Горы здесь начинаются незаметно. Сперва земля, обвитая пестрыми травами, собирается в складки. Дальше на запад они переходят в холмы, на которые взбегают тонкие, редкие елочки и березки. Но когда, стоя на таком холме, внезапно поднимешь глаза — перед тобой возникнет зеленая гряда гор. Зеленая потому, что густой чистый лес, словно сбежав с равнины, ринулся в горы, но так и застыл на них — не сумел сдвинуться с места, чтобы перевалить хребты и спуститься в другую долину. И остались Карпаты в этом зеленом плену смоляных запахов.

С древних времен люди, защищая себя, устанавливали границы земель своих вдоль естественных рубежей — рек. Но в этих местах реки строптивы. Презрев людские правила, они текут в разных направлениях. Природе нет дела до того, что где-то здесь пролегла государственная граница: река перемахнула ее и катит свои коричневатые и обильные в паводки воды через кордоны двух государств.

В этом году паводок был особенно размашист. Вода залила поймы, до которых уже много лет не докатывалась. Но сейчас был июль, река давно угомонилась, и в пойме люди косили траву.

Прислушиваясь к звеняще-поющему взмаху кос и вдыхая сочный запах свежескошенной травы, старший сержант Стопачинского линейного пункта железнодорожной милиции Мирон Иванцев вышел из поселка Гаи и направился по дороге в Стопачи: с восьми утра Иванцеву заступать на дежурство по станции.

Привычные пять километров от родного села до Стопачей Иванцев любил пройти не торопясь, завернуть по дороге на вырубку, где живут веселые сезонные лесорубы.

Первым нынешним попутчиком Мирона был худой небритый мужичок, лениво подгонявший мосластую кобылку, запряженную в дребезжащую фуру.

Поравнявшись с ней, Иванцев придирчиво оглядел вихлявшее колесо повозки, потом сонную физиономию возницы и заметил:

— Ты бы новую втулку поставил, кавалерист. Гляди, вон — колесо, ровно тебе кум со свадьбы — то вправо, то влево.

— Ишь ты, радетель, — огрызнулся мужичок. — Ты моему председателю скажи, не то у него весь колхоз скоро на обе ноги припадать начнет. Я-то здесь человек новый. — Хлестнув лошаденку обдерганным кнутовищем, возница разбойно свистнул, оглянулся на Иванцева — и фура вмиг скрылась за поворотом.

Потом далеко впереди старший сержант увидел пешехода.

Мирон загадал, как когда-то в детстве любил, — если до развилки поравняется с этим человеком, значит в ближайшее воскресенье ему не придется дежурить.

Он ускорил шаг. Заметив подошедшего сержанта, прохожий снял старенькую захватанную шляпу и поклонился.

— Здоров, дед, здоров, — отозвался Мирон, довольный тем, что настиг его все-таки до загаданного места. — Куда путь держишь?

Попутчик что-то промычал и показал грязной, давно не мытой рукой на рот.

«Немой, бедняга — Иванцев сочувственно оглядел видавшую виды одежонку спутника: засаленный киптар, холщовые продранные штаны, на которых пестрели латки, прихваченные быстрыми широкими стежками, избитые постолы.

«Вот бродяжит человек. Это тебе не колесо на фуре. Человек. Его бы еще к делу пристроить можно… Видно, хозяйки нет», — подумал Мирон, глядя на широкую белую заплату, кое-как прикрывшую прореху на полупустом заплечном мешке.

— Ты что же, побираешься, а, дед? — осведомился Иванцев.

Но тот опять промычал и бессмысленно улыбнулся, указав на гнилозубый рот, обросший свалявшимися усами. Потом похлопал себя по уху.

«Глухонемой. Вон как!» — догадался старший сержант. Махнув рукой на такого собеседника, Мирон свернул на широкую тропу, протоптанную к маленькой лесопилке, стоявшей на кремнистой площадке горы.

Любитель побеседовать с попутчиками, Мирон нынче был раздосадован: один на колченогой фуре попался, злоязыкий черт; второй — глухонемой.

Иванцев быстро шел в гору, перепрыгивая корневища, выпиравшие из-под земли.

— Эге-ге-гей! Мирон! Неси табачок! — закричали сверху рабочие, заметив знакомую фигуру старшего сержанта.

— А что будете делать, когда курить брошу? Мох сушить?!

На лесопилке раздался смех, заглушаемый визгом циркулярной пилы.

— Эй, Левко, выключи рубильник, Мирон новости рассказывать будет, — скомандовал кто-то. Пила умолкла.

Иванцев взбежал на площадку, схватил валявшуюся ветку хвои, сбил ею пыль с сапог, пожал всем руки и достал папиросы. Пачка «Прибоя» тощала на глазах у Мирона. Но так уж было заведено. Пусть каждый имел свой табачок, но одну пачку папирос Иванцев приносил сюда на общий раскур всякий раз, когда шел утром на дежурство. И здесь к этому привыкли.

Время за разговорами и шутками летит быстро.

Иванцев глянул на большие плосковатые часы и заторопился. Он опаздывал.

— Ну, ладно, хлопцы. До следующего раза, — Мирон, спрыгнув с верстака, отряхнул стружки с брюк, одернул гимнастерку и начал прощаться.

— А к лесорубам заглянешь? — спросил кто-то. — Там новенькая табельщица, Мирон.

— Некогда, братцы, — улыбнулся старший сержант. — Пойду через гору.

— Смотри, чтоб не зашибло. Бревно не разбирает, кто ты есть: милицейский или так просто, — напутствовали Иванцева рабочие.

— Обойдется, я зоркий, — откликнулся Мирон уже на ходу.

Хотя предупреждение друзей и прозвучало шуткой, однако Иванцев знал и серьезную ее сторону.

С горы, через которую старший сержант собирался идти, чтобы выиграть время, спускался деревянный гладкий жёлоб. По нем сверху, догоняя друг друга, неслись вниз, к реке, на сплав тяжелые сырые бревна. Ходить через гору было запрещено, так как в жёлобе часто образовывался затор и тогда многопудовые буковые и сосновые стволы, грохоча, вылетали, как спички, из деревянного русла. Они летели в разные стороны, сшибая все, что попадалось на их пути.

Проселок, по которому Мирон вышел из своего села, огибал гору подковой, Иванцев же пошел напрямик.

От быстрой ходьбы по гимнастерке пошли темные потные пятна. Уже стало хорошо слышно, как по ту сторону горы шумно летят вниз по желобу бревна.

Тяжело дыша, Мирон перевалил гору, аккуратно перелез через колючую проволоку, ограждавшую опасный участок, и начал спускаться. Сквозь редкие елочки внизу уже виднелись пристанционные постройки, маленькие фигуры пешеходов.

Иванцев закурил, глубоко затянулся и широким шагом двинулся через кустарник. А в стороне, обгоняя его, неслись сверху по деревянному рукаву бревна.

Мирон миновал песчаную просеку и увидел метрах в ста ниже себя фигурку спускавшегося человека. Когда тот вышел на светлую полянку, Иванцев по белой латке на заплечном мешке и усталой походке узнал глухонемого. Старший сержант зашагал размашистей.

«Черт его понес сюда, — думал Иванцев. — Ну, глухонемой, так не слепой же. Проволоку видел. Ясно, что сюда хода нет».

Мирон почти перешел на бег и вдруг с ужасом увидел, как на полдороге между ним и глухонемым, подпрыгнув на округлом повороте жёлоба, комлем вверх встало бревно. На него сверху с огромной скоростью и силой налетело другое, затем — еще и еще. Грохоча на весь лес, стволы начали разлетаться в стороны, громко и тяжело шлепаться на землю, затем шумно катиться вниз — напролом.

Все это произошло в мгновенье. Иванцев, заметив летевшие в спину глухонемого многометровые кругляки, не успел даже вскрикнуть. Он лишь увидел котомку с белой заплаткой и ее владельца, вовремя отбежавшего в сторону.

«Успел!» — широко улыбнулся старший сержант и вытер крупные горошины пота с веснушчатого лба белым рукавом гимнастерки, по которому протянулся грязноватый след.

Иванцев догнал глухонемого и тронул его за плечо. Тот оглянулся, и Мирон увидел в уставших глазах его страх и радость человека, случайно оставшегося в живых.

«То-то! — улыбнулся Мирон. — Не всегда просторно, где торно».

Они пошли рядом. Старший сержант сперва хотел хорошо ругнуть своего попутчика: не лезь, куда не надо, но сознание того, что человек остался цел и невредим, изменило его намерение. К тому же, что на пальцах ему растолкуешь?

«Однако позволь, — подумал Мирон, — глухонемой-то, глухонемой, а когда бревна из желоба загромыхали ему вслед — услышал! Спиной-то видеть не мог».

Они уже подходили к маленькому пристанционному базарчику, когда старший сержант, достав из нагрудного кармана пачку документов, показал их попутчику и начал втолковывать ему, мол, свои покажи. Глухонемой долго не понимал, чего от него добивается этот молодой загоревший хлопец. Наконец, он улыбнулся, замычал и полез за пазуху, откуда извлек бумажку.

Замусоленная, оборванная на изгибах, она оказалась справкой какого-то сельсовета Ровенской области и удостоверяла, что гражданин Бийчук Николай Богданович, 1901 года рождения, является инвалидом 1-й группы: глухонемой от рождения.

«Сведу-ка его к нам на всякий случай, — решил сержант. Было уже около восьми. Приближалось время его дежурства, а вести Бийчука в районное отделение милиции — на это потребовалось бы немало времени.

Начальник линейного пункта железнодорожной милиции станции Стопачи капитан Никольский прибыл сюда всего месяц назад откуда-то из восточных областей страны. Он оглядел задержанного, его документы и приказал отпустить.

Но Иванцев, отозвав его в сторону, что-то прошептал на ухо.

— А зачем нам медицина, — улыбнулся Никольский. Он вышел в другую комнату, где быстро снял туфли, и возвратился в одних носках. Осторожно подошел к стоявшему спиной Бийчуку и выстрелил над самым его ухом из пистолета. Даже Иванцев, смекнувший сразу в чем дело, вздрогнул: так сильно грохнул в комнате пистолет. Но нищий и глазом не моргнул. Он по-прежнему смотрел на Иванцева широко открытыми глазами. В них было только удивление и желание понять, что же это такое говорит ему старший сержант.

Капитан Никольский надел туфли и приказал отпустить «глухаря» на все четыре стороны.

Иванцев был сконфужен. Он вывел глухонемого на улицу и знаками объяснил ему, что тот может уходить. Закивав головой, Бийчук спустился с крыльца и вскоре скрылся за углом.

Минут через десять около станции остановилась машина. С нее соскочил солдат-пограничник Басаджиев. У него была перевязана рука. Увидев шедшего по перрону Иванцева, он молча кивнул ему и направился было к товарной конторе.

— Эй, друже, — окликнул его Иванцев, удивленный тем, что его давний знакомый, всегда словоохотливый, в этот раз сухо кивнул головой. — Спешишь, что ли? Руку-то чего завязал?

— Э-э-э, — поморщился Басаджиев. — Это что! Другая беда у нас. Нарушение было. Прошел, паразит.

И тут Иванцев опять вспомнил о глухонемом.

Старший сержант, выросший здесь, в пограничных местах, знал почти всех жителей в Стопачинской округе. Вместе с тем, по складу своего доброго характера, он без предвзятости относился к появлению каждого нового лица в этом малонаселенном районе.

Поделившись своими впечатлениями о встрече с глухонемым, старший сержант услышал от Басаджиева немножко обидную фразу:

— Неосторожный ты человек, Мирон Иванцев, — покачал головой пограничник и побежал звонить в отряд.

Тем временем Иванцев и ефрейтор — шофер машины — бросились на поиски глухонемого. Но того и след простыл. Иванцев недоумевал. Все тут на виду. Не ушел же он по шпалам за сто километров в эти несколько минут! Поиски продолжались. Когда приехала вторая машина с пограничным нарядом, бросились уже искать Иванцева. Он появился неожиданно и не один. Впереди, мыча и возмущенно жестикулируя, шел Бийчук. Его нашли рабочие топливного склада за штабелем подготовленных к погрузке бревен: глухонемой спал, как убитый.

В погранотряде врач осмотрел задержанного и сделал неопределенное заключение: «…может быть. Хотя со стороны слухового аппарата никаких видимых изменений нет. Правда, медицине известны случаи…» Но начальник погранотряда полковник Кулемин перебил его нетерпеливым взмахом руки. Запросили Ровно. Ответ пришел такой же неопределенный. В том сельсовете, который выдал справку Николаю Бийчуку, есть деревня, где чуть ли не половина жителей носит эту фамилию. Деревня так и называется: Бийчуки.

Решили все-таки послать туда фотографию задержанного.

Самый тщательный обыск ничего не дал. Нищий, как нищий.

Ночью Басаджиев, который числился ходячим больным в лазарете, уговорил своего земляка — дежурного фельдшера младшего лейтенанта медслужбы Нарзулаева произвести эксперимент. К этому делу был приобщен также помощник начальника караула. Втроем они тихонько подошли к отрядной камере предварительного заключения и прислушались. Бийчук спал. Дверь была открыта с величайшей осторожностью. Нарзулаев, сжимая в одной руке секундомер, другой нежно, словно к руке любимой девушки, прикоснулся к пульсу спящего и мигнул Басаджиеву, Тот не своим голосом закричал: «Стой! Руки вверх!» Бийчук продолжал спать. И по лицу Нарзулаева все поняли, что пульс остался без изменений.

Неизвестно, какими путями, но наутро слух о ночном «медицинском эксперименте» дошел до полковника Кулемина. Его резолюция на «акте экспертизы» была короткой и выразительной: «Рядовому Басаджиеву после выздоровления — трое суток; помощнику караульного начальника старшине Беляеву — пять суток ареста; младшему лейтенанту Нарзулаеву — выговор».

Кулемин с утра был не в духе. «Не с той ноги встал», — говорили в таких случаях его подчиненные. Нарушитель до сих пор не был найден. Люди сбились с ног. За долгие годы пограничной службы немедленное задержание нарушителя было для Кулемина не только вопросом долга, но и самолюбия. «Позор, понимаешь ты, это позор, — говорил он своему начальнику штаба. — Теперь этот глухой нищий. Не нравится он мне. Но не могут же мне, в конце концов, нравиться все нищие. Улик-то никаких: ни прямых, ни косвенных. Сегодня еще надо вызвать специалиста-ушника. Если он даст такое же заключение, как и первый: «…может быть, …хотя, …медицине известно», то Бийчука придется отпустить. Мы не имеем права держать его».

С утра, как назло, Кулемина начали осаждать со всякой «ерундой». То начфин пришел с банковскими документами, то заместитель по снабжению поссорился с кем-то, а тут еще эти вечные комиссии из Управления войск — нашли время приезжать.

Из медицинского отдела Управления прикатил подполковник Шапиро. Хоть бы он уже спокойно посидел. Так нет, звонит: на каком основании выписался из лазарета майор Рогов? Как будто он, Кулемин, должен был сам ставить Рогову градусник! Но с подполковником медслужбы Шапиро Кулемин мог уже не стесняться: Борьку Шапиро знал с 1929 года по Средней Азии, когда тот был младшим врачом отряда, а он — Яков Кулемин — помощником командира сабельного эскадрона. Три года они жили в одной хибарке.

Прикрыв трубку ладонью, Кулемин тихо ругнул Шапиро. Тогда тот пришел сам. Они покричали друг на друга, успокоились, и тогда Кулемин «излил» товарищу свою душу.

Подполковник, казалось, слушал старого приятеля невнимательно: он изрисовал рожицами лист бумаги на столе Кулемина и ни разу, хотя бы из сочувствия, не вставил ни одного словечка.

«Эх, Борька, Борька, бумажным ты военным стал», — с глубокой душевной горечью подумал Кулемин.

Но Шапиро вдруг улыбнулся:

— Позови-ка, Яша, сюда кого-нибудь из связистов. Толкового парня.

— Это зачем?

— Давай, давай. Проверим — не зря ли ты медицину нашу хаешь.

Пришел старшина-сверхсрочник. Они уселись с Шапиро на диван и долго шептались, не мешая Кулемину заниматься своими делами. Когда старшина ушел, Шапиро попросил Кулемина часа через два доставить глухонемого в лазарет на медосмотр: — И вот что, гусар, подкрути-ка свои усы и не вешай носа, — подмигнул он и вышел.

Когда Кулемин прибыл в лазарет, он увидел довольно странную картину: все три отрядных врача и Шапиро — четвертый вертели перед собой совершенно нагого Бийчука. Кулемин ничего не понимал, но от расспросов удержался и сел в сторонке. Он плохо разбирался в медицине, но считал, что если у человека не в порядке барабанная перепонка и речевой аппарат, то измерять ему грудную клетку, кровяное давление и силу легких не к чему.

Кабинет начальника медчасти, где происходил осмотр, был уставлен всевозможными медицинскими аппаратами. Назначение многих из них Кулемину было непонятно. Вот, например, эта штуковина, вроде реостата. К ней подключены на длинных проводах два металлических карандаша. Но что это? За аппаратом в белом халате с заправским докторским видом сидит старшина-связист. Кулемин крякнул.

Испробовав на глухонемом всю свою технику, Шапиро подвел Бийчука к старшине, восседавшему за реостатом. Что-то написав большими буквами на бумажке, подполковник подал ее Бийчуку. Потом указал на реостат и металлические карандаши. Кажется, глухонемой понял, что от него хотят. Не понимал ничего только Кулемин, следивший за манипуляциями Шапиро. Тогда врач объяснил, что это новый аппарат для исследования нервной системы. Больному следует взять в обе руки металлические карандаши и выпустить их, едва он почувствует легкий удар тока. Вот и все. И вдруг Кулемин вспомнил. Еще до войны на приморском бульваре в одном из небольших городков он видел примерно такой аппарат.

У входа в городской сад стояли медицинские весы, и маленький старичок, похожий на провинциального аптекаря, приглашал граждан «уточнить свой вес», измерить силу и выдержку. Два ручных силомера постоянно переходили из рук в руки толпившихся. А вот выдержку испытывали при помощи точно такого же реостата с подключенными к нему металлическими карандашами. Любители брали их в руки, сжимали в кулаках, широко расставляли ноги и ждали, пока старичок включит ток. Сперва ток был почти нечувствителен. Владелец прибора посмеивался, предлагал бросить электроды, пока не поздно. Но никто не бросал, и старик добавлял напряжение. Здесь начиналось самое смешное: люди напрягались, вытягивали вниз трясущиеся руки, потом их начинало выворачивать, и клиенты, наконец, просили о пощаде: бросить карандаши уже было невозможно. Вокруг смеялись любопытные.

Но зачем Шапиро затеял это? Кулемин ждал, что будет дальше.

Глухонемой взял карандаши. Старшина включил ток. В это время на столе рядом зазвонил телефон. Бийчук вздрогнул от легкого удара тока и выпустил карандаши. Но Шапиро снова повторил процедуру. Старшина включил реостат, и опять зазвонил телефон — и опять Бийчук выронил электроды. Так повторялось несколько раз.

— Товарищ полковник, — обратился Шапиро к Кулемину, — распорядитесь, чтобы прекратились телефонные звонки. Мы работаем. Повторите еще раз, доктор, — кивнул Шапиро старшине и протянул Бийчуку карандаши. Тот взял.

Кулемин уловил в лице глухонемого тревогу: тот силился понять, что здесь происходит, но бессмысленной улыбкой пытался это скрыть. Лишь на висках вздулись синие вены. Он сжимал в руках карандаши, следил за пальцами старшины, передвигавшими рычажок реостата. Ток включен. Глухонемой это чувствует. Тотчас же на столе звонит телефон. «Замыкание», — думает Кулемин. Шапиро зло косится на телефон.

«Опыт Шапиро», как окрестил его Кулемин, повторялся через неравномерные промежутки. Вот опять поворот ручки, включающей ток, снова звонит телефон — и со стуком падают брошенные Бийчуком карандаши-электроды. Вскочивший старшина сует под нос глухонемому вилку от провода реостата: он не был включен, ток не бил в руки глухонемого! На столе просто зазвонил телефон, и выработанный на этот звук условный рефлекс сделал свое дело, помимо сознания Бийчука. Он «почувствовал» ток и тогда, когда его не было. Ощущение тока принес ему телефонный звонок. Нервная система уже одинаково реагировала на два одновременных раздражителя: ток и звук! Бийчук бросил карандаши и тогда, когда был включен только один раздражитель — звук…

«Глухонемой» слышал все! Годы изматывающей тренировки под наблюдением специалистов закалили и без того крепкие нервы. Разорвись над ухом снаряд, он не вздрогнул бы, но воле не подчинялись его движения, связанные с продолжительным, одним и тем же внешним раздражением. Этого не учли не только в диверсионной школе, но и опытные невропатологи, которых он приводил в изумление. Собственно, учитывать рефлексы было ни к чему: подавить их невозможно. И «глухонемой» заговорил.

Настоящая его фамилия была Омелько. Зенус Омелько. Родился он в семье попа униатской церкви. Отец готовил Зенуса к духовной карьере. После семинарии Омелько, благодаря связям отца, получил приход в небольшом городишке на Волыни. Но ряса была тесна для Зенуса. Он начал опускать в свой карман добрую половину пожертвований прихожан и посещать далеко не богоугодные заведения. Ему было 25 лет. Его бывший духовник, ставший к тому времени влиятельной фигурой при митрополите Шептицком, осторожно прикрывал «шалости» своего ученика. Однако Зенус пошел дальше. Не довольствуясь тайной благосклонностью молодой супруги местного фабриканта, Омелько совратил пятнадцатилетнюю прихожанку. Поднялся скандал. Зенусу пришлось расстаться с духовным саном. Но старый покровитель и здесь не оставил в беде разгулявшегося воспитанника. В одну из своих поездок в Ватикан он взял его с собой. По дороге, в Мюнхене, Омелько был представлен бывшему управляющему митрополитскими поместьями одному из главарей организации украинских националистов Андрею Мельнику. Это знакомство было для Омелько решающим. На Украину он возвратился спустя несколько лет руководителем районной «службы безпеки» — службы безопасности.

В 1944 году после разгрома под Бродами дивизии «СС Галичина» Зенус бежал в Германию, где обратил на себя внимание одной из западных разведок. Омелько, он же «Эней», успешно выполнил несколько заданий своего нового начальства и был направлен на учебу в высшую шпионскую школу, где специализировался по железнодорожным диверсиям. Там же он стал «Глухонемым».

Неожиданно, это было месяца полтора назад, ему объявили, что высшее ведомство больше не нуждается в услугах «Глухонемого» и что он может располагать собой, как угодно. Омелько растерялся. Он знал, что людей его профессии не увольняют с работы. Безработный шпион и диверсант чаще всего попадают в морг, как «жертвы уличного движения» или чего-нибудь подобного. Но если бы даже его и оставили в покое бывшие хозяева, то и тогда положение Зенуса было бы незавидным: сбережений он не имел, как не имел никакой другой профессии, чтобы оплатить свое далеко не скромное существование.

Через несколько дней после этих событий Зенус Омелько встретил в ресторане, где он обычно обедал, знакомого преподавателя диверсионной школы Джереми Вейла. Выслушав Омелько, тот обещал ему помочь. Зенус мало верил этим обещаниям и был немало удивлен, когда в одно из воскресений Джереми Вейл заехал за ним на огромном «Кадиллаке» и через полчаса познакомил с представителем крупной иностранной фирмы Реверсом.

Высокий, худощавый, с карими проницательными глазами, Реверс произвел на Омелько впечатление богатого делового человека. Темный, не слишком новый, элегантный костюм, сдержанная манера разговаривать и двигаться говорили Зенусу о многом. Этот человек хорошо знал свет и самую грязную оборотную сторону жизни. Больше всего поразили Омелько руки Реверса — тонкие, бледные, с длинными пальцами. Они в меру приличия помогали их владельцу излагать свои мысли: то постукивали нетерпеливо по бюро, то широким взмахом приглашали к столу.

Реверс в тактичной форме осведомился о финансовых делах Зенуса — и тут же предложил ему приличную сумму в долларах за выполнение одного частного поручения. Реверс подчеркнул: частное! О сути же его распространяться не стал. Задача Зенуса, очень четко и доступно изложенная Реверсом, заключалась в том, что он должен перейти советскую границу в районе Карпат, разыскать в Стопачах лесника Романа Ярему, который и свяжет Омелько с его будущим «Начальником». Вот и все. Пароль для Яремы: «Я Зинченко из лесхоза. У тебя на втором участке молодняк вчера порубили». Ответ: «Чтоб у них руки отсохли. Ты с поезда, Зинченко?» «Нет, попутной машиной».

Кто такой «Начальник», где он находится, с какой целью Омелько шел в Советский Союз — об этом ему Реверс ничего не сказал, а Омелько имел достаточный стаж в своей профессии, чтобы не спрашивать. Оружие и взрывчатку — пистолет, три обоймы к нему, две портативные мины в коробках от папирос «Казбек» — все, чем снабдили его в дорогу, Омелько успел спрятать в лесу до задержания его Иванцевым.

Обо всем случившемся полковник Кулемин срочно сообщил в Москву. Это было 7 июля.

Вечером того же числа один из заместителей председателя Комитета госбезопасности вызвал к себе генерала Степаничева.

Они сидели вдвоем в огромном кабинете, похожем на малый зал для заседаний. К большому письменному столу перпендикулярно, впритык, был приставлен другой — узкий и длинный, с рядом стульев по обеим его сторонам. На зеленом сукне белели стопочки чистой бумаги, а из пластмассовых стаканчиков пиками выставились грифели разноцветных карандашей.

Собеседники сели друг против друга в глубокие кресла с пологими спинками, покрытыми грубоватым коричневым плюшем. Стенные лампы были погашены. Лишь на столе под матовым абажуром горела мощная лампа.

Сперва говорили о текущих делах. Степаничев не понимал, почему начальство медлит. Но вот отворилась массивная дверь, обитая черным дерматином, и вошедший адъютант протянул Степаничеву стопку бумаг с машинописным текстом. Он начал читать. Когда настольные часы в оправе из орехового дерева пробили одиннадцать мелодичных ударов, Степаничев перевернул последнюю страницу. Дело, по которому он был вызван, из прочитанных материалов представилось ему в очертаниях довольно туманных.

Настораживал внимание трюк с «частным поручением». Ясно, что вражеская разведка разрабатывает масштабную операцию, если даже перед собственной агентурой пытается скрыть свою роль в ней. Показательно, что такой «номенклатурный» диверсант, как Омелько — «Глухонемой», переброшен за кордон без самостоятельного задания. Тогда что же за фигура его начальник? Здесь ли он, в наших тылах, и ждет лишь сигнала или будет переброшен с запада? Его появление, пожалуй, станет лакмусовой бумажкой: проявятся старые, хорошо законспирированные гнойнички бывшего бандеровского подполья, притаившиеся в западных областях Украины. Очевидный район действия — Прикарпатье, Карпаты, где введен в игру лесник Ярема и куда послан Омелько.

— Вот как все выглядит, Юрий Кириллович, — генерал взял из пепельницы папиросу и в несколько затяжек раскурил ее. — Как видите, фактов и догадок почти равное число.

Жилистой, несколько отечной рукой Степаничев отогнал папиросный дымок и посмотрел в глаза собеседнику.

— У нас в селе жил когда-то одноногий кузнец. Золотой руки мастер. Все говаривал, что из подковы и лемех выковать можно. Как? — Догадка нужна. Ум, дескать, без догадки и гроша не стоит.

— Ну что ж, отдаем вам все факты и догадки, коли так, — улыбнулся заместитель председателя и, отодвинув кресло, откинулся в нем. — Есть мнение назначить вас, Юрий Кириллович, руководителем особой опергруппы Комитета. Возьмете офицеров из своего отдела. Пусть вылетают вместе с вами. На месте, если будет необходимость, привлекайте к работе сотрудников областных управлений, милицию и погранвойска. Не забывайте, конечно, о связи с нами. Ну, и… берегите себя.

Они пожали друг другу руки, как уже бывало не один раз в этом кабинете, и генерал Степаничев вышел.

8 июля, едва рассвет коснулся высоких неподвижных облаков, пассажирский самолет из Москвы доставил в один из крупных городов, недалеко от Карпат, оперативную группу Степаничева. Генерал вышел из самолета. Зябко дернув плечами, он глянул на розовато-зеленые горы, откуда сползал холодок ночи. За ушами постреливало от перемены давления — казалось, что они заткнуты ватой. Хотелось широко, с хрустом зевнуть, чтобы освободиться от раздражавшей глухоты и шума. Рыхловатое, посеревшее от бессонницы лицо Степаничева было хмурым. Ноги, словно не свои, неуверенно ступали по низкой побуревшей траве. Нужно было размяться.

Генерала встречал начальник местного областного Управления и моложавый полковник-авиатор. По их внимательным взглядам Степаничев понял, что есть новости. Сели в машину.

Полковник тронул шофера за плечо:

— В Управление.

— Рассказывайте, — кивнул генерал курившему авиатору. — Вижу, что не терпится. Сперва отворите окошко. С ветерком лучше, да и дыму меньше. Да нет уж, курите, куда вас денешь, заядлых? Если бросать, так вообще, а не случая ради.

Летчик два раза глубоко затянулся, выбросил окурок и уселся Поудобней.

— Ночью, в 2 ч. 51 мин., — начал он сухо и по-военному лаконично, — с постов сообщили, что на большой высоте неизвестный самолет пересек воздушное пространство над государственной границей. Курс — юго-восток. В 3 ч. 15 мин. наши истребители в 250 километрах к югу от границы обнаружили реактивный бомбардировщик. На приказы истребителей следовать за нами с бомбардировщика был открыт огонь. Наши ответили тем же. Нарушитель задымил и пошел на снижение. Он довольно удачно сел на кукурузное поле колхоза «Шлях до комунізму».

Степаничев слушал авиатора, не перебивая, лишь иногда косил глазом в его сторону.

— Колхозниками и работниками местного райотдела, — продолжал летчик, — задержан экипаж: два офицера — пилот и штурман, и сержант — стрелок-радист. Сержант ранен в плечо и находится в больнице…

Машина уже подходила к большому особняку, в котором помещалось Управление, когда Степаничев скомандовал:

— Давайте-ка на место происшествия!

Круто развернувшись, «Победа» помчалась за город.

Возле сбитого бомбардировщика дежурили сотрудники госбезопасности и возились авиационные эксперты.

После беглого осмотра генерал осведомился:

— Как ведут себя наши «гости»?

— Спокойно, насколько позволяет их положение, — усмехнулся полковник из областного Управления. — В один голос твердят, что заблудились.

— Где вы их разместили?

— В райотделе.

— Так, так… Ну что ж, поедем к раненому. Поглядим.

Сержант-стрелок после переливания крови пришел в себя. Бледный и ослабевший, он лежал на высоко взбитых подушках. Сперва испуганно, а потом виновато и смущенно он смотрел на красноватые пальцы медсестры, ловко менявшей ему повязку на плече.

Страх еще не оставил его, и на всякий шум в коридоре сержант с тревогой поворачивал голову к двери, прислушивался и, наконец, успокоившись, устало закрывал глаза. Он понимал: предстоит еще что-то важное, большое, что, безусловно, определит его дальнейшую судьбу. Он думал над тем, как вести себя в этой чужой, незнакомой ему стране, но мысли путались и сбивались. В конце концов, он, Герберт Денис Прейс, выполнял чужой приказ, а не сам полез в эту пренеприятнейшую историю. В таком положении лучше всего говорить правду. Постучавшись, вошел Степаничев. Генерал достаточно хорошо владел языком той страны, подданным которой был раненый, чтобы обойтись без переводчика.

— Как вы себя чувствуете, сержант?

Услышав родную речь, тот встрепенулся. Но угадав под белым халатом собеседника погоны, опустил глаза и обмяк.

— Отлично, сэр.

Степаничев не торопил его. Сел рядом на белый табурет, посмотрел в историю болезни, поданную врачом. В халате было непривычно. Генерал откинул полу и тут же перехватил испуганный взгляд сержанта, устремленный на лампасы.

Молчание длилось минут пять. Потом, превозмогая боль, с упрямой решимостью раненый приподнялся и сел.

— Я хочу говорить, сэр, — твердо сказал он.

— Ну что же, это хорошо, — улыбнулся генерал. — Сколько вам лет, сержант?

— Двадцать, сэр.

— Молоды, а успели много. И пострелять, и кровь за родину пролить, и в плену очутиться.

У сержанта покраснели уши.

Степаничев продолжал:

— А знаете, в нашей прессе, наверное, завтра-послезавтра появится ваша фамилия. Мол, Герберт Прейс — воздушный пират. Потом, конечно, последует опровержение ваших газет. Откажутся от вас, сержант; заявят, что это наша пропаганда. Ну хорошо, откажутся. А вам-то каково? Наверное, у вас и мать есть? Представляете, что с нею будет?

— Не знаю, сэр. Я надеюсь на ваше благородство, — тихо произнес раненый.

— Тогда давайте говорить по душам. Всю правду. Ложь не вывезет. У нас, у русских, есть поговорка: неправдою весь мир обойдешь, да назад не вернешься.

— Я буду говорить только правду, сэр, — встрепенулся сержант.

— Слушаю вас, — Степаничев сел ближе к кровати.

— Я служил, — начал Герберт Прейс, — стрелком-радистом среднего бомбардировщика 1-й эскадрильи, 6-го полка, 3-го соединения авиации стратегического удара группы оккупационных войск в Западной Германии.

Все это раненый выпалил одним духом, и Степаничев понял, что сержант волнуется, что эта точная бойкая фраза должна свидетельствовать о его полной готовности отвечать на все вопросы.

— 7 июля, то есть вчера, — продолжал Прейс, — меня вызвал командир эскадрильи и приказал идти в ночной полет для испытания каких-то приборов на машине номер 7 штабной эскадрильи: стрелок семерки сержант Фредрик Пассадж заболел. Я-то отлично знаю, что за «болезнь» у Пассаджа. В баре «Мальва Рейна» он перебил всю посуду и из-за какой-то рыжей девки полез в драку с парнями из морской пехоты. Хозяин бара сомневался потом: везти Пассаджа сразу в морг, или, может, армейские медики еще вернут к жизни его клиента. Но, простите, сэр, я отвлекся. Лететь должны были на большой высоте, и командир семерки, этот высокий с бородавкой на щеке, приказал надеть мех. Шли без огней на высоте 10—11 тысяч над облаками. Уже в воздухе, выглянув из своего колпака, я заметил в машине пассажира — плечистого, одетого в такой же комбинезон, как и мы. Должно быть, кто-то из инженерной службы, — подумал я. Связь с землей по радио не поддерживали. Мне с самого начала не нравилось это ночное катание. Хотел было спросить у штурмана, куда летим, но в шлемофоне в ответ застряла такая брань, на которую способен только наш штурман. Проверив локаторный прицел, я еще раз, но уже осторожно, посмотрел на пассажира. Из-за него, видимо, и затевалась эта кутерьма. Чтоб он провалился! И он, действительно, провалился, сэр. Но я забегаю вперед.

— А вы не спеша. Не так будете уставать, и мне понятней будет, — генерал улыбнулся.

Раненый удивленно и с благодарностью посмотрел на генерала. Но тут же насупился, уселся поудобней и снова заговорил.

— Лампы горели только на приборах, и я не мог разглядеть пассажира, но заметил, что тот снял комбинезон, хотя в машине было не так жарко, и остался в обыкновенных брюках и безрукавке. Потом достал большую папиросную коробку, я таких не встречал, и чиркнул зажигалкой. И тут я увидел у него длинный шрам на левой руке. Он закурил, надел гражданский пиджак, легкий плащ, укрепил парашют, перевязал бечевой комбинезон и пристегнул его к десантному ранцу. Выдвинул из-под лавки чемодан. Чудак! — подумал я. — Не собирается ли он прыгать ночью?! Но в шлемофоне раздалась команда: «Внимание!», и мне пришлось отвлечься. Потом командир проорал штурману: «Половина дела сделана! Мы почти у цели». Машину зверски болтало. Так бывает над горами. За бортом — тьма. Скорость заметно уменьшалась. Когда в третий раз я глянул вниз, то заметил, что пассажир, поеживаясь от холода, стоит над нижним люком. На голове его тот же шлемофон, а на лице какая-то маска, вроде кислородки, но только с очень большими выпуклыми очками. На черта ему кислород, когда мы шли на нормальной высоте! Нацепил он на себя много, следовало бы прихватить и смирительную рубаху: только идиот мог решиться прыгать в эту тьму, да еще зная, что внизу горы. А в том, что самолет шел над горами, я уже не сомневался.

Люк открылся. «Сумасшедший, что ты делаешь?» — чуть было не закричал я. Штурман махнул рукой — и пассажир провалился в люк. И вдруг крик командира: «Слева, вверху… истребители! Огонь!» Пришлось нажать на гашетку. Я уже догадался, где находится бомбардировщик и чьи это истребители, но приказ есть приказ. И я стрелял, сэр. О том, что произошло дальше, сэр знает, очевидно, лучше.

Сержант, видимо, устал. Лоб его побледнел и покрылся потом. Раненый выжидательно смотрел в глаза генералу, словно тот сейчас должен был решить его судьбу.

«Мальчишку еще не успели испортить», — подумал Степаничев и спросил:

— Что вы делали до поступления на службу в авиацию?

До армии Герберт Прейс работал в радиомастерской и был честным парнем. Он и сейчас ведет себя честно, он рассказал русскому следователю всю правду об этой некрасивой затее. Но было бы неплохо, чтобы об их разговоре все-таки не узнали в штабе 3-го авиасоединения. Как-никак дома у него остались мать и сестренка. «Вы меня понимаете, сэр».

Степаничев пообещал Прейсу, что начальство сержанта не будет знать о его рассказе, пожелал радисту выздоровления и вышел.

Поезд мчался, рассекая вязкий воздух жаркого дня. В вагонах беспомощно гудели вентиляторы. Верхние четвертинки окон, вопреки железнодорожным правилам, были подняты с обеих сторон. Всегда вежливые, но строгие во всем, что касалось порядка в вагонах, проводники старались не замечать своеволия пассажиров: они и сами изнывали в застегнутых до верха форменных тужурках. Вокзальные термометры показывали плюс 34 градуса в тени. В купе не слышно было обычных неторопливо-длинных дорожных разговоров, и только диктор поездного радиоузла вялым голосом напоминал о том, чего нельзя делать в дороге. Угрожая какой-то статьей тарифного руководства, он убеждал, что проезд на крышах вагонов запрещен. Но, несмотря на духоту, кажется, никто и не собирался лезть на крышу, а если кому-нибудь уже и вздумалось это сделать, то вряд ли до него могло донестись грозное предупреждение диктора.

В первом купе девятого вагона пассажиры с азартом играли в домино на чемодане. А за стенкой полный мужчина в пижамных брюках и сетчатой майке, доставая из саквояжа махровое полотенце, сообщил попутчикам: — Один чемодан уже проломили, за второй принялись.

Жара не спадала.

Паренек в сиреневой футболке, глядя в окно на синеющую прохладой полосу леса у горизонта, тоскливо произнес: — А там, верно, ключевые озера. Вода холо-о-одная. Окунуться бы!

На него посмотрели так, как смотрит голодный на человека, рассказывающего о способе приготовления котлет по-киевски. Только один пассажир этого купе — молодой человек в шелковой безрукавке, казалось, не страдал от жары. С самого начала пути аккуратно повесив серенький, выгоревший пиджак, он забрался на верхнюю полку и проспал два часа. Теперь, сидя напротив паренька в сиреневой футболке, он смотрел в окно на приближающиеся горы. Глаза его, обрамленные темными, высоко поднятыми у висков бровями, становились то ярко-серыми, то блеклыми — от мелькания света и тени в окнах. Очевидно, в такт своим мыслям он неторопливо гладил пальцами длинный — от кисти до локтя — розоватый шрам на внутренней стороне короткой мускулистой руки.

Солнце, словно и ему было жарко от собственных лучей, укрылось за тучкой, похожей на снежный сугроб. Но духота не спадала. Радиоузел передавал морские песни Утесова. Пассажиры мечтали о свежести моря.

В конце узкого коридора кто-то громко, с легким кавказским акцентом воскликнул:

— Антон Иванович, генацвале! Насилу тебя разыскал! Весь состав два раза обежал. На ходу посадочный взял, на ходу в вагон вскочил, И все, понимаешь, из-за Рыбохлестова, никак проект не решался подписывать. Вот перестраховщик!

Вся эта тирада была, очевидно, адресована потеющему толстяку, вышедшему покурить в коридор, т. к. в ответ прозвучал его голос.

— Но все-таки подписал? Вы в каком вагоне, Константин Никифорович?

— Еще как подписал! Я в пятом. Что мы здесь будем мучиться?! Идем в вагон-ресторан. Там пиво на льду. Расскажу новости.

Молодой человек со шрамом повернул голову к двери, прислушиваясь к разговору двух сослуживцев. Потом разгладил широким пальцем набежавшие к глубокому переносью морщинки, подошел, было, к двери, но, еще не видя говоривших, решительно и даже как-то торопливо повернул назад. В это время вагон качнуло на крутом повороте. Проходивший мимо открытого купе высокий бородач, которого назвали Константином Никифоровичем, потерял равновесие и, влетев в купе, толкнул молодого человека плечом. Едва удержавшись за верхнюю полку, он смущенно улыбнулся и пробасил:

— Простите, дорогой!

Тот, к кому были обращены слова извинения, повернул только голову и вскинул веки. Когда глаза их встретились, виноватая улыбка сползла с лица грузина. Еще секунду-другую они смотрели друг на друга, пока память обоих завершала какой-то круг, потом бородач лизнул губы, очень тихо и удивленно произнес:

— Игорь? — И уже не сомневаясь, закричал: — Игорь! Черт! Как же так? Неужели это ты?! Ну, конечно, это ты!

— Костя! Замбахидзе! Вот так встреча! А борода-то тебе зачем в тридцать лет?

Выйдя из купе, они долго хлопали друг друга по плечам, словно каждый такой жест состоял из целой фразы, заранее заготовленной на этот случай и вдруг утерянной. А с чего начать разговор — так и не знали.

Шум этой встречи расшевелил сонных и притихших от духоты пассажиров. Они высовывали любопытные головы из дверей. А в соседнем купе прекратился стук домино.

— Двенадцать? Да, двенадцать лет не виделись! — воскликнул бородатый Костя. Одной рукой он обнял товарища, другой толкал в бок своего сослуживца. — Понимаешь — друг юности! Вместе в школу ходили, вместе молодыми и красивыми были, вместе одних девушек любили! Вру, Гарька! Это ты с Генкой в Риту вместе влюбились.

Игорь повел бровью в сторону выглядывавших любопытных, словно смущаясь своего шумного друга, и как-то некстати перебил его:

— Здесь жарко, идем-ка в ресторан.

Они заняли столик в углу, и Костя заказал шашлыки и дюжину пива.

— Не волнуйся, дорогой, это с первого взгляда кажется, что много. Разопьешься — еще захочешь. Львовское пиво — самый лучший напиток. Исключая, конечно, грузинские вина. Кто будет спорить?

Но ему никто и не собирался возражать, и Костя с треском откупорил первую бутылку.

— А я ведь считал тебя, Гарька, погибшим, — наполняя стаканы, сказал вдруг Костя.

— Это как же так? — улыбнулся Игорь.

— Когда мы виделись с тобой последний раз?

— При форсировании Днепра, когда тебя ранило.

— Точно. После этого я три месяца провалялся в харьковском госпитале. Однажды встретился там с лейтенантом Одинцовым. Помнишь Мишку Одинцова?

— Тот, что с нами училище кончал? Высокий, рябоватый?

— Он. Рассказал мне, что под Фастовом ты получил задание провести своим взводом разведку боем и во время контрнаступления немцев был отрезан от дивизии. Мишка говорил, что больше двух недель не было о тебе ни слуху ни духу. Потом его контузило, и он попал в наш госпиталь. Мы с ним, помню, ночью в ординаторской за стопкой спирта тебя помянули.

Игорь нахмурил брови, хотел что-то сказать, но Костя перебил его и извиняющимся тоном продолжал:

— Я тогда не сразу поверил — писал, искал тебя, но, знаешь, как было — письма гонялись за адресатами по полгода. А потом меня выписали из госпиталя, я и угодил на Север. А вот смотри, как обернулось. Только через двенадцать лет встретились, да и то случайно.

И Костя, перегнувшись через стол, крепко обнял друга.

За окнами стало совсем темно. Рожденные дневным зноем черные округлые тучи стерли первые звезды. Где-то в горах ударил гром, и эхо длинно протянуло его глухой звук. Сверкнула молния, первые капли дождя белыми насечками стали ложиться на стекла. Паровоз замедлял ход. Проплыли огни стрелочного поста. Пассажиров слегка качнуло вперед, звякнула посуда на стойке: поезд остановился.

Игорь взглянул на часы.

Костя вопросительно поднял брови:

— Ты что, сходить должен?

— На следующей остановке, в Стопачах.

Замбахидзе разочарованно крякнул:

— Вот те раз! Только разговор начали, а он уже удирает.

Сослуживец Замбахидзе, молча тянувший коричневое, уже без пены пиво, заметил:

— Следующая остановка не Стопачи, а 17-й разъезд. Двадцать минут езды. Да там, ожидая встречного, простоим минут двадцать, а потом до Стопачей еще минут тридцать. Так что больше часа набегает в ваше распоряжение.

Из тамбура донесся громкий спор. Кто-то с перрона, видимо, пытался «пробиться» в ресторан, несмотря на возражения старшей официантки. Голос ее постепенно смягчался и, наконец, утих. В вагон стремительно вошел молодой мужчина в вышитой украинской сорочке с небольшим фибровым чемоданом, за ним две женщины с авоськами.

Костя наставительно поднял палец и осуждающе произнес:

— Вот на этой станции всегда так: местные жители выходят к московскому поезду, чтоб здесь купить кондитерские и табачные изделия. А почему? — Было похоже, что он собирается вскрыть все недостатки и упущения в работе местных торговых организаций. Но его перебил подошедший мужчина в вышитой сорочке. Рассовывая по карманам пачки московского печенья, он попросил:

— Товарищи, разрешите, пожалуйста, меню на минутку. Хочу проверить.

Игорь протянул ему меню и поднял глаза. Человек, стоявший перед ним, повел зрачками в сторону двери. Рука Карпенко, державшая меню, дрогнула. Мужчина в вышитой сорочке полистал тонкие листки папиросной бумаги, на которых были обозначены цены всего, что имелось в ресторане, поблагодарил и вышел из вагона.

В это время подоспели, наконец, долгожданные шашлыки. Замбахидзе предложил распить бутылочку коньяка, но Игорь запротестовал. Когда же он зачем-то вышел в тамбур, Замбахидзе подмигнул официанту — и на столе тотчас появилась бутылка коньяка.

Два раза дребезжаще ударил станционный колокол, а немного погодя, вслед за пронзительным свистком, пробасил гудок паровоза. Состав тронулся.

Прошло минут десять, а Игорь не возвращался. Шашлыки на железном подносе остывали, покрывались светлым налетом жира.

Глухой гул наполнил вагон. Запахло дымом: поезд вошел в тоннель. За соседние столики усаживались ужинать новые посетители. Вошел паренек в сиреневой футболке и, разложив домашние бутерброды, попросил две бутылки пива. Поезд остановился на 17-м разъезде. Костя начал беспокоиться. Голоса людей за окнами стали более четкими — раскрылась дверь. В вагон вошли три пограничника. Старший из них — «лейтенант с тонкими черными усами над пухлой розовой губой — попросил пассажиров предъявить документы. Обойдя все столики, патруль направился к выходу.

«Где же Игорь?» Беспокойство Кости передалось его знакомому. Он неловко ерзал на стуле, то и дело поворачивал голову к двери.

За пустым столиком в углу, у буфетной стойки, лысеющий официант доверительным шепотом, который все же был слышен в другом конце вагона, рассказывал молоденькой буфетчице о каком-то тревожном событии на границе:

— Буквально вчера… Целая банда, десять человек. Ужас, что творилось. Мой знакомый приехал утром оттуда. — Официант многозначительно ткнул пальцем в сторону стойки, заставленной бутылками. — Он рассказывал, что прямо на его глазах пятерых убили, двоих взяли в плен, а остальные прорвались. — Официант немного запинался на цифрах, видимо, округляя их по привычке.

Как ни странно, но эта болтовня чем-то подействовала на Костю. Граница и впрямь в двух шагах. Что могло случиться с Игорем? Костя подошел к пареньку в сиреневой футболке:

— Скажите, вы не встречали моего приятеля — вашего соседа по купе?

