Лиза

— Здравствуйте, Елизавета. — за мой столик уверенно подсела незнакомая девушка. — Меня зовут Виола. Я любовница вашего мужа.

От неожиданности я дёрнулась, и из чашки в моей руке выплеснулся чай, некрасивой кляксой расплылся на салфетке, лежащей на блюдце.

— Я беременна от Саши. — девушка решительно открыла сумочку и тонкими пальцами с кровавым маникюром выхватила из неё маленькую бумажку. — Срок шестнадцать недель.

На стол передо мной лёг чёрно-белый снимок УЗИ.

— Елизавета… как вас по отчеству? — требовательно смотрела на меня девица.

— Павловна. — машинально ответила, глядя на снимок, лежащий передо мной.

В солнечном сплетении начало тянуть, скручиваться в тяжёлый ком. Я ещё недоумевала, но в глубине души уже болезненно пульсировало осознание происходящего. Взгляд заметался от снимка на девушку и обратно.

— Что это? — от растерянности задала самый глупый вопрос из возможных.

— Это наш с Сашей ребёнок. — в лазурных, как морская волна, глазах мелькнуло превосходство.

— С Сашей? — чашка завибрировала в моих дрожащих пальцах, и я опустила её на блюдце. — С моим Сашей?

Девица демонстративно закатила глаза и щёлкнула языком.

— Давно уже с моим Сашей. И да, это ребёнок вашего мужа. Александра Андреевича Шаталова. — смотрела на меня, как слабоумную. — Мы с Сашей любим друг друга. Вот такой вот банальный сюжет из женского романа. Я, он, и его старая надоевшая жена — чемодан без ручки.

Она была моложе. Лет двадцать пять, двадцать шесть, не больше, а мне сорок два. Она была свежее, кожа гладкая и нежная, а у меня первые морщинки в уголках глаз. У неё был идеальный маникюр, у меня коротко остриженные ногти со следами клея и красок в лунках. Она была любовницей, а я чемоданом без ручки?

И сюжет действительно был банальный, но от этого в реальности не менее чудовищный для любой жены. Думала ли я, что когда-нибудь окажусь персонажем любовного романа, где жена любит, а муж изменяет после двадцати четырёх лет совместной жизни? После рождения двух сыновей, после долгого, не всегда лёгкого пути рука об руку.

Наверное, каждая женщина хотя бы раз в жизни представляла себе ситуацию, когда к ней внезапно приходит любовница мужа. Я не исключение. Но отмахивалась от таких мыслей. Была уверена, что Саша меня не предаст! Поэтому сейчас сидела словно оглушённая взрывом шумовой гранаты. Даже моргала с трудом. Дышала с трудом. И от этого темнело в глазах и кружилась голова.

— Так может, вам не стоит висеть тяжёлым грузом нам его руках? Имейте совесть, освободите его, Елизавета… Павловна. — негодовала настойчивая девица. — При всём уважении к вашему возрасту, не понимаю, зачем вы так цепляетесь за мужчину, который давно разлюбил вас? Вам самой не тошно так унижаться?

Я не цеплялась. И не унижалась. Я любила своего мужа, и он любил меня. И сегодняшняя ночь была тому подтверждением. Саша был страстным, даже неистовыми этой ночью. А утром осыпал нежными поцелуями, перебирал мои пальчики на руке и перецеловал каждый. Он в любви мне сегодня признавался, а моё сердце замирало от нежности к нему.

— Вы должны уйти. Не мешайте ему быть счастливым. Он устал от вас, и бросить вас жалко. Всё-таки возраст у вас такой. Непопулярный среди мужчин. Кому вы нужны будете? Ведь и захочешь, не пристроишь в нормальные руки.

Я смотрела на неё и отказывалась понимать, что она говорила. Отказывалась верить, что Саша, мой Саша, так поступил со мной, с нами.

— Посмотрите на меня, а потом на себя. — напирала Виола, а я думала: какое странное и красивое имя.

И сама она очень красивая, белокожая, большеглазая, скулы высокие. И стрижка у неё модная. Пикси, так, кажется, называется? Ей идёт короткая стрижка, она делает её ещё моложе. Или это из-за розового оттенка волос?

Уверенная в своей неотразимости и правоте, она смотрела на меня с какой-то брезгливой жалостью.

— У нас будет малыш, Елизавета… Павловна. — с превосходством сверкнула лазурными очами красотка, и я инстинктивно положила руку на свой живот, в защитном жесте. — Самое время вам убраться из Сашиной жизни.

Нет, это был абсурд. Этого не могло быть в нашей с Сашей жизни. Не могло быть любовницы, мой Сашка никогда не поступил бы так со мной! Любовница, ребёнок на стороне. Самое страшное, что могло случиться в семье. Я не верю!

— Простите, мне нужно идти. — растерянно пробормотала я, соскребая непослушными пальцами телефон со стола. Медленно поднялась и обернулась в поисках официанта.

— Господи, ну точно старая клуша. — раздражённо фыркнула девица. — Вы хотя бы поняли, о чем я вам говорила?

— Да. Я вас услышала. — кивнула, не глядя на Виолу, и шагнула навстречу спешащему ко мне мальчику-официанту. На ходу достала из сумочки кошелек и вынула из него купюру.

В голове шумело, пол подо мной качался, как палуба яхты на волнах, и я, цепляясь за спинки стоящих на моём пути стульев, неуверенно шла к спасительной двери из кафе. Подальше отсюда. На воздух. Дождусь Антошу в машине.

— Он мой! Слышите? — прилетело в спину, толкнуло, сбивая с шага. — Саша больше не любит вас! У нас будет ребёнок!

Не любит. — стучало в голове. — Старая клуша. Чемодан без ручки. Больше не любит. У них будет ребёнок.

Последние шаги до двери я шла закрыв глаза, шатаясь из стороны в сторону, как пьяная. Не дошла.

Натолкнулась на что-то тёплое, упругое, пахнущее родным запахом.

— Мам, ты чего? — схватил меня за плечи сын, удержал от падения. — Ты куда, мам?

— Антоша, ты почему здесь? — меня мелко трясло, и я напрягла каждую мышцу в теле, чтобы сдержать дрожь. Спрятать её от сына. — У тебя ещё полчаса тренировки.

— Ушёл пораньше. С тренершей поцапался. — досадливо отмахнулся сын. — Пришёл за тобой, а ты тут… Что случилось, мам? Ты чего такая опрокинутая?

— Тогда поехали домой? — пропустила его “опрокинутая” мимо ушей, ругать сына за дурацкие словечки сейчас не было сил.

— Я бы мороженое поел. — хитро улыбнулся Антон, а я обернулась, выискивая взглядом Виолу. Она так и сидела за столиком, внимательно разглядывая моего сына. Представляла, что её ребёнок будет похож на нашего с Сашей Тоху?

— Иди ко мне, Антошка. — потянула сына за руку, загораживая его собой, обняла за плечи и чмокнула в щёку.

— Мам, мне пятнадцать. — отстранился сын и досадливо сморщил нос. — Давай без телячьих нежностей. И не называй меня Антошкой.

— Хорошо, не буду. — я снова посмотрела на то место, где минуту назад сидела любовница мужа, но её там уже не было. — Давай лучше домой, сынок? Раз уж твоя тренировка не удалась.

— И сынком не называй. — недовольно буркнул Антон, закидывая, рюкзак со снаряжением на плечо. — Я не маменькин сыночка.

Больше папенькин — мысленно согласилась я. Это была правда, своего отца мои сыновья обожали и уважали. Большего авторитета для них не существовало.

Дорога домой прошла в молчании. Антон нацепил наушники и, закрыв глаза, дёргал головой в такт звучащей в них музыке, а я вцепилась в руль, смотрела на дорогу и часто моргала, стараясь не заплакать.

Мне было страшно. Страшно, что всё что сказала эта девица, может оказаться правдой. Как мне после этого жить?

А сыновья? Что будет, когда они узнают? Непререкаемый авторитет отца затрещит по швам и лопнет.

Я старалась гнать эти мысли. Пока не поговорю с мужем, нет смысла накручивать себя. С чего я вдруг поверила этой девице? Только потому, что она назвала полное имя и отчество моего мужа? Это не доказательство, что они даже знакомы. Мой муж не секретный агент, информация о нём есть в интернете в свободном доступе.

Снимок УЗИ тоже ничего не доказывал — он мог быть чей угодно. Шестнадцать недель. Живота пока нет, да и не успела я рассмотреть её фигуру, девица сразу села за стол.

Нет, это ложь. Не мог мой Саша.

Мы же двадцать четыре года вместе. Со студенческой скамьи. Нашему старшему сыну Егору двадцать три. Он уже живёт отдельно, отпочковался от нас.

Мы никогда серьёзно не ссорились с мужем, не разбегались по разным углам. В нашей семье было правило всё проговаривать. Обиды, непонимание, претензии. Вместе обсуждать, что кого-то из нас не устраивало и искать выход.

