные воды ледника шумят по камням в глубоком ущелье. Выше долина расширяется, ветер дует сквозь кроны деревьев, земля становится мягче, но она полна неровностей. Тем не менее этот пейзаж умиротворяет. Как будто двигаюсь назад, к прошлому человеческого бытия. Окидывая взглядом горные пастбища на высоте 4000 метров, я чувствую себя все свободнее, и вопрос, удастся ли восхождение, действительно отходит на второй план. Тридцать лет назад я воспринимал Нанга-Парбат как самое большое испытание, мне требовалось кому-то доказать, из какого я теста и где предел моих возможностей. Сейчас же моим вниманием завладевает вся эта долина, и я едва ли отдаю себе отчет в том, что именно этого и хочется. Успешная жизнь зависит не от успеха, а потому, что возможно единение с природой. В изумлении и без необходимости спешить я брожу по мягким лугам, ступни инстинктивно реагируют на неровности поверхности.

После месяцев, проведенных в закрытых помещениях, в походе к Нанга-Парбат я снова чувствую себя свободным. Я чуть было не забыл, что самое главное сокрыто в дикой природе. Она делает нас из функциональных единиц снова людьми. Источником силы является не восхождение как таковое, порой достаточно пройтись по нетронутой земле, и это счастье. Не пойду – пропаду.

После многих лет воздержания – работы депутатом и занятия музеями – я наконец-то снова в Гималаях. Уже не как альпинист, а как исследователь. Я не ученый, но мною движет любопытство. Люди, живущие в Гималаях и Каракоруме, занимают меня теперь больше, чем вершины, на которые сумел подняться.

Я задумываю новый музей в дополнение к имеющимся (Юваль посвящен священным горам, Доломитес – скалам, Ортлес – льду, Фирмиан – отношениям между человеком и горой), его темой станут живущие в горах народы. Поэтому я здесь, а также затем, чтобы присутствовать при торжественном открытии школы в селении Сер, которую помогал строить. Силами Горного фонда Месснера я стараюсь оказывать поддержку беднейшим горцам. Они так часто помогали мне. И я так многому у них научился.

Раздумываю, как можно было бы рассказать об их укладе и быте, собираю их предметы утвари и произведения декоративно-прикладного искусства, делаю зарисовки типов домов и внутреннего устройства жилищ.

«В􀀄походе к􀀄Нанга-Парбат я􀀄снова чувствую себя свободным. я􀀄чуть было не забыл, что самое главное сокрыто в􀀄дикой природе. Она делает нас из функциональных единиц снова людьми. источником силы является не􀀄восхождение как таковое, порой достаточно пройтись по нетронутой земле, и􀀄это счастье».

Потребуется десятилетие на то, чтобы как следует подготовить место для соприкосновения с культурой горных народов.

Мои путешествия все чаще сводятся к поездкам из Южного Тироля, моей родины, в Гималаи, где я черпаю вдохновение. В проект нужно включить горные народы Африки, Южной Америки и Новой Гвинеи; поездок в Непал, Пакистан и Тибет становится меньше. Как все же мне повезло! Поколениям альпинистов раньше приходилось довольствоваться лишь десятой частью тех возможностей, что есть сейчас. По крайней мере, пока есть. Мне удалось узнать не только Гималаи – горы всей планеты все сильнее и сильнее влияют на мое развитие.

Несколько дней назад стало известно, что найденные на леднике Диамир останки могут принадлежать только моему брату. Это в каком-то смысле облегчение. Его тело, вернее, то, что от него осталось, избавляет меня от сомнений и самообвинений.

Тридцать пять лет подряд несметное количество предсказателей, включая руководителя экспедиции Херлигкоффера, все эти «верные товарищи» 1970 года и доморощенные историки альпинизма излагали свои версии того, что случилось на спуске с Нанга-Парбат и стало причиной гибели Гюнтера. Из-за всего этого обилия даже мои воспоминания об отчаянных попытках выбраться из лабиринта трещин у подножия Диамирской стены размылись и подернулись дымкой.

Ведь я сам был тогда едва живой, пока Гюнтер оставался у подножия горы на леднике и ждал, когда подам знак, что последний участок на спуске проходим. Сейчас я твердо знаю, что память меня не обманула и что брат погиб вследствие схода лавины. Его тело унесло потоком льда и снега более чем на 3,5 км вниз.

Теперь я могу наконец проститься с Гюнтером. Мы с братьями и сестрой договорились, связавшись по спутниковому телефону, что останки кремируют. Таким образом, для всех нас он останется в памяти живым. К сожалению, наших родителей уже нет. Насколько легче им было бы, знай они, что останки найдены.

Лишь когда участник экспедиции «Вокруг Нанга-Парбат» отваживается спросить, как можно было поверить обвинениям, что я якобы оставил брата на Рупальской стене и обрек его на гибель, я переношусь мыслями из прошлого в настоящее.

В итоге не чем иным, как наглостью, оказались слова господина фон Кинлина, который сказал примерно следующее, чтобы развеять все сомнения относительно его теорий: «Мы останемся в дураках, если Месснер отыщет останки брата под Диамирской стеной».

Таким образом, на мероприятии в стенах Немецкого альпийского клуба в Мюнхене, которое, как я и предполагал, задумывалось с целью моей дискредитации, фон Кинлин как бы взял всех присутствующих в заложники: руководство клуба и его членов, своих товарищей по экспедиции на Нанга-Парбат, журналистов. Никто тогда не возразил ему, значит, все присутствующие стали соучастниками.

Такие заявления нельзя оправдать, они демонстрируют, что присутствовавшие на том мероприятии пытались защитить распространяемые ими небылицы. Ведь кто бы согласился тогда, в клубе, добровольно записать себя в дураки под свист и улюлюканье?

Разумеется, обвинение, пожалуй, наихудшее, какое только можно предъявить альпинисту, причинило мне боль. Но вместе с тем стало понятно, как низко могут вести себя люди, ослепленные местью, завистью и властью. Но я сумел справиться с этим. И Немецкий альпийский клуб не смог сломить меня.

Райнхольд Месснер сегодня: его рассказы о Гималаях не только слова, но и дела.

В Himalayan Lodge я повстречал Симоне Моро[62]. Его до сих пор переполняют эмоции при рассказе, как шерпы унизили его с Ули Штеком[63] в лагере II на Эвересте. «На колени!» – с этими словами они заставили обоих именитых альпинистов вылезти из палатки и угрожали им физической расправой. Симоне и Ули не стали сопротивляться – шерпов было несколько десятков, и даже извинились, но в них все равно стали бросать камни. Ули попали прямо по голове!

«Они бы убили нас», – уверен Симоне. Похоже, независимых альпинистов выжили с Эвереста. Любой отважившийся на восхождение по сложному маршруту без помощи шерпов навлечет на себя гнев тех, кто заявляет на гору свои исключительные права. Складывается ощущение, что всем этим альпинистам понарошку и их помощникам каждая самостоятельная попытка восхождения как бельмо на глазу. Мир перевернулся: независимый альпинизм, считавшийся нормой, так что никому и в голову не приходило отстаивать его существование, теперь стал восприниматься с недоверием – из-за «моральной» стороны. И все потому, что члены альпинистских клубов и альпинисты-любители переоценивают свои силы. Это позволяет туристическим компаниям завладеть бизнесом на охоте за приключениями и взять на себя все вопросы, связанные со страховкой, организацией, руководством и развлечениями. Даже интересно, сколько настоящих альпинистов вынуждены подчиниться диктату организаторов непрофессиональных восхождений.

На Лхоцзе сорвался один из шерпов, которые угрожали Моро и Штеку. Моро, в распоряжении которого в Лукле имеется – собственный! – спасательный вертолет, должен забрать его тело. Интересно, известно ли пяти сотням желающих покорить Эверест, что шерпы, сопровождающие их к вершине, совсем по-другому относятся к смерти, чем они сами?

Вертолеты с раннего утра подняты в воздух, несмотря на непогоду. С юга поднимаются полосы тумана, вершины на севере также лишь ненадолго проблескивают среди облаков и серой пелены. Полдюжины вертолетов, прибывших из Катманду, садятся в Лукле. В первую очередь ради туристов, которых в срочном порядке требуется доставить в столицу, они опаздывают на свои рейсы. Дождавшись небольшого просвета в тумане, вертолеты взлетают.

Туристы-трекеры теперь приезжают в Непал не только из альпийских стран, Великобритании, Японии или США, а отовсюду: из Китая, России, Индии, с Украины… Все они примерно в одинаковой одежде, с одинаковыми рюкзаками, с одинаковыми палками в руках. Как будто появился единый традиционный костюм трекера, который переняли даже местные.

Если шерпы не задействованы в походах или не работают, то они висят на телефонах: повсюду в Лукле слышны мелодии звонков или гудящие вибросигналы. Поэтому все тут в курсе всего: кто где и как поднимается, кому нужен билет в Катманду, кого, наоборот, ждут в Лукле. Словом, Лукла оправдывает свое звание врат к высочайшим горам мира: восхождения к сердцу Гималаев и начинаются, и заканчиваются здесь.

Когда сорок лет назад я впервые попал сюда, вдоль мощеной дороги стояла парочка чайных домиков, за которыми начинались поля, на которых выращивали картофель, овощи и злаки. Местные жители были мелкими крестьянами, изредка они нанимались в экспедиции в качестве носильщиков или погонщиков ослов. В то время мы расположились в своих собственных палатках на лугу на краю деревни, после чего отправились в Намче-Базар, «столицу» района Солу-Кхумбу.

Сегодня здесь несколько десятков лоджей, они теснятся вдоль старой мощеной тропы, которая уже частично разваливается. Столько же лоджей чуть позади, чтобы шум с главной улицы туда не доходил. Во всех этих строениях из камня и с большими окнами проведен водопровод и электричество, есть интернет.

Мы сняли номер в Yeti Mountain Home – уединенном месте в дальнем конце деревни. Отсюда я любуюсь предгорьями и вершинами. Одна из них – пик Конгде – возвышается ледяной короной выше остальных. Эта гора считается священной. Во второй половине дня туристы, вышедшие из Намче-Базара, добираются до Луклы. Некоторые в поношенной одежде и сильно измученные, другие идут, опираясь на своих носильщиков, но все как один веселые. Как будто их поход был чем-то значительным, а не долгой прогулкой под дождем. Многие спускаются из базового лагеря Эвереста, некоторые с Кала-Патара, а кто-то с пика Гокио. Всем есть что рассказать – явный признак, что люди пережили нечто удивительное, что надолго останется в памяти. А мусор вдоль обочины, нагруженные огромными рюкзаками носильщики или собственная усталость, напротив, забудутся очень скоро. Потому что туристы мало что могут с этим поделать.

Ближе к вечеру туман над Луклой рассеивается и уходит вниз, в долины. Внезапно над крутыми, почти вертикальными склонами, поросшими лесом, появляется голубой кусочек неба, молитвенные флаги и куртки туристов загораются яркими красками, и только далеко внизу, в долине, неподвижно, словно плотина, застыла белая стена облаков.

Последний Pilatus Porter покоится в Лукле в виде груды рухляди! После вылета из Катманду у него отвалился хвостовой стабилизатор; никто не пострадал, но сам самолет – одномоторный и суперлегкий, ящик из жести с крыльями, больше уже так и не взлетел.

Сколько же всего я пережил на этом Pilatus Porter!

В 1977-м Эрик Джонс, Лео Дикинсон и я летали на нем над вершиной Эвереста без кислородных масок; за штурвалом был Эмиль Вик. Зимой 1988-го нашим пилотом был непалец, мы с Вольфгангом Томасетом планировали провести съемку в районе вершины Эвереста. Трижды мы пытались перелететь хребет Нупцзе-Лхоцзе. Когда это наконец удалось, самолет попал в сильный воздушный поток, нас понесло в сторону Южного седла. А потом, пролетая над стеной Кангшунг, мы провалились в воздушную яму, у Вольфганга прервалась подача кислорода, он сразу же потерял сознание.

Недалеко от Северного седла пилот смог восстановить контроль над управлением, и мы ушли к перевалу Лхо-Ла (Западное седло), а оттуда уже в аэропорт в Сьянгбоче, где Вольфи пришел в себя. Эту «спираль на Эвересте» в обратном направлении еще только предстоит выполнить по земле!

Осенью 2010-го последовал последний полет на Pilatus[64] вдоль Гималаев. От Макалу до Дхаулагири: за два часа мы увидели восемь восьмитысячников.

Намче разрастается, как в высоту, так и в ширину. Деревня скоро будет состоять исключительно из лоджей и отелей. Некоторых из них уже сейчас по четыре этажа. Раньше здесь товары из Тибета – соль, ячья шерсть, ячмень – обменивались на рис, картофель и хлопчатую одежду из Солу-Кхумбу, теперь тут ряды магазинчиков с сувенирами и пластиковой продукцией из Китая.

В погожие дни я насчитывал более пятидесяти посадок вертолетов – на краю гребня к западу от деревни, которая до сих пор смахивает на огромный, встроенный в гору амфитеатр. Половиной картофельных полей, расположенных на террасах, пожертвовали ради новых построек, оставшиеся поля возделывают лишь частично. Туризм явно вытесняет сельское хозяйство.

«Я разговорился с одной вдовой, потерявшей мужа в 1970-м на Эвересте. Ее сын, которому сейчас сорок восемь лет, не помнит об отце ничего. Сын работал гидом у туристов, что позволило ему выстроить Shangri-La Lodge – небольшую гостиницу с рестораном. Его мать после гибели мужа работала носильщицей, чтобы удерживать на плаву небольшое хозяйство и кормить двоих детей. Она лишь качает головой при виде потоков туристов на Эвересте, где, бывает, трудятся до пятисот шерпов, чтобы довести всех „безумцев“ до вершины тщеславия».

У ее мужа тогда не было страховки, как простому шерпу ему не полагалось такой привилегии, как выходное пособие. Он взялся за опасную работу носильщика на ледопаде Кхумбу только потому, что нуждался в деньгах. То есть буквально решил обеспечить семью ценой собственной жизни.

Сегодня шерпы взваливают на свои плечи не только большую часть грузов, но и большую часть ответственности. Во всех опасных ситуациях на ледопаде, на склоне Лхоцзе, на вершинном гребне. Вполне понятно, что среди этих носильщиков многие даже недоучились в школе, Эверест – их единственный шанс в жизни. Деньги в обмен на риск!

Частный музей у перевала над Намче-Базаром посвящен этой проблеме. Жизнь уже более чем сотни шерпов оборвалась на Эвересте. И эта цифра растет год от года. Хотя отношение шерпов к смерти и отличается от нашего, практика посылать их навстречу опасностям, чтобы снизить собственные риски, более чем сомнительна.

Снова побывал в базовом лагере на Эвересте. На этой высоте мне гораздо приятнее находиться, чем внизу. Трекеры и желающие покорить вершину в основном ведут себя приветливо, как если бы вы повстречались у какого-нибудь шале в Альпах. Пока тут не так много шерпов и туристов. Они либо восстанавливают силы внизу, в долине, либо сидят в лагере II для акклиматизации. Кое-кто даже добрался до третьего лагеря, надеясь улучить момент, когда наладится погода для «попытки покорения вершины».

Сегодня первые группы шерпов достигли вершины и провесили дотуда веревки. Теперь все готово для массового восхождения туристов. Все четыре лагеря установлены, маршрут обработан, все сложные участки обезопасили. Ряды перильных веревок провешены от начала ледопада до высоты 8850 метров. Ведь никто не должен потеряться. Тем не менее опасностей на пути хватает: на ледопаде Кхумбу можно запросто сорваться, сераки на западном плече могут обвалиться, а на стене Лхоцзе может начаться камнепад. Но ощущение складывается такое, что туристам все это неведомо. Многие из них действительно не понимают, что делают. Зато у всех мысль о личном рекорде. За два часа я встретил самую юную альпинистскую группу из Индии, членам которой в среднем по шестнадцать лет; восьмидесятилетнего японца; безрукого непальца из Канады, который надеется начать карьеру альпиниста; много молодых людей, решивших совершить первое в жизни восхождение сразу на самую высокую гору. Все отлично организовано, в базовом лагере чистота. Но руководители больших туристических групп не горят желанием отвечать на вопросы о формате туризма на Эвересте. Возможно, потому что продают своим клиентам мечту, которая с начала подъема становится ложью и заканчивается полным обманом. Без веревок и снаряжения, занесенного на склон сотнями шерпов, ни один турист не сунулся бы в базовый лагерь. Гора осталась бы «нетронутой» – такой, как была когда-то. Хиллари поднимался здесь впервые не для того, чтобы заложить на «своей» горе основу для массового туризма. Это туристические компании эксплуатируют рассказы о настоящих экспедициях на Эверест, используя увешанную веревками гору как приманку для якобы альпинистов – людей с большим эго.

Одинаково заинтересованные в стабильном успехе туркомпании хорошо сотрудничают друг с другом, и клиенты пребывают под впечатлением, что с прибытием в базовый лагерь их мечта о настоящем альпинистском восхождении гарантированно исполнится. По возвращении домой они хвалятся, что стали самыми молодыми или самыми старыми, безрукими, глухими, слепыми или самыми быстрыми покорителями Эвереста, и делают тем самым бесплатную рекламу организаторам этих восхождений.

Раз уж восьмидесятилетние могут покорить вершину, думает кто-то, то мне это будет точно по плечу! И это будет в любом случае рекорд, ведь речь об Эвересте, высочайшей горе мира, она сама по себе рекорд. Однако кто побывал наверху, выше уже не заберется. Поэтому нужно стать первым из первых – кто взойдет на Эверест стриженным наголо или без солнезащитных очков…

Эверест, пожалуй, наиболее удобный объект для злоупотреблений! Туристическая компания присваивает идею себе и заставляет своих клиентов думать, что изначально это их идея. Из такого взаимодействия, известного в экономике как «спрос и предложение», и рождается эта ярмарка, которая закончится, лишь когда случится огромная трагедия. Либо когда мир осознает, что альпинизм начинается там, где кончается туризм. Но куда податься альпинисту, если туризм заканчивается на вершине Эвереста? Ни сами туристы, ни их сопровождающие, задача которых – создавать комфортные и безопасные условия и заботиться, чтобы клиенты успешно поднялись, не рады присутствию альпинистов на горе. Потому что тогда способ коммерциализации Эвереста будет скомпрометирован. Ведь альпинисты спокойно обходятся без помощников и вспомогательных средств. Но уже трудно найти участок на горе, свободный от инфраструктуры – мостов через трещины на ледопаде, веревочных перил на склоне, запасов кислорода в верхних лагерях.

Уже более двух десятков лет хвастуны, выдающие себя за настоящих альпинистов, с удовольствием пользуются инфраструктурой, предназначенной для туристов, чтобы «покорить» вершину и получить статус первой женщины, взошедшей без маски, или скайраннера, или покорителя семи вершин, или коллекционера восьмитысячников. Такого рода паразитирование, за которым не следят должным образом ни общественность, ни профессиональное сообщество, довело традиционный альпинизм до абсурда. Можно сказать, что настоящий альпинизм умер или же где-то на краю света продолжает призрачно существовать и признается и ценится немногими оставшимися профессионалами.

Небо затянуто облаками в два слоя. Если ранним утром было еще ясно, то около семи с запада пришли перистые облака, а под ними образовалось нечто вроде серой завесы. Она появляется словно из ниоткуда. В базовом лагере тихо, мало что происходит и на ледопаде. Шерпы, которые вчера поднялись на вершину, чтобы разведать последний участок пути и провесить веревочные перила, группами возвращаются обратно. Снежные флаги висят на вершинах Лхоцзе и Эвереста.

Интересно последить за работой членов команды Icefall Doctors: пять участников плюс менеджер, который координирует их работу из базового лагеря. Они знают, что незаменимы для всех, кто идет на гору, что их работа чрезвычайно опасна, но тем не менее не задаются. Они буднично делают свое дело в надежде, что ледопад и лавины пощадят их и позволят в целости и сохранности провести экспедиции через Кхумбу.

Каждый день ранним утром они пробираются через лабиринт трещин, ледовых башен и крутых уступов, чтобы проверить, в порядке ли веревки, мосты и так далее. Если какой-то участок пути за ночь стал непригодным – обвалился мост, сдвинулся фрагмент ледопада, расширилась трещина, маршрут корректируется и прокладывается заново. Этим «путепрокладчикам» хорошо платят, но безопасное прохождение все равно не гарантировано. Нигде больше на Эвересте не происходило столько несчастных случаев, сколько на ледопаде Кхумбу. Icefall Doctors[65] делают свое дело на совесть, но все равно в любой момент что-то может пойти не так.

Ледопад начинается от нижнего края Западного цирка, также известного под названием Долина безмолвия, и стекает более чем на шестьсот вертикальных метров по направлению к базовому лагерю. Подобно вязкой текучей массе, ледопад пребывает в постоянном движении, это приводит к тому, что появляются новые трещины, огромные куски льда отламываются и падают, по краям скапливаются перемалываемые обломки. Одним словом, сплошной хаос.

Каждый год к началу нового сезона восхождений – в марте, то есть в предмуссонный период, и в сентябре, то есть после муссона, ледопад готовят. Силами шерпов. Ради массовых любительских восхождений. Для этого выбирается наиболее безопасный путь по ледопаду, который делается проходимым с помощью лестниц и веревок. По мере необходимости эта трасса корректируется. Раньше поиском маршрута по ледопаду и обработкой маршрута на самых сложных участках мы, альпинисты, занимались сами. Задача состояла в том, чтобы найти наиболее удобный и безопасный путь как для шерпов, которые переносили грузы, так и для самих себя, потому что мы не собирались задерживаться здесь надолго. Выше ледопада опасностей на Эвересте куда меньше. Но сегодня даже там обработан маршрут – нанесена разметка, провешены веревки, чтобы туристы не сбились с пути, не сорвались, не провалились в трещины.