Тот поперхнулся бутербродом:

— Он же сошел с поезда еще в Клуше. Забежал в купе, взял пиджак и почти на ходу соскочил. Я сам видел.

— Простите. — Костя вернулся к своему столику. Растерянный, он крошил пальцами пробку. Потом, потерев ладонями лицо, уставился в черное окно. «Почему он сбежал? Что случилось? Двенадцать лет не виделись. Сходить-то ему в Стопачах, а слез в Клуше. Врал? Что могло случиться за эти двенадцать лет? Воевал. Ну… пропал без вести. Плен?! Плен…» Костя закусил губу. Граница. Патруль. Слова нетрезвого официанта. Болтовня, чушь! Но почему сбежал, обманул? Игорь! Костя помнит его коренастым, неторопливым юношей, с внимательными серыми, в рыжую искорку глазами. Над ними очень темные крутые брови. На правой — у самого изгиба — кисточка. Привычка покручивать ее большим и указательным пальцами. Это в минуты раздумья. Узнал и вспомнил эту его привычку сейчас, когда пили пиво. Внешне совсем не изменился. Только стал выше и пошире в плечах. Но это внешне.

Сослуживец молча наблюдал за Костей и вдруг сказал:

— Простите меня, но должен заметить, что двенадцать лет — это не двенадцать часов. Еще раз простите меня, но я считаю…

Костя смотрел в глаза собеседника, закусив верхнюю губу. Тот умолк, а Костя еще что-то взвешивал на чутких и трудных душевных весах, глядя поверх седеющей головы соседа. Потом схватил потухшую папиросу, встал и быстро направился к двери, бросив приподнявшемуся вслед сослуживцу:

— Я сейчас.

Лейтенанта-пограничника он разыскал уже на перроне, под навесом. Лил дождь. Лейтенант молча выслушал Костю. Тут же быстро набросал карандашом короткую записку и передал ее сержанту:

— Немедленно сообщите открытым текстом через железнодорожный телеграф участковому в Клуше. — Повернувшись к Косте, протянул ему руку! — Спасибо, товарищ Замбахидзе. Будем надеяться, что это недоразумение. Все-таки, старый друг, неприятно.

Не останавливаясь, прогрохотал встречный поезд.

— Еще один вопрос, товарищ Замбахидзе. Когда вы встретились с Карпенко, на нем был пиджак?

— Да, пиджак был. Висел в купе.

— Вы меня не поняли. Я хочу знать, снимал ли он при вас пиджак? Вернее, руки его открытыми видели?

— Руки? Видел. Руки, как руки. Одна изуродована шрамом. На войне, наверное, зацепило. В детстве этого шрама не было. Э, что там руки! — Костя вздохнул и, не прощаясь, направился к вагону.

Гроза пошла стороной. Здесь только шлепал по лужам теплый редкий дождик. Карпенко вышел из небольшого здания вокзала на почти неразличимую в темноте дорогу и поднял воротник пиджака.

Станция Клуш удобно примостилась у горного ущелья, через которое параллельно юркой реке пролегла железнодорожная колея.

Было около полуночи. Рядом, в темноте обрыва, натыкаясь на каменья, ворчала река. Слева, по ту сторону полотна, у подножья горы в лесу, вздрагивали огоньки. Кажется, там был какой-то дом отдыха. Туда направилось несколько человек, сошедших с поезда.

Кто-то шел по дороге навстречу. Карпенко окликнул:

— Лосько?

Молодой мужчина в вышитой украинской сорочке с небольшим чемоданом тихо отозвался:

— Я.

— В чем дело, Стась? Почему ты снял меня с поезда в Клуше?

— В Стопачи ехать незачем. Уже месяц, как Ярема там не живет. Его перевели сюда на место ушедшего на пенсию лесника.

— Странно. Что же, за кордоном не знали об этом?

— Выходит. Ярема живет здесь, на краю села, у входа в лес.

Они стояли в тени ограды какого-то служебного здания и разговаривали вполголоса. Дождь совсем утих. Только теплый ветер встряхивал мокрые кроны деревьев, и капли, словно горох, барабанили очередями по асфальту.

— Ну, что же, идем. Делать нечего, — опустив воротник, Карпенко шагнул на дорогу.

Они шли по длинной улице засыпавшего села. Карпенко прихрамывал.

— Что с тобой? — Лосько указал на ногу.

— Так удобней, — ответил Карпенко.

— Тихо. Подходим. Третья хата с краю, с правой стороны.

Карпенко быстро оглянулся назад — улица была пустынна. Впереди темный лес. Словно о чем-то давнем и сокровенном, глухо шумели высокие деревья. Спутники подошли к ослизлому, черному от старости забору. Лосько набрал горсть камней и ловко швырнул их через плетень в дверь хаты. Во дворе звякнула цепь, тявкнул пес. Карпенко и Лосько прижались к сырым доскам. Наконец, скрипнули петли и кто-то вышел на крыльцо. Цыкнув на пса, глухой голос спросил:

— Какой бес каменюки кидает?

Ему ответил Лосько:

— Товарищ Ярема, это я, Зинченко из лесхоза. У тебя на втором участке молодняк вчера порубили.

— Чтоб у них руки отсохли. Ты с поезда, Зинченко? — спросил Ярема.

— Нет, попутной машиной.

— Добре. — Из темноты выросла высокая фигура лесничего в форменной тужурке внакидку. — Прошу, товарищи, до хаты, — не особенно обрадовавшись ночным гостям, буркнул хозяин.

Хату Яремы можно было бы назвать деревянным домом. Разделенная на две комнаты, кухню, кладовую и сени, она внутри напоминала городскую квартиру. Разная, бог знает откуда собранная мебель. Тут же, на кухне, большая печь, глиняная кухонная утварь и в углу — поблескивающая острием коса.

Еще не старая, но рано увядшая женщина — видимо жена Яремы — робко поздоровалась, собрала с подола клубки шерстяных ниток и неслышно вышла в сени. Воротившись, она поставила на стол высокую кринку молока, миску с медом и положила круглый хлебец. Проделав все это, глянула на мужа, поправила платок на голове и удалилась. В керосиновой лампе прыгал беспокойный огонек. Лосько налил в кружку молока, отхлебнул, закусил глоток пахучим хлебом. Карпенко не притронулся к еде. Он сидел и, морщась, растирал разболевшуюся ногу. Хозяин — хмурый мужчина лет пятидесяти с обвислыми, в желтых подпалинах усами — выжидательно молчал. Покончив с молоком, Лосько обратился к нему:

— Мы от «Серого». Ты получил приказ?

Ярема кивнул.

— А почему не сообщили «Серому», что переехали из Стопачей сюда? — подозрительно глядя на Ярему, спросил Карпенко.

Ярема чертыхнулся:

— Почему, почему! Спробовали б вы, пан начальник, работать здесь по рации. Меня в Стопачах было б накрыли, да вовремя припрятал. Перебрался сюда, а батареи отсырели. Запасных не было. Ловить кое-как ловил, а передавать не мог.

— Врете! — перебил Карпенко. — Трусили.

Ярема молчал.

Нога мучила Карпенко все больше. Он уже не пытался сдерживаться; кривил губы, раскачивался, обхватив руками колено.

Ярема, стараясь смягчить гнев гостей, особенно Карпенко, в котором он угадал старшего» принес таз горячей воды и два грубых полотняных полотенца.

— Прошу, пан начальник, дайте глянуть на ногу. Я не лекарь, но кое-что разумею в таких хворобах.

Карпенко перебил его:

— Сперва — дело. Куда нам приказано идти? — Ярема глянул в окно и прикрутил фитиль в лампе. Потом подошел к двери, тихо отворил ее и вышел во двор.

— Все тихо, — сказал он, возвратившись, и тяжело опустился на лавку. — Вам велено быть в Старом схроне[1], километров 14 отсюда. Я провожу.

— Не надо, — сказал Карпенко. — Зинченко, — он кивнул в сторону своего спутника, — знает здешние места. Объясните, как туда идти.

Ярема подумал и согласился:

— Добре. — Он приподнял доску стола, вытащил оттуда карту-двухверстку на тонкой бумаге и бережно разостлал ее на столе, предварительно стерев рукавом капельки молока. Втроем они склонились над картой. — Вот здесь, — Ярема ткнул желтым твердым ногтем. — Из села пойдете этой дорогой. Тропой подниметесь в гору. Перевалите на север, по реке. Держитесь правого рукава, он выведет к Вороньему ущелью. Место здесь заросшее, глухое. Шагов за триста найдете могилу с крестом, а рядом камень. Под ним и будет вход в схрон. Сперва на камень надавить надо, а после повернуть против винта, влево.

— Дойдете один? — спросил Карпенко спутника. — Я переночую здесь. Нога болит.

Ярема был явно недоволен таким оборотом дела. Он засопел и заерзал на лавке. Видимо, ему не очень хотелось оставлять у себя гостя. Карпенко заметил это:

— Опять трусите?

Яреме не нравился тон Карпенко. Он скосил рот, выставив из-под усов крепкие редкие зубы.

— Я не трус, пан начальник. И об этом добре знает «Серый» Только мне наказано никого у себя не оставлять. Никого, — подчеркнул он, глядя воловьими глазами в лицо Карпенко.

— Ладно, — смягчился тот. — Об этом после потолкуем. Сейчас проводите Зинченко.

Ярема принес тяжелые кирзовые сапоги, брезентовый плащ, узелок с едой и подал их Лосько-Зинченко:

— В ботинках туда не доберетесь, да и дождь, холера его бери, еще будет.

Повозившись еще минут десять, они ушли. Карпенко разулся, опустил больную ногу в таз с водой. Вошла хозяйка и стала стелить на лавке постель. Минут через двадцать вернулся Ярема.

— Все в порядке, — сообщил он.

Карпенко вытер ногу, натянул носок и, кривясь от боли, стал приспосабливать туфлю. Потом небрежно, но ловко швырнул на стол пачку денег. Ярема взял их и опустил в карман.

— Вот что, — бросил Карпенко. — Эту ночь я, конечно, пробуду здесь. А завтра переправите куда-нибудь понадежней.

Ярема поскреб усы. Деньги поколебали его упрямство.

— То сразу так не можно, пан начальник. Утром я поеду поговорю сперва кое с кем, а потом вырешим, как быть. А пока разденьтесь и почивайте. — Он вышел в другую комнату и сказал жене: — Завесь окна, дура.

Прошло с полчаса. Сквозь подступавшую дремоту Карпенко уловил за стеной приглушенный разговор:

— Завтра поеду в Стопачи. А ты забери у Иванчуков нашу керосинку. Им только кошку одалживать можно: та сама до дому приходит.

Карпенко чутко дремал. Схватился оттого, что на крыльце раздался шум и, захлебываясь, заметался пес на цепи. Послышалась возня, а затем падение чего-то тяжелого. Карпенко вскочил и выхватил пистолет. Но глаза ему вдруг ослепил свет сильного карманного фонаря. Властный голос приказал:

— Бросай оружие!

Щелкнули затворы автоматов. В распахнувшееся окно со двора влетел луч света и, скрестившись с первым, уперся в лицо Карпенко.

— Сдавайся! — повторил тот же голос.

Карпенко совершенно ослеп. Кто-то сильным ударом выбил из рук пистолет. Пришлось поднять руки. Когда зажгли лампу, он увидел лейтенанта-пограничника и двух солдат. Ввели Ярему и поставили в угол, рядом. Обыскав задержанных, пограничники начали осмотр хаты и двора.

Карпенко, вначале растерявшийся, теперь как будто был спокоен. Он даже попросил разрешения сесть — болела нога. Сидя в углу, он обхватил голову руками и уставился в пол. Вошел сержант и положил на стол небольшой ящик, плотно обтянутый мокрой резиной.

— Рация. В колодце была, товарищ лейтенант.

Ярема зыркнул на сержанта.

Когда задержанных выводили во двор, Карпенко мельком увидел заплаканное рябое лицо стоявшей у печи хозяйки. Ярема даже не посмотрел в ее сторону. Он только хмуро бросил на ходу:

— Отдашь Кравчихе 25 рублей.

— Прекратить разговоры! — крикнул сержант.

Их посадили в кузов закрытой брезентом грузовой машины. Сюда же вскочили пограничники, щелкнула дверца кабины — и машина рванулась с места.

Степаничев со своей оперативной группой расположился в одном из кабинетов областного Управления.

Было уже за полночь, а генерал еще работал. Кто хорошо знал его, сразу понял бы, что не спроста ночью сидит Степаничев. Только очень важные дела могли заставить его работать в такую пору. Не любил он ночных бдений и отучал от них своих подчиненных. «Ночью нужно спать, — говорил он провинившемуся, — а работать днем. Мы не филины. А если не умеете планировать свою дневную работу — идите в ночные сторожа. Я вам помогу устроиться в ближайшем универмаге. А Дзержинский? Во-первых, не забывайте, что он жил в другое время. Да. А во-вторых, вы не Дзержинский. И подобные сравнения старайтесь делать не при мне».

Педантичный до мелочей, генерал не любил суету и беспорядочность, предшествовавшие порой какой-нибудь операции. В периоды подготовки к ней он был раздражителен и желчен, подгонял сотрудников, стремясь поскорее начать самое главное. В этом, может быть, сказывалась перенятая от отца-крестьянина любовь к порядку в своем хозяйстве и долгие годы работы в таком аппарате, где приблизительность и хаос не терпимы.

Из соседней комнаты доносилась непрерывная дробь пишущих машинок. Секретарша то и дело подносила Степаничеву отпечатанные листы. Прочитав очередную страницу, он жирной красной чертой что-то подчеркивал и, протягивая секретарше, делал разные замечания.

Вот и сейчас секретарша подала генералу несколько страниц. Просмотрев их, он покачал головой.

— Перепечатать еще раз. Скажите машинистке, что слово «сумма» пишут с некоторых пор с двумя «м». А сума — это сума, помните, как в песне поется, — и он к немалому удивлению секретарши запел вполголоса: «Бродяга, судьбу проклиная, тащится с сумой на плечах». — Вот так. А машинистке скажите, что я ей из Москвы словарь пришлю. Он поможет.

Смущенная секретарша вышла. Два сотрудника, сидевшие за соседним столом над картой, переглянулись и склонились еще ниже. Вошел полковник-авиатор и обратился к Степаничеву, продолжая, как видно, прерванный ранее разговор:

— Ваше предположение, товарищ генерал, подтвердилось.

Степаничев погладил ежик седоватых волос и с любопытством посмотрел на летчика. Пальцы его машинально вертели толстый карандаш.

— По данным постов воздушного наблюдения, этот самолет пересек нашу границу в 14-ом квадрате, держа курс на юго-восток.

— Значит, он шел прямо в горы? — спросил генерал.

— Да. В горах локаторы его потеряли. Он шел, очевидно, ниже хребта. Возвращаясь назад, круто свернул на юго-запад, несмотря на то, что этим намного удлинял свой обратный путь.

— Может ли быть здесь навигационная ошибка?

— Исключено. Нарушители отлично знали курс. Мои истребители перехватили самолет вчера в 3 часа 15 минут, а впервые он был засечен в 2 часа 51 минуту.

— Погодите, — генерал остановил жестом полковника. — Аверьянов, давайте сюда карту. Вот вам, товарищ летчик, красный карандаш и линейка. Нарисуйте-ка весь ваш рассказ. — Склонив голову набок, Степаничев следил за уверенными взмахами руки полковника, наносившего данные на карту. — Вот так, — одобрил генерал. — Вот так. Значит они находились над нашей землей 24—26 минут?! Лихачи!

— Да, пока их не приземлили. Если учесть скорость бомбардировщиков этого типа, угол между полетом в глубь страны и обратным курсом, можно предположить, что они были в этом месте, — и полковник стукнул карандашом по карте, где было написано «Воронье ущелье».

— Ну что ж, допустим. На время. Логика здесь все-таки есть. — Генерал встал из-за стола. — А на ваших летчиков, полковник, будем совместно писать наградные листы. Спасибо вам.

Вошла секретарша и положила на стол отпечатанные листы.

— Все закончено, товарищ генерал-майор. Это последние странички.

— Ошибок много? — улыбнулся Степаничев.

— Нет, я сама проверяла, — серьезным тоном отметила она.

— Вот как, сами? — шутливо переспросил он. — Тогда вызывайте Васю. Пусть развезет машинисток по домам. Поздно уж. А словарь я им все-таки пришлю. Вы тоже идите отдыхать, Клавдия Петровна. Покойной ночи.

— До свидания.

Генерал вернулся к столу и перелистал блокнот. Завязав папку с бумагами, он положил ее в огромный сейф, занимавший простенок. Летчик молча покуривал и наблюдал за Степаничевым. Когда стол был приведен в порядок, то есть когда каждая бумажка легла на определенное, заранее ей уготованное место, генерал сел на диван и, хлопнув ладонью по его тугой обшивке, пригласил полковника присесть рядом. Степаничев почувствовал, как под крепким грузным телом летчика охнули и осели пружины. «Здоров парень». — Как вас зовут, товарищ полковник?

— Глеб Артемьевич.

— Я думаю, Глеб Артемьевич, что перекусить было бы в самый раз. Витя, — обратился генерал к адъютанту, — схлопочите, пожалуйста, нам чайку и бутербродов.

Принесли чай и закуску. Полковник с аппетитом принялся за бутерброды.

— Скажите, Глеб Артемьевич, возможен ли ночной прицельный прыжок в Воронье ущелье? Учитывая, конечно, скорость самолета, ну, скажем, такого типа, как этот наш вчерашний нарушитель? Тут берите в расчет и опытность парашютиста, и прекрасное знание им местности. Это, так сказать, идеальный вариант.

Летчик отставил стакан, вытер платком губы, подбородок и посмотрел на Степаничева.

— Ночью в узкое ущелье?

Генерал кивнул: — Да, ночью.

— Это очень опасно. Даже при всех тех условиях, которые вы имеете в виду. Но если нужно, то возможно.

— Ишь ты! Афоризм! В нем следует лишь сделать поправку — заменить слово «нужно» на «необходимо».

Приглушенно зазвонил аппарат «ВЧ». Степаничев снял трубку.

Начальник 7-го погранотряда полковник Кулемин докладывал. Только что ему сообщили из Клуша, что в доме лесника Яремы пограничниками задержан некто Карпенко Игорь Александрович. Пытался оказать сопротивление, но был обезоружен. У Яремы найдена портативная рация. Обоих задержанных скоро доставят в штаб отряда.

Степаничев нетерпеливо и сердито задвигал бровями.

— Значит, в Клуше? — переспросил генерал. — Хорошо. Задержан только один Карпенко? Я уже слышал, что арестован и Ярема. Кроме, кроме них! Ах, Карпенко пришел к Яреме один. И вы в этом уверены, товарищ полковник? Не уверены? А я настаиваю, что с Карпенко был еще один человек… Нет! Ни в коем случае не искать второго. Когда задержанные будут у вас? Вот как! Без меня Карпенко не допрашивать. Все! — Степаничев положил трубку и повернулся к летчику: — Вы, полковник, сможете сейчас подбросить меня в 7-й отряд?

— Вертолет звена связи в вашем распоряжении, товарищ генерал-майор! Прикажете готовиться к вылету?

Получив утвердительный ответ, он широким, чуть косолапым шагом вышел из кабинета. Надевая плащ. Степаничев распорядился:

— Аверьянов, останетесь за меня. Всю оперативную информацию отправляйте немедленно на мое имя в отряд Кулемина. Вы, Боков, — обратился он к другому офицеру, — обработайте показания членов экипажа. Прибавьте к ним заключение технической экспертизы, фотографии поврежденных навигационных приборов. Кажется, все… — и он, твердо шагая, направился к двери.

Вертолет походил на отъевшуюся саранчу. Степаничев не без неприязни взобрался в кабину: он вообще не любил летать, а тем более неприятна была эта машина, на которой он поднимался впервые. Генерал прикрыл глаза. Но он не спал. Покалывало в сердце, стучало в висках. Он просто устал. Под однотонный гул мотора Степаничев задремал.

Через некоторое время вертолет, стрекоча, опустился на широкий двор погранотряда.

Полковник Кулемин проводил генерала к себе.

Слушая, как вызванивают полковничьи шпоры, Степаничев усмехнулся. Яков Ильич Кулемин до сих пор, и в праздник и в будни не расставался с атрибутами лихого конника: шпорами и пышными красивыми усами. Генерал знал, что в отряде Кулемина кавалерийской была только одна высокогорная застава — как раз на стыке с соседним отрядом. Шутники из Управления погранвойск, случалось, разыгрывали Кулемина: сообщали ему, что эту заставу он должен передать соседу справа; а вместе с ней по акту — шпоры и усы. «Ишь ты, гусар», — подумал Степаничев, заметив на письменном столе вздыбленного над чернильницей бронзового коня.

— Допрос Яремы продолжается, товарищ генерал. Карпенко я покуда не трогал.

— Негостеприимный ты человек. Яков Ильич. Коньячком угостил бы. Иль пить бросил?

— Да нет, чего ж бросать. Ко времени оно не грех. Так что, организовать, Юрий Кириллович?

— Чего ж, по одной можно. И за встречу — давно не видались — и для бодрости. Устал я что-то.

Кулемин доложил о подробностях задержания Яремы и Карпенко. От Степаничева не укрылась мелькнувшая под гусарскими усами довольная улыбка, когда Кулемин сообщал о шраме на руке Карпенко.

— Инженер Замбахидзе очень помог нам в этом деле, — говорил полковник. — Он был когда-то большим приятелем этого Карпенко. Представляете?

— Представляю. А вы, товарищ полковник, представляете, что пришлось пережить Замбахидзе, прежде чем пойти и заявить, что его друг — предатель.

— Бывший друг, Юрий Кириллович!

— Что ж, Яков Ильич, значит, поймал ты «Начальника»? Молодец! А я-то специально из-за этого Москву покинул. Оказывается, зря. Тут без меня управились. Говоришь Карпенко-«Начальник» встретился в поезде с другом, пивцо попивал и молодость вспоминал. Неосторожно. Ну, давай-ка я на него взгляну. Да ты не бойся! Я у тебя его не отыму. Мне твою славу красть не с руки.

Кулемин угадывал иронию, но не понимал ее. Он позвонил. Дверь отворилась, и конвоир пропустил вперед Карпенко. Кулемин кивком головы отпустил конвоира и с интересом взглянул на задержанного. Как ни странно, Карпенко был спокоен. Он стоял у двери, выпрямив больную ногу. Полковнику неудобно было в присутствии гостя первому начинать допрос. Как бы подчеркивая, что Степаничев здесь полноправный хозяин, он изобразил равнодушие на лице и отошел к небольшому шкафчику. Достал бутылку нарзана и таблетку соды: его еще с вечера мучила изжога.

Степаничев обратился к задержанному:

— Что у вас с ногой? Подвернули?

— Никак нет! — Карпенко ровным шагом подошел к Степаничеву, щелкнул по-военному каблуками и замер перед ним.

— Товарищ генерал-майор, при выполнении задания я был задержан пограничниками в доме лесника Яремы. Капитан Лосько ушел к месту, указанному Яремой, где будет ждать прихода «Начальника».

Степаничев краем глаза поймал растерянное лицо Кулемина и, не сдержавшись, — уж больно уныло обвисли гусарские усы — рассмеялся.

— Знакомься, Яков Ильич. Мой помощник, подполковник Карпенко. Дай, пожалуйста, распоряжение освободить его из-под стражи, небось, за дверью конвоир ждет.

Кулемин пытался выглядеть невозмутимым. Он крепко пожал руку Карпенко, но в голосе его звучала обида.

— Ну, ошиблись мои люди — бывает. Но и вы немного виноваты, товарищ генерал: ведь не сообщили. А я шел по горячему следу. Войсковой поиск не прекращали.

— Да, неувязка вышла. Намечали мы провести все за погранзоной, а получилось так, что Карпенко самодеятельность проявил: побывал в Клуше.

Еще в Москве генерал поставил перед Игорем задачу: прийти с паролем «Глухонемого» к леснику Яреме и узнать у него о месте встречи с «Начальником».

Степаничев полагал, что «Начальник» едва ли рискнет пойти на явку к Яреме. Омелько — «Глухонемой» совершенно не осведомлен о сути предстоящей операции. Значит, хозяева не совсем надеялись на его благополучную переброску через границу: возможно, боялись, что он притащит к Яреме «хвост». Что ж, предусмотрительно. Визит Карпенко к леснику должен был проконтролировать правильность этих нехитрых предположений Степаничева.

И подполковник Карпенко, прибыв с генералом в Вышгород, прямо с аэродрома направился в Стопачи. В помощь ему был откомандирован сотрудник областного Управления капитан Станислав Лосько.

— Что же у вас получилось, товарищ Карпенко? Напутали? Почему вы оказались в Клуше?

— Дело в том, товарищ генерал, что в Стопачах Ярема уже не живет. Месяц назад за отличие по службе он переведен на самостоятельную работу в Клуш — лесничим, но об этом радостном событии он почему-то не счел нужным нам сообщить, — Игорь блеснул глазами. — Не обладая даром предвидения, я еще из Москвы договорился по спецсвязи с капитаном Лосько, что он сразу же выезжает в Стопачи, разузнает что и как и будет там ожидать меня. Но Лосько снял меня с поезда в Клуше и сообщил о такой перестановке кадров в лесхозе.

— Значит, во всем виноват директор лесхоза? — усмехнулся Степаничев. — Силен ты от шишек защищаться! Ну, дальше, дальше.

— Капитан отправился к Старому схрону в Вороньем ущелье. Ярема указал это место. С ним у нас обошлось все гладко. Надо полагать, бункер — очевидное место свидания «Начальника» с Омелько. Договорились, что Лосько вы зовет туда по рации сотрудников Стопачинского райотдела. Одному ему будет туговато. Ну, а мне пришлось «захромать»: надо было проверить связи лесника; побыть с ним подольше, расположить к себе. — Игорь усмехнулся, вспомнив, как Ярема загорелся, когда увидел пачку денег.

— Ну и что же вы выяснили?

— Немного, Юрий Кириллович. По отрывкам из его разговора с женой я понял, что хочет он меня сбыть кому-то в Стопачах. Ему не велено никого у себя держать. Может, успел бы больше, да вот пограничники поторопились.

— Ну что ж, Игорь Александрович, теперь слушай мои новости. — И генерал подробно передал содержание своей беседы со стрелком-радистом Гербертом Прейсом.

Игорь забеспокоился. Прошло уже больше суток, как в Воронье ущелье сброшен враг. Очевидно, тот, который должен идти в схрон. Не дождавшись поддержки, капитал Лосько может сам спуститься в бункер и столкнуться с парашютистом, который, безусловно, знает Омелько в лицо, хотя бы по фотографии. Не миновать тогда схватки. И неизвестно, чем это может кончиться. Карпенко поделился с генералом своими опасениями.

— Может, свяжемся с капитаном по радио? — предложил Кулемин.

— Резон, — согласился Степаничев.

В эфир полетел писк морзянки. Но дежурный радист доложил, что «Рубин» — позывной Лосько — не отвечает.

— Я позвоню в Стопачи, — сказал Карпенко, охваченный тревогой за судьбу товарища. — У них, может быть, есть весточка.

Степаничев не отозвался. Расстегнув китель и заложив большие пальцы за подтяжки, он ходил по комнате. Кулемин теребил гусарские усы.

Игорь сидел у столика и ждал, пока коммутатор соединит его со Стопачами. Его нахмуренное лицо казалось сейчас сердитым. В трубке что-то щелкнуло.

— Говорит подполковник Карпенко. Меня интересует капитан Лосько. Давно? Сколько человек? Хорошо. До свидания. — Он осторожно опустил трубку. — Товарищ генерал, час назад по вызову Лосько к схрону ушли шесть сотрудников. Больше сведений никаких.

— Плохо. Все это очень медленно. Ну-ка еще раз по рации вызывайте…

Карпенко понял, что у генерала на душе не так уж спокойно, как это казалось с первого взгляда.

Около четырех часов утра, наконец, принесли шифровку от капитана. Генерал, дремавший в кресле, прочел ее и протянул Кулемину. Карпенко спал у телефонного столика, положив большую кудрявую голову на руки. Кулемин тронул его за локоть. Игорь поднял глаза и встал. На щеке красным пятнышком темнел след от нарукавной пуговицы. Он прочел радиограмму и широко улыбнулся, но тут же озабоченно посмотрел на Степаничева.

Капитан сообщал, что дождался подмоги. Вдвоем с одним из прибывших офицеров он проник в схрон. Остальные люди сидели наверху в засаде. Схрон пуст, но следов много: парашют, консервная банка, свежий хворост. В бункере недавно был человек. Схрон фундаментальный. Имеет второй ход вдоль подножья горы и выводит наружу в густой кустарник в 170 метрах левее люка. Этим запасным ходом пришедший не пользовался. Ушел он тем же путем, что и пришел. Лосько срочно просит проводника с собакой.

Степаничев возмутился: — Скудоумие! Почему же сразу было не взять собаку! Это еще два часа пропало. Два часа! Я им всыплю, этим стопачинским пинкертонам!

Кулемин прошелся по кабинету, заложил руки за спину. Он постоял у карты, потом резко задернул шторку над ней.

— Ущелье и горы прочесывать уже бесполезно, Юрий Кириллович. Он пришел в схрон раньше нас и выбрался оттуда раньше. Сейчас около пяти. Ушел он перед дождем. Посчитайте! За это время он мог уйти и в сторону Клуша и в сторону Стопачей.

Первые лучи солнца, смешавшись с электрическим светом, изжелтили уставшее лицо генерала. Он приподнялся и погасил лампу.

— Враг обыграл нас во времени. И теперь ему почти наплевать: знаем ли мы, что он был в схроне, или нет. Посылай, Яков Ильич, проводника с собакой. Немедленно. На моем вертолете. В схроне оставим засаду.

— Слушаюсь. — Кулемин быстро направился к двери.

Степаничев взял радиограмму Лосько и, держа очки у глаз, вторично прочел ее. Потом медленно отложил в сторону.

— Откуда там схрон? Да еще фундаментальный? — Генерал встал. — Слушай, Карпенко. Не тот ли это схрон, о котором ходила среди бандеровцев в 44—45 годах своего рода легенда. Помнишь, одни называли его «Невидимым схроном», другие — «Казначейским», но все рассказывали одинаковую историю строительства его. В 43 году тайно сооружалось большое убежище. После того, как на последнее перекрытие уложили последний дерн и последняя корзина с землей была отнесена далеко в горы, боевка, их служба безопасности, расстреляла всех строителей. Затем эти же боевики распили в новом схроне канистру самогона — в честь новоселья и за упокой души строителей. Да упились: в самогоне был цианистый калий. В живых остался один краевой эсэсовец «Ирод». Симпатичная кличка! Он один замуровал «собутыльников» в этом же бункере, в заранее приготовленной нише. Так была сохранена тайна местонахождения схрона. Многие на допросах говорили, что «Ирод» перенес туда казну всех отрядов. Что касается казны — не знаю. Но в 44—45 годах мы получали сведения, что некоторые члены их руководящей верхушки гуляют в районе Стопачи — Клуш. Мы сбились с ног, но так никого и не нашли. Как вода в песок, уходили они из-под самого носа. Было ясно, что у них есть где-то гнездышко. По-моему, Карпенко, ты участвовал в той операции с покойным Любимовым? Ну да, в 45 году мы выследили «Ирода» и одного из их руководителей «Устина».

Карпенко курил и слушал генерала. Он мысленно дополнял его повествование памятными деталями: желтоватая струйка дыма поднималась вверх; тонкая, зыбкая, она напоминала исхудалое, словно пергаментное лицо Володи Любимова. Когда это было? Кажется, в октябре 1945 года. Игорь, тогда командир роты автоматчиков войск НКВД, и оперативный работник райотдела капитан Любимов с группой бойцов оседлали бандитскую тропу в глухомани лесистого ущелья. Были получены сведения, что по этому пути должен пройти куда-то на «отсидку» «Устин». Обычно таких, как он, главарей, уходивших на длительное сидение в тайных убежищах, сопровождала боевка телохранителей и кто-либо из службы безопасности.

Чекисты вошли в лес далеко от места засады и глухими тропами, а то и просто через чащу, скрытно пробирались к нему. Бандеровцы были очень осторожны и задолго до переброски своего начальства из одного убежища в другое высылали вперед «маяки». Группа Карпенко имела рацию и сухой паек на три недели. Ждали день, второй, третий… Курить, ходить и громко разговаривать запрещалось. По радио из райотдела сообщили, что где-то вблизи замечены «маяки». На пятые сутки пошел дождь. Лил он беспрестанно, равномерно всю ночь и весь день. Его шум в лесу, казалось, никогда не прекратится. Люди лежали на мокрых ржавых охапках листьев. К вечеру на шестой день их пребывания в лесу у капитана Любимова начался приступ давно не беспокоившей его тропической лихорадки. Плащи набухли и стали как жестяные. Костер разводить было нельзя. Ни хинин, ни водка не помогали: Любимова изматывал то дикий озноб, то жар. Нашли два сравнительно сухих плаща и укрыли ими капитана. Осенний ветер гонялся по лесу за листьями. А дождь все лил. Лицо Любимова было желтее этих листьев. Капитан лежал и думал, наверное, что война уже давно окончилась, а вот он еще мытарствует. А может быть, и не думал. На седьмые сутки у него начался бред. Перед тем, стуча зубами, он сказал Карпенко: «Ни в коем случае не сообщать обо мне в райотдел. Приедут забирать меня — откроют засаду, и «Устин» пойдет другой дорогой». Иногда Володя Любимов приходил в себя, словно затем, чтобы повторить: «Не смей сообщать… Сорвешь операцию…» Но Карпенко все же не выдержал: на девятый день он сообщил в райотдел. Там долго молчали, а под вечер передали: «Постарайтесь поддержать капитана. «Устин» в сопровождении «Ирода» и боевки в восемь человек вошел в лес».

На рассвете десятого дня на раскисшей, скользкой тропе показался человек с вещмешком за плечами и автоматом на груди. Он шел, держа палец на спусковом крючке, часто останавливался, прислушивался. Потом повернул назад и ухнул филином. Его пропустили. За ним шли еще двое. Пропустили и этих. Наконец, увидели: по тропе гуськом двигалось пять человек с автоматами. Впереди вразвалку шел квадратный, обросший щетиной бандит. По описанию Карпенко узнал «Ирода». «Устин» был в середине. На крик Игоря «Стой! Руки вверх!» веером сыпанул огонь бандитских автоматов. Чекисты ответили. Раненый в обе ноги, «Ирод» выстрелил себе в рот. «Устин» и двое телохранителей были убиты в перестрелке. Остальных ушедших вперед, взяли живьем бойцы лейтенанта Лосько — уроженца этих мест.

Операция была закончена. Через три часа группа Карпенко выбиралась на шоссе, где их ждали машины. Отдельно стоял санитарный автобус. К бойцам, несшим Володю Любимова на плащ-палатке, спешил военврач. Но его помощь была уже не нужна. Капитан Любимов умер еще в лесу на ворохе листьев под колючим кустом шиповника…

За окном стало уже совсем светло. Степаничева не было. Карпенко не слышал, когда за ним закрылась дверь.

Пощипывая кисточку над бровью, Игорь начал припоминать подробности своего прихода в дом лесника. Оживала каждая фраза, каждый жест Яремы. Карпенко пытался придать всему новый, иной смысл.

Как вел себя лесник при аресте? Когда пограничники их вывели во двор, Ярема хмуро бросил жене на ходу: «Отдашь Кравчихе 25 рублей». Это все, что сказал лесник на прощанье! Человека арестовали, ему предъявляют обвинение в тягчайшем преступлении, а он мимоходом говорит вдруг о четвертном билете, который кому-то должен. Честность, что ли? Чепуха… Так что же?

Отворилась дверь — и вошел Степаничев и Кулемин.

— Да нет же, — спорил генерал. — Следователь совершенно правильно вел допрос. Да, Ярема молчит. Кулак, сын кулака, убежденный националист! Он ведь понимает, что Советская власть не в Сочи его пошлет… Он действует по формуле «мне уже все равно, а им, проклятым, ничего не скажу». Вот и молчит.

— Товарищ генерал, — Карпенко стремительно подошел к Степаничеву. — Я вспомнил одну деталь…

Слушая Игоря, генерал насторожился. Он уже уловил ход мыслей своего собеседника.

— Может быть, это сообщение о провале явки? — подсказал Кулемин.

— Может быть и так, Яков Ильич. Может быть. — Степаничев посмотрел в окошко. — Кто такая Кравчиха? Продавщица в сельпо или билетный кассир на станции? А может быть, соседка Яремы?

— Зря мы, товарищ генерал, не взяли до сих пор жену лесника.

— За домом установлено наблюдение, — вставил Кулемин. — Для ареста нет никаких оснований.

— Вот что, подполковник. Езжайте-ка тотчас в Клуш и выясните все об этой Кравчихе и 25 рублях.

— Слушаюсь, товарищ генерал.

Попрощавшись, Игорь вышел из кабинета. Он успел забежать в буфет, взять пачку папирос и через пятнадцать минут сидел уже в машине.

«Газик» рванулся с места и, развернувшись, понесся так, что Карпенко пришлось ухватиться, чтобы не упасть, за скобу.

Вместе с Карпенко в Клуш выехал лейтенант-пограничник, с черными усиками. Он был очень сконфужен тем, что ночью арестовал «диверсанта», который оказался подполковником госбезопасности.

Лейтенант сидел рядом с Карпенко — позади шофера. Украдкой косясь на усталое лицо подполковника, он думал как бы исправить свою ошибку. Порыв ветра взлохматил непокрытую голову Карпенко, и он придержал волосы обеими ладонями.

Закатившийся рукав пиджака открыл розоватый глубокий шрам на внутренней стороне мускулистой руки. Лейтенант покраснел.

— Этот шрам вчера вечером меня сбил с толку, товарищ подполковник.

Карпенко улыбнулся.

— Ничего, лейтенант, не огорчайтесь.

Пограничник понял это как прощение и попытался завязать разговор.

— Кто же вас так поцарапал, товарищ подполковник?

— Один знакомый, — неопределенно ответил Игорь и снова пригладил волосы.

Разговор не получался. Лейтенант подумал, что подполковник все еще сердит. Но Карпенко не сердился, он вспоминал.

…Разгромленные в 1945—1946 годах бандитские отряды украинской повстанческой армии распадались. Простые украинские селяне, обманутые оуновцами, открывали глаза. Целыми группами покидали они банды и являлись в райотделы МГБ с повинной, «прихватив» зачастую своих бывших главарей.

В лесных чащах, в малодоступных горных ущельях, в специально оборудованных и тщательно замаскированных убежищах-схронах оставались только люди, которые в своей ненависти к Советской власти дошли до известной черты: «терять уже нечего». По указанию Центрального провода ОУН[2] они организовывали небольшие террористическо-диверсионные группы — «боевки» в 7—15 человек.

Наиболее дальновидные, наплевав на приказ «Центра», собирались в отряды и делали отчаянные попытки прорваться через Карпаты и Чехословакию на Запад. Один из таких отрядов в 120 человек во главе с небезызвестным генералом-хорунжим УПА — «Ветром» был окружен чекистами.

Головорезов «Ветра» не легко было взять. Заняв круговую оборону, бандиты открыли ураганный огонь в то время как сам «Ветер» с десятком телохранителей бросился на прорыв и скатился в скрытый за кустами глубокий овраг. Не раздумывая, Карпенко бросился за ним. И там, на дне оврага, где пахло плесенью и тлением, они столкнулись лицом к лицу, да так близко, что вынимать пистолеты было некогда, а автоматы были брошены обоими.

Доли секунды решали исход этой встречи. Карпенко только успел заметить, как в руке «Ветра» сверкнул нож. Быстро повернувшись боком, капитан подставил локоть левой руки, а правой выхватил из ножен штурмовой тесак. Кинжал «Ветра», встреченный локтем, скользнул вниз, распоров руку до запястья. В тот миг Карпенко не почувствовал боли. Снизу вверх, без размаха, но резко развернувшись всем корпусом на одной ноге, он выбросил правую руку с тесаком. Это был почти неотразимый каталонский удар. Но «Ветер» ждал его. Предплечьем полусогнутой руки он встретил тесак, но не заслонившись — это бы не спасло его — а рискуя нанизать свою руку, взмахом вниз погасил удар. Игорь потерял равновесие и упал.

«Заколет! Конец», — пронеслось в голове, и, сжавшись, как пружина, он вскочил навстречу врагу, но «Ветер» исчез…

Машину тряхнуло на повороте, и Карпенко бросило на лейтенанта.

— Ну и дорога!

— Мерзкая дорога. Председатели двух сельсоветов спорят: кому из них ремонтировать, да никак не столкуются.

— А нам страдать, — усмехнулся Карпенко и едва не прикусил язык: машина выскочила из ухаба и с грохотом влетела в другой, незамеченный шофером.

Оставив «газик» около сельсовета, лейтенант направился к дому Яремы. Карпенко вышел из машины и присел на свежую травку, покусывая сорванный стебелек. Село давно проснулось. Прошло стадо, мыча и обдавая запахом парного молока и сена. Из-за угла вышли женщины с сапками. Их догнал на велосипеде какой-то сердитый дядя в соломенной шляпе и стал поторапливать. Карпенко посмотрел на часы: было половина седьмого. Наконец, появился лейтенант. Он сообщил, что жена Яремы уже передала 25 рублей своей дальней родственнице Марине Кравчук — Кравчихе. Жена лесника кое-что рассказала о делах своего мужа, но, видимо, знала она очень немного. Кравчук живет с дочерью возле правления колхоза. К ней Карпенко пошел сам. Двери ему отворила высокая девушка, с открытыми загорелыми руками и насмешливыми смелыми глазами.

— Здравствуйте, — Игорь поклонился.

— И вы здравствуйте, — весело ответила девушка.

— Мне бы… — начал было Карпенко.

— Кваску? Есть хлебный. Хорош на похмелье.

— Нет, милая, — улыбнулся Игорь, невольно подчиняясь ее задорному, веселому тону.

— А я милая, да еще не ваша.

— А я возьму да и украду тебя, — вдруг переходя на «ты», озорно произнес он, глядя девушке в глаза.

— Воров судят, — моргнула девушка.

Направляясь к дому Кравчихи, Игорь не рассчитывал на такой веселый разговор. Его забавляло неожиданное знакомство с этой смуглолицей девушкой, и, если бы не дело, по которому он постучал в эти крашенные суриком двери, Карпенко охотно поболтал бы с ней часок-другой. Но дело есть дело.

— Так и не поняла. Что же вам нужно?

— Мне нужна Марина Кравчук, — сказал Игорь и уже серьезно посмотрел девушке в лицо.

— А ее нет дома. Может, поехала в райцентр на базар. Сегодня базарный день.

— А когда вернется?

— Я-то почем знаю? Ей что? Она у меня, как молодой месяц. За день успевает всюду побывать, все узнать.

— Что же ты так неуважительна к матери. Родная, небось, она тебе.

— Ну и что же, что мать? Бывает, что хуже мачехи, — строго сказала девушка. Она и не заметила, как перешла на откровенный разговор с этим симпатичным сероглазым парнем.

Игорь между тем присел на крыльцо, размял в пальцах тугую папироску, но так и не закурил. Дочка Кравчихи опустилась рядом с ним и, глядя прямо перед собой куда-то через дорогу, спокойно и серьезно продолжала беседовать.

Три года назад мамаша выгнала ее из дому за то, что она вступила в комсомол. А когда узнала, что дочь хорошо заработала за год в колхозе, уломала вернуться обратно. Да видно, что долго не проживут вместе. Мать только и знает, что ездит по базарам, продает, покупает и опять продает, а работать в колхозе не хочет. Стыд. Все село пальцами указывает… А он кто и зачем ему Марина Кравчук? Не из райфинотдела? Нет? А-а, уполномоченный по заготовкам. Новый, что ли? — она его впервые видит. Ну, пусть он извинит — ей пора уже на работу — вон девчата из ее звена прошли. Мать, наверное, будет дома к вечеру.

На прощание опалив Игоря цыганскими глазами, девушка побежала вслед за подругами. На углу она остановилась, задорно крикнула, что вечером тоже будет дома, и рассмеялась. Игорь улыбнулся, помахал ей рукой и зашагал прочь. Но время от времени поворачивал голову в ту сторону, где звучал низкий грудной голос новой знакомой. Голоса затихли. Карпенко свернул за угол и зашагал шире.

Надо было торопиться: Марина Кравчук успела получить 25 рублей и уехала в Стопачи. Игорь вышел на дорогу и увидел «газик». Сев рядом с шофером, Карпенко, наконец, закурил. На заднем сиденье расположился участковый милиционер, прихваченный лейтенантом по указанию Игоря «на всякий случай». Вырулив за село, машина, бренча на ухабах ключами и заводной ручкой, валявшимися в ногах у шофера, скрылась в густой пыли проселка.

Вскоре показался развилок, у которого стоял столб с указателем: влево шло шоссе на Стопачи. Машина свернула. За широкой полосой шелестящей на ветру сухой ржи высилась железнодорожная насыпь, а за ней — станция Стопачи.

Впереди, по направлению к переезду, медленно продвигалась колонна автомашин с тесом на прицепах, а у самого переезда уже стояло несколько подвод со жмыхом.

— Давай в обгон, — предложил Карпенко.

— Тут нельзя, — возразил шофер. — Все равно шлагбаум закрыт.

— Ну что ж, подождем.

У шлагбаума возле будки собрались шоферы, возчики и несколько пассажиров, ехавших на «попутных».

— Надолго этот перекур, товарищи? — крикнул Карпенко, не вылезая из машины.

— Покуда курева хватит, — отозвался кто-то.

— Ты вон у кого спроси, — один из шоферов кивнул на мужчину в форме военизированной охраны — вохровца, как их здесь называют, остановившегося прикуривать у возчика.

Вохровец улыбнулся и подошел к шоферам.

— Ставьте по сто граммов, ребята, — пошутил он. — Пойду к будочнику хлопотать, чтоб сперва нас пропустил, а потом поезд.

— Ты только с меня не бери, я сам пьющий, — улыбчиво подмигнул ему один из шоферов.

— Он, брат, здоров и поезд попридержать, пока мы через рельсы проскочим, — кивнул возчик на вохровца.

Карпенко не видел говоривших: их скрывал кузов ближайшего грузовика.

Наконец шлагбаум поднялся, и шофера разошлись по машинам. Щелкнули кнуты возчиков, заворчали моторы — колонна машин и подвод потянулась через переезд в узкую улочку, которой начинались Стопачи.

К дежурному но станции Стопачи подошел плечистый вохровец с небольшим потертым чемоданчиком.

— Товарищ дежурный, я из пожарной части ВОХРа. Около входного семафора со стороны 17-го разъезда у полотна набросано сухое сено. Вы что, от пожара заговорены, что ли? В такие жаркие дни сено легко может воспламениться.

Дежурный пренебрежительно пожал плечами.

— А я причем здесь? Обращайтесь к дорожному мастеру — Коломийчуку. Это его путейское дело.

— А где он, этот Коломийцев? — спросил вохровец.

— Не Коломийцев, а Коломийчук, — поправил его дежурный. — Околоток его сразу за товарной конторой. Метров пятьсот отсюда.

— Да вон сам Коломийчук идет, — вмешался в их разговор какой-то железнодорожник.

По путям, помахивая молоточками с длинными ручками, шли двое. Вохровец надвинул на лоб фуражку и направился к ним.

— Кто будет Коломийцев?

Коренастый путеец в выцветшей коверкотовой форменной фуражке взглянул из-под бровей на вохровца:

— Я Коломийчук.

Вохровец обстоятельно и строго стал говорить ему о противопожарных нарушениях на перегоне Стопачи — 17-й разъезд. Второй путеец, потоптавшись на месте, решил, что разговор с пожарником затянется надолго:

— Так я пойду, Степан Федорович. — И зашагал по шпалам, привычным движением методично постукивая длинным молоточком по головкам рельс.

Когда они остались вдвоем, вохровец сказал:

— Я привез вам привет из Ужгорода от Людмилы Аникеевны.

Железнодорожник удивленно пожал плечами:

— Я что-то не знаю такой.

Вохровец пропустил это мимо ушей.

— Пойдемте к вам в контору. Я должен заактировать пожароопасное положение на перегоне.

В конторе околотка никого не было. Пожарник неторопливо запер дверь на ключ. Коломийчук стал у стены, глубоко засунув руки в карманы.

— Что вам нужно? — твердо спросил он.

— Я привез вам привет из Ужгорода от Людмилы Аникеевны.

— Как она себя чувствует? Собирается ли ко мне в гости?

— Нет, едет в Крым. Все правильно.