Нет, это бред. У моего мужа не было причин заводить любовницу. Если бы Саша влюбился — он сказал бы мне об этом прямо. Не стал бы унижать меня изменами.

Вторая половина дня в ожидании мужа прошла в каком-то бестолковом метании по квартире, перекладывании вещей с места на место и в тревожных думах.

Когда в дверном замке, наконец, провернулся ключ, я уже была похожа на собственную тень. Стояла в коридоре напротив входной двери, не в силах сделать шаг навстречу мужу. Саша даже не сразу меня заметил, вздрогнул увидев.

— Ты чего здесь, Лизунь? — муж разулся и сунул туфли в обувницу. — А Тоха где?

— У себя наверху. — я смяла пальцами край домашней футболки.

— Как день прошёл? — Саша расслабил узел галстука и стянул его через голову. Шагнул мне навстречу, чтобы привычно поцеловать.

— Я сегодня познакомилась с Виолой. — я облизала пересохшие губы.

Муж словно на стену натолкнулся. Бросил на меня короткий взгляд и промолчал, просто стянул с плеч пиджак и вместе с галстуком бросил его на кушетку в коридоре, чего никогда раньше не делал.

— С твоей любовницей. — зачем-то уточнила я, чувствуя, как поднимается во мне волна обиды. Почему он молчит, ничего не комментирует? Только хмуро смотрит на меня.

Не дождавшись ответа, вступила на тонкий лёд, который тут же затрещал под ногами.

— Она беременна, Саш. Шестнадцать недель. — мой голос тоже трещал, хрустел, как первый ломкий лёд на лужах. В горле и во рту стояла сушь, казалось, что мой язык распух и не помещался во рту. Цапал нёбо.

— И? — Саша не двигался. Смотрел без улыбки. Тяжело, давяще, вынуждая продолжать.

Он не отрицал! Муж понимал, о ком я говорила, он знал, о чём я говорила ему! Всё это правда. Любовница, её беременность, его измена.

Мой мир рушился, разваливался на глазах, как пробитая тараном каменная стена крепости. С грохотом, пылью до небес, с криками погибающих под тяжёлыми обломками людей, и радостными воплями идущих на штурм.

Я задрожала всем телом, отступая, а муж даже с места не двинулся, спокойно расстёгивал запонки на рукавах. И его невозмутимость била прямо в моё бедное сердце.

— Она сказала, что это твой ребёнок, Саш.

Я тряским голосом умоляла его сказать, что это неправда. Я просила его сказать, что это дурацкий розыгрыш пронырливой бабы. Смотрела на него глазами, полными слёз и мольбы разубедить меня в том, что у него любовница.

— Такое случается, если спишь с женщиной. — наотмашь ударил словами муж. — Она молода, здорова, у неё были все шансы залететь.

Мой взгляд остекленел. Я умирала, умирала. Медленно и неотвратимо. Умирала вместе с моим счастливым браком, который осыпался к ногам жирным, чёрным пеплом.

— Лиз. — окликнул меня муж, но я молча покачала головой.

Саша шагнул ко мне, пальцами поднял за подбородок моё омертвевшее лицо. Скользнул изучающим взглядом по нему и недовольно поджал губы.

— Давай без истерик, Лиз. Ты же не девочка уже, ты умная женщина.

Не девочка. Сердце медленно, с трудом, толкнулось в рёбра. Ещё сегодня ночью я была девочкой для мужа. Сладкой, родной, желанной. Так он рычал в порыве страсти.

— Ты разлюбил меня. — прошептала с горечью. — Я старый чемодан без ручки. Почему ты не ушёл к ней? Если любишь, почему не ушёл? Зачем ты тащишь этот чемодан?

— Что за дикое сравнение, Лиза? — отшатнулся, но быстро взял себя в руки. — И с чего ты взяла, что я разлюбил тебя?

— Если бы любил — не пошёл бы на сторону. — на выдохе произнесла я, ощущая, как жирный пепел липнет к ногам, утяжеляя их, не давая шанса сдвинуться с места. — Она молодая, красивая. Ты изменил мне, потому что я старая, надоевшая жена.

На последних словах, не удержавшись, громко всхлипнула и сразу прижала пальцы к губам. Не плакать!

— Тебе не нужно сравнивать себя с Виолой. — раздражённо дёрнул плечом Саша. — Вы разные, и роли у вас разные. Здесь нечего сравнивать.

— В чём же разница, Саш? — я подняла на него глаза.

— В том, что ты моя жена, Лиза. — рыкнул на меня, как на надоевшую трёхлетку-почемучку. — Мать моих детей.

— Она тоже скоро станет матерью твоих детей. — едва шевеля губами, обречённо прошептала я.

Саша схватил меня за предплечье и потащил на кухню. Втолкнул, зашёл сам и плотно закрыл дверь за нами. Подхватил со столешницы стакан, набрала в него воды и сунул мне в руку.

— Пей. Тебе надо успокоиться. — из переполненного стакана плеснула вода. Прямо на мой живот, мгновенно промочив футболку. Я оттянула от кожи холодную, мокрую ткань.

— Чёрт. Вечно с тобой… — нервно взвился муж, и подхватив мою руку со стаканом, поднёс её к моему рту. — Пей уже.

Стекло клацнуло по зубам, а из глаз брызнули слёзы. За что Саша так со мной?

Я с трудом глотала воду, а муж всё держал и держал мою руку со стаканом, заставляя допить до последней капли. Потом просто вынул пустой стакан из моих пальцев.

— Значит так! — хрястнул дном стакана об стол. — Я не хочу слышать имя Виолы в своём доме! С этого момента оно здесь запрещено. Это мой дом, моя семья, и Виола никакого отношения к этому не имеет. А ты, Лиза, будь мудрее. Забудь, то, что она тебе сказала.

— Саш, ты дурак? — вода и правда немного привела меня в чувство, но не настолько, чтобы мой голос не дрожал. — Ты как себе это представляешь?

— Очень просто, Лиза. Очень просто. — надвинулся на меня муж. — Делаешь вид, что ничего не видела, ничего не слышала, ничего не знаешь, и мы живём дальше. Дружно и счастливо.

Я смотрела в наполненные холодом глаза мужа и ничего не понимала. Он это серьёзно сейчас?

— О чём ты говоришь, Саш? — слизывая солёные слёзы с губ, давилась я словами.

— Просто забудь. — злился муж. — Нет никакой любовницы, никакого ребёнка.

— Но он есть. — я беспомощно тянула и тянула мокрую, холодную футболку от живота. У меня даже кожа вся дрожала, не только мышцы. — Шестнадцать недель, Саш. Его уже никуда не деть. Он родится. И Виола твоя, никуда не исчезнет. Не раствориться в воздухе, даже если я перестану говорить и думать о ней.

Муж рыкнул и дёрнулся в мою сторону, я отступила ещё на шаг. Просунула руку под футболку, накрывая ладонью живот. Согреть, защитить, послать сигнал, что я рядом, я с ним, с нашим с Сашей третьим, неожиданным ребёнком.

— Лиза, для тебя ничего не изменилось. И не изменится. Я как был твоим, так и останусь. Тебя не должны беспокоить ни Виола, ни её ребёнок. — тормознул муж, увидев, как я сжалась вся от его слов, как от ударов.

— Ты не собираешься разводиться? — судорожно всхлипнула, видя для себя только такой исход этой ситуации.

— Даже речи об этом не заводи. — угрожающе прошипел сквозь сжатые зубы.

Я не понимала, почему муж злиться на меня. Я не видела своей вины в том, что его грязная тайна всплыла куском мерзкого дерьма и теперь плескалась между нами, рассылая зловония и желание как следует отмыться в кипятке и хлорке.

— И как ты планируешь жить дальше? Будешь также тайком бегать к ней на случку? Или теперь уже нет смысла прятаться, и можно ходить к любовнице, официально известив меня?

— Я обещаю, что этого не будет. — на голубом глазу пообещал муж.

Я ни капли не верила в это. Я вообще уже ни во что не верила. Зажав рот ладонью, качала головой, не понимая, как Саша может говорить такое, как он сам может верить в это?

— Лиза. — муж всё-таки шагнул ко мне, положил тяжёлые, горячие ладони на мои плечи и я съёжилась под их давлением, прерывисто задышала ртом. — Ты не должна переживать за это. Ну будет у меня не двое детей, а трое. Ни тебя, ни наших сыновей это никак не коснётся.

Это уже коснулось нас с сыновьями. Всей семьи коснулось. Грязно, необратимо.

— Четверо. — я попыталась стряхнуть с себя руки мужа. — Четверо, Саш. Я беременна.

— Тебе не нужно делать этого, Лиз. — неодобрительно ухмыльнулся Саша. — Не нужны тупые попытки удержать меня. Я никуда не уйду из семьи. Я же сказал уже.

— Ты уже ушёл, Саш. — заглянула я в любимые глаза. — И это не попытка удержать тебя, я не стала бы так унижаться. Я беременна, и это правда. Шесть недель.