Британцы начали искать новую значимую географическую цель, после того как до Северного и Южного полюсов добрались представители других государств. Так Эверест стал третьим полюсом, а с годами гора превратилась в магнит для туристов и стала полем для научных экспериментов.

Две команды исследователей из США, Швеции и Великобритании уже несколько недель находятся в базовом лагере. Одна из них изучает организацию и взаимодействие различных туристических групп, чтобы получить материал об отношениях между конкурирующими экспедициями, которые могут достичь цели, только если договорятся друг с другом и совместно решат вопросы логистики. Складывается впечатление, что залогом успеха для всех двадцати с лишним экспедиций на горе является координация в логистическом плане.

Организаторы восхождений советуются друг с другом, принимают совместные решения, делятся ресурсами. Судя по тому, в какой чистоте они содержат базовый лагерь, результат их совместных усилий на восхождениях, которые должны длиться всего несколько дней, с виду так же безупречен. В немногие майские и октябрьские дни, когда хорошая погода, благодаря такому сотрудничеству на вершину удается провести сотни туристов с их проводниками и шерпами. Инфраструктура на склоне, финансируемая на равных, и хитроумная, совместно разработанная схема организаторов восхождений дают очень многим шанс добраться до вершины высочайшей горы мира. Эверест тем самым становится все более доступным для туристов, а альпинизм – все более социализированным.

Разумеется, ни организаторы восхождений, ни шерпы не способны понять индивидуалистов, которые ведут себя как паразиты, поднимаясь вне организованных групп и отказываясь платить за использование всего, что подготовлено на склоне, или материально поддержать шерпов, сделавших так много для предварительной обработки маршрута. Это самое «восхождение на всем готовом», которое в настоящий момент выдается за «альпийский стиль», и есть истинная причина постепенного заката традиционного альпинизма, а не туризм, распространившийся на все высочайшие горы семи континентов: Эверест, Аконкагуа, Килиманджаро…

На этих горах, где год за годом продолжают обустраивать склоны, есть еще достаточно возможностей для альпинистов, которые готовы действовать самостоятельно и отвечают за свои поступки.

Но эти возможности не используются, а подготовка стандартных маршрутов на восьмитысячниках во имя развития туризма активно ведется дальше. Виноваты тут не столько туристические компании, сколько все те «альпинисты», которые предпочитают восхождению на шеститысячник по новому сложному маршруту подъем на восьмитысячник по кем-то уже обработанному.

Сорок лет назад соотношение стандартных и новых маршрутов на высочайших горах было один к одному. Сегодня оно выглядит уже как сто к одному. И хотя вполне можно понять полчища туристов, желающих максимально обезопасить себя по пути наверх, мне все же жаль, что из-за этого горы все меньше ценятся в качестве источника знаний.

Альпинисты в традиционном смысле слова, которые пребывают в своем пространстве и играют по своим правилам, ничем не мешают туристам. А туристическими путями пользуются, только чтобы добраться к началу своих маршрутов восхождения. И потом, туристические группы на проторенных тропах по определению ведут себя иначе, чем альпинистская связка где-нибудь в глуши.

Дорогая Сабине,

после неспокойной ночи – в Намче-Базаре бушевал снегопад, сопровождавшийся громом и молниями, в долину с первыми лучами солнца пришло ясное утро. Базовый лагерь, занесенный свежим снегом, похож на иллюстрацию к сказке. Вчерашней серости как не бывало, бесчисленные палатки в пастельных тонах – от охристого до холодно-синего.

И только в вышине, на вершинах висят снежные флаги. В базовом лагере, напротив, безветренно и даже тепло. На юго-восточных склонах снег тает с заметной быстротой, понемногу из-под него проступают тропинки между отдельными кемпингами. Ты и представить не можешь, какая комфортная жизнь здесь, в лагере «Консультантов по приключениям». К услугам всех участников большие одиночные палатки с настоящими кроватями и стульями, палатка-столовая с утепленным полом, киноэкраном, столами и стульями, а также палатка с душем, туалеты, склад, кухня и даже интернет-кафе. Устроившись так, можно жить в базовом лагере месяцами напролет. Удивило и то, насколько очевидно для участников этой экспедиции то, чем они занимаются, они воспринимают это как весьма дорогостоящую, но современную разновидность туризма. Благодаря этому многие семьи шерпов имеют доход, да и для всего Непала «миф об Эвересте» означает финансовую прибыль. Впервые в начале этого года можно подняться по подготовленным маршрутам сразу на три вершины – Эверест, Лхоцзе и Нупцзе.

Вне всякого сомнения, через несколько лет солидные туристические компании будут предлагать организованно взойти на другие восьмитысячники – на К2 с севера, на Нанга-Парбат по маршруту Кинсхофера, а также на Броуд-Пик, Гашербрумы I и II, Дхаулагири, Манаслу, Шиша-Пангму, Макалу и Канченджангу. Аннапурна, хоть и первый восьмитысячник, на который взошли люди, непригодна для групповых восхождений, в то время как на Чо-Ойю уже давно дважды в год к сезону обрабатывают маршрут для туристов с различным уровнем подготовки. Профессионалов и экстремалов это не стесняет, обычно они не поднимаются по стандартным маршрутам. А вот тем, кто предпочитает паразитировать на всем готовом, значительно легче на фоне туристов выглядеть «независимыми альпинистами». Не в последнюю очередь по этой причине возникают конфликты между шерпами, которые прокладывают маршрут на вершину восьмитысячников, и самостоятельными альпинистами, которые по-тихому пользуются результатами их труда. Помимо этого, напряжение, по-видимому, возникает также между местными организаторами туров и иностранными фирмами, ведь шерпы, хунзакуты и балти все больше хотят «распоряжаться» своими горами самостоятельно.

Как и в Альпах, население целых долин в Каракоруме и Гималаях живет благодаря туризму, и местное население в ответе за то, как именно будут использоваться «их горы». Мы, альпийские народы, начали создавать инфраструктуру для туристов сто пятьдесят лет назад. За счет строительства приютов и обширной системы маршрутов Альпы должны были привлечь как можно больше народа. Так же, как центральноевропейские альпийские клубы пропагандируют массовый туризм, туристические компании в Андах, Гималаях или на Аляске пытаются сделать свои горы как можно доступнее. Долго ли это продолжится, покажет время. Тут стоит упомянуть, что приюты в Альпах жалуются на растущий отток посетителей, в то время как в городах наблюдается бум скалодромов. Будет ли развиваться дальше трекинг в Гималаях, если к высочайшим вершинам мира уже проложены маршруты? Без понятия. Я знаю одно: альпинистов-традиционалистов в Альпах поубавилось с тех пор, как скалолазание превратилось в спортивную дисциплину, и значение имеют лишь ферратные восхождения[66] и модные горы. Нет, не «маттерхорны» этого мира – Ама-Даблам, Альпамайо, Барунцзе – станут спасением для горного туризма, а люди, которые продвигаются к вершинам мелкими шажками, тем самым выказывая им свое уважение.

С утра еще солнечно. На чортен, возведенный в память шерпа Тенцинга Норгея, надвигаются плотные кучи облаков, туман тянется вниз, в долину. Ни Эвереста, ни Ама-Даблам не видно. На развилке троп, ведущих к селеньям Кхумджунг, Гокио и Тьянгбоче, встречаю Пасанга, который радостно обнимает меня. Мы очень давно не виделись, и мне стоит некоторых усилий вспомнить его. Ах да, на Канченджанге, Макалу и Лхоцзе он был моим сирдаром. Многие воспоминания удается воскресить благодаря потрепанному фотоальбому, который он мне показывает.

Со времени этих экспедиций минуло уже тридцать лет, и с тех пор мы оба, кажется, прожили уже несколько жизней. Пасанг обзавелся лоджем с рестораном, кафе и гомпой, все это он построил на участке, принадлежащем его жене. Расположение для гестхауза идеальное: с террасы над рекой Дудх-Коси открывается вид на Ама-Дамблам, и все это под аккомпанемент пения лам из гомпы, которое разносится по окрестностям. Все трекеры проходят здесь, атмосфера этого места делает его очень притягательным. Даже если погода как сегодня, когда приходится довольствоваться видом Ама-Даблам лишь в воображении, – горы не видно за облаками.

По пути в Кхумджунг попадается процессия из поющих лам, сопровождающие их крестьяне с детьми наряжены в традиционные одежды шерпов. Они молятся, чтобы дождь пролился на их сухие картофельные поля, чтобы урожай был большим, а скот – здоровым. Они проходят через двор, по которому школьники в синих костюмах бегут домой на обед, к месту, где проводится пуджа – обряд поклонения и жертвоприношения, после чего они направляются дальше, минуя деревни Кхунде и Кхумджунг. Среди участников процессии сын Уркиена, сирдара, который работал с нами в 1972 году на Манаслу, когда мы в составе экспедиции под руководством Вольфганга Наирца совершали восхождение по южной стене. В прошлом году ко мне в гости в Южный Тироль приезжала дочь Уркиена и еще трое шерпов из Кхумджунга. Они посетили музей горных народов в Брунеке и рассказывали там о своей жизни.

Когда я добираюсь до госпиталя в Тхаме, основанного в 1966 году сэром Эдмундом Хиллари, начинается дождь. В больнице дежурит врач – местный шерпа, он работает вместе с напарницей, которая в настоящий момент уехала в Катманду. Также они отвечают за три больничных отделения поменьше в поселках Пхорце, Тхоре и Пхериче.

Когда сижу в гостях у шерпы Пертембы[67], который в 1975 году вместе с Петером Бордманом поднялся на вершину Эвереста, а затем был проводником принца Чарльза, актера Роберта Редфорда и президента Картера, вдруг понимаю, что успех, которого достиг этот маленький горный народ, предопределил главным образом сэр Эдмунд Хиллари[68]. Благодаря основанным им школам, этому госпиталю – первому во всем регионе Кхумбу, и аэропорту в Лукле прямо на склоне горы. На сегодняшний день все дети шерпов обучаются чтению и письму, а также учат английский и, разумеется, готовятся стать хорошим обслуживающим персоналом. Многие из них идут учиться дальше и поступают в вузы в США, Европе или Японии.

От вида, который открывается со своего рода площадки на уступе скалы над Пхериче, захватывает дух: с одной стороны северное ребро Ама-Даблам, с другой – пик Лобуче. Между ними пролегла долина, по ней из ледника Кхумбу по направлению к Намче-Базару течет Дудх-Коси – в переводе «молочная река». В небе наплыв серо-белых облаков, из-за чего вершины гор кажутся еще более высокими, чем в ясную погоду.

Горы между Дудх-Коси и долиной Тхаме почти нетронуты. Если не считать поселка Гокио и пастбищ ниже, там исключительно лабиринт из ледников, перемежающийся небольшими озерцами, да скалы, а дальше начинается отвесная южная стена Чо-Ойю. Это, конечно, зрелище. Когда зимой 1982 года мы с Хансом Каммерландером потерпели неудачу при штурме вершины, то из-за холода поспешили вернуться в долину. Сейчас же, в мае, хочется забраться как можно выше. Здесь так много нетронутой красоты, что жизни не хватит, чтобы заглянуть в каждый уголок и исследовать каждую возвышенность.

Путь из Тхаме к перевалу Нангпа-Ла, ведущий через пастбища, не узнать. С тех пор, как Китай закрыл границу, обмен товарами между Тибетом и Солу-Кхумбу прекратился. В прежние времена торговля в Тхаме позволяла добывать средства к существованию немногим крестьянам, у которых были картофельные поля неподалеку или пастбища повыше. Так же, как у нас в Альпах, местные выводили скот на выпас в горы и жили там все лето, а когда наступало время сбора урожая, спускались домой на зимовку.

«Сегодня почти вся молодежь из Тхаме работает на Эвересте, потому что для них эта рискованная работа означает деньги. Туризм в этом селении, находящемся в стороне от популярных трекинговых маршрутов, развит слабо. Картофеля, злаковых и мяса едва хватает, чтобы прокормиться самим. И ни в какой другой шерпской деревне нет столько вдов, сколько в Тхаме. Поэтому многие молодые шерпы больше не хотят идти на Эверест, не хотят подвергать себя опасности и надрываться, чтобы прокладывать маршрут на гору для тешащих свое эго туристов со всего света. Они хотят учиться новому, получать образование и жить так, как обещали те, кому служили их отцы. Когда большинство шерпов станут образованными, желающих создавать условия для комфортных восхождений на восьмитысячниках не останется. Инициатива Хиллари с постройкой школ в Солу-Кхумбу принесла бы двойную выгоду: во-первых, обеспечила бы возвращение к традиционному альпинизму в Гималаях, а во-вторых, сделала бы народ шерпов образованным, а следовательно, способным освободиться от рабства в любой его форме».

Шерпы из Намче больше не работают на Эвересте. Слишком опасно! Зарабатывать на жизнь им позволяет трекинг, спрос на который, однако, преимущественно в сезон. Гестхаузы, расположенные вдали от главных трекинговых маршрутов, такие, как Everest View или Panorama Lodge, похоже, испытывают трудности. Трекеры, которые в большинстве своем не желают ночевать в палатках, отдают предпочтение лоджам в непосредственной близости от тропы. То же касается ресторанов и сувенирных лавок.

Только что узнал о смерти партнера по восхождению Дениса Урубко[69] – профессионального альпиниста из России – Алексея Болотова[70], который хотел пройти по центру юго-западной стены Эвереста. Оборвалась веревка! Где? Как? Никаких подробностей, лишь предположения. Мне известно, что они планировали обойти ледопад справа по ледяным склонам Нупцзе. Весьма опасная, но выполнимая задача. Отважились ли они в итоге? Или решили подниматься по подготовленному пути через ледопад, чтобы добраться в лагерь II, откуда начинался их маршрут?

Урубко снова подрался с шерпами. Он хотел проучить их за то, что те раскомандовались, но в итоге отступил, как Ули Штек и Симоне Моро. Те двое также сцепились потому, что шерпы воспринимают независимое восхождение как провокацию. Такого рода инциденты прекратятся, вероятно, только когда новое поколение шерпов приучится отказывать в услугах всем без исключения. В 1978 году нельзя было и подумать о том, что туристы когда-нибудь вытеснят альпинистов. На ком же лежит ответственность за это?

Целый день я прождал в аэропортах, точнее сказать, на высокогорных посадочных полосах. Сначала в Намче. Вертолет прибыл из-за сильного тумана с опозданием. А затем снова пришлось ждать в Лукле. Из-за плохой погоды обычные рейсы отменились, поэтому туристы не могут уехать уже несколько дней. Сотни трекеров пытаются попасть в Катманду на вертолете. Все ради того, чтобы успеть на стыковочные рейсы в свои страны.

Спустя часы ожидания решение находится: часть пути предлагается проделать на вертолете, часть – на рейсовом самолете. 25 минут длится полет на вертолете к подножию Гималаев, откуда мы должны ближе к вечеру вылететь в Катманду. Только вот это нам не удается.

Когда вертолет доставил третью группу с пассажирами, поднимается ветер. В нас поддерживают надежду на вылет поздним вечером. Но вскоре непогода разыгрывается все сильнее, ветер усиливается. В итоге рейс отменяется.

В восемь вечера мы заселяемся в маленькую гостиницу неподалеку, едим дал-бат – рис с чечевичной похлебкой, выпиваем по бокалу пива и не можем уснуть из-за жары и москитов. На преодоление пары сотен километров по воздуху уходит более двенадцати часов. При этом большую часть времени приходится ждать – состояние, при котором остается в основном лишь безучастно наблюдать.

Через иллюминатор самолета хорошо заметны серьезные изменения, происходящие в Непале в последние годы: повсюду прокладываются дороги. Эта горная страна, покрытая ранее сетью узких троп, теперь вся в незаживающих ранах, нанесенных дорожной техникой. Проблема в оползнях, которые угрожают местности и над, и под новыми дорогами. Потоки воды в муссон несут камни на деревни и пахотные земли, возникают все новые промоины, в результате оползают целые склоны.

С одной стороны, не верится, что человек способен сделать так много при помощи несложных механизмов, но с другой – хорошо видно, сколько он при этом разрушает. Вне зависимости, понимают непальцы связь между этими двумя вещами или нет, инфраструктура будет развиваться. Даже в горах Непала, где все необходимое тысячелетиями носили по горам на своих плечах, неторопливость и умение довольствоваться малым постепенно исчезают.

По плану в шесть утра мы уже в аэропорту, взлетная полоса которого идет вдоль русла реки. Но на часах уже семь, а оба пилота только соизволили появиться. Погода хорошая, ветра практически нет. Можно вылетать! Час спустя мы сидим в одном из ресторанчиков Катманду и завтракаем.

В городе переполох, туристический район Тамель закрыт. Ночью произошел сильный пожар, сгорело несколько зданий, в том числе мой любимый книжный магазин – Pilgrims Book House. Именно там я планировал купить немецкие журналы, нигде больше в Катманду их не продавали.

Рынок искусства сильно изменился здесь за последнее время: повсюду продаются всякие побрякушки и вещи кричащих цветов, а настоящий антиквариат по большей части сразу попадает в Гонконг. Ощущение, будто кто-то поменял полюса местами. То, что раньше везли на Запад, теперь отправляют на Восток. И туристы в основном прибывают теперь из Индонезии, Китая и Индии. Европейцы и японцы, в прошлом большие поклонники Непала, сейчас в меньшинстве. Замечаю лишь несколько чудаков в годах в одежде 70-х. Отголосок давно ушедшего времени. Нелепо в 2013 году разгуливать как хиппи. Времена ведь уже давно изменились.

В Покхаре тоже серо. Полет из Катманду над предгорьями Гималаев очень показателен: где раньше были тропинки, теперь везде дороги. В преддверии муссона горы во второй половине дня скрываются в облаках, их видно только ранним утром.

Дома в Покхаре стоят вроде бы отдельно, но все равно рядом друг с другом, что придает городу особый колорит. Обстановка тут деревенская, но благодаря дорогам чувствуется, что это все же город. И как бы ни был прекрасен пейзаж, раскинувшийся между озером и хребтом Аннапурны, оставаться мне здесь не хочется. Здешние предгорья почти не заселены, здесь сложилась особая, неповторимая культура. Сама Покхара состоит из придорожных деревенек и бесчисленных частных домов – один уродливее другого. Только туристические постройки у озера выглядят приветливо.

С самого утра горы скрыты за плотной стеной тумана. Погода хорошая, поэтому в дневное время летают самолеты и вертолеты, но гор по-прежнему не видно. Муссон еще не начался, однако облаков на Главном гималайском хребте все больше и больше.

Во второй половине дня гуляю по улицам вдоль озера. Здесь – так же, как и в Катманду, встречается много представителей старого поколения хиппи. Но есть и молодые парочки, которые явно приехали в поисках альтернативы рафинированной реальности трудовых отношений в странах, где развиты производство и потребление.

Мне не кажется, что столь часто критикуемое «поколение эгоистов» в этом отношении действительно хуже, чем прежние поколения на Западе. Молодежь потеряла веру в «благодетелей», которые постоянно предвещают закат цивилизации, а потому призывают к умеренности и сплоченности и при этом не придерживаются своих же правил. Возможно, практикующийся в Непале буддизм и есть ответ, с помощью его многие наши проблемы представляются разрешимыми, – центральным для буддизма является отказ от потребления как залог душевного здоровья. Сейчас тут совсем немного туристов. В первую очередь заметно отсутствие европейцев. Магазины пустуют, многие рестораны закрыты.

Меня останавливает тибетка, она хочет рассмотреть бусину дзи у меня на шее. Настоящие камни – что бы это ни значило, – по ее словам, она видела редко. В 1959 году она бежала вместе с Далай-Ламой из Тибета и так и не вернулась туда. Отца, убитого китайцами, она не помнит. А мать привязала ее, малышку, к себе на спину и так несла неделями через весь Тибет. Из Лхасы в Шигадзе, а затем в Тингри и дальше на запад. В районе тогдашнего королевства Мустанг они перешли границу, прошли вдоль Кали-Гандаки и оказались в Покхаре. Здесь бежавшая девочка, за это время превратившаяся в шестидесятилетнюю женщину, живет по сей день.

На границе между Тибетом и Мустангом натянута колючая проволока. Ограждение тянется от перевала Кора-Ла на много километров на запад и восток. Пограничные посты на китайской стороне расположены в ложбине, в нескольких километрах к северу от ограждения. Это просто абсурд – разделять колючей проволокой людей, принадлежащих к одной культуре и одной религии. В Пекине таким образом пытаются препятствовать побегам тибетцев, главным образом потому, что тибетцы могут рассказать за границей о притеснениях со стороны китайцев.

Раз в год, в разгар лета, на границе разрешается устроить большой рынок: жители Мустанга и тибетцы, проживающие в приграничных районах, встречаются на плато и обмениваются товарами, причем Китай может предложить гораздо больше, чем Непал. Это место размером с два футбольных поля с несколькими каменными оградами усеяно мусором и осколками стекла. Своеобразный символ дружбы между странами к северу и югу от Гималаев…

Недалеко от границы, в стенах глубоких ущелий, есть пещеры, которые когда-то населяли целые кланы. Эти жилища в несколько ярусов сделаны в виде лабиринта и соединены между собой как по горизонтали, так и по вертикали деревянными лестницами и проходами. Дыры в скале служили окнами. Было время, когда в этих пещерных домах жили более десяти тысяч человек, первые из них примерно 2500 лет назад. Когда в XV веке Мустанг был завоеван тибетцами, эти постройки уцелели, как и те, кто в них прятался.

В наши дни Мустанг выглядит, словно его разграбили: часть полей не пахана, многие предметы искусства исчезли, дороги в запустении. Молодежи нечем заняться. Вопрос лишь в том, когда этнические группы, живущие по соседству, займутся развитием туризма в Мустанге и смогут его поддерживать на должном уровне.

Еще до восхода солнца крестьяне выводят лошадей на пастбище, затем коз. В шесть утра двое двенадцатилетних монахов дуют в морские раковины размером с их головы – сигнал к утренней пудже. Монахи постарше собираются сначала у колодца, чистят зубы, а затем выходят на мощенную камнем площадь перед гомпой. Мантры, читаемые в унисон, сопровождают вхождение в глубокую медитацию.