— Что с Яремой?

— Ярема этой ночью арестован! — сказал дорожный мастер. Голос его стал хрипловатым. — Вы вовремя успели. Надо уходить. Сейчас же. Они могут прийти за мной каждую минуту.

— Откуда вы узнали об аресте Яремы?

— Мне сообщили об этом точно, — жестко ответил Коломийчук.

— Сколько у вас здесь людей? — спросил пожарник. Он стоял к нему спиной, читая ви севший на стене «Боевой листок».

— Никого. А зачем вам люди? — в голосе Коломийчука звучали нотки недоверия. — Мне приказано только одному помогать вам. Здесь, кроме меня, никого нет. Я один.

Искоса вохровец видел, что Коломийчук исподлобья смотрел на него. Правая рука дорожного мастера была засунута глубоко в карман. Вохровец ухмыльнулся и повернул к Коломийчуку лицо. Сдвинув фуражку на затылок, он с той же ухмылкой подошел к мастеру и вдруг резким движением схватил его за борт кителя и притянул к себе. Лицо пожарника стало злым, глаза сузились.

— Я вижу, «Щур», ты не узнаешь старых знакомых?

Коломийчук отшатнулся назад, в его глазах мелькнул ужас. Какое-то слово повисло на мокрых губах Коломийчука, но ладонь гостя закрыла ему рот.

— Я для вас только «Начальник». Запомните это, Коломийчук. До вечера укройтесь у своих. Пусть люди будут наготове. Встретимся в поезде Стопачи — Вышгород, в тамбуре седьмого от начала вагона. Переоденьтесь и старайтесь здесь поменьше попадаться на глаза. Где у вас рация?

— Дома, в подполье.

— Туда больше не возвращайтесь. Ключ от дома дайте мне.

Коломийчук пошарил по карманам и вытащил связку ключей.

— Вот этот медный — от двери. Вход в подполье — за печью.

Перед уходом вохровец спросил:

— Кто здесь начальник линейного пункта милиции?

— Был старший лейтенант Щукин, а сейчас новый, капитан Никольский.

— Значит, до вечера.

В Стопачах участковый сразу же направился на базар разыскивать Кравчиху. Карпенко остался ждать его в милиции.

Марина Кравчук — с такими же черными цыганскими глазами, как и у дочки, — была подвижной и очень говорливой женщиной.

Едва Карпенко поздоровался с ней и предложил стул, как она затараторила, мешая русские и украинские слова:

— Товарищ начальник, это за що ж меня, як злодийку, до милиции кризь райцентр повелы? Я только своими продуктами торгую. Я на то право полное маю. Это все Михаська до меня чипляется, то есть, пробачте, Михайло Оленяк, наш участковый. Сердитый на мою дочку, що та знаться с ним не хочет.

Карпенко с трудом остановил поток оправданий. В серых глазах его с желтыми искорками сквозил смешок. «Ну и трещотка», — подумал Игорь.

— Это мы все проверим, гражданка Кравчук. Лучше скажите, как вы ворованный лес у Яремы покупаете?

Кравчук всплеснула пухлыми ладонями.

— Боже мий! Та хто вам, товарищ начальник, набрехав таке? А ни дрючка я не брала у Ромки. Он только с месяц в Клуше работает. А на що же летом дрова? Моя дочка, слава богу, с колхозной лесосеки хворосту на всю зиму получит.

— За что же вы сегодня платили деньги жене лесника?

— Я ей? То ж она мне 25 карбованцив дала.

— За что?

— Она должна была мне… — спохватилась Кравчук. — Масло у меня купувала.

— Неправда. Кому вы передали эти деньги? — в упор спросил Карпенко.

Кравчук заерзала, на стуле.

— Я, товарищ начальник, ничего не знаю, — плаксиво начала она. — То Ромка Ярема меня просил передавать деньги его железнодорожнику.

Женщина рассказывала сбивчиво, все время всхлипывала и причитала. Но вскоре Карпенко кое-что удалось разобрать.

Роман Ярема приходился Кравчихе дальним родственником. Перебравшись в Клуш из Стопачей, он стал часто бывать в доме у Марины. Узнав, что большую часть времени она проводит на стопачинском базаре, Ярема однажды попросил ее передать дорожному мастеру на станции Стопачи Коломийчуку 100 рублей. С этого началось. Один раз она передала сто, два раза по пятьдесят, а сегодня 25 рублей. Будучи сама не совсем честной в своих «торговых операциях», Кравчиха заподозрила Ярему и Коломийчука в спекуляции государственным лесом. Однажды она попыталась передать Коломийчуку не 100, а 95 рублей в расчете втихомолку заработать пятерку. Коломийчук пересчитал деньги и так глянул на нее, что ей «аж зимно стало». Вместе с тем, тот же Коломийчук, который был, по определению Кравчихи, «начальником по рельсам и шпалам от Стопачей до Клуша», недавно подарил ей целый воз свежего сена, скошенного в полосе железнодорожного отвода.

Теперь подполковник Карпенко уже не сомневался, что деньги были своеобразным переговорным кодом, смысл которого менялся в зависимости от передаваемых сумм. Напрашивался вывод, что 25 рублей — сигнал о провале. Карпенко забеспокоился. Деньги были переданы два часа назад. Надо срочно брать Коломийчука.

Но люди, отправившиеся к дорожному мастеру, вернулись ни с чем: Коломийчук исчез.

Удалось установить, что в последний раз Коломийчука видел дежурный по станции. Он и сообщил, что перед этим дорожного мастера спрашивал какой-то пожарник из отряда ВОХР. Вохровца и Коломийчука видел также бригадир пути. Начальник Вышгородского отряда ВОХР, вызванный Карпенко по телефону, ответил, что никто из пожарников сегодня не выезжал в Стопачи. Таким образом для Карпенко стало ясно, что и Ярема и Коломийчук были связаны одной задачей: содействовать парашютисту. Он немедленно сообщил об этом генералу.

Только сейчас Карпенко почувствовал усталость. Слезились глаза, хотелось спать. От папирос и голода посасывало под ложечкой.

Но все это поправимо: выспишься, поешь и пройдет. А вот от чувства досады, не покидавшего его ни на минуту, — так скоро не отделаешься. Он понимал, что прошляпил Коломийчука в самом начале. Там, в даме лесника, все шло гладко до появления пограничников. Застигнутый ими врасплох, Карпенко не сразу обратил внимание на нелепость фразы Яремы о 25 рублях. Но об этом хорошо рассуждать сейчас, когда оплошность совершена и через некоторое время видна во всех подробностях. Он может даже успокаивать себя мыслью о том, что это могло случиться с каждым, что были объективные причины, что, в конце концов, надо просто что-то делать, а не терзаться. Но все эти трезвые рассуждения разлетались, когда он вспоминал, что прозевал Коломийчука. А чем это грозит для исхода операции — предположить трудно.

Злость и досада не проходили, но срывать их на ком-то Карпенко еще не умел.

Районный уполномоченный, начинающий полнеть майор, предложил вместе позавтракать, а потом отдохнуть у него. Но отдыхать не пришлось. Не успели они с майором перекусить, как в «Чайную» прибежал сержант и подал Карпенко телеграмму. Генерал Степаничев предлагал ему выехать в Клуш к Лосько и разобраться в сложившейся там обстановке. Капитан ждет его в доме отдыха нефтяников.

Расплатившись, Игорь попрощался с майором.

Около Старого схрона собака сразу взяла след. Капитан Лосько со своей группой едва поспевал за проводником. Они выбивались из сил, стремительно поднимаясь в горы по скользкой травянистой тропе. Лосько тяжело дышал. Липкий пот заливал глаза. Ветви колючего кустарника, оттягиваясь, больно били по лицу, рукам, рвали одежду. Более двух часов они почти бежали по лесу, потом перевалили через лохматую гору. Открылся вид на Клуш. Пограничники спустились к подножью; неожиданно под ногами скрипнул гравий: они вышли на широкую аллею дома отдыха нефтяников. Собака остановилась, дернула хвостом, а потом повернула назад, в кусты, правее того места, откуда прежде выскочила на аллею. Она залаяла. В двух шагах от аллеи бросились в глаза примятые кусты и обломанные ветви шиповника. Проводник-пограничник наклонился. Он ползал по траве, его брюки на коленях все ярче и ярче окрашивались в зеленый цвет. Потом он встал и уверенно произнес:

— Здесь пряталось два человека. Это точно.

— Что точно? Что прятались или что — два? — спросил Лосько.

— Два, товарищ капитан. Но откуда быть второму?

Это было неожиданностью. Действительно, откуда второй? Дальше собака след не брала: по аллее с утра прошло много народу — отдыхающие рано отправлялись к реке.

Ефрейтор-проводник говорил не спеша, обстоятельно, как на учебных занятиях:

— Товарищ капитан, они были здесь в кустах еще вчера вечером.

Лосько присел на скамью. Мышцы ног подрагивали после утомительного бега в гору. Он поскреб затылок. Парашютист был здесь вчера поздним вечером или ночью. Где же он провел ночь? Кто второй?

Лосько пытался ответить на каждый из этих вопросов, но не мог. Теперь он не знал, куда двигаться дальше. Минут через пятнадцать он решил сообщить обо всем генералу. От Степаничева последовал лаконичный приказ: «Ждите Карпенко».

Вернувшись с телеграфа, капитан подумал о том, что неплохо бы поговорить с администрацией дома отдыха. Но стоит ли начинать этот разговор без Карпенко? Может быть, он привезет какие-нибудь новости. Только сейчас Лосько понял, что поступил правильно, отправив на вокзал сотрудника. Все-таки понаблюдать за посадкой на поезда не мешает.

Солнце подымалось все выше и выше. Капитан и его спутники сидели у плетенной из полосового железа ограды дома отдыха. Пес, лежавший у ног ефрейтора, положил морду между вытянутыми лапами, наблюдал за людьми и изредка дергал хвостом. Из-за поворота показалась фигура Карпенко. Он шел, перебросив пиджак через руку. Лосько взглянул на часы, покачал головой и поднялся навстречу. После короткого совещания они решили побеседовать с работниками дома отдыха.

Главный врач блеснул очками и с удивлением осмотрел их документы. Что могло случиться в его безобидном учреждении? В общих чертах ему рассказали, в чем дело. Вызвали дежурившего вчера врача Софью Сергеевну. Полная седая женщина в хрустящем белом халате, присев на край дивана, смущенно выслушала просьбу Игоря: «Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить обо всех мало-мальски примечательных событиях минувших суток. У вас ведь суточное дежурство?»

— Да, я дежурила сутки. Но я ничего не могу сказать о сколько-нибудь примечательных событиях.

— А вчера вечером или этой ночью были ли какие-нибудь нарушения режима со стороны отдыхающих?

— Ну, как всегда, — усмехнулась женщина. — После отбоя находятся любители лунных ванн. С этим трудно бороться.

— Кто именно вчера опоздал к отбою?

— Да разве я могу уследить! В начале двенадцатого я обошла корпуса и «Лесную спальню» — так у нас называется поляна в парке, где на открытом воздухе спят отдыхающие. Вроде все были на своих местах. Но знаете, у нас есть «специалисты», особенно из молодежи: уложат так свое одеяло, будто человек, укрывшись с головой, спит, а сами… А что случилось? — спросила женщина после паузы.

Карпенко посмотрел на ее седую голову, лицо с морщинистыми подушечками щек и близорукими теплыми глазами.

— Вчера вечером здесь был враг. Он встретился в вашем доме отдыха с кем-то из отдыхающих или сотрудников.

Женщина поочередно посмотрела на всех присутствующих, словно спрашивала: не шутят ли над ней.

— Значит ночью ничего необычного у вас не произошло? — еще раз спросил Карпенко.

— Аркадий Степанович, — вдруг обратилась она к главному врачу, — отдыхающий Феофанов опять не ночевал сегодня в доме отдыха.

— Феофанов? — спросил главврач.

— Да. Этот, начальствующего вида, который всем замечания делает.

— Расскажите подробнее, доктор, — заинтересовался Карпенко.

— Рано утром, примерно в половине седьмого, — торопливо, словно боясь, что ей помешают, начала Софья Сергеевна, — я вышла в парк. Накануне к нам прибыла новая группа отдыхающих. Пока их устроили, пробило три, а в шесть меня уже шеф-повар разбудил — пробу снимать. Болела голова. Я и решила пройтись. Проходя мимо главных ворот, я услышала шум подъехавшей машины. Хлопнула дверца — и снова заработал мотор. Я полюбопытствовала, кто это к нам в такую рань пожаловал. В это время какой-то мужчина свернул в боковую аллейку. На улице разворачивалась легковая машина, такси. Я окликнула мужчину. Он остановился, и я узнала Феофанова. Он, видимо, был чем-то расстроен и разговаривал со мной раздраженно, нехотя. На мой вопрос, почему он не ночевал в доме отдыха, он ответил, что ходил на станцию встречать какого-то приятеля из министерства, который проезжал через Клуш. Я заметила ему, что меня мало интересует, где работают его приятели, и что я доложу главврачу о нарушении режима. Феофанов начал грубить, ответил, что этот вопрос он «как-нибудь уж уладит с главврачом», а мне, дескать, нечего вмешиваться не в свои дела…

— А почему вы решили, что он не ночевал вовсе? — перебил Карпенко. — Феофанов мог действительно встать до подъема и уйти на вокзал.

— А такси! Если он в самом деле ходил на вокзал, то кто же берет оттуда такси, когда здесь расстояние 500—600 метров, не больше. Это нелепо.

— Это логично, Софья Сергеевна, — заметил Карпенко. — Но совсем нет логики в том, что вы после бессонной ночи до сих пор не спите по нашей вине. Идите отдыхайте и спасибо вам.

Когда женщина вышла, главный врач приподнялся из-за стола.

— Не стану вам мешать, — он снял очки и начал укладывать их в роговый футляр.

— Нет, нет, Аркадий Степанович, вы нам будете очень нужны, — возразил Карпенко. — Пожалуйста, останьтесь. С вашего разрешения я позвоню.

— Прошу.

Начальник вокзала, с которым, наконец, соединили подполковника, ответил, что у станции нет стоянки такси. «Да нет же! И сегодня утром не было… Конечно точно! А кто это спрашивает? Из милиции? Что-нибудь случилось? Я сейчас у перронных контролеров еще справлюсь…» Минут через пять собеседник Карпенко уточнил, что утром у вокзала не было ни одной машины и что два пассажира с багажом, приехавшие пятичасовым поездом, выражали недовольство по этому поводу.

Теперь Карпенко решил поговорить с Феофановым. Но его долго не могли найти. Оказалось, что он отсыпался в гамаке — в бору за волейбольной площадкой.

В измятой вельветовой пижаме, с книгой подмышкой, он вошел в комнату уверенной походкой и, не ожидая приглашения, опустился в плетеное кресло напротив главврача. Темно-голубые красивые глаза его встретились со взглядом Карпенко. «Такие нравятся женщинам», — подумал почему-то с завистью Игорь, оглядев представительную фигуру Феофанова.

— Эскулапу нефтяников, Аркадию Степановичу, мой поклон, — Феофанов, сидя, наклонил голову в сторону главного врача. Голос его, как отметил Карпенко, был низкий, грудной. Говорил Феофанов несколько театрально, старался щегольнуть красивым русским произношением.

— Вячеслав Аполлинарьевич, потрудитесь объяснить свое поведение, — хмуро произнес главврач. — Сегодня утром вы нагрубили дежурному врачу.

«Молодец доктор, — подумал Карпенко. — Издалека и крепко начинает. Сразу, сплеча главным вопросом не рубит».

На щеках Феофанова выступили красные пятна.

— Дежурный врач — эта, как ее, Софья Сергеевна сегодня утром в явно недопустимой форме, — заговорил Феофанов, — сделала мне необоснованное замечание. — Он бросил взгляд через плечо в сторону Карпенко и замолчал; потом, пристально посмотрев на главврача, сказал, негромко, но довольно внятно: — Я хотел бы говорить с вами, Аркадий Степанович, об этом совершенно откровенно и думаю, что лучше это сделать без свидетелей.

— Нет, — решительно возразил главврач. — Товарищ Карпенко здесь не посторонний человек, и я хотел, чтобы вы объяснились в его присутствии.

Феофанов посмотрел снова на Карпенко, теперь уже обернувшись всем корпусом. И, видимо, принимая его за какое-то курортное начальство, слегка кивнул.

— Ну что ж, извольте! Я не помню точно, что говорила мне Софья Сергеевна, но тон и смысл ее замечаний задел меня. Я очень корректно дал ей понять, что с заместителем, то есть, простите… с отдыхающими в таком тоне говорить недопустимо. Кроме всего, она попыталась вмещаться в мои личные дела. Признаю, я несколько нарушил режим: за полтора часа до подъема пошел на вокзал. Ехал из Москвы мой старый приятель — Морозов — начальник ведущего главка союзного министерства, и я встретил его. Ничего, как видите, криминального я не совершил и упрекать меня в этом просто смешно.

— Значит, вы с вокзала на такси приехали? — спросил, поднимаясь с диванчика, Карпенко.

— Ну, на такси, — удивленно посмотрел на него Феофанов. — Это что — имеет какое-то значение?

— Очень большое. — Карпенко сел за стол на место, которое ему уступил куда-то заторопившийся главврач. — Дело в том, гражданин Феофанов, что никакой Морозов не проезжал сегодня через Клуш по той простой причине, что утром здесь не проходит московский поезд.

— Я вас не понимаю, — нахмурил красивые брови Феофанов. — Ну, может быть, я ошибся и принял поезд, которым ехал Морозов, за московский, а это мог быть львовский или еще другой. Морозов совершает инспекторскую поездку по западным промыслам. Он мог ехать, наконец, даже пригородным.

— А вы не можете отличить пригородные старенькие польские вагоны от цельнометаллических вагонов скорого поезда? — усмехнулся Карпенко.

— Это что — допрос? — вскочил Феофанов. Он демонстративно швырнул свою книгу на диван и пошел к двери. Но на его пути в дверях стоял Лосько.

— Что? Что такое?! — вскинул на него взгляд Феофанов. — Потрудитесь сейчас же объяснить! Какое вы имеете право!..

— Садитесь на место, Феофанов. Мы из Комитета Госбезопасности, и если вас интересует правовая сторона нашей беседы, то мы задерживаем вас. Вот постановление о задержании, вынесенное на основании статьи 100 Уголовно-Процессуального Кодекса, — Карпенко протянул листок-бланк.

Феофанов медленно вернулся к столу. Красные пятна вновь проступили на его щеках. Он старался быть спокойным, говорил с меньшей бравадой, но каждую фразу произносил с достоинством, тщательно подбирая слова.

«Или хороший артист этот Феофанов, или я непростительно ошибаюсь», — подумал Карпенко, но разговор решил продолжать в том же тоне.

— Где вы были рано утром?

— Встречал приятеля. На станции.

— Начальника главка Морозова?

— Нет, не его, — замялся Феофанов, — это я так, прихвастнул немного.

— Кого же?

— Брата жены. Он в Закарпатье отдыхал. Из Магадана приехал.

— Магадан далеко, верно. Но мы и это сможем проверить. Фамилия, место работы брата вашей жены?

— Я не понимаю, что вы от меня хотите! — вскочил Феофанов. — Мои встречи с родственниками не угрожают, кажется, государственной безопасности.

— Возможно. Непонятно, правда, как это Морозов превратился в вашего приятеля, а потом в брата жены.

— О Морозове я соврал, если хотите. Но почему брат моей жены не может быть моим приятелем одновременно — не пойму. Увольте, — не пойму!

— Все возможно, когда человек говорит правду. А вы, извините, лжете и о Морозове, и о брате жены, и о том, что ушли из дома отдыха за полтора часа до подъема. Вы здесь не ночевали сегодня вообще!

По тому, как Феофанов сдвинул брови и заерзал на стуле, Карпенко понял, что угадал. Надо было только выяснить, когда Феофанов уехал: вчера днем, вечером, ночью или на рассвете? А это было важно.

— Куда вы уезжали вчера?

— В Стопачи попутным такси.

— В котором часу?

— Вечером.

— Вы ехали один?

— То есть как один! Я же сказал, что машина была попутной, следует предполагать, что в ней находились и другие пассажиры, — съязвил Феофанов.

— А среди пассажиров не было ваших знакомых или родственников?

— Шутить изволите?

— Нет, спрашиваю серьезно.

— Не было.

— И последний вопрос, — Карпенко встал. — У кого вы были с Стопачах и что делали этой ночью?

— Вас это очень интересует?

— Да.

— У бабы! Сообщить детали?

— Эх, вы!..

— Что?! — угрожающе приподнялся тот.

— Сидеть! — резко приказал Карпенко. — Как вам не стыдно. Вы прекрасно понимаете, о чем вас спрашивают, а вместо ответа хотите отделаться пошлой болтовней. Здесь никого не интересуют ваши любовные похождения. Нам надо знать, где вы находились этой ночью. Адрес вашей знакомой?

Феофанов молчал. Карпенко прошелся по комнате.

— Вот что, Феофанов, — Карпенко присел на край стола, — я очень серьезно предупреждаю, что рано или поздно мы все узнаем сами, но в ваших интересах, чтобы мы узнали все это от вас и, притом, сейчас. Вы меня поняли?

— Верьте мне, я ни в чем не виноват, — вдруг как-то плаксиво заговорил Феофанов, обращаясь к Карпенко. — Клянусь счастьем своих детей, я ничего противозаконного не делал. Я…

— Адрес и фамилия вашей знакомой, — перебил его Карпенко.

— Стефания Грель, тридцати лет, Стопачи, улица Привокзальная, 86. Учительница украинского языка и литературы.

— Вот это полный ответ, — усмехнулся Карпенко. — Больше ничего существенного о своих ночных похождениях добавить не можете?

Карпенко подошел к Лосько и что-то тихо сказал ему. Тот быстро вышел.

— Вот что, Феофанов, — Карпенко вернулся к столу, — мы решили все же задержать вас на несколько часов до выяснения одного обстоятельства. Я договорился с главным врачом и вам здесь отведут отдельную комнату. С вами пойдет вот этот товарищ, — Игорь кивнул головой на вошедшего в кабинет сотрудника.

Когда Феофанов в сопровождении сотрудника райотдела ушел, Карпенко расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и платком вытер лицо и шею. Сев на диванчик, он жестом пригласил Лосько, указывая на место рядом с собой.

— Что же у нас получается, Стась? Парашютист вечером был в доме отдыха и имел здесь с кем-то встречу. Этот «кто-то» несомненно имеет некоторое отношение к дому отдыха: он или отдыхающий или из персонала. Можно почти с уверенностью сказать, что в Клуше парашютист не остался. В небольшом селе каждый приезжий бросается в глаза, в доме отдыха — тоже. Вероятно, он отправился куда-то дальше и, по всей видимости, вчера же вечером. Вечером в этот же день из дома отдыха незаметно уезжал в Стопачи и отдыхающий Феофанов. Когда его спросили, где он был, он начал врать, изворачиваться, путать. Можно ли предположить, что Феофанов и есть этот «кто-то», с кем встретился в кустарнике парашютист? Можно ли предположить, что после встречи Феофанов сопровождал парашютиста куда-то в Стопачи? Мне кажется, что не только можно, но и должно так думать. Теперь, кто такая Стефания Грель? О ней Феофанов несомненно говорит правду. Его возлюбленная или соучастница? Надо немедленно ее прощупать. Только осторожно. Возможно, что Феофанов, передав парашютиста кому следует, уже потом нанес визит своей даме, чтобы замести следы. Это тоже надо выяснить. Маршрутное такси, в которое якобы вечером сел Феофанов, шло со стороны Вышгорода. Я дам Аверьянову шифровку, пусть займется розыском этой машины. А ты пойдешь к Грель. Бери «газик» и давай сейчас же туда. Прихвати с собой ребят из райотдела, пограничника с собакой я уже отослал. Я останусь пока здесь. Смотри, будь осторожен. К Грель пойдешь один, чтобы не вызвать у нее никаких подозрений.

Улица Привокзальная шла параллельно станции. Дома по правую сторону тыльной частью почти примыкали к бесконечному станционному забору. Большинство строений на Привокзальной находилось в глубине дворов, и за железными прутьями оград густой зеленью яблонь и декоративных кустов виднелись только черепичные крыши.

Уже смеркалось, когда капитан Лосько подошел к дому № 86. Феофанов не солгал: в домоуправлении Лосько сказали, что в доме № 86 в первой квартире живет учительница 2-й школы Стефания Романовна Грель с одиннадцатилетней дочерью Аллой. Грель занимает одну изолированную комнату и кухню с отдельным ходом. Кроме нее, в доме живет семья районного землемера.

Лосько старался представить себе тридцатилетнюю Стефанию Грель. Профессия педагога, неудавшаяся семейная жизнь должны были, по мнению капитана, как-то сказаться на облике женщины. Ее связь с этим напыщенным индюком из нефтесбыта ничего хорошего не прибавляла к Грель во всех случаях. Как это он сказал? «Баба!» Наверное, баба и есть. Может быть, тяжелый узел кос на затылке, как дань педагогической этике и, конечно, напускная скромность. Такую трудно вызвать на откровенный разговор, если даже она только любовница Феофанова. А положение у Лосько неприятное: пока не установлена ее роль во всем этом деле, надо стараться не вызвать подозрений. В кармане на всякий случай лежит удостоверение на имя инспектора областного курортного управления. О чем может говорить такой инспектор с учительницей? Об ее отношениях с каким-то Феофановым?

Дверь отворила высокая стройная девушка с короткой мальчишеской стрижкой. Скромная блузка и немодная простенькая юбка подчеркивали ее крепкую спортивную фигуру.

— Мама дома? — спросил Лосько и тут же прикусил губу. «Какая мама?! Дурень! Ей лет 19—20, если не больше, а дочке Грель — одиннадцать».

Женщина, стоявшая в дверях, сделала шаг вперед, и Лосько увидел удивленно вскинутую тонкую бровь, несколько морщинок у глаз и едва обрисовавшийся второй подбородок.

— Вам, товарищ, кого? — чуть усмехнувшись, спросила она.

— Мне Стефанию Романовну Грель.

— Это я, — улыбнулась женщина. — Заходите.

«Вот тебе и «баба», — подумал Лосько, глядя ей вслед. Она шла быстро и легко.

В комнате ему сразу бросился в глаза призовой серебряный кубок с фигурой теннисиста, стоявший на приемнике.

«Спортсменка, — подумал Лосько. — Вот откуда эта стройная фигура и мальчишеская походка». Он невольно взглянул на ее крепкие красивые руки.

— Простите, у меня на кухне молоко!.. — вскрикнула Грель.

И прежде чем Лосько успел сообразить, не маневр ли это, она выскочила из комнаты. Бежать вслед за ней было бессмысленным. Он решил ждать. Воспользовавшись отсутствием хозяйки, капитан внимательно осмотрел комнату. Книжный шкаф. Сквозь стекла его солидно сверкают золотые корешки. На стареньком письменном столе — несколько книг с бумажными хвостиками многочисленных закладок. Широкая тахта покрыта гуцульским ковром. На стенах несколько картин в тяжелых рамах. Как будто все просто, но в то же время очень уютно. Отчего? «Картины!» — понял он наконец. Когда Лосько подошел ближе он разглядел, что это хорошо исполненные на плотной бумаге литографии. Одна из них была ему знакомой. Огромный бык со свирепыми, налитыми кровью глазами рухнул на арену у подножья каменного амфитеатра. Копья гладиаторов глубоко вонзились в могучую тушу быка. К рогам его привязана веревками молодая женщина. Ее лицо с закрытыми глазами спокойно. Страданья, муки, позор — уже позади. Только усталость очертила юный рот. Могучий человек с холеным, бритым, но обрюзгшим лицом, подбоченясь, смотрит на мученицу. Пола тоги небрежно переброшена через плечо. В его бесцветных глазах нет ни любопытства, ни жалости, ни удовлетворения. Холодное пресыщение и скуку можно прочесть на его лице. Наверное, так же смотрел он с балкона своего палаццо на горящий Рим…

Грель вошла так же стремительно, как и вышла.

— Интересуетесь картинами? — услышал капитан ее голос.

— Да. — Он обернулся, — Я очень люблю Семирадского. Многие ругают эту его картину. По-моему, напрасно. Его Нерон здесь, как символ пресыщенной и разлагающейся империи рабовладельцев.

— Разве это Семирадский? — удивилась искренне Грель.

Лосько кивнул головой.

— «Нерон в цирке». Помните, у Сенкевича в «Камо грядеши» описание расправы над христианами?

— Конечно же! — обрадовалась Грель. — А я все думала, что же напоминает эта картина. Там ведь Лигию к разъяренному быку привязали.

Лосько был рад, что вот так, непосредственно, была найдена нейтральная почва для первого знакомства. Они продолжали беседовать об искусстве. Капитан любил и знал его, но думать сейчас надо было и о другом. Что она за человек? Неужели враг с хорошей выдержкой или просто… Что просто? Лосько заметил, что его собеседница успела переодеться. На ней была более закрытая блузка и юбка-шотландка. Что же она, все-таки, за человек? Директор школы отозвался о ней очень хорошо. Грамотный педагог, общественница, пользуется авторитетом в коллективе. Много сделала для организации школьного пионерлагеря санаторного типа. Но это там, в школе. А дома? Мать-одиночка… Какое холодное слово! Одиннадцать лет растить дочь без отца. Неужели за эти годы она не могла устроить свою личную жизнь? А эта связь с Феофановым? Каков ее истинный смысл?

Наконец, разговор о живописи исчерпал себя. Грель села рядом с Лосько на тахту.

— Ну, теперь о вашем Вове, — улыбнулась она. — Мне удалось уговорить Томскую и Бомбело. Вову оставляют еще на один месяц. Учли, что вам одному трудно летом следить за сыном. Я это по себе знаю, а мужчине, конечно, еще тяжелее.

— Какой Вова? — изумился Лосько. И вдруг мелькнула догадка: она приняла его за кого-то другого, и потому — беспечный разговор о живописи, упоминания о пионерлагере, Вове.

— Простите, товарищ Грель, но у меня нет никакого Вовы.

— Как нет? — вскинула она бровь. — Вы — Полищук?

— Нет. Я к вам совсем по другому вопросу.

Грель нахмурилась, встала и отошла к столу. Встал и капитан.

— Я вас слушаю.

— Право, не знаю с чего начать. Разговор не совсем обычный и не очень удобный.

Женщина внимательно посмотрела на Лосько.

— Какой бы ни был разговор, его обычно начинают с начала. Вам, очевидно, придется поступить так же.

— Хорошо, — капитан вздохнул. — Я инспектор курортного управления Лосько. У нас в Клушском доме отдыха произошла неприятная история. Исчез один из отдыхающих, Феофанов. Отсутствует уже два дня.

— Вы пришли его искать у меня?

— Не совсем так, — замялся капитан. — Скорее спросить вас: не знаете ли вы, где он может быть. Ваш адрес мы нашли в его записной книжке. Я приехал сюда по делам, заодно решил и к вам обратиться.

— Вы нашли у него только мой адрес? Или ищите по всем адресам, которые нашли в его каталоге? В таком случае вам пришлось бы наносить неприятные визиты многим женщинам.

Хлопнула дверь, и в комнату вбежала худенькая высокая девочка, с такими же темными, как у матери, глазами.

— Мамочка, можно, я возьму твою старую ракетку и еще немного поиграю во дворе у Алеши.

Заметив незнакомого, девочка смутилась и вежливо поздоровалась.

Грель ласково взяла дочку за плечи.

— Ракетку я отдала починить. А погулять можешь еще полчаса. Не больше.

Когда дочка вышла, Грель сурово сдвинула брови и посмотрела на Лосько.

— Зря вы волнуетесь о судьбе вашего Феофанова. Такие не пропадают!

Она повернулась спиной к капитану и села за письменный стол. Лосько был сбит с толку: поведение Грель и радовало и смущало его. Поссорилась с этим индюком, что ли? Или все это игра, и она уводит следы в простую интимную драмку.

— Вы еще здесь? — обернулась она. — Ах, да, вам надо знать, где Феофанов! Вчера вечером он приехал сюда навестить свою… — Грель зло сощурила глаза, — …незаконнорожденную дочь. Правда, встреча не состоялась. Дальше порога я его не пустила.

— В котором часу он был у вас?

— В том часу, когда удобнее всего наносить визиты незамужним женщинам. Около полуночи. У вас все?

Она порывисто встала.

— Я провожу вас до калитки.

На улице было совсем темно, по-вечернему тихо и грустновато. Через сад к калитке они прошли быстро. Грель, видимо, торопилась выпроводить его. Она даже не подала руки, а только распахнула калитку. В тот же миг она быстро повернула голову в сторону соседнего двора и схватила Лосько за руку.

— Что там? — спросил капитан, повинуясь ее движению.

— Да так, показалось. Всего хорошего.

Но вдруг странный хрипяще-всхлипывающий звук совершенно отчетливо донесся до них.

— Вот опять, — насторожилась Грель.

Лосько начал всматриваться через невысокий плетень в редкий сад соседнего двора, но ничего не видел. Там за деревьями кто-то тихо позвал: «Громов, Громов». Потом сильнее: «Громов! Петро!» И вдруг в хрупкую тишину вечера врезался выстрел, потом другой, третий. Лосько показалось, что он даже видел вспышки где-то за деревьями соседнего двора.

— Это у Коломийчука, — уверенно сказала Грель.

— Где?!

— Во дворе у Коломийчука, железнодорожника. Это второй двор отсюда…

Но капитан, не дослушав ее, рванулся на улицу. Он уже понял значение этого странного звука. «Коломийчук»… Это тот, о котором говорил Карпенко, — мелькнуло в голове. — Там наша засада… Кто-то нарвался на нее… Скорее!»

Гуляющие, случайные прохожие, соседи спешили к дому № 90. «Что случилось? — спрашивали они на ходу друг у друга. — Убили… Кого?.. Грабители…» Тяжело грохоча сапогами, придерживая тяжелую кобуру, бежал милиционер. Когда Лосько поравнялся со двором Коломийчука, трое-четверо любопытных уже заглядывали через невысокий забор и калитку. Капитан протиснулся между ними, неосторожно толкнул мужчину в пыльнике-плаще и вошел во двор: извиняться было некогда. Любопытные, осмелев, двинулись за ним. Их встретило злое и грозное: «Назад!» Посередине присыпанной песком дорожки, шедшей к крыльцу, стоял мужчина. Свет из окна одноэтажного дома освещал только часть его фигуры и руку с пистолетом в ней. У ног его кто-то лежал и, судорожно дергаясь всем телом, хрипел. Растолкав любопытных, подошел милиционер. Луч его фонарика скользнул по дорожке и остановился на лежащем. Кто-то рядом с Лосько охнул. Люди невольно подались назад. Запрокинув голову, на траве лежал человек с перерезанным горлом. Его белая рубашка была залита кровью. Кровь была на его руках, на лице и вокруг на песке. В последний раз пальцы его сильно впились в землю, словно убитый сопротивлялся той силе, которая отрывала его от нее, и замерли.

— Потуши фонарь, сержант, и очисть двор! — тоном приказа бросил милиционеру мужчина с пистолетом.

Лосько не надо было ничего объяснять. В лежащем на земле он узнал одного из сотрудников райотдела — лейтенанта Петра Громова, молодого парнишку, недавно прибывшего из училища. Второй, с пистолетом, был капитан Воронько. Лосько понял, что его помощь здесь уже не нужна. Бандит, нарвавшись на засаду, сумел уйти. Но куда? Ведь прошло не больше трех минут, как Лосько услышал со двора Грель первый захлебывающийся стон смертельно раненного Громова. В соседнем дворе, не переставая, яростно лаяла овчарка. Она металась на длинном, скользящем по проволоке поводке. За домом Коломийчука белел высокий железобетонный забор станции, а за ним в свете станционных прожекторов виднелась крыша пакгауза. Теснясь, люди отступали в направлении калитки. Лосько тоже попятился. Кто-то крепко схватил его за локоть. Он обернулся и увидел Стефанию Грель. Ее широко открытые глаза смотрели туда, где лежал Громов. Лосько решительно взял ее об руку и вывел со двора.

На улице у забора любопытных стало больше. Среди них Лосько увидел оперуполномоченного Сокуренко в штатском. Протяжно засигналила санитарная машина, а за ней подкатила легковая с сотрудниками райотдела. Люди у забора переговаривались тихим шепотом.

— Бандеровцы. Это их работа, — убежденно говорил мужчина в белом пыльнике.

— Ерунда! — громко возразил ему Лосько. — Приснились вам бандеровцы? Это уголовники сработали. Не видели, что ли, бритвой писанули по горлу.

Грель удивленно посмотрела на Лосько, а человек в пыльнике горячо возразил:

— Вы ошибаетесь. Это работа не уголовников. Методы их — согласен, но враги не брезгуют ничем.

Милиционеры настойчиво уговаривали людей разойтись.

Грель, казалось, еще не пришла в себя.

— Какой ужас! Как вы можете спокойно спорить об этом? Мне страшно!

— Ничего, девушка, не волнуйтесь, — ободряюще сказал мужчина в пыльнике. — Их найдут.

— Ищи ветра в поле, — усмехнулся Лосько. — А этот тоже разиня горло подставил.

Оттесненные милиционерами, они все трое оказались на противоположной стороне улицы и медленно пошли по тротуару.

— Это вы напрасно, — возражал капитану мужчина. — Бандитов обязательно поймают. Вы, возможно, не сталкивались с этими местными «боевиками» из ОУН, а я их знаю, слава богу.

— А чего мне с ними сталкиваться? — пожал плечами Лосько. — Я в милиции никогда не работал.

— Вы как-то странно смотрите на бдительность. Я в 1947 году демобилизовался по ранению из войск МВД. Руку мне прострелили, высохла, сухожилия задеты. — Правая рука мужчины была глубоко и безжизненно засунута в карман застегнутого на все пуговицы пыльника.

— Я вот уже 9 лет работаю корреспондентом республиканской газеты, — рассказывал мужчина, — но все еще тянет на оперативную работу.

Разговаривая, они незаметно прошли два квартала в дальний конец улицы. Прохожие попадались все реже. Грель молча шла с ними, думая о чем-то своем. Лосько покосился на ее стройную, но крепкую фигуру физкультурницы. А корреспондент, видно, увлеченный воспоминаниями, все говорил:

— …Я прибыл сюда в ноябре 1945 года в 13 бригаду полковника Иванова. Геройский был комбриг…

Дорогу им преградил забор, в который упиралась улица.

— Куда это мы зашли? — спросил корреспондент.

— А куда вам надо?

— В гостиницу.

— Гостиница в противоположной стороне. — Лосько опять покосился на Грель. Их взгляды встретились. Грель смотрела на него холодно-враждебно.

— Что вы так смотрите на меня? — улыбнулся Лосько.

— Так. Понравились, — презрительно усмехнулась она.

— Ну пока, товарищи, не буду вам мешать, — кивнул корреспондент.

Лосько заметил капельки пота на его лице. Было душно.

— Так идемте обратно вместе, — предложил капитан, — мне как раз в сторону гостиницы.

— Да я сейчас не в гостиницу. Мне тут рядом. К знакомым еще надо, — корреспондент вторично кивнул головой.

— Ну кто же это в 12 часов ночи по знакомым ходит? — остановил его Лосько.

Грель, слушая этот разговор, пренебрежительно пожала плечами.

— Нет, вы уж меня простите! — явно раздражаясь, ответил корреспондент. — Но я вынужден попрощаться с вами.

Лосько неожиданно загородил ему дорогу.

Они стояли друг против друга. Слева от капитана — Грель.

— Дело к дождю, смотрите, — корреспондент поднял голову. Невольно подняла голову и Грель. Лосько успел только повернуть шею: глаза его перехватили правую «высохшую» руку корреспондента, рванувшуюся из кармана. В тот же миг крутой тяжелый удар в подбородок отбросил корреспондента к забору. Пальцы у капитана хрустнули.

Тревожная мысль, уже давно волновавшая Лосько, заставила его на миг повернуться к Грель. «Почему она здесь? Зачем пошла с нами? Кто она — друг или…» Грель растерянно-смотрела на него. Этот миг сомнения едва не стоил Лосько жизни. С неожиданной силой оттолкнувшись спиной от забора, корреспондент бросился на него. Капитан успел заметить, как в его руке тонко мелькнула раскрытая бритва. Пистолет зацепился за подкладку кармана, и Лосько никак не мог его вытащить. Корреспондент был уже рядом. Взмах широкого лезвия бритвы и… Грель, метнувшись, повисла на руке корреспондента. Она с силой завела ему руку назад, но он ударил Грель коленом в живот. У женщины от боли подогнулись ноги, но руку его она не выпускала. Все это длилось какие-то секунды. В следующее мгновение Лосько рукояткою пистолета нанес корреспонденту удар по голове. Тот рухнул, увлекая за собой Грель. Стась нагнулся и, подхватив ее как ребенка, поставил сзади себя. Она оперлась о забор, тяжело дыша. Капитан наклонился над неподвижным корреспондентом. По-видимому, тот был без сознания. На всякий случай Лосько подобрал выпавшую из рук корреспондента бритву и обыскал его. Расстегнув плащ-пыльник, Лосько увидел то, что и ожидал: белая сорочка корреспондента была забрызгана кровью.

В крови лейтенанта Громова был и платок убийцы, о который он вытер руку и, очевидно, бритву. Правая рука и подкладка кармана плаща тоже были в крови. Маленький браунинг со звукоглушителем Лосько нашел в плоской кобуре, подвешенной за поясом брюк. Документов у «корреспондента» не оказалось. Капитан перевернул его лицом вниз, чтобы скрутить руки. Плащ пыльник задрался, и Лосько от удивления присвистнул: по шву темно-зеленых брюк «корреспондента», извиваясь, шел оранжевый кант железнодорожной военизированной охраны. Так вот кто утром разыскивал Коломийчука! Парашютист, «Начальник», о котором говорил «Глухонемой»-Омелько.

Грель с ненавистью смотрела на пойманного бандита. Светлый вихор растрепанной в борьбе мальчишеской прически падал на глаза, губы были сурово сжаты. Лосько вдруг захотелось крепко-крепко пожать ей руку, но он только сказал:

— Идите во двор Коломийчука. Там работники госбезопасности. Пусть немедленно едут сюда. Скажите, что вас прислал капитан Лосько.

Диверсант упорно молчал. Придя в себя, он сказал районному уполномоченному только одну фразу: «Говорить ни о чем не буду. Ни о чем!» Его увели.

Лосько и майор-райуполномоченный сидели на низеньком диванчике, в котором, как в старой шарманке, на разные голоса поскрипывали пружины. Майор нетерпеливо грызанул ноготь на большом пальце и повернулся лицом к Лосько.

— Ну, так как?

— Что как?

— Как вы его нашли? — прямо спросил майор, и Лосько уловил в его голосе нотки понятного любопытства. — Случайно?

Станислав сощурил глаза и скусил кожицу с губы.

— Да как сказать, майор. Оно, конечно, без случая в нашем деле трудно. Всегда нужна этакая пуговица, которую преступник забывает на месте преступления. Заметьте — именно случайно.

— И для вас нашлась своя такая пуговица? — усмехнулся майор.

— Когда я вбежал во двор Коломийчука и увидел умирающего Громова, я сообразил, что со времени нападения прошло не больше двух-трех минут. С момента выстрелов Воронько, когда тот выскочил на помощь товарищу — еще меньше. И получалось, что в распоряжении убийцы были считанные секунды. Куда он мог скрыться? Позади дома, за трехметровым станционным забором — пакгауз, там охрана. В соседнем дворе слева во всю его ширину и длину метался на длинном поводке злющий пес. В то время, когда произошло убийство, я прощался с Грель и стоял лицом ко двору, примыкающему справа к дому Коломийчука, но ничего не заметил. По улице ходили люди. Убийца мог успеть выйти на улицу, но тут же начал стрелять Воронько, и прохожие со всех сторон заспешили к дому Коломийчука. То же самое должен был сделать и убийца, чтобы не вызвать подозрений. Но на его руках и одежде должны были остаться следы — артериальная кровь. Под напором хлынув из разрезанного горла Громова, кровь обязательно должна была забрызгать убийцу. Вот почему я и обратил внимание на мужчину в плаще-пыльнике. Вечер-то был душный. А этот застегнул свой плащ доверху на все пуговицы. Пот ему просто глаза заливал.

Лейтенант Сокуренко тоже, по-моему, заинтересовался этим типом. Он все время крутился около него, а когда заметил меня, подал знак. Лосько быстро моргнул левым глазом, словно убеждая майора, что все происходило именно так. — Оно, конечно, не очень новый способ связи, но все же… Ну, втянул я этого корреспондента в разговор про то да се. Вышли на улицу вместе, а он, сукин сын, правую руку загнал в карман, да так и шагает рядом. Я подумал, что ведь именно на этой руке у убийцы должна быть кровь лейтенанта. А тут он мне упомянул о комбриге Иванове, с которым, дескать, встречался в ноябре 1945 года. Промашку дал. Я-то помню, что Иванов был убит шальной пулей не в ноябре, а поздней весной. Тянуть дальше разговор было некуда. Вижу, «корреспондент» мой стал нервничать, чувствую, что отделаться от меня хочет. А делать мне уже нечего, выбора нет. Надо доводить до конца. Ошибся — извиняюсь. Преградил я ему дорогу. Он и не выдержал, напал первым. Хотел «побрить» меня, как Громова: все норовил заставить меня голову задрать. Грель, видно, его не смущала. Рассчитывал справиться с ней быстро. Тут-то я ему и дал. — Лосько сжал пальцы в кулак, потом выпрямил их и показал майору.

— Распухли? — спросил райуполномоченный.

— Больно. Выбил, наверное, из суставов.

Итак, главарь пойман! Районный уполномоченный не скрывал довольной улыбки! Рад был и Лосько. Еще бы! Специальная московская опергруппа вылетела сюда на поимки «Начальника». Недолго ему довелось ходить по нашей земле. Молчит? Беда не большая, он пойман с поличным. Остается проделать некоторые формальности…

Было далеко за полночь, но райуполномоченному не терпелось. Дежурный по станции Стопачи уже был вызван для опознания. В Стопачинском подразделении военизированной железнодорожной охраны майор раздобыл три пары форменного обмундирования. Два сотрудника райотдела быстро облачились в форму вохровских командиров; китель с погонами и фуражку с оранжевым кантом надели и на «корреспондента». Когда дежурный по станции вошел в кабинет райуполномоченного, ему представили трех «вохровцев». Всмотревшись в них, дежурный указал на «корреспондента».

— Вот этот спрашивал утром о Коломийчуке.

После опознания Лосько связался с Клушем.

Карпенко ночевал в «Лесной спальне», где по распоряжению главврача была приготовлена койка. Уставший после бессонной ночи и напряженного дня, он заснул, едва голова коснулась подушки. Но долго спать ему не пришлось. В начале первого ночи его разбудил сам главврач.

— Товарищ Карпенко! Товарищ Карпенко! Вас спрашивают. Говорят, срочно.

Карпенко с трудом оторвал отяжелевшую голову, но сейчас же вскочил, не медля ни минуты. На аллее его ждал какой-то сержант-артиллерист. Удивленно рассматривая спортивный костюм Карпенко, сержант вежливо осведомился:

— Вы подполковник Карпенко?

Посмотрев его удостоверение, сержант взял под козырек.

— Товарищ подполковник, вас вызывает наше «хозяйство» по полевому телефону. Я на мотоцикле за вами…

Ехать было недалеко. Уже через 10 минут Карпенко говорил с Лосько.

— Почему вы решили, что это «Начальник»? Вохровец?.. Опознал?.. Ну, поздравляю тебя, Стась! А дама Феофанова?.. Что? Помогла тебе?.. Каким образом? Молодец! Что? Хорошая? Даже очень? Смотри у меня! А Феофанов?.. Где же он был всю ночь?.. На автобусной станции ждал? А ты проверил?.. Значит зря мы его… Все равно, свинья, говоришь… Но если не Феофанов, тогда кто же второй в кустах? Ладно. Позвоню… Спокойной ночи.

Когда Карпенко вернулся на свое место в «Лесную спальню», он долго не мог уснуть, перевертывался с боку на бок. Возник новый вопрос, который тревожил его. Кто же был второй? С кем встретился «Начальник» в кустах у аллеи?

Утром после завтрака Карпенко встретил Софью Сергеевну, дежурившую по дому отдыха в прошлую ночь. Она была чем-то расстроена. Поздоровавшись, он осведомился о ее самочувствии.

— Благодарю вас. Все в норме.

— А мне показалось, что вы нездоровы или чем-то расстроены.

— Вы угадали, я, действительно, расстроена, и больше того — возмущена.