В глазах мужа мелькнул страх и отвращение. Всего на секунду, но я уловила его, и моё сердце разбилось окончательно. Он больше не хотел от меня детей.

— Звони врачу, Лиза. — лицо мужа застыло каменной маской. — Завтра же поедем в клинику. Ты ещё можешь без последствий избавиться от этого ребёнка.

Я в ужасе отшатнулась и хватанула открытым ртом воздух.

— Сашааа… — мне казалось, что я ослышалась, что у меня звуковые галлюцинации на фоне стресса.

— Что Саша? Что Саша, Лиз? Ты помнишь, как всё было с Антоном? — муж вцепился в свои волосы и заметался по кухне, сшибая на ходу стулья. — Вспомни, чем это едва не закончилось?

Я сжалась в уголочке и глотала слёзы ужаса. Это было слишком. Это было выше моих сил. Его слова об аборте, перекрыли даже шок от новости о его любовнице.

— Как, Лиз? Мы же предохранялись! Ты забыла сделать очередной укол? Аррр! — муж резко присел на корточки, закрыл лицо ладонями и сразу же вскочил, двинулся на меня. — Как, Лиза?! Ты хоть понимаешь, чем это грозит? Это безответственно, Лиза! Ты не одна, у тебя семья, сыновья. Ты не можешь так рисковать!

Я обняла себя руками и закусила губу. Я не собиралась рисковать. Я прекрасно себя чувствовала. Я давно перестала принимать таблетки, прописанные кардиологом. У меня всё было хорошо.

Беременность и для меня была полной неожиданностью. До очередного укола оставалось ещё две недели, и я никак не ожидала, что задержка окажется не гормональным сбоем, не следствием недавней простуды, да чем угодно, но не беременностью. Мы не планировали, мы не собирались рожать ещё одного ребёнка. Это решение было принято нами много лет назад. Но отправить меня на аборт?

— Значит, ты не хочешь от меня ребёнка? От неё хочешь, а от меня нет? — я стёрла ладонью слёзы с щёк, облизала губы.

— Да чего ты сравниваешь! — рявкнул Саша и с психом смахнул со стола пустой стакан. Я проследила дугу его полёта и вздрогнула от звона разлетевшегося по кафелю пола осколков стекла.

— Кто она, и кто ты, Лиза! Какого хрена ты сравниваешь!

— Хватит. — мой голос окреп и прозвучал, как хлопок хлыста. — С меня хватит. Я тебя услышала.

Оттолкнула мужа и потопала по хрустящим осколкам стекла на выход из кухни.

— Куда ты. — перехватил меня за предплечье Саша и потянул на себя.

В его глазах бесновалась лютая злость. Желваки ходили ходуном, губы сжались в узкую линию. Я никогда не видела его в таком состоянии.

— Пусти, мне больно. — мой подбородок дрожал.

Мне было больно, мне было так больно, что хотелось только одного — свернуться в позу эмбриона где-нибудь в тёмном углу, можно даже в шкафу или под кроватью. Только чтобы меня никто не нашёл, не побеспокоил, пока я буду переживать свою личную трагедию — мой муж больше не любил меня, у моего мужа была любовница. Беременная Виола. Он не хотел детей от меня. Он хотел ребёнка от любовницы.

— Лизка, Лизка, что же ты творишь! — Саша перехватил моё второе предплечье, стиснул так, что плечи мои поднялись, невольно втянув голову. Муж прижался своим лбом к моему. — Завтра же в клинику. Слышишь? Завтра же, прямо с утра сам тебя отвезу.

— Ты наставишь мне синяков. — попыталась я отвернуть лицо, но Саша так упирался в меня лбом, что сделать это не получалось. — Я напишу на тебя заявление о домашнем насилии. Ты можешь делать что хочешь. И в клинику будешь возить свою Виолу, а я обойдусь без тебя. Мне одной решать быть этому ребёнку, или не быть. Ты больше не вправе ставить мне условия и тем более приказывать. И он родится, чего бы мне это ни стоило. А ты Саш… Иди к чёрту, предатель!

— Ты моя жена. — тряхнул меня так, что я чуть язык не прикусила. — Я имею все права на тебя. Я несу за тебя ответственность. И я говорю, что этот ребёнок…

— Замолчи! — завизжала я. — Замолчи, сволочь! Не смей говорить этого вслух! Не смей!

Я дёрнулась и клацнула зубами совсем рядом с носом мужа. Я бы укусила, правда. Если бы дотянулась, укусила не жалея. Во мне клокотала безумная ненависть. Я была на грани убийства. Меня трясло и выворачивало наизнанку от бушующих во мне эмоций. Я рвалась из рук мужа, как бесноватая. Моё сердце не выдерживало, оно захлёбывалось кровью.

— Лиза, Лиза. — пытался скрутить меня муж, а я дышала ртом, потому что в пылу борьбы мне не хватало воздуха, я задыхалась, и от этого ещё больше казалось, что моё сердце не выдержит и вот-вот лопнет.

— Да что же ты творишь, глупая. — в голосе Саши звучал страх. — Стой, Лиза, Лизонька. Остановись, успокойся.

Я не видела его лица, глаза застилало кровавое марево. Мне самой уже было страшно, я понимала, что сердце на грани, я на грани, но не могла перестать психовать, мой разум мне отказывал.

— Лиза, любимая, остановись! — заломил мне руки за спину муж, придавил своим большим телом к стене. — Ты должна понять меня.

Сволочь! Моё сердце лопнуло, залив кипятком лёгкие, и я провалилась в темноту.

Тяжесть в груди была невыносимая. Словно вместо сердца чугунная, неподвижная плашка внутри лежала. Так бывает, когда приснился жуткий кошмар и ты проснулся с колотящимся сердцем, а потом весь день носишь эту тяжесть за рёбрами.

Не открывая глаз, тихонько застонала, пытаясь перевернуться на бок.

— Лиза. — неподвижный, безвкусный воздух вокруг меня дрогнул, принёс собой волну запаха медикаментов, смешанного с запахом знакомой туалетной воды. — Ты проснулась?

— Проснулась. — вяло отозвалась я.

— Я позову врача. — Саша бесшумно вышел, а я медленно, постанывая и кряхтя, как столетняя старушка, повернулась на правый бок.

Сил не было никаких. Ни физических, ни моральных. Я была обесточена. Не просто на нуле, скорее в минусе.

За окном светило солнце, в коридоре за дверью, переговариваясь и шаркая ногами, ходили люди, а я смотрела на стоящую у больничной кровати стойку для капельниц.

Медленно вытянула руки и внимательно осмотрела их. Мне явно что-то кололи в вену.

Облизала потрескавшиеся губы и прикрыла глаза. Что мне капали? Положила ладонь на низ живота. Ты ещё со мной, малыш?

С шорохом открылась дверь, и я подняла взгляд на вошедших. Этого врача я не знала, видела впервые. На мужа старалась не смотреть, вообще.

— Ну как вы, Елизавета? Как себя чувствуете? Меня зовут Сергей Львович. Я ваш лечащий врач.

— От чего вы меня лечите? — у меня не только движения, у меня речь была заторможенная. Каждое слово давалось с трудом.

— У вас, Елизавета, был сильнейший гормональный сбой, скачок гормонов на фоне вашей беременности.

— Не инфаркт? — уточнила я. Потому что болело, ныло в области сердца, потому что камень был вместо него.

— Нет, не инфаркт. Но вы должны быть очень осторожны и внимательны к своему здоровью. Особенно к сердцу. Гормоны мы подправим, скорректируем, а вот за сердечком вам нужно следить.

— А мой ребёнок?

— Всё обошлось, ваш ребёнок в порядке, но я бы рекомендовал вам подумать о рисках, Елизавета.

Я с облегчением закрыла глаза. Жив!

— Скажите ей, доктор. — зло проговорил муж. — Может, вы сможете убедить мою жену, объяснить ей, что это опасно. Что беременность и роды могут убить её.

— Ну… — замялся врач. — Елизавета Павловна взрослый человек. Она знает свой диагноз. Должна сама понимать, как сильно рискует, оставив эту беременность.

— Ребёнок родится. — я медленно села на кровати.

Саша нервно дёрнулся, запустил пятерню в волосы.

— Лиза!

— Если он не нужен тебе, это не значит, что я соглашусь избавиться от него и облегчить тебе жизнь. — я попыталась встать, но меня качнуло, и мужчины дёрнулись в мою сторону.

— Вам лучше лежать. — первым успел удержать меня за плечи Сергей Львович. — Действия успокоительного ещё не закончилось.

— Успокоительное? — я медленно осела на больничную кровать.

— А вы что подумали? — хмыкнул врач. — Ваш муж настаивал на прерывании беременности, но без вашего согласия мы не вправе проводить такие процедуры. Тем более, ребёнок в норме.

— Я против. — мысленно поблагодарила бога за малыша. — Никакого прерывания не будет.

— Лиза. — Саша присел на корточки передо мной. Попытался взять за руки, но я спрятала их за спину, и муж поморщился. — Прошу тебя, подумай. Это очень рискованно. Ты не просто здоровьем рискуешь. Ты жизнями рискуешь. Своей и его.