Ближе к полудню меня принимает король Мустанга. Он стар и очень любезен, но ничего не говорит. В 1971 году я видел его в Джомсоме еще в расцвете сил. Во главе отряда из пятидесяти всадников король проехал через городок. Чрезвычайно интересно было наблюдать, как они вдруг появились на своих маленьких тибетских пони, а потом так же внезапно исчезли.

Тогда король еще был полновластным владыкой и проживал в семисотлетнем дворце-крепости с сотней помещений за высокими стенами Ло-Мантанга. Так рассказывают в народе. Сегодня этот дворец уже никакая не крепость. Стены обветшали, ниши, в которых некогда стояли бронзовые скульптуры, пустуют, молитвенные барабаны сняты. Король по-прежнему остается королем, несмотря на то, что давно сложил свои полномочия. Решения, касающиеся Мустанга, принимаются теперь в Катманду. Половина средств, которые платят желающие посетить бывшее королевство, поступает в столицу, другая половина распределяется между основными мустангскими деревенскими общинами.

Когда-то короли жили в дзонге – крепости, расположенной гораздо выше, чем Ло-Мантанг, но от нее остались лишь руины. Китайцы уже тянут дорогу через перевал Кора-Ла в Ло-Мантанг. Похоже, что рано или поздно Мустанг вновь станет частью Тибета, но уже китайского.

Хаос в авиаотрасли Непала хуже, чем охватившая весь мир финансовая неразбериха. Я предпочел бы забыть о том, как добирался из Мустанга в Солу-Кхумбу…

На Эвересте тем временем начался сезон восхождений. В хорошую погоду на вершину поднимаются от тридцати до сорока туристов в день. Как минимум столько же шерпов сопровождают их. К сожалению, за это время погибло уже более десяти человек. Погибших было бы вдвое, а то и втрое больше, если бы великолепный пилот Маурицио Фолини не летал бы по нескольку раз на вертолете в лагерь II и не вывозил оттуда больных и травмированных. Сегодня он провел спасательную операцию на самой большой высоте в истории альпинизма – более 7000 метров. Непалец из Канады без рук, которые он потерял в результате несчастного случая, добрался до вершины, но на спуске, недалеко от Южного седла, силы оставили его. Заправившись по минимуму и отвинтив сиденья и двери, Маурицио поднял пострадавшего, находящегося уже при смерти, на тросе и доставил в базовый лагерь. К счастью, часть туристов, которые либо устали ждать, либо усомнились, что смогут взойти вершину, уже покинули лагерь.

В ближайшие дни вторая группа желающих попасть на Эверест начнет восхождение, надеюсь, все пройдет хорошо. В наши дни восхождения в составе группы организованы как следует. Во-первых, благодаря тому, что для подъема и спуска подготовлены два отдельных маршрута, во-вторых, благодаря тому, что туристические компании еще в базовом лагере согласовали свои действия, и пока им удается избежать заторов на горе.

Погода в этом году стандартная для Эвереста, поэтому каждая минута на учете. Облачность иногда делает невозможным вылет вертолета, часто бывает, что и самолеты не могут подняться, приходится каждый день менять планы, и все равно часто ничего не выходит.

Скептически наблюдаю, как мало непальцы интересуются альпинизмом. Туристов пытаются обобрать, как и где только возможно, а остальное – не важно.

Нигде на планете неограниченные возможности не сталкиваются с понятием «невозможно» так жестко, как на Эвересте. Главным образом поэтому высочайшая гора Земли превратилась для людей в поле для экспериментов. Человек существо социальное, инстинкт влечет его к себе подобным, хочется иметь возможность открыться и довериться. Действуя не в одиночку, индивид легче мирится с фактом, что он не дорос до высочайшей горы на Земле. Однако желание дойти как можно дальше – что само по себе уже немало – регулируется в наше время коллективно.

Вследствие этого подъем на вершину Эвереста облегчается год от года. На высочайшей горе Земли вместо традиционного альпинизма имеет место туризм. Что же в нем хорошего? А много чего! Захватывающие недели пребывания в базовом лагере, страх и радостное ожидание, а в лучшем случае – успешный подъем на вершину и признание.

Однако к триумфу примешивается осознание, что мечта никогда не осуществилась бы, полагайся такой турист только на свои силы. Впоследствии эта бредовая ситуация с любительским альпинизмом может вполне свести человека с ума, потому что неопределенность никуда не девается. Ведь самые сокровенные переживания человека не находят признания.

Туристы снова полетели из лагеря II в базовый лагерь. Хотя погода целый день плохая! Туман, моросит дождь, видимость не более десяти метров. А Маурицио, несмотря на это, продолжает вылеты, и то, что он в состоянии управлять вертолетом пусть даже считаные минуты, граничит с чудом.

Термин «коммерческие восхождения» кажется не совсем подходящим. «Организованный подъем по проложенному маршруту» описывает ситуацию на восьмитысячниках куда точнее. Впрочем, все на Эвересте так или иначе завязано на деньгах. Местные больше не говорят о событиях на горе, их разговоры крутятся в первую очередь вокруг бизнеса: кто больше платит за койку в лодже, за полет на вертолете или за подъем грузов. Сувениры продают под видом антиквариата, а пиццу «Йети» выдают за блюдо традиционной кухни.

Становится холоднее, ветер дует мне в спину и бросает волосы в лицо, но сходить с места нельзя – его определили для съемок несколько часов назад.

Пока я рассказываю о положении дел на Эвересте, позади проходят несколько шерпов. Их едва слышно, только конусы света от налобных фонариков выдают их присутствие. Выше, на ледопаде, где самый трудный участок восхождения, видна длинная цепочка огней. Это шерпы вместе с туристами идут в лагерь II, чтобы три дня спустя оттуда подняться к вершине или начать спускать грузы в долину.

На другой день, наступивший после скверной ночи, – хотя я впервые спал на настоящей кровати в базовом лагере, – навстречу спускается большая группа шерпов, они тяжело нагружены, несут веревки, пустые кислородные баллоны и походное снаряжение. На ремнях болтаются жумары и кошки. Они очень устали и чрезвычайно угрюмы, что вполне объяснимо после восьми-десяти недель, проведенных в заботах о туристах. На это уходит не только много сил, но и нервов, причем нервов гораздо больше.

Часть снаряжения и пустая тара, в первую очередь пустые кислородные баллоны, принадлежат шерпам. В Катманду баллоны можно очень выгодно продать, их заправят вновь, а осенью, с наступлением нового туристического сезона, опять понесут на гору. На Эвересте меньше мусора, чем раньше, не в последнюю очередь потому, что в базовом лагере следят за чистотой, а сверху шерпы забирают все, что представляет ценность.

Летим на вертолете через Пхериче, по которому бредет караван яков, и Намче – там сначала приходится долго дожидаться стыковки, а потом еще пилот медлит со взлетом – сплошные приключения. Чувствую облегчение, когда мы наконец приземляемся в Катманду.

Такое количество людей, как то, что сейчас движется по часовой стрелке вокруг буддийских святынь, невозможно представить на процессиях по случаю наших религиозных праздников. Ни в Южном Тироле, ни в Баварии. На дне рождения Будды здесь очень много молодежи. В храме Сваямбунатх поток людей движется вокруг трех исполинских статуй, которые изображают различные манифестации Будды. Еще больше молящегося народу движется вокруг самого холма, через главные ворота они поднимаются к самой священной части храма. Повсюду на обочинах дороги сидят бедняки, в основном женщины с маленькими детьми, но также и йогины, ламы, и неназойливо просят подаяние. И всем подают, хотя зачастую мелочью. Ощущение, будто сострадание, основа учения Будды, здесь присуще всем.

Вечером, во время обхода ступы Боднатх, толпа начинает напирать. В месте, где завершается кора, – теснота и давка. Как будто теперь и сюда добралась суета.

Когда последний луч солнца падает на купол ступы, на всю округу словно опускается таинственная световая завеса. Звучит музыка, поток людей постепенно редеет. Только у ворот на входе толпятся по-прежнему. В Непале редко задаешься вопросом, что возможно, что невозможно, гораздо важнее аспект единения: со всеми, со всем, со Вселенной. Вероятно, буддизм в силу своей близости к природе – пока единственное учение, содержащее ответ на вопрос, как должны сосуществовать люди. Ведь буддистское отношение к жизни придумано не богом и не людьми, а постулировано природой.

Дорожное движение в Катманду по-настоящему убийственная штука. Зачастую, чтобы перейти дорогу по правилам, мне требуется до десяти минут. Это главным образом потому, что мотоциклисты обгоняют более медленные автомобили сразу и слева, и справа, превышая при этом скорость. Даже отчаянно жестикулирующие и дующие в свистки полицейские не могут урегулировать движение на перекрестках. Анархия.

Совсем иная обстановка на рынке предметов искусства и антиквариата: если двадцать лет назад торговцы строили бизнес с прицелом на покупателей с Запада, то теперь они продают свои товары на Восток. В первую очередь предметы искусства из Тибета теперь переправляются через Гонконг прямиком в Китай. С одной стороны, это позволяет надеяться, что молодое поколение китайцев познает ценность тибетской культуры. С другой – цены взлетели соответственно.

Всю ночь шел дождь и грохотал гром. Небо кажется исполосованным двумя параллельными рядами облаков. Погода пока не вполне муссонная, пожалуй, это первое напоминание о приближающемся муссоне.

На южном гребне Канченджанги уже почти неделю, как пропали пять альпинистов, сагибы и шерпы. Провалились в трещину, говорят местные. Вертолет с поисковой партией не может вылететь из Тумлингтара. Который день идет дождь, видимость нулевая.

На Дхаулагири тем временем, кажется, разыгралась другая драма: на северо-восточном гребне работают сразу несколько экспедиций, но ни одна из них пока не может спустить пострадавших с переломанными ногами в базовый лагерь. Маурицио Фолини несколько дней кряду пытается перебросить шерпов наверх, а сагибов вниз. Вылет пока не удалось совершить из-за тумана и ветра.

В последний момент нам удается все отснять на Канченджанге. Вместе с Маурицио Фолини летим над Луклой прямо к горе, по пути виднеются только отдельные фрагменты склона Макалу и на мгновение – сама вершина. Южный склон «нашей» горы абсолютно чист, лишь выше несколько полос облаков. Между массивами Жанну и Канченджанги нам удается проскочить над облаками – вдалеке на западе видны вершины Лхоцзе, Макалу и Эвереста! Затем сразу ныряем в прореху в облаках и берем курс на Панг Пему. У северной стены Канченджанги также почти ни облачка, поэтому всего за два пролета при помощи камеры Cineflex быстро делаем нужные снимки на 360°.

Садимся в Гхунсе, к вертолету выбегают сразу несколько десятков местных жителей. Всем любопытно. А вот возвращение Луклу дается тяжело. Координаты склада с керосином, который подготовили для нас, не верны, поэтому приходится обыскивать долины. Наконец один мальчишка, которого мы взяли на борт, указывает путь – вот это удача! В это время года в Непале невозможно найти и снять восьмитысячник с воздуха. Это можно сделать только с Канченджангой и только так, как сделали мы.

По возвращении в Катманду заглядываю к знакомым торговцам, которых знаю уже больше двадцати лет, и к парочке художников, а потом направляюсь в Тамель, чтобы запастить подарками. Решительно все, а в первую очередь антиквариат, сильно подорожало за последние несколько лет. Торговля идет не только с потенциальными покупателями из Индии и Китая. Раз на Эверест в большинстве своем теперь едут не только выходцы из стран с сильными традициями альпинизма – Швейцарии, Австрии, Италии, Франции, Германии, Словении, Японии и США, так и лавки теперь штурмуют покупатели со всего света. Поэтому растут и цены.

Шестьдесят лет с момента первого восхождения на Эверест. Ну и праздник… Он начинается утром с опозданием на час. На головы плохо отлитых и расплющенных бронзовых фигур, изображающих Хиллари и Тенцинга, возлагают цветочные венки. Военный оркестр играет фальшиво, слишком громко и безостановочно. Нельзя даже поговорить.

Позднее по городу везут «звезд» на каретах: внучку Хиллари, внука Тенцинга… Заслуги дедов позволяют внукам почивать на лаврах. Снова звучит громкая музыка, политики и чиновники произносят бесконечные речи, пользуясь случаем, чтобы вынести свои глупости на публику.

Во второй половине дня праздник продолжается в британском посольстве. Посол зачитывает приветственное слово королевы, стоя в саду, сравнимом по размеру с городским парком: 10000 м². Посол Новой Зеландии цитирует сэра Эдмунда Хиллари. На меня возложена задача поблагодарить обоих, что я и делаю в контексте изложения нынешней ситуации на Эвересте. Однако микрофон работает так плохо, что критика паразитического альпинизма, который последнюю четверть века вызывает агрессию, прежде всего у шерпов, к сожалению, остается неуслышанной.

Вечером апофеоз нелепости. Многие гости, включая Вольфганга Наирца и меня, уходят с вечеринки: слишком длинные речи, танцы и музыка. Все это не что иное, как дешевая пропаганда горного туризма и желание чиновников придать себе значимости.

Вертолет уносит меня из Катманду в Шей Гомпу в верхней части района Долпа. Сразу по вылете из Катманду начинается дождь, низко висит туман. Дальше на запад появляются просветы, начиная с Аннапурны II, Гималаи видны отлично.

К западу от массива Дхаулагири мы пролетаем над предгорьями, где занимаются террасным земледелием и пастбищным скотоводством. В Джупхале заправляемся керосином, еще одна дозаправка в Дунаи. Затем летим через узкие долины к озеру Поксундо, затем берем курс на Шей Гомпу. Повсюду внизу небольшие палаточные лагеря. Тысячи людей отправились на поиски «золота Гималаев» – гусеничного гриба, также известного как ярсагумба, который ценится на вес золота не только в Китае.

Один гриб стоит тысячу рупий, цена за килограмм доходит до сорока тысяч долларов. В Шей Гомпе монастырь, окруженный большими чортенами, несколько сложенных из камня изгородей, а у ручья стоят палатки, где некоторые семьи проводят целое лето.

В селении Поксундо, расположенном на шестьсот метров ниже, люди также живут лишь с апреля по ноябрь. Зимовать здесь из-за ветра и снега невозможно. Только бонские монахи не покидают своих монастырей даже в холодные месяцы.

Деревня состоит из близко построенных друг к другу каменных домов с плоскими крышами, похожих друг на друга. За деревней, между двумя скальными стенами, озеро чудесного бирюзового цвета. Местность в сторону долины покрыта густыми лесами, над которыми возвышаются каскады скал. В деревне только дети и старухи, все остальные ушли выше на пастбища.

Вот это был полет! В итоге сели не в Покхаре, как планировалось, а в городе Непалганже в тераях.

С самого утра долины заполнились туманом, облака грядами поползли вверх по лесным склонам. После окончания съемок в деревне мы пошли вдоль озера к бонскому монастырю в Поксундо. Местоположение монастыря настолько уникально, насколько плачевно его состояние: крыша разваливается, кирпичная кладка рассыпается, за зданием следят лишь три ламы-бонпо.

Днем вертолет доставил всех нас в два захода в Дунаи. Эта деревня, расположенная в глубоком ущелье, кажется перевалочным пунктом между узкими долинами, которые уходят ввысь.

Летим в Покхару впятером, но через час полета дождь усиливается, а видимость падает настолько, что я, испытывая одновременно страх и восхищение, начинаю думать, что отсюда нам не выбраться. В то же мгновение пилот делает разворот, по спирали уходит вверх, в просвет в дождевой завесе и затем начинает снижаться в противоположном направлении. Пролетая над предгорьями при относительно хорошей видимости, мы приближаемся к Непалганжу, дождь по-прежнему идет. Может быть, получится достать пять билетов на вечерний рейс в Катманду.

Кажется, в Западный Непал пришел муссон. Уже неделю плотные серые гряды облаков движутся от Канченджанги на запад вдоль южного склона Гималаев.

Покупки сделал, 2 июня возвращаюсь.

Вернулся из базового лагеря в Диамирской долине, до сих пор не могу прийти в себя. Место для лагеря, где в июне погибли одиннадцать человек, выглядит абсолютно так же, как и другие такие площадки рядом. В 1978 году мои палатки стояли всего в тридцати метрах отсюда.

Я представляю, как убийцы появились внезапно среди ночи. Они кричат, приказывая альпинистам выйти из палаток, показать документы и встать на колени. Затем убивают их выстрелами в затылок. Только одному китайцу удается сбежать, он прячется за каменной глыбой размером со столешницу и потому остается в живых, также пощадили носильщика из Хунзы.

Большинство альпинистов уже поднялись в высотные лагеря к этому времени, иначе жертв было бы гораздо больше. Наверх убийцы не пошли. Кто они? Тихо и незаметно подобрались через Диамирскую долину и так же незаметно исчезли… Виновных наверняка никогда не найдут. Горы на севере Пакистана огромные и пустынные, здесь очень легко затеряться и спрятаться и трудно найти преступников.

«Гора-убийца» написано на указателе, установленном на обочине Каракорумского шоссе, у западного подножия восьмитысячника. Только вот убийство альпинистов – дело рук человека, а не горы. Нанга-Парбат просто высится тут со всеми своими потенциальными опасностями. В отличие от террористов, у нее нет злых намерений, с риском сопряжено лишь восхождение, если кто-то отваживается подняться.

Люди мирно спали в базовом лагере, и вдруг за одну ночь – одиннадцать убитых! Одиннадцать свидетельств агрессии, которая в такой форме раньше никогда не проявлялась в горах.

Был этот террористический акт направлен против туризма в Пакистане или против иностранцев, или же это была месть, неизвестно. Но теперь ночи на лоне дикой природы больше не будут такими спокойными.

Какой день! Над Нанга-Парбат ни облачка, поэтому наш Ми-17 поднялся до отметки в 7000 метров. Отсюда можно было во всех подробностях рассмотреть возможные маршруты к вершине. Все достижения первопроходцев пронеслись перед глазами, будто я шел с ними. Я видел Германа Буля, поднимающегося к Серебряному седлу, как он шел по этому огромному плато, преодолевал несколько продуваемых ветром расщелин, выбирался к предвершине, спускался к гребню между Рупальской и Диамирской стороной – как там много жандармов! – выходил на плечо, которое кажется даже выше главной вершины. На вершину Буль поднялся на закате, я же увидел ее на рассвете.

Потом мы пролетали над седловиной у пика Ганало: с востока кажущийся бесконечным обрыв, а в западной части разветвленный ледник, который в 1895-м отважился штурмовать только один одержимый. И это при том, что Маммери не было известно наперед, возможно ли пройти его маршрутом из Диамирской долины в Ракиотскую.

Непройденный северный гребень восьмитысячника и длинный путь к трапециевидной вершине. Жаль, что Диамирский склон в темноте, а времени не осталось – надо возвращаться в Астор для дозаправки.

При втором заходе маршрут пролегал над ледником Ракиот, затем мы пошли вдоль Рупальской стены, выглядевшей словно единый огромный обрыв, затем пролетели над шеститысячниками в дальней части Рупальской долины, сделали круг и вернулись к гребню, на котором хорошо просматривались маршруты Шелла, Хауза и поляков.

Но мое внимание приковано к нашему маршруту, его отдельным участкам – вижу ледниковую пещеру, серак, желоб Меркля, и как только взгляд падает на выступы под желобом Меркля, мысленно я сразу переношусь на другую сторону горы, к Гюнтеру. Как раз тогда показывается вершина Нанга-Парбат, можно взглядом проследить почти бесконечный подъем от пастбища до траверса под южной вершиной. Это все можно увидеть благодаря военным и их вертолетам!

Совсем иначе выглядит северная сторона Нанга-Парбат: лабиринт из ледопадов, мульд и лавиноопасных склонов. Поразительно, что в 1932-м экспедиции Меркля удалось пройти через все это. Грандиозное достижение, закончившееся грандиозной же катастрофой. Голова мавра, Серебряное седло, участок, где в 1937-м под лавиной оказались погребены 16 человек, – все это сейчас как на ладони, словно раскрытая книга. В неизбежность гибели Зиги Лёва также легче поверить, если посмотреть на маршрут его спуска с вершины в Бацинскую мульду и вспомнить, что рассказывал об этом Тони Кинсхофер.

С вертолета видно, что Нанга представляет собой в географическом отношении. Увиденное совпадает с описаниями первопроходцев, так что ничего необъяснимого. Легенды появляются исключительно из-за тех, кто распространяет домыслы. Если же посмотреть на гору как следует, становится понятно, что эти выдумки не соответствуют ни географии горы, ни человеческой натуре. Однако мало у кого есть возможность изучить восьмитысячник вплоть до мельчайших деталей с высоты, не подвергаясь опасности. Поэтому так мала вероятность того, что лживые теории, которые строят относительно Нанга-Парбат, будут разоблачены, а их авторов либо пожалеют, либо начнут осуждать, а в идеале над ними просто посмеются.

Мы вернулись из района Балторо, где снимали с вертолета К2, Броуд-пик и Гашербрумы. Как я рад, что имел возможность так рано взойти на вершины этих величественных гор.

Вследствие индо-пакистанской войны этот район был очень долго закрыт, в том числе и для альпинистов, поэтому переход по леднику Балторо в 1975 году стал настоящей вылазкой в неизведанное. В районе не было проторенных троп, видимых мест ночевок, не было мусора. Тогда еще не существовало ни спутниковых телефонов, ни GPS, ни почасового прогноза погоды. Если бы произошло несчастье, рассчитывать можно было только на себя – никаких спасательных вертолетов. Я ни в коем случае не призываю нынешнее поколение кидаться навстречу неизвестности, как мы это делали тогда. Это невозможно и даже противоестественно, ведь человеку всегда свойственно использовать новейшие достижения: развитие транспортной техники и коммуникации – это дальнейшее развитие цивилизации.