— Даже возмущены? — улыбнулся он.

— Вы себе не представляете, как трудно работать нам, врачам-курортологам. Некоторые завидуют: мол, у нас не работа, а рай земной. 12 месяцев в году на курорте, да еще зарплату за это получаем. Но я бы таких завистников заставила здесь вот подежурить хотя бы одни сутки. Я не говорю уже, что трудно работать с отдыхающими, но средний медперсонал! Это же просто ужас! Не на кого положиться.

— А что такое?

— Ну, вот эта, вчерашняя история. Аркадий Семенович мне выговор объявил. Ну, предположим, я в какой-то мере виновата: бесконтрольность и все такое прочее. Но когда я, в свою очередь, стала отчитывать дежурившую вчера в «Лесной спальне» медсестру, она мне заявила, что я к ней придираюсь, что вчера, то есть предыдущей ночью, все отдыхающие были на своих местах. Правда, — говорит, — некоторые пришли уже после отбоя, но все были на местах. В том числе и Феофанов. Ну, вы слышали что-либо подобное?!

— Да вы успокойтесь, Софья Сергеевна. Ну, право же, не стоит волноваться из-за пустяков. А насчет выговора я поговорю с Аркадием Степановичем. Тут что-то не совсем справедливо с его стороны.

Молоденькая подвижная женщина в белом халате вошла в кабинет главврача.

— Где Аркадий Степанович?

— Вы — Клара Матвеевна Меркулова, медсестра? — поднялся с диванчика Карпенко. — Вас вызвал я. Софья Сергеевна очень обижена на вас. Почему вы скрыли от нее, что отдыхающий Феофанов прошлой ночью не ночевал в спальне?

Глаза Меркуловой наполнились слезами.

— Почему она придирается ко мне?! — И Меркулова заплакала. — Я хорошо помню, — сквозь слезы говорила она, — что Феофанов ночевал вчера в «Лесной спальне». Я не обманываю, я сама видела, когда Петров пришел с ним после отбоя, часов около 12 ночи. Они еще лежа курили и разговаривали. Я им даже замечание сделала. Софья Сергеевна придирается ко мне!

— Вы видели Феофанова в лицо, когда он пришел в спальню? — осторожно спросил Карпенко.

— Как в лицо? Это был Феофанов. Он рядом с Петровым спит. Я же знаю. Их койки крайние во втором ряду, одна около другой.

— Ближе к вам? — Карпенко, ночуя в «Лесной спальне», уже присмотрелся к тамошним порядкам.

— Нет. Койки их стоят на другом конце.

— Значит они не проходили мимо вас?

— Нет.

— А вы к ним подходили?

— Нет.

— Как же вы могли в темноте со своего места разглядеть, что это был Феофанов?

— Я же знаю, где чьи койки. Это были Петров и Феофанов. Я голос Петрова совершенно ясно слышала. Его за версту узнаешь. Он тихо говорить не может. Лихой парень.

— Лихой, говорите? — улыбнулся Карпенко. — Ну, добре. Будем считать, что Софья Сергеевна ошиблась. Вы на нее не обижайтесь, Клара Матвеевна.

Когда она ушла, Карпенко зажег потухшую папиросу и в раздумье сел на край стола.

— Петров… Это интересно… Какой же такой Петров?

А за месяц до описываемых событий на бетонированное поле франкфуртского гражданского аэродрома тяжело села серебристая птица-гигант. Самолет компании «Трансатлантическая воздушная линия», совершающий рейсы между Нью-Йорком и Берлином, высадил во Франкфурте-на-Майне нескольких пассажиров. В этот день на аэродроме было много встречающих: бравые лейтенанты морской пехоты, развязные офицеры 3-го авиасоединения оккупационных войск, какие-то разодетые девицы, несколько штатских, которые скромно жались позади галдящих военных, служащие аэропорта и непременные репортеры, увешанные разнокалиберными фотоаппаратами.

У многих в руках были букеты первых весенних цветов. Встречали популярную в этом сезоне нью-йоркскую певицу.

Когда самолет чихнул последний раз угарными выхлопами и замер, к его высокой дверце подкатили трап. Все бросились вперед; на верхней площадке трапа мило улыбалась «Королева большого ревю».

Высокий, спортивного вида командор бесцеремонно толкнул плечом скромно, но прилично одетого мужчину. Вдобавок, кажется, нарочно наступил ему на ногу так, что тот охнул и выронил из рук шляпу. Стоящий рядом молодой человек, с приятным лицом, быстро поднял шляпу и подал ее скривившемуся от боли владельцу. Тот даже не посмотрел на вежливого парня, а лишь процедил сквозь зубы.

— Стэнли, узнайте фамилию этой скотины. Я научу его ходить.

— Слушаюсь, сэр, — негромко ответил молодой человек.

Полковник Элбридж Бамфорд Гарт — руководитель большого разведывательного отдела при оккупационных войсках одной из держав в Западной Германии был, как говорится, не в духе. К тому же этот верзила больно отдавил ногу. Распустили мальчишек. «Крестоносцы», «спасители Европы», шляются по кабакам! Не армия, а публичный дом! Конечно, если бы на нем была форма, этот болван обошел бы его стороной. Полковник сжал в ботинке пальцы и почувствовал боль в суставе мизинца. Зачем нужно было рядиться в шляпу и пальто? Видите ли, шефу взбрело ехать сюда в отпуск! И… «Прошу вас, Эл, — накануне любезно звучал голос шефа в телефонной трубке, — никаких официальных встреч. Я еду, как частное лицо. Если будет время, приходите встречать. Но не как начальника, а как доброго знакомого». Попробуй не приди!

«Королева большого ревю» под восторженные вопли поклонников, наконец-то, сошла вниз. Вслед за ней бочком спустился по трапу генерал Вильям Уллас. Он долго тряс Гарту руку.

— Я рад видеть вас здоровым, Эл.

Не торопясь, как старые приятели, они шли к ожидавшей их машине, и Уллас совсем по-стариковски жаловался на свои болезни. Гарт покосился на объемистые дорожные чемоданы, которые несли за Улласом, и на минуту почти поверил, что шеф действительно приехал сюда отдыхать.

Вечером в двухкомнатном номере отеля «Рейн», после парикмахера и ванны, генерал Уллас в свежевыглаженной шерстяной пижаме показался Гарту помолодевшим. Они пили из маленьких чашечек черный кофе и болтали о пустяках, но Гарт по каким-то неуловимым признакам чувствовал, что все это вступление к серьезному разговору.

— В свое время, — как бы между прочим заметил Уллас, привычным жестом потирая тонкие кисти рук, — в этой стране ни в одном отеле нельзя было быть твердо уверенным, что твой интимный разговор не станет достоянием джентльменов из ведомства покойного Гиммлера.

Гарт, старательно раскуривая сигарету, ответил тоже как бы между прочим:

— Да, в этом отношении надо отдать им должное. Но мы здесь за эти годы кое-чему научились. Хотя до совершенства еще далеко, однако в этом номере, например, уже вполне можно рассказывать своему доверенному лицу о том, как открывается секретный замок вашего сейфа, и оставаться спокойным за его содержимое.

Уллас улыбнулся и посмотрел в глаза Гарту:

— Дорогой Эл, вы всегда были предусмотрительны. Но в настоящее время это ни к чему. Я просто отдыхаю здесь и далек сейчас от наших хлопотливых и малоприятных служебных дел. Разве что ночью могу со сна что-нибудь буркнуть.

— Я ни на минуту не сомневался, — подхватил Гарт, — в вашем намерении провести здесь свой отпуск. Но, зная о вашей привычке разговаривать во сне, должен же я был принять меры к охране тайн ваших сновидений.

Уллас рассмеялся, встал и широкими шагами, словно нахохлившийся аист, начал мерить паркет от стола к окну и обратно.

— Вас трудно провести, но все же вы несколько ошиблись в своих предположениях. Я нахожусь в отпуске и, право, далек сейчас от служебных дел. Но я буду откровенен, Эл, потому что рассчитываю на вашу помощь.

Гарт наклонил голову, как бы говоря, что генерал может полностью располагать им.

Уллас поднял штору и распахнул большое окно. Вместе со свежестью майского вечера в комнату ворвался неровный гул большого города, насыщенный до предела гудками автомобильных сирен самого различного тембра. Гарт выключил свет, и сейчас особенно яркими показались танцующие разноцветные огни громадных неоновых реклам, обвивших дома центральных улиц горящим серпантином.

Они стояли рядом у низкого подоконника.

Уллас машинально потер кисти тонких белых рук.

— Я сейчас говорю с вами, Гарт, как частное лицо. Определенные деловые круги, представителем которых я в настоящее время являюсь, очень заинтересованы в проведении одного дела. Оно столь деликатно, что не может быть пущено по официальным каналам, даже при условии соблюдения абсолютной тайны. Причин к тому много. Основная из них та, что даже руководителям такого учреждения, как наше, приходится считаться в некоторых серьезных вопросах с мнением либеральных кругов. Ведь их мнение, к сожалению, еще играет известную роль в нашей политике. Да, дорогой Эл, нашим бывшим коллегам в этой стране, — Уллас сделал жест в сторону улицы, — в свое время было гораздо легче, чем нам с вами у себя дома. Либерализм, общественное мнение, высокую политику они считали химерой и руководствовались в своей работе одним лишь железным принципом — целесообразностью. Конечно, они были несколько примитивны и грубоваты, но, право, можно позавидовать их решительности и размаху. Но я отвлекаюсь. Успех дела, о котором я говорю, зависит от того, сумеем ли мы, совершив его, остаться в тени. Это — вторая причина, заставляющая нас действовать на свой страх и риск. Если даже технически мы успешно осуществим все задуманное, но не успеем затереть следы, последствия будут столь плачевны, что в предвидении их лучше сразу же отказаться от всего. И, наоборот, если даже акция будет осуществлена не совсем удачно, но там — вы, вероятно, догадываетесь где — не смогут установить или хотя бы доказать, кто дернул шнур, то и тогда мы будем на коне. При втором условии даже сорвавшаяся, но получившая огласку попытка будет иметь для нас положительные результаты. Вы удивлены, Эл? Все это звучит необычно. Я далек от того, чтобы интриговать вас, но о сути смогу говорить тогда, когда вы дадите свое согласие помочь мне.

Гарт молча изучал свою дымящуюся сигару. Наконец, он спросил:

— Что думают обо всем этом хозяева?

Уллас, поежившись, закрыл окно и зажег свет. Он подошел к столу, отщипнул кусочек бисквита, сдунул сахарную пудру и медленно отправил его в рот.

— Начальство делает вид, что ничего не знает, и сохранит это испытанное дипломатическое неведение, если все сойдет удачно.

— А если провал?

— Тогда нас с вами, если вы тоже влезете в дело, спустят с лестницы, и это будет наилучшим исходом для нас при таком обороте, — совершенно спокойно ответил Уллас.

Гарт заходил вокруг стола. Неофициальность разговора давала ему возможность не особенно стесняться.

— Меня вполне устраивает моя теперешняя должность. Что касается лестницы, то я предпочитаю подниматься или, во всяком случае, оставаться на месте.

— Люди, заинтересованные в этом деле, оплачивают любой риск. 50 тысяч сразу и столько же в случае потери места. Если все сойдет благополучно, ваш текущий счет увеличится на 150 тысяч. Кроме всего, о вас не забудут в дальнейшем. Мне ведь пора на покой, и мое место скоро освободится… Впрочем, я вас не буду уговаривать. Как хотите.

Гарт сел в кресло. Широко расставив ноги и вцепившись руками в подлокотники, он сдвинул брови, пристально глядя в одну точку. Сумма, предложенная Улласом, ошеломила его. Кроме того, если уж Уллас влез в это дело, то и ему, Гарту, можно рискнуть. Гарт уже не колебался. С ответом тянул только для приличия: неудобно же сразу после «нет» сказать «да». Уллас может подумать — и будет недалек от истины — что он просто набивал себе цену. Выдержав «приличие», Гарт поднялся:

— Если я правильно понял вас, первым и основным условием этой операции является тайна. Чем меньше людей будет знать о ней, тем лучше. Так вот, я даже не настаиваю на том, чтобы вы откровенничали со мной. Если я не ошибаюсь, вам нужны люди, на которых можно было бы положиться, не так ли?

— Не совсем так. Кроме людей, которых вы должны мне подобрать, вам предстоит еще кое-что очень тонко отрегулировать: переброска, транспортировка, снаряжение, тренировка — и все это надо делать частным порядком, использовать личные связи и деньги. В расходах не ограничиваю — компенсируются любые затраты. Но вы правы, главное это — люди. Мне нужны не просто люди. Необходим человек, знающий высшую математику нашего ремесла, способный решать любые задачи без подсказки. Мне нужен один такой человек. Об остальных пока не стоит говорить. Место действия — Россия — как вы уже, вероятно, догадались; точнее — Западная Украина, район Карпат и Закарпатья. Цель — диверсия. На что она будет направлена? Эта деталь для вас, как вы сами заметили, не имеет значения, поэтому я умолчу о ней. Не обижайтесь. Я всегда доверял вам все. Но большая тайна — большой груз, а вы и без того надрываетесь от подобных тяжестей. Вот это вознаградит вас за неудовлетворенное любопытство. — Уллас открыл ящик стола и достал чековую книжку.

Полковник следил за быстрым золотым пером, небрежно рисовавшим пятизначное число.

Уллас протянул ему чек.

— На предъявителя — так будет лучше. Смотрите не потеряйте, — усмехнулся он. — Теперь о деле. Что вы можете мне предложить? Вам нужно только порекомендовать мне человека и на время передать вожжи, которыми вы им управляете. Все остальное я беру на себя.

Гарт сосредоточенно тер подбородок.

— Думайте, думайте, Эл.

— По-моему Ковалев неплохая кандидатура, — вдруг вскинул голову Гарт. — Вы его знаете: «Физик». В прошлом году он весьма удачно раздобыл в Ленинграде данные о работе русских над аппаратом «3-А». И сумел без шума вернуться обратно.

Уллас сощурился и покачал головой.

— Так, может быть, привлечем к этому делу «Два-х»?

— Боюсь, что шеф будет недоволен. «Два-х» числится за отделом экономической информации. Он пустил уже хорошие корни. Не хотелось бы срывать его с места инспектора военизированной охраны одной из московских дорог. Но, кажется, придется.

— Он слишком осторожен.

— Знаю. Он пойдет помощником. Но кого же все-таки на главную роль?

Гарт назвал еще две-три фамилии, но все это было не то. В этот вечер, как и на следующий день, полковник не смог предложить Улласу ничего путного. Единственным человеком, на котором Уллас на мгновенье остановил свое внимание, был агент под кличкой «Эней», или «Глухонемой», как его назвал Гарт. Настоящая фамилия — Омелько. В прошлом активный бандеровец, он недавно прошел полный курс обучения в специальной разведывательной школе. Его выдержка, хладнокровие зверя, железная нервная система вначале поразили Улласа, но после знакомстве с его многочисленными фотографиями, генерал красным карандашом обвел на одной из них сначала все маловыразительное лицо Омелько, потом отдельно его глаза-щелочки и маленький низкий лоб. Перелистав несколько страниц, Уллас небрежно отбросил папку.

— В нашем деле «Глухонемой» может в лучшем случае рядовым исполнителем. Поймите одно — мне нужен мыслящий человек, с широким кругозором, решительный, смелый, но разумно осторожный. Ему многое надо будет решать там, на месте.

Полковник заметил, что очень трудно подобрать так вот, сразу, опытного специалиста по Украине.

На следующее утро Уллас, отбросив осторожность, приехал в отдел к Гарту без предупреждения. Уллас решил сам пересмотреть всю агентурную картотеку по Восточной Европе. У входа в приемную Гарта он почти столкнулся с представительным, модно одетым мужчиной с приятным, даже красивым лицом. Вежливо извинившись, тот вышел в коридор. На свою память Уллас никогда не жаловался. Стоило ему только раз увидеть человека, и через много лет он мог бы узнать его в толпе. И вот сейчас он силился вспомнить, когда и где они встречались.

Уже полчаса Гарт что-то говорил ему, но смысл слов не доходил до Улласа. Его мозг напряженно работал. Где он видел этого человека?

Генерал на полуслове перебил Гарта:

— Кто это был у вас передо мной, полковник?

— Да так, знакомый, — замялся Гарт.

— Ну же, ну же, Эл, не задавайте мне лишней работы.

— Что делать, сэр, ведь на мое жалованье трудно жить на две семьи да и о будущем надо подумать. Этот человек — один из заправил местного валютного бизнеса Павел Савур.

— Хорошо, — согласился Уллас. — Меня интересует Савур. Кто он такой?

— Кажется, украинец или поляк немецкого происхождения.

— И это все, что вы о нем можете сказать?

— Да, сэр.

Уллас нервно прошелся по кабинету. Нет, не беспечность Гарта волновала его. Он чувствовал, что с этим человеком у него было что-то связано. Где он его видел? Павел Савур. Павел Савур… По-немецки — Пауль!

— Подшивку «Дас шварце кор» за 1944 год! — крикнул он Гарту. — Что вы смотрите? Подшивку газеты эсэсовцев «Черный корпус» за 1944 год!

Перелистывая пожелтевшие газеты с готическим текстом, Уллас шарил глазами по страницам. Наконец, что-то нашел и, упершись руками о стол, начал читать. Потом выдернул газету из переплета, сложил ее пополам и кивком подозвал Гарта.

— Читайте! — Он поднес к глазам полковника нижнюю часть последней страницы. — Вот здесь. — Уллас щелкнул пальцем по небольшой статье, обведенной черной рамкой.

В некрологе сообщалось, что штандартенфюрер СС Пауль фон Ягвиц 12 июня 1944 года погиб на Восточном фронте. Далее следовало перечисление его заслуг перед райхом и фюрером, Статья была подписана несколькими видными гестаповцами и эсэсовцами; первой стояла подпись Эрнста Кальтенбруннера — начальника главного управления полиции безопасности и СД.

Гарт два раза прочел статью, но ничего не понял. Тогда Уллас разогнул газету. Над некрологом в той же черной рамке был помещен портрет молодого для полковничьего звания эсэсовца с красивым волевым лицом. Уллас прикрыл ладонями фуражку с высокой тульей и черный мундир с регалиями. Павел Савур, казалось, вот-вот улыбнется, глядя на них.

Гарту стало не по себе.

Дом № 57 на Ульрихштрассе ничем не отличался от других когда-то фешенебельных особняков этой тихой улицы. Соседи мало знали владельца дома № 57 господина Отто Вольфингагена, который купил этот особняк сразу же после войны. Вольфингаген был нелюдим. К нему очень редко приходили люди, да и он редко бывал дома. Чем он занимался, на какие средства жил и содержал прислугу, никто не знал. Впрочем, соседи мало им интересовались. В послевоенные годы многие жители Ульрихштрассе жили как улитки: боялись своего прошлого и трепетали перед будущим. Любопытство считалось дурным тоном. Пожалуй, единственным человеком в городе, который мог бы дать точную справку о Вольфингагене и его особняке, был полковник Гарт. Дом № 57 на Ульрихштрассе был явочной квартирой для тех сотрудников Гарта, которых он не мог принимать в своем официальном кабинете.

Поэтому генерал Уллас, сидя в маленьком холле особняка над архивным делом бывшего штандартенфюрера СС Пауля фон Ягвица-Савура, не стеснялся громко делиться своими замечаниями с Гартом. Уллас был в хорошем настроении. За окнами, затянутыми легкими шелковыми шторами, монотонно лил дождь. Вечер был прохладный, но электрический камин поддерживал в холле приятное тепло. Неслышно вошел привратник и вопросительно взглянул на Гарта. Только когда полковник кивнул ему, привратник доложил:

— Этот человек доставлен сюда, экселенц.

Гарт поднялся с дивана и застегнул пиджак.

— Введите его сюда. Доктор Реверс, — он кивнул на Улласа, — будет беседовать с ним.

Привратник исчез. Гарт подошел к большому книжному шкафу и открыл в нем потайную дверь.

— Я удаляюсь, желаю удачи.

Уллас ничего не ответил.

Когда Савур ступил на мягкий ковер гостиной и массивная резная дверь неслышно закрылась за ним, он был абсолютно спокоен и так же элегантен, как и утром. Сухопарый высокий, Уллас в скромном костюме поднялся ему навстречу, приглаживая мягкие седые волосы.

— Я рад вас видеть, господин штандартенфюрер. — Это было заготовлено для начала. — Вы хорошо выглядите, Ягвиц. Даже не верится, что со дня вашей смерти прошло более двенадцати лет.

Бывший полковник СС поправил галстук и вежливо, несколько театрально поклонился:

— Благодарю за комплимент, генерал Уллас. — Ягвиц заметил, как слегка дрогнул подбородок его собеседника.

— У вас неплохая память. Ведь мы виделись с вами только один раз, да и то мельком. К тому же это было очень давно.

— О, генерал, такие встречи не забываются. — В голосе Ягвица прозвучала ирония. — Я даже помню, что тогда, в 1943 году, в уютном швейцарском отеле, где мы случайно оба остановились, вы значились под именем доктора Реверса.

Уллас стер улыбку с лица.

— Я намного старше вас, Ягвиц, и моя память дряхлеет с каждым годом, но, если я не ошибаюсь, вас в Швейцарии называли Петером Крафтом. — Голос генерала стал жестче, а вежливость таила угрозу. — Садитесь, садитесь, пожалуйста. Что за церемонии. Помнится мне, что вы были тогда коммивояжером по распространению электрохолодильников и по совместительству выполняли деликатные поручения вашего безусловно покойного шефа господина Кальтенбруннера. Но дело прошлое и незачем сейчас говорить об этом — мало ли кто бывал по разным причинам в нейтральных странах в те тревожные годы. — Уллас потер кисти красивых рук. — Другое интересует меня. Почему сейчас в нашем секторе под чужим именем скрывается один из видных работников бывшей немецкой разведки — человек, разыгравший комедию своей смерти, чтоб уйти от ответственности? Зачем этот человек, называющий себя Павлом Савуром, проник в отдел разведки наших войск? Я жду ответа на эти вопросы, господин штандартенфюрер! Ягвиц оставался спокойным.

— Я отвечу вам, генерал, на все вопросы. Во-первых, я не скрываюсь под чужим именем: я наполовину украинец. Мать моя, урожденная Савур, называла меня всегда Павлом. Как видите, носить фамилию матери и имя, которое она мне дала, — грех небольшой. Во-вторых, я, действительно, в 1944 году мог оказаться покойником. Тяжело раненый под Бродами, я два месяца провалялся у старого слуги моего деда. Товарищи оставили меня умирающим в доме этого старика — русские наступали. Спустя полгода я с большими трудностями пробрался на Запад. Наше дело было проиграно. Как-то натолкнувшись в старой газете на некролог, посвященный мне, я не стал добиваться опровержения.

— Бывший львовский банкир Богдан Савур — ваш дед со стороны матери?

— Да.

— А кем вам приходится генерал-полковник СС Вильгельм фон Ягвиц?

— Это брат моего отца, воспитывавший меня с 16 лет.

— Дядино воспитание ощутимо. Но, в общем, вы недурно сочиняете, Ягвиц.

— Простите, генерал, но я не настолько глуп, чтобы говорить неправду вам. Большинство фактов вы легко можете проверить.

— Самая убедительная ложь это та, которая умело перемешана с правдой. Оставим пока это. Что вы делали у Гарта?

— Вероятно, вам все уже известно с его слов. Я могу назвать еще ряд фамилий старших и даже высших офицеров вашей армии, которые пользуются моими услугами в частных коммерческих делах. Этого не следует отрицать, ибо…

— А свою роль в преступлениях, совершенных в период войны, вы тоже не собираетесь отрицать? — Уллас становился груб.

— Видите ли, генерал, юристы разных стран по-разному трактуют понятие правонарушения. То, что является преступлением по законам одной страны, в другой — считается нужным делом и наоборот. Насколько мне известно, ваши юристы не являются сторонниками крайних взглядов в этом вопросе.

— Я знаю, что вы когда-то учились на юридическом факультете Берлинского университета. Но расстрелы мирных жителей, организованные массовые грабежи населения и пытки военнопленных по законам любой страны являются преступлениями. А это как раз то, чем вы занимались, господин штандартенфюрер, на Восточном фронте.

— Я не буду с вами спорить, генерал, о юридической квалификации вменяемых мне в вину деяний. Речь вначале должна идти о подсудности. А судить меня могут только русские. Вы-то ко мне не можете предъявить претензий!

— Не все ли равно, кто приговорит вас к повешению — наш или русский трибунал?

Уллас понял, что надо сбавить пар. Он хорошо знал людей и уже уразумел, что Ягвиц не из тех, кого можно запугать. Вместе с тем, генералу все больше и больше нравился этот невозмутимый и умный собеседник. Это был как раз тот человек, которого он искал. Но где узда, которой его можно прибрать к рукам?

— Я не юрист, дорогой Ягвиц, но могу сказать, что русские долго не будут ломать себе голову над тем, по какой статье вас судить. И если они предъявят вам обвинение по всем статьям их Уголовного кодекса, от первой до последней, то не намного ошибутся.

Ягвиц пожал плечами.

— Боюсь, что вы, генерал, не доставите им такого удовольствия.

— Нет, почему же? — возразил Уллас. — Мы именно это и хотим сделать: передать вас русским. Это будет еще одним опровержением коммунистической пропаганды о том, что мы покрываем бывших нацистских преступников, и вызовет весьма нужную для нас сенсацию.

Ягвиц вдруг встал и наклонился над столом к Улласу:

— Не думаю, чтобы сенсация в связи с моим процессом, — негромко произнес он, — была приятна для вас, генерал. А вдруг я на суде вспомню о нашей встрече в Швейцарии. Ведь мы оба сопровождали высокопоставленных представителей воюющих друг с другом стран. И вспомню еще, о чем говорили, или, вернее, пытались договориться за спиною у ваших союзников наши тогдашние патроны?

Уллас неожиданно рассмеялся:

— Если бы тогда в Швейцарии я лучше пригляделся к вам, то уже не потерял бы вас из виду и в 1944 году. К нашей обоюдной выгоде. Но все это исправимо.

От Улласа не укрылось чуть заметное движение густых бровей на невозмутимом лице Ягвица. Похоже, что на сей раз генерал попал в цель. Надо было ковать железо, которое, кажется, начинало нагреваться.

— Хотите кофе с бисквитом?

Когда привратник внес на подносе дымящийся кофейник и коробку с бисквитом, он увидел, что «доктор Реверс» и тот человек, которого привезли в закрытой машине, сидели рядом в креслах, дымя сигарами, и весело смеялись.

— Слушайте, Ягвиц, когда руководство одной громкой акционерной компании, членом правления которой я являюсь, узнало о том, что я намерен провести отпуск в этих местах, мне дали небольшое поручение частного характера. Вы смогли бы помочь мне. Мы с вами не только коллеги, дорогой Ягвиц. Мы — это главное — люди делового мира. Поэтому я буду говорить откровенно. Правление моей компании очень заинтересовано в этом деле. Ваш гонорар может быть определен любой пятизначной цифрой. Но кроме денег, есть перспектива. Вы меня понимаете?

Ягвиц понял все еще в самом начале: Уллас нуждался в нем. Предыдущий разговор был разведкой. Он нужен Улласу. Это закономерно. Рано или поздно так должно было случиться. Но стоило ли начинать все сначала?

— Я не совсем понял вас, генерал.

— Я еще раз подчеркиваю, что говорю с вами, как частное лицо, как представитель частного предприятия.

— Я это сразу же понял, господин Уллас, как только люди полковника Гарта стащили меня с постели и втолкнули в закрытый автомобиль.

— Ну, Ягвиц, вы немного утрируете. Вам же дали возможность одеться. А Гарт просто невежа. Я просил его пригласить вас ко мне, а он… — Уллас махнул рукой. — Но это мелочь!

— Да, господин Уллас. Но, к сожалению, я ничем не смогу помочь вам.

— Почему же?! Вы еще не знаете, чего мы от вас хотим?

— Я знаю, что деловые люди не бросают деньги на ветер. А сто тысяч, простите, 99999 — поскольку речь идет о любом пятизначном числе — деньги немалые. Такой гонорар обычно платят смертникам или тем, кого собираются послать в Россию, что, впрочем, одно и то же.

Уллас всплеснул руками.

— Почему вы решили, что речь идет о России?

— А для чего другого вам понадобился бывший разведчик, считавшийся знатоком стран Восточной Европы? Думаю, не для путча в Лаосе или Гватемале. Кроме того, если не ошибаюсь, вы сами когда-то руководили русским отделом вашего ведомства. Вывод напрашивается сам.

— Предположим, что так. Но учтите, второй такой случай уже не представится. Это не только деньги. Мы поможем вам достичь того, к чему вы тщетно стремились всю жизнь. Германия еще встанет на ноги.

Ягвиц тоже поднялся. Прекрасно сшитый серый костюм, ловко сидевший на статной фигуре, сейчас подчеркивал его военную выправку.

— Нет, господин генерал. Я давно похоронил свое честолюбие. Не пытайтесь играть и на моем чувстве ненависти к коммунистам. Было время, когда я хотел мстить. Но в лучшем случае я успел лишь наследить, то есть, простите, нагадить. Коммунисты лишили меня дедовского состояния, отняли родину у моей матери и разбили мои надежды, но я не хочу, чтобы они повесили меня.

— Что за пессимизм, Ягвиц! Ведь возвращаются же оттуда наши люди, и люди менее опытные, чем вы.

— И я возвращался благополучно оттуда, но никогда не был заранее уверен, что это мне удастся.

— Вы отказываетесь?

— Да, господин генерал.

— Боюсь, что вы пожалеете об этом.

Наступила пауза. Уллас подошел к торшеру и щелчком отбросил маленькую плюшевую обезьянку, подвешенную на резиновом шарике к абажуру. Мартышка раскачивалась и вращалась вокруг своей оси, показывая то короткий хвостик, то мордочку с белыми белками глаз и вывернутыми красными губами, напоминая лицо негритенка.

Глядя, как Дергается на резинке эта изящная игрушка, Уллас, обращаясь к ней, произнес:

— Капитан сорок первой бригады морской пехоты Халдор Фриз арестован по обвинению в растрате казенных денег. На допросе он рассказал, что взял 20 тысяч долларов, — Уллас через плечо посмотрел на Ягвица, — не марок, а долларов, с тем, чтобы пустить их в оборот на черной бирже во время выгодной котировки. Парень решил заработать. Но его подвел один из дельцов местного валютного бизнеса: он не успел возвратить капитану деньги до того, как нагрянула ревизия. Сумма, как видите, крупная. В соответствии с ней нависла угроза над остроумным капитаном, а заодно и его соучастником. Дело могут квалифицировать, как подрыв финансов оккупационных войск. Здесь пострадает не только доброе имя честного коммерсанта, — Уллас улыбнулся. — В лучшем случае соучастнику капитана не избежать конфискации. Кстати, в этом направлении наши чиновники уже работают.

Густые брови Ягвица шевельнулись. Уллас выжидающе молчал. Остановилась раскачивавшаяся мартышка.

— Хотите ударить меня, как говорят русские, рублем? — спокойно спросил Ягвиц.

— Нет. Задушим нашим вездеходом-долларом, — улыбаясь, ответил генерал.

— Что ж, средство радикальное. Придется мне перебираться в страны стерлинговой зоны, — Ягвиц наклонил голову и, подняв брови, посмотрел на Улласа исподлобья.

— А может быть, мы все-таки договоримся на том, что вы съездите в ту зону, где ходит рубль, — генерал примирительно протянул Ягвицу руку.

— Возможно, я еще подумаю над вашим предложением, генерал, — суховато произнес Ягвиц. — Не пойму, правда, за что столько внимания моей персоне.

— Вы хотите получить комплимент? Хорошо, я буду щедр. Да, у нас есть кого послать в Россию, Ягвиц. Есть много — десять, пятьдесят, сто человек! Но сто фунтов мелких камней весят столько же, сколько один стофунтовый камень. И мы хотим бросить туда один стофунтовый камень — вас.

— Я рискую очень многим, если соглашусь на ваше предложение, генерал. Поэтому вы должны принять любые мои условия.

— Называйте их.

— Все, что вы обещали прежде, в мои условия не входит. Это, так сказать, ваша плата за мои труды. А условия таковы. Сейчас вакантна должность начальника третьего отдела у генерала Мурри.

— Я помогу вам занять этот пост после вашего возвращения, Ягвиц. Обещаю, — глядя прямо в глаза собеседнику, произнес Уллас.

— Нет, генерал. Если я и поеду куда-либо, то только после моего назначения на эту должность.

— Вы боитесь, что я вас подведу?

— Нет. Я просто учитываю, что о судьбе крупного чиновника из официального ведомства больше будут беспокоиться, нежели о каком-то бывшем эсэсовце.

— А вы понимаете, что будет…

— …Если я провалюсь? — усмехнулся Ягвиц. — Думаю, что вы не пожелаете моего провала во всех случаях.

— Страхуете себя?

— Просто хочу запастись некоторыми гарантиями.

Уллас пристально посмотрел на Ягвица и медленно произнес:

— Хорошо, Ягвиц. Я согласен. Я знаю, что надеваю бархатную попону не на осла. Простите за сравнение.

В интересах дела Ягвиц должен был знать все.

Уютный холл особняка на Ульрихштрассе сейчас напоминал скорее штаб-квартиру, а не тихую гостиную. На всех столиках и даже на полу лежали кипы топографических карт, подшивок советских областных и районных газет, кронциркули, офицерские линейки, лупы; несколько папок и книг валялось на креслах и диване.

— Местом совершения акции, — Уллас потер холодные тонкие пальцы, — предлагаю избрать район Стопачи — Клуш. Это недалеко от границы. Я продолжаю настаивать, чтобы «Глухонемой» шел с вами.

— Нет, генерал, — твердо ответил Ягвиц. — Тайна остается тайной, пока она известна только одному. Двое хранить ее уже не могут. «Глухонемой» нужен будет мне только на последнем, завершающем этапе. До этого ему ничего не следует знать обо мне. Пусть ваши люди там укроют «Глухонемого» у себя, а я его найду, когда это будет нужно. И еще. Пускайте его через границу в другом месте и иным способом, чем тот, которым собираюсь воспользоваться я.

Уллас пристально посмотрел на Ягвица.

— К чему эта перестраховка?

— Мне неприятно напоминать вам, что на границе может быть провал. Кроме того, мне нужен еще один адрес, не тот, по которому явится «Глухонемой». Это на случай, если русская контрразведка не даст провалиться «Глухонемому», «пропустит» его через границу.

Уллас развел холеными руками:

— Я не могу на ваш «всякий случай» раскрывать всю резидентуру на Украине. Кроме того, я и так втягиваю в это дело людей на свой страх и риск. — Уллас в раздумье потер переносицу. — Хорошо, — согласился он. — Вы явитесь в Стопачах к дорожному мастеру третьего околотка Коломийчуку. Пароль: «Я привез вам привет из Ужгорода от Людмилы Аникеевны», отзыв: «Как она себя чувствует? Собирается ли ко мне в гости?» «Нет, едет в Крым». «Глухонемой» пойдет другим путем в по другому адресу. О его местонахождении узнаете у Коломийчука.

Ягвиц начинал злиться:

— Мне кажется, что о местонахождении «Глухонемого» я могу узнать и у вас. Или вы боитесь, что я провалюсь и выдам этого «Глухонемого»? — съязвил он.

Уллас пожевал губами, но не стал обижаться.

— На вас, и только на вас построен весь этот план. То, о чем мы говорили прежде, — один из вариантов. На месте вам, возможно, придется многое решать по-другому. Вы будете строго ограничены только целью задания и приблизительно — местом выполнения его, в остальном — действуйте, как найдете нужным. Если вам надо знать, где будет сидеть «Глухонемой», могу сказать. — И Уллас, наклонившись над развернутой на полу картой, поставил красным карандашом точку где-то между Стопачами и Клушем. — Здесь находится старый, но прекрасно сохраненный схрон. О существовании его знают только двое. Тот человек, к которому придет «Глухонемой», и я. — Генералу показалось, что по красивому лицу его гостя пробежала усмешка. Он продолжал. — Те, кто строил этот схрон, и те, для кого он был построен, уже давно ушли на тот свет оптом и в розницу. Теперь об этом убежище знаете и вы.

— Кто пойдет помощником? — спросил Ягвиц.

— «Два-х».

— Это все, что вы можете мне сказать о нем? — Ягвиц пожал плечами.

— Пока все. Вас с ним свяжут на месте.

Они допоздна обсуждали детали операции. Перед уходом Ягвиц вытащил из бокового кармана конверт, на котором ровным крупным почерком была написана по-русски чья-то фамилия, и протянул Улласу.

— Это письмо, господин генерал, необходимо срочно доставить в Россию.

Генерал повертел его в руках.

— Я бы не сказал, что адрес приведен здесь, — он щелкнул суховатым пальцем по конверту, — подробно. Если вы уже решили сделать из меня почтальона, то скажите, бога ради, хоть приблизительно координаты этого уважаемого товарища.

Ягвиц развел руками.

— Могу сообщить только, что по данным 1944 года он работал в городе Красногвардейске.

Уллас подошел к Ягвицу и слегка хлопнул его по плечу.

— Если ваш приятель жив и еще находится на свободе, то он получит это письмо. До завтра!

Когда Ягвиц ушел, Уллас осмотрел конверт: он был не запечатан. Прежде чем прочесть письмо, написанное по-русски, генерал долго вертел его в руках, смотрел на свет, подогревал у электрокамина, наконец, вынул из кармана какую-то палочку, поджег ее и желтовато-серым дымом окурил бумагу. Как будто тайнописи не было. Только после всех этих процедур он несколько раз внимательно прочел письмо.

Было уже около часа ночи, но Уллас позвонил полковнику Гарту:

— Эл, заезжайте-ка сейчас за мною. У меня для вас есть одно срочное дело. — Генерал положил сухую тонкую руку на конверт.

В самолете было почти темно. Когда штурман открыл скрипнувший люк, Ягвиц скорее почувствовал, чем увидел мрак несущейся под ним бездны. Легкая дрожь скользнула за ворот. Это не был страх. Решение было принято им не сразу, но, решившись, он уже хорошо знал, на что идет. При первой встрече он сказал Улласу неправду: честолюбие и жажда мести не угасли в нем.

Месяц Ягвиц тренировался — прыгал ночью с прибором ночного видения. И сейчас он не боялся. Конечно, риск был. Он часто шел на все, ради исполнения честолюбивых надежд, считая, что результат оправдает опасную игру. Теперь он вновь решил рискнуть — слишком большой, отнюдь не призрачный выигрыш обещала та игра.

Он не боялся. Дрожь, охватившая его, была просто реакцией на ожидаемую черную, наполненную ветром яму, в которую он сейчас бросится. Но дрожь покинула его тотчас же, едва он провалился во тьму.

Прыжок был опасным. Свист воздуха, рассекаемого стремительно падающим телом, прекратился; его резко рвануло вверх — над головой вздулся парашют. Прибор ночного видения рассекал темноту узким сектором, и Ягвиц не мог сразу охватить взором все, что неслось ему навстречу. Почти рядом живой черной тенью метнулась скала. Он быстро подтянул стропы, и его отнесло в сторону. Но через секунду снизу навстречу круто поднялась противоположная сторона ущелья. Ловко перебирая стропы, он на миг избежал опасности, но тут с силой рвануло парашют — и послышался треск рвущегося шелка. «Это конец!» — пронеслось в голове. Его резко качнуло из стороны в сторону.

Ягвиц понял, что край купола зацепился за какой-то уступ или сук наклоненного с кручи дерева, но парашют не повис, а разорвался у кромки и скользнул вниз. Еще через мгновение он увидел несущееся ему навстречу дно ущелья.

Высокие густые кусты, пружиня ветвями, смягчили падение, но все же Ягвиц сильно ударился. Он пришел в себя, ощупал ребра и плечо: кости были, кажется, целы, а ноющая боль в правом боку показалась пустяком по сравнению с тем, что угрожало ему.

Обдирая в кровь руки, он свернул в большой ком зыбкий непослушный шелк парашюта и, насколько позволял видеть прибор, осмотрелся. Штурман не подвел: выбросил точно на неровное дно сравнительно широкого в этом месте Вороньего ущелья. Старое каменистое русло прихотливо меняющей направление верткой речушки заросло жестким кустарником. Слева и справа возвышались ребристые камни гор с наклоненными пиками сосен. Здорово: как они не распороли ему живот! Спереди и сзади горы как будто смыкались, образуя из ущелья замкнутый глубокий котлован.

Он снял очки и ослеп от темноты. Только запрокинув голову, Ягвиц увидел над собой далекое подрагивание звезд. Скоро начнет светать. Надо торопиться. Он снова надел очки. С парашютом в охапку и десантным ранцем за плечами начал продираться сквозь кусты к бурлившей где-то воде.

Да, это было то место, куда он не раз пробирался с охотничьим ружьем в памятное лето 1938 года, когда гостил на вилле у деда. Но тогда не было этого колючего кустарника. Конечно! И река протекала здесь близко к северной стене ущелья. Хорошо, что за это время здесь вырос только кустарник. За столько лет тут могли выстроить целый поселок. Ущелье было безлюдным. Об этом он знал еще там, дома. «Дома!» Ягвиц усмехнулся. Когда он просматривал у генерала подшивки советских районных газет этой области, то нашел короткую заметку о том, что охотники Стопачинского района недавно в глухом Вороньем ущелье засекли волчью стаю. Воронье ущелье оставалось глухим. До границы 60 километров. 15 километров через горы до ближайшего населенного пункта — железнодорожной станции Клуш. Если даже самолет будет замечен, едва ли кому придет в голову, что человек выброшен с него в ущелье. В поле, в лес — куда угодно, но не в ущелье, где можно сломать себе шею днем. И все-таки надо спешить.

Он вышел к реке. Ему было по дороге со стремительно прыгающим по валунам горным потоком.

Час Ягвиц шел по течению. Потом по круглым скользким камням, рискуя свалиться в реку, переправился на противоположный берег и качал подниматься в гору. На это ушло еще полчаса.

На востоке тьма стала реже, и на фоне бледно-серого края неба, как на переводной картинке, проступили верхушки гор. В ущелье было сыро и темно. Он едва не наскочил на вкопанный, высокий железный крест из двух сваренных поперечных труб. Крест торчал из высокого куста. Могила. Отсюда на уступы должна подниматься тропинка. Он отыскал ее с трудом. Шагов двести подъема, и Ягвиц вышел на небольшую площадку. У высокой ели, словно выброшенной наружу из земли, лежал большой, обросший мхом, камень — давно сорвавшийся сверху обломок скалы. Ягвиц бросил под ель парашют, ранец и обошел камень. Затем он присел на корточки, внимательно осмотрел его нижнюю часть. Внизу в нескольких местах мох, свесившись с камня, прочно сплетался с травой. Глыбу давно не сдвигали с места. Значит «Глухонемой» сюда еще не приходил. А уже прошло двое суток и одна ночь с тех пор, как он перешел границу. Времени у него было больше чем достаточно, чтобы добраться до явочной квартиры, а затем — сюда. В раздумье Ягвиц присел на камень. Вероятнее всего, случилось то, что он и предполагал, — «Глухонемой» схвачен или убит. Иначе трудно объяснить его задержку. Если так, то удалось ли советской разведке узнать об этом схроне? Для этого надо выследить и заставить говорить лесника Ярему, а он из тех, которые говорят. А может быть, «Глухонемой» просто ранен и отлеживается у лесника?

Спустив предохранитель, Ягвиц переложил пистолет в боковой карман. В ущелье было уже совсем светло. Пробираться сейчас через горы к станции было неразумным — днем можно столкнуться с людьми, а в этих глухих местах каждый новый человек вызывает любопытство. Целесообразнее всего до темноты остаться здесь. Он еще раз осмотрел камень. Казалось, что и впятером не сдвинуть его с места. Но Ягвиц уверенно всем телом навалился на небольшой выступ, и камень осел. Тогда он сбоку сильно уперся в выступ руками и налег плечом. Плавно и медленно, будто на шарнирах, камень стал поворачиваться, отходить в сторону. Руками и большим лезвием ножа Ягвиц взрыхлил черневшую под камнем землю, нащупал небольшое кольцо и несколько раз рванул. Открылась скрытая крышка люка. Из зияющего под ногами квадрата в лицо пахнуло плесенью. По скользким крутым ступеням он спустился вниз. Схрон напоминал заброшенный небольшой винный погреб. Плесень и сырость были везде: на неотесанных камнях, которыми были выложены стены, и на полу, мощенном крупной галькой. Воздух был затхлый. Немного проветрив убежище, Ягвиц перенес в него парашют, ранец, несколько охапок сухих веток и прошлогодних листьев. Внимательно и осторожно он осмотрел с возвышающейся площадки окрестность, чтобы убедиться, что в ущелье спокойно. Затем спустился в схрон, закрыв над головой крышку люка. Над нижней ступенькой лестницы из стены торчала короткая толстая рукоятка. Он повернул ее и услышал скрип — камень становился на прежнее место.

И снова Ягвица окутал мрак. Сквозь ночные очки он внимательно осмотрел схрон; дернул за свисавшую с невысокого потолка ржавую проволоку, открыл отдушину и с наслаждением вдохнул струю свежего горного воздуха. В углу, напротив входа, темнело полузасыпанное низкое отверстие запасного выхода. Разостлав на ветках и листьях полотнище парашюта, он улегся на эту импровизированную постель. Но не спалось.

Ягвиц извлек из ранца небольшой фибровый чемодан и пакет с едой. После нескольких больших глотков коньяка ему захотелось есть, и он открыл рижские шпроты. Покончив с ними, он сильно швырнул в сторону пустую консервную банку. Ударившись о стену, она, бренча, покатилась по полу. Одновременно Ягвиц услышал другой шуршащий звук, будто откуда-то сыпался песок. Потом что-то упало со стуком на пол. Он вскочил. Шуршащий звук затихал. С пистолетом в руке Ягвиц снова обошел схрон и около противоположной стены наступил на холмик свеженасыпанной земли. Тут же лежал выпавший из стены камень. Ягвиц осмотрел небольшое отверстие, образовавшееся в стене на высоте полутора метров от пола, откуда тонкой струйкой сыпалась земля. Рука по локоть свободно прошла в дыру, и там он сразу нащупал какой-то продолговатый гладкий предмет. Мешавший соседний камень был вынут легко, и Ягвиц извлек из отверстия отполированную короткую палку с утолщением на конце. Он отряхнул с нее землю и вздрогнул. В его руке была берцовая кость человека.

Из отверстия вновь посыпалась земля, и вместе с ней вывалился круглым камнем белый череп с черными провалинами глазниц. Ягвиц кое-что смыслил в анатомии. Большой череп и сравнительно небольшая берцовая кость не могли принадлежать одному скелету. Сколько же людей было замуровано в этой стене, если он сразу же натолкнулся на останки двоих? Впрочем, сейчас было не до исследований, и он вложил обратно свои находки, кое-как закрыв камнями отверстие в стене.

Ягвиц вылил остатки коньяка на руки и долго вытирал их о шелк парашюта. После этого он заснул. Спал долго. Только к концу дня встал и немного размялся. Выждав еще несколько часов, он взял чемодан и направился к выходу. Задвинув люк камнем, Ягвиц внимательно осмотрелся и начал спускаться к реке. Путь его лежал через гору. Он шел осторожно, часто останавливался и прислушивался. Несколько раз он влезал на высокие ели и осматривал окрестности. Хотелось курить, Ягвиц несколько раз вынимал пачку «Казбека», но каждый раз, не раскрыв ее, снова засовывал в карман: не только окурки, даже пепел и запах дыма не хотел он оставлять в лесу.

Было около десяти вечера, когда он с горы рассмотрел внизу змейку железнодорожного полотна. Вглядевшись внимательней, Ягвиц различил слева почти скрытый гущей зелени дом, потом угол другого, почти рядом виднелась кирпичная труба третьего. Туда уходила железная дорога; издали донесся слабый гудок паровоза, и над деревьями далеко внизу взвилось облачко пушистого белого дыма. Это был Клуш.

При спуске вниз Ягвиц удвоил осторожность: лес становился реже. То там, то здесь попадались следы недавнего пребывания людей. В этих местах, видимо, часто устраивались пикники: несколько раз он наталкивался на опорожненные консервные банки, клочки старых газет и пустые бутылки.