— Тебя это больше не касается, Саш.

Муж недовольно поджал губы.

— Ты моя жена, поэтому это касается меня напрямую.

— Пока жена. — грустно улыбнулась я. — Пока ещё жена.

Я была хорошей женой, все двадцать четыре года я была идеальной женой. Любящей, уравновешенной, хозяйственной. Чего не хватало моему мужу? Внимания? Моей любви? Я ему душу свою, сердце в ладонях протянула и отдала на хранение. Чтобы берег. Я только что шнурки ему не гладила. Ночи дарила жаркие. Сыновей родила. Почему он так поступил со мной? Как мне с этим жить?

— Я хочу развестись. — сглотнула я вязкую, горькую слюну.

— Лиз, ты сейчас под препаратами. — глухо произнёс Саша. — Ты не в себе. Не можешь адекватно воспринимать ситуацию.

Адекватно, это как? Забыть о его любовнице, как предлагал Саша? Не думать о ребёнке, которого он сделал на стороне? Убить своего?

Если бы я могла сейчас заплакать, я бы заплакала. Но слёз не было. Ничего не было. Никаких реакций. Меня будто ватой со всех сторон обложили, и никакие удары или уколы не могли пробиться через неё.

— Действие препаратов закончится, а моё желание развестись — нет.

Муж потемнел лицом, сурово нахмурился.

— Лиза, это не выход.

— А где выход? Ты убил меня, Саш, понимаешь? Ты нас убил. Нет больше семьи.

— Кхм… — кашлянул, стоящий чуть в стороне доктор. — Александр Андреевич, сейчас не совсем подходящее время выяснять отношения. Вашей жене нужен покой. Полное отсутствие стрессов.

— Да знаю я. — муж поднялся на ноги и отступил от меня на шаг. — Как долго она пробудет у вас?

— Пару дней точно. Понаблюдаем за её состоянием. Успокоительное поколем, гормоны скорректируем. Потом будем смотреть по ситуации.

Я сидела на кровати, а они возвышались надо мной. Говорили обо мне в третьем лице, словно меня здесь не было.

— Вы ничего не забыли? — я вяло помахала рукой. — Вообще-то, я ещё здесь.

— Вы не волнуйтесь, Елизавета. Вам нельзя нервничать. На время пребывания в нашей клинике мы оградим вас от стрессов и раздражителей. — повернулся ко мне Сергей Львович. — Отдохнёте, выспитесь, обследование у кардиолога пройдёте и будете как огурчик.

— Он мой стресс и раздражитель. — неохотно кивнула в сторону Саши. — От мужа меня оградите.

Саша дёрнулся, а врач понятливо ухмыльнулся.

— Если понадобится, то и от мужа.

Муж побагровел, на высоком лбу вздулась и запульсировала вена.

— Если так стоит вопрос о твоём спокойствии, Лиза, то и телефон тебе сейчас тоже не нужен.

— Ну что же вы, голуба моя? С чего вдруг надумали рожать? — неодобрительно качала головой кардиолог. — Такая нагрузка на сердце. В вашем-то возрасте.

— А что не так с моим возрастом? — смотрела я в окно, за которым бушевал ветер, предвестник надвигающейся грозы. — Мне всего сорок два. Женщины и в сорок пять рожают, и в сорок семь.

— Рожают. — усмехнулась врач. — Пытаются запрыгнуть в последний вагон, мужей удержать или самим почувствовать себя ещё женщиной. Доказать, что они ещё ого-го. Но это глупо и небезопасно как для ребёнка, так и для самой женщины.

— Я не пытаюсь ничего никому доказывать и тем более удерживать. — повернула голову к врачу и спокойно смотрела на него. — Давайте уже по моему диагнозу и перспективам во время беременности.

— Диагноз свой вы уже давно знаете — врождённый порок сердца. Лишняя хорда, к тому же поперечная. Она, сокращаясь, дёргает ваше сердце совсем не в том направлении, что остальные сердечные мышцы. Отсюда боли и сбивающийся ритм. Чем больше стресс, тем быстрее ускоряется сердце, больше нагрузки на него, соответственно, сильные боли. — врач повертела в тонких пальцах шариковую ручку, постучала ей кончиком по распечатанному на бумаге результату моего УЗИ. — Теперь по перспективам на ближайшие месяцы. Беременность сама по себе двойная нагрузка на все органы, в том числе и на сердце. Будет терапия. Очень бережная, конечно, осторожная и под постоянным наблюдением. Нужно убрать лишнюю нагрузку с сердца. А вам постарайтесь избегать стрессовых ситуаций, лишних волнений и физической нагрузки.

Я хмыкнула и опустила голову. Посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. На бледные, как у мертвеца, пальцы.

— Я постараюсь.

— Я не одобряю ваше решение. — врач отложила наконец ручку, которой монотонно постукивала по столу и сцепила пальцы в замок. — Но раз уж вы решились на поздние роды, Елизавета, помните — я на вашей стороне, я здесь для того, чтобы помочь вам пройти этот период без потерь. Выполняйте все назначения, вовремя проходите плановые обследования, и всё будет хорошо. Вы справитесь, Лиза.

— Спасибо. — с трудом выдохнула, потому что именно в этот самый момент, когда врач-кардиолог решила вдруг поддержать меня, я поняла, осознала, как хрупка человеческая жизнь. Что в любой момент эта бомба замедленного действия, с рождения заложенная в моём сердце, действительно может рвануть.

— Я могу ехать домой? — дёрнула я заусенец на пальце и подумала, что, наверное, зря отказалась от успокоительного, на котором настаивал Сергей Львович. Потому что болело внутри и тяжесть никуда не ушла.

— Можете. Только соблюдайте все предписания. И жду вас через неделю. — подвела итог нашего разговора кардиолог.

В палате я неторопливо собрала вещи, которые передал мне с Егором и Антоном муж. Сам Саша больше не появлялся, видимо, вняв словам Сергея Львовича не беспокоить меня. Сыновья приходили каждый день. Егор приезжал сам, а Антошку привозил Саша, но сам не заходил, оставался ждать сына в машине.

Я не знала радоваться мне этому или подыхать от боли. Та часть меня, которая любила мужа, металась в панике и в неистребимом желании прижаться к Саше и пожаловаться, что мне плохо, мне страшно. Чтобы Саша обнял меня, гладил по спине и тихо шептал, что всё будет хорошо, что я справлюсь, что он рядом и любит. А вторая говорила, что именно он, Саша первоисточник того, что происходит. Он виновник случившегося. Он предал. Он не хочет нашего ребёнка. Он променял меня и сыновей на молодую любовницу. Её ребёнку он рад, а от меня детей больше не хочет.

Поэтому с мужем я поздоровалась сухо, не поднимая глаз, отдала ему сумку и не стала ждать, когда он откроет дверцу машины для меня. Сама села на заднее сиденье, подальше от него.

— Как ты, Лиз? — наконец первым заговорил муж, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Нормально. — я отвернулась к окну. — Домой хочу. Ты рассказал детям?

— Что я должен был им рассказать, Лиза? — муж повернул ключ в замке зажигания, посмотрел по зеркалам и плавно сдал назад, выруливая с больничной парковки.

— Правду, Саш. Или смелости не хватило?

— Какую правду, Лиз? — спокойно спросил муж, притормозив на выезде на проспект, в ожидании момента, когда можно будет влиться в поток машин.

— Ясно. — я обняла себя за плечи и замолчала.

Дорога до дома прошла в полной тишине. Мне разговоры были не нужны, а Саше, видимо, неприятны, поэтому, когда подъехали к дому, я вышла из машины и, обняв себя за плечи под порывами предгрозового ветра, не оглядываясь, пошла к двери подъезда. Саша догнал меня через пару шагов, открыл замок домофона и, придержав дверь, пропустил меня вперёд.

В лифте я смотрела в пол, а муж, раздражённо задрав голову, в потолок. На этаже обогнал меня и открыл дверь в квартиру своим ключом.

Переступив порог, судорожно вздохнула. Дом был похож на разорённое гнездо. Нет, внешне в квартире был полный порядок и чистота. Даже пахло вкусно чем-то печёным и свежими цветами, которые стояли во всех комнатах. Даже в прихожей на комоде стоял букет разноцветных гербер. Но мне виделось именно разорённое птичье гнездо, с торчащими во все стороны ломаными прутиками, клочками пуха и летающими в воздухе перьями.

— Антон? — коротко спросила я.

— Он ещё в школе. — Саша кашлянул, прочищая горло. — У него сегодня дополнительные занятия по обществознанию.

— Хорошо. — кивнула и пошла прямиком в нашу с Сашей спальню.

Рвать повязку с раны нужно сразу, так быстрее пройдёт боль. Я открыла гардеробную и стащила с верхней полки самый большой чемодан. Положила его на кровать и открыла.