Сколько решительности, целеустремленности, осторожности и психологической устойчивости требовалось, чтобы в то время совершать восхождение на восьмитысячник по сложной стене! И я рад, что современные вспомогательные средства тогда не были доступны. К тому же допинг в любом виде тогда рассматривался как лишняя опасность, а масштабные экспедиции были не в моде. В итоге значение имеют полученные впечатления, а не рекорды и уж тем более не шумиха вокруг.

Когда вертолет пролетает над ледниками, базовым лагерем и ледопадом на Гашербруме, перед глазами встают картины из прошлого: как Петер Хабелер прокладывает путь через трещины, как Ханс Каммерландер проваливается в одну из этих трещин или как Фридл Мутчлехнер у подножия огромного серака посреди южной стены К2 сокрушенно качает головой, говоря, что здесь безопасно подняться невозможно.

По словам моего друга Освальда Оэльца, нашему поколению альпинистов-традиционалистов «повезло родиться рано». Это не значит, что наше время было лучше. Напротив, сегодня гораздо легче и, согласно статистике, безопаснее можно подняться на «крышу мира». В этом отношении альпинизм, безусловно, также продвинулся вперед. Жаль только, что связанные с трудностями опыт и возможность познавать при этом теряются.

На сегодняшний день даже я рад каждой мелочи, облегчающей восхождение: точный прогноз погоды, двухслойные коврики, наличие повара. Кстати, в наше время мы готовили в базовом лагере сами – не только из экономии, но и потому, что хотели сохранить независимость и действовать самостоятельно.

Вот это сюрприз! На рынке в Скарду встретил Рози Али. Мы не виделись тринадцать лет. Разумеется, мы поддерживали контакт, я помогал с оплатой учебы его детей, но в Балтистан стал приезжать реже. Тем неожиданнее оказалась встреча. Али принимал участие в семи моих экспедициях на восьмитысячники. В 1978-м был на Нанга-Парбат, в 1979-м на К2, в 1982-м на Гашербруме II и Броуд-пике, он также был с нами во время траверса Гашербрумов, а в 2000-м снова поднимался на Нанга-Парбат. Мы хорошо провели время и добились успеха. В 1984-м Рози Али приезжал на три месяца в Европу, в 1997-м я ездил к нему в гости в деревню Хуше. Вечером к нам присоединяется еще и Ибрагим. Он делает массаж, который больше похож на избиение, но в итоге действует расслабляюще. Впервые проворные пальцы Ибрагима прошлись по моей голове в 1984 году при подъеме в базовый лагерь на Гашербруме, в этот раз ощущения точно такие же.

Нашей большой компании Рози Али рассказывает о дремо, что во многом перекликается и с историями о йети, которые рассказывают шерпы, и с историями о хемо из восточного Тибета. Не остается сомнений, что дремо, хемо, гуанси мисби (так это существо называют в Хуше!) и йети – разные названия для одного и того же.

Еще одно совпадение: поздним вечером один торговец показывает мне свои новинки: среди них пригоршня бусин дзи, много позеленевших медных украшений, каменные горшки, изъеденные ржавчиной кинжалы и наконечники копий, а также глиняные горшки с различными орнаментами.

Таким образом проясняется легенда о бусинах дзи. Их находят в своего рода гнездах под землей, эту роль выполняет маленькая глиняная чаша, вложенная в каменный горшок. Кроме того, подтверждается и то, что бусины дзи можно найти везде, где когда-то властвовали тибетцы: на всей территории Гималаев, от изгиба Брахмапутры на востоке до поворота Инда на западе, на расстоянии 2500 километров.

Статуи Будды, высеченные в гранитной скале размером с дом и расположенные неподалеку от озера Сатпара, производят такое сильное впечатление, что хочется сейчас же перенестись в Тибет. Мне вспоминается множество наскальных рисунков в долине Инда, изображающих главным образом животных, их возраст доходит до 10 тысяч лет: горный козел, снежный барс, мархур. Эти будды и бодхисатвы, высеченные из прочного гранита, повествуют о временах, когда Тибет был сильной державой, власть которой распространялась гораздо дальше Балтистана, Гилгита и Читрала.

В наше время пограничные конфликты в Гималаях имеют совсем другой характер, нежели тысячу, пятьсот или сто лет назад. Вдобавок на почве религии враждуют шииты и исмаилиты, имамом последних является Ага-хан. Исмаилиты населяют самый север Пакистана и гораздо либеральнее, чем другие мусульмане.

В последние годы в районе города Чилас в долине Инда снова происходят убийства, за которые никто не несет ответственность. На мосту в Бунаре во время налета террористов сгорело пять автобусов, многих пассажиров убили. Женщины и дети были принуждены смотреть, как расстреливают их мужей и отцов. На перевале Бабусар также случилось нечто подобное. После убийства одиннадцати альпинистов в базовом лагере Нанга-Парбат наконец должно стать понятно, что эти преступления имеют под собой не одни только религиозные мотивы. Ведь иностранные альпинисты не были мусульманами.

Что меня пугает помимо жестокости этих проявлений, это молчание местных по этому поводу. Они делают намеки, но не решаются высказаться. Как будто им страшно поделиться своим знанием, своей правдой. И молчат все в первую очередь в разговорах с полицейскими[71].

Однако здесь я, несмотря ни на что, чувствую себя в безопасности, как чувствовал сорок лет назад, когда впервые отправился в Каракорум. Люди здесь приветливые и открытые, и ничем не выказывают своей озабоченности по поводу иссякающего турпотока, вызванного терактами.

Деятельность адептов религиозного фундаментализма настолько противоречит моим представлениям, что чувствую себя совершенно беспомощным.

Наша сегодняшняя поездка на внедорожнике из Скарду в Таришинг меньше всего напоминала увеселительную: почву размыло после недавнего снегопада, дул холодный юго-западный ветер, а горы были окутаны тучами.

В Горепани я сделал небольшую остановку, чтобы поискать дремо – бурых медведей, которых здесь регулярно встречают. Оказалось, днем они редко показываются. Большие участки троп – назвать их дорогами было бы неверно – размыты, затоплены либо вовсе перестали существовать. Но водители каким-то образом все равно ухитряются проехать.

Они явно надеются на бога в большей степени, чем я. Частенько над нашей «дорогой» нависают полуразрушенные скалы несколько сотен метров в высоту или вмерзшие в моренный лед огромные камни размером с комнату, которые могут обвалиться через пару дней, недель или, самое большее, месяцев. Хочется верить, что никто не будет проезжать тут в этот момент. Пешеход, наверное, сможет увернуться, а вот пассажирам машины не спастись.

На место приезжаем уже затемно. Небо плотно затянуто тучами, лишь свет луны, пробивающийся сквозь них, дает надежду на улучшение погоды. Нанга-Парбат не видно.

За первой чашкой молочного чая в Таришинге я обсуждаю со старостой деревни, что происходит со зданием, которое было построено при поддержке моего фонда Messner Mountain Foundation. Оно сейчас пустует, и это неправильно. Его стоит отдать под школу, и на оснащение требуется совсем немного средств. Если ответственные за это люди в Рупале дадут добро, мы немедленно приступим к делу. Ливер Хан, мой человек, ответственный за школьные проекты на Нанга-Парбат, завтра приступит к переговорам. Приоритетным для нас по-прежнему является то, чтобы все дети из высокогорных долин в районе Нанга-Парбат – Диамирской, Ракиотской, Рупальской – посещали начальную школу. Можно ли будет построить общежитие для школьников в Гилгите, еще предстоит выяснить. Такое общежитие крайне необходимо для сирот и старших школьников, которые хотят учиться, но чьи родители не имеют средств, чтобы оплачивать проживание ребенка вне дома.

Я уже в четвертый раз в базовом лагере на пастбище Тап, и место, где в 1970 году стоял палаточный лагерь, кажется по-настоящему уютным. Уже через несколько минут все здесь становится близким и знакомым, а тогда, первый раз, этого ощущения не возникло и через шесть недель. А все потому, что ослепленный властью руководитель экспедиции Херлигкоффер, скрывая свою некомпетентность, отравлял атмосферу в базовом лагере.

Что осталось от его фонда «Немецкий институт зарубежных исследований»? Ничего. Ровным счетом никаких результатов – ни в области культуры, ни в области социологии, ни в области географии! Даже его медицинские изыскания не представляют ценности. А то, что он подавал высотные восхождения исключительно как немецкие достижения, после успешного подъема на вершину австрийца Германа Буля в 1953 году выглядело просто нелепо.

Завтра мы доберемся до Сказочных лугов, и мои мысли обращаются к первым экспедициям. Они добирались сюда из Сринагара неделями – по снегу, через трещины, по обрывистым склонам. Сегодня до Таришинга можно добраться на машине. За четыре – шесть часов пути от деревни можно дойти до одного из двух базовых лагерей – базового лагеря Херлигкоффера или площадки, откуда начинается маршрут восхождения по маршруту Шелла.

Из деревни Диамирои, расположенной в долине Бунар, к которой можно проехать на джипе, два дня пути до базового лагеря, откуда начинается маршрут Кинсхофера. Как раз этот маршрут используют туристические группы, идущие на Нанга.

До Сказочных лугов у подножия северной стены можно дойти пешком за два часа, выйдя из деревни Тато после полной приключений поездки на джипе. По маршруту Буля на Нанга-Парбат стараются не восходить, он слишком длинный, опасный и сложный.

С наступлением полнолуния погода вроде бы начинает налаживаться, и я надеюсь провести на Сказочных лугах несколько погожих осенних дней.

Из-за всех приспособлений, облегчающих подход к горе, – дорог, электричества, телефонной связи, Нанга-Парбат будто уменьшилась в размерах. От взгляда на нее, впрочем, по-прежнему захватывает дух: перепад высот от основания до вершины не поддается оценке, на склонах снежные карнизы, которые могут обрушиться в любой момент, длинные гребни, тянущиеся на восток и северо-запад, – достойная цель для будущих поколений альпинистов. Мой взор устремлен как в прошлое, так и в будущее. Истинное величие горы познается сквозь призму истории восхождений и возможностей, которые открываются на этом пути. И это величие способен осознать лишь тот, кто отдал себя горе целиком.

Все прошлые экспедиции на Нанга-Парбат овеяны легендарной славой. От экспедиции Альберта Маммери до экспедиции Стива Хауза. И даже если туристы, поднимаясь по предварительно обработанному маршруту Кинсхофера, тешат себя мыслью, что в этот момент уподобляются Герману Булю, его звездный час неповторим. Слава первого восхождения принадлежит лишь ему одному.

Шестидесятидевятилетие на Сказочных лугах у Нанга-Парбат. Вечер безоблачный, от горы веет холодом, а северо-западный склон сияет на солнце до позднего вечера. Ночь опускается внезапно.

Мы разместились в небольших деревянных домиках и долго сидим у костра, пока в так называемом «салоне» не начинается празднование моего дня рождения. Есть даже вино; на ковровых подушках засиживаемся до полуночи.

Сказочные луга, равно как пастбище Гшнагенхард в Доломитах, я считаю самыми прекрасными местами на земле. В обоих местах налицо контраст: здесь – между вертикалью зеленеющего луга с его высокими соснами и Нанга-Парбат, величественно выступающей в вышине. А там – между зелеными лугами с рассеянными там и тут соснами и перпендикулярно возвышающейся над ними группой вершин Гайслер. Не исключено, что эстетическую ценность пейзажам стали приписывать только с эпохи Возрождения и Романтизма. Но места, подобные Гшнагенхард или Сказочным лугам, наверняка вдохновляли человека задолго до этого. И этот самый контраст – между небом и землей, между полезным и бесполезным пространством, между зоной опасности и зоной комфорта – тысячелетиями действовал успокаивающе. Поэтому люди издавна и селились в таких местах.

На Сказочных лугах продолжают строить туристические приюты, но гармония сохраняется. Спокойствие чувствуется в каждом уголке обширного пастбища. А чего стоят виды: на севере первый участок цепи Каракорум между пиками Харамош и Ракапоши, на юге Ракиотский склон Нанга-Парбат.

В начале мая первые пастухи приходят на морену, которая протянулась почти от деревни Тато на десять километров к Нанга-Парбат. Посреди нее и расположены Сказочные луга. По обе стороны от них – озера, деревянные домики и лес. В конце сентября пастухи возвращаются в долину. Ритм жизни такой же, что и в Альпах, и это еще одна причина, наряду с гармонией этого места, почему я чувствую себя здесь как дома.

Я могу медитировать в таком особенном месте и чувствовать то, что чувствовали участники экспедиций, начиная с 1932 года, пусть даже восхождение для некоторых из них заканчивалось гибелью. Эти эмоции делают гору выше в моих глазах, и образы людей, которые давно уже позабыты, вновь встают передо мной.

Посреди ночи местный бородач приносит мешок, полный старой обуви. Из его рассказа выходит, что он нашел его пару лет назад в чем-то вроде пещеры на морене. Там также были кости, много истлевшей одежды и бумаги, которые рассыпались от прикосновения. К каким-то ботинкам удалось найти пару, к каким-то нет, но так или иначе все они отриконены[72], сильно деформированы, от них несет затхлостью. В таких ботинках никто не рискнет подниматься на Нанга-Парбат, проносится у меня в голове. Хотя бы из-за веса, да и вверх по скалам в таких не полезешь!

После некоторых раздумий становится очевидно, что ботинки с ледника Ракиот принадлежат участникам трагической экспедиции 1937 года. В 1934 году, например, многие альпинисты и шерпы погибали поодиночке или по двое. А тогда, в 37-м, шестнадцать человек, шерпы и сагибы, оказались погребены лавиной у подножия пика Ракиот. Поисковая группа под предводительством Пауля Бауэра отыскала тела и похоронила их в леднике. И вот останки этой экспедиции обнаруживаются на морене. Ледник передвигал братскую могилу семьдесят пять лет в сторону долины, и сейчас ее обнаружили местные жители. Полночи мы разбираем обувь участников экспедиции Карла Вина. Насколько тяжелее им было на пути к восьмитысячным высотам. Да что там, еще в 1970 году ботинки были все еще массивными и тяжелыми. Но их хотя бы делали трехслойными, и они обеспечивали хорошую теплоизоляцию. Впрочем, если неделями лазать по заснеженным уступам и обледенелым склонам, не имея возможности просушиться, эти ботинки в итоге превращались в ледяные глыбы. Поэтому от кожаных ботинок впоследствии отказались и изобрели ботинки из искусственного материала, которые можно за вечер быстро высушить на огне в палатке.

Наряду с обувью, другие элементы снаряжения также давно стали лучше и легче. В первую очередь одежда. Лишь когда подержишь в руках элементы альпинистской экипировки семидесяти- или столетней давности, начинаешь понимать, какой груз приходилось нести на себе восходителям и насколько сильным желанием они горели, как готовы были страдать и какой выносливостью обладали.

Я не жалею о старых добрых временах, а хочу лишь подчеркнуть, что достижения наших дней относительны. К примеру, туристы чувствуют себя на Нанга-Парбат выдающимися альпинистами, но они дошли до вершины в самой качественной и современной экипировке под контролем инструкторов и по специально оборудованному маршруту. Всего три экспедиции до сих пор успешно поднялись на Нанга-Парбат по Ракиотской стене. С момента первой попытки восхождения целых пятьдесят восемь лет никому не удалось подняться на вершину восьмитысячника. А сегодня нередко набирается по полсотни «покорителей» за сезон, которые идут на Нанга-Парбат по маршруту Кинсхофера, и только единицы знают, насколько велика эта гора была когда-то.

Сомнений не остается: север Пакистана принадлежит китайцам. Нет, они не завоевали эти земли. Но они занимаются поставкой товаров, строят здесь туннели, дороги и мосты, и все это делается на совесть. Перевал Хунджераб на высоте 4700 метров – ворота между Китаем и Пакистаном, открывающие китайцам путь к пакистанскому порту Гвадар на берегу Аравийского моря. Оттуда на Запад должны будут переправляться товары из КНР.

В 2010 году в районе города Каримабад со склона горы на реку Хунза сошел сильнейший оползень, перекрывший долину. В результате образовалось пятнадцатикилометровое озеро, затопившее участок Каракорумского шоссе, построенного китайцами и введенного в эксплуатацию в 1986 году. Однако никто даже не подумал отказаться от использования этой дороги. Напротив, сейчас китайские инженеры с помощью китайской строительной техники и множества местных рабочих пробивают объездной туннель и строят мосты. Через несколько лет шоссе будет даже лучше прежнего.

«Туристы чувствуют себя на Нанга-Парбат выдающимися альпинистами, но они дошли до вершины в􀀄самой качественной и􀀄современной экипировке под контролем инструкторов и􀀄по специально оборудованному маршруту».

Несмотря на то, что участок пути заблокирован, транспортировка товаров продолжается: Хунджераб пересекают большие китайские грузовики, которые после населенного пункта Пассу разгружают, перекладывают груз на лодки, перевозят его через новое озеро, а на другом берегу снова укладывают на машины. И товары продолжают путь на юг. Мы переправляемся таким же образом, и, на мой взгляд, бирюзовое озеро Аттабад делает долину реки Хунзы только привлекательнее.

Дорога от Гилгита к границе с Китаем по-прежнему небезопасна. Нередко над проезжей частью можно заметить разрушающиеся отвесные скалы по триста-четыреста метров. Обломки скал размером с дом в любой момент могут обрушиться на проезжающую машину. Время от времени на дорогу падают каменные глыбы, которые убирают с помощью экскаваторов и бульдозеров. Паре горных козлов – я видел это собственными глазами – достаточно лишь пройтись где-то по верху, чтобы вызвать обвал, и вот на шоссе уже снова сыпятся камни.

На кону Большой игры, которую без малого двести лет вели друг с другом Англия и Россия, было господство в Азии. Из Сибири россияне проникли на Памир, в Гиндукуш и Каракорум – высокие горные массивы, которыми англичане, колониальные властители Индии, пытались завладеть с юга. Территория Гималаев стала своего рода буферной зоной между индийским субконтинентом и Сибирью, точнее Тибетом, в то время совершенно неприступной горной страной.

Из современного Равалпинди через Гилгит и Хунзу англичанам удалось проникнуть на эту ничейную землю, где сходятся Каракорум, Гималаи, Гиндукуш и Памир. Но не дальше. В 1904 году британский военный Фрэнсис Янгхазбенд с небольшим войском пересек границу Сиккима с Тибетом, перешел Гималаи и дошел до самой Лхасы. Под давлением англичан Далай-Лама XIII даровал им право на геодезическое изучение и освоение Гималаев.

В 1947 году, покидая Индийский субконтинент, англичане оставили после себя два государства: по большей части индуистскую Индию и преимущественно мусульманский Пакистан. Расположенный между ними Кашмир до сих пор не поделили. За семьдесят лет мир в регионе так и не наступил.

Сегодня складывается совершенно другая ситуация. Пакистан сравнительно рано заключил союз с Китаем и теперь должен служить транспортным коридором для товаров из КНР на Ближний Восток.

Дорога, ведущая из Синьцзяна через Каракорум и долину Инда в Исламабад, эксплуатируется с 1986 года. Помимо этого, запланировано строительство железной дороги. Транспортное сообщение с югом, вплоть до порта Карачи, также собираются развивать. Что важно великим державам, так это рынки, ресурсы и в первую очередь нефть. И Пакистан здесь должен играть далеко не последнюю роль.

Индия, инвестируя в Афганистан, вмешалась в эту Большую игру, которую, однако, стремятся разрушить США. Многие моджахеды, которых в свое время снабжало оружием ЦРУ для борьбы с СССР, привлекаются «Талибаном» для организации убийств. Кого бы то ни было и в чьих бы то ни было интересах, налицо щекотливая ситуация, из-за которой некогда дикие горные регионы, где и так всегда шла межплеменная вражда, превращаются в место постоянных военных действий. На туризме – единственной отрасли, которая, помимо направленного на внутреннее потребление сельского хозяйства, дает этому горному региону хоть какую-то надежду, таким образом, можно ставить крест. В результате нищета, безработица и отсутствие перспектив приводят к тому, что отчаявшаяся молодежь попадает к людям, не знающим ничего, кроме как пользоваться автоматом Калашникова.

Прием у полковника Коли. Присутствуют полковник Кумар – основоположник современного альпинизма в Индии и обладатель прозвища Бык, несколько молодых альпинистов, а также дети, внуки, невестки и зятья мистера Коли.

Оба полковника с гордостью вспоминают свою альпинистскую карьеру. Кумар возглавлял экспедицию 1977 года на Канченджангу с северо-востока, а полковник Коли руководил успешной индийской экспедицией на Эверест в 1965-м. Диву даюсь, какая у них хорошая память, хотя обоим уже за восемьдесят. Они рассказывают о пиках Нанда-Деви, Нанда-Кот, Аннапурна III, Синиолчу, об Эвересте и Канченджанге. Полковник Коли до сих пор считает удивительным, что плутониевый аккумулятор, установленный ими осенью 1965 года на Нанда-Деви по заданию ЦРУ (совместная индийско-американская операция, предпринятая в целях шпионажа за Китаем), пока не нанес никакого вреда окружающей среде[73].

Этот аппарат снесло лавиной, его так никогда и не нашли. Вторую такую станцию разместили на пике Нанда-Кот. Она успешно работала, однако вмерзла в лед, который образовал нечто вроде купола – полукруглую пещеру семи метров в диаметре. Эту станцию впоследствии сняли с горы и увезли в США, потому что появились космические спутники, позволявшие вести куда более точную разведку. И чего только не придумают люди, когда дело доходит до структуры глобальной власти на нашей планете…

В серой рассветной дымке, окутавшей Нью-Дели, самолет отрывается от земли. Салон заполнен. Мы с трудом затащили на борт крупногабаритную кладь. Помимо нашей группы, среди пассажиров только два иностранца. Все остальные тибетцы, то есть жители Ладакха. Даже в воздухе все пропитано Тибетом.