В горах далеко сверкнула молния. Собиралась гроза. Вдруг впереди Ягвиц услышал голоса. Он притаился за большим буком. Между деревьями метрах в семидесяти от него прошло несколько человек мужчин и женщин. Они громко переговаривались, сбегая вниз по крутой тропинке. У некоторых за плечами были рюкзаки. «Отдыхающие или туристы», — подумал Ягвиц. Он хотел было уже выйти из своего укрытия, как показались еще двое: девушка и юноша. Девушка вприпрыжку спускалась с горы, ударяя прутом по стволам деревьев и что-то весело напевая. Вот она остановилась совсем недалеко от Ягвица, оглянулась и махнула прутом.

— Коля, догоняйте! — крикнула и бросилась бежать, но тут же споткнулась и едва успела схватиться за ветку. Подбежавший парень поддержал ее. Девушка уже выпрямилась, но Коля продолжал держать ее за талию. Так молча они стояли рядом. Вот он неумело привлек девушку к себе и склонился к ее лицу. Ягвиц видел, как податливо изогнулось ее стройное тело, но вдруг, неожиданно оттолкнув парня, девушка вырвалась из его объятий и побежала.

Было уже сумеречно. Ягвиц не видел их лиц, только среди деревьев белело, удаляясь, легкое платье, а в нескольких шагах застыла светлая рубашка растерявшегося Коли. «Черт их носит! Они, кажется, не собираются уходить отсюда», — пробормотал Ягвиц. Здесь в лесу он не хотел встречаться с людьми. Там внизу — дело другое. Он превратится в какого-нибудь рядового советского гражданина и ему нечего будет опасаться подобных встреч.

— Коля! Катя! Катюша! Куда вы запропастились?! Идите сюда скорее! Дождь начинается!

Парочка пришла в себя и медленно стала спускаться вниз. До Ягвица донеслось:

— Ну, Катенька, я вас очень прошу… после отбоя… к дальней беседке… Придете?

Ответа он уже не расслышал.

Когда Ягвиц спустился вниз, было уже около полуночи. Накрапывал дождь. Спрятав в кустах чемодан и плащ, он вышел на широкую аллею. Последний раз он был здесь 19 лет назад. Сколько прошло времени, а аллея все та же. Только еще гуще стали кроны старых деревьев. И девушка в белом, сейчас там в лесу, была чем-то неуловимым похожа на ту, давнишнюю его подругу — дочку местного лесопромышленника, за которой он ухаживал.

Ягвиц невольно сделал несколько шагов по аллее туда, где за поворотом должна была показаться дедовская вилла. Но тут же остановился. Какая ерунда! Дед умер еще в 1939 году, когда произошла национализация, а от виллы, наверное-то, остались одни руины.

Но нет, вилла, к немалому удивлению Ягвица, стояла на месте. Кто-то шел ему навстречу. Ягвиц отпрянул в кусты, и вдруг сзади над самым его ухом раздался негромкий голос:

— Тихо! Не шевелись!

Главный врач Клушского дома отдыха пришел на помощь Карпенко и в этот раз.

Аллеей они вышли к реке.

На горячей гальке загорали отдыхающие. Несколько человек барахтались в воде около берега — дальше заплывать не разрешалось. Горная река на стрежне плела петли водоворотов.

В стороне, где начинался сосновый бор, меж двух столбов была натянута изрядно прорванная волейбольная сетка. Слышались голоса и звонкие шлепки по мячу. Загорелый крепконогий парень в коротеньких трусах, высоко прыгнув, сильно «срезал» мяч.

— Двенадцать — пять! — громко объявила девушка в голубом купальнике. — Мяч — слева!

Главный врач сверкнул очками в сторону парня и тихо, как бы про себя, сказал:

— Это и есть Петров. Вы его не обижайте. Хороший парнишка. Потомственный буровик. Я их семью знаю еще с довоенных лет по Майкопу. Отец на фронте погиб, посмертно присвоили ему Героя. Николай у нас второй год подряд отдыхает.

Минут через десять матч окончился победой команды Петрова. В этом, очевидно, была его заслуга: новая команда, комплектовавшаяся тут же, стала наперебой приглашать его к себе. Отмахнувшись от них, Петров подошел к девушке в голубом купальнике.

— Пойдемте, Катенька, окунемся. Солнце-то сегодня какое!

Карпенко вдруг почувствовал, что солнце, действительно, жжет немилосердно. Ему так захотелось сбросить пиджак, брюки, ступить босой ногой на пригретую землю, вместе с этими парнями и девушками побежать к реке, пройтись на руках колесом до берега и глубоко-глубоко нырнуть в студеную воду. А потом выскочить — и к сетке, резко ударить мяч, ощутить силу своего тела, чтобы и его, Игоря, — так же, как этого ловкого паренька, зазывала к себе каждая команда. Но он ощутил вдруг тяжесть пистолета в кармане. Посмотрев на руки, увидел черную, забившуюся под ногти, грязь и усмехнулся.

— Коля, — позвал главврач. — Ты мне очень нужен.

Парень подошел.

— В чем дело, Аркадий Степанович?

— Ты меня обяжешь, если поможешь в одном деле. Нужно одеться и пойти со мной.

Петров огорченно глянул в сторону девушки, но бодро произнес:

— Да, конечно, я с удовольствием… Сейчас соберусь.

Главврач взял Петрова под руку и вышел с ним на аллею, но не знал, собственно, с чего начинать: Карпенко куда-то исчез.

— Дело в том, Коля… Понимаешь, — начал главный врач, увлекая парня в глубь парка.

— Простите. — Раздался голос сзади. — Здравствуйте, товарищ Петров. Давайте-ка присядем где-нибудь в тени и побеседуем. Я вас задержу недолго. — Игорь смотрел в широкое, туго обтянутое бронзовой кожей, лицо парня. — Будем знакомы: моя фамилия Карпенко, Вот мое удостоверение.

Они зашли в беседку.

— Кто сегодня спал на койке Феофанова? — коротко спросил Карпенко.

— Новенький. Ведь нынче время заезда. Я познакомился с ним вчера вечером. Прибыл он из Стрыя. Работает, кажется, в тресте «Укргаз» плановиком.

— Назвался?

— Да, Павлом Леонтьевичем.

— А как произошло знакомство?

А знакомство произошло так.

…Когда Ягвиц услышал приглушенное: «Не шевелись!», он вздрогнул и приник к земле. Его рука молниеносно выхватила из-за пазухи пистолет. Но кто-то невидимый за ветвями, совсем рядом, продолжал:

— Дежурный врач идет. Да ты пригнись, а то засыпемся. Ведь отбой-то был час назад.

Ничего не понимая. Ягвиц присел в кустах, незаметно засунув пистолет в рукав.

Мимо, по аллее, прошла полная женщина в белом халате. Тогда, раздвинув ветки соседнего куста, высунулась взлохмаченная голова и, провожая взглядом женщину, прошептала.

— Пронесло. — Повернувшись к Ягвицу, голова спросила: — Ты куда, в корпус, или тоже в «Лесную спальню»? Иль ты новичок?

Ягвиц начинал понимать, за кого его принимают, но дипломатично промычал что-то под нос. А голова уже решила за него.

— Пошли в «Лесную». В корпус сейчас незаметно не пройти.

Вслед за своим неожиданным знакомым, оказавшимся высоким курносым парнем, Ягвиц быстро пересек аллею и по боковой, раньше им не замеченной дорожке вышел на большую поляну, где под длинным навесом стояли в ряд кровати со спальными мешками. Разглядев парня повнимательнее, Ягвиц узнал в нем того самого Колю, которого он видел с девушкой в лесу. Парень решил окончательно взять под свою опеку нового знакомого.

— Я смотрю, вы — новенький, — покровительственно говорил по дороге Коля, — еще не знаете, что к чему. В «Лесной спальне» ночевать лучше, чем в корпусе, — насчет режима медперсонал не так уж контролирует. Тут ночью одна дежурная сестра, а она на полуночников сквозь пальцы смотрит — понимает, что мы не какие-нибудь там больные, а отдыхающие здоровые люди, и потому этот режим для нас, в некотором роде, даже совсем неполезный. Если вам не отвели койку в корпусе — они неопытных сразу в корпус стараются водворить — то настаивайте на «Лесной». А сейчас пока койка Феофанова свободна. Рядом со мной. Он, между нами, конечно, катанул сегодня вечером в Стопачи к одной знакомой. Приедет к завтраку. Это точно. В общем, располагайтесь, — перешел на шепот Коля.

Они уже пробирались вдоль коек. В другом конце «Лесной спальни» Ягвиц увидел свет настольной лампы: дежурная медсестра за тумбочкой склонилась над книгой. Она подняла голову, повернулась в их сторону, но со света плохо разглядела лица и, на всякий случай погрозив пальцем, снова уставилась в книгу.

Гроза прошла, моросил мелкий дождик, и редкие капли скатывались с навеса на дорожку.

Теперь уже Ягвиц хорошо знал, где находится: бывшая дедовская вилла стала не то санаторием, не то домом отдыха. Из слов своего нового знакомого он понял, что владелец койки — Феофанов не вернется ночевать. Глянув на часы, он убедился, что последний поезд из Стопачей, куда поехал Феофанов, давно пришел. Значит можно рискнуть. Кто его будет искать здесь, в постели отдыхающего. Он улыбнулся и стал раздеваться. Забравшись в спальный мешок, Ягвиц незаметно сунул в сандалию пистолет и прикрыл его носком; натянул одеяло почти до самого носа и повернулся к Коле.

Они начали вполголоса болтать.

Вскоре Коля заснул, а Ягвиц лежал с закрытыми глазами, но не спал. Анализируя по привычке все события минувших суток, он в итоге остался доволен собой. Однако осторожность все же заставила его тихо встать и пойти за спрятанным в кустах около аллеи чемоданом: рано утром чемодан могли случайно обнаружить — аллея была слишком людным местом.

Годы выработали в нем инстинктивное внимание к мелочам. И сейчас, движимый этим придирчивым чувством, он перепрятал чемодан в другое место. И это спасло его. Ягвиц вернулся в спальню и снова лег. Уходить сейчас отсюда на станцию было бы неосторожно, да и по расписанию до 5 часов не было ни одного пассажирского поезда.

Утром, когда Ягвиц со всеми вместе, перебрасываясь шутками, побежал к умывальникам, он услышал в стороне за деревьями собачий лай. Потом прибежала возбужденная девушка с полотенцем и громким шепотом рассказала, что на аллее пограничник с овчаркой кого-то ищет.

Несколько любопытных направилось к аллее. Ягвиц затесался в их компанию. Ему не надо было подходить близко: из-за деревьев он уже увидел группу людей в штатском и военного в зеленой фуражке.

Большая овчарка кружилась на одном месте: видимо, искала след. Ягвиц совершенно ясно понял, что эти люди ищут его. Собака вертелась около тех кустов, где он вчера сидел с Колей. Это было почти невероятно. Как напали на его след? Откуда начали? Но сейчас некогда было заниматься анализом. Надо было срочно уходить. Ему опять повезло — приди сюда эти люди на полчаса раньше, и его, как младенца из пеленок, вытащили бы из спального мешка. Сейчас, когда по аллее прошло уже много народу и проехала грузовая машина — он перед самым подъемом слышал ее тарахтенье, — его след был затоптан, но собака где-нибудь в стороне снова может найти.

Отдыхающие уже направлялись в столовую. Ягвиц вместе со всеми, прихватив чемодан, дошел до главного корпуса и незаметно скользнул за ограду. Он шагал без оглядки беспечной неторопливой походкой, хотя ему очень хотелось бежать — бежать на вокзал и быстрее вскочить в первый попавшийся поезд.

Карпенко продолжал расспрашивать Колю Петрова о его новом ночном знакомом, которого он так любезно пригласил переночевать на койке своего соседа.

— Говорили о чем-нибудь? — спросил Карпенко и перевернул еще одну страницу блокнота.

— Перед сном чуток поболтали о международном положении. Он парень разбирающийся. А потом — спать.

— А утром?

— Утром встали, умылись, он и говорит: «Пойду к врачу». Ушел. В столовой я его не видел.

— А вы смогли бы рассказать, какой он из себя?

— Меня повыше будет. Лет 35—40. Видный такой мужчина. Светлоглазый. Блондин. Одет в парусиновый белый костюм и сандалии.

— В котором часу вы с ним расстались?

— Перед завтраком. Так в четверть или двадцать минут восьмого. Завтрак-то в половине восьмого.

Игорь поднялся.

— Спасибо вам, товарищ Петров. Вы извините, но я попрошу вас о нашей беседе никому не говорить. Даже очень хорошенькой девушке, которая так ловко судит волейбольную игру.

Петров смущенно улыбнулся и горячо заверил Карпенко в том, что он все выполнит: он ведь прекрасно понимает, как это важно.

— Ну вот и отлично. — Игорь крепко пожал парню руку.

В душе Карпенко начинал загораться огонек злости. Он понимал, что враг опять ушел из-под самого носа.

— Наглец! — сплюнул он. — Хватило нахальства остаться ночевать в доме отдыха! Ну что ж, на всякий случай пойдем на станцию. — Игорь достал блокнот и открыл страничку, где было записано расписание поездов. — Утром отсюда ушло три поезда: в 5-40 пригородный на Стрый, в 7-30 пригородный на Стопачи и в 8 — проходящий на Вышгород. Если наш «Павел Леонтьевич» избрал железнодорожный транспорт, то он мог уехать в 7-30 на Стопачи или в 8 на Вышгород. Вот и гадай.

На станции со вчерашнего дня дежурил сотрудник райотдела. Заглянув в свой блокнот, он доложил, что подозрительных пассажиров вчера утром было двое: мужчина выше среднего роста в белом парусиновом костюме; он сел без вещей в пригородный, идущий на Стрый, почти на ходу; и второй — низенький толстяк лет сорока, в вышитой украинской сорочке, галифе и сапогах, севший в поезд, ушедший на Вышгород. Первый отправился поездом в 5-40, второй — в 8.

Карпенко подумал о том, что в 5-40 «Павел Леонтьевич» уехать не мог, он был еще в доме отдыха. Второй пассажир — толстяк — не походил на «Начальника».

— Ну, а такого не было? — Игорь, как можно подробнее, стал описывать известные по рассказам приметы «Павла Леонтьевича».

Сотрудник, прищурив глаза, смотрел на стекло пустой газетной витрины, словно там хотел увидеть человека, о котором ему говорил подполковник. Карпенко давно умолк, а тот все смотрел в одну точку. Потом твердо сказал:

— Был такой. Садился в поезд Клуш — Стопачи с чемоданом и корзиной. Но он был не один. С ним женщина и ребенок. Сейчас проверим. — И он снова перелистал потрепанный блокнотик со слипшимися нижними углами страниц. — Вот. В 5-40 село трое: этот, что в парусиновом костюме, и два солдата пограничника с пачками газет; в 7-30 — шесть человек: тот, с корзиной, женщиной и ребенком, и четыре колхозницы с бидонами; на восьмичасовый — один толстяк в галифе.

— Кто из станционных работников был во время посадки на перроне?

— Дежурный и перронный контролер.

Но ни дежурный по станции, ни перронный контролер ничего толком не сообщили.

— Можно у Веры Михайловны еще узнать, — предложил дежурный по станции. — Это наша билетная кассирша. Может, она помнит, кто из клушевских уезжал на Стопачи. — Позови-ка ее, Вася.

— Вы спрашиваете о молоденькой дамочке с ребенком? — бойко спросила кассирша. — Да это ж Елена Анисимовна, жена директора школы.

— А мужчина, который с ней был?

— Этого не знаю. Не видела. Наверное, знакомый. Я слышала, что она кого-то благодарила за то, что вещи поднес на вокзал.

— Ну что ж, и за это спасибо вам, — вздохнул Карпенко. «Если поверить, что это был он, тогда картина ясна. В 7-15 ушел из дома отдыха, в 7-30 сел в поезд и выехал в Стопачи, в 8 утра прибыл туда и примерно в это же время встретился с Коломийчуком… По арифметике все гладко. Только зачем он вечером пожаловал на квартиру Коломийчука? Не осторожно…» Так размышлял подполковник Карпенко, и веривший и не веривший в то, что это безошибочно.

Когда Карпенко возвратился в райотдел, Лосько там уже не было. Районный уполномоченный, знакомый уже Игорю полнеющий майор, бывший некогда счетным работником и прозванный втихомолку «счетоводом», с видимым удовольствием рассказал подполковнику подробности задержания «корреспондента»-«Начальника». И хотя этого бандита в трех лицах выследил и взял работник областного управления капитан Лосько, Карпенко показалось, что майор, расписывая поимку диверсанта, причисляет эту заслугу себе, словно хочет подчеркнуть, что вот де московский товарищ сидел в Клуше, занимался второстепенными вещами, а он, местный оперативник, тем временем в Стопачах взял живьем главаря. Карпенко улыбнулся этому невинному хвастовству, но где-то в глубине души у него шевельнулось чувство досады.

Бегло пробежав протокол о задержании, акт об отказе давать показания, постановление о назначении биологической экспертизы для определения красных пятен на одежде задержанного (хотя было совершенно очевидно, что пятна эти — кровь зарезанного лейтенанта) и, наконец, протокол опознания, подполковник приказал ввести арестованного.

Конвоир ввел мужчину выше среднего роста, лет 40—45, с непримечательным бледным лицом.

Какая-то смутная тревога овладела Карпенко уже при первом взгляде на человека, зверски полосанувшего бритвой по горлу Петра Громова. В шкафу районного уполномоченного лежало веское доказательство причастности этого человека к другим преступным делам и связям: форменные брюки с оранжевым кантом и протокол опознания. Дежурный по станции опознал в нем пожарника из отряда ВОХР, который за несколько минут до исчезновения Коломийчука встретился с последним.

Что же тревожило Карпенко? Боязнь уверовать в свое счастье: в то, что, наконец, пойман главарь, или нежелание признаться себе в том, что все это требует еще тщательных доказательств.

Игорь пытливо вглядывался в бесцветное лицо «корреспондента». Тот отвечал ему равнодушным вызывающим взглядом, поглаживая пальцами две глубокие морщины вокруг рта. Новый парусиновый костюм, вместо отобранных брюк и рубахи, неожиданно превратившихся в неопровержимые вещественные доказательства, аккуратно сидел на нем. Игорю бросились в глаза и начищенные сандалии, и старательно выбритое лицо, и гладко расчесанные прямые черные волосы.

«Брюнет! Да он же брюнет!» — Карпенко быстро достал свой блокнот. Вот запись показаний Коли Петрова: «Интересный такой. Ростом меня повыше будет. Блондин…»

Интересный… А этот? Стандартное, непримечательное лицо… Гладкие черные волосы. И вдруг вспомнилось: шрам!

— Снимите куртку! — резко приказал Карпенко.

Задержанный лениво снял парусиновый пиджак. Сильные, покрытые густыми черными волосами руки свидетельствовали, что это был человек огромной физической силы.

— Поднимите руки!

«Корреспондент» равнодушно исполнил и это.

«Ни одной царапины!» — пронеслось в голове у Карпенко.

— Одевайтесь.

Когда тот оправил на себе пиджак, Игорь спросил:

— Так может все-таки будем разговаривать?

— Нет, — обыденно отказался «корреспондент».

— Уведите его.

Подполковник был смущен. Ошибся Коля Петров? А сержант с иностранного самолета? Но ведь факты говорят, что «корреспондент» и есть тот человек, который разыскивал Коломийчука. Дежурный по станции подтвердил это. Подтвердили и брюки, с оранжевым вохровским кантом. Значит, в Клуше был кто-то другой? Значит… Стоп! Карпенко быстро подошел к столу и снял трубку.

— Товарищ майор, зайдите ко мне.

— Как вы провели опознание задержанного? — вопросам встретил Игорь входящего майора.

— То есть как? Обыкновенно. Как требуется. Представили дежурному по станции трех человек в форме командиров ВОХР, среди которых был и этот «корреспондент». Дежурный сразу указал на него.

— Кого взяли в статисты?

— Двух наших сотрудников. Они переоделись в точно такую же форму, что была на задержанном. Так их втроем и выставили перед дежурным.

— Фамилии сотрудников?

— Сокуренко и Дрыгало.

— Они давно здесь работают?

— То есть как? Дрыгало вообще местный житель, а Сокуренко, по-моему, года три как тут.

— А дежурный по станции давно здесь проживает?

— Надо посмотреть. — Майор достал из шкафа папку и перелистал ее. — Так. Костышин Михаил Иванович, 1920 года, проживает… родился в Стопачах, здесь… Работает дежурным по станции Стопачи полтора года. До этого был старшим стрелочником на той же станции.

Карпенко зло посмотрел на майора.

— И вы считаете, что опознание было проведено «как требуется?».

— Я не понимаю вас, товарищ подполковник.

— Не понимаете? Сколько в Стопачах населения?

— Тысяч пятнадцать… Кажется.

— «Кажется… Кажется… По-моему… Надо посмотреть…» Надо делать то, что нужно, товарищ майор, а с вашими авось да небось не очень далеко вы уедете.

Райуполномоченный нахмурился.

— Да поймите же вы, — вспыхнул Карпенко, — прожив тридцать лет в городе со столь небольшим населением, человек может знать в лицо большинство взрослых жителей в Стопачах. Сможете ли вы поручиться, что этот дежурный по станции никогда не встречал на улице, в кино, в столовой, в бане, в клубе и черт его знает где еще ваших сотрудников? Вохровец, который спрашивал у дежурного о Коломийчуке, был новым для него лицом. Он никогда его раньше не видел. Разговаривал мельком и, понятно, мог не обратить на него особого внимания. А вы берете и ставите этого человека меж людьми, встретить которых раньше дежурный мог где угодно, и предлагаете среди них опознать «чужого». Естественно, он указал на того, чье лицо было для него новым. Понимаете, новым, чужим! Вот он и «опознал»!

Майор недоверчиво усмехнулся.

— По-моему, вы слишком…

— Придираюсь? Да! Я придираюсь и буду придираться к пустякам. Ерунда?.. Еще неизвестно, из-за какой такой ерунды лейтенант Громов подставил свое горло под бритву бандита!

Майор переступил с ноги на ногу и предложил:

— Может, еще раз пригласим дежурного по станции?

Карпенко махнул рукой.

— Это теперь бесполезно. При таких обстоятельствах он уже запомнил брюнета и будет все время твердить «тот, тот».

— Вохровца видел еще и бригадир пути Смутек, когда тот подошел к Коломийчуку, — нерешительно сказал майор.

— Что же вы молчали об этом! Давайте за этим Смутеком. Только прежде пусть он обрисует внешность вохровца. Статистами возьмем… — Карпенко подумал, — двух офицеров из лагерей.

Бригадир пути Владислав Смутек оказался страстным фотолюбителем. Подумав, он так и сказал о вохровце:

— Высокий, широкоплечий, с фотогеничным лицом.

На опознании он пытливо оглядел трех вохровцев и уверенно сказал:

— Того среди них нет!

Не сдержавшись, майор крякнул. Карпенко покосился в его сторону.

— Нет его здесь, — повторил Смутек, — тот был красив, Дуглас Фербенкс. Девушкам для открыток его фотографировать. А эти… Нет!..

Все стало вверх ногами. Подполковник Карпенко молил бога, чтобы майор не пытался оправдываться, не то дело кончится скандалом. Майор, видимо, это понял. Он робко вышел из кабинета.

А Игорь, швырнув пустую пачку из-под папирос, подошел к окошку и стал глядеть в него, не отодвигая шторки. Надо было немного успокоиться.

Если «корреспондент» не «Начальник», то кто же он? Но убийца лейтенанта Громова не спешил вносить ясность в этот вопрос.

Если с ночи 8 июля дело, которым был занят Степаничев и его помощники, стремительно, как снежный ком, обрастало новыми событиями, то уже к середине дня 10 июля все пришло в тупик. «Начальник» исчез. Опередил их не намного, но быстро сменил явку, пустил преследование по ложному пути, предупредил и переставил людей.

Не была ясна в этом деле и роль убийцы лейтенанта Громова: на допросах он упорно молчал. Искать «Начальника» можно было, только найдя Коломийчука.

Карпенко склонился над большой картой района, в котором действовала оперативная группа. В отдельные кружочки, обозначавшие населенные пункты, были воткнуты пришпиленные к булавкам картонные флажки-фишки с надписями: «Начальник», «Коломийчук».

По мере надобности эти флажки перекалывались из одного кружочка в другой, а вслед за ними Игорь вычерчивал красные линии, обозначавшие пути передвижения врагов. Тут же на столе стояли две коробочки из-под папирос. На одной из них рукой Карпенко было выведено слово «уже»; на донышке этой коробки лежали флажки с надписями: «Глухонемой», «Ярема», «Убийца Громова», «Феофанов» (?). В другой коробке были еще чистые фишки.

Кое-кто из друзей Карпенко, посмеиваясь, говорил: «Игорь играет в фанты». Но постепенно все привыкли к этому. Кто-то в последний раз в день рождения Игоря преподнес ему коробку, перевязанную изящным голубым бантом, которая до краев была наполнена флажками. На этом оставили Карпенко и его фишки в покое.

Дочертив последнюю линию, Игорь отложил карту в сторону и взялся за тоненькую папку с надписью «Личное дело».

Раскрыл картонный корешок. С маленькой фотографии на него глядело хмурое лицо Коломийчука. Все графы в листке по учету кадров были заполнены без помарок угловатым, спотыкающимся почерком. Примечательного в этой биографии ничего не было. «Коломийчук Степан Федорович, год рождения 1915, родился на Волыни в Горохове, холост…» и т. д.

За этой анкетой следовала медицинская карточка, куда заносились данные регулярного освидетельствования, практикуемого на железной дороге.

Здесь указывался рост, вес, объем груди и прочие данные, а также — болезни, которые перенес когда-либо обследуемый.

В карточку был вклеен какой-то рентгеновский снимок. Посмотрев его на свет, Карпенко догадался, что это снимок легкого.

В одной из граф значилось, что у Коломийчука правосторонний туберкулез, что пережигались спайки, что накладывался пневмоторакс, что последнее поддувание плевры производили такого-то числа и т. д.

Все эти закоулки чужой жизни необходимо было облазить, и не просто облазить любопытства ради, а остановить свое внимание на каждой мелочи.

Карпенко перелистал до конца различные справки, вшитые в личное дело, перевернул его, еще раз посмотрел на фотографию Коломийчука и захлопнул папку.

«Личное дело есть, самой-то личности нет», — подумал он. Наклонился и стал завязывать болтавшийся на туфле шнурок. После отдыха хотелось двигаться, работать, но двинуться было некуда.

Этот и следующий день прошли почти в безделье. Новые данные не поступали. Степаничев молчал.

Карпенко считал, что местный розыск, контроль, надзор, агентурный поиск — все это бредень, которым ловили рыбу в незнакомом месте и, в конце концов, с расчетом на «авось». Одна эта сеть не годится для такой щуки, как «Начальник». Хотя бы приблизительно узнать, с какой целью он заброшен. Это бы уже определило направление поисков.

Кончался второй день томительного ожидания. Друзья сидели за шахматной доской. В номере было неуютно: большой обеденный стол, неизвестно для чего сюда поставленный, занимал половину комнаты. Играть за таким столом было неудобно, и Карпенко оперся коленом о стул.

— Игорь Александрович, не кажется ли тебе, что «Начальник» уж слишком вертится у железной дороги? — Лосько крутил в пальцах короля черных. Уже целый час они играли в шахматы, но было сделано всего несколько ходов — мысли уходили далеко от игры. — Ведь ты сам обратил внимание на то, что четверо из пяти известных нам лиц так или иначе связаны с железной дорогой. Пятый — Ярема — не в счет. Он, по идее, не должен непосредственно участвовать в этом деле. Он — явочник. Смотри: Коломийчук — путеец, «Глухонемой» по железнодорожным диверсиям, этот «корреспондент» с бритвой и сам «Начальник» рядятся в командиров железнодорожной охраны.

Карпенко, пощипывая жесткую кисточку над бровью, оторвал взгляд от доски.

— Ты бы, Стась, поставил моего короля на место. Мне без него как-то трудно играть. — Игорь сдвинул брови, склонился над доской, но так и не сделал хода: выпрямился и пошел к тумбочке за пепельницей. — Говоришь — на железной дороге? Может быть. Но это не решение задачи, а приблизительное определение места действия. Нам же надо знать объект. Сама по себе железная дорога в данном случае вряд ли может быть таким объектом. Ну, разрушат они колею, ну, даже подорвут какой-нибудь мост — какой эффект? Хотят пустить под откос поезд? Может быть, и это. Но любой поезд или какой-то определенный? Времена «комариных» укусов прошли. Уж если они рискуют такими кадрами, как «Глухонемой» и «Начальник», то, видимо, задумана большая пакость. Здесь речь может идти об объекте особой важности. А железная дорога может служить только удобным местом перехвата этого объекта. Удобным, но не единственным. Мы не можем приковывать все свое внимание к железной дороге, там более, что «Начальник» знает, что мы кое о чем осведомлены. Вот так. А пока получи мат. — И Карпенко приставил подкрепленную конем королеву к королю белых, загнанному в угол доски.

Лосько свистнул и посмотрел на «поле боя», уясняя, почему проиграна партия. Потом со вздохом начал собирать шахматы в коробку.

— Игорь Александрович, но если диверсия возможна не только на железной дороге и да же не в этом районе, то на кой черт мы с тобой тут сидим? Надо выяснить, какие грузы будут следовать по этому направлению в ближайшее время; в случае чего, поставить усиленную охрану и все. Не будут же они охотиться за пассажирскими поездами! Надо…

— Надо нам, Стась, сидеть здесь и ждать, что прикажет начальство. Ты что думаешь, мы вдвоем занимаемся этим «Павлом Леонтьевичем»? Юрий Кириллович всех поднял на ноги. Так что давай пока думать о том, что поручено нам. — Карпенко взял со стола толстую книгу и перелистал ее. — Ты не вынимал отсюда закладки? — Карпенко захлопнул книгу и посмотрел в окно. — Вообще-то старик, конечно, мог бы держать меня в курсе всех дел.

За окном сгущались сумерки. Наступала третья ночь их пребывания в Стопачах.

В дверь деликатно постучались. Этот осторожный стук не соответствовал возбужденному виду сержанта-вахтера, замершего у двери. Он едва сдерживал тяжелое дыхание, глаза у него блестели, но в присутствии старших по званию он пытался сохранить спокойствие.

— Товарищ подполковник, майор просил вас и капитана сейчас же прибыть на станцию. Он ждет вас там.

Вахтер едва удержался, чтобы на этом закончить фразу. Он облизнул подрагивающие губы, словно охлаждал их жажду говорить: в его скромные обязанности не входило информировать старших начальников о происшедших событиях.

Лосько взглянул на часы: 22-30 — и быстро набросил пиджак.

— «Счетовод» что-то нащупал, — шепнул он Карпенко.

Но Игорь стал неторопливо причесываться перед зеркалом. Лосько спрятал улыбку. Игорь Александрович оставался прежним. Недаром когда-то в бригаде говорили, что, когда комроты Карпенко хочется бежать, он в присутствии подчиненных будет идти медленным шагом, засунув руки в карманы, видимо, для того, чтобы удерживать свои рвущиеся вперед ноги.

Майор встретил их около нового здания вокзала.

В общей комнате линейного пункта милиции царило возбуждение: несколько милиционеров окружили какой-то предмет, лежащий на полу в углу. Они расступились, давая дорогу районному уполномоченному. Но майор пропустил вперед Карпенко, и тут же до Игоря донесся громкий шепот: «Смотри, уже начальство из Вышгорода прикатило. Быстро!».

На полу до половины закрытые брезентом лежали рядом трупы двух мужчин. Один — пожилой, с крупными чертами обветренного лица, был одет в форму железнодорожника. На его помятом темном кителе Карпенко разглядел рыжие брызги. На втором здоровенном чернявом парне под распахнутой курткой на белой полотняной рубашке расплылось еще влажное небольшое темно-красное пятно. «Огнестрельные раны, потому мало крови», — подумал Карпенко. Сзади послышалось шарканье ног. Милиционеры ретировались под строгим взглядом районного уполномоченного. От трупов слегка несло прокисшим запахом еще незапекшейся крови. Майор попросил разрешения закурить, и Карпенко протянул ему пачку «Беломора». Майор замялся: он привык к сигаретам и к тому же не ожидал угощения, но папиросу взял. Встретившись взглядом с Карпенко, он вдруг понял, что напрасно эти два дня обижался на подполковника за его резкость: опасна и ответственна их работа, и не всегда можно зажать в кулак свои нервы, иногда это просто невозможно.

— Эти двое, — начал докладывать майор, — и с ними еще один, которого взяли живым, около двадцати одного часа тридцати минут пытались взорвать мост на 107-м километре. Железнодорожная милиция помешала. Начальник линейного пункта капитан Никольский со своими работниками выследил их — и вот результат. Личность убитых пока точно не установлена. Во всяком случае, Коломийчука среди них нет. Вохровца, что был с ним, — тоже. Третий цел и невредим. Он здесь, его еще не допрашивали. Я вызвал судмедэксперта и фотографа. Подробностей я сам не знаю. О них доложит начальник линейного пункта капитан Никольский. Он, кажется, легко ранен и сейчас ушел на медпункт.

— Капитан Никольский? — переспросил Карпенко. — Что ж, подождем его. Что обнаружено при убитых?

— Портативные мины в папиросных коробках «Казбек», пистолеты, один немецкий автомат образца 1943 года, саперная лопата… — майор загибал пальцы. — Я, признаться, всего сам точно не знаю.

В комнату вошли судмедэксперт и фотограф. Они занялись своим хлопотливым делом. Карпенко наблюдал за их работой.

Скрипнула дверь. Вошел еще кто-то, но Карпенко не повернулся. За спиной он услышал хрипловатый голос:

— Это все эксперты, товарищ майор? Многовато. Вообще-то нечего их исследовать. Мы пришили обоих наверняка. А иначе нельзя было — они такую пальбу открыли! Мне руку задело, хорошо, что в это время я споткнулся, а то бы влепили по-настоящему.

Районный уполномоченный остановил говорившего:

— Доложите обо всем заместителю начальника особой опергруппы Комитета Союза подполковнику Карпенко.

Игорь повернулся и увидел грузного приземистого человека. Правая рука его была забинтована, но он подчеркнуто вскинул ее под козырек:

— Капитан Никольский.

Отрекомендовавшись, Никольский предложил пройти к нему в кабинет. Там на столе лежало два пистолета «ТТ», немецкий автомат, ножи и другие предметы, изъятые у диверсантов. Карпенко осторожно осмотрел две портативные мины.

— Лосько, надо вызвать специалистов и разобраться с этими «папиросами». Узнайте также, какие поезда были на подходе к станции в 21-30—22 часа со стороны Клуша и какие поезда отправлялись со станции в то время на Клуш.

Лосько вышел.

— Может быть, хотите допросить третьего, которого мы взяли живым? — спросил Никольский.

— Потом. Сначала рассказывайте.

Никольский достал из бокового кармана бумажник и извлек из него небольшой клочок бумажки.

— Вот эту записку мы получили сегодня днем. Анонимная. Была в ящике для жалоб, который мы каждый день просматриваем. На половине листа в косую линейку, вырванного, видимо, второпях из ученической тетради, прыгающими буквами было выведено:

Ни числа, ни подписи не было. Записка была помята и замусолена.

— Я очень сомневался, товарищ подполковник, в серьезности этого сообщения, — начал Никольский. — Сперва подумал, что это или клевета, или какая-то глупая шутка. Но потом все же решил устроить засаду у моста на 107-м километре. Это от станции в полутора километрах в сторону Клуша. Хотя я, признаться, совсем не верил в эти данные, но подумал, что есть предлог расшевелить своих людей, а то уж очень спокойно живется здесь: ни забот, ни тревог — жирком заплывать стали. В общем, решил провести своего рода учебные занятия. Взял с собой трех человек и в 20 часов пошел к мосту. Укрылись мы метрах в ста от моста и в двадцати от полотна. Охранника на мосту не предупредили, так как тревогу я считал учебной. Сидим. В 20-35 прошел товарняк, за ним — другой, потом — скорый. Ничего. Ну, думаю, пора кончать эти «маневры», но потом решил еще пропустить пригородный, который отправлялся со станции в 21-20. Вот тут-то и началось. Поезд уже почти весь был на мосту, как вдруг со второго от хвоста вагона кто-то на ходу прыгает под откос. Упал как раз между нами и мостом. Лежит и стонет. Поезд прошел. Охранник заметил упавшего и окликнул, а тот лежит. Охранник подошел к нему шагов на десять. В это время с другой стороны насыпи, через полотно, перескакивают двое и — к охраннику. Они, должно быть, соскочили с поезда по ту сторону. Охранник повернулся к ним, затвор успел передернуть. Вдруг вскакивает тот, что лежал и — на охранника. Сзади. Втроем они и навалились на него, вырвали винтовку и подмяли под себя. Один — тот здоровенный, что лежит в комнате — кулаком его по голове оглушил и кричит: «Давай быстро, закладывай на середину моста, а я с этим сам кончу» и вытащил нож.

Ну, тут мы и дали по ним. Здоровенного я уложил сразу с одного выстрела. А второй, в железнодорожном кителе, с автомата резанул — мне руку зацепило — ну, его тоже успокоили Третий пальнул пару раз из пистолета и бежать, но его догнал Иванцев. Обыскали трупы и задержанного. Нашли мины в папиросных коробках.

— Завтра утром, капитан, представите мне ваш подробный доклад о сегодняшних событиях в письменном виде, — сказал Карпенко. — Сообщите начальству, что дело о диверсии на мосту я принял к своему производству. Вещественные доказательства и трупы отправьте сейчас же в райотдел. Представьте мне фамилии отличившихся в этой операции ваших работников. Руководство опергруппы будет ходатайствовать о поощрении вас за проявленную бдительность и оперативность. А сейчас давайте сюда арестованного.

Никольский с неловкой поспешностью вышел из комнаты. За дверью раздался его голос: «Арестованного сюда!»

Милиционер ввел парнишку лет 17—18. Глаза были полны страха. Втянув голову в плечи, он все старался прикрыть рукой разодранную на плече рубаху. Весь испачканный в глине, он стоял, всхлипывая, жалкий и дрожащий.

— Фамилия, имя? — сурово, но спокойно спросил Карпенко.

Парнишка встрепенулся.

— Тарас Яцишин, — и вдруг упал на колени. — Тильки не вбивайте мене! — заголосил он. — Я про все, про все скажу! Я не хотел… то вуйко Иван заставил!..

Карпенко шагнул к нему, взял за плечи и поднял.

— Никто тебя не тронет, чего ты голосишь.

Рябоватое лицо паренька, забрызганное глиной, было жалким и смешным.

Карпенко зевнул, чтобы скрыть наворачивавшуюся неудержимо улыбку.

— Бери-ка стул, Тарас. Давай его сюда. Смелее, смелее. Теперь садись. Беседовать будем?

— Будем, — робко промолвил задержанный.

— В бога веришь? — вдруг спросил Карпенко, заметив под разорванной рубахой Тараса грязноватую ниточку, на которой висел крестик.

— Трошки.

— Правду говорить будешь?

— Буду, ей-богу, буду.

«В бога — трошки, а правду говорить — «ей-богу». Вот и примири эти противоречия», — усмехнулся мысленно Игорь, глядя на всхлипывающего паренька.

— Вот что, Тарас Яцишин. Ты не реви. Платок есть? На, утрись и давай займемся делом. — Карпенко вынул из кармана пропахший табаком платок. Он давно утратил первоначальный цвет, и, посмотрев на него, Игорь усомнился: удобно ли давать этот сероватый комок, который еще совсем недавно без всякого сомнения мог быть назван носовым платком. Все же он протянул его парню.

— Не очень чистый, но это так, в кармане свалялся.

Тарас принял предложение утереться, как приказ. Он старательно поелозил платком под носом, но высморкаться не решился и возвратил его Карпенко.

— Отец есть? — спросил Игорь.

— Есть.

— Он послал тебя на мост?

— Нет. Вуйко Иван. Татко в 1946 году в трибунал попал… А теперь до дому вернулся. Вуйко Иван говорил, что за татко отомстить надо.

— А отец-то знал, что ты пошел на мост?

— Нет. Татко с братом не ходят друг до друга.

— Поссорились?

Тарас кивнул.

Из рассказа паренька Карпенко начинал понимать, что Иван Яцишин, родной дядька Тараса, и Коломийчук временами давали мальчишке небольшие поручения: то сосчитать танки и пушки на маневрах, то съездить во Львов и по дороге высмотреть аэродромы, то купить батарею для радио.

Недавно вернулся из заключения отец. Тарас хотел похвалиться перед ним своими «подвигами», но дядя запретил ему это. С братом отец сразу не поладил и строго наказал сыну не встречаться с дядей. Но Иван уже «прибрал» к рукам племянника. И вот позавчера дядя вызвал Тараса к себе. У него был Остап Гак. Пришел Коломийчук и приказал им взорвать железнодорожный мост. Коломийчук о чем-то пошептался с дядей и ушел, оставив им взрывчатку и деньги. Сегодня вечером Тарас, дядя и Остап, вооружившись, — автомат дядя нес в мешке — сели на поезд, а у моста соскочили на ходу и напали на часового, но их подстерегала засада. В Тараса начали стрелять — и он бросил оружие.

Было похоже, что паренек говорил правду. На Карпенко неприятно подействовала его запуганность, словно тот ожидал, что его вот-вот начнут убивать.

— Отправьте мальчишку в райотдел, — приказал Карпенко Никольскому.

Карпенко с райуполномоченным вышли на слабоосвещенную безлюдную площадь перед вокзалом. Подошел Лосько.

— Я вызвал на завтра минеров из воинской части. Тех самых, которые давали заключение по минам, изъятым у «Глухонемого». А с поездами дело так: в 22-25 со стороны Клуша на Стопачи через мост прошел воинский эшелон.

— Неужели они не знали времени движения поездов? Какой смысл взрывать мост за час до появления поезда, если за полчаса до этого на мосту должны были меняться часовые? Да и взрыв был бы услышан здесь. Должны были знать. Эти трое — люди Коломийчука, а он-то знал все. Значит — только мост и все? Ничего не понимаю.

— Да-да! — протянул райуполномоченный. — Взрывать только мост им не было особого резона.

Пошли через площадь. Около закрытого киоска мигал огонек — кто-то курил. В темноте угадывалось только очертание фигуры. Когда они поравнялись с киоском, огонек метнулся к ним.

— Товарищ подполковник! — негромко позвал подходивший. — Простите. Можно вас на минутку.

Человек уже попал в полосу света, и Карпенко увидел, что это старший сержант железнодорожной милиции. Карпенко разглядел его совсем молодое лицо.

Парень замялся, Карпенко перехватил его настороженный взгляд, брошенный через плечо на здание вокзала.

— Вы хотели мне что-то сказать?

Тот утвердительно кивнул головой, но снова замялся. Подполковник выручил его:

— Идите в райотдел и подождите меня там, — и, повернувшись к районному уполномоченному, спросил: — Товарищ майор, кто сейчас в райотделе?

— Только один вахтер внизу, — понял его майор. — Но он парень молчаливый.

Когда Карпенко вошел в кабинет райуполномоченного, сидевший на диванчике старший сержант вскочил. Карпенко жестом усадил его, взял стул и подсел рядом.

— Ну, познакомимся поближе. Зовут меня Игорем Александровичем, фамилия — Карпенко, а звание вы уже знаете, хотя я здесь хожу все время в штатском.

— Наша солдатская связь работает хорошо, — улыбнулся старший сержант. — В особенности, когда начальство приезжает. Старший сержант железнодорожной милиции Иванцев Мирон Михайлович, — вдруг спохватился он. — 1930 года рождения, в милиции служу два года, сразу же после демобилизации из армии. Я здешний, из села Гаи, Стопачинского района.

— Это вы задержали «Глухонемого»? — спросил Карпенко. — Курите, курите, — разрешил он, увидев, как Иванцев вынул и спрятал сигареты.

— Да, это мы вместе с солдатом Басаджиевым из погранотряда. Только я не о том хотел, товарищ полковник. Не знаю, как это вам сказать. Может, мне показалось. Когда мы вчетвером с капитаном Никольским замаскировались в засаде около моста, а потом увидели, как бандиты напали на часового, то сразу хотели броситься ему на помощь. Но капитан говорит: «Не надо, подождем еще немного. Может их не трое, а больше». А тут я смотрю — часового вот-вот зарежут, а капитан все «погодите» да «погодите». Ну, я не мог такого допустить, чтобы на моих глазах человека убили, и выстрелил. Тут, конечно, все бросились вперед уже без приказа капитана. Кто убил второго бандита, я не разглядел, а третий — Тарас Яцишин, я его сразу узнал, он из нашего села, испугался, бросил оружие и поднял руки. Тут подбегает капитан и на ходу из пистолета прямо — в Тараса! Я кричу: «Что вы делаете?» — А он — снова! Метров с пятнадцати два раза стрелял, да все мимо. Я не выдержал и выбил у капитана пистолет из рук, а он на меня: «Засажу! Диверсантов защищать, такой-сякой! Все вы здесь бандюги!» Это он насчет моего местного происхождения. Ладно. Я, конечно, эти слова пропустил — в горячке человек всякое наговорить может. Только вот зачем он в безоружного стрелял, когда тот уже и руки вверх поднял? Мальчишка ведь безоружный. Может быть, я это все вам напрасно наговариваю, может, в бою оно так и случается — я на фронте побывать не успел.

— Нет, правильно вы сделали, Мирон Михайлович, очень правильно сделали, что пришли ко мне. Кстати, не заметили, кто ранил Никольского?

— Ранил? Это вы о руке, наверно? Да он о камень сбил, когда упал на насыпь. Споткнулся, должно быть, на бегу или может от пули уберечься хотел.

— Скажите, товарищ Иванцев, каким порядком к вам в линейный пункт поступают жалобы?

— А у нас специально для этого ящик у входа висит, чтоб граждане могли всегда запросто подать жалобу или письмо положить, в конце дня, часов в 18, я просматриваю ящик и что нахожу, регистрирую по книге жалоб и заявлений. У нас такая книга ведется.

— А почему именно вы просматриваете этот ящик?

— Да я за канцелярию как бы по совместительству отвечаю. Секретарь нам ведь не положен. Вот и возложили эту обязанность на меня.

— А капитан Никольский сам не занимается этим?

— Да что вы! — рассмеялся Иванцев. — Вот только сегодня он у меня спросил про ящик: «А зачем эта скворешня здесь висит?»

— А вы сегодня, правда это уже получается вчера, — посмотрев на часы, улыбнулся Игорь, — не осматривали ящик?

— Осматривал. Я в этом отношении аккуратный. Вот даже ключи от него всегда с собой ношу.

— Какие же жалобы и письма вы вчера обнаружили в ящике?

— А никаких. Вот уже недели три, как никто таким путем нам не шлет письма.

Карпенко закусил губу.

— Да? Ну, не буду вас больше задерживать, Мирон Михайлович.

Уже давно затихли в коридоре шаги сержанта, а подполковник все стоял в дверях кабинета и смотрел куда-то в одну точку.

С утра, Карпенко ожидал от Степаничева ответа на свою шифровку, но генерал почему-то молчал. Лосько занимался «папиросами «Казбек». Райуполномоченный уточнял личности убитых, производил обыск в их домах, фиксировал показания Тараса Яцишина, с Никольским ходил к мосту, и потом корпел над схемой места происшествия.

К концу дня папка с бантиком распухла вдвое. Тут было все, начиная от показаний Марины Кравчук и постановления о розыске Коломийчука до заключения судмедэксперта и многочисленных фотографий убитых бандитов, их оружия и снаряжения.

Документы о «Начальнике» и Старом схроне Карпенко держал у себя отдельно.

Небольшая комната, где хранились вещественные доказательства, была завалена. В одном углу лежал большой смятый парашют, десантный ранец, банка из-под консервов — имущество «Начальника». В другом, на столике, — автомат, пистолет, ножи — оружие людей Коломийчука. Отдельно лежала бритва и пистолет «Браунинг» в кобуре. Улик и доказательств преступной деятельности «Начальника» и Коломийчука было много. Не было только самих преступников и, что хуже всего, невозможно было пока предупредить их новые преступления.

Бывает иногда такое состояние, когда просто так по-житейски начинаешь завидовать людям, которые отработают свои 6—8 часов и баста. Нечто подобное испытывал сейчас Карпенко. Почти никогда он не задумывался над тем, что ответил бы, если б вдруг ему сказали: «Давай-ка, Игорь Александрович, снимай свои погоны, сдавай дела, законченные и незаконченные, ты нам больше не нужен». «А завтра?» «И завтра». «И послезавтра?» «Ну, да, совсем, навсегда!» «Что же я делать буду?»…

Облокотившись о стол, Карпенко усмехнулся и начал пощипывать кисточку над бровью.