— Что ты делаешь, Лиз? — зашедший следом за мной Саша сурово поджал губы и встал в дверях, закрывая их своей мощной фигурой. — Ты никуда не уйдёшь из нашего дома. Я не позволю.

— Я и не собиралась. — сняв с кронштейна мужские рубашки прямо вместе с вешалками, кинула их в чемодан. — Ты уйдёшь, Саш.

У мужа резко дёрнулся кадык, и лицо пошло багровыми пятнами.

— С чего вдруг я должен уходить из своего дома? Здесь моя семья!

— Именно поэтому ты и уйдёшь. — я подхватила в охапку стопку футболок и домашних брюк с полки и тоже кинула их в чемодан. Остановилась и посмотрела на мужа. — Ты правильно сказал. Это дом нашей семьи. И раз ты её предал, ты и уйдёшь.

За окном, наконец, грянул гром и с неба обрушились потоки воды. В этот же момент муж жутко рыкнул и рванулся в мою сторону.

Я отшатнулась, и Саша резко остановился. Накрыл ладонью глаза. Глухо простонав, с силой потёр лоб и опустил руку, рубанув ею воздух.

— Ну чего ты шарахаешься, Лиз? — сжал кулаки муж. — Чего ты шарахаешься от меня? Я когда-нибудь поднимал на тебя руку?

— А чего ты рычишь? — пожала плечами.

Слава успокоительным таблеточкам Сергея Львовича! Не знаю, как долго они ещё будут действовать. Возможно, через какое-то время я буду корчиться и рыдать, лёжа в пустой, холодной кровати. Выть от тоски и душевных мук. Но пока все эмоции были приглушённые и прежняя я хоть и скулила, но где-то очень глубоко. Так глубоко, что не мешала дышать, двигаться и принимать решения.

— Лиза. — муж осторожно шагнул ко мне, и я сцепила пальцы в замок, хрустнула ими. — Родная, давай поговорим. Пожалуйста.

Я отвела взгляд, уставилась на разинутый зев чемодана, на лежащие в нём рубашки мужа. Вздохнула, понимая, что мне придётся всё-таки перетерпеть и выслушать мужа.

— О чём, Саш? О твоей любовнице? О ребёнке, которого ты ей сделал?

— Лиз, я понимаю, как это выглядит для тебя. Понимаю, что ты чувствуешь. — муж попытался положить руки мне на плечи, но я отстранилась, отступила от него ещё на шаг.

— Не понимаешь, Саш. — качнула я головой и скривилась в горькой ухмылке. — Ты не можешь понять, потому что сам никогда не был на моём месте.

— Это просто ошибка, Лиза. Я знаю, что я козёл. Сволочь я и подлец. Я знаю, Лиз. Прости меня.

Я подняла глаза на мужа. В его глазах была тревога, в его глазах было беспокойство и страх, но в них не было раскаяния. Вины в них не было.

— Ошибка, Саш. — я хмыкнула и провела языком по трещинке на губе. — Ошибка, это когда ты время попутал и приехал в аэропорт встречать нас с Антоном на час позже. Ошибка, это когда ты вместо Праги купил в кондитерской Зехер на Восьмое марта. Ошибка, это когда ты забыл Егору перезвонить, когда он попросил тебя об этом. Ошибка, это когда можно исправить. А любовница — это выбор. Осознанный. Ты точно знал, что делал, когда спал с ней. В тот самый день, когда ты впервые переспал с ней, ты сделал свой выбор. И это была не я. Не наши сыновья. Не наши двадцать четыре совместно прожитых года. Выбор отменить уже нельзя.

Муж молчал. Скрежетал зубами, смотрел на меня и молчал.

— Ребёнка твоего на стороне тоже из памяти не сотрёшь и уже никак не отменишь. Шестнадцать недель, Саш. — я сжала переносицу пальцами и помотала головой. — Это четыре месяца. Сколько ты с ней? Полгода? Год? А может она у тебя не первая, просто другие не заявлялись ко мне, хоть какие-то зачатки стыда и совести имели?

— Не выдумывай, Лиза. — голос мужа вибрировал недовольством. — Зачем ты накручиваешь себя. Не было у меня никаких любовниц. Никогда. Не нагнетай сейчас.

— Предлагаешь забыть? Как ты там сказал? Подумаешь, одним ребёнком больше, одним меньше, лично для меня ничего не изменится? — горько передразнила я мужа.

— Это просто была первая реакция, Лиза. Я испугался за тебя. — повысил голос муж, и я поморщилась. Саша тут же сменил тон. — Это мой страх за меня говорил. Я же помню, как ты в обмороки падала, когда Антона носила. А сейчас ты стала ещё старше, ты не молодеешь, и чёрт его знает, чем эта беременность обернётся для тебя. Я не могу рисковать тобой. Я не хочу рисковать тобой!

— Ну да. ТАМ риска нет. Там молодая, здоровая. — сглотнула я горечь. — А я старая, надоевшая. Чемодан без ручки. Так я не держу тебя.

Я развела руками.

— Иди, Саша. И заведи там себе ещё парочку детишек. Ты же дочь хотел, да? Помнишь, как ты восхищался малышкой Поли? Говорил Димке, что завидуешь ему, тому, что у него есть такая замечательная дочка-принцесса. Вот твоя розовая фиалка и родит тебе желанную дочь.

Я помнила, как кольнул меня тогда случайно подслушанный разговор Саши и его друга Димы Холостова, у них дома, на праздновании дня рождения маленькой Полинки. Сколько тоски было в голосе Саши, когда он говорил о маленькой дочери друга.

На лице мужа дёрнулся мускул. Саша поджал губы и отступил.

— Я думал, ты немного успокоилась, пока была в больнице. Я дал тебе время, не приходил, не беспокоил. Надеялся, что ты успокоишься и начнёшь трезво мыслить, Лиз.

— Трезвее я ещё никогда не мыслила. — сухо ответила я и снова шагнула к чемодану, лежащему на кровати. — Я соберу тебе вещи.

— Лиз, зачем ты так сейчас? Зачем ломаешь всё? — глухо проговорил за моей спиной Саша. — Мы через столько прошли вместе, зачем ты так бескомпромиссно рушишь сейчас всё?

— Только из уважения к нашему прошлому, Саш, я сейчас даю тебе выбор и возможность поступить по мужски. — я бросила в чемодан футболку мужа, которую держала в руках. — У тебя два варианта, чтобы сыновья узнали правду. Первый: ты уходишь сейчас, мы говорим мальчикам, что ты уехал в командировку. У тебя будет несколько дней, чтобы спокойно обдумать, что и как ты объяснишь детям. Потом ты сам расскажешь им правду.

— А второй? — дёрганно ухмыльнулся муж.

— Второй, это я собираю наши с Тошкой вещи, и уходим мы. И детям всё рассказываю я. Прямо сегодня.

Не молодею, значит. Стала старше. Так и сказал бы напрямую: ты старуха, Лиза. Какие тебе дети. Детей должна рожать молодая любовница, а тебе пора о душе подумать. А о своей душе он не подумал, когда на любовницу лез? Посчитал, что ему ещё рано?

— Почему, Саш?

Я вынимала вешалки из его рубашек и привычным движением аккуратно складывала сорочки мужа, чтобы не помялись сильно. Потому что… потому что я привыкла делать так. У меня всегда и всё было в полном порядке. Одежда мужа и сыновей, постельное бельё и полотенца. Всё было выглажено и уложено в аккуратные стопки, висело на плечиках. У меня во всём был порядок. Такие простые домашние дела, иногда скучные и монотонные, успокаивали меня, вводили в задумчивый транс. В такие минуты я обдумывала беспокоящие меня моменты, какие-то проблемы.

— Почему ты изменил мне?

Саша запустил пятерню в волосы, нервно зачесал их назад и хмыкнул.

Я ждала, что он выкатит мне длинный список моих недостатков. Того, что ему не хватало в нашем браке. Я боялась, что сейчас он скажет, что главной причиной появления у него любовницы было его желание иметь дочь, но муж добил совсем другим.

— Такое случается, когда мужчина перестаёт чувствовать любовь. Вообще перестаёт что-то чувствовать.

Мои руки всё-таки задрожали.

— Ты изменил, потому что больше ничего не чувствовал ко мне? — подняла я на него глаза.

— Да нет, Лиз. Нет! — дёрнулся муж. — Я любил тебя. Я и сейчас тебя люблю. И всегда буду. Ты же…

— Привычка?

— В какой-то степени это так. — неохотно согласился муж. — Знаешь, иногда человек знает, что поступает плохо, что полное дерьмо творит, но почему-то не может остановиться. Думаешь, я не понимал, что полную хрень творю. Думаешь, мне не было временами тошно от самого себя, я не был сам себе противен?

— Мне тебя пожалеть сейчас? — я отвернулась, чтобы не видеть его лица, по которому проходили судороги. Я не верила Саше.

Я чувствовала, как тихо, но неотвратимо разгорается в груди огонь. Печёт за рёбрами.