Выбор жилья останавливаем на Dragon Hotel. Как же разросся город: на сегодняшний день в Лехе проживает пятьдесят тысяч человек, строительство ведется уже в глубине окрестных долин, поля вдоль трасс сжимаются в размерах, а в домах уже больше индийского колорита, чем тибетского.

Кроме того, здесь есть военные поселения – целые города, построенные после войны с Китаем, кашмирского конфликта и противостояния между Индией и Пакистаном из-за ледника Сиачен.

Королевский дворец – серый, в цвет скалистого выступа, на котором он возведен, – довольно сильно обветшал, но все равно впечатляет, если смотреть на него из центра города. Добрая половина центральных магазинов продает антиквариат, который на деле оказывается копиями и сувенирами низкого качества.

Из-за пыли, летящей по улицам и переулкам, постоянного ветра и пустынного пейзажа, который, кажется, выходит за городскую черту и тянется до самой снеговой линии, быстро устаешь. Сейчас не особо холодно, днем солнце даже припекает, но в остальное время небо затянуто тонким слоем облаков. В такие дни свет матово струится на безрадостный мир вокруг.

Сегодня посетили монастыри Тикси и Хемис. На обратном пути проходим мимо шаманки, которую называют оракулом. В своих предсказаниях она повторяет меньшую часть того, что уже является общеизвестным фактом. Но ее манера «колдовать» впечатляет: прежде чем что-то сообщить, она воет, кашляет, кричит, фыркает и дрожит всем телом. Она сообщает, что дар перешел ей по наследству и развился благодаря долгим тренировкам. Местных это впечатляет, для просвещенных людей это сродни плохой комедии. Все религии в чем-то перекликаются друг с другом; Центральная Азия, к примеру, изобилует предсказателями, если не сказать «оракулами», которые продают свое искусство и пытаются поддерживать людей в трудную минуту, тем самым выполняя задачу, которую обычно берут на себя священники.

Два знаменитых монастыря, Тикси и Хемис, полярно разные. В Тикси и монастырь, и прилегающая территория сверкают чистотой. Здание монастыря построено на утесе в долине Инда, земли монашеской общины находятся непосредственно под ним. Все ухожено, дороги вымощены, фрески отреставрированы. На территории монастыря есть аптека, где предлагаются средства традиционной тибетской медицины, лекционный зал, а также небольшой магазинчик, ресторан и кафе. Элементы западной инфраструктуры явно помогают монастырю выживать. Чего стоят одни парковочные стоянки, расположенные прямо перед главными воротами.

Хемис совсем другой. Этот монастырь находится в скалистом ущелье, на левом берегу Инда, он скрыт от посторонних глаз и очень живописен. Но вокруг сплошной мусор, каменные стены осыпаются, и нетрудно заметить, что монахов совсем немного. Возможно, разница объясняется непохожестью настоятелей обоих монастырей. Главный лама Тикси был депутатом индийского парламента, а настоятель Хемиса жизнерадостный, но явно не практичный человек.

Спал я неважно из-за смены часовых поясов и разреженного воздуха. Вдобавок где-то без конца лаяла собака.

В ожидании начала пуджи в монастыре при дворце – этим стенам, отдаленно напоминающим Поталу в Лхасе, более шестисот лет – я наблюдаю за потоком посетителей. За редким исключением сплошь местные жители. Они заполняют не только монастырский двор, но и террасы над ним, а также склон скалы вплоть до крепостной башни, на которой развеваются бесчисленные молитвенные флаги. Какая духоподъемная картина!

При виде танцев с масками – Будда, Смерть, тантрические ритуалы – я вспоминаю праздник Мани Римду и монастырь Тьянгбоче в Солу-Кхумбу. В сущности, это та же культура и во многих отношениях та же религия.

Остальные, кто пришел на праздник, либо индуисты, либо представители одной из десятка христианских семей, при этом пятая часть населения здесь – мусульмане. Три мечети, виднеющиеся вдали, являются подтверждением толерантности, присущей горным народам.

Во второй половине дня в городе ярмарка, здесь особенно сказывается близость к Китаю, а также отчетливо проявляется любовь местных к азартным играм. Все, что продается на улице, китайского производства: дешевая обувь, ткани, одежда, игрушки. Тут же, за игорными столами, толпятся мужчины. Нередко делаются большие ставки.

В магазине ковров натыкаюсь на сложенные стопкой почти полсотни тибетских изделий: половики, чепраки, накидки лам. Торговца не устраивает цена, которую я предлагаю за классический тибетский ковер. С его слов, в самом Тибете, где все эти старинные вещи, несомненно, и были сделаны, за них можно выручить куда больше. Потому что китайцы и молодые тибетцы в последнее время стали интересоваться тибетской культурой.

Поднимаясь по величественному ущелью в долине Инда, начинаем уходить вправо, на север, на высоте 4950 метров преодолеваем перевал, и вскоре показывается высыхающее соленое озеро. На его берегах зимуют несколько десятков тибетских и ладакхских кланов, ведущих полукочевой образ жизни. Их жилье – сложенные из камней стены под плоскими крышами и открытые стойла, люди живут, как в каменном веке. Один клан насчитывает десять – двадцать семей. Стада коз, овец и яков отправляют на пастбища рано, животные приходят обратно под вечер строго в определенном порядке. Они находят свои стойла и встают там, близко прижавшись, чтобы сохранять тепло. С утра от их шерстяных спин исходит пар. Доят лишь немногих: молока берут столько, сколько нужно на день. Барашки и телята остаются в стойлах в течение всего дня.

Летом из молока делают масло и сыр, чтобы запасов хватило на суровую зиму, которая длится четыре месяца. В январе температура может падать до минус сорока, да и от сильного ветра ненадежные жилища не спасают. Просто чудо, что люди выживают в таких условиях. И только благодаря тому, что их культура, их древние ноу-хау уцелели, они переживают очередную зиму.

Проводить относительно теплое лето, кочуя от пастбища к пастбищу, ночевать в больших черных шатрах из шерсти яков, целый день проводить на свежем воздухе вместе с животными – это, конечно, романтично, но здешняя зима для европейца была бы кошмаром.

Осматриваем зимнюю стоянку тибетцев в Ладакхе: на краю холма – десятиметровая ступа, обнесенная каменной стеной, она стоит тут уже сотни лет. Столько же времени здесь, на берегу озера Цо-Кар, существует зимняя стоянка тибетского клана. Летние пастбища находятся в тибетском Чангтанге[74].

Сейчас здесь полдесятка семейств с принадлежащими им пятью сотнями овец, сотней яков и так называемых кашемировых коз. Жители топят снег, добывая питьевую воду, запасают сколько-то сена на случай непредвиденных обстоятельств, скот кормят очистками и зерном. Их дома, от силы шести метров в ширину и пяти в длину, представляют собой разделенное на две части помещение – на одной половине хранятся припасы, второе – жилое, здесь готовят, едят и спят.

Будучи гостем одной такой семьи, не могу надивиться на их уют и на то, какое жизнелюбие излучают дети. Хозяйка только что напекла традиционное тибетское печенье кабце, в то время как ее муж нарезал овечий сыр, который затем перемешал примерно с четырьмя килограммами овечьего масла. Получилась сладковатая, очень питательная масса, которую по случаю тибетского Нового года, наступающего завтра, будут есть около двух недель. Это также основной продукт питания в долгих переходах от стойбища к стойбищу.

На некоторых стоянках довольно грязно, но все животные выглядят здоровыми и упитанными. В отличие от низкорослых тибетских пони, стоящие вокруг несколько автомобилей не работают. Повсюду валяются запчасти, словно на случай, если вдруг кто-то захочет попытаться собрать из них целую машину. А так тибетцам под силу справиться с любыми трудностями.

В Лехе ранним утром захожу в гости к одному учителю. Его дом по случаю праздника украшен снаружи и внутри, равно как и домашний алтарь. Под алтарем аккуратно разложены кабце, заготовленные на две недели. Жилье маленькое, но уютное, тепло, везде прибрано.

Днем оказываюсь в городе, в зале для официальных церемоний. Ощущение такое, что очутился в Диснейленде. Какие контрасты! Утром – семейная пара, празднующая Новый год две недели, как это принято в Тибете, а здесь – представители ладакхских властей: высшие военные чины, политики и члены местных организаций, которые делают вид, что в их регионе нет никаких проблем.

Гости прибывают на внедорожниках, все с шоферами, и по тому, как они ведут себя, сразу понятно их отношение: никто не должен стоять у них на пути. Они рассаживаются за столы под музыку, исполняемую ладакхцами, – прямо как в Америке. Словно на современной берлинской дискотеке, на такой же громкости звучат индийские и тибетские песни. А гости, большинство из которых не обращает внимания на происходящее, сдержанно хлопают и налегают на закуски, которые накладывают официанты. Формальная часть начинается с приветствий от всех присутствующих официальных лиц, затем следуют речи тех, кто «неустанно работают на благо местного населения» и намерен совершить еще много благодеяний. Вечер ведет девушка с хорошим английским. Прекрасно зная, что жители Ладакха не слышат их слова, чиновники гордо покидают торжество: Новый год наступил.

Выезжаем из Леха затемно. На первом пропускном пункте устанавливаем цепи на колеса и едем по заснеженному склону по серпантинам, постепенно набирая высоту. Проблемы доставляют встречные машины, с которыми сложно разминуться, и замерзающие трубки подвода топлива. В очередной раз внедорожники приходится приводить в рабочее состояние, отогревая салон собственным дыханием, а рабочие узлы – огнем или кипятком.

На перевале около 5400 метров очень холодно, примерно минус двадцать пять, и дует ветер. Время за съемками и борьбой с барахлящими двигателями проходит незаметно.

Спуск в долину Нубра обходится без происшествий, на ночь останавливаемся в придорожной гостинице на пути в базовый лагерь ледника Сиачен.

Утром следующего дня едем через коридор из гигантских гранитных стен, они производят сильное впечатление. Дорога проходит по плоской речной долине, над которой справа и слева возвышаются пики высотой километр и более, они уходят в облака. Как в Йосемити, только тут все надо умножать на десять. Переезжаем по железному мосту и попадаем в лагерь. Нас уже ждут и встречают, одновременно оберегая и контролируя. Комендант приглашает к себе, велит накрыть стол с напитками и закусками, устраивает показ диапозитивов и рассказывает об истории и целях сиаченской операции, обращая особое внимание на количество людей, которые за все это время пали жертвами пакистанской агрессии. Разумеется, все подается с индийской точки зрения.

Полковник Бык Кумар – сорвиголова, который в бытность военным альпинистом вознамерился завоевать для Индии ледник Сиачен. Его экспедиции в никого не интересовавший до этого район вынудили пакистанцев заявить свои права на ледник.

С тех пор вот уже тридцать лет (1984–2014) высоко в горах, вдоль всего хребта Салторо, идет позиционная война. Линия фронта здесь растянулась почти на сто десять километров.

Как получилось, что столько жизней и денег – с пакистанской стороны речь о шести, а с индийской о десяти миллиардах долларов – было положено, чтобы оборонять клочок земли, где никто не живет, ничего не растет, а полезные ископаемые не начнут добывать и через тысячу лет? Это лишь ледник в районе, где крупнейшие скопления льда за пределами полюсов и немногих других неполярных регионов, каменные глыбы и горы. На пограничных постах здесь несут службу в постройках с куполами из кевлара и пластика. Служат от четырех до шести месяцев. Условия тяжелейшие. Температура воздуха может опускаться до минус пятидесяти, часто дуют сильные ветры, сходят лавины, полно других непредсказуемых природных условий.

Да, исследователи и альпинисты в прошлом добирались сюда, ведомые любопытством или желанием покорить вершину, но добровольно. Солдаты, прошедшие специальную подготовку, служат здесь не по своей воле, но принимают это как данность, и все они, кажется, вполне охотно выполняют свои обязанности. Служба на такой высоте, разумеется, дает повод для гордости. Даже если сейчас перемирие.

Мы присутствуем на своего рода презентации для новобранцев, которых для службы на леднике собирают со всей Индии. Нам показывают, чему должен научиться прошедший физический отбор боец, прежде чем его отправят на высоту. Поднимаясь из лагеря в лагерь и таким образом акклиматизируясь, солдаты за две недели попадают в царство снега и льда, представление о котором не даст никакая фантазия.

Эта позиционная война в Каракоруме немного напоминает события на фронтах в Доломитах и Ортлере во время Первой мировой войны. Только там военные действия велись три года, с 1915 по 1918-й. А индийцы и пакистанцы воюют друг с другом уже целых тридцать лет на высоте шести километров!

Стоит поразмыслить, какой смысл в подобных военных операциях. Комендант лагеря в ответ на любые такие вопросы лишь качает головой: речь ведь идет о героизме, сборе ценной информации и обучении военных альпинистов. В Индии все экспедиции, так или иначе, связаны с армией – их организуют как военные походы, а их успехи празднуются как военные победы.

Конфликт позволяет улучшить имидж не только генералам, но прежде всего политикам, которые умело манипулируют сознанием избирателей при помощи образа врага и победных сводок. Это справедливо для обеих воюющих сторон. С 1962 года вплоть до сегодняшнего дня конфликты на границе Индии с Пакистаном и Китаем ведутся не столько ради спорной территории в Гималаях или Каракоруме, сколько из честолюбия, жажды власти и упрямства.

На утренней церемонии у военного мемориала становится очевидно, что средством для достижения целей власть имущих – неважно, в военной или политической сфере, служат павшие солдаты. Это повод, который при наличии националистически настроенных граждан помогает раздуть агрессию и, следовательно, без особых пропагандистских усилий вовлечь людей в новые и новые пограничные конфликты. Складывается впечатление, что вследствие внутриполитических проблем в таких странах неизбежно будут возникать новые театры военных действий.

В музее, своеобразном «Зале славы», я сижу напротив мастеров ведения войны, участвовавших в боевых действиях в Индии на протяжении последних пятидесяти лет. Это полковник Кумар и шерпа Вангчук. Последний родом из Дарджилинга, он сопровождал полковника Коли на Нанда-Деви и рассказывает леденящие душу истории. В ходе первой экспедиции они не смогли ни достичь вершины, ни установить секретный прибор на плутонии. Следить за Китаем не получалось.

Из-за непогоды альпинистская группа, состоящая из американских и индийских восходителей и шерпов-носильщиков, была вынуждена повернуть назад, не дойдя до вершины около полукилометра по высоте, и оставить аппарат на горе. Один шерпа сорвался, пытаясь добраться до лагеря IV.

Участники новой экспедиции на гору, которые должны были добраться до прибора и собрать его, ничего не нашли. По всей видимости, секретное устройство снесло лавиной. Поиски ничего не дали. Экспедиция на Нанда-Кот под руководством все того же полковника Коли была успешной – и на вершину альпинисты взошли, и устройство установили, но желаемых результатов это не дало.

Позднее Вангчук смог установить нормально функционирующее устройство только на перевале Кардунг-Ла, на высоте примерно 5600 метров. Но вскоре появилась возможность следить за Китаем с помощью космических спутников, и необходимость устанавливать в горах новые аппараты отпала. Со всеми необходимыми мерами предосторожности радиоактивное устройство спустили на спинах яков и отправили в Америку.

И Кумар, и Вангчук считают, что их заслуги так и не оценили по достоинству, а высокие награды достались другим. Ни военные, ни власти не желают считать их причастными к возвращению территорий на севере Индии. Ибо «слава достается тому, кто пал в борьбе с врагами за общее дело и Индию».

«Погода превосходная. Прилетели по расписанию. Гуляем по магазинам в Дели».

Засилье организованных групп туристов от компаний, предлагающих туры на восьмитысячники, влияет на экстремальный альпинизм очень сильно. Получается, что альпинистам приходится уходить от стандартных маршрутов и рисковать еще больше. Уже в 1977–1978 годах француз Ивано Гирардини ввел практику так называемых цепочек, то есть подъем на несколько вершин подряд. В 1985 году французский альпинист Кристоф Профит прошел три северные стены – Эйгер, Маттерхорн и Гранд-Жорас менее чем за двадцать четыре часа. И пусть к началу маршрута его доставили на вертолете, Профит задал направление для дальнейшего развития в альпинизме. Швейцарец Ули Штек в 2008 году установил рекорд скорости восхождения на северную стену Эйгера: 2 часа 47 минут 33 секунды по маршруту первовосхождения. Карл Унтеркирхер из Валь-Гардены в 2004 году за шестьдесят три дня поднялся на две самые высокие горы мира – Эверест и К2. А в 2005 году австриец Кристиан Штангль, тот самый Штангль, который позже признался, что он все-таки не дошел до вершины К2, поднялся на десять шеститысячников всего за неделю. Штангль успешно осуществил проект по скоростному подъему в рамках проекта «Семь вершин»: на Эверест он затратил 16 часов 42 минуты, на пяти горах – Аконкагуа, Эльбрусе, Кибо, Винсоне и пирамиде Карстенса ему удалось поставить рекорд по скорости восхождения. Но будущее альпинизма не в эффектности восхождений. Выше подняться уже не получается, и не обязательно восходить быстрее, увеличивая сложность или как-то особенно комбинируя маршруты, главное трезво оценивать силы и использовать вспомогательные средства по минимуму.

Дорогой Ральф,

все никак не освою компьютер, поэтому пишу тебе эти последние строчки от руки. Это не утешение, но благодарность за все те дни, которые мы вместе провели в пути; за все ночи, которые проговорили напролет, и за все вино, которым угощали друг друга. Благодарю и за книгу о Нанга-Парбат, а также за все многочисленные идеи, которыми ты со мной делился и которые продолжат жить во мне, пока и я не растворюсь в бесконечности.

Я восхищаюсь тобой, а также твоим смелым и значимым поступком, ведь таким образом ты до последнего остаешься человеком, который свершает. Утешает мысль, что после всего, что мы пережили вместе, ты продолжишь жить в моих воспоминаниях. Как утешает и то, что Ирене будет для нас связующей нитью.

На прощание хочу сказать – кали пхе[76] и громкое лха гьяло.

Твой Райнхольд

В самолете из Абу-Даби в Катманду сидят трекеры со всей Европы. Их узнаешь по обуви, одежде и манере жестикулировать. Их взгляд обыкновенно устремлен вдаль, в качестве ручной клади – рюкзак. Всем им интересно, что изменилось в Катманду. Выпал ли снег в Солу-Кхумбу?

После землетрясения прошло уже два с половиной года, восстановительные работы продолжаются до сих пор. Многие непальские друзья жертвовали средства или даже выступили со своими инициативами: восстанавливали школу, приют или разрушенный мост. Я тоже много лет активно помогаю Непалу. К примеру, когда в Кхунде хотели снести больницу, построенную еще сэром Эдмундом Хиллари на средства его «Гималайского фонда», мой фонд Messner Mountain Foundation совместно с Вольфгангом Наирцем взял на себя финансирование реставрации.

В Кхунде скоро зима, из-за снега работы придется остановить. Любопытно узнать, как в полуразрушенном-полуотстроенном здании устроился врач. Также хочу выяснить, оправились ли люди после шока от землетрясений 25 апреля и 12 мая 2015 года. Подземные толчки в регионе случаются из-за тектоники – индостанская плита движется под евразийскую. Как раз с южной стороны Гималаев проходит линия разлома.

Однако многие непальцы верят, что землетрясения – дело рук богов, и отдаются на волю судьбы. Они строят новые дома и дожидаются следующего землетрясения. Куда им податься? Непал – густонаселенная страна, на северной границе которой высочайшие горы, возникшие миллионы лет назад. Век человеческий – мгновение в масштабах истории Земли, потому землетрясение или последствия муссонных дождей воспринимаются как личная трагедия. Невидимый теплый влажный воздух струится со стороны Бенгальского и Персидского заливов и наталкивается на Гималаи – барьер почти в девять километров в высоту и около трех тысяч километров в длину, поднимается по южным склонам, конденсируется и выпадает в виде снега и дождя.

В базовом лагере у подножия Ама-Даблам так много экспедиций, что не сосчитать: с сотню палаток или даже больше, преимущественно желтых, выстроились полукругом с видом на долину. В обоих высотных лагерях все те же желтые палатки, они жмутся к свисающим со скалистых склонов висячим ледникам на южной стороне крутого гребня, который впервые был пройден американскими и британскими альпинистами в 1961 году. Гребень разделяет стену Мингбо-Ла, которая резко обрывается в сторону Тьянгбоче, и еще более крутую южную стену, у подножия видна еще одна отдельно стоящая палатка. На склоне видны бесконечно медленно движущиеся вверх фигуры трех альпинистов. Они поднимаются по перильным веревкам на большом расстоянии друг от друга, северо-западный ветер обдувает стену, растрепанные полосы тумана стелются под восходителями, сверху светлое небо. В базовом лагере этих троих мало кто замечает. Кто они? Как их зовут? Кажется, никто не знает. На популярных вершинах в наше время альпинизм стал настолько массовым, что, похоже, можно полностью остаться анонимным. Просто желающих попасть на вершину так много, что познакомиться с каждым невозможно.

Вверх все поднимаются по одному – классическому – маршруту с предварительно провешенными перильными веревками. Время от времени люди все же проходят мимо друг друга, но никто никого не знает. И зачем, спрашивается, здороваться? Нужно экономить силы и стараться не сбить дыхание, чтобы продвигаться вперед. Получается, на горе уже как в городе, где люди знают разве что ближайших соседей, не считая работников сферы услуг, разумеется: парикмахера, зубного врача, продавца в киоске или кассира в супермаркете.

Приехал Давид Лама. Он сидит в саду отеля «Як и Йети», ожидая Конрада Анкера, с которым планирует подняться на шеститысячник Лунаг Ри за перевалом Нангпа-Ла. Это уже вторая его попытка. Он знает, что в Тибете пока очень ветрено, а на склонах сравнительно много снега. Что, впрочем, может сыграть на руку, если этот снег превратится в фирн. Наверху они смогут лучше оценить ситуацию. У таких высококлассных альпинистов, как эти – один чрезвычайно одарен, другой чрезвычайно опытен, – шанс пройти есть всегда, даже когда все туристы-альпинисты-любители предпочтут спуститься.