«Всякая блажь начинается с безделья», — вспомнились слова его бабки, которая никогда не сидела на месте, даже вытерев в пятый раз всю пыль со старомодной мебели в их комнатушке.

«Блажь, блажь, блажь… Какая блажь, когда запутался, когда мысли ходят, как на цепи, по замкнутому кругу».

Игорь взял листок бумаги и, сделав из него голубя, бросил вверх. Но голубь не летел, а ткнувшись в стену, упал на пол. Карпенко вышел из-за стола, поднял бумажку и порвал ее на клочки.

Снова сел на прежнее место и снова начал теребить кисточку над бровью. А в голову неотступно лезла одна и та же мысль. «Где Коломийчук? Где Коломийчук? Где Коломийчук?».

Так проходит час-другой.

Самые различные предположения рождались в голове Карпенко. Одни он осторожно отвергал, думая над возможностью проверки других. Пришел Лосько, а за ним вскоре и майор со своей папкой, которую Карпенко, положив на диван, не стал и раскрывать. Смахнув со стола все лишнее, он расстелил перед собой чистый лист бумаги и взял карандаш.

— Давайте думать вместе. В папках мы сейчас не найдем ничего нового. Все, что нам известно, можно свести, примерно, к следующему: «Начальник» благополучно приземлился в Вороньем ущелье и направился к Старому схрону. Не застав там «Глухонемого», он подождал еще день, заподозрил неладное и направился в Клуш. Переночевал в доме отдыха и утром выехал в Стопачи, где встретился с Коломийчуком. Тот предупредил его о провале Яремы. «Начальнику» стала ясна и участь «Глухонемого». Роль «корреспондента» пока непонятна. Известно одно: он шел на явку к Коломийчуку, не зная о провале. Так? Что же дальше? «Начальник» дает задание через Коломийчука его людям взорвать мост на 107-м километре. Причем снабжает взрывчаткой. Это совершенно ясно. Пиротехническая экспертиза установила идентичность портативных мин-«папирос», изъятых у бандитов и у «Глухонемого». Это — «табачные изделия» производства одной «фабрики». Таковы факты, известные нам. Какие из них вызывают сомнения? Диверсия на мосту. Странная диверсия! Я вызвал из Вышгорода специалиста-мостовика, но и без него ясно, что масштабы ущерба, который мы бы понесли в случае удавшейся диверсии, не соответствуют масштабам подготовки ее. «Начальник» пожертвовал тремя агентами для цели, которая едва ли могла его прельщать. Вариант со взрывом воинского эшелона исключается. Так для чего же ему понадобился мост?

— Я продолжаю придерживаться мнения, что это отвлекающий маневр, — сказал майор, — «Начальник» рассчитывает заставить нас заняться этим мостом, а сам тем временем попытается напакостить в другом месте. Старый прием!

— Вот поэтому я и сомневаюсь в нем, — вставил Карпенко. — Только ли отвлекающий маневр?

— А может быть, мост сам по себе все-таки был его целью? — подсказал Лосько. — Ведь мы не учитываем, что со взрывом моста на некоторое время прервалось бы движение по железной дороге.

— Надо лучше изучать, капитан, географию путей сообщения, — раздался голос в дверях, и в комнату вошел Степаничев. — Вы забыли о старой восточной линии через Карпаты.

На генерале был кремовый чесучовый костюм и легкие сандалии. Он весело обвел глазами присутствующих, вставших при его появлении.

Степаничев внимательно выслушал все подробности, задал несколько вопросов, черкнул что-то еще раз в блокноте и посмотрел на часы.

— Рабочий день уже окончен, товарищи, а мы с вами еще занимаемая делами. Непорядок, На сей раз в этом виноват я. Но теперь давайте кончать. Подполковника Карпенко попрошу не уходить.

Когда они остались вдвоем, Степаничев спросил:

— Небось, сердит ты, Игорь Александрович, за мое молчание? Думаешь, послал меня «старик» искать вчерашний день, а сам окопался в Вышгороде и ждет, когда ему «Начальника» доставят? Думал, что легче давать задания, чем выполнять их, что вот ушел главный враг из самых рук, а теперь держи ответ перед грозным генералом, которому никакого дела нет до всяких там объективных причин. Так, что ли?

— Не совсем так, — улыбнулся Карпенко.

— Так, так. Ты не крути. Давай, как говорят, отойдем да поглядим, хорошо ли мы сидим. Хорошо сидим… покуда, правда, в галоше. Вспомни ты о фразе Яремы про 25 целковых пораньше — прихватили бы мы Коломийчука. Головомойку за это устрою не сейчас, а при разборе операции, когда закончим все. Это — раз. Второе — Лосько-то прошляпил: собаку к схрону мог раньше вызвать? Мог. Вот нас и обыграли во времени. А получилось и в пространстве.

— В нашей работе, Юрий Кириллович, повинную голову секут. Знаю. И все, что вы говорите, — справедливо, но…

— Но и помолчи. Садись, давай. Сейчас нам надо решать два вопроса: для чего пожаловал к нам этот «Начальник» и зачем ему понадобилось взрывать мост.

Карпенко рассказал Степаничеву о своем разговоре со старшим сержантом Иванцевым.

— Что-то очень путано, но проверить необходимо. Я об этом подумаю. Знаешь, чем я занимался последние два дня? Меня очень заинтересовала личность Реверса. Помнишь показания «Глухонемого»? Он говорил о том, что был нанят неким Реверсом для выполнения одного «частного поручения».

Степаничев расстегнул пиджак.

«Сейчас начнет подтяжки натягивать», — подумал Карпенко. Но брюки генерала на сей раз держались на коричневом лакированном поясе.

— Вот что сообщили мне позавчера из Москвы, — продолжал Степаничев. — В мае во Франкфурт-на-Майне прибыл генерал Уллас. В свое время я возился с ним, когда он был у нас военным атташе. Он взял сейчас длительный отпуск по болезни и приехал в Западную Германию. Остановился в отеле «Рейн» под именем Аллена Реверса. Пробыл он во Франкфурте всего несколько дней, а затем действительно появился на водах в Швейцарии под своей настоящей фамилией. Там он отдыхает и по сей день — болезнь его, видимо, затянулась. Я предполагаю, что Уллас-Реверс, остановившийся в отеле «Рейн», и Реверс, дававший «частное поручение» «Глухонемому», одно и то же лицо. Надо было Улласа щупать со всех сторон. — Генерал поднял бокал, в котором стояли карандаши и ручки, посмотрел его на свет и поставил на место. — Вот я и попробовал обратиться к его частным делам. Поверил на минуту, что вся эта затея носит частнопредпринимательский характер. Оказалось, что Уллас состоит членом правления одного из крупнейших концернов, контролирующих горнорудные разработки во многих странах Европы и Ближнего Востока. Членом правления Улласа можно назвать условно. Его один-полтора миллиона не влияют на погоду в делах с оборотом в несколько десятков миллиардов долларов. На кой черт такой компаньон? Скорее всего, доходы, получаемые Улласом, — это жалование за услуги, которые Уллас может оказать, как один из руководителей разведки. Не приехал ли он в Германию защищать интересы своего концерна? Предположим, так. Если бы ему нужно было заняться непосредственными служебными делами, он бы не маскировался.

Что же за интересы у концерна, о котором печется Уллас? Каковы дела и перспективы этой фирмы? Что, связанное с нашей страной, может ее волновать и беспокоить? Может быть, то, что долгое время у нас были натянутые отношения с одним из государств, где хозяева Улласа, засучив рукава, гребут деньги из урановых рудников. За последнее время широкая общественность этой страны стала поднимать голос против этих варягов, высказываясь за то, чтобы сделать рудники источником национального дохода. Обратились к нам, попросили об оказании технической помощи. Мы не отказали. Все пошло хорошо, но засуетились хозяева Улласа. Поднялась шумиха в их прессе. В особенности после сообщения о том, что парламентская делегация этой страны посетит Москву в конце июля.

Степаничев достал платок, крепко вытер им лоб и облизал губы. Карпенко, заметив это, налил в стакан тепловатой воды из простенького графина и протянул его генералу. Но тот покачал головой и продолжал:

— Ведь даже несмышленому человеку ясно, что этот визит должен иметь своим следствием дальнейшую нормализацию отношений между нами и государством этих парламентариев. Учти также, что в состав делегации входят лидеры самой крупной у них парламентской партии «Национальное единство». Она объединяет средние слои населения. Среди этих лидеров есть и такие, которые еще вчера довольно резко критиковали «политику Москвы», а сегодня жизнь научила их быть более осмотрительными в выборе друзей. Эти люди пользуются у себя на родине немалым авторитетом. А осенью там должны быть парламентские выборы, которые в значительной мере определят политику этой страны на ближайшие несколько лет. Теперь тебе понятно, почему так забеспокоились господа концессионеры? При создавшемся положении нынешний визит в нашу страну может иметь печальные результаты для хозяев Улласа.

Карпенко в раздумье покрутил пальцами жесткую кисточку над правой бровью.

— Да. Весьма возможна провокация.

— Это мы и будем иметь в виду. Так меня предупредила Москва, ознакомившись с нашими с тобой здесь делами. Параллельно и одновременно будем проверять все варианты, возможные в создавшейся обстановке. Сейчас придет инженер-мостовик, которого ты вызвал из Вышгорода. Он приехал со мной и сразу отправился на 107-й километр. Надо будет взять у него заключение о времени, которое потребовалось бы на восстановление моста, если бы диверсия удалась, Нужно знать точно: какой ущерб рассчитывал нанести враг, так как не исключено, что «Начальнику» этот мост почему-то мешал.

Степаничев подошел к открытому окну.

— Идет этот инженер. Между прочим, очень экспансивный товарищ. Займись-ка им, Игорь Александрович, — генерал улыбнулся как-то загадочно и даже лукаво. Так, во всяком случае, показалось Карпенко.

— Ну, что ты на меня смотришь? — спросил Степаничев, задержавшись в дверях. — Теперь твой черед председательствовать. А я пошел.

В дверях стоял Костя Замбахидзе. Чернобородый, огромный, какой-то весь нараспашку в своих чувствах. Друзей разделял стол. Они стояли, улыбаясь.

— Ну? Кто будет первый бить? — спросил Костя. — Я тебя за то, что ты тогда сбежал, или ты меня за то, что я «донес» на тебя?

Карпенко шагнул к Замбахидзе и расцеловал его.

— Теперь здравствуй по-настоящему, борода!

— А вообще тебе повезло, — уже расшумелся Костя. — Если бы генерал вовремя меня не предупредил, я бы тебе сейчас намял бока. Три дня спать не мог! Приехал к себе как чумной. Люди даже стороной обходили: такой страшный был. Душой не верил, что ты мог оказаться… черт, даже повторить не могу. Ну, мог же как-то мне намекнуть!

— Что, голова, я мог тебе сказать тогда? Ведь я был на задании. Я тебя столько же не видел, сколько и ты меня.

— Ладно, ладно. Не оправдывайся. Ну, а этого… вы поймали? Он хотел мост на 107-м километре свернуть?

— Нет, не так это просто, Костя. Но думаю, что долго куролесить у нас он не будет. А как с мостом? На сколько дней прервалось движение, если бы они взорвали его?

— Дней? — переспросил Замбахидзе. — На восстановление всех трех ферм этого мостика в военное время давали от 6 до 8 часов. Дистанция пути имеет запасные двадцатиметровые собранные фермы. Мостопоезд быстро бы их водрузил на место. Хуже, если бы подорвал и опоры, но их небольшая высота, в данном случае, при восстановлении тоже не представляла бы большой сложности. Не понимаю одного — зачем им рвать этот мост? Уж если они задумали что-то серьезное, то должны были избрать для диверсии такой мост, как на 141-м километре. Там десять ферм. Высота оснований солидная. Мост висит над пропастью. Там бы нам пришлось повозиться.

— Ты это все изложи подробнее в своем заключении.

— А заключение уже готово. Вот оно, — и Костя протянул Игорю бумаги. — Чем еще могу быть полезен вам, товарищ подполковник?

— Пойдите допейте пиво, которое вы не успели с ним в вагоне-ресторане распить, — подсказал вошедший Степаничев. — Сегодня вы, Карпенко, можете быть свободны. Товарищ Замбахидзе, не торопитесь уезжать во Львов. Можете еще понадобиться. Мы вам командировку любым числом отметим. Ну, гуляйте!

— Где же вы ночевать будете, Юрий Кириллович? — спросил Карпенко.

— А ты что — мой адъютант? Здесь в кабинете на диване улягусь. Майор мне разрешил.

— Юрий Кириллович, но в гостинице…

— В гостинице один только номер, который вы с Лосько уже захватили, — перебил Степаничев, — да и инженера твоего нам надо будет примостить. Отправляйтесь. — И Степаничев вытолкал их за дверь.

Сперва друзья отправились к реке. Они забрались вверх по течению, подальше от оживленных пляжных мест. Золотисто-коричневые сосны выбегали здесь почти к самой воде, рассыпая на мелкий белый песок зеленые и рыжие иголки. Еще шагов за сто до реки Карпенко снял туфли и, держа их в руке, пошел босиком по холодноватому шевелящемуся песку.

Они разделись у огромного плоского камня, с которого река за время паводков смыла все неровности.

— Ну, вот и стол есть, — хлопнул Костя сандалией по камню.

— А к столу?

— Найдем, дорогой, найдем. Давай-ка все-таки намну тебе бока, — И он, подбежав к Игорю, положил ему на плечи тяжелые волосатые руки.

Началась борьба. Костя сопел и крякал, старался подмять крупное, с бегающими мышцами тело Игоря. Тот молча вывертывался, но чувствовал, что уступает: как-никак, разница в весе пятнадцать килограммов.

— Сдаюсь, слышишь, сдаюсь. Руки сломаешь, медведь! — взмолился Карпенко.

— То-то! — ослабил свои объятия Замбахидзе и тут же грохнулся на спину сбитый коварным ударом ноги под колено. А Карпенко уже бежал к реке. Костя догнал его на середине быстрины, и они, борясь с гонким течением, поплыли к противоположному берегу.

Выскочив на песок, посиневшие, они прыгали на одной ноге, вытряхивали из ушей воду, потом присели на солнечный пятачок — единственное место, где сосны не заслоняли небо. Друзьям было о чем рассказать друг другу.

Осушив литровую бутылку сухого закарпатского вина и подкрепившись бутербродами, они отправились на станцию: Косте нужно было съездить по каким-то срочным делам в Вышгород.

В гостинице Карпенко ожидала записка Лосько: «Я уехал в Вышгород. Утром разыщи «старика». Он просил. Привет». Игорь стоял у окна. Свет зажигать было еще рано. Сумерки начали заползать в углы комнаты. Густые багровые лучи уже невидимого солнца, пробиваясь сквозь узорчатый заслон далекого горного леса, залили стекла и оцинкованную крышу соседнего дома холодными красками. В комнате было душно. Карпенко вышел. Он несколько раз прошелся по длинной, тянувшейся через все село улице, постоял у газетной витрины, потом направился в сквер к репродуктору послушать последние известия.

Согретый за день воздух неподвижно висел над сонными Стопачами. Потемневшее небо словно прокололи серебристые и желтоватые звезды. Тишина. Запах смолы и хвои, тянувшийся с ближнего бора, сейчас был особенно густ: пыль давно осела, исчез запах бензина и гари, так как машины давно стоят в гаражах или мчатся по дальним дорогам. Тишину, наполненную покоем и безмятежностью, прервал стук дятла, конопатившего ствол дерева.

Игорь остро ощущал эту вечернюю сельскую благодать, в которой все было в полутонах: и звук и цвет.

Он расстегнул все пуговицы рубашки и провел прохладной ладонью по горячей мускулистой груди. Где-то перекликнулись пичуги. Игорь прислушался, словно старался уловить смысл их разговора. Он мог различать птиц по голосам, потому что часто их слышал за месяцы, проведенные в лесных засадах. Но сейчас этот переклик, зазвучавший из синеватых сумерек бора, удивил Карпенко каким-то своим особым смыслом, темой. Игорь чувствовал природу и на ее красоту отзывался горячо, всем существом. В минуты, когда он мог ощущать ее дыхание, слышать могучий ее язык, в памяти всегда возникали картины осеннего леса, ненастные дни, проведенные в засаде среди скрипящих, качающихся на ветру деревьев, и смерть друга Володи Любимова. Он умер от лихорадки, не позволив спасать его, чтобы не выдать врагу засады.

Карпенко неторопливым шагом приближался к скверу, где меж деревьями похрипывал репродуктор.

Стояла безмятежная легкая тишина. Городской человек, Карпенко трудно привыкал к ней: порой она казалась ему томительным предгрозьем. Может быть — потому, что на душе было неспокойно. Не хотелось даже курить. Прослушав последние известия, он вспомнил, что завтра у бабки день рождения, и не спеша пошел к почтовому отделению. Там тоже было тихо. Молодой телеграфист читал затрепанную книжку с изображением стрелявшего человека на обложке. Названия ее Карпенко не прочел, но по формату и оформлению увидел, что она из серии «Библиотека военных приключений». Он усмехнулся. «Вот читает парень о шпионах и диверсантах и, наверное, удивляется: мол, в наши-то дни!.. А расскажи ему про дела в его родных Стопачах — не поверит». Игорь взял бланк и набросал телеграмму. «В Каневе будет утречком», — пообещал телеграфист, торопливо дал сдачу и принялся за книгу.

Когда Карпенко вернулся к себе в номер, было около двенадцати. Кровать Лосько стояла нетронутой.

Экономная лампочка горела на коротеньком шнурке под самым потолком. Желтый, слабый свет ее нагонял тоску. Читать — темно. Игорь подошел к старенькому зеркалу, в которое за его долгий век, наверное, смотрелась не одна тысяча людей. Приблизив к мутноватому стеклу свое лицо, он глянул на себя, как на незнакомца; давно не видал он себя в зеркале, Крупная голова с каштановыми, чуть вьющимися волосами; широкий прямой нос над жестковато опущенными углами пухлых губ и крутой подбородок. Лицо как лицо — скуластое, с крепко натянутой смуглой кожей. Под широким, с легкими залысинами лбом сидят большие серые глаза, с рыжеватыми крапинками вокруг спокойных, внимательных зрачков Над ними — густые темные брови, круто разлетающиеся к вискам. На правой — непослушная жесткая кисточка. Он послюнявил пальцы и попытался ее пригладить, но ничего не вышло. Еще раз критически осмотрев свое отражение, Игорь провел руками по щекам: завтра надо бриться. Отошел от зеркала, закурил. Делать было нечего. Пришлось ложиться спать.

Утром около райотдела Игорь увидел «Победу», на которой вчера приехал Степаничев. «Не иначе, как собрался отбывать», — подумал он. Действительно, в кабинете райуполномоченного генерал с трудом втискивал в свой разбухший портфель, который сослуживцы называли «Ноевым ковчегом», небольшой дорожный несессер. Только когда Юрию Кирилловичу удалось защелкнуть замки, он облегченно вздохнул и пожал Карпенко руку.

— Ну вот, я собрался. Меня вызывает Москва. Пока останешься за меня. Ты чего бирюком глядишь? Не спал, что ли, или с дружком хватил лишнего вчера?

— Нет, Юрий Кириллович. Просто не спалось.

— Это бывает. — Степаничев потер лицо ладонью, и Карпенко понял, что генерал тоже плохо спал эту ночь.

— Вернемся к нашему вчерашнему разговору. — Генерал забарабанил пальцами по портфелю. — Во-первых, о самой диверсии на 107-м километре. После заключения вашего приятеля Замбахидзе мысль о том, что целью диверсии был взрыв моста, надо отбросить. Кто стал бы жертвовать людьми, идти на риск при полной осведомленности, что такой мост может быть восстановлен за несколько часов? Коломийчук не знать этого не мог. Кому-то, конечно, выгодно, чтобы мы думали об этой диверсии всерьез. Но мы этого делать не станем, а остановимся на том, что попытка взорвать мост — инсценировка с целью отвлечь нас от главного, направить на ложный след. Подготовка такой инсценировки почти всегда ведется гораздо тщательней, нежели подготовка к настоящей диверсии. Ведь тут задача как можно дольше водить противника за нос. Значит, непременное условие такой инсценировки — строжайшая конспиративная подготовка. Понимаешь?

Карпенко внимательно слушал генерала, иногда кивал головой и выкуривал папиросу за папиросой.

— Если так, то откуда появилась анонимка? Смотри, если верить ее смыслу, то автор должен был присутствовать при обсуждении деталей готовящейся диверсии. Ведь сомнительно, чтобы подобный разговор мог быть случайно кем-то подслушан. Конспирация в группе Коломийчука была, скажем честно, отменной. Этот дорожный мастер просидел у нас под боком добрых 10—12 лет со своими людьми. И, очевидно, не бездельничал. Значит, их кто-то выдал! Кто? Кто-то из трех участников нападения на мост? Ерунда. Он бы не пошел в засаду, устроенную собственноручно. Естественно, что выдать мог оставшийся на свободе. А кто же остался? Коломийчук? Невероятно, но ничего другого не придумаешь. Мы больше никого не знаем.

Генерал умолк. Карпенко протирал слезившийся глаз от едкого папиросного дыма. Оба молчали некоторое время.

— Меня смущает, Юрий Кириллович, ложь капитана милиции Никольского. Ведь он солгал, что записку извлек из ящика. — Карпенко ломал в крепких пальцах спичку и смотрел на генерала. — И еще. Зачем Никольский, человек, прослуживший, вероятно, не один год на оперативной работе, пытался просто пристрелить бросившего оружие мальчишку. То есть убить единственного человека, который мог дать какие-то показания?

— Кстати о Никольском. Вчера, когда я получил ваше донесение, я связался с начальником Вышгородского отдела милиции. Предупредил его, что дело с мостом мы берем в свое производство. Он мне, между прочим, сказал, что Никольский, отказавшийся месяц назад от перевода в Вышгород, когда там была вакансия, подал рапорт на днях с просьбой перевести его туда.

— Ну и пусть себе идет, на повышение. Он же теперь в герои вышел.

— В хваленой капусте бывают гнилые кочаны, — раздумчиво заметил Степаничев.

— Может быть, нужна профилактика, — неуверенно произнес Карпенко.

— Я буду просить как можно скорее удовлетворить его просьбу о переводе в Вышгород. Отличившихся надо поощрять! Заодно переведем туда на повышение старшего сержанта Иванцева. Посмотрим, что из этого выйдет.

Через два часа Степаничев был уже в Вышгороде. Не заезжая в Управление, он отправился прямо в аэропорт. Москва ждала обстоятельного доклада.

Уже началась посадка. Раздавались последние советы провожающих: «прими таблетку», «дай телеграмму маме» и прочие. Степаничев слушал взволнованные разговоры людей, озабоченных самыми безобидными делами, и невольно его мысли отвлеклись от службы и тоже устремились к будничному, домашнему, что ждало его в Москве.

Посадка закончилась. Борт-радист запер дверь, и машина, завывая моторами, покатилась в дальний угол аэродрома.

Самолет ушел точно по расписанию: в 12 часов дня.

В 12 часов дня диспетчер Вышгородского аэропорта Анна Сергеевна Лучко, или, как ее все запросто звали Анечка, сдала дежурство и направилась к служебному автобусу. Он развозил по домам работников аэропорта.

Анечка еще не успела перенять небрежно-равнодушное отношение старых аэрофлотцев к стартующим и садящимся на летное поле красивым машинам и задержалась, чтобы проводить взглядом сверкающий двухмоторный пассажирский самолет ИЛ. Какой-то гражданин с чемоданом выскочил из дверей аэровокзала и чуть было не столкнулся с Анечкой. Взглянув вверх, на тающий силуэт ИЛа, он растерянно замер на месте. Анечка не смогла удержать улыбки. Интересный, она бы даже сказала красивый, мужчина, в хорошем коричневом костюме с двумя рядами орденских колодок над карманом, беспомощно и смущенно перевел взгляд на Анечку и развел руками. Девушка улыбнулась:

— Вы опоздали на этот самолет? В четырнадцать будет другой в том же направлении. Вам могут перекомпостировать билет.

Но мужчина уже смеялся над своей оплошностью. Нет, он не собирался лететь этим самолетом. Наоборот, он сам только что приехал из Москвы поездом сюда в командировку, а самолетом в Москву улетел его старый приятель, у которого он собирался здесь остановиться. Улетел и запер свою квартиру и, наверное, рассчитывает в Москве остановиться у него. Вот так всегда получается, если заранее не предупредишь. В гостинице трудно достать отдельный номер, а в общий он идти не хотел, так как с ним служебные документы. Ему, видимо, здесь вечерами придется иногда поработать. Он инженер-геолог Массальский.

— Ну что ж, — улыбнулся Массальский, — бывало и хуже. Не плакать же мне в 42 года.

— Вам 42? — удивилась девушка, — вот бы не подумала. На вид так не больше 35.

Массальский грустно развел руками.

— К сожалению, 42, хотя толку мало — до сих пор ни жены, ни детей, а друзья вот разлетаются при одном моем появлении.

Словно понимая, что тема разговора исчерпана, Массальский попрощался с Анечкой. Девушка быстро пошла к служебному автобусу. Но машина уже ушла, и Анечке пришлось идти к «общей» автобусной остановке.

У аэропорта стояло несколько такси. Один из шоферов громко приглашал пассажиров. Какой-то мужчина с докторским саквояжем справился у «гостеприимного» шофера о стоимости проезда до города. Шофер, высокий парень, скептически осмотрел гражданина и ухмыльнулся.

— Садитесь, довезу в момент. Десятка тоже деньги.

— Десять рублей? — удивился гражданин. — Ведь недавно я платил пять.

В разговор вмешался шофер другой машины. Он сердито одернул товарища и подтвердил, что стоимость проезда действительно пять рублей. Массальский — свидетель этой сцены — подошел к развязному шоферу:

— Поехали в город, друже.

Когда Анечка уже подходила к автобусной остановке, мимо в такси проехал улыбнувшийся ей Массальский. И вдруг такси резко стало. Шофер, ругаясь, вышел из машины и, подняв капот, просунул туда лохматую голову. Массальский тоже вышел, едва Анечка поравнялась с машиной. Рассмеявшись, он обратился к ней:

— Вот не везет. Просто наваждение какое-то.

Они отошли в сторону, к закрытому газетному киоску, и завязалась у них непринужденная беседа. А между тем, следующий автобус с пассажирами уже ушел в город.

Но вот заработал мотор такси, и, спохватившись, Массальский обратился к девушке:

— Ведь вам в город? Садитесь, пожалуйста, нам же по дороге.

Анечка немного замялась, но села в «Победу».

Массальский был вежлив и предупредителен, остроумен и откровенен. Машина вновь остановилась. Шофер чертыхнулся и полез к радиатору. Массальский предложил пройтись немного вперед. Анечка пошла с ним. И уже сама не зная, как это случилось, — уж очень непосредственно он сказал: «Давайте-ка заглянем сюда», — зашла с ним в кафе. Он купил коробку «Тузиков». Девушка не заметила, как съела половину. Сначала решила взять только одну для приличия. «Он очень хороший человек, — решила Аня. — Сколько такта и вместе с тем непринужденности. Ему просто одиноко в чужом городе». Она, конечно, не решилась бы ему предложить остановиться у нее, если бы возле дома они не встретили ее старшего брата Сашу — летчика ГВФ. Саша вначале очень сухо поздоровался с Массальским, но, разговорившись, минут через пять уже пригласил его в дом. У геолога в чемодане оказалась бутылка коньяка, и они ее распили. Летчик сам предложил Массальскому остановиться пока у них: «Квартира у нас большая, а мы с сестренкой только вдвоем. Найдется для вас местечко».

Массальский вначале отказывался: неудобно, мол, стеснять. Это понравилось Саше, и он начал настаивать. Впрочем, долго Массальского уговаривать не пришлось. Вечером они пошли в ресторан. Массальский угощал их и чуть не поссорился с Сашей из-за того, кто будет платить по счету.

Два дня он прожил в семье Лучко. Брат и сестра были в восторге: какой интересный человек, как много он знает! На третий день Массальский сказал, что едет в район, в одну из геологоразведочных партий. Саша взял с него слово, что по возвращении он снова остановится у них.

Попрощавшись с генералом, Карпенко начал приводить в порядок бумаги.

Часов около трех пополудни заголосил телефонный звонок. Игорь недовольно дернул губой и не стал снимать трубку — решил, что это к райуполномоченному. Но телефон не унимался. Звонил дежурный Стопачинского районного отделения милиции. Он доложил, что полчаса назад охотничья собака бухгалтера райпотребсоюза натолкнулась на мужской труп в лесу около Клуша. Бухгалтер, владелец собаки, сообщил об этом участковому милиционеру. На место происшествия сейчас собирается следователь и судмедэксперт.

Подумав, Карпенко ответил:

— Пусть едут. Я сейчас же следом.

Он быстро собрал бумаги, запер их в сейф.

На проселке в полутора километрах от Клуша его встретил участковый и двое понятых. Они указали дорогу. Справа от проселка, где темнели пни вырубки, глухой лес поднимался в гору. Его зеленый сплошняк рассекала ровная просека с редкими следами колес.

Шагах в семидесяти от просеки, в сыроватой чаще, уткнувшись лицом в муравейник, животом вниз лежал человек. Возле него на корточках сидел врач и подбрасывал в маленький костер хворостины: труп окуривали дымом, чтобы отогнать копошившийся на нем муравьиный рой. Едким, стелющимся дымом курился вогкий валежник. Руки мертвеца были подмяты под грудь, словно человек уже падал мертвым и не успел их раскинуть. Видимых следов борьбы не обнаружили. На мертвеце были сбитые кирзовые сапоги, брюки в старых латках, белая холщовая рубаха. Рядом валялась вытертая гуцульская шляпа-тиролька.

Когда судмедэксперт перевернул труп лицом вверх, Карпенко почувствовал, как вздрогнул стоявший рядом с ним молоденький милицейский следователь с университетским ромбиком на гимнастерке. Скосив темный большой зрачок, Игорь увидел его побледневший лоб и горло, судорожно глотавшее слюну. «Кажется, парня сейчас вырвет», — подумал Карпенко и повернулся к нему.

— Товарищ лейтенант, надо организовать какой-то транспорт. Труп заберем в морг. Займитесь, пожалуйста, этим.

Молоденький следователь благодарно взглянул на Игоря и поспешно скрылся за деревьями.

Зрелище было действительно страшным. Лицо мертвеца, изъеденное муравьями, являло собой кашеобразную массу, в которой еще копошилось несколько насекомых. Ни о каких чертах его и говорить не приходилось. И Карпенко понял, что опознание трупа будет делом нелегким.

Участковый уполномоченный крепился, стараясь показать себя оперативником, видавшим виды. Но это ему удавалось с трудом. Не по себе было и Карпенко. Лишь судмедэксперт с живым интересом склонился над трупом. Он внимательно прощупывал то место, которое когда-то было шеей.

— Смотрите, удавка! — словно обрадовавшись, повернулся он к Игорю. — Задушен своеобразным жгутом. А вот и кусочек палки, которым закручивали шнур на его шее. Вот он! А сам шнур глубоко впился в мышцы.

«Старый бандеровский прием: «удавка» и лицом — в муравейник. Маленькие насекомые обезображивают лицо», — подумал Карпенко. Он присел на корточки возле врача.

— Скажите, доктор, а других повреждений нет? Его, вероятно, вначале оглушили, а уже потом… Не мог же взрослый человек без борьбы вот так взять и дать себя задушить этим примитивным способом.

— Естественно, — согласился судмедэксперт. Вероятно, что-нибудь найдем в черепе. Ведь поза-то, смотрите, какая. Упал ничком, словно рухнул. Следы удара надо искать на голове сзади.

Мертвеца обыскали, но ничего при нем не нашли. Эксперт полагал, что смерть наступила приблизительно сутки тому назад. Полное заключение он сможет дать после вскрытия в морге.

Подъехал грузовик. Труп обернули рогожей и положили в кузов.

— Езжайте, — обратился к эксперту Карпенко. — Мы еще тут немного поищем… Прихватим с собой понятых.

Походив неторопливо вокруг места происшествия, он ничего не обнаружил и выбрался на дорогу, а затем пошел по направлению к Клушу. Лейтенант и участковый двинулись на Ланы.

Карпенко шагал медленно, раздумывая над сложившейся ситуацией. Убийство, в конце концов, могло быть просто уголовщиной. А он увязнет в этом деле и потеряет дорогое время. Может, переложить все на руки милицейских работников? Нет! До опознания трупа этого делать не следует. А покуда опознают…

Игорь уже поравнялся с первыми домами, когда услышал шум мотопилы. Он свернул к лесорубам…

Через сорок минут вместе с высоким рыжеватым парнем он зашел в сельсовет. Секретарь, познакомившись с его документом, дипломатично вышел и оставил их вдвоем.

— Значит, часа в два — половине третьего этот красивый гражданин в плаще вышел из леса и спрашивал у вас дорогу на Ланы? Так?

— Так точно, — ответил лесоруб.

— А когда-нибудь вообще вы его видели?.. Нет? Может быть, вы еще что-нибудь вспомните? Тут ведь всякая мелочь важна, а она-то и забывается быстро. Ну, может, ноша какая-нибудь еще была при нем?

— Да вроде как нет. Попросил я у него газетку на завертку, а он меня «Казбеком» хотел угостить. Да против нашего самосада папироска слаба. Дал он мне на закрутку кусок газеты, пошутил насчет этого и ушел.

— Газетку? А вы ее всю искурили?

Парень непонимающе улыбнулся.

— Да вроде не всю, — и он втиснул тяжелую пятерню рабочего человека в узкий глубокий карман, потом в другой. — Есть! — лесоруб извлек из заднего кармана клочок газеты.

— Ну что ж, газетка как газетка. Пожалуй, я вас больше задерживать не стану. Вот только оформим протокол нашего разговора и причислим к нему эту газетку. Добро?

Карпенко просунул голову в дверь и позвал:

— Товарищ секретарь, зайдите к нам с кем-нибудь еще.

В комнату вошел секретарь сельсовета с какой-то девушкой. Они неуверенно остановились у дверей.

— Проходите, товарищи, — пригласил их Игорь. — Мне нужна ваша помощь. Вот тут мне подарили кусочек газеты, — Карпенко улыбнулся. — Этот подарок такой драгоценный, что его без свидетелей я принимать не могу. Прошу вас быть понятыми.

Когда все было оформлено и подписано, подполковник распрощался с лесорубом и понятыми, поблагодарил их и вышел из сельсовета.

Так, по сути, ни с чем, если не считать обрывка газеты, который был аккуратно вложен в блокнот, Карпенко вернулся в Стопачи.

Кабинет райуполномоченного теперь превратился в рабочее место Карпенко. Он сел за изучение клочка газеты. Ее подарил лесорубу незнакомый прохожий. Что может рассказать этот обрывок? Игорь снял трубку и позвонил в местную редакцию районной газеты. На звонок отозвался ее ответственный секретарь.

Минут через пятнадцать в кабинет вошел пожилой человек, с белыми, аккуратно подстриженными усами. Сжимая в обеих руках фуражку, он коротко представился:

— Пинчук.

— Садитесь, товарищ Пинчук. Вы уж сюда, поближе к столу.

Скромный облик Пинчука никак не вязался с его громкой должностью: ответственный секретарь. Но Карпенко не знал, что этот худощавый, с узкой грудью человек — старый член Коммунистической партии Западной Украины — ухитрялся издавать революционные листовки, сидя за многорядной колючкой Березы Картузской[3], где он провел шесть лет.

— Вы бы не могли, товарищ Пинчук, определить, ваша ли это газета? — Карпенко протянул старому полиграфисту обрывок величиной с ладонь.

Пинчук достал простые в медной оправе очки, долго прилаживал их к ушам, затем далеко отставил пальцы с зажатым в них куском газеты.

«Дальнозоркий старик», — подумал Карпенко.

Пинчук повертел обрывок и возвратил его Игорю.

— Нет, это не наша. Печать другая. Здесь набирали линотипом, печатали на ротации. А мы еще по-древнему: ручной набор, плоская печать. Все обещают линотип дать, да из рук не пускают. Вот так оно. А газетка это областная. Нашей ли области, не нашей — не скажу. А что областная — точно.

— А какая это страница?

— Это тоже можно разрешить. Вот смотрите: здесь, где петитом набрано, пишут про беспокойства в Малайе. Значит, иностранная информация. А ее ставят обычно на четвертую полоску. Теперь дальше. — И Пинчук перевернул клочок газеты. — А здесь пишут о предстоящих гастролях столичного театра. Только не поймешь, куда он приедет. Такой материал заверстывают на третью страничку…

Они еще с полчаса колдовали над обрывком газеты. Потом Карпенко поблагодарил Пинчука и проводил его до парадного. Вернувшись, Игорь заказал телефонный разговор с Вышгородским отделением РАТАУ. Оттуда он получил справку, что материал под заголовком «Волнения в Малайе» был передан областным газетам в 22 часа 10 минут 12-го июля. Следовательно, искать его нужно в номере за 13 июля. Но областных газет на Украине много.

После разговора с руководителем отделения РАТАУ Карпенко позвонил редактору газеты «Вышгородская правда». В редакции был перерыв, и разговор состоялся только через час. Игорь представился и попросил редактора установить, была ли опубликована в их газете собственная информация о предстоящих гастролях Киевского театра имени Ив. Франко. В трубке слышно было, как шелестели страницы. Затем густой басистый голос с мягким украинским акцентом ответил: «Такая информация опубликована во вчерашнем номере. Речь идет действительно о нашем городе: театр приезжает к нам».

Положив трубку, Карпенко снял с этажерки подшивку областной газеты «Вышгородская правда» и раскрыл номер за 13 июля. На третьей и четвертой страницах был тот же материал, что и на обрывке.

Мысль, которая вызвала интерес у Карпенко к клочку газеты, вела его дальше. Осталось выяснить совсем пустяковую деталь: в котором часу прибывает в Стопачи газета из областного центра. И тогда…

Подполковник позвонил в экспедицию Стопачинской почты. Трубку сняла девушка-почтальон. Игорь пощипывал кисточку над бровью в ожидании, покуда позовут почтовое начальство.

— Вас слушают, — раздался голос в трубке.

— Беспокоит подполковник Карпенко из райотдела КГБ, — Игорь на мгновенье замолк, словно боялся задать важный для него сейчас вопрос. А вдруг не тот ответ… — Скажите, пожалуйста, в котором часу вам доставляют областную газету?

— Если выход ее не задерживается в области, то почти во все районы она прибывает в пять-шесть часов вечера.

— А раньше возможно?

— Нет. Позже бывает, а раньше нет.

— Спасибо. Всего доброго. — Карпенко медленно опустил трубку на высокие никелированные рычаги.

Итак, можно было подвести маленький итог. Незнакомец подарил лесорубу газету в третьем часу дня. Сюда же ее доставляют лишь к шести часам вечера. Следовательно, незнакомец мог купить ее только в Вышгороде, сесть в такси и прибыть в Клуш. Иначе газета сюда попасть не могла. Езды от Вышгорода до Клуша часа три — три с половиной. Газета могла быть приобретена не раньше десяти утра. Значит, около двух часов дня незнакомец прибыл в Клуш.

В дверь постучали.

— Войдите, — пригласил Карпенко.

Посыльный, прибывший от судмедэксперта, принес акт исследования трупа.

В акте после фамилии эксперта и пунктов, в которых было указано основание, по которому производилась экспертиза, время и место ее осуществления, остались пропуски: здесь должны были стоять фамилия, имя и отчество и прочие данные исследуемого. Но пока их никто не знал. В заключении констатировалось, что смерть наступила в результате насильственного удушения сутки назад, то есть вчера около двух-трех часов дня.

Смерти предшествовала потеря сознания от оглушения. Об этом свидетельствовала вмятина на черепе, вызванная ударом тяжелого предмета в затылок. Тут же было сказано, что покойный страдал при жизни правосторонним туберкулезом легких, о чем говорил пневмоторакс, но это не могло ни обусловить, ни ускорить смерть.

Карпенко отложил акт и задумался. «Пневмоторакс». Где он встречал это слово? Ведь встречал и совсем недавно. Он прикрыл глаза и положил лицо на ладони: нужно было зрительной памятью увидеть это слово. Так легче. «Пневмоторакс…» — было написано синими чернилами… Он вспомнил где: в личном деле Коломийчука. Вот оно: листок по учету кадров (пальцы торопливо листают бумаги), карточка медосмотра и это слово. Да, но ведь туберкулезных и с этим, как его… пневмотораксом — сотни людей! В карточке значится, что последнее поддувание плевры было произведено 6-го июля. Схватив эти бумаги, подполковник заспешил к судмедэксперту, который производил вскрытие трупа.

Поздней ночью Карпенко вернулся в гостиницу. Лосько долго отпирал ему дверь, нащупывал выключатель и чертыхался.

— Стась, вчера в полдень в Клуше убит Коломийчук.

— Ты мне, на ночь глядя, сразу такую кучу новостей не сыпь. У меня еще сон в голове бродит. Постепенно давай…

И Карпенко стал рассказывать.

Лосько слушал его и кивал головой. Трудно было понять, согласен он с тем, что ему говорят, или нет. Во всяком случае, он не перебивал и не задавал вопросов. Только заметил:

— Туберкулезных-то один Коломийчук разве? Сотни! Тут у тебя что-то не клеится.

— Клеится, Стась! Здорово клеится! Эксперт установил, что плевру убитого поддували недельку назад. В Стопачах одно-единственное медучреждение. Я пригласил оттуда врача, который этим занимается. Спросил, сколько у него на учете больных с пневмотораксом. Говорит — шесть. Четыре девушки и двое мужчин. Один из мужчин — юноша лет семнадцати, второй, говорит, мужик годов сорока — сорока пяти. А фамилия? — спрашиваю. Коломийчук, дорожный мастер. — Веду этого врача в морг. Ну, по лицу там определить ничего нельзя — муравьи съели. А врач покойника на бочок перевернул, посмотрел и говорит: — Он. Я его неделю назад поддувал. — А не ошиблись? — спрашиваю. Обозлился. — Молодой человек, — говорит, — видите у покойника шрам на боку, ребра нет? Эту операцию делал я. Уж я свой шрам, слава богу, за двадцать лет узнаю на ком хотите. Я оперировал ему легкое три года тому назад. Я каждый месяц щупал этот бок на медосмотрах. На память эти родинки знаю. — Действительно, в личном деле Коломийчука есть карточка медосмотра, а там против шестого числа июля месяца подпись этого врача. Ну, возраст эксперт определил — совпало, правда, ошибся на годок. Рост тоже схож.

Лосько чистил мундштук тонкой проволочкой и, прищурившись, время от времени смотрел в него против света.

— А ведь он нужен был нам живым, — сказал капитан, продолжая выбивать из мундштука никотиновые пыжи.

— А кому-то это было совершенно не нужным, даже противопоказанным, — в тон ответил Карпенко.

Лосько недоуменно вскинул бровь:

— Ты думаешь… — начал он.

— Угу, — кивнул Игорь, перекусывая зубами спичку. — Не только думаю, а вижу: убили и потом — лицом в муравейник. Эти козявки обглодали б его до черепа. Не только следствие — родная бы мама не узнала.

— Убийца прятал «портрет»?

— Да. Если сделал это не «Начальник», то кто-то из его подмастерьев. Коломийчук был уже ему не нужен, а попади он к нам — мог бы и вовсе спутать карты «Начальника».

— Скорее всего, это сделал сам «Начальник». Едва ли он поручил бы кому-нибудь убрать свидетеля: опять останется свидетель.

— Да, ты прав. И думается мне, что «Начальник» засел в Вышгороде.

— Почему так?

— На это последнее свидание к Коломийчуку он приезжал оттуда…

Игорь быстро разделся и улегся в постель. Долго не мог уснуть. Знал, что и Лосько не спит.

Оба лежали в темноте с открытыми глазами и думали, думали, думали.

Лишившись всех, или почти всех своих подручных, «Начальник» должен был оставить мысль о диверсии на перегоне, так как он сам без трех-четырех помощников ничего бы не смог сделать. Если после разоблачения «Глухонемого», провала лесника Яремы, задержания «корреспондента» «Начальник» пожертвовал еще тремя своими агентами, послав их на заранее обреченное дело, то надо думать, что люди эти ему уже не нужны. Он даже, на всякий случай, «ликвидировал» и Коломийчука. Значит, отказавшись от диверсии на участке Клуш — Стопачи, «Начальник» задумал что-то другое. Что же? Совершить террористический акт на стоянке поезда? Но в Стопачах экспресс не останавливается. Правильно! Поэтому «Начальник» перебазировался в Вышгород. Значит Вышгород!

И Карпенко с Лосько утром выехали в Вышгород.

Бабочка, залетев на свет через открытое окно, трепыхалась, ударяясь о массивную настольную лампу.

Допрос длился уже два часа. Собственно, это нельзя было назвать допросом, потому что допрашиваемый упорно молчал. Он молчал пятый день. Правда, невозмутимость его уже не казалась такой непоколебимой. Порой в его глазах мелькала искорка беспокойства. Карпенко даже показалось, что в них где-то глубоко спрятался страх.

— Итак, вы отказываетесь даже назвать себя?

Арестованный пригладил рукой прическу.

— Вы уже пятый день называете меня «корреспондентом», и я охотно отзываюсь на это обращение, — он говорил медленно, растягивая слова.

— А фамилия Федоров вам ничего не говорит? Дмитрий Гаврилович Федоров?

Углы рта арестованного дрогнули.

— Предположим, что это я. Но, вероятно, вам это уже известно.

— Известно. Известно и то, что под этим именем вы с 1949 года работали инспектором военизированной охраны одной из московских дорог. Известно и то, что это не ваше настоящее имя.

— Предположим.

— Вы прибыли в Москву в 1947 году, якобы после демобилизации из воинской части 22518. Но вы никогда не служили в этой части.

— Предположим.

— Слушайте, Федоров, или как вас там… Не кажется ли вам, что в ваших же интересах быть более разговорчивым.

— Нет, не кажется.

— Уж не думаете ли вы, что мы так и останемся в неведении относительно вас?

— Нет, я этого не думаю, гражданин следователь. Не кривя душой, скажу, что со мной вы сработали отлично. Думаю, что рано или поздно вы будете обо мне знать все. Но в моих интересах, чтобы это было поздно, а не рано. Я ведь знаю, чем должен заплатить за одно убийство вашего офицера. Но знаю и то, что интересую вас не только как убийца. Вам нужно другое, главное. И это другое вы хотите узнать от меня. Это естественно. Но естественно и то, что я не тороплюсь предстать перед судом Военного Трибунала. Это не в моих интересах, ибо приговор я знаю заранее. А мне не к спеху. Не пойму только, как я нарвался на вашу засаду.

— А вам не приходило в голову, что вами просто пожертвовали, как пешкой?

— В нашей работе все возможно. Впрочем, сейчас это уже неважно.

Больше он ничего говорить не стал.

Арестованного увели.

Игорь сел просматривать только что доставленные капитаном Лосько списки граждан, остановившихся в гостиницах, и сведения милиции о всех временнопрописанных и даже некоторых непрописанных лицах, проживающих на частных квартирах. Его интересовали мужчины в возрасте от 35 до 50 лет, прибывшие в город девятого июля.

Как ни старался Карпенко сузить круг, все же список выглядел безнадежно длинным, и подполковник готов был отказаться от этой затеи, которая заняла бы неделю кропотливого труда у нескольких сотрудников. Лосько взял под контроль почту и телеграф, особенно его интересовала корреспонденция, идущая до востребования.

Широким фронтом шел розыск. Райуполномоченные передавали оперативную информацию. Просматривая ее, Игорь делал пометки: «Проверить», «анонимка-клевета», «интересно, но не сейчас», «проверить срочно». На ноги были поставлены десятки сотрудников, обеспечивавших наблюдение за ресторанами, вокзалом, аэропортом, автобусной станцией, стоянками такси. Внешность человека, которого они искали, была им известна только в общих чертах — по устному описанию. Тщательно проверялись все версии, предположения, даже те, которые на первый взгляд казались нелепыми.

Карпенко, руководивший разработкой операции, не давал покоя никому. С одними он говорил поощрительно, весело, с другими суховато, насмешливо; одних он провожал с улыбкой в серых глазах, других — жестко сжав губы, чтобы не повышать голоса. Одни были благодарны за его совет и вовремя подсказанную мысль, другие обижались за едкую реплику или недовольно поджатые губы. Всяко было: шла большая и очень трудоемкая работа. И у каждого хватало трезвости понять, что его личные симпатии или неприязнь к этому молодому подполковнику все же кончаются там, где начинается не подлежащий никаким субъективным оценкам приказ Карпенко.