— Это моя ошибка, Лиз. То, что я в какой-то момент задвинул семью на второй план. Но это не значит, что я перестал любить свою семью. Это вообще ничего не значит, эта часть моей жизни никак не должна была коснуться вас. Мухи отдельно, котлеты отдельно. Я не планировал ничего серьёзного с ней.

— Именно поэтому твоя муха решила заявиться ко мне и радостно нагадить на твои котлеты? Оповестить, что ждёт от тебя ребёнка, которого ты хотел? Ты же хотел? Планировал этого ребёнка с ней? Иначе ты бы предохранялся. Строго следил бы за этим, как делал со мной.

Ведь муж действительно строго следил за нашей контрацепцией. Я знала, что у него было записано, когда мне нужно было сделать очередной укол. Он напоминал мне об этом.

— Этого не должно было произойти и Ви… — запнулся, видимо, вспомнив, что сам запретил, чтобы это имя звучало в нашем доме. — Поверь, она пожалеет о том, что сделала.

— И как ты её накажешь? — усмехнулась я и пошла в гардеробную за брюками мужа. — Какие у тебя рычаги давления на неё? Чем застращаешь, Саш?

— Поверь, они есть. — муж вырвал из моих рук ворох своих брюк. — Прекрати это, прекрати, Лиза. Прекрати делать вид, что тебе нравится укладывать всё это дерьмо в чемодан. Перестань делать вид, что тебе всё равно!

— Не верю. — я оставила брюки в его руках и открыла выдвижной ящик, в котором хранилось нижнее бельё мужа. — Если бы они были, то она сидела бы тихой мышью под веником. Но она смело пришла ко мне. Она считает, что имеет право требовать от меня исчезнуть из вашей жизни. Не путаться у вас под ногами. О любви вашей неземной рассказывала. И это ты ей позволил. Ты дал ей карт-бланш.

— Никаких прав она не имеет. — Саша швырнул брюки на кровать. — И поверь, она пожалеет о том, что пришла к тебе.

— Мне уже всё равно. — пожала я плечами и незаметно вдохнула побольше воздуха, чтобы затушить разгорающийся в груди жар. — Я хочу развестись с тобой. Я не вижу смысла в нашей дальнейшей совместной жизни, Саш.

— А как же наш с тобой ребёнок?

— Мой ребёнок. — холодно поправила мужа. — Ты отказался от него в самую первую минуту, как только узнал о его существовании. Ты и близко к этому ребёнку не подойдёшь, потому что будешь жить отдельно от нас.

— Нас не разведут. Я не дам согласия, Лиза. Нас не смогут развести, пока ты не родишь. — убеждённо проговорил муж.

— Это не совсем так, Саш. — усмехнулась я и потянулась к лежащим на кровати брюкам. — Это немного по-другому происходит. Нас не развели бы, если ты подал на развод, а я, ждущая ребёнка, была бы против. А вот беременных жён, подавших на развод, разводят совершенно спокойно.

— А на что ты собираешься жить, Лиз? На что растить и поднимать детей? Думаешь, твоя игрушечная школа, едва держащаяся на плаву, позволит вам достойно жить?

Мой центр развития детей, моих Юников, мне подарил Саша. Как забаву, как игрушку, чтобы жена бизнесмена не скучала, и не маялась дурью, пока муж на работе, а дети уже выросли и им не нужно столько внимания и времени. Кто-то просит у мужей салоны красоты, кто-то бутики брендовой одежды. У меня был небольшой частный центр развития детей. Несколько лет назад Саша выкупил в соседнем доме большое помещение на первом этаже. Мне пришлось немало побегать с бумагами, с оформлением лицензий и всевозможных документов, но свою давнюю мечту работать с детьми, я осуществила. И мой диплом педагога дошкольного образования мне всё-таки пригодился.

В мой центр “Верим в Юников” приходили детишки со всех окрестных домов. У нас была группа продлённого дня для первоклашек. У нас был преподаватель английского языка. У нас был музыкальный руководитель. У нас было весело, интересно и безопасно. Но к сожалению, больших денег это не приносило.

— Я намерена подать на раздел имущества. Я обдеру тебя до нитки, Саш. — я прищурилась и презрительно улыбнулась в лицо, обалдевшего от моего заявления, мужа. — Я заберу всё, что причитается мне и нашим детям. Всё, что мы нажили и заработали за эти годы, останется здесь, в семье. Для новой семьи ты начнёшь зарабатывать всё заново. Я считаю это справедливым.

— И ты вот так спокойно выставишь меня за дверь собственного дома? — тихо спросил Саша, и я знала, что так тихо он говорит, когда пребывает в лютой ярости.

Так тихо он говорил с парнем в ресторане, который со словами "Какая милфа!" шлёпнул меня по заднице так, что я подпрыгнула и взвизгнула. Я просто возвращалась к нашему столику из туалета. Шла и улыбалась Саше, который смотрел на меня с невообразимым теплом и любовью во взгляде. Саша одной рукой поднял этого парня за грудки и вот также тихо что-то говорил ему. А потом резко ударил кулаком поддых. И придурок ещё пять минут кашлял и пытался отдышаться. А потом ушёл вместе с другом, так и не взглянув в нашу сторону.

— Истерик больше не будет. — подтвердила я и обошла мужа по дуге. — И прошу, Саш, уходи. Мне видеть тебя тяжело, мне воздухом с тобой одним дышать тяжело. Я пока спущусь вниз, воды попью, а ты уходи.

У меня и правда пересохло горло. Я слишком много говорила сегодня. Намного больше, чем за все дни, проведённые в больнице. Кроме детей и врача говорить там было не с кем, и я всё больше лежала на кровати, свернувшись калачиком, и смотрела на щербинку в стене напротив. Вспоминала нашу с Сашей жизнь. Хорошую, не всегда лёгкую, но счастливую.

Вспоминала, как Саша радовался моей беременности Егором, буквально на руках меня носил. Как вечером, проходя с работы, садился в прихожей на корточки, клал ладони на мой живот и разговаривал с сыном, а он, Егор, бил пяточкой ему в ладонь, и у мужа было невероятно счастливое лицо.

Потом была беременность Антоном. С ней было сложно. Я несколько раз падала в обморок. Вот тогда и всплыла моя проблема с сердцем, и шумы в сердце, о которых мимоходом упоминала мой детский врач, оказались врождённым пороком сердца. Я не помнила об этом диагнозе, не знаю почему, но мама не придавала ему значения, когда я была ребёнком. Или врач не настаивала на обследовании?

Хуже всего было в родах, которые начались стремительно и немного раньше срока. Когда я попала в роддом, кесарево делать уже было поздно, и мне казалось, что моё сердце не выдержит, так часто оно билось. Пульс зашкаливал, я с трудом дышала, спасибо, бригада медиков оказалась опытной и справилась на отлично.

После этого мы с мужем и приняли решение, что рожать я больше не буду. Что двое сыновей — этот уже прекрасно. Этого уже достаточно. Но сейчас Саша передумал. Захотел ещё одного, и уже не со мной. Интересно, ей он тоже кладёт ладони на живот? Разговаривает с малышом?

Я потрясла головой и сильно прикусила ребро ладони, прогоняя слёзы и картинку, где Саша низким голосом воркует с ещё не родившимся ребёнком Виолы.

Крепко вцепилась в гладкие перила лестницы, потому что мир перед моими глазами плыл и раскачивался. Расползался на отдельные нити и обрывки, как треснувшая истончённая ткань.

В прихожей громко хлопнула дверь и, преодолев последние ступеньки, я поспешила встретить вернувшегося из школы Антона.

— Бррр… — сын тряс головой как пёс, такой долговязый, длинноногий, нескладный щенок-большун, и с мокрых золотых кудрей летели брызги воды. — Под такой ливень попал!

Увидев меня, заулыбался радостно.

— Мам, ты дома уже? Папа не взял меня с собой, сказал, что сам тебя заберёт. Ты как?

— Всё хорошо, сынок.

— Ну ма-а-ам… Просил же! — затянул Антон.

— Ладно, ладно. — через силу улыбаясь, подняла ладони. — Больше не буду.

— А папа где? — наступая на задники, стянул с ног мокрые кроссовки.

— Наверху. — посмотрела, на мокрые следы, остающиеся за сыном. Насквозь промок! — Иди переоденься, Антош.

— Привет. — поравнявшись, чмокнул в щёку. — Без тебя было голодно и холодно.

Я улыбнулась и потрепала сына по мокрым кудрям. Выдумщик. Саша не допустил бы, чтобы в доме не было готовой, вкусной еды.

Перешагивая через ступеньки, пролетел по лестнице на второй этаж, а я повернулась в сторону кухни.

Щёлкнула кнопкой, включая чайник, и слушая нарастающий шум закипающей воды, уставилась в окно.

Если бы не успокоительное, я, наверное, рыдала бы. Но сейчас слёз не было. Только каменная, тяжесть в груди и зарождающаяся в правом виске головная боль.

Топая голыми пятками по деревянным ступенькам лестницы, со второго этажа ссыпался Антон.

— Я голодный. — влетел в кухню сразу прямиком к холодильнику. — Доставка сегодня была?