Лиз Хоули на днях исполняется 93 года. Она будто ссохлась, стала чуть ли не прозрачной, но на здоровье не жалуется. В 1959 году она во время кругосветного путешествия впервые посетила Катманду. И ей так понравилось, что через год она приехала снова и осталась тут навсегда. Ей довелось стать свидетелем восхождений на Ама-Даблам, к Серебряной хижине, на Дхаулагири, но при этом она лишь вела хронику событий. Записи о горах и восходителях она начала вести в 1963-м, в год, когда Норман Диренфурт повел на Эверест свою хорошо подготовленную команду. Траверс горы с запада на юго-восток – смельчаками, отважившимися на это, были Вилли Ансолд и Том Хорнбайн – до сих пор считается одним из выдающихся достижений в альпинизме.

Старый вояка, пьянчуга и организатор той экспедиции полковник Джимми Робертс научил Элизабет понимать жаргон и поведение альпинистов, она много от него узнала о логистике восхождений, об общении с шерпами, о высотной этике.

«Все эти годы она была и остается летописцем восхождений в непальских Гималаях. Благодаря великому терпению, упорству и огромному количеству накопленных знаний ей удалось запечатлеть историю гималайского альпинизма, сохранив ее для будущих поколений».

Но сейчас она оставила тему. Многое начинает забывать. Регистрировать нынешние коммерческие восхождения – пустая трата времени. Поэтому ее гималайский архив уникален, и пополнить его чем-то новым очень непросто.

Вылетели просто чудом! Целых четыре часа прождали у вертолета разрешения на взлет. В куче документов не хватало одной бумажки…

Летим на запад: Манаслу и Аннапурна хорошо видны, один только взгляд на Нилгири Южную заставляет содрогнуться. Маршрут, по которому Хансйорг Ауэр прошел со своими ребятами из Эцталя, крутой и очень сложный.

Мы садимся в деревне Лете, разгружаем вертолет и снова поднимаемся в воздух, летим к вершине горы. Только если смотреть с этой точки, начинаешь понимать, что значит первопроход по южной стене этого пика к вершине с последующим спуском на юго-запад. Отлично! Альпинизм третьего тысячелетия.

Во второй половине дня возвращаемся в Катманду, пролетая вдоль северной стороны массива Аннапурны. Перед глазами целый ряд непройденных стен. Вот северная стена Гангапурны, а вот северное ребро Аннапурны II. С северной стороны Большого барьера также есть несколько вариантов.

Зима, похоже, позади. Солнце приятно припекает, но, сидя в палатке-столовой, чувствуешь, что под ней ледник. Но лед не трещит, как летом, все тихо, а ветер настолько слабый, что тент едва колышется. Только на самом верху, над вершинным гребнем, завис снежный флаг, и ветер с дикой скоростью несется над высочайшей горой на планете.

Алекс Чикон, баск по национальности и на сегодняшний день один из самых успешных альпинистов, собрался взойти на «крышу мира» зимой и в одиночку. И вот уже с Рождества он сидит здесь в надежде на несколько безветренных дней, чтобы начать восхождение. Но ничего не выходит, и в лагере II он отказывается от этой идеи. В долине уже началась весна, но наверху все еще свирепствует метель, которая в сочетании с холодом просто невыносима.

Время от времени мимо проходят трекеры, некоторые ошеломленно смотрят с края морены, на лицах будто написано: «Дошли до базового лагеря, и хватит!» Что движет людьми, которые бродят зимой в этом мире льда? Любопытство? Самобичевание? Декаданс? Неужели все остальное они уже увидели, и осталась только высочайшая гора мира? Вовсе нет, они хотят испытать свои силы и набрать максимум впечатлений. Поэтому они и отправляются по долинам Солу-Кхумбу, знакомятся с шерпской кухней, слушают гортанное пение монахов в монастырях, спят в закоптелых хижинах и испытывают при этом разнообразнейшие эмоции. Вдали от привычной городской жизни они завязывают новые знакомства, пробуют новые стили ходьбы и методы укладки рюкзака. Но легче рюкзак не становится.

Поездки в экзотические страны ради новых ощущений, пейзажей, молитв, языков, запахов, вкусов и привычек других людей можно назвать своего рода романтическим потребительством. Мысль, что таким образом можно стать счастливым, – отголосок мечты о простой жизни, погоня за ушедшим идеалом. Однако отказаться от привычной обстановки и повседневных вещей ради отдыха за границей недостаточно. Кто хотя бы раз видел базовый лагерь Эвереста в мае, где на квадратный километр приходится тысяча палаток и четыре вертолетные площадки, где протоптаны главные дороги и тропы поменьше, не может не заметить: потребительство расцвело пышным цветом и на высочайшей горе мира.

Во времена Мэллори достичь вершины Эвереста считалось за гранью возможного. В год первого восхождения это была последняя цель, имеющая географическую ценность. Для меня Эверест был полем для психологических и физиологических экспериментов. Сегодня подъем на его вершину можно заказать в турбюро. Люди готовы выложить кучу денег, чтобы несколько недель терпеть неудобства и мириться с трудностями и не получить взамен ни опыта, ни удовлетворения, которое испытывали первопроходцы, лишь одно только сентиментальное представление о мире, которого уже давно не существует.

Несмотря на туман и тучи, пилоту удается доставить нашу съемочную группу в Луклу для работы над фильмом «Священная гора». Утром после вылета целая армада облаков закрыла южные склоны Гималаев, так что видны были всего три вершины: Аннапурна II, Манаслу и Ганеш Химал. Казалось даже, что некоторые облака выше них. Я был почти уверен, что пролететь дальше не удастся, но ошибся. Пилот умело направлял машину сначала над, а потом под облаками, пролетая по ущелью Дудх-Коси.

Съемочную аппаратуру еще не подвезли, поэтому пока отдыхаем.

На местном рынке во время прогулки встречаю Маурицио Фолини, пилота вертолета, который вот уже много лет проводит спасательные операции в Гималаях. Он всегда в курсе всего и сразу рассказывает, что сейчас происходит в горах. На Эвересте пик сезона. По обоим классическим маршрутам с севера и юга к вершине движутся целые колонны туристов. А на нашей горе, говорит он, сейчас никого. На Канченджанге и Макалу он уже проводил спасательные операции. Ему также поручили спустить тело Ули Штека, его кремируют в Тьянгбоче. Его смерть потрясла альпинистское сообщество. Мне самому становится все труднее находить оправдания для общественности тому, чем мы занимаемся.

Большая часть пути по ущелью Дудх-Коси вымощена камнем и широка настолько, что стада животных – мулов и дзо (помеси яков с коровой) и толпы людей – трекеров, носильщиков, альпинистов движутся свободно, не задевая друг друга. В какую бы сторону ни шли.

Вести, которые доходят с горы, предельно противоречивы. «Южный гребень Ама-Даблам непроходим, – говорят альпинисты из Кении. – Трещины настолько широки, что без длинных лестниц их не преодолеть. А как, спрашивается, затащить такую лестницу на отвесный гребень?» Потом встречаю трех уроженцев Каринтии в сопровождении офицера связи. Пару дней назад они успешно взошли на гору по классическому маршруту.

– А как же трещины на подходе к вершине? – спрашиваю я.

– Да никаких проблем, их можно обойти справа.

– Тяжело было?

– Да нет, только чуть-чуть обойти правее.

– В базовом лагере еще есть альпинисты?

– Нет, все ушли. Перед началом муссона на Ама-Даблам всегда отток людей, все возвращаются только осенью, когда маршрут подготовят заново. Тогда в базовом лагере снова будет сотня, а то и больше, палаток, а на склоне люди снова встегнутся в перильные веревки и пойдут друг за другом, словно муравьи.

Полеты вертолетов для Намче-Базара, где пятьдесят лет назад стояла лишь пара крестьянских домишек, превращаются в настоящее бедствие. С другой стороны, иначе как на вертолете сюда не добраться, дорог нет. Все необходимое для жизни, от строительных материалов типа цемента, камней и древесины вплоть до продуктов питания – риса, овощей и фруктов, приходится заносить или доставлять по воздуху. Тем временем орда туристов, которые прибывают в Намче весной и осенью, ожидают, что в многочисленных гестхаузах будет такой же уровень сервиса, как на европейских горных курортах.

Мы провели два дня в двух базовых лагерях у Ама-Даблам, теперь погода, похоже, начинает портиться.

На горе ни души. Большинство альпинистов уже на подготовленных для них склонах Эвереста, Чо-Ойю, Манаслу. Они отправляются в путь, исключительно когда провешены перильные веревки и установлены высотные лагеря. Шерпы рассказывали, что осенью на Ама-Даблам до двухсот палаток; сотни альпинистов, обгоняя друг друга, штурмуют вершину по обработанной «классике». При этом на горе с десяток различных маршрутов, некоторые из них очень опасные и чрезвычайно трудные, и можно только восхищаться первовосходителями.

Коммерческих восхождений в Гималаях предлагается все больше, но классического альпинизма все меньше: где-то вдалеке от восьмитысячников и модных гор все же поднимаются те, кто прокладывает собственные маршруты, действуя на свой страх и риск. Заторы на Чо-Ойю или на ступени Хиллари на Эвересте – логичное следствие коммерческого альпинизма, как и трупы. Восходители погибают от недостатка кислорода в собственных палатках, шерпы погибают, надрываясь от переноски грузов жаждущих рекордов европейцев. Еще есть коллекционеры, задавшиеся целью покорить высочайшие горы всех семи континентов.

Иду из Намче-Базара в Тьянгбоче. Непривычное чувство – местные, идущие навстречу на широкой тропе, больше не здороваются. Раньше такого не было. Распространенное приветствие непальцев «намасте» или тибетцев «таши делек» перестало звучать, потому что почти все ходят, уткнувшись в смартфоны. И это хуже, чем у нас, на улицах европейских городов или в аэропортах. Как будто мир человека сжался до размеров ладони, в которой экран и с помощью которого теперь происходит коммуникация. Неудивительно, что миллионы людей стремятся в Европу, где им чудится рай на земле, ведь они бродят по нашему виртуальному пространству, оставаясь при этом босыми, голодными, с тяжелым грузом на плечах. Подобные контрасты вызывают наплыв мигрантов в невообразимых масштабах. Но приравнивать уровень жизни к качеству жизни опасно, поскольку появляются мечты о счастье, которые оборачиваются несчастьем.

Но то, что именно в Гималаях нирвану сможет потеснить потребительство, меня просто потрясло. Выходит, и здесь рушатся устои мира.

Симон[77] отправился сегодня вместе с Витусом и Альфи к Ама-Даблам. Все трое поднимаются по непройденному маршруту, привыкая на ходу к громадным гималайским масштабам. С организацией и стратегией восхождения я им не помогаю. Потому что научиться можно только на собственном опыте. По дороге из Намче в Луклу навстречу попадается много групп трекеров – китайцев, индийцев, американцев, а также караваны вьючных животных, переносящих цемент и песок. Строительство в Солу-Кхумбу обходится очень дорого. Тем не менее тут много каменотесов, столяров и кузнецов, работающих рука об руку. Они по-прежнему все делают вручную и на глаз.

На тропе сразу можно отличить того, кто побывал на Эвересте, – шерпа ли, сагиба ли: по обгорелому лицу и по наличию тяжело нагруженных носильщиков, которые вместе с гордым покорителем спускаются в долину. Не все достигают цели: один датчанин рассказывает мне о мечте, которая закончилась неудачей. Тем не менее десятки альпинистов дожидаются «погодного окна», чтобы потом было что рассказать. Акклиматизацию они проходят дома в барокамерах, в базовый лагерь прилетают на вертолетах, тренируются на ледопаде, снова акклиматизируются в лагере II или III, в перерывах летают в Намче, чтобы глотнуть богатого кислородом воздуха перед штурмом вершины. Встречаются и настоящие альпинисты. Для тех, кто хочет подняться самостоятельно, есть много непройденных маршрутов, а следовательно, много возможностей для самовыражения.

Едва ли производит впечатление растущее количество тех, кто по обработанным маршрутам идут и на Лхоцзе, и на Эверест и получают, так сказать, два восьмитысячника по цене одного. А вот на трудные маршруты без маски, без перил требуется масса сил.

Альпинистские мечты у всех разные, их нельзя делить на большие и маленькие, надо просто стараться воплотить их в жизнь, но не стоит использовать гору в качестве трамплина к славе.

На этот раз муссон заставляет себя ждать. Небольшими группами туристы все еще поднимаются на Эверест. Большинство из них затем возвращаются в Луклу или сразу в Катманду на вертолете.

«Покорителей», то есть, тех, кто успешно взошел на гималайский восьмитысячник, легко узнать на улицах Катманду по обгоревшим носам и потрескавшимся губам.

«На Дхаулагири, – рассказывает мне один итальянец, – шесть альпинистов пришлось вывозить из лагеря III на вертолете. Многие из них оказались абсолютно не готовы к восхождению, да и вообще, на этих „легких“ восьмитысячниках попросту слишком много народу».

Итальянцу невдомек, что он сам – один из тех, о ком рассказывает. Проблема в том, что все стремятся попасть на вершину, кто-то уже возле нее, а кто-то еще болтается на веревке по всей длине склона. Или вот: парень рассказывает мне, что искусственный кислород на Эвересте – это нечестно, хотя сам он шел с маской! Попытка без маски не увенчалась успехом, и он позаимствовал кислород у шерпа, чтобы спуститься по северной стене.

Узнаю также, что на Канченджанге немецким альпинистам пришлось прервать восхождение, потому что шерпы не провесили страховочные перила на последней сотне метров до вершины. «Нас сделали виноватыми, кричали „Какой скандал!“ и теперь отказываются платить за работу», – злится один из шерпов.

А на Макалу вывозить на вертолете пришлось уже самих шерпов, которые так надорвались, спуская своих вконец выдохшихся клиентов, что добрались до базового лагеря едва живые. Опрокинутый мир: всего тридцать лет прошло, и то, что раньше было альпинизмом, теперь повод для насмешек. Кражи палаток, кислородных баллонов и спальных мешков на склоне стали едва ли не нормой, использование чужих перил и палаток – тоже.

Как рассказывают шерпы, последний писк моды сейчас – блиц-восхождения на Эверест. Вот это возможность для состоятельных клиентов! Самое горячее предложение будто создано для тех, у которых мало времени и много денег. Ведь время – самое ценное. Это фундаментальное изменение в горном туризме. Первые экспедиции на Эверест продолжались по полгода, мои – по три месяца, тогда как стандартная экспедиция сегодня занимает меньше двух месяцев. Блиц-восхождение укладывается в четыре недели, при этом мер безопасности принимается больше, в связи с чем возрастают и шансы на успех. Чего еще желать героям нашего времени?

Необходимости в длительной акклиматизации на горе, подразумевающей многократные подъемы и спуски со всеми вытекающими опасностями, больше нет. Потому что акклиматизация происходит дома, за шесть-восемь недель до восхождения, в барокамере, это позволяет симулировать нахождение в разреженном воздухе и повышает эффективность. Подъем к вершине занимает меньше времени, безопасность обеспечивается лучше, а шанс на успех почти стопроцентный. То, что необходимо современному туристу: специальная подготовка, обеспечение кислородом по максимуму, лучшая экипировка и опытные шерпы, которые берут на себя опасную часть подготовительной работы и сводят риски к минимуму.

Но главное – сокращение сроков экспедиции. Кому охота мерзнуть в грязном лагере бок о бок с сотней других человек и при этом наверняка еще и заболеть? Деньги заплачены за престиж, а не за опыт или общение. С появлением идеи блиц-восхождений техника, экипировка, фармакология, экстремальная медицина и прогнозирование погоды сильно шагнули вперед, чтобы соответствовать уровню запросов.

Для таких «блицев» больше подходит северная стена Эвереста, чем южная, с севера безопаснее. К горе приезжают на джипах, к этому времени в базовом лагере уже все готово, повара стряпают еду, маршрут до вершины обработан. Когда в начале мая прибывают участники, чистенькие, в высотных костюмах с иголочки, все высотные лагеря установлены, снабжены запасом кислорода. Как только выдается окно хорошей погоды, можно стартовать, не потратив ни дня на изнурительную подготовку. Кому захочется сегодня мучиться так, как мучились в 1970-е…

Новейшая, легчайшая и надежнейшая кислородная система со специальными регуляторами, которые подают кислород в большем объеме по сравнению с обычными системами – до 8 литров в минуту, гарантирует успех, снижает риски и… убивает приключенческий дух. Участники восхождения бесперебойно обеспечиваются кислородом с высоты 6400 метров, поэтому лишь от силы воли зависит, дойдет такой турист по подготовленному склону до вершины или нет. Остальное сделают шерпы.

Одно то, как туристические компании расхваливают это предложение, показывает их невежество, отсутствие культуры и уважения. Взаимоотношения человека с горой теперь регулируются законом спроса и предложения, при этом дух приключения исчезает. Он по-прежнему живет в историях первопроходцев, которые почти сотню лет назад впервые ступили на эту гору, и тех, кто в 1953-м впервые поднялся на нее, а также в рассказах тех, кого по-прежнему манит неизвестность и вызывает повышенный интерес. Но если успех можно купить за деньги, то опыт выживания с опорой на собственные силы приобрести невозможно.

«Только когда общество осознает, что блиц-восхождения на Эверест, организованные по принципу конвейера, имеют лишь цену, но не ценность, возможно, тогда станет понятно, почему я не разделяю всеобщего ажиотажа по этому поводу».

Туристы возвращаются с Манаслу, среди них много азиатов, и все они как будто в опьянении, ведь они побывали наверху! В глазах многих японцев, корейцев, индийцев, китайцев или выходцев из Центральной Европы восхождение с инструктором туристической колонной, как сейчас практикуется и на Маттерхорне, является апогеем путешествия в Непал. С недавних пор перспектива гуськом взойти на Эверест также стала привлекать «альпинистов выходного дня». И там и тут толпятся желающие покорить вершину, и там и тут речь вроде бы идет о престиже, но на самом деле перед нами взлет и падение современного горного туризма.

С первовосхождения на Маттерхорн, совершенного в 1865 году, начался закат эры завоевательного альпинизма. В соревновании двух связок – одна поднималась по гребню Лион со стороны Италии, другая – по гребню Хернли со стороны Швейцарии, «победу» одержала четверка англичан вместе с тремя проводниками. Четыре человека сорвались и разбились насмерть, поднимаясь по северной стене. И стали первыми из более чем пятисот жертв в последующие сто пятьдесят лет. Несмотря на это, к горе выстраиваются все более длинные очереди. Потому что оказавшись на вершине, можно называть себя «покорителем Маттерхорна». Точно так же именуют себя «покорителями Эвереста» те, кто добрался до высочайшей вершины.

В том же 1865 году почти сразу удалось восхождение на Монблан по восточной стене Бренва, по очень сложному маршруту с юга. Таким образом, не только вершина, но и сложный маршрут подъема стали целью. Через сто десять лет, в 1975 году, британцы – снова они! – смогли совершить первопрохождение юго-западной стены Эвереста и подняться на вершину. Это произошло через двадцать два года после первого восхождения Хиллари и Тенцинга. Все это неотъемлемая, исконная составляющая альпинизма: противостояние с горой в духовном и физическом плане.

Все то, что последовало потом, – обработанные склоны, перильные веревки и бивачные домики на Маттерхорне, подготовленный маршрут из базового лагеря к вершине Эвереста – относится исключительно к туристической инфраструктуре, равно как интернет и спутниковая связь. Таким образом, красоту горы делают доступной многим, включая всех тех, кто самостоятельно не отважился бы сделать и шагу по ледопаду Кхумбу.

Разумеется, туристам можно ходить по горам и подниматься хоть до вершины Эвереста. Моя задача здесь лишь в том, чтобы объяснить, что такое альпинизм и какое отношение он имеет к псевдоавантюрным восхождениям в жанре «легкое приключение», и что такое «альпинистское искусство» на открытых и закрытых скалодромах. Последнее относится к спорту – имеет четкие показатели и требования к безопасности, а также шанс когда-нибудь быть представленным на Олимпиаде. А очереди на Эвересте – это туристическая индустрия, прикрывающаяся историями об альпинистах-первопроходцах, чтобы предлагаемые «восхождения на Крышу мира в составе организованной группы» хорошо продавались, а от желающих не было отбоя.

Сейчас главная проблема заключается в том, что туристические компании заманивают клиентов, обещая им то, что не в состоянии обеспечить. Речь не о гидах, за которыми всегда остается последнее слово, и не о стопроцентной гарантии успеха или о бесперебойном снабжении кислородом вплоть до вершины. Речь о настоящем чувстве единения с «чистой горой», этого они предложить не смогут. Альпинизмом называется самостоятельный подъем нескольких человек, полагающихся на свои силы и шаг за шагом исследующих гору, а также обеспечивающих обработку маршрута, но только для того, чтобы носильщики могли доставить необходимые грузы в нижние лагеря. Риск надо стараться сводить к минимуму, а вот сила и командный дух, напротив, должны быть велики.

Если же на вершину поднимаются сотнями, как сейчас на Манаслу, и на горе путь к вершине проложен заранее, это массовый туризм. И если турист взошел на вершину, это не значит, что ему довелось испытать что-то по-настоящему. Как раз наоборот: стоять на вершинном хребте, ожидая, пока рассосется пробка из людей, – это самая большая глупость, которую только можно представить. Если я и решаю обработать маршрут, то всегда только сам либо с товарищами. Никогда ни один из трудолюбивых шерпов не делал это за нас. Тут нельзя не отметить, что сегодня шерпы известны как великолепные альпинисты и опытные организаторы. Без них ничего бы не получилось на склонах восьмитысячников, и именно они готовят эти склоны к многочисленным любительским восхождениям. Сегодня на горе к услугам туристов спутниковые телефоны, стельки с подогревом, точный прогноз погоды, спасательный вертолет, способный долететь едва ли не на восемь километров, и допинговые препараты… И вся эта эверест-индустрия строится исключительно по законам маркетинга.