Срочный отъезд генерала в Москву неожиданно поставил Игоря в несколько неприятное положение: ему нужно было руководить операцией, в которой принимали участие в качестве его подчиненных люди, старшие по возрасту, умудренные куда большим опытом, чем он. Раз Степаничев пошел на это, то у него, понимал Игорь, были какие-то свои расчеты, и Карпенко не оставалось ничего другого, как действовать сообразно создавшемуся положению.

Отворилась дверь, и вошел Лосько. В руках у него была зеленая папка, которой Игорь прежде не видел.

— Ах, какие новости здесь, — весело произнес Лосько, размахивая папкой.

— Ты сразу говори: хорошие или плохие, — поднялся из-за стола Карпенко.

— Ин-те-рес-ные! — пропел Станислав, подходя к столу. — На. — Он бросил папку на бумаги, которые до этого просматривал Игорь. — Я был на третьем этаже. Туда явился маляр городской ремстройконторы Шпак и сделал весьма…

— Ты бы сделал весьма полезное дело, если бы помолчал. — Карпенко уже листал бумаги, подшитые в папке.

— Хорошо. Читай сам. Я уже все наизусть знаю.

Игорь остановился на одной страничке, исписанной крупным твердым почерком. Из нее явствовало, что в один из отделов областного Управления поступило заявление некоего Шпака о том, что сегодня в два часа пополудни он встретил бывшего генерал-хорунжего украинской повстанческой армии «Ветра».

— Каково? — подмигнул Лосько, увидев растерянное лицо Карпенко. — Твой старый знакомый?!

— Ну, знаешь, — Игорь развел руками.

Лосько подошел к столику, на котором лежала географическая карта области, взял из папиросной коробки флажок-фишку, написал чернилами на нем «Ветер» и вколол его в круглую точку на карте, под которой было написано «Вышгород».

Карпенко, молча наблюдавший за торопливыми движениями рук капитана, задал вопрос:

— Слушай, Стась, не делаем ли мы сейчас ошибку? — он кивнул головой на коробочку с чистыми фишками.

Лосько, не отрывая руки от карты, круто повернул голову:

— Что ты имеешь в виду?

— Поспешность, с которой ты ухватился за эти новые сведения. Стоит ли их наносить на карту именно этой операции? А что если этот. Шпак отводит нас в сторону, выдумав эту встречу. Ведь мы о нем почти ничего не знали. Кто он? Его расчет мог быть прост: пусть, дескать, ищут этого «Ветра»! Пусть-ка попробуют проверить — так это или не так. Это раз. Во-вторых, если Шпак сказал правду, то это еще не значит, что «Ветер» появился в Вышгороде совсем не по другому делу.

— Что ж, могу согласиться, — Лосько посмотрел на карту, вынул только что воткнутую фишку с надписью «Ветер» и начал ее комкать крепкими коротковатыми пальцами.

— Видишь ли, — мягко начал Карпенко, подходя к капитану, — я не хочу, чтобы ты соглашался, оставаясь при своем мнении. — Он взял из рук Лосько скомканный флажок-фишку, разгладил его и бросил на карту.

— Хорошо. А имеем ли мы право совершенно отказаться от мысли, что «Ветер» не причастен к тому, чем заняты сейчас мы? Не будет ли это ошибкой? — спросил Станислав.

— Я не настаиваю, как видишь. Я советуюсь. Что же ты предлагаешь? — Поднял бровь Карпенко.

— «Ветер» у нас по картотеке проходит…

— Все, что есть в картотеке, внесено туда по моим данным. «Ветра» последний раз я нащупал в 1945 году, когда банды начали прорываться от нас в Чехословакию. Я его видел так же близко, как сейчас тебя. Но и в тот раз он ушел. Спустя месяц, канадская радиостанция по заказу организации братства украинцев-католиков, входящих в знаменитый комитет украинцев Канады, в одной из воскресных передач транслировала молебен по «убиенному большевиками» генералу «Ветру».

— Так ты считаешь, что он мертв?

— Я, Стась, сейчас ничего не хочу считать, покуда не поговорю с этим объявившимся Шпаком.

— Как знаешь, — Лосько пожал плечами и вышел.

На следующий день позвонил оперативный дежурный по Управлению и доложил, что маляр ремстройконторы Любомир Шпак прибыл. Игорь попросил дежурного направить Шпака к нему.

В кабинет вошел черноволосый, средних лет мужчина. Обветренное красное лицо, как и брезентовая куртка, были забрызганы белилами. Карпенко заметил, что от двери к столу маляр шел твердой, уверенной походкой. Подполковник поднялся из-за стола и взглянул на посетителя. Ни тени смущения или признаков волнения, свойственных иногда тем, кто приходит сюда впервые с какой-то тревогой или сомнением, он не заметил в лице Шпака. Тот молча стал перед столом, положил свои грубые, красные от едких растворов, большие руки на спинку стула. Вместо обычного «здравствуйте» он кивнул головой и, не сводя глаз с лица Карпенко, произнес:

— Я пришел по вызову.

— Это я вас вызывал, — ответил Карпенко. — Я бы хотел, чтобы вы повторили весь ваш вчерашний рассказ.

Маляр недоверчиво посмотрел на своего молодого собеседника в сером спортивном костюме и нахмурился. Видимо, его что-то удерживало, но потом широким движением руки он подхватил стул, сел и, вздохнув, сказал:

— Добре.

Сел и Карпенко.

— День назад я встретил возле ресторана «Закарпатье», где мы работаем, бывшего члена Центрального провода ОУН, генерал-хорунжего «Ветра». Он сел в такси с девушкой и уехал. Такси номер 43-12.

— А вы, товарищ, уверены в этом, вы не обознались?

— Я так же уверен в этом, как и в том, что моя настоящая фамилия не Шпак и что я вам, на жаль, не «товарищ».

— Давайте прямо условимся, если уж вы сами решили, что мы с вами не товарищи, называйте меня гражданином. По званию я подполковник. — Карпенко глянул в глаза собеседнику.

— Добре, — согласился тот, пряча под стол свои потрескавшиеся руки. — Только, гражданин подполковник, лучше вам позвать кого. Сами все не запишете. Я буду говорить много.

Игорь позвонил в секретариат Управления и вызвал стенографистку. В ожидании ее он заглянул в крупное волевое лицо маляра испросил еще раз:

— А не могли вы все-таки ошибиться? Может быть, это был не «Ветер»?

«Шпак» поднял левую бровь, и Карпенко увидел в большом карем глазу вздрогнувший огонек гнева.

— Если бы я был слепым и прошло еще сто лет, то и тогда бы я узнал его. По одному дыханию, — маляр судорожно сцепил свои могучие кисти, хрустнул пальцами, наклонился, придвинувшись к столу, и сбоку посмотрел на Карпенко.

Постучавшись, вошла молоденькая стенографистка и скромно уселась за маленький столик, где разложила несколько отточенных карандашей и стопку линованной бумаги.

— Еще лет пять-шесть назад, — начал «Шпак». — я бы не пришел сюда. Встретив «Ветра», я через полчаса позвонил бы вам, чтобы сказать, где лежит труп этого пса. Вы спрашиваете, знаю ли я «Ветра»? Имени, которым нарекли его при крещении, верно, не знали и многие центральные «проводники». У руководства командующий войсковой группой УПА «Карпаты» генерал-хорунжий «Ветер» назывался Павлом Онацким. Но это была брехня. Ведь мы, прошу вас, знали почти все военное начальство ОУН, а про такого не слыхали. Появился он в сорок четвертом году у нас — будто бы пришел из госпиталя. Прислали на место убитого «Сичевого». Был я у него близким помощником. Фамилия моя не Шпак, а Когут. Любомир Когут. Оуновская кличка «Гетман». Нам без попа давали разные клички, как собакам. Отец мой имел поле. На нем хоть жито сей, хоть слезы: одной ногой станешь — другую уже некуда поставить. — Когут сделал паузу и полез в карман за спичками. Карпенко протянул ему коробок. Тот взял и быстро прикурил сигарету, сочно затянулся и через широкие ноздри выпустил дым. Нижнее веко у него дернулось, а под красной кожей на щеках перекатились желваки. Он продолжал.

— Всю жизнь отец мечтал разбогатеть. В 1931 году ему повезло: вуйко мой, старший брат отца, попал с телегой под лед. Осталась после него хата и небагато в хате. Вот какое это везение было. Все же мы купили вторую корову, лошадь, а меня послали в частную гимназию. В «паны» отдали. Трудная эта была наука. Даже вылаяться по-украински и то нельзя. Все по-польски. Сколько злобы в душе собралось! А куда ее денешь? Искали мы правды, слушали, как пана-бога, всех, кто за самостийну Украину вставал. Так, прошу вас, обращали нас в новую веру. Вступил и я в 1938 году в ОУН. А в 1939 году пришла Красная Армия. Не успели мы разобраться, где полынь, а где жито, как началась война. Руководство ОУН дало лозунг: на борьбу с немцем-захватчиком, за свободную Украину. Да смешное дело: наши проводники не спешили вести нас в бой. То формировали курени, то удобного часа ждали. А народ в лесах кипеть начал: немцы жгли и грабили наши семьи, оставшиеся в селах, а мы отсиживаемся. Наконец, несколько отрядов были брошены в бой против крестьян-поляков. «Тылы очищать» — называлось. — Когут грустно улыбнулся и посмотрел в глаза Карпенко, словно проверяя: верит тот ему или нет, стоит ли дальше рассказывать равнодушному человеку о том, что, как мозоль на сердце, давит уже много лет. Но в глазах Игоря он уловил теплое, подкупающее внимание. Оно скорее относилось не к самому рассказчику, а к тем простым обманутым людям, о которых он повествовал. Но Когут этого не понял. Притушив красным потрескавшимся пальцем окурок, он снова заговорил.

— В то время я командовал «четой» — взводом. Однажды чутка дошла, что в ближнем селе эсэсовцы угоняют народ в Германию. Собрал я лучших хлопцев и туда. Охрану перебил, а людей по домам. Возвращаюсь в курень героем, а меня уже приказом к расстрелу наметили. Так, прошу вас, и написали: «за нарушение военной дисциплины и ненужное кровопролитие…» Но не расстреляли: за молодость и прошлые заслуги помиловали. Только разжаловали в рядовые да продержали месяц в затопленном схроне.

Карпенко, слушая рассказ черноволосого человека с крепкими красными руками, обветренным лицом, думал, какой была бы их встреча лет десять назад? В каком-нибудь лесное урочище он Когута или Когут его резанул бы из автомата и весь разговор. Что же привело его сюда? Понимание ненужности борьбы, которой он посвятил много лет, или желание просто выторговать себе, этой явкой с повинной спокойную жизнь в дальнейшем? Почему он пришел именно сегодня, а не год, два, три назад? Когут излагает только факты. Речь его спокойна, словно он читает вслух книгу. Он вспоминает день за днем, год за годом свою жизнь, он еще не знает ее конца, так как пришел в этот дом, к этому молодому подполковнику, как преступник. Он вспоминает о том, что в 1944 году, когда Советская Армия погнала немцев с Западной Украины, руководство ОУН отдало приказ начать жестокую войну против… Советов. К тому времени за многие дела он был произведен в куренные.

— Командовал я пробивным куренем, по-вашему — ударным батальоном. И вот прибыл новый командующий Павло Онацкий-«Ветер». В первый же день он собрал всех куренных и сказал, что с поляками немцы покончили, теперь с божьей помощью мы должны очистить галицийскую землю от всех, кого кликали и кто сам пришел. «Москалей, — говорит, — гнать надо». Он умел добре вязать слова, песья кровь! К рождеству вернулся из русской армии мой старший брат Стефко. Ушел он с вами в сорок первом. Вернулся без руки, дослужился до офицера. Эх, какой это был человек! Я к нему с детства, как к отцу, сердцем присох. Верного ума человек был. Стали мне передавать, что Стефан народ против нас поднимает, отговаривает односельчан продукты и фураж поставлять нам. Не верил я. Однажды вызвал меня «Ветер» и говорит: «Ты храбрый и заслуженный у нас человек, а брат твой ведет себя негоже. Сходи к нему, поговори. Скажи, что самое время нам теперь вместе быть, а он в чужую бричку запрягся и тянет. Как бы не надорвался». Я и пошел с этим поручением к Стефану. Не гадал я тогда, что любимый брат мог думать не так, как я. Встретились мы как братья, а расстались врагами. И всего на прощанье сказал он мне: «дурак». Ушел я от него смутный. Брат остался дома, а я, как волк, — в лес. Всю дорогу иду и думаю, кто же не в тот голос поет, я или Стефко.

И опять Когут недоверчиво вскинул глаза на Карпенко: верит тот ему или нет.

— Я, гражданин подполковник, не к попу пришел, а к вам. Так что руки не прячу: кровь есть, присохла — и так, что сразу не отмоешь. Но говорю, как на духу. В марте сорок пятого года на благовещенье послал меня «Ветер» еще раз к Стефану, чтобы предупредил брата: он весь район против нас поднял. Стефко выслушал меня и выгнал. Через неделю ушел я со своим куренем за сто верст, а когда вернулся, мне на ухо и шепнули, что по наказу «Ветра» брат мой Стефко убит. Пробили ему грудь в двух местах проволокой, а на спине узлом ее закрутили и привезли еще живого в схрон. Пытал его сам кат «Ветер». То, прошу вас, брехня, что в войне брат брата не знает. Взял я автомат и к «Ветру», а его нет. Ушел с главной группой к границе. Ушел, песья кровь, за день до того, как я вернулся. Искал я его месяц. Добрую смерть ему за это время придумал. Осталось от моего куреня шесть боевиков. Немытые и голодные, мы облазили все черные углы Вороньего леса, а «Ветра» не нашли. Так я еще пожил в лесах полгода. Трое моих товарищей ушли к Советам с повинной, двое попрощались и до чешского кордону пошли, а один помер от чахотки: не выдержал волчьей жизни. Так я остался один. Достал документы на имя Шпака и переехал сюда. Женился. Долго жил надеждой встретить «Ветра». Ночами все просил бога, чтобы приснился мне этот кат: боялся, что забуду его собачью морду. Убил бы я его. И вот вчера встретил.

— Почему же не убили?

— Это вышло б только за брата. А теперь я хочу за всех! И за ваших и за наших. Не все при старой бороде старый разум. — Когут выпрямился и спокойно встретил внимательный взгляд Карпенко. — Вот и пришел к вам, гражданин подполковник.

— А почему не раньше?

Когут не ответил. Что говорить о давних думах? Зачем знать этому молодому подполковнику, что у него, Любомира Когута, растет сын Стефан, а фамилию носит чужую — Шпак. Зачем знать кому-то, что на Доске почета в ремконторе висит портрет хорошего маляра Любомира Когута, а подпись под портретом — Шпак. Поймет ли этот подполковник, что значит жить и бояться своей фамилии. Поймет ли он, наконец, каким трудным путем пришел Когут с повинной.

Достав из сейфа черный конверт, в котором обычно хранят фотобумагу, Игорь вынул оттуда десятка полтора фотографий, разложил их на столе веером и предложил Когуту:

— Посмотрите-ка внимательно, может встретите здесь своего «приятеля».

Красными потрескавшимися пальцами маляр начал перебирать фотографии.

— Вот он, — широкой ладонью Когут накрыл один из фотоснимков.

— Да, это он, — подтвердил Карпенко и глянул куда-то поверх головы Когута.

Маляр просидел у Карпенко еще час. Стенографистка уже ушла. Игорь записывал в блокнот ответы на последние вопросы.

Наконец, он встал и обратился к Когуту:

— Вот, что… — Карпенко помедлил, — товарищ Когут. Как жить дальше, вы, очевидно, уже решили. Вам нужно получить паспорт на свою фамилию. Будут некоторые формальные зацепки. Но я вам помогу.

Когут сидел. Голова его опустилась. Карпенко увидел на его тугой мускулистой шее маленькие капли пота. Во всей позе маляра ощущалась расслабленность и покой.

Они просидели еще минут пятнадцать. Карпенко установил подробности встречи Когута с «Ветрам». То, что маляр не бросился преследовать бывшего генерал-хорунжего, отчасти было неплохо: тот мог обнаружить преследование и принять какие-то меры. Но не было никакой уверенности в том, что пребывание «Ветра» в Вышгороде продлилось еще хотя бы на час после того, как он был замечен маляром. И все же Игорь и Когут предусмотрительно обсудили действия маляра на случай, если тот опять повстречает своего давнего недруга.

Сообщение Когута ошеломило сдержанного и уравновешенного Карпенко. А может быть, маляр все-таки обознался?

В раздумье над сообщением Когута Карпенко еще долго сидел в кабинете. И вдруг понял совершенно отчетливо, что он и Лосько топтались вокруг простой до наивности мысли и не ухватились за нее: почему «Начальник» и «Ветер» не могут быть одним и тем же лицом? Это же ничем не исключается! Все проверяется очень легко: надо немедленно вызвать милого волейболиста Колю Петрова!

Большой красный карандаш торопливо бежал по листку бумаги, на который Карпенко набрасывал текст телеграммы. Через полчаса она ушла в Клушский дом отдыха.

Петров прибыл утренним поездом. Он сидел на том же месте, где вчера сидел Когут.

— Товарищ Петров, у меня большая надежда на вашу память. Поищите среди этих фотографий снимок человека, который ночевал по вашему приглашению в «Лесной спальне» Дома отдыха, — Карпенко протянул юноше черный пакет.

— Павла Леонтьевича?

— Да, да. Его.

Минут через десять молодые зоркие глаза Петрова остановились на холеном лице «Ветра», глядевшего на нефтяника с большой четкой фотографии.

— Вот он, — тихо произнес Коля Петров, утирая ладонью капельки пота с загоревшего лба, — только вот форма… эта «гетманка» с трезубом…

— Память у вас действительно хорошая. Спасибо, Коля. Вы прятали его от дежурного врача, а, выходит, спрятали от нас. Карпенко бросил фотокарточку в черный конверт. Заметив нахмурившееся лицо Петрова, Игорь улыбнулся. — Ладно, ладно, не огорчайтесь. Сейчас вызовем машину и подбросим вас в Дом отдыха. Мы ведь с вами нарушили курортный режим…

В этот же день Карпенко повидался еще с двумя людьми.

Учительница Елена Анисимовна, взглянув на Фотографию «Ветра», опознала в нем услужливого мужчину, который пособил ей донести до вокзала тяжелую кладь, а сынишку ее угостил шоколадом.

Вторым человеком был рыжеватый лесоруб, любитель самокруток. Наткнувшись на фотографию «Ветра», он охнул:

— Да ведь это же тот шутник, что дал мне газетку на завертки! Вот кто он!..

Когда все ушли, Игорь вскочил и начал весело потирать руки.

— Будем исправлять обоюдное недомыслие, Стась! — Он быстро подошел к столу, на котором лежала карта, взял флажок-фишку с выведенной на нем рукой Лосько надписью «Начальник» и, поставив знак равенства, дописал — «Ветер». После этого торжественно, как знамя на взятой штурмом высоте, воткнул булавку с фишкой в кружок, под которым стояло «Вышгород».

В последних числах июня 1941 года фашистские танковые соединения прорвали оборону советских войск и устремились к городу Вишнеполь — крупному железнодорожному узлу. В городе началась срочная эвакуация. Начальник городского отдела НКВД со вторым секретарем горкома формировали партизанскую группу. Дел было еще по горло, а времени оставалось в обрез: танки врага катились к городу. Под рукой не было людей — все произошло как-то неожиданно, многие растерялись. В это время помощник начальника горотдела НКВД лейтенант госбезопасности Никольский занимался отнюдь не служебными делами: он грузил на автобазовскую полуторку свои вещи. Жена была на курорте, поэтому он сам занялся спасением личного имущества. На службу Никольский явился, когда полуторка с вещами и грозным наставлением шоферу была им отправлена на восток. В горотделе Никольский сказал, что был в селе Подберезцы, попал там под бомбежку и еле оттуда выбрался. Начальнику некогда было слушать его объяснения. Только он увидел Никольского, как сейчас же приказал ему взять пять бойцов для сопровождения машин с архивами горотдела до областного центра. В случае встречи с немецкими десантными группами машину немедленно сжечь — в кузове грузовика мешки с документами уложены вперемежку с бидонами бензина. Кроме того, начальник передал Никольскому совершенно секретный пакет. «Здесь последние данные об активизации националистического подполья в городе и районе, — сказал он Никольскому. — Вручить лично во что бы то ни стало майору Иванову. В крайнем случае — уничтожить: съешь, взорви — что хочешь, но этот документ ни в коем случае не должен попасть врагу. Ну, давай, быстро!»

Километрах в пятнадцати от города, у перелеска за поворотом шоссе, машину Никольского обстреляли. Пуля пробила два ската. Пришлось остановиться. С ужасом Никольский заметил мелькнувшие в кустах серые мундиры. Бойцы с кузова вели ответный огонь по десантникам. В это время из-за поворота выскочила «эмка» и грузовик с красноармейцами. С кабины грузовика по кустам ударил пулемет. Фашистов было немного, и вовремя подоспевшая подмога отогнала их.

Плечистый молодой майор-связист предложил Никольскому пересесть к нему в «эмку», а бойцам — в грузовик. «Только скорее, скорее, — торопил майор. — Фашисты на пятки наступают. Их танки уже ворвались в город». Как бы в подтверждение его слов со стороны Вишнеполя один за другим раздались сильные взрывы. Оттуда послышался глухой нарастающий гул. «Танки!» — вздрогнул Никольский и быстро вскочил в «эмку», крикнув своим бойцам: «Поджечь машину!», но его слова заглушил шум мотора. «Эмка» рванулась вперед.

Один из бойцов — Станислав Лосько — видел, как его лейтенант сел в легковую машину к майору, на ходу что-то неразборчиво крикнув охране, и укатил.

— А как же документы? — спросил у товарищей Лосько, Подбитая машина с архивами сиротливо стояла на шоссе. Высокий белобрысый сержант, спрыгнув с подоспевшего грузовика, хлопнул Лосько по плечу: «А ты что волнуешься за бумажки? Начальство вон драпануло — бросило все, ну и черт с ними, с этими писульками. Поехали скорее!» К ним подошло еще несколько красноармейцев с прибывшей машины. Лосько не понравился тон сержанта и развязный вид его красноармейцев» Он оттолкнул белобрысого и выхватил из кармана гранату. В тот же миг несколько незнакомых красноармейцев накинулось на него. Но ловко брошенная в полуторку с архивами граната уже грохнула. Все приникли к земле: рвались бидоны с бензином. Машина исчезла в бушующем вихре огня.

В это время в «эмке» майор-связист, весело смеясь, обнял Никольского за талию: «Ну, вот и пронесло, а ты, поди, испугался!» и незаметно вытащил у Никольского из кобуры пистолет. Откинувшись назад, он согнал улыбку с красивого лица и сказал:

— Давайте знакомиться. Вас я знаю. Вы — лейтенант госбезопасности Никольский Алексей Петрович. Не так ли? А я — немецкий офицер. Не хватайтесь за кобуру — там ничего нет, а дверца заперта. Ну, ну, не надо со мной бороться: я сильнее вас, — и он сжал руки рванувшегося было Никольского. — Я думаю, — продолжал «майор», когда Никольский обмяк и забился в угол, — мы быстро поймем друг друга. Я за вами наблюдаю с утра, но слышал кое-что о вас давно. Итак, во-первых, вы бросили на произвол машину с архивами горотдела НКВД, которую, конечно, мои люди не сожгут. Во-вторых, я забираю у вас из сумки вот этот пакет, Алексей Петрович. Но мы можем пойти на компромисс. Машина с архивами будет сожжена. Документы оттуда, конечно, заберут; а вместо них набросают в кузов макулатуру; на такую мелочь никто из вашего начальства не обратит внимания. С содержанием этого пакета мы познакомимся здесь, и я возвращу его вам для передачи по назначению. С вашими красноармейцами ничего не случится, и они вместе с вами будут благополучно доставлены в областной центр. Согласны? От вас я возьму только небольшую расписку и все. Да, кстати, Алексей Петрович, не помните ли вы Карла Штольца, у которого в 1928 году, будучи еще низовым работником ОГПУ, вы делали обыск? В акте описи имущества было записано много разных вещей, но там не значилось почему-то ста десятирублевых золотых монет царской чеканки. Вы, Алексей Петрович, тогда, с согласия Штольца, предпочли взять эти монеты себе на память и не поднимать из-за такого пустяка шум. Помните? Штольц был вскоре освобожден из-за отсутствия улик — улики вы употребили на свои бытовые нужды. Потом Штольц куда-то исчез, но я недавно встретил его в Берлине. Он жив и здоров. Когда он узнал, что я еду в Россию, он сказал мне: «Может быть, встретите Никольского Алексея Петровича — передайте ему мои наилучшие пожелания». Вот видите, какое удачное совпадение: мы встретились, и я смог выполнить поручение моего друга Штольца. Да, совсем забыл вам сообщить одну неприятность: ваша машина с личными вещами — так кажется именуется у вас движимое имущество — попала под бомбежку; я сам видел ее останки. Но это дело можно поправить. Вот здесь 10 тысяч рублей. Из уважения к старому знакомому моего друга Штольца я выдаю вам единовременное безвозвратное пособие. Вот расписка, прошу.

И Никольский дрожащей рукой подписал бумажку.

Так он был завербован. К его счастью, у Ягвица были свои планы использования лейтенанта, а этим планам в те годы не суждено было осуществиться. Случилось так, что Ягвиц не доложил своему начальству о вербовке Никольского, и тот через несколько лет успокоил себя мыслью, что Ягвиц погиб, а о разговоре в «эмке», несшейся по шоссе, больше никому не было известно.

Но вот, спустя почти пятнадцать лет, Никольский получил письмо «старого знакомого по жарким июньским боям 1941 года под Вишнеполем». Это письмо нашло капитана милиции Никольского далеко от места его первой встречи с красивым «майором-связистом». «Майор» приглашал Никольского перевестись в Карпаты или куда-нибудь поближе, где они, «старые фронтовые друзья», наконец-то смогут осуществить свою давнишнюю мечту — поселиться со своими семьями где-нибудь в живописном городке вблизи полюбившихся им когда-то Карпат». «Майор» настоятельно советовал Никольскому перейти в железнодорожную милицию «и сделать это как можно скорее, пока имеются здесь, у нас, вакансии».

За эти годы Никольский сильно изменился. Постарел, обрюзг.

…Алексей Петрович Никольский, сидя в своем новом служебном кабинете в Вышгородском отделе железнодорожной милиции, вспомнил и более поздние события: недельной давности.

…С утра от Никольского несло спиртом. В одном из стопачинских буфетов недалеко от вокзала они сели за столик у двери, и Ягвиц заказал сто пятьдесят водки, бутылку пива, закуску и лимонад.

Водку и пиво он придвинул к себе, а Никольскому налил лимонада. Капитан изумленно поднял мохнатые брови.

— Ваше здоровье! — усмехнулся Ягвиц и залпом выпил водку. С аппетитом закусывая свежим салатом и колбасой, он говорил с апломбом молодого врача:

— Вы безусловно правы — вам пить вредно, Алексей Петрович. И раз уже решили бросить, то лучше делать это сразу.

— Да я не… — пытался возразить капитан.

Ягвиц не дал ему высказаться.

— Нет, нет! Вы же твердо решили больше не пить — надо держать слово. — И, наклонившись к нему, Ягвиц с обворожительной улыбкой тихо добавил, — если вы впредь выпьете хотя бы 50 граммов, то это будет последняя выпивка в вашей жизни. — И тут же, откинувшись, громко захохотал и подмигнул Никольскому. — Вот какие бывают истории, Алексей Петрович!

В этот утренний час в буфете, кроме них, никого не было. Продавщица со двора принимала товар, и в кладовой, позади стойки, слышался шум передвигаемых ящиков.

Ягвиц щелкнул пальцем по маленьким звездочкам на серебряном погоне Никольского.

— Я бы не сказал, Алексей Петрович, что за минувшие пятнадцать лет вы сделали бешеную карьеру. В начале войны вы были лейтенантом госбезопасности, а это звание в то время, насколько мне помнится, соответствовало чину капитана в армии. Да, спиритус вини погубил многих великих людей. Он погубил и ваш талант, Алексей Петрович. Скажем, в такой благодатной стране, как Америка, человек, который еще в 1928 году умел ловко экспроприировать ценности у частных лиц, в настоящее время уже обладал бы крупной недвижимостью, заседал в сенате и состоял бы постоянным членом правления многих акционерных обществ. Но я хорошо понимаю, что чрезвычайно неблагоприятные обстоятельства мешали развернуться вашему гению в этой примитивной стране. Вы запили от огорчения. Это удел всех гениальных людей, не понятых современниками.

— Я не такой уж отпетый, каким вы меня считаете. Вы в 1941 году спровоцировали меня, и это…

— И это, — подхватил Ягвиц, — только один из эпизодов вашей второй, не зафиксированной в официальных анкетах биографии. Вы готовы уже обвинить меня в том, что я — сам Мефистофель, что я толкнул вас на скользкий и опасный путь. Нет, Алексей Петрович, это ваш беспокойный гений привел вас ко мне. Я уже не вспоминаю о нашем общем старом знакомом Штольце. Но фабрикация ложных обвинений на честных людей во время вашей работы следователем в Горнозаводске, взятки, которые вы брали за освобождение по сути дела уже оправданных людей — в этом-то я же не виноват. Удивляюсь только одному, дорогой Алексей Петрович, как вы с такими гениальными способностями до сих пор находитесь на свободе. Конечно, здесь вам не дали размахнуться, но все же… Ну, хорошо. Вечер воспоминаний окончен. Я вижу, что вы не особенно рады встрече со мною. Более того, уверен, что если бы я сейчас подавился этим огурцом, вы не побежали бы за врачом и, конечно, не стали бы делать мне искусственное дыхание. Но я прощаю эту неприязнь ко мне. Я даже готов помочь вам — насколько это возможно наверстать упущенное. Имею в виду вашу карьеру. Я думаю, что место помощника начальника линейного отдела милиции на такой станции как Вышгород просто создано для вас. Сегодня же подайте начальству рапорт о переводе вас в Вышгород, скажем, в связи с болезнью и невозможностью проживания во влажном климате.

— Меня не переведут, — угрюмо возразил Никольский.

— Ей-богу, вы пессимист, Алексей Петрович! Почему же не переведут? Пить вы уже бросили с сегодняшнего дня. Стаж работы у вас, слава богу, большой, и вы очень хороший оперативный работник. В этом, например, ваше начальство сможет легко убедиться, завтра или послезавтра, когда вы обезвредите группу диверсантов, пытавшихся взорвать железнодорожный мост. Причем, вы захватите их на месте преступления с боем, но без потерь. Разве это не основание для вашего продвижения по службе?

— Какие диверсанты? Какой мост? — ничего не понял Никольский.

— Диверсанты будут самые настоящие. А вот насчет моста — это уже вы посоветуйте. Какой мост находится в зоне вашей деятельности? Опять не понимаете? А еще говорите, что старый чекист! Стыдно! Вы должны разоблачить группу диверсантов, которая попытается взорвать мост. Это разоблачение будет нетрудным, так как вы заранее будете знать, где и когда и даже кто будет пытаться осуществить эту диверсию.

— Зачем эта комедия?!

— Это наивный вопрос, Алексей Петрович. Я же сказал, что пекусь о вашем благополучии и ради этого готов на любые расходы и даже жертвы. Итак, подумайте, где и когда удобнее всего будет разоблачить эту диверсию?

— Девушка! — позвал Ягвиц появившуюся за стойкой буфетчицу. — Еще сто граммов и пачку «Казбека».

Около полудня они расстались. Ягвиц пожал руку Никольскому и напомнил уже серьезным жестким тоном:

— Рапорт датируйте вчерашним числом. Желаю успеха.

Ягвиц-Массальский все еще жил в семье летчика ГВФ Саши Лучко. Жил он спокойно, в уверенности, что Никольский без особого труда выполнит его приказание. Здесь в Вышгороде начиналась широкая колея, и под вагонами, приходившими из-за границы, менялись колесные тележки. Но… сколько было таких маленьких «но», причинявших большие неприятности. Ягвиц знал, что аэропорт в этом городе — ворота в страну, которые должны быть постоянно в поле его зрения. Живя у Ани и Саши Лучко, он из их кратких рассказов об аэропорте, его пассажирах, имел возможность получать более или менее точные данные о жизни аэропорта. Кроме того, их квартира была для него прекрасной базой. Кому придет в голову искать его здесь? Да, он обыграл русскую контрразведку во времени, пустил ее по ложному следу случайно, но вместе с тем расчетливо. Пусть Уллас злится, но еще во Франкфурте, узнав о своем помощнике — агенте «Два-х» — больше, нежели этого желал бы генерал, Ягвиц решил захватить на всякий случай в дорогу форму вохровца.

После того, что произошло в Доме отдыха, возникла мысль явиться к Коломийчуку в этой форме: ведь к дорожному мастеру придет ненастоящий вохровец» — агент «Два-х». А когда люди Коломийчука подтвердили предположение о провале этой явки, простой расчет Ягвица обрел иной оборот: если чекисты будут связывать исчезновение Коломийчука с появлением на станции человека в форме с оранжевыми кантами, то пусть этим человеком станет «Два-х». А генералу Улласу Ягвиц скажет, что просто не успел предупредить своего помощника о возможной засаде в доме дорожного мастера. «Утопающий не боится промокнуть», — цинично говорил Ягвиц себе и всю жизнь руководствовался этим удобным афоризмом.

Чтобы не вызвать у Лучко никаких подозрений, Ягвиц-Массальский еще несколько раз выезжал в «геологоразведочные партии», а в действительности он просто доезжал поездом до Стрыя, а там пересаживался на встречный и возвращался обратно. В дороге брал постель, сытно ел, выпивал на вокзале стопку, а в поезде, как заправский москвич, — бесчисленное множество стаканов чая и забавлял своих попутчиков веселыми анекдотами. По приезде в Вышгород он захватывающе рассказывал о работе геологов и поисковых групп, жаловался на плохие дороги и перебои в снабжении, дарил Анечке яркие куски кварца и других минералов. «Вот посмотрите, что нашли в нашей второй партии. Оказывается, здесь богатейшие залежи. Непременно доклад сделаю в главке…»

С Анечкой он был любезен, внимателен, но не более. Проявлял снисходительность старшего человека, что, как он заметил в самом начале, успокоило брата.

Через несколько дней Ягвиц собрался в баню. Весело насвистывая, он купил билетик, взглянул на часы и вошел в общую раздевалку. В сыроватой комнате он сел около свободного шкафчика. Его сосед уже совсем разделся и топтался на мокром половичке, докуривая папиросу.

— Разрешите огонька, — обратился к нему Ягвиц-Массальский. Прикоснувшись сигаретой к папироске соседа, он торопливо прошептал ему в лицо: — Что слышно у вас? Обменяемся свертками с бельем. Боже вас упаси пить, Никольский.

Никольский поспешно кивнул головой и зашлепал по влажной дощатой дорожке в парную. Из двери, ведущей туда, раздался хохот и хлесткие удары веников.

Ягвиц начал раздеваться. Напротив в черных плавках сидел парень и перебирал белье в маленьком спортивном чемоданчике. Ягвиц обратил внимание на его лицо и руки в крупных синих пятнах. «Порох под кожу попал», — понял Ягвиц.

Заметив взгляд Ягвица, парень подошел к нему.

— Что? Здорово разукрасили? Ничего, хоть глаза остались целы. — Парень хлопнул Ягвица по крепкому плечу, — ты в общую? Ну, идем, спину потрешь. — И они скрылись в клубах пара, хлынувшего в предбанник из распахнувшейся двери.

Когда через час Никольский, красный, разморенный сидел в вестибюле бани и с наслаждением затягивался папиросным дымом, в его маленьком фибровом чемоданчике уже лежал сверток с деньгами и еще какой-то квадратный пакет. Ему страшно хотелось раскрыть чемодан и пересчитать деньги.

Через несколько дней на почтамте, в окошечке, над которым была надпись: «До востребования», Ягвицу вручили телеграмму из Москвы. Текст ее был самый безобидный: «Электробуры количестве двух штук будут отгружены ваш адрес завтра». Это значило, что завтра вечером поезд с делегацией прибудет в Вышгород.

Ягвиц опять наклонился к окошку и протянул девушке телеграмму.

— Извините, но произошла, очевидно, ошибка: телеграмма адресована не мне. Я, действительно, Массальский Павел Леонтьевич, но никаких электробуров не ожидаю. Я зубной врач и пользуюсь пока обычной бормашиной. — Улыбнувшись своей шутке, он вежливо раскланялся с работницей почтамта и медленно зашагал к выходу. Побродив по городу, он зашел в телефонную будку, аккуратно бросил в щель монету, набрал номер. На другом конце провода откликнулись.

— Кто? Какой Никольский? Ах, Алексей Петрович! Не узнал вас, — соврал Ягвиц. — Завтра вечерком, часиков в девять прошу ко мне. Выпьем по рюмочке. В честь чего?! Именины, дорогой. Да, старею, старею, брат. Прошу быть обязательно. Да, в девять.

Это был приказ действовать. Но именины действительно были. И не завтра, а сегодня. Диспетчеру Вышгородского аэропорта Анечке Лучко исполнялось 22 года.

В цветочном магазине Ягвицу собрали скромный, но приятный букет. Расплатившись, он договорился, что цветы доставят на квартиру Лучко. В гастрономе он купил коробку дорогих конфет и бутылку шампанского. Он мысленно представил себе, как смутится и покраснеет Анечка при виде его подношений, как искренне она всплеснет руками и воскликнет: «Зачем это вы?»

У самого подъезда его догнал Саша. Он шел под руку с каким-то франтоватым летчиком.

— Вот, Павел Леонтьевич, демонстрирую: Андрюшка Чеканов. Ваш земляк, москвич, мой корешок по фронту. Пижон и задавака. Два года не виделись, а он нос воротит.

— Очень приятно. Массальский, — представился Ягвиц.

— Чеканов, — тряхнул его руку летчик, и Ягвиц услышал запах винного перегара.

— Что, закарпатским винцом баловались? — спросил он. Но вопрос этот был праздный: голубоватые белки глаз Андрея по углам затянули красные жилки.

— Было маленько, — признался летчик.

— На этот счет он у нас высокий класс имеет, — кивнул Саша Лучко на друга. — А в гости не хотел заходить. Зазнался. Я его поймал на аэродроме и прямо из кабины вытянул.

— Не могу, Шурка, понимаешь. К тебе зайду другим разом. Я здесь меньше двух суток буду, а надо главный визит сделать… к ней, ты же понимаешь сам. А у меня только сегодня вечер свободный. Завтра, наверное, весь день в мыле буду: в обратную дорогу готовиться нужно. Так что — в рот нельзя будет ни грамма.

Чеканов явно игнорировал Массальского и искал повод избавиться от Саши. Массальский это заметил. Заметил он и критический взгляд, брошенный Чекановым на простенький форменный костюм Саши. Сам Андрей был одет богаче, если иметь в виду его новые хромовые сапоги, фуражку с высокой тульей и крутым коротким козырьком. Его независимость и франтоватость шли, очевидно, от красной замшевой куртки с многочисленными замками-молниями, которую он небрежно перебросил через руку, оставшись в кремовой, тонкого полотна рубахе с короткими рукавами.

«Ну и франт», — подумал Массальский.

Саша продолжал уговаривать друга прийти сегодня к Анечке на именины.

— Понимаешь, Люська ждать меня будет, — тянул Чеканов. — Я ей с аэродрома звонил уже.

— Ну завтра пойдешь к ней, — настаивал Саша голосом, в котором уже дрожали нотки обиды.

— Шурка, дорогой, не могу завтра. Ведь спецрейс. Должны завтра весь день готовиться. С меня голову снимут, если что.

— Ну, Павел Леонтьевич, — отчаялся Саша, — хоть вы помогите! Завел здесь бабенку — друзей по боку.

Ягвиц, притихший при слове «спецрейс», быстро нашелся:

— Простите, что я вмешиваюсь, — вежливо улыбнулся он, — но если вы, Саша, непременно хотите заполучить сегодня приятеля, то пусть придет вместе со своей дамой. И волки сыты и овцы целы.

Чеканов удивленно покосился на Ягвица, а Саша подхватил:

— Действительно, Андрюшка, приходи-ка ты с ней.

Андрей передвинул фуражку с затылка на лоб.

— Удобно ли? Анютка твоя не больно ее жалует.

— Чего там! — махнул рукой Лучко. — Нюра взрослая. Понимает.

— Черт с тобой, — согласился Чеканов.

Гостей было немного, человек восемь-десять. Последним пришел Чеканов со своей знакомой — интересной, но сильно напомаженной блондинкой.

Анечка скривилась. Массальский с трудом уговорил ее не выдавать своего неудовольствия. Именинница раскраснелась от суеты и внимания, оказанного ей. Темноволосая, со смуглым лицом, стройная и быстрая, она напоминала тех веселых девушек, каких часто можно встретить в наших южных приморских городах. Темнокарие глаза ее долго не останавливались на чем-нибудь одном. Они успевали все подмечать, отчего лицо ее делалось то веселым, то сердитым, то насмешливым, то покровительственным. Всем гостям хватало их непродолжительного внимания.

Пили много — было много тостов, но все держались хорошо: летчики, молодые здоровые ребята, бережно относились к своей, может быть, уже укоренившейся репутации людей, умеющих выпить. Но и стеклянно-трезвых не было» Стоял многоголосый шум. Из отдельных, долетавших до Ягвица-Массальского фраз он установил, что Андрей Чеканов — второй пилот спецсамолета, прибывшего из Москвы, что самолет пригнали порожняком, а вот обратно, послезавтра, он уйдет в ответственный рейс.

Массальский начал соображать, в чем дело. Но пока это были догадки. Все же к концу вечера он и Чеканов в обнимку сидели на балконе. Сквозь густую стену плюща, тянувшегося с крыши, видны были неясные очертания дальних дворов. Вышла спутница Чеканова и стала тянуть захмелевшего Андрея домой. Тот сперва отмахивался от нее, наконец, встал и крепко обнял Массальского.

— Дай, браток, я тебя поцелую. Приходи утречком к Люське, опохмелимся. Дай папироску. У меня вышли, — он щелкнул пустым серебряным портсигаром и сунул его в руки стоявшей рядом женщины.

Они расцеловались, и Чеканов ушел.

Гости разошлись почти одновременно, и в наступившей тишине комната с пустыми бутылками на столе и под столом сразу стала неуютной. Массальский открыл форточку. И словно вместе с папиросным дымом через нее начало вытягивать сквознячком и недавнее веселье. Попрощавшись с хозяевами, Массальский ушел к себе.

Раздевался он неторопливо. Долго стоял в трусах и майке перед зеркалом, но отражения своего крепкого, мускулистого тела не видел: он думал. Думал он и лежа в постели под холодноватым полотном простыни.

Зачем здесь спецсамолет? Что за особый рейс? Неужели делегация из Вышгорода дальше проследует самолетом. Невероятно! Да почему же?! Вероятно, вероятно, Пауль.

Ягвиц сбросил с себя простыню, сел и закурил. Что же невероятного? Да, это, очевидно, так. Но почему? Страховка?

На следующий день Ягвиц явился к Чеканову на рюмку водки. Летчик встретил его хмуро. Лицо заспанное, с желтинкой под глазами.

— Башка болит, — жаловался он. — Поправиться нужно. Сейчас Люся соберет на стол. Садись покуда. Кури, на. — Андрей протянул Ягвицу портсигар.

— Ты что — спешишь? — осведомился Ягвиц-Массальский.

— К двум часам надо было в аэропорт. Проспал. Уже четыре. Завтра улетаю в 14.00. Иностранцев везем, — сообщил он доверительным тоном.

— Так поехали. Там и перекусим.

— Можно и эдак. Люсь, а Люсь. Люся, — позвал Чеканов.

Вошла Люся. Поздоровавшись с Массальским, она направилась к буфету.

— Ты вот, что… оставь-ка это, — кивнул ей Чеканов на буфет. — Мы с Павлом в ресторане заправимся. Поедешь с нами?

— Как хочешь, — обиженно дернула она плечами.

В ресторане аэропорта они встретили грузного пожилого летчика, доедавшего красноватый бифштекс.

— Командир корабля, — шепнул Чеканов Массальскому, подходя к столику, за которым сидел летчик.

— Разрешите, товарищ майор, — спросил невеселым голосом Чеканов.

— Садись, — ответил тот не глядя. Прожевав последний кусок мяса, он прополоскал рот нарзаном и обратился к Чеканову.

— Гореть бы тебе синим огнем, Андрюша, за опоздание. Ладно уж, догуливай. Но чтоб к восьми вечера был в общежитии. И смотри, — майор щелкнул пальцем по пустой пивной бутылке, покосился на Массальского, вытер салфеткой руки, тяжело поднялся и направился к двери.

— Сердитый мужик, — заметил серьезным тоном Ягвиц.

— Душевный, но дисциплину любит. Ну, давай расписание поездов, — и Андрей потянулся к меню.

Они допивали вторую бутылку коньяка, когда Чеканов, отодвинув от себя налитую рюмку, твердо, насколько мог, сказал:

— Все, больше не пью. Сейчас пойду просплюсь. Холодный душ — и в общежитие спать. Завтра в серьезную дорогу. Не упрашивай, не буду. — Он покосился по сторонам, перегнулся через стол и жарко зашептал Массальскому на ухо: — Иностранное правительство в Москву везем. Вот. Только… — Чеканов приложил палец к губам.

Ягвиц-Массальский видел, что Андрей начал пьянеть. Вчерашняя выпивка, разбавленная сейчас коньяком, ударила в затуманенную бессонницей голову Чеканова. Он никак не мог попасть рукой в карман брюк. Наконец извлек оттуда портсигар и попытался открыть его непослушными, срывавшимися с замочной кнопки пальцами.

Массальский с улыбкой протянул ему свой:

— Закуривай.

— Тяжелый какой, — икнув, заметил Чеканов.

— Серебряный, литой, — с той же улыбкой сказал Ягвиц. — Фронтовой трофей.

— Мой тоже серебряный, — гордо похвалился Чеканов. — Только поменьше.

— Покажи. Приличная вещь. Давай «махнем», — предложил Ягвиц, продолжая рассматривать портсигар Чеканова. — На дружбу! Не понравится — в Москве возвращу.

— Давай-а-а-й, — согласился Андрей.

И они обменялись портсигарами. У Ягвица перекосило рот, когда он увидел, как Чеканов съедает кусок за куском без сахара лимон…

Только в десять вечера Ягвиц-Массальский вернулся к Лучко. Он ходил по городу, заглянул в кино, потом поужинал в привокзальном буфете. Сидеть в комнате он не мог.

Саши не было дома: улетел во Львов. Дверь Массальскому открыла Анечка. Она уже ложилась спать, когда он позвонил. Смущенно кутаясь в халатик, из которого она уже выросла, девушка покраснела и опустила глаза: взгляд Массальского скользнул по ее загорелым, высоко открытым ногам. Но, как всегда, он приветливо улыбнулся, пообещал разбудить ее завтра на дежурство и прошел в свою комнату, где на тахте была заботливо приготовлена постель.

Массальский осторожно прошел через столовую на балкон. Медленно покуривая, он отдался обычным перед сном мыслям: анализировал минувшие события.

Он отлично понимал, что чекисты о чем-то осведомлены: провал «Глухонемого», Яремы. Коломийчука, которого поневоле пришлось убрать. И только ему, Ягвицу, удалось прошмыгнуть. Он не строил иллюзий на счет того, что его не ищут. Он только был уверен, что идет впереди советской контрразведки во времени. Ход, которым Ягвиц рассчитывал завершить свою миссию на советской земле, — Никольский оказался уже ненужным. Все решилось за последние сутки по-другому. Делегация летит завтра. Будет это выглядеть, очевидно, так. Днем группа машин под приветственные возгласы жителей города — здесь уж так принято — помчится к аэропорту. Чекисты, конечно, примут меры предосторожности. Но кто, интересно, будет знать, что в красной замшевой куртке, со многими застежками-молниями, у второго пилота Андрея Чеканова лежит тяжелый серебряный портсигар. Воображение рисует Ягвицу, как в массивных крышках этого портсигара идет медленный химический процесс, который кончится завтра в 14 часов 30 минут дня мощным взрывом. А что же делать с Никольским? Впрочем, он когда-нибудь еще пригодится, если не подохнет от белой горячки. Но что, если этот туповатый милиционер, не зная о перемене маршрута делегации, уже подсунул мину под вагон? Тогда через два часа она должна сработать где-нибудь в вагонном парке. Но и это к лучшему. Пусть переворачивают вверх дном всю станцию. Это отвлечет их внимание. Вылет делегации не задержится.