— Не знаю. — пожала плечами, смотря в окно. — Я домой вернулась полчаса назад.

— Папа вроде с утра что-то заказывал. — сын дёрнул дверцу холодильника и сунул в него любопытный, голодный нос. — Что здесь у нас?

Сын чем-то гремел, переставлял из холодильника на стол контейнеры, что-то возвращал обратно и тихо бубнил под нос какой суперпопулярный рэп.

Я слышала, как медленно спустился по лестнице Саша. Слушала его тяжёлые шаги и кусала губы, глядя на тяжёлую сизую тучу, висящую над нашим домом.

— Лиза. — тихо позвал муж, и я обернулась.

Саша стоял в дверях кухни, держа за ручку чемодан.

— О, пап! — удивлённо встрепенулся Антон. — А ты куда?

— Проводишь? — обратился ко мне Саша, проигнорировав вопрос сына.

Я отрицательно качнула головой и отвернулась к окну. Обняла себя руками за дрожащие плечи.

— Ты куда пап? — шагнул к отцу Антон. — Ты с таким чемоданищем, как будто навсегда уезжаешь.

— Я позвоню, Антон. — снова проигнорировал вопрос сына муж.

— Да чё происходит? — запсиховал сын. — Мама!

— Он позвонит. — тихо бросила через плечо, не в силах встретиться взглядом с Антоном.

Затарахтели по стыкам напольной плитки прихожей колёсики чемодана, отбивая маршевый такт последних минут нашей семейной жизни.

Я вжала голову в плечи. Хотелось закрыть ладонями уши, чтобы не слышать этот ритм. Всем телом вздрогнула, от громкого хлопка входной двери и судорожно вздохнула. Со всхлипом.

— Мам, чё это было? — метнулся ко мне Антон.

— Не чё, а что. — машинально поправила треснутым голосом.

— Он совсем ушёл? — в панике голос сына сорвался в фальцет. — Он насовсем ушёл, да? Мам!

— Что случилось, мам? Куда он?

— Антош, я обещала отцу, что он сам расскажет вам всё. Поговорит с тобой и Егором как мужчина с мужчинами. Как отец с сыновьями. Сам всё объяснит вам сам.

— Это капец. Просто треш какой-то! Он ушёл от нас? Бросил? — у сына дрожал подбородок, но Антон держался. Изо всех сил держался, мужчины же не плачут, так отец учил.

Я неопределённо дёрнула плечом.

— Думаешь, я дурачок? Я ничего не понимаю, да? Не вижу? Папа ни разу не поднялся со мной к тебе в палату. Он в машине каждый раз оставался или уезжал. Вы разругались, да? — звеневшая стальным клинком обида в голосе сына, полосовала мою душу на ремни.

— Антош… — я беспомощно прикусила губу. Зачем я пообещала Саше, что дам ему время поговорить с сыновьями?

— Ну полный треш! — психанул Антон, развернулся и вылетел из кухни. Прогрохотал по лестнице на второй этаж и хлопнул дверью своей комнаты. А я, проводив его взглядом, снова отвернулась к окну.

Криво улыбнулась своему отражению в оконном стекле. Вот так и закончилась Лиза твоя счастливая семейная жизнь. Грохотом чемоданных колёс, переезжающих металлический порожек входной двери.

Мне бы поплакать, как нормальной бабе в такой ситуации, но слёз не было и сердца не было, вместо него в груди зияла огромная дыра. Пробоина в крепостной стене, в которую всё лезли и лезли с мерзкими победными ухмылками розововолосые мысли — захватчики.

Где-то там, глубоко, задавленные успокоительным, бились в истерике отчаяние и страх. Как я буду жить? Как я без Саши? Я никогда не представляла своей жизни без него.

Муж был моей опорой, моим утёсом-великаном, надёжным монолитом, который надежно защищал, давал опору, согревал. А сейчас под моими ногами расползалась жидкая, скользкая грязь. И не за что было уцепиться руками, мыслями, чтобы не рухнуть в эту жижу.

Дрожащими руками достала с полки чашку и бросила в неё пакетик ромашкового чая. Залила кипятком. И смотрела бессмысленным взглядом, как окрашивается в бледно-зелёный цвет вода в чашке.

Нужно оставаться спокойной. Необходимо оставаться спокойной. В любой ситуации. Положила руку на живот. Я сберегу тебя, малыш. Мы справимся. Твой папка, дурак. Он ещё пожалеет. А мы справимся.

Антон снова прогремел вниз по лестнице и, не глядя на меня, выскочил в прихожую. Достал из обувницы сухие кроссовки, впихнулся в них и начал с психом зашнуровать.

— Ты куда, Антош? — я прислонилась плечом к косяку. — На улице ещё дождь.

— Егор за мной приехал. — не поднимая головы буркнул сын. — К отцу меня отвезёт. Пускай в лицо нам с ним скажет, раз ты не можешь.

Всё так же избегая встречаться со мной взглядом, выскочил за дверь, а я снова вернулась на кухню, где меня ждал уже остывший чай.

Я не понимала, что мне делать. Подниматься в нашу с Сашей спальню я не хотела. После сборов мужа она наверняка выглядела разорённой. Уйти спать в комнату Егора?

Старший сын уже год как не жил с нами. Вырос, оперился и вылетел из родительского гнезда. Девушка у него. Милая очень. Алина. Они год жили вместе и, кажется, уже тихонько намекали, что готовились к свадьбе.

Бездумно глотала холодный чай, не чувствуя его вкуса и запаха, смотрела в окно, и пыталась мысленно составлять план дальнейших действий. Найти хорошего адвоката. Перебраться в комнату Егора, потому что не представляла, как я смогу спать в нашей с Сашей кровати, смотреть на привычные обои, на наши с мужем фотографии на комоде. Вспоминать наше прошлое и сходить с ума? И нужно всё же поговорить с Антоном.

С каждой минутой наедине с собой, с каждой мыслью о муже, о его предательстве, моя обида росла как снежный ком. Как он мог? Пока я ждала его долгими вечерами, веря, что Саша на работе, на совещании, на деловой встрече, он был с ней. Он отдавал моё время ей. Он обворовывал меня.

Тяжело всхлипнув, поставила пустую чашку на стол. Мне даже обвинить Сашу, кроме измены, не в чем. Он был внимательным, был заботливым. Как прекрасно он играл свою роль любящего мужа! Я ни сном, ни духом не могла бы знать, не почувствовать ещё бог знает сколько времени, что он предавал меня за моей спиной. Что есть ещё Виола. Третья в нашей жизни, в нашей постели. Как долго Саша обманывал меня? Он так и не признался.

Почему он так поступил? В этом есть и моя вина? Что я делала не так? Почему даже не заподозрила, что у мужа появилась другая? Совсем ослепла, расслабилась в своей слепой вере Саше.

Не заметила, как за окном стемнело и наступил вечер. Только спина заныла от долгого сидения на стуле, и ноги затекли.

В прихожей послышался шорох открывающегося дверного замка и зажглась автоматическая подсветка по плинтусу. Антон вернулся?

Вскочила из-за стола и пошла встречать сына.

— Антош? — шагнула в прихожую, и в тот же самый момент зажёгся яркий верхний свет. — Егор?

— Здравствуй, мам. — старший сын шагнул от двери навстречу мне. — Вот Тоху привёз.

— К чёрту иди! — Антон отпихнул брата и, угрюмо глядя в пол, пролетел мимо меня. Вверх по лестнице, прямиком в свою комнату.

— Где вы были, Егор? — я невольно обхватила себя руками, защищаясь от тяжёлого, изучающего взгляда старшего сына.

— С отцом разговаривали. — усмехнулся сын. — Ты как, мам? Вот Тоха психует, отец сидит там в ресторане весь такой серьёзный и правый, с чемоданом в обнимку, а ты как, мам?

Я неопределённо пожала плечами. Как я? Мне плохо. Мне больно. У меня душа в клочья. Сердце разодрано. У меня малыш в будущем, и жизнь без Саши.

Какими словами можно рассказать детям о том, что их отец растоптал их мать? И что она при этом чувствует. Мои сыновья уже достаточно взрослые, чтобы понять мою обиду, но слишком молодые, чтобы прочувствовать эту боль.

— Нормально, сынок. Зайдёшь? — мне очень хотелось, чтобы Егор побыл со мной хоть немного.

— Конечно, мам. — Егор неторопливо разулся и прошёл в гостиную, на ходу приобняв меня за плечи и увлекая с собой. — Хочешь поговорить? Обсудить всё? Хочешь знать моё мнение?

— Хочу. — я села на диван и взяла сына за руку. — Как вы встретились с отцом? Он сам тебе позвонил?

— Тоха мне позвонил. Выпалил, что отец ушёл из дома. Я не поверил, перезвонил папе, и он предложил нам с Тохой приехать. Сказал, что хочет поговорить с нами, объяснить всё.

— Объяснил?

— Ага. — взгляд сына стал стеклянным, неживым. Егор словно в пустоту смотрел. — Не ожидал такого от отца.