Клиентам предлагается полный комфорт, и это действительно так: приятное времяпрепровождение, лучшие вина, трансфер на вертолете на ужин в одну из близлежащих деревень или в Катманду, кино, интернет, сауна… Неудивительно, что при наличии такого пакета всевозможных услуг туристы начинают беситься с жиру.

Команда шерпов обрабатывает маршрут и устанавливает высотные лагеря, только когда путь к вершине готов, клиенты начинают подниматься, это стало нормой, обыденностью. Люди предпочитают паразитировать на труде, который стоит шерпам колоссальных усилий и нередко заканчивается смертью от изнеможения. Это паразитирование удивляет даже больше, чем готовность платить колоссальные деньги за то немногое, что едва ли можно назвать удовольствием. Стоимость восхождения доходит до ста тысяч долларов с носа. Это чтобы постоять в очереди на вершину, подняться на нее колонной и, если все складывается удачно, так же организованно спуститься. Чтобы пару минут побыть на высочайшей точке мира!

Неважно, в какую копеечку это влетает, какие кучи мусора остаются на горе, скольким помощникам приходится рисковать жизнью, зато у коллекционера вершин появляется новая галочка в списке его достижений. Воистину дорогое достижение.

Спускаясь в 1980 году с вершины Эвереста после одиночного восхождения, я чувствовал себя переродившимся. И хотя был совершенно вымотан, душа моя оставалась там, наверху, и для меня больше ничего, ровным счетом ничего не существовало.

Когда сорок лет назад мы шли на Эверест, все мое внимание было сосредоточено на финальном этапе восхождения. Эмоции, которые я испытывал тогда, давно стерлись, оказались вытеснены другими переживаниями, имеющими большую важность. В изданной по итогам восхождения книге, материалом для которой послужили аудиозаписи, – я наговаривал на диктофон вплоть до самой вершины, дневниковые записи и фотографии, с помощью которых документировал происходящее, описано, каково это – подниматься на Эверест без маски. Для истории. Прочие бытовые детали восхождения можно было смело забыть. Равно как и то, что удалось зафиксировать – застывшую реальность на снимках и эмоции. Нет необходимости держать в голове события, впечатления и сведения во всех подробностях.

Когда сейчас я думаю о тех месяцах на Эвересте, сразу вспоминаются долгие часы на Южном седле: снежная буря, рвущаяся ткань палатки, страх. Ночь после штурма вершины – снежная слепота, боль в глазах и снова страх из-за того, что можем не вернуться. Также в памяти остались невероятные усилия, которые приходилось предпринимать, чтобы сдвинуться с места на предвершинном участке. Эти усилия бесконечны: отдышался, сделал два шага, снова отдохнул. Только под Южной вершиной я начал фотографировать. Как будто во время долгого подъема по юго-восточному гребню – восемьсот вертикальных метров! – не было ничего, что стоило бы задокументировать! Что же помогло мне тогда так удачно все осуществить?

На восхождении я всегда способен расставить приоритеты и сфокусироваться на главном, где действительно требуется предельная концентрация. Благодаря этому удалось не забыть необходимое, а также упорядочить воспоминания. Из всей массы событий на Эвересте я запомнил исключительно то, что пригодилось для принятия решений в дальнейшем. Кажется, умение забывать здесь не менее важно, чем умение помнить. Конечно, более поздние воспоминания постепенно вытесняли события 1978 года.

Это была не моя идея – приехать в Непал на сорокалетие нашего восхождения на Эверест. Я с удовольствием подождал бы еще десять лет. Хотя в этом случае из памяти наверняка стерлось бы уже гораздо больше. Впрочем, умение быть счастливым и способность забывать все же связаны друг с другом.

Всего за тридцать лет здесь появились гестхаусы и проложили маршрут до вершины Эвереста. Многие считают это свидетельством прогресса, мне же вера в такой прогресс кажется неубедительной. Новые навыки, техники и модели поведения не обязательно значат повышение качества жизни. Еще во времена аграрной революции люди поняли, что надо удовлетворять собственные потребности. Жизнь отдельно взятого индивида, однако, только ухудшилась. Работать пришлось гораздо больше, чем в эпоху охотников и собирателей. Вдобавок прибавилось болезней, и люди стали больше эксплуатировать друг друга. И если сейчас идеи, технологии и товары распространяются по миру, это далеко не всегда означает, что все от этого выигрывают. Неравенства, конкурентной борьбы и злоупотребления властью становится все больше. Было бы наивно полагать, что прогресс автоматически делает всех счастливыми или что технологии безопасности увеличивают количество приключений.

Не берусь утверждать, что прогресс неизбежно имеет негативные последствия. Но с помощью изобретений мы создали вокруг себя холодный и стерильный мир, который не способен утолить свойственную человеку жажду опыта. За миллионы лет эволюции мы, люди, сохраняем физическую и духовную тягу к охоте и собирательству, как сохраняем желание испытывать полную палитру ощущений и жить полной жизнью. В то время как сельское хозяйство и промышленность заставляли нас приноравливаться к неестественному образу жизни, – наши инстинкты все больше притуплялись, а ощущение смысла существования и исконные стремления постепенно исчезали. Обитая в городской среде, никогда не испытаешь столько восхищения, страха и радости, сколько испытываешь при восхождении с друзьями, на лоне дикой природы. Каждое нововведение, каждый отвоеванный у природы кусочек означают, что я все дальше отдаляюсь от космоса как пространства возможностей, которое мне дают горы.

После увлекательной, но от этого не менее утомительной поездки по плато Деосай мы добираемся до маленького гестхауса в Таришинге под проливным дождем, который постепенно переходит в снегопад. В комнате ни одного сухого участка – с потолка капает, вода течет по стенам и вытекает под дверь.

Я не злюсь на хозяина. Хотя я промок и замерз, хорошо, что есть крыша над головой. Постельное белье на одной кровати мокрое, поэтому ложусь на другую кровать. Но когда вскоре и там вода начинает капать на лицо, у меня кончается терпение.

Но ничего не поделаешь. Тогда начинаю думать о ледяном ветре, который настиг нас наверху, на перевале, ведущем в долину Астор. Мой сын Симон выслеживал медведя, которого мы обязательно хотели снять на видео и сфотографировать. Но животное было слишком далеко, и холод пробрал меня до костей, так что образ уютной комнаты отбил всю охоту продолжать. Каково было бы, останься мы наверху? Любой приют лучше, чем ничего. С этой мыслью я засыпаю.

Так трогательно смотреть, как маленькие девочки и мальчики – еще совсем малыши сидят за партами в новой школе. Умытые, радостные личики на фоне заснеженных склонов долины.

Обе учительницы держат детишек в узде, используя для этого лишь силу своих негромких, но выразительных голосов. У мужчин, стоящих вокруг, настроение иное. Вскоре начинается шум, и вот Ливер Хана, который вел переговоры и руководил строительством школы, со всех сторон обступает толпа жителей. Разговор идет на повышенных тонах, атмосфера накаляется. Интересуюсь, в чем дело, но меня как спонсора строительства школы тут же успокаивают: все в порядке, речь лишь об участке перед школой, его хотят отдать под застройку. «Школа принадлежит вам, – говорю я, – но подумайте, если перед ней поставят дом, он будет загораживать весь вид, а детям будет негде играть».

Дождь шел несколько дней подряд, и дорога к горе теперь опасна. Поэтому поневоле решаю пройти пешком часть пути от Инда до деревни Тато. У машин на этой дороге порою остается есть лишь пара сантиметров для маневра, с одной стороны зияет пропасть до полукилометра глубиной, а придорожные ограждения, где есть, чрезвычайно хрупки.

Этот вечерний поход к Сказочным лугам – с горы дует прохладный ветер – идет на пользу. Жилье у нас уютное, деревянные шале хорошо вписываются в пейзаж. Они построены в том же стиле, что и хижины местных на пастбищах, где крестьяне проводят все лето.

Самые явные проблемы – активная застройка и мусор. За последнее время тут появилось несколько отелей, и каждый владелец застраивает террасы домиками, сдаваемыми внаем. Особенная атмосфера этого места, которая восхищала немецких альпинистов в 1932 и 1934 годах, канула в небытие.

Через пару десятилетий Сказочные луга превратятся в плотно застроенный участок, с которого открывается великолепный вид на Нанга-Парбат, как, наверное, напишут в рекламных брошюрах.

Или, если дать волю воображению, какой-нибудь предприниматель из Китая построит здесь подъемник в ущелье Ракиот: справа проложенная в скале Дорога смерти, слева крутые пустынные склоны, а наверху смотровая площадка, прямо над уменьшающимся в размерах ледником, из которого постепенно вытаивают тела немецких альпинистов эпохи героев-первопроходцев. Учитывая близость строящегося рядом Нового шелкового пути, это позволит привлечь еще больше туристов.

На спуске в долину царит хаос. Дорога повреждена, на большинстве участков невозможно ни повернуть, ни объехать, поэтому кое-где выстроились целые колонны джипов, водители надрывают глотки, препираясь друг с другом, кто сколько должен сдать назад. Мне всегда было больше по душе ходить пешком – иногда ехать на джипе просто смертельно опасно! – поэтому я просто прохожу мимо и иду дальше, невзирая на жару.

Всем, кто хочет добраться до Сказочных лугов, рекомендую хотя бы на самых узких и откровенно опасных участках – с поврежденными ограждениями, скалами, готовыми обвалиться прямо на дорогу, или ветхими мостами, – выйти из машины и пройтись. Тут уже имели место смертельные аварии, и они будут происходить снова и снова.

Гарол, расположенная на высоте трех тысяч метров, – растянувшаяся по склону летняя деревня с несколькими каменными домами, канавами и множеством маленьких полей. Здесь еще выращивают кукурузу и картофель, а выше сплошные пастбища.

Путь в долину, где находится деревня, непростой и отнимает много сил. Проход очень крутой, так что овцам, козам, коровам и другим крупным животным приходится мучиться, преодолевая препятствия. Особенно жалко ослов, которые тащат грузы почти по вертикальному склону.

Этот поход более впечатляющий, чем подъем в Диамирскую долину. Если в последней проходят несколько экспедиций за сезон, в Гарол не заглядывает ни один «чужак» на протяжении уже многих лет. Поэтому мы вызываем такой большой интерес у немногих местных жителей, которые следят за животными и поливом полей.

Многие крестьяне из Бунара живут тут в июле и августе, чтобы передохнуть от жары и москитов и пополнить припасы на зиму. Образ жизни почти средневековый. Когда я окидываю взглядом этот архаичный ландшафт, перед глазами возникают картины времен Этци[78]. Именно так он мог бы жить со своими близкими тысячи лет назад, кочуя на высоте до трех тысяч метров.

Какой прекрасный день, какое удачное первовосхождение! Анна, Симон и Роберт вчера вечером поднялись в передовой базовый лагерь. Он установлен у подножия пика Гешот (Тоше III), хорошего шеститысячника, на который до вчерашнего дня не ступала нога человека. Из лагеря до вершины примерно 1500 вертикальных метров, линия подъема сложная, но логичная.

После первой разведки мы решили из-за плохого состояния снега под тонким слоем фирна отказаться от попытки штурмовать вершину вчетвером с установкой высотных лагерей и провешиванием веревок. Но Симон захотел попробовать пройти в одиночку, налегке, нигде не останавливаясь.

Когда в четыре часа утра я оглядываю нижнюю часть стены в бинокль, Симона не видно. Только с третьей попытки я различаю его на стене: он уже забрался высоко, следует самой безопасной линии и притом в темпе, который на склоне такого уровня сложности можно представить себе, пожалуй, лишь в Альпах.

Когда наши помощники из местных и пастухи из ближайшей деревни узнают, что Симон направляется к вершине их горы, которая не раз была целью более крупных экспедиций, они наперебой просят бинокль, который взволнованно передают друг другу. Сильно удивляет их и скорость, с которой спускается Симон. Вероятно, он спешит, тревожась, что снег раскисает все сильнее. Тем не менее он осторожен, его маршрут идеален – неважно, лед, снег или скалы встречаются на пути.

Я невероятно счастлив, что могу разделить этот опыт с сыном, и хорошо представляю, что он чувствует, находясь так высоко, так далеко, открытый всем опасностям, и как прислушивается к своим инстинктам, полагаясь на умения и чутье.

Там, где река Гилгит, пенясь, впадает в Инд, наши пути расходятся: Симон едет на джипе вверх по Инду и далее в Скарду, где встретится с двумя друзьями, с которыми договорился отправиться в экспедицию к семитысячнику Музтаг-Тауэр. Наша же небольшая группа поедет вниз по ущелью до Чиласа, чтобы ранним утром следующего дня успеть пересечь перевал Бабусар. По Каганской долине мы планируем добраться до Исламабада, откуда направимся домой. Симона ожидает новое испытание: после трудного восхождения на Тоше предстоит найти силы для чрезвычайно сложного восхождения на шеститысячный Черный Зуб – вершину в массиве Музтаг.

Погода между тем, кажется, приходит в норму. На восьмитысячники совершены первые восхождения в сезоне, снега немного, в базовые лагеря добраться можно.

В Хунзе, особенно в Каримабаде, расцветает туризм. Здесь хорошие дороги, много отелей и небольших магазинчиков, где продается все, что захочет взять домой турист в качестве сувенира. Этот район в окружении покрытых снегом гор Каракорума превратился в достопримечательность, рассчитанную главным образом на пакистанцев с юга страны, которые летом приезжают в горы в поисках прохладного климата.

Здесь то же самое, что и в Альпах: где развита инфраструктура, ухоженный ландшафт и хорошо принимают гостей, там много туристов. Туда, где нет хотя бы одной из этих составляющих, туристы не едут. Не в последнюю очередь потому, что люди хотят попасть туда, где уже побывали другие.

Дорогая Диана,

стою у пика Хаус, потрясен до глубины души. Хансйорга, Давида и Джесса – все трое эксперты по Гималаям – больше нет. А какой гениальный маршрут по восточной стене! Ужасно жаль, что я уже никогда не смогу познакомить тебя с ними. Обнимаю. Твой Райнхольд

Сегодня коммуникация осуществляется иначе

Перевал Лхо-Ла находится на непальско-тибетской границе к северу от Долины безмолвия. Это самая низкая точка западного хребта Эвереста. Когда ледники на Эвересте были намного больше, чем сейчас, перевал использовался в качестве торгового пути между Намче-Базаром и Тингри. Вчера я завершил все приготовления у подножия Лхо-Ла и готов приступить к провешиванию веревки на скалистом склоне. Во время соло-восхождения веревка пригодится, если потребуется экстренно спуститься. А пока с ее помощью Даниэль сможет снять на видео первый этап моего восхождения. Не дождусь момента, когда прикоснусь к этим скалам, изведаю этот новый участок и тем самым окажусь еще на один шаг ближе к освоению неизвестности. А заодно и расширю горизонты. Но без пуховика тут не обойтись, иначе при минус девятнадцати я отморожу не только пальцы.

Дорогой Хуберт,

я мог бы и позвонить тебе, но напишу-ка лучше пару строк по старинке. Если вспомнить, как долго тогда, в 1970-м на Нанга-Парбат, в 1975-м на Хидден-Пике, в 1978-м на Эвересте, письмо из Гималаев добиралось до вас, дорогие братья, или до наших родителей, становится понятно, каким тогда представлялся мне масштаб восьмитысячников.

Шерпы носили почту из высотных лагерей в базовый. Раз в две недели посыльный отправлялся пешком в Катманду. Там, на почте, на письма наклеивали марки и отсылали по нужным адресам.

Сегодня все это можно сделать за секунду: электронное письмо не просто мгновенно отсылается желаемому адресату, но может быть доставлено тысячам.

Вот почему Гималаи, банально выражаясь, уменьшаются в размерах – отряды альпинистов гуськом взбираются на заветные вершины по заранее подготовленным маршрутам. Каким ударом для вас было внезапно узнать о смерти Гюнтера из новостей. Какой шок это был для мамы!

Таши делек[80] тебе в память о времени, проведенном здесь вместе.

Райнхольд

Не во всех случаях автору и издателю удалось установить правообладателей цитат. Издатель приносит извинения за упущения или ошибки при упоминании имен цитируемых людей. Просим вас сообщить нам об ошибках для внесения исправлений в последующих изданиях.

Письма взяты из следующих источников:

Пауль Бауэр

Paul Bauer (Hrsg.), Kampf um den Himalaja, Knorr & Hirth, München/Ulm 1952

Герман Буль

Печатается с любезного разрешения Ойгении Буль.

Алистер Кроули

John Symonds, Aleister Crowley: Das Tier 666, heraus-gegeben von Wolfgang Bauer, ins Deutsche übersetzt von B. F. Netthow, Sphinx Verlag, Basel 1983

Ганс Хартманн

Hans Hartmann, Ziel Nanga Parbat: Tagebuchblätter einer Himalaja-Expedition, Wilhelm Limpert-Verlag, Berlin 1938

Морис Эрцог

Maurice Herzog, Annapurna: Erster Achttausender, Ullstein, Wien 1955. Abdruck mit freundlicher Genehmigung von Sissi Herzog

Хан Иеронимус

Reinhold Messner, Der Eispapst: Die Akte Welzenbach, S. Fischer Verlag, Frankfurt am Main 2019. Abdruck mit freundlicher Genehmigung des S. Fischer Verlags

Жюль Жако-Гиярмо

John Symonds, Aleister Crowley: Das Tier 666, heraus-gegeben von Wolfgang Bauer, ins Deutsche übersetzt von B. F. Netthow. Sphinx Verlag, Basel 1983

Махараджа Непала

Harald Lechenperg (Hrsg.), Himmel Hölle Himalaya, Copress-Verlag, München 1958

Джордж Герберт Ли Мэллори

Edward F. Norton et al., Bis zur Spitze des Mount Everest, ins Deutsche übersetzt von W. Rickmer Rickmers. SVB Sportverlag, Berlin 2000

Вилли Меркль

Archiv des DAV; sowie: Karl Herrligkoffer (Hrsg.), Willy Merkl: ein Weg zum Nanga Parbat, Bergverlag Rudolf Rother, München 1938

Альберт Фредерик Маммери

Albert Frederick Mummery, My Climbs in the Alps and Caucasus, 2. erweiterte Ausgabe, Thomas Nelson & Sons, London et al. 1908. Deutsche Übersetzung von Walter Schmidkunz

Ноэль Оделл

Edward F. Norton et al., Bis zur Spitze des Mount Everest, ins Deutsche übersetzt von W. Rickmer Rickmers. SVB Sportverlag, Berlin 2000

Марко Поло

Harald Lechenperg (Hrsg.), Himmel Hölle Himalaya, Copress-Verlag, München 1958

Герман фон Шлагинтвейт и Роберт фон Шлагинтвейт

Hermann Schlagintweit an Alexander von Humboldt. Darjeeling, 24. April 1855, hg. v. Moritz von Brescius, Linda Martin und Ulrich Päßler unter Mitarbeit von Dominik Erdmann. In: edition humboldt digital, hg. v. Ottmar Ette. Berlin-Brandenburgische Akademie der Wissenschaften, Berlin. Version 5 vom 11.09.2019. https://edition-humboldt. de/v5/H0016453

Robert Schlagintweit an Alexander von Humboldt. Leh in Ladak, 26. September 1856, hg. v. Moritz von Brescius, Linda Martin und Ulrich Päßler unter Mitarbeit von Dominik Erdmann. In: edition humboldt digital, hg. v. Ottmar Ette.

Berlin-Brandenburgische Akademie der Wissenschaften, Berlin. Version 5 vom 11.09.2019. https://edition-humboldt. de/v5/H0016455

Hermann Schlagintweit an Alexander von Humboldt. Rawalpindi, 11. Dezember 1856, hg. v. Moritz von Brescius, Linda Martin und Ulrich Päßler unter Mitarbeit von Dominik Erdmann. In: edition humboldt digital, hg. v.

Ottmar Ette. Berlin-Brandenburgische Akademie der Wissenschaften, Berlin. Version 5 vom 11.09.2019. https:// edition-humboldt.de/v5/H0016446

Hermann Schlagintweit an Alexander von Humboldt. Kathmandu, 7. März 1857, hg. v. Moritz von Brescius, Linda Martin und Ulrich Päßler unter Mitarbeit von Dominik Erdmann. In: edition humboldt digital, hg. v. Ottmar Ette. Berlin-Brandenburgische Akademie der Wissenschaften, Berlin. Version 5 vom 11.09.2019. https://edition-humboldt. de/v5/H0016464

Герберт Тихи

Публикуется с разрешения редакции «Восход»

Майкл Уорд

Нет данных

Вилло Вельценбах

Reinhold Messner, Der Eispapst: Die Akte Welzenbach, S. Fischer Verlag, Frankfurt am Main 2019. Abdruck mit freundlicher Genehmigung des S. Fischer Verlags

Карл Вин

Paul Bauer (Hrsg.), Kampf um den Himalaja, Knorr & Hirth, München/Ulm 1952

В переводе с тибетского языка дословно «Боги воцарились», фигурально – «Да здравствуют боги!». Так тибетцы восклицают, например, поднявшись на высокий перевал или развешивая молитвенные флажки в знак победы и силы богов и их помощи.

 «Сагиб» – слово арабского происхождения, вежливое название европейца в Азии, в частности, в Британской Индии, а также форма обращения к нему.

 Цитируется по «Книга Марко Поло», М., Географгиз, 1956.

Барон Фридрих Вильгельм Генрих Александр фон Гумбольдт (1769–1859) – немецкий географ, натуралист, художник и путешественник. Создатель таких научных дисциплин, как физическая география, ландшафтоведение, экологическая география растений. Благодаря его исследованиям были заложены научные основы геомагнетизма. Именем ученого названы десятки объектов, явлений, животных и растений – от течения Гумбольдта в Тихом океане до Моря Гумбольдта на Луне. Был наставником братьев Шлагинтвейт.