Когда в конце рабочего дня весь командный состав линейного отдела милиции был вызван в кабинет начальника, Никольский уже знал, о чем будет идти речь. Необычно тяжелая коробка «Казбека» оттягивала ему карман. Зайдя в туалетную комнату, Никольский в который раз приложил коробку к уху — не слышно ли какого-нибудь тиканья механизма. Правда, Ягвиц предупредил его, что замедленный взрыватель этой мины основан на бесшумных химических процессах, но Никольский не верил Ягвицу и опасался, что в коробке обыкновенный часовой механизм и что его работа может быть услышана. На всякий случай капитан положил в карман, рядом с коробкой, свои часы и, сидя в кабинете начальника, демонстративно вытаскивал их, словно боялся пропустить назначенный час свиданья.

Начальник отдела — крупноголовый, с совершенно белыми шелковистыми волосами подполковник — поправил на кителе значок почетного железнодорожника и объявил приказ: с 18-00 усилить наблюдение за порядком на станции, выставить дополнительно наряды: в 22 часа из-за границы прибывает спецпоезд.

Хотя Никольский ожидал этого приказа, все же, услышав его в официальной форме, он весь напрягся и с ужасом подумал о том, что должен совершить. Рука его невольно ощупала коробку, и тут же ему показалось, что все обратили внимание на этот жест. Он вытащил из кармана часы и сверил их со стенными.

Начальник отдела тоже взглянул на часы:

— Да, времени у нас, товарищи, осталось мало. Прошу всех по местам. Капитану Никольскому остаться.

Когда все вышли, подполковник обратился к Никольскому:

— Алексей… кажется… Павлович…

— Петрович, — поправил капитан.

— Петрович, — улыбнулся подполковник. — За неделю еще не привык к вашему отчеству. Хочу я, Алексей Петрович, поручить вам непосредственное наблюдение за теми вагонами, которыми следуют иностранные гости. Это 7-й и 8-й международные. В остальных — обычные пассажиры. Возьмите трех-четырех человек. Здесь меняются колесные тележки под нашу, русскую широкую колею. Нужно, чтобы за этим делом тоже понаблюдали. Поезд простоит здесь час. Вы не обижайтесь, Алексей Петрович, что я вас к вагонам ставлю. Ваш предшественник в таких случаях осуществлял общее руководство. Но вы у нас человек новый: станцию и людей еще плохо знаете. Не обижаетесь? Ну и отлично. Давайте, готовьте людей…

Никольский мучительно обдумывал создавшееся положение. Его поставили именно к тем вагонам! Это было хорошо и худо. Ведь после взрыва начнут спрашивать с него первого. Может, выбросить эти папиросы в нужник и удрать? Деньги Ягвиц ему частично отдал. Их хватит на много-много лет. Но… Ягвиц или убьет его или выдаст. А что, если выдать Ягвица? Опасно. А если подложить мину и никуда не скрываться? Мало ли где ее могли подсунуть! В пункт смены колес он пошлет кого-нибудь, ну, хотя бы того же Мирона Иванцева, а сам останется на перроне. И все можно свалить потом на Иванцева: мол, где эти вагоны обрабатывались, вероятнее всего там подложили мину. Еще можно будет заявить, что Иванцев был выпивши. Но это надо сделать сейчас, до взрыва. Ему, Никольскому, конечно, тоже попадет за халатность, но ничего такого, что пахнет 54-й статьей Уголовного кодекса не пришьют. Может быть, уволят на пенсию.

Ровно в 22 часа из-за поворота показались яркие в наступивших сумерках прожектора паровоза.

7-й и 8-й вагоны остановились почти рядом с Никольским. «Точно рассчитано», — подумал он и с любопытством стал наблюдать, как иностранцы начали выходить на перрон. «Обыкновенные пожилые люди. Ничего особенного, — отмечал Никольский. — И одеты почти так, как одеваются у нас по выходным дням, даже проще…»

Только один из членов делегации — тучный лысеющий господин — был в костюме ярко-голубого цвета в большую серую клетку.

«У нас таких не носят», — подумал Никольский.

Этот подвижной обладатель необычного костюма был, видимо, жизнерадостным человеком. Он раньше своих коллег соскочил на перрон, чтобы пожать руки встречающим.

Никольский не успел опомниться, как иностранец в голубом подкатил к нему и крепко стиснул руки.

— Я приветствовал совьетский официр! — весело выпалил он и заторопился дальше.

Гости и встречающие, смешавшись, двинулись к служебному выходу.

Свистки кондуктора предупредили, что поезд оттягивается на запасный путь. Перрон быстро опустел. Никольский увидел начальника отдела и подошел к нему.

— Товарищ подполковник, в пункт смены колесных тележек я отправил старшего сержанта Иванцева. Но, признаться, начинаю беспокоиться. Иванцев, по-моему, где-то успел выпить. Это за ним водится, я еще в Стопачах замечал. Может, мне тоже пойти туда?

— Чего уж идти, — нахмурился подполковник. — Через двенадцать минут состав подадут обратно. Вам надо было отстранить Иванцева и сразу же доложить мне. — Пожав сердито плечами, начальник отдела отошел.

Через некоторое время по рельсам передался перестук колес: поезд вагонами вперед подавали на место. Мелькнул фонарь кондуктора на ступеньке крайнего вагона.

Никольского затрясло. Сейчас все это надо проделать! Но как?! В последнюю минуту, когда поезд был уже в метрах ста, Никольский торопливо бросил стоявшим рядом сержантам:

— Смотрите внимательно с этой стороны, а я с той проверю. — И перед самыми вагонами он перебежал путь.

Надвинувшиеся вагоны закрыли от него вокзал и двух сержантов, оставшихся на перроне. Никольский быстро оглянулся. Никого. Только на десятом или одиннадцатом пути маневренный паровоз толчками «распускал» товарняк, и в стороне, дребезжа, гудел рожок стрелочника.

Тень от вагонов скрыла Никольского. Скрипнули тормозные колодки, и состав стал. До отправления осталось минут 20. Скорее! Рванув из кармана коробку, Никольский нагнулся и сунул ее под вагон. Коробку словно вырвало из рук: сработал магнитный присос. Капитан попробовал ее оторвать от рамы, но она пристала, как приваренная. «Слава богу!» — выпрямился Никольский и почувствовал тяжелый холодный пот на лбу, к горлу подступила тошнота. Дрожащей рукой он полез за платком — и вдруг перед ним возникла фигура. Никольский отпрянул назад, но тут же узнал старшего сержанта Иванцева.

— Фу ты, черт, напугал! Откуда ты свалился, леший? — и Никольский расстегнул ворот кителя.

— А я на задней ступеньке вагона сидел, — усмехнулся Иванцев. — Сидел и гадал, зачем вы вагон папиросами угощаете.

— Что-о-о?! — попятился Никольский, похолодевшими пальцами нащупывая кобуру. Ты… ты… что? Спятил?!

— Не шумите, Никольский, — раздался голос сзади. Капитан резко обернулся и скорее угадал, нежели увидел в тени вагона Карпенко.

Никольский вскрикнул и рванулся в сторону. Иванцева, пытавшегося преградить ему дорогу, он сбил сильным ударом. Он бежал, перескакивая через рельсы и шпалы, шарахался от подворачивавшихся навстречу ему людей. О пистолете Никольский забыл. Под самыми буферами проскочил он перед группой катившихся вагонов, отделивших его от преследователей. Куда? Тут мастерские и каменный забор. Надо вправо. Он бросился вправо, но тут же споткнулся о ржавые бандажи и упал на рельсы. Его оглушил грохот мчавшегося паровоза. Последнее, что успел увидеть Никольский, — это сверкающие и, как ему показалось, нависшие над ним бегунки — ведущие колеса паровоза. Крикнуть он не успел…

— Что Никольский? — спросил Лосько, когда отворилась дверь и на пороге показался Карпенко.

Игорь безнадежно махнул рукой.

— Скорая помощь отказалась принять. Он уже в морге.

— Так? Ну что же, что испек, то сам и кушай.

— Москва запрашивала что-нибудь? — Карпенко налил стакан воды, выпил его залпом и устало опустился на диван, вытянув ноги.

— Есть шифровка от генерала. — Лосько протянул ему радиограмму. Ему сразу бросилось в глаза, что лицо Карпенко все больше и больше мрачнеет — по мере того, как тот вчитывался в текст депеши.

А текст гласил:

Прошло более двух часов, но взрыва Ягвиц не слышал. «Догадался, прохвост, о перемене маршрута», — подумал он о Никольском и вошел в комнату. Дверь на балкон оставил открытой. Не зажигая света, стал раздеваться. На миг его рука с рубашкой, наполовину стянутой со спины, замерла. «А может мне пора уходить? — резанула мысль. — Сделано все возможное и невозможное. Господа парламентарии спят последнюю ночь на этой невеселой планете. Завтра в 14 часов самолет поднимет их в воздух… А если этот франт Чеканов вдруг забудет где-нибудь портсигар или заболеет и не полетит? После вчерашней попойки его могут просто не допустить к полету… Если случится такое, ему, Ягвицу, придется что-то предпринимать на месте. Он должен выиграть на этот раз!» — рванув рубаху с головы, Ягвиц сел расшнуровывать туфли…

Утром, перед уходом на работу, к нему постучалась Анечка.

— Павел Леонтьевич, приходите в аэропорт к 12 часам. В половине первого встретим Сашу, пообедаем в ресторане. Хорошо? — предложила девушка.

— Что ж, план неплохой, — согласился Ягвиц. — Только не знаю, успею ли я закончить справку для треста. Еще страниц пять дописать осталось.

Анечка ушла. Ягвиц был доволен этим предложением: он постарается повидать Чеканова.

В 12 часов он был уже в аэропорту. Анечка встретила его вопросом:

— Ну, дописали?

— Да, и даже отправил.

В половине первого они встретили Сашу, пообедали в ресторане. Около двух часов в порту стал собираться народ.

— Провожать иностранцев пойдем? — спросил Саша.

— Можно, — без энтузиазма согласился Ягвиц.

За спиной Саши и Анечки он протиснулся к летному полю, где толпились летчики и персонал порта. Ягвиц искал глазами Андрея, но его нигде не было. Он спросил о нем Сашу, но Лучко только что прилетел и не видел приятеля. В это время через служебный ход на бетонированное поле начали выходить отлетающие. Ягвиц поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, и вдруг за спиной услышал знакомый голос. Обернувшись, он искренне радостно улыбнулся подходившему Чеканову.

— Здоров, друже, и прощай. Тороплюсь. Пассажиры уже на поле. В Москве обязательно заходи. Ты записал мой адрес? — выпалил Андрей.

— Записал, записал, Андрюша, — тряс Ягвиц руку Чеканову.

— Будь здоров, Шурка, — хлопнул Андрей Сашу по плечу и наклонился к Анечке. — Ты, Анюта, быстрей братана жени. Счастливого тебе.

Мимо них прошел высокий грузный майор — командир корабля.

— Чеканов, — бросил он на ходу. — Кончай прощаться.

— Ну, ребята, пока, — еще раз пожал всем руки Андрей. — Закурим, Павел Леонтьевич, из твоего бывшего, — подмигнул он Ягвицу и Лучко, вытаскивая из куртки тяжелый серебряный портсигар.

Все взяли по папироске. Захлопнулась крышка. Чеканов опустил портсигар в карман, махнул рукой и побежал к самолету.

Поднявшись на цыпочки, Ягвиц-Массальский видел, как Чеканов, рисуясь, вбежал по трапу и исчез в черном овале двери.

Завыл левый мотор, потом правый. Последняя минута ожидания казалась Ягвицу особенно мучительной. Но вот самолет неуклюже побежал по бетону в дальний конец поля, развернулся там, понесся по белой полосе дорожки и где-то на середине ее оторвался от земли. Ягвиц взглянул на часы: 14-05.

Под вечер, когда Саша и Анечка вернулись из кино, они уже не застали Массальского. Но к ужину его ждать не стали, так как знали, что он уже не вернется.

Тем временем на заднем сидении автобуса междугороднего сообщения между пожилой крестьянкой с бидоном в ногах и сухощавым старичком в белой панаме примостился Павел Леонтьевич Массальский — Пауль фон Ягвиц-Савур. Его трудно было сразу узнать. Голова начисто выбрита. Новый, но смятый парусиновый костюм отсвечивал глянцевой ворсой — он, очевидно, был только что из магазина. Очки в медной оправе выглядели очень провинциально на его благодушном лице. От былой элегантности не осталось и следа. Обхватив руками портфель из материала, который когда-то выглядел как крокодиловая кожа, Ягвиц бережно прижимал его к себе. Из портфеля высовывался край ученической тетради. Пальцы Ягвица были в чернилах. Даже на подбородке синело небольшое размазанное пятно такого же цвета. Он бездумно смотрел в окно. Так смотрят люди, хорошо изучившие дорогу за время многократных поездок. Но он не видел ничего, что проносилось за пыльными стеклами автобуса.

Что же, теперь можно, как говорится, подвести баланс. Есть издержки. Но главное то, что после всего ему удалось уйти. Он не будет свидетелем взрыва самолета, но он и не жалеет об этом, поскольку все свидетели такого зрелища вынуждены оказаться по совместительству и жертвами. Хотелось курить. Нельзя. Идиотское правило.

Автобус, позвякивая на ухабах, катил от остановки к остановке.

В небольшом городке Ягвиц сел в пригородный поезд, а к вечеру — в автобус, затем в поезд дальнего следования, каждый раз меняя направление. Петляя, путая следы, Ягвиц добрался до Львова.

Город, где прошло его детство и юность. Те же узкие, добротно мощенные улицы и дома впритык. Невысокие, старые дома, красота которых не примелькается никогда. На них нужно только уметь смотреть: выбирать время дня, освещение, ракурс. Это история архитектуры. Но не только. Это вообще история, где политика и экономика наиболее ярко выразились во внешнем облике города. Вот здесь стоял взнузданный бронзовый конь. Седок — Ян Собесский — человек, ненавидевший все украинское.

Цветочная клумба на том месте, где еще недавно стоял памятник, выглядела, может быть, не так величественно, как бронзовый седок, вздернувший коня. Но Ягвиц со злостью увидел, что живая прелесть цветов вязалась с обновленным ликом города больше, нежели надутая физиономия мрачного шляхтича. Да, город, где прошло детство и юность, неузнаваем… Его изменили не столько дома, улицы — новых строений для этого не так уж много — сколько люди, несущие в себе черты иного времени, излучавшие его на все вокруг. Даже привставшая над всеми массивная 65-метровая башня кафедрального собора, пять столетий равнодушно взиравшая на все, что творилось у ее могучего подножья, и та словно причастилась к новому облику чугунной дощечкой с надписью: «Архитектурный памятник».

Ягвиц подошел к двери костела и с удивлением увидел, что она открыта. Последние лучи заходящего солнца упали косым углом к порогу и задержались здесь, перед входом в сумеречный мир ритуальных скульптур и витражей. Торжественная, глухо дрожащая музыка органа, сопровождавшая людское пение, гулкое под высокими сводами, почти не проникала на улицу, словно боялась резких звонков трамвая и веселого говора прохожих.

Ягвиц обошел почти весь центр. Он внимательно прислушивался к словам людей, старался вникнуть в их смысл. Он читал все надписи: будь то реклама нового спектакля или название учреждения.

Навстречу Ягвицу шла немолодая женщина, осторожно протискиваясь сквозь говорливый людской поток. Ее лицо было тронуто коричневатыми пятнами. Черточки усталости лежали у толстых губ, но поразительными были глаза, наполненные каким-то спокойным, мудрым светом. В неторопливых движениях женщины ощущалось достоинство, с каким она шла к грядущему долгожданному материнству. Простенький пестрый халатик ее был обычным одеянием беременных женщин; он округло прикрывал заметный живот, и поток встречных людей бережно обтекал этот островок зарождавшейся жизни.

Ягвицу вспомнилось, как в 1937 году в Испании фельдфебель его роты бил по лицу беременную испанку, задержанную на одной из дорог Астурии с листовками. Он с любопытством смотрел тогда на звериное наслаждение фельдфебеля, с которым тот все норовил ударить женщину в живот, а она все прикрывала его руками. Ягвицу стало противно, и он приказал застрелить женщину.

Но вот сейчас он ощутил в себе жгучее желание пнуть ногой со всей силы в живот эту некрасивую русскую женщину, сбить ее с ног и топтать, топтать. Теперь ему был понятен тот фельдфебель. Нужно ненавидеть. И он ненавидел. Ненавидел эту женщину за то спокойствие, с которым она шла по земле, где некогда ходил он. Ненавидел за то, что она родит ребенка, и земля эта даст ему все: хлеб, воду, кров, смех, радость жизни. А для него, Ягвица, на этой земле есть только одно место — в могиле. Он это знал. И он ненавидел эту землю.

В парке перед симметричным зданием университета он присел на скамью.

Всем этим людям, попадающимся навстречу Ягвицу, не было никакого дела до того, что вот в этом угловом доме, украшенном наверху каменными скульптурами древних воинов с алебардами в руках и мечами у пояса, жил когда-то банкир Богдан Савур и рос его внук, единственный наследник, Пауль фон Ягвиц, он же Павло Савур.

Два раза приходил к этим людям Ягвиц. И оба раза за тем, чтобы отомстить им, сломить, уничтожить. И оба раза бежал, спасая свою нужную, вероятно, только ему одному жизнь. И вот третий раз он бежит от них. Эти люди ненавидят его, пожалуй, больше, чем он их. Ненависть их сильнее. Это он понимает. Их много, и они знают, что будут делать завтра. Ягвиц скрипнул зубами.

Может быть, впервые за долгие годы он ощутил страх. Это не был страх перед какой-то реальной опасностью — кто мог узнать его в вечерней человеческой сутолоке? Это был страх от сознания того, что он лишен возможности раствориться в ней. Он бежал от этих людей.

Ночью он сел в московский поезд. Расчет был прост и надежен. Его продолжают искать там, на западной границе? Безусловно. Примут все меры, чтобы он не мог перейти ее обратно. Устроят засады, усилят секреты. Но он не собирается уходить в ту же дверь, в которую вошел. Он едет в Армению. Он не терпит Турцию, грязные кварталы ее городков с вонючими харчевнями и жирными мордами духанщиков в фесках, медные кофейники на позеленевших от окиси подносах. Но там он свяжется с Улласом по телефону! Скорей бы!

Он лег на верхнюю полку и попытался заснуть. Но сон не приходил, а вокруг сочно посапывали соседи.

Прошло почти десять часов с момента гибели делегации. Он вертелся среди людей там, в городе и на вокзале, прислушивался к их разговорам, не пропускал ни одной фразы в последних известиях, которые передавали час двадцать минут назад. Но о случившейся катастрофе никто не упоминал. Впрочем, едва ли здесь будут сразу трубить о таком грандиозном скандале.

Проснулся Ягвиц в полдень. Он выглянул в окно и увидел, что поезд стоит на большой станции, перрон уставлен лотками и тележками, подле которых расхаживают продавщицы в белых халатах. Ягвиц оделся и вышел. Зайдя в зал ожидания, он купил в буфете вареного цыпленка, две городских булки и баночку икры. Потоптавшись у книжного киоска, он прошелся вдоль перрона.

Здесь было уже тихо, суета улеглась: прибывшие и встречающие разошлись. Огромный серебристый репродуктор хрипловато передавал какую-то симфонию. Когда замирали ее последние аккорды, Ягвиц кончал читать у газетной витрины фельетон. Вдруг до его сознания дошли слова диктора: «…На Внуковском аэродроме делегацию встречали также представители советской и иностранной прессы». Ягвиц вздрогнул. А диктор продолжал излагать подробности встречи в Москве, текст выступления главы делегации.

В вагон Ягвиц вошел машинально. Молодая женщина, соседка по купе, посмотрев на него, сочувственно спросила:

— Что с вами? Вы заболели?

— Нет, нет. Ничего… Немножко голова закружилась, — вяло произнес он и медленно опустился на полку. Его знобило. «Что же могло произойти?» Он начал восстанавливать в памяти все, до мелочи, — жесты, слова, но ничто не настораживало его, не вызывало сомнения. «Может быть, дефект в самой мине? Не сработала. Надо успокоиться и решить, что же делать дальше».

Расслабленный, он лег и поджал колени. Долго вертелся и наконец заснул, то и дело вздрагивая.

Проснулся он неожиданно. Неясная тревожная мысль, промелькнувшая в его сонном мозгу, заставила его вскочить с полки. В купе царил полумрак. Тусклый синий свет ночной лампы едва освещал предметы. Спокойное посапывание попутчиков и дверь купе, закрытая на внутреннюю защелку, не успокоили его. Ягвиц осторожно надел туфли и неслышно вышел в узкий коридор. И тогда-то ему показалось, что за стеклом двери, ведущей в тамбур, быстро мелькнул силуэт. Щелкнув в кармане предохранителем и не снимая пальца со спуска пистолета, Ягвиц пошел в тамбур. Как ни странно, Ягвиц вдруг успокоился. Он боялся одного: неведения — этого ужасного для разведчика чувства, когда инстинкт предупреждает об опасности, а глаза не видят ее. Он готов был встретиться лицом к лицу с пятью, десятью, дюжиной преследователей, стрелять, драться, бороться и либо прорваться, либо погибнуть; но главное — видеть опасность, ощутить ее реальные формы, а не метаться в пустоте. Сейчас он уже почти не сомневался, что за ним следят.

Резким толчком он отворил дверь в тамбур. Никого. Ягвиц рванул дверь в соседний вагон. Заперта. Озноб пробежал по телу. Надо что-то предпринимать. Но что? Бежать! Но от кого? За дверью кто-то незлобно чертыхнулся, потом протяжно зевнул. Скрипнули петли, и с сигнальным фонарем в руке в тамбур вошел заспанный проводник.

— Не спится? — лениво спросил он у Ягвица. — Сейчас двадцатиминутная стоянка. Можете прогуляться. — Он взглянул в глаза Ягвица, и тому показалось, что во взгляде проводника пробежала скрытая насмешка. — Разрешите, — проводник, мягко отстранив Ягвица, открыл боковую дверь. В тамбур хлынул свежий ветер.

Ягвиц смотрел ка широкую спину проводника, и ему казалось, что она напряжена, что каждый мускул ее собран для резкого поворота. Был момент, когда Ягвиц хотел уже сзади ударить проводника рукояткой пистолета, но замелькавшие огни станции и вдруг ставшая ленивой и беспечной поза проводника удержали его руку.

Сойдя на остановке, Ягвиц стал неторопливо прогуливаться по безлюдному ночному перрону. Потом ловко вскочил в вагон тронувшегося со второго пути пригородного поезда. С подножки он внимательно осмотрелся. Никого. Скорый поезд, на котором он приехал сюда, еще стоял на первом пути.

И вдруг Ягвиц увидел, как в одном из цельнометаллических вагонов к окну метнулся человек, прижал свое лицо к стеклу и стал пристально всматриваться в темноту, разбавленную светом редких станционных фонарей. Человек вертел головой то вправо, то влево. И Ягвиц вздрогнул, узнав его: синеватые пятна от пороха обезобразили кожу его молодого лица. И вспомнился Вышгород, баня, мокрый предбанник, шлепающие по вогкому половику дряблые ноги Никольского, а рядом — парень с этими синими отметинами на лице и руках.

Поезд, набирая скорость, нырнул в темень рощи, обступившей железнодорожное полотно. Между деревьями моргнули и затухли огни станции.

Переменив еще два поезда, Ягвиц в середине дня прибыл в Москву.

В Москве, прямо с Киевского вокзала он отправился в «Мосторг», купил костюм, серый пыльник, туфли и шляпу. Вечером Ягвиц выехал в Ростов. Часа через три, выйдя в тамбур, он открыл дверь и в грохочущую черноту ночи, рассекаемую поездом, швырнул узелок со старой одеждой.

В многолюдной суетливой Москве он немного успокоился. Черт с ней, с этой делегацией. Надо выбраться отсюда, а там он вернет Улласу до единого гроша все деньги, которые тот перевел на счет Павла Савура, и напомнит генералу слова его соотечественника: «Лучше быть один раз трусом, чем всю жизнь покойником» — аргумент, показавшийся ему вдруг самым подходящим. Тем более, что он, Ягвиц, не струсил и все время очень рисковал. Так что он мог бы и не возвращать деньги. Но зачем себя связывать ими?

Как он ни старался успокоить себя мыслью, что мина просто не взорвалась, ощущение страха постоянно терзало его мозг. Инстинктом разведчика Ягвиц чувствовал, что испорченная мина — не объяснение неудачи, но ничего другого придумать не мог, хотя понимал, что его выследили. Но когда?.. В Ростове он сошел с поезда и исколесил весь город, меняя троллейбусы, трамваи, такси. Он даже выехал в такси за город. Чтобы убедиться, что за ним не идут по пятам, за крутым поворотом, огибающим рощу, остановил машину и прошелся назад, сжимая в кармане пистолет. Шоссе было пустынным. Друзья упрекнули б его в этом старом приеме, но Ягвиц никогда им не брезговал. Машиной он доехал до Новочеркасска, а оттуда пригородным поездом вернулся в Ростов, но не успокоился и на этом. От Ростова до Керчи Ягвиц плыл пароходом; добрался до Ялты и пересел на «Грузию». Душным третьим классом плыл до Сухуми и там под видом отдыхающего без путевки, как здесь говорят, «диким образом» снял комнату и прожил несколько дней.

Южное солнце, безмятежный вид пляжей, ласковое тихое море вернули утраченное былое состояние покоя. Кроме того, совершая дальние прогулки в горы, он окончательно убедился, что слежки нет. Им уже овладела одна мысль: добраться до Армении, разыскать там резидента и с его помощью перебраться через границу в Турцию. Однажды, лежа на горячем песке пляжа, он подумал о том, что выбраться из этой страны труднее, нежели попасть в нее, если, конечно, попадешь таким способом, как он. Нового в этом ничего не было, он всегда это знал. Но сейчас, глядя на горизонт, за которым, словно погружаясь в густо-синее море, исчезали облака, он особенно остро ощутил эту хорошо усвоенную им истину. Облака были, наверное, где-то там, уже по ту сторону незримого барьера, за который он стремился перебраться. Исчезающие облака преследовали его весь день. Вечером Ягвиц выехал в Тбилиси. Переночевав на вокзале, он сел в поезд, шедший в Ленинакан. Отсюда предстояло ехать по шоссе, дерзко бросавшемуся от скалистых стен вершин к карнизам, за которыми угадывались пропасти. Начиналась высокогорная часть пути. Причудливо изломанная гряда тянулась на многие километры. Хребет ее, покрытый вечным снегом, являлся своеобразным геологическим мостом, связывавшим Грузию и Армению. Но мост этот был доступен только горным козлам и реже — альпинистам.

Наконец, устав от петляющей дороги и надоедливо мелькавших бурых уступов, Ягвиц слез с грузовичка и расплатился с отчаянным шофером. Метрах в ста от шоссе, в узком ущелье, как на макете, к скалам прилепился небольшой городок Лцен. От него, если идти вверх в эти диковатые, отвесные горы, в 13 километрах граница с Турцией. Она проходит где-то там, на высоте 3.000 метров, за снежным гребнем. Но сейчас Ягвица интересует этот маленький городок с плоскими крышами, где рядом с зеленой пеной пышных садов соседствует чахлая арча — древовидный можжевельник.

Спустившись по сыпучей тропинке, Ягвиц очутился в начале улицы. Он пошел по ней и вскоре услышал разноголосый шум. Это был базар. На открытых рундуках — сыр, мед, яйца, битая птица, лаваш. Между больших плетеных корзин, в которых уютно устроились кувшины с мацони, разгуливают покупатели. Но что это? Дважды в толпе мелькнула зеленая фуражка военного покроя. Ягвиц пробирается к ней. Он видит, что возле молодой армянки, развесившей бурдюки с вином, стоит белобрысый сержант-пограничник. Они, улыбаясь, беседуют. Пестрота базара уже не занимает Ягвица. «Здесь — граница», — вспоминает он и выходит на тихую уличку.

Еще в Ростове он не побрил усы. И теперь, загоревший, с темноватыми усами и бровями, в гладкой поплиновой рубашке со стоячим воротником и длинным рядом пуговиц, подпоясанный узким наборным ремешком, в мягком войлочном колпаке на голове, он похож на местных жителей. Незнание армянского языка не смущает его. Он может быть, в конце концов, азербайджанцем или грузином, изъясняющимся на русском языке. Документы на этот случай в порядке.

Ягвиц побродил по городу и на окраине его нашел переулок, который упирался в спускающееся здесь шоссе. В доме, на глинобитной стене которого синела жестянка с номером 12, живет нужный человек. Адрес его был взят еще во Франкфурте. Фамилия — своя ли, чужая ли — Чельянц. Бракер местного кожевенного завода. Кем был раньше? Ягвиц припоминает: кажется, контрабандистом. Но это сейчас неважно.

Он входит через скрипучую калитку в небольшой дворик. У порога, ведущего в дом, на корточках сидит пожилая женщина и точит длинный нож о камень. Заметив вошедшего, она поднимается навстречу и вопросительно смотрит на него.

— Мне нужен Чельянц, — обращается Ягвиц.

Женщина, очевидно, не понимает по-русски. Но заслышав фамилию Чельянц, кивает головой и скрывается в темных сенях. Через некоторое время на порог выходит невысокий худощавый мужчина в низких мягких сапогах на кривых ногах. На смуглом лице его тонкий хрящеватый нос и глубоко запавшие черные глаза. Пригладив седоватые усы, он спрашивает:

— Вам кого?

— Я с обувной фабрики «Заря». Мне нужен товарищ Чельянц.

— Вы насчет рекламации.

— Не только. Вы товарищ Чельянц?

— Да.

— Плохо вы нас снабжаете…

Через полчаса они уже сидят на базальтовой глыбе у горной речки Ахурян, беснующейся на дне глубокого каньона. Вокруг громоздятся скалы. Их застывшие вулканические формы местами преграждают путь реке, но она яростно бьется о валуны, словно только сейчас столкнулась с препятствием. Здесь пустынно и тихо, если не считать разъяренного клокотания реки, доносящегося из глубины стометрового каньона.

— Есть два пути, — раздумчиво говорит Чельянц и сбрасывает вниз очередную пригоршню камней. — Надо ехать двадцать пять километров по шоссе. Машину оставим в колхозе имени Микояна и пойдем через ущелье в горы на Хансарскую седловину. Там недалеко пограничная комендатура Хансар. Мне там не страшно. Я — бракер. Приехал посмотреть скот. Там есть выпас. Я езжу туда очень часто. Вы — со мной. Значит тоже не страшно. Переходить там границу человеку, который поднимался только на пятый этаж и то на лифте, можно. Это самое доступное место. Страшно другое. Удобства этого пути знают пограничники. Понимаете?

— А второй вариант?

— Второй? Он шиворот-навыворот. Снежный перевал. Высота почти три километра. Альпинистских троп нет. В это время года перевал закрыт обвалами. Неудобство этого пути пограничники тоже знают. Поэтому их там сейчас почти нет. Только на «Приюте десяти» живет несколько человек. Но этим путем можно отправляться через месяц.

— Вы что же думаете, я буду здесь месяц ждать! — взорвался Ягвиц.

— Я ничего не думаю. Думать нужно вам.

И Ягвиц думал. Он знал свою верблюжью выносливость и мог на нее положиться, но знал он также и то, что для похода через трехкилометровый снежный гребень необходимы не только выносливость, но и опыт горнолаза, опыт, которого почти не было.

— Пойдем через Хансарскую седловину, — наконец произносит Ягвиц.

— Хорошо. Пойдем через Хансар, — соглашается Чельянц. — Напоминаю, границу переходить не буду. Я доведу вас только до пятикилометровой тропы, дам карту, дальше пойдете сами. Этому приказу я подчиняюсь уже много лет. Я только проводник. — Чельянц швыряет пригоршню камней и, выставив ухо, прислушивается к их падению.

Ягвица это не устраивает, но он вынужден молча согласиться. Он смотрит на смуглое, тонкое, с хрящеватым носом лицо своего собеседника и ждет.

— Мне нужны деньги. Кое-что для дороги купить надо, — наконец произносит Чельянц.

— Какая же у вас такса? — понимающе ухмыляется Ягвиц.

Чельянц неопределенно пожимает плечами и набирает новую горсть камней.

Ягвиц достает из портфеля тугую пачку сторублевок и протягивает ее проводнику. Тот, почти не глядя, сует деньги за пазуху.

— Делать будем так, — говорит Чельянц и расстилает на коленях затрепанную самодельную план-карту городка. — В десять вечера я буду ехать в колхоз. Сам буду ехать. За кожей. На этом углу, — Чельянц кладет маленький камешек на бумагу, — голосуйте. Три раза погашу правую фару. Это угол улиц Налбандяна и Ленина. Понимаете? Голосуете здесь. Документы есть хорошие? Командировка сюда есть?..

Остаток дня Ягвиц болтался в окрестных оранжево-бурых горах, спускался по каменистой тропе к реке, потом поужинал в чайной и без четверти десять отправился к указанному месту. Он шел мягким, неторопливым шагом, стараясь подражать легкой походке горцев. Через плечо на спину и грудь свешивалась большая ковровая сумка, которой снабдил его Чельянц. Кому придет в голову, что в этой, обычной для местных жителей «таре» лежат пара тяжелых ботинок на железных шипах-триконях, головка кустарного сыра, домашний хлеб, шоколад, бурдюк с вином, разведенным водой, складной ледоруб, тонкая, но крепкая веревка.

У крайнего дома, который стоял на перекрестке улиц, Ягвиц спрятался в тени деревьев, свесившихся через ограду, и стал ожидать машину.

Городок быстро погружался в темноту. Казалось, окружающее кольцо гор надвинулось еще ближе и замкнуло все выходы из котлована, в котором разместились немногочисленные дома Лцена. Тишина. Слышен далекий глухой рокот реки и изредка — лай собак на окраинах. Наконец, из черных теснин выбралась на свободу полная луна и, залив на миг все спокойным белым светом, скользнула за облако.

В самом конце улицы показался свет двух фар. Грохоча, приближался грузовик. Трижды моргнула правая фара. И вот машина, замедляя ход, вперевалку пересекла улицу.

Над перекрестком, слегка раскачиваясь на проводах, ярко горела большая лампа. Ее свет доставал до водопроводной колонки шагах в пятидесяти от места, где притаился Ягвиц. Дальше дорогу окутывал мрак.

Ягвиц поправил на плече ковровую сумку. Еще 8—10 метров, и полуторка минует полосу света и… Из-за угла на дорогу, пересекая путь машине, выбежал какой-то человек, отчаянно размахивая руками.

— Подожди, дорогой! Подожди! Подвези немного!

Грузовик затормозил около самой колонки. Ягвиц мысленно выругался и плотней прижался к ограде. Как Чельянц теперь отделается от этого пассажира?

— Зачем ты такой упрямый человек, папаша! — услышал Ягвиц раздосадованный голос. — Ну, что тебе стоит? Мне только до моста! Ягвицу вдруг показалось, что этот голос знаком ему. Но догадка была так невероятна, что он сейчас же отогнал ее. Просто совпадение… Может быть, нервы… Человек у машины повернул голову, и свет упал на его лицо.

«Чеканов!» — Ягвиц рванул из кармана оружие. Но из-за угла к машине вышли трое в зеленых фуражках, Один из них вспрыгнул на подножку и направил через опущенное стекло блеснувший ствол пистолета.

— Ну, вот и приехали, Чельянц. Неугомонный вы человек. Восемь лет вы нам тут пакости устраивали, — строго сказал он. Потом, не поворачиваясь, приказал спутникам: — Обыскать машину!

Ягвиц понял, что надо бежать. Он перелез через ограду, тихо пробрался через сад. На его пути, к счастью, не было собак. В ушах его незатухающим эхом звучал приказ: «Обыскать машину». Ягвиц не сомневался, что этот приказ имел самое непосредственное отношение к нему. Это искали его. И пусть они, поспешив, ошиблись в этот раз и вместо него нашли в кузове грузовика только спальные мешки и альпинистские костюмы, пусть ему минуту назад удалось избежать ловушки, но они, может быть, сами того не зная, загнали его в другую западню: он остался один! Один в чужих горах, почти без денег и без связей. Его ищут сейчас всюду: в Лцене, на дорогах, на вокзалах, в поездах. Как это случилось? Впрочем, уже все равно.

Он шел в темноте, не разбирая дороги, больно ударяясь о камни пальцами ног, плохо защищенных мягкими сапогами. Ягвиц перелазил через какие-то плетни, продирался по виноградникам и уже где-то далеко за городком упал, споткнувшись на подъеме и ссадив колени. Он лег ничком, уткнувшись лицом в мокрую траву. Надо было отдышаться.

Армения… Снежные горы. Альпийские луга. До сих пор он знал об этом только из учебника географии. Боже мой, сколько отсюда до Франкфурта? 18 километров до перевала. Там Турция. А может быть, вернуться и идти на Хансарскую седловину? Там легче. Нет, только сюда. На Хансаре его уже ждут эти, в зеленых фуражках. Но 18 километров через горы, где 1000 метров почти отвесного подъема! И все-таки, только сюда.

Он хочет жить! Пусть отвесный подъем, пусть ледники и снежные обвалы, пусть назовут безумным его восхождение на малодоступную незнакомую вершину в одиночку, без проводника, но он пойдет. Там, за ледниками — Франкфурт. Нет, это не абсурд. Для него Франкфурт начинается за перевалом.

Он давно уже перебрался на другую сторону каньона, переобувшись в тяжелые ботинки на триконях и начал восхождение.

Путешествие в неуклюжих тяжелых башмаках утомило Ягвица. Ноги заплетались, на каждом шагу он спотыкался, но об остановке и не думал — шел, как автомат. Начался крутой подъем без тропы по косогору, поросшему кустами, заваленному камнями. Здесь подниматься сравнительно легко благодаря жестким, крепким стеблям и корневищам. Каньон, по которому протекает река, ушел куда-то вправо, и шум воды постепенно стих. Ягвиц подсчитал, что прошел он не более трех километров. Началась непрочная осыпь, из-под ног то и дело срывались кусочки гранита, вызывающие далеко внизу гулкий камнепад. Он старался ступать как можно легче и осторожнее и, наконец, остановился перед высоким барьером, в котором зияла уходящая прямо вверх расселина. Ягвиц вошел в нее и стал карабкаться на вершину, цепляясь за выбоины в камнях. Карабкался не спеша, осмотрительно, насколько позволяла темнота ночи, ослабленная лунным светом, проверял прочность каждого захвата, прежде чем перенести на него тяжесть тела. Трещина привела его на маленькую площадку перед голой стеной. Вспомнились слова Чельянца: «Если камень упадет на голову — беда голове; если голова упадет на камень — голове беда…»

Страх перед неизведанным и опасным подъемом на некоторое время удерживал его на карнизе. Но другой страх, более сильный и властный, заставлял лезть вверх.

Когда первые лучи солнца заискрили снега на вершинах, Ягвиц все еще шел. Он смотрел на высокие гребни гор. Гряда перевала гипнотизировала его.

Уже к полудню он очутился опять на маленькой живописной террасе перед чуть скошенной стеной. Да, это то место, о котором говорил Чельянц. Отвесный подъем. Ягвиц старался припомнить до мелочей свои давнишние туристские восхождения в Швейцарских Альпах. Кажется, такие подъемы легче преодолевать босиком. Он стащил ботинки и в носках домашней вязки, цепляясь пальцами рук и ног за выбоины и шероховатости, начал взбираться по стене. Весь мокрый, исцарапанный, он добрался до небольшой площадки, где перевел дух. Потом снова начал лезть вверх. Один раз нога сорвалась с выступа, и сн едва не свалился вниз. После второго привала подъем оказался более пологим, взбираться стало легче, но Ягвиц чувствовал странную усталость. Это было недомогание, вызванное непривычным постоянным напряжением всех мышц и постоянным страхом перед опасностью сорваться в пропасть.

Закат настиг его на подступах к фирновым снегам. Дальше уже можно было идти в удобных башмаках на триконях и пустить в дело ледоруб, но силы оставили его.

Ягвиц сбросил с плеча большую ковровую сумку, выложил содержимое и ножом разрезал ее по швам, надеясь использовать как одеяло: штурмовой костюм, палатка, спальный мешок остались в машине Чельянца. Но ковровая сумка не спасла его от холода.

На рассвете второго дня, продрогший и усталый, он подкрепился шоколадом, глотнул из бурдюка вина и двинулся дальше. Он шел, тяжело опираясь на ледоруб. Дышать становилось трудней — сказывалась разряженность воздуха; в висках стучало, а перед глазами мелькали темные пятна, хотя вокруг ослепительно сверкал снег. Наконец, он достиг расщелины, присыпанной снегом. За ней — «Приют десяти». Перевал был в часе ходьбы! Но прежде чем ступить на жестковатый фирн, под невинной белизной которого таилась пропасть, Ягвиц ударил по насту несколько раз ледорубом. На его глазах снег начал оседать — и вдруг с грохотом рухнул вниз, обнажились рыжие уступы. Снежный мост обвалился не только во всю ширину. Когда осела белая пыль, поднимавшаяся из расщелины, Ягвиц, замерший у края ее, с ужасом увидел, что вправо и влево, насколько хватало глаз, вытянулась черная полоса пропасти: снег обвалился во всю ее длину.

Ягвиц долго блуждал вдоль пропасти, тщетно отыскивая путь на ту сторону.

Медленно шел он параллельно черному краю расщелины, почти бессознательно обходил мягкий снег у ее кромок; ему казалось, что вообще не существовало никогда городов, домов, улиц, людей, а что вечно была эта бесконечная темная черта пропасти и он, идущий по белому насту вдоль нее. Что его заставляло двигаться — он не понимал, несмотря на то, что сознавал полную бессмысленность всех его попыток вырваться отсюда. Но когда вспомнил о пистолете, лежавшем за пазухой — быстро сунул руку в карман, словно боялся, что она сама потянется к оружию, чтобы прекратить это бесполезное блуждание.

Расселина, конца которой он искал, вышла к обрыву. Ягвиц лег на живот и глянул вниз. Плато, где он находился, кончалось вместе с расселиной отвесной стеной, уходившей вниз на сотни метров. Дальше ступать было некуда. Спуститься туда — невозможно. У него больше не оставалось сил, чтобы встать и идти на поиски в обратном направлении, в другой конец этой проклятой щели. Лежа на снегу, Ягвиц перевернулся на спину и закрыл глаза.

— Да-а. В наших горах такие авантюры не проходят, — усмехнулся сержант Мирзоян, отрываясь от стереотрубы. — Сообщи в комендатуру, — кивнул он молоденькому ефрейтору, — что с поста «Приют десяти» в двенадцатом секторе замечен этот альпинист. Зря, однако, Кленов с ребятами два дня сидит на перевале: этому «мастеру спорта» туда уже не добраться. Разве что, через наш пост.

Очнулся Ягвиц как-то сразу, с мучительной головной болью, туманившей мозг. Ему показалось, что он сошел с ума: он увидел себя на полу, в конце узкого металлического коридора, в котором висел монотонный гул. На длинной скамье почти напротив сидело три человека. Лишь одного из них Ягвиц узнал. Он узнал «летчика» Андрея Чеканова. И вдруг Ягвиц понял, что его везут в самолете. Как нашли его в горах, как сняли с плато, сколько он там пролежал — этого он не помнил.

Коренастый подполковник, сидевший рядом с Чекановым, кивнул в сторону Ягвица:

— Смотри, Лосько, «альпинист» наш ожил.

Карпенко глянул на часы: час ночи. Через сорок минут они будут в Москве. Он достал карманный фонарик и направил его на Ягвица. Узкий сильный луч осветил заросшее серой щетиной худое лицо Пауля фон Ягвица-Савура. Синие обводы под глазами и нависшие темные брови, из-под которых поблескивали глаза, придавали его когда-то красивому холеному лицу черты волчьей усталости.

— Хотите сесть, господин «Ветер»? — спросил Карпенко, поднимаясь и гася фонарь.

Он сделал несколько шагов в сторону Ягвица. «Узнает или нет?» — подумал Карпенко. «Впрочем, прошло… сколько лет?»

Ягвиц следил за подходившим к нему коренастым молодым подполковником. Он не ответил. Карпенко вернулся на свое неудобное жесткое место.

Ягвиц понимал, что теперь для него началось существование, к которому он себя много раз готовил, чтобы избавиться от страха перед возможным возмездием. Сейчас, когда он оказался на пороге его, ему нужно было решить: что о нем знают, а что остается и должно остаться неизвестным предстоящему следствию. Но сделать это было почти невозможно, так как были обстоятельства, которых не знал он. Был человек, выследивший встречу Никольского с ним в бане. Были и внеочередные «именины» у Анечки Лучко, на которых присутствовал капитан Лосько, распивавший с ним на «именинах» и позже в ресторане аэропорта коньяк. И хотя для Ягвица Станислав Лосько оставался летчиком-«франтом» Андреем Чекановым, для следствия это заблуждение не имело никакого значения: в деле хранился серебряный портсигар — «сюрприз», смысл которого был ясен.

Не стал упорствовать на допросах старый резидент иностранной разведки Чельянц, к которому Ягвиц, сам ничего не подозревая, привел людей подполковника Игоря Карпенко, повторивших весь путь Ягвица от Карпат до Закавказья.

Самолет болтало. Лосько чистил проволочкой свой мундштук.

Карпенко заметил, что Стась дважды доставал из кармана какую-то бумажку, прочитывал ее и снова прятал.

«Спрашивать не буду, — решил Игорь, — сам расскажет».

Но Лосько, как видно, не собирался этого делать. Он продолжал чистить мундштук. Карпенко понял, что Станислав о чем-то думает. Он не знал, что Лосько два дня тому назад получил на Ереванском главпочтамте до востребования телеграмму:

Это был ответ Стефании Грель на письмо Лосько, посланное ей из Еревана. В нем капитан писал Стефании, что, прощаясь, он не сказал ей чего-то очень, очень важного.

Лосько не терпелось как можно скорее возвратиться домой, чтобы через два часа быть в Клуше и повидаться со Стефанией. Если верить интуиции, что-то большое и хорошее должно било принести ему это свидание. Но он не знал, что в Москве на столе генерала Степаничева лежал заготовленный приказ. В нем говорилось, что капитан Станислав Васильевич Лосько переводится в Москву, в аппарат комитета Госбезопасности — в один из отделов, где долго в свое время работал Карпенко.

Не знал ничего этого и Игорь.

Он заложил ногу на ногу, уперся локтем в колено и примостил подбородок в широкую ладонь. Китель он снял и повесил на какую-то скобку и сидел в тенниске. Удивленно вздернутая правая бровь с колючей кисточкой на крутом изгибе поднялась еще выше. От этого серые глаза стали глядеть вприщур, резче выступили скулы. Он смотрел в одну точку ка полу, изредка скусывая крепкими желтоватыми зубами, как это бывает у курящих, тонкую шелушащуюся кожицу с верхней губы. Очевидно, в такт своим мыслям он гладил пальцами длинный — от кисти до локтя — сизоватый шрам на внутренней стороне короткой мускулистой руки.

Карпенко думал о простых житейских делах. О том, что он забыл оставить отцу доверенность на свою зарплату, что, наверное, уже пришел очередной том Ромен Роллана, что постарается выпросить у Степаничева отпуск сейчас, летом. Зимой ехать в Ялту бессмысленно; что было бы хорошо застать Костю Замбахидзе в Москве.

А может быть, стоит поехать отдохнуть в этом году не в Ялту, а в какой-нибудь дом отдыха в Карпатах, где есть сосновый бор, быстрая холодная река, волейбольная сетка и партнеры вроде нефтяника Коли Петрова.

Но Игорь не знал, что в отпуск ему придется пойти осенью или, в худшем случае, зимой, т. к. на том же рабочем столе у Юрия Кирилловича Степаничева лежало командировочное предписание: полковник Карпенко в первый же понедельник должен срочно выехать на одну из баз Черноморского флота в длительную командировку. В первый же понедельник…

Завтра суббота. Нужно успеть за короткий рабочий день приготовить все бумаги для доклада Степаничеву, а в воскресенье — на свадьбу к нему: генерал женит сына. Подвыпив, Степаничев будет говорить, что не уйдет в отставку, покуда не женит последнего холостяка из своего отдела — Игоря Карпенко. На свадьбу — это хорошо. А что купить в подарок?

Схрон — бункер, подземное убежище.

Центральный провод ОУН — руководящая верхушка украинских буржуазных националистов.

Береза Картузская — концентрационный лагерь в бывшей панской Польше.