Альпийское сияние, также известное как «горение Альп» – оптическое явление, в результате которого в ясную погоду перед закатом солнца вершины гор окрашиваются в красный цвет. По мере ухода солнца за линию горизонта накаливание переходит в бледновато-серо-голубой цвет, затем происходит вторичное окрашивание сперва в желтый цвет, потом в темно-красный, оттеняющийся разнообразными красными, пурпуровыми и фиолетовыми тонами.

Нежелание раджи пускать иностранцев связано с тем, что британцы в 1850 году аннексировали значительную часть Сиккима. Годом ранее два британских исследователя – Джозеф Хукер и упоминаемый Шлагинтвейтом Арчибальд Кэмпбелл отправились в горы княжества без разрешения раджи. В Сиккиме англичан схватили и посадили в тюрьму. Великобритания в ультимативной форме потребовала отпустить ученых. Хотя требование было выполнено, британцы воспользовались этим инцидентом как поводом для захвата сиккимских территорий.

Точнее, Ильчи – китайское название Хотана.

За несколько лет до описываемых событий в Непале, который являлся в целом закрытым королевством, произошел государственный переворот – к власти пришел Джанг Бахадур Рана, основавший династию премьер-министров, параллельную королевской, которая правила страной более ста лет. Джанга Бахадура можно назвать космополитом – он не только разрешал иностранцам посещать Непал, но и сам нанес визит в Европу, что стало прецедентом для того времени.

В оригинале письма слово подчеркнуто Гумбольдтом, сверху поставлен вопросительный знак. Крепость Кангра примерно за сорок лет до приезда в район братьев Шлагинтвейтов являлась крайней точкой экспансии на запад правителей Непала, создававших гималайскую империю. Крепость построили раджпуты в XVI веке, затем ею владели Великие моголы, затем сикхи. Кангра перешла под контроль англичан в ходе англо-сикхской войны в 1846 году.

Адольф Шлагинтвейт в августе того же года, когда было написано письмо, сумел попасть в Кашгарию и Джунгарию. Однако маньчжурские власти всячески препятствовали проникновению иностранцев в эти регионы. Поэтому Адольф был схвачен как шпион по приказу эмира Кашгара, исследователю отрубили голову у городской стены.

Британец Альберт Фредерик Маммери – один из известнейших альпинистов конца XIX века, первопроходец ряда сложных маршрутов в Альпах и на Кавказе, первый альпинист в мире, попытавшийся взойти на вершину более восьми километров – Нанга-Парбат и ставший первой жертвой восьмитысячников, создатель классической двускатной палатки, конструкция которой актуальна до сих пор.

Чарльз Брюс (впоследствии бригадный генерал) – альпинист, писатель. Руководил второй и третьей в истории экспедициями на Эверест в 1920-х годах. К моменту встречи с Маммери Брюс уже участвовал в экспедициях в горы Каракорума и Гиндукуша.

Речь идет об одном из этапов так называемой Большой игры – противостояния Британской и Российской империй. Британцы опасались вторжения русских войск в Индию с севера, поэтому стремились контролировать все приграничные районы, большинство из которых на тот момент были неисследованными и считались «ничейными». Перевал Шандур (около 3700 метров) является одним из четырех основных перевалов, ведущих из Гилгит-Балтистана на север. Княжество Читрал (после 1947 года территория в составе Пакистана) расположено у подножия пика Тирич-Мир (7708 м) – высочайшей точки Гиндукуша.

Джеффри Гастингс – британский альпинист. Джон Норман Колли – британский ученый, альпинист, исследователь. После объединения Гастингса и Колли с Маммери для попытки восхождения на Нанга-Парбат они стали известны как «три мушкетера». Впоследствии Колли издал книгу о своем пути в альпинизме («Climbing on the Himalaya and other mountain ranges», 1902), в которой, в частности, описывает трагедию на Нанга-Парбат.

Эдвард Александр Кроули – английский поэт, художник, писатель и альпинист. Во время путешествий по Европе, Азии, Африке и Америке совершил попытки восхождения на К2 и Канченджангу.

Оскар Йоханнес Людвиг Экенштейн – английский альпинист, совершивший в конце XIX – начале XX веков ряд восхождений и первопрохождений сложных альпинистских маршрутов в Альпах и Мексике, руководитель первой экспедиции на К2, изобретатель альпинистских кошек. Считается основоположником боулдеринга – одного из направлений скалолазания.

Кроули и Экенштейн собрали сильную команду, включавшую британца Гая Ноулза, швейцарского военного врача Жако Гиярмо и двух австрийских горных гидов, Хайнриха Пфаннля и Виктора Весселея. Команда прибыла в Равалпинди в конце марта с тремя тоннами снаряжения и продовольствия. Когда альпинисты собирались выехать в Сринагар, местная полиция по приказу самого вице-короля Индии лорда Керзона арестовала Экенштейна.

Вице-король не хотел, чтобы восхождение состоялось. Однако Кроули в полном соответствии со своей жизненной философией проигнорировал запрет и взял руководство на себя. Через три недели Экенштейн, освобожденный из-под стражи без объяснения причин, догнал экспедицию. Въезжая в Балтистан из Кашмира, Кроули описывал, насколько тяжело ему было привыкнуть к пересеченной местности: «Отвратительные нагромождения бесформенного однообразия. Ни одной благородной линии, глазу не на чем отдохнуть. Ни вдохновения, ни интереса – ничего, кроме единственного желания, чтобы эти нескончаемо однообразные дни поскорее закончились».

Последним оплотом цивилизации на маршруте была деревня Асколе, где между Экенштейном и Кроули разгорелся спор относительно веса багажа. К ужасу Экенштейна, Кроули настоял на том, чтобы взять с собой большую коллекцию сборников поэзии.

Несмотря на все эти препятствия и нестыковки, несмотря на недуги, преследовавшие альпинистов (Кроули подцепил малярию, Экенштейн и Ноулз – тяжелый грипп), экспедиция сумела подняться на К2 на 6525 метров.

С латинского «Претерплю до конца».

Далее в письме махараджа указывает, что «непальские племена, живущие высоко в горах, в том числе шерпы, верят, что, когда человек срывается и погибает, это жертва богу, обитающему на этой горе. Также, согласно поверью, любой, кто окажется на этой горе в том же месте, в тот же день и час, тоже сорвется и погибнет».

Так называемая палатка Мида названа в честь ее создателя британского альпиниста Чарльза Мида. Это усовершенствованный вариант палатки Уимпера (британец Чарльз Уимпер – первовосходитель на Маттерхорн). В первых экспедициях на Эверест использовались тяжелые большие военные палатки весом от 18 до 36 кг, палатки Уимпера (до 16 кг), палатки Мида (8,6 кг), а также наиболее легкие палатки конструкции Маммери (до 1,5 кг).

Одна из старейших карточных игр.

Антология произведений, составленная британским поэтом-лауреатом Робертом Бриджесом в 1915 году. В нее, в частности, включены тексты Аристотеля, Байрона, Бронте, Достоевского, Спинозы, Шекспира и т. д. Книгу взяли в экспедицию для общего пользования.

Лепча – коренная народность Сиккима, они также живут на юго-западе Бутана, на востоке Непала и в горных районах Западной Бенгалии.

Александр Митчелл Келлас – шотландский химик, психолог и альпинист, участник первой экспедиции на Эверест 1921 года. Ему принадлежит рекорд высоты восхождения (Келлас поднялся на пик Паухунри в Сиккиме высотой 7128 метров, этот рекорд продержался 17 лет). Автор нескольких работ в области высокогорной физиологии. По всей видимости, был первым человеком, который путем научного обоснования пришел к выводу, что на Эверест можно взойти без искусственного кислорода.

Камин – форма скального рельефа, трещина либо внутренний угол, по которым можно передвигаться враспор.

Тибетское название Северного седла.

Ноэль Оделл – британский геолог и альпинист. В экспедиции отвечал за кислородные аппараты, при этом сам в ходе восхождения провел две недели на высоте более семи километров и дважды поднимался выше 8160 метров без искусственного кислорода. Последний человек, видевший Мэллори и Ирвина живыми.

Оделл отмечал, что имеется в виду расход кислорода, который в норме в используемых Мэллори и Ирвином аппаратах составлял 120 атмосфер.

Карл Вин (1906–1937) – немецкий ученый, альпинист, совершивший ряд сложнейших восхождений в Альпах, а также первое восхождение на пик Кауфмана (Ленина). Участник трех немецких гималайских экспедиций на Канченджангу (1931), Синиолчу (первовосхождение, 1936) и Нанга-Парбат (1937). Погиб 15 июня 1937 года вместе со всей альпинистской группой в результате схода лавины.

На восхождении на Канченджангу под руководством Пауля Бауэра Вин занимался топографической съемкой местности и составил первые точные карты Зему – крупнейшего ледника Восточных Гималаев. 15 сентября Вин и Альвайн достигли высоты 7650 метров – максимальной отметки, на которую удалось подняться в ходе этой экспедиции.

Коммуна в Швейцарии, в кантоне Граубюнден, известный горный курорт.

В этой экспедиции умерли несколько участников, в частности Пасанг и Ганс Шаллер сорвались при восхождении, Бабу Лалл скончался из-за болезни в одном из лагерей.

На данный момент официально насчитывается 14 восьмитысячников.

Это название, данное немецкими альпинистами высокогорным пастбищам (около 3300 метров), расположенным со стороны Ракиотского склона Нанга-Парбат, закрепилось, в 1995 году правительство Пакистана присвоило Сказочным лугам статус национального парка.

Цампа – основная пища тибетцев, представляет собой муку из слегка поджаренных зерен ячменя. Используется как основа для многих блюд, но часто ее едят, просто смешивая с водой и маслом. Как правило, в ранних гималайских экспедициях носильщики питались традиционной пищей, поэтому европейцам приходилось своевременно пополнять ее запасы.

Любые болезни на большой высоте быстро обостряются и могут привести к летальному исходу в считаные дни и даже часы. В экспедициях первопроходцев причины смерти от болезни указывались самые разные, однако в подавляющем большинстве случаев речь идет об общем переохлаждении, обезвоживании, отеке мозга или отеке легких.

Пики Чонгра (высотой от 6448 до 6830 метров) – несколько второстепенных вершин в массиве Нанга-Парбат.

Морис Эрцог (1919–2021) – руководитель французской экспедиции, совершившей первое в истории восхождение на восьмитысячник. Это произошло 3 июня 1950 года. Письма Эрцога цитируются по книге «Аннапурна», М.: Географгиз, 1960.

Высококалорийная пища, неприкосновенный запас.

Герберт Тихи (1912–1987) – австрийский писатель, геолог, журналист и альпинист. В составе малой группы совершил первое восхождение на восьмитысячник Чо-Ойю в Непале 19 октября 1954 года.

Герман Буль (1924–1957) – австрийский альпинист, совершивший около сотни восхождений высшей категории сложности в Альпах, первый человек, взошедший на Нанга-Парбат, первый человек, совершивший восхождения на два восьмитысячника (все без применения кислорода).

Майкл Фелпс Уорд (1925–2005) – британский хирург и альпинист, известный участием в первой успешной экспедиции на Эверест в 1953 году, а также первым восхождением на Ама-Даблам. Кроме того, Уорд вместе с Эриком Шиптоном представил общественности первые фотографии следов йети. В 1960–1961 годах Уорд участвовал в научно-альпинистской экспедиции «Серебряная хижина» и изучал в течение нескольких месяцев влияние высоты на физиологию на леднике Мингбо в Непале на высоте 5800 метров.

Мустанг до недавнего времени являлся своего рода аномалией – королевством в королевстве Непал, отдельной административной единицей со своим правителем. После свержения монархии в Непале в мае 2008 года новые власти упразднили институт королевской власти и в Мустанге, теперь это просто один из районов страны.

Противоречия между Индией и Пакистаном существовали с момента возникновения этих государств и вылились в несколько полномасштабных войн и ряд локальных конфликтов начиная с 1947 года.

Кашмир был разделен на индийскую и пакистанскую части в результате войны. Де-юре границы в этом регионе не существует, есть лишь Линия контроля, являющаяся границей де-факто. От Нанга-Парбат до Линии контроля менее пятидесяти километров по прямой, поэтому при обострении политической ситуации пакистанские власти закрывают этот район для посещения.

Освальд Оэльц по прозвищу Бык – альпинист, врач, друг Месснера, неоднократно участвовавший в его экспедициях.

Речь идет о модели штормовой палатки, разработанной британским альпинистом Дональдом Уиллансом. Уилланс известен рядом альпинистских изобретений и подъемом в 1970 году по южной стене Аннапурны, считается, что этот подъем стал началом эпохи восхождений на гималайские гиганты по новым сверхсложным маршрутам.

В высотном альпинизме принято разделять восьмитысячники на низкие и высокие, что связано со временем, которое восходитель проводит в так называемой зоне смерти. На высоте более шести километров организм уже не восстанавливается, и чем больше высота, тем меньше времени на ней можно проводить без вреда для здоровья.

Маршрут по контрфорсу юго-западной стены Эвереста впервые проложили альпинисты СССР в 1982 году в ходе первой гималайской советской экспедиции.

 Риккардо Кассин (1909–2009) – итальянский альпинист. За многолетнюю карьеру совершил около 2500 восхождений, из которых более сотни по новым сложнейшим маршрутам. Многие из этих маршрутов на таких горах, как Пиц Бадиле, Денали, Пуэнт-Уокер, стали классическими и носят его имя.

Ледниковый Купол (Glacier Dome), или Таре Канг – семитысячная вершина в массиве Аннапурны. Месснер пытался совершить на нее восхождение по южной стене.

4 апреля 1979 года пакистанский диктатор генерал Мохаммед Зия-уль-Хак казнил бывшего премьер-министра Зульфикара Али Бхутто, которого сверг двумя годами ранее в результате государственного переворота. Когда о казни стало известно общественности, в Пакистане начались массовые акции протеста.

Жандармами в альпинизме называют крутые скальные выступы высотой до нескольких десятков метров, которые располагаются на гребнях горных хребтов и существенно осложняют альпинисту прохождение по гребню.

Джеймс Оуэн Мерион Робертс (1916–1997) – один из крупнейших гималайских альпинистов-исследователей XX века. Является «отцом трекинга» в Непале. Робертс основал первую трекинговую компанию в стране в 1964 году и обучил свой персонал заботиться о клиентах, чтобы они могли без проблем насладиться походами или восхождениями.

Элизабет Энн Хоули (1923–2018) – американская журналистка и писательница, в 1960 году переехавшая в Непал. Являлась хроникером гималайских экспедиций, с 1960 года вела обширную Гималайскую базу данных, в которую внесены записи о более чем 4 тысячах горных экспедиций и более чем 36 тысячах альпинистов.

Сильвен Саудан – швейцарский лыжник-экстремал, совершивший ряд крайне сложных спусков на лыжах с различных гор. В 1982 году он впервые в истории съехал на горных лыжах с восьмитысячника (Гашербрум I) – от вершины до подножия.

 Ричард «Дик» Басс (1929–2015) – американский миллионер, задавшийся целью подняться на семь высочайших вершин всех частей света и в 1985 году ставший первым человеком, которому это удалось. Считается, что именно с экспедиций Басса началась эра коммерческого альпинизма, когда на большие горы при содействии большого количества носильщиков и другого вспомогательного персонала стали подниматься состоятельные люди, имеющие небольшой опыт восхождений либо вообще без такового.

Классический маршрут восхождения на расположенный на границе Непала и Китая восьмитысячник Чо-Ойю идет со стороны Тибета. Поэтому альпинисты, получившие разрешение от властей Непала на Чо-Ойю по классике, фактически нелегально переходили границу через перевал Нангпа-Ла. В моменты обострения политической ситуации в Тибете или по иным причинам власти Китая отправляли в район перевала пограничников, которые либо досматривали всех альпинистов, шедших из Непала, либо вообще закрывали границу.

 Райнхард Патшайдер (1957–1998) на этом восхождении сорвался и пролетел вниз по склону более четырехсот метров. Он чудом сумел остановить падение непосредственно над отвесной стеной, не получил серьезных травм и смог спуститься самостоятельно в один из лагерей.

 Кшиштоф Велицкий – польский альпинист, пятый человек в мире, поднявшийся на все четырнадцать восьмитысячников, на три из которых – Эверест, Канченджангу и Лхоцзе (соло) впервые в истории зимой.

 Артур Хайзер (1962–2013) – польский альпинист, поднявшийся на семь восьмитысячников, в том числе совершивший первое зимнее восхождение на Аннапурну.

1Кристоф Профит – французский альпинист, известный уникальными восхождениями, в том числе соло свободным лазанием на Пти-Дрю, соло по северной стене Эйгера и первопрохождением северо-западного гребня К2.

 Симоне Моро – итальянский скалолаз, альпинист-высотник, пилот. Поднялся на восемь восьмитысячников, в том числе на три из них совершил первое восхождение в зимний период.

 Ули Штек (1976–2017) – швейцарский альпинист, двукратный обладатель премии «Золотой ледоруб». Установил ряд мировых рекордов скоростных восхождений в Гималаях и Альпах.

 Pilatus PC-6 Porter – одномоторный самолет швейцарского производства. Был спроектирован для эксплуатации на коротких, неподготовленных, грунтовых взлетно-посадочных полосах. Возможность торможения винтом в воздухе позволяет пилоту выполнять посадки по исключительно крутым углам глиссады – 45 градусов и более. Этому самолету принадлежит мировой высотный рекорд посадки для воздушных судов такого типа – Pilatus Porter успешно приземлился на ледник восьмитысячника Дхаулагири на высоте 5750 метров.

 Icefall Doctors (буквально «доктора ледопада») – команда шерпов, обрабатывающая маршрут через ледопад Кхумбу – самый опасный участок на классическом маршруте восхождения на Эверест. Эти шерпы следят за функциональностью проложенной трассы в течение всего сезона восхождений.

Виа феррата (итал. Via ferrata – «железная тропа») – принятый в альпинизме термин, обозначает скальный участок, специально оборудованный страховкой и металлическими конструкциями, помогающими преодолевать его с большей скоростью и меньшими затратами энергии, чем при обычном скалолазании.

 Шерпа Пертемба работал на первое непальское трекинговое агентство, затем создал свое турагентство. Трижды восходитель на Эверест и сирдар ряда успешных экспедиций в Гималаях. Также проводил семинары по скалолазанию в США и Европе.

 Сэр Эдмунд Хиллари (1919–2008) – новозеландский исследователь и альпинист, почетный гражданин Непала. Один из двух человек, совершивших первое восхождение на Эверест 29 мая 1953 года. Участник нескольких экспедиций в Гималаях, в 1957–1958 годах руководил экспедицией, пересекшей Антарктиду, затем участвовал в экспедиции на Северный полюс. Благодаря усилиям Хиллари в отдаленных районах непальских Гималаев было построено много школ и больниц.

 Денис Урубко – первый альпинист из СНГ, поднявшийся на все 14 восьмитысячников, причем без применения искусственного кислорода. Четырехкратный обладатель приза «Золотой ледоруб Азии» и других престижных альпинистских наград.

 Алексей Болотов (1963–2013) – альпинист, мастер спорта СССР, двукратный обладатель «Золотого ледоруба». Поднялся на 11 из 14 восьмитысячников. Весной 2013 года Болотов и Урубко планировали проложить новый маршрут по юго-западной стене Эвереста. Утром 15 мая Болотов спускался по веревке, найденной на склоне. Из-за прокручивания на остром скальном ребре веревка перетерлась, и альпинист разбился насмерть, упав с высоты около 300 метров.

В подавляющем большинстве случаев убийства в Северном Пакистане совершают мусульмане-сунниты, их жертвами становятся как исмаилиты, так и шииты.

Трикони – стальные зубчатые набойки на подошвы горных ботинок, распространенные в первой половине XX века. Название происходит от производившей эти приспособления с 1912 года швейцарской фирмы Tricouni.

 В октябре 1965 года альпинисты подняли аппарат почти на самую вершину Нанда-Деви – высочайшей горы Индии, не считая Канченджанги, находящейся на границе с Непалом. Начавшаяся буря спутала планы, и прибор пришлось спрятать в одной из трещин на склоне, чтобы следующей весной вернуться, установить его и активировать. Однако это сделать не удалось – аппарат был утерян. Механизм, который пытались установить альпинисты, называется SNAP-19 (Systems Nuclear Auxiliary Power – «вспомогательная ядерная система питания»), он изначально разрабатывался в качестве источника питания для космических спутников. По сути это термоэлектрический генератор, использующий тепловую энергию, которая выделяется при естественном распаде радиоактивных изотопов. По сравнению с ядерными реакторами такой генератор значительно компактнее и конструктивно проще. Мощность его невелика – до нескольких сотен ватт, но он не требует обслуживания на протяжении всего срока работы, который может исчисляться десятилетиями.

Чангтанг – в переводе с тибетского «Северная равнина» – высокогорное плато в западном и северном Тибете, включает юго-восточные области Ладакха, населено в основном кочевниками.

 Ральф-Петер Мэртин (1951–2016) – немецкий историк, журналист, автор научно-популярной литературы. Участник нескольких экспедиций Месснера и соавтор нескольких книг.

По-тибетски буквально «счастливо уходить», то есть «до свидания».

Сын Райнхольда Месснера.

Этци (Симилаунский человек или Тирольский ледяной человек) – ледяная мумия человека эпохи медного века, обнаруженная в 1991 году в Альпах в Тироле на высоте 3200 метров в результате сильного таяния льда. Возраст находки, определенный радиоуглеродным методом, составляет примерно 5300 лет. Это старейшая мумия человека, найденная в Европе.

Йост Кобуш – немецкий альпинист, совершивший несколько первовосхождений в Гималаях и пытавшийся впервые подняться на Эверест без искусственного кислорода соло в зимний период.

 Всего хорошего.