Сын скривился, как от зубной боли, но быстро взял себя в руки.

— Что он вам сказал, Егор? — мне было важно знать, что рассказал сыновьям Саша.

— Да всё, мам. Что изменил тебе. Обидел. Это так теперь называется. — недобро усмехнулся сын. — Что любовница случайно залетела, ага-а-а… Шла, упала, случайно наткнулась и залетела… сука…

— Егор. — укоризненно прошептала я. — Не ругайся.

— А я не ругаюсь, мам. Я называю людей и вещи их настоящими именами. Отец — подлец. Девка его — мерзавка. — зло усмехнулся сын и покачал головой. — Ну отец, ну удивил. В голове не укладывается. Тоха вообще в шоке. Чуть не с кулаками на него кидался. Орал на весь ресторан. Еле уволок его оттуда.

Они были разными, мои сыновья. Егор всегда был спокойным и вдумчивым. Даже дотошным. Если учился, то на отлично, если чем-то увлекался, то изучал вопрос от и до, если брался за что-то, то делал добросовестно и до конечного результата. Он был очень похож в этом на Сашу.

Антон был совсем другим. Младший был один сплошной порыв. Взрывной, увлекающийся, непоседливый. У него даже волосы были непослушные. Бунтарские вихры было сложно стричь, сложно уложить, поэтому Антошка всегда выглядел взъерошенным. Терпением и постоянством, как старший брат, Антон не отличался, слишком кипела в нём энергия.

— Мам, отец сказал, что ты тоже беременна. — тихо погладил меня по руке сын. — Это правда, мам? У нас с Тохой будет братишка? Или сестрёнка? Кто, мам?

Покоробило от этого "тоже" так, что я невольно передёрнула плечами.

Обсуждать неожиданную беременность со старшим сыном было неловко. Я отвела глаза и тронула языком трещинку на губе.

— Ещё не знаю, сынок. Срок слишком маленький. Вы с Антоном, наверное… — я запнулась. Для взрослых сыновей новость о моей беременности наверняка быть шокирующей.

— Мы с Антоном рады, мам. Мы поможем. И отец попросил присматривать за тобой, раз он сам не может. Не оставляйте маму одну… — зло передразнил Сашу сын. — Как будто мы без него не сообразили бы.

— Спасибо, Егор. — я ткнулась лбом в плечо сына. — Спасибо, что ты всё понимаешь. И принимаешь.

— Ну ты чего, мам. — хрипло пробормотал сын. Неловко погладил меня по волосам. — Ты же наша мама. Самая красивая и лучшая. Я тебе давно этого не говорил, но я люблю тебя, мам. Хочешь, мы с Алиной сюда переедем? Всегда будем рядом. Поможем, если что-нибудь понадобится.

— Нет, конечно, Егор. — встрепенулась я. — Вам не нужно никуда переезжать. Живите своей жизнью. У меня всё нормально. Я отлично себя чувствую. Малыш тоже. А всё остальное… — запнулась, подбирая слово: ерунда, пустяки, глупости? Ни одно из них не подходило и даже на сотую долю не характеризовало ту драму, что разразилась и расколола мой мир.

— Я справлюсь, Егор. Вам не нужно ничем жертвовать. Если будет совсем худо — сама позову.

— Не жалеешь, мам? Что выгнала. — внимательно посмотрел на меня Егор. — Вы всю жизнь вместе. Неразлучны были.

— Были. — я встала с дивана и отошла к окну. Город за ним покрылся мокрым, холодным серебром. Жил, дышал, спешил по домам после рабочего дня. Я растёрла ладонями заледеневшие предплечья, разгоняя кровь. — Были, ключевое слово, Егор. Видимо, сроки есть и у любви и уважения. Это ведь не одноразовая интрижка была, Егор. Это отношения. Он вкладывался в них, тратил время, наверное, деньги, чувства свои на неё тратил. Он предавал. Меня, вас. Семью предавал. Как такое простить? Это теперь всегда будет между мной и вашим отцом.

— Мне очень жаль, мам.

— И мне, и мне. — прошептала я и обернулась к сыну. — Ты езжай домой, сынок. Алина, наверное, ждёт тебя. Со мной всё будет хорошо. А завтра созвонимся.

— Поговори с Тохой, мам. — поднялся с дивана Егор. Посмотрел на экран телефона, проверяя время. — Он переживает. Психовал в ресторане. Столько всего наговорил отцу, теперь жалеет наверняка.

— Я поговорю, сынок. — кивнула и попыталась успокаивающе улыбнуться, но челюсти свело судорогой, и улыбка вышла больше похожей на гримасу боли. — Провожу тебя и поговорю с Антошкой.

— И не называй его так. — тихо хохотнул Егор. — Он бесится. Антошка, пойдём копать картошку.

Проводив Егора, поднялась на второй этаж и остановилась перед комнатой Антона. За дверью стояла глухая тишина.

Я нервно покусала нижнюю губу, набрала в лёгкие побольше воздуха и тихонько постучала в дверь. Не дождавшись ответа, осторожно приоткрыла её и заглянула вовнутрь.

Сын лежал на кровати, отвернувшись лицом к стене. Свернулся калачиком поверх покрывала. В джинсах, в футболке, в которых приехал от отца.

— Антон. — я присела на край кровати и положила руку на плечо сына. — Сынок, поговори со мной.

Ноль реакции. Не дёрнулся, не ответил, только дыхание участилось.

— Родной. — я наклонилась и поцеловала сына в плечо. — Мальчик мой любимый, поговори со мной, Антош.

— О чём? — глухо, в подушку буркнул сын.

— Я знаю, что тебе плохо. Тебе трудно сейчас. — гладила я сына по плечу. — Нас всех эта ситуация выбила из колеи. Ты не молчи, сын. Если тебе хочется, что-то сказать мне, ругаться, ты говори. И прости меня. Я не могла поступить иначе.

— Ты ни при чём, мам. — с забитым носом, глухо прогундел в подушку. — Это всё он. Он виноват. Ненавижу его!

— Антош, не говори так. Он твой отец. — я растёрла ладонями лицо. Господи, как же плохо всё. Как паршиво всё. Что же ты наделал, Саша! За что ты так со мной. Ещё хуже с сыновьями.

— Ненавижу его. — упрямо напрягся Антон. — Никогда ему этого не прощу. Он не отец мне больше!

— Зачем ты так. — с трудом вытолкнула слова из перехватившего спазмом горла и погладила мелко дрожащее плечо сына. — Разве папа был плохим отцом? Он же не отказался от вас с Егором. Вы его сыновья, а он ваш отец. Это уже никто и ничто в этой жизни не изменит. Он любит вас.

— Тебя он тоже любил, и всё равно… — Антон дёрнулся, захлебнулся словами, но так и не решился повернуться ко мне лицом. — Пускай бастарда своего любит. Я знать его больше не хочу.

— Не говори так, Антош. — я сжала плечо сына. — Не говори. Любовь родительская никуда не девается. Она в нас рождается вместе с вами, детьми. Её ничем не убить, она не умирает, если только вместе с родителями.

Антон резко сел на кровати, развернулся ко мне лицом.

— Он врал, мам. Он говорил, что никогда, ни за что! Что мужчина если выбирает женщину, то этот выбор должен быть навсегда, на всю жизнь! — подбородок сына дрожал, Антон глотал окончания, целые слова. — Он говорил, что семья для мужчины — это главное! Что нет ничего важнее! Что нельзя обижать свою женщину, вообще никакую обижать нельзя.

— Тише, тише, сынок. — я положила ладонь на щёку трясущегося Антона, погладила, пытаясь успокоить, усмирить бурю, бушевавшую в нём. — Всё хорошо. Всё образуется.

Я чувствовала в его дрожи, в срывающемся голосе всю его юношескую непримиримось, максимализм, его негодование. Мой такой большой, но по ещё по-мальчишески худой и нескладный пятнадцатилетний сын, не мог принять предательство отца. Его мир рассыпался, всё, во что он верил, рушилось. Сын был люто разочарован в отце и выплёскивал своё разочарование грубыми словами, о которых потом будет сожалеть. Всё, что я могла — это обнимать своего мальчика и успокаивать, гладя по спине, но непослушным вихрам, по костлявым плечам.

— Тише, сынок. — шептала я. — Всё будет хорошо, родной.

Сын положил свою ладонь поверх моей, прижал к своему лицу, потёрся щекой.

— Я люблю тебя, мам. Я никогда тебя не предам. — горячо задышал на моё запястье. — Я всегда буду с тобой, а он… Пускай к чёрту идёт!

Слёзы всё-таки прорвали барьер, прорвались сквозь ударную дозу успокоительного и потекли по щекам.

Мои сыновья, мои мальчики были рядом. Без сомнений подставили мне свои плечи, сказали слова поддержки.

Мои сыновья были детьми, в которых мы с Сашей вкладывали всю свою любовь. Они росли в правильной семье, где отец был примером отношения мужчины к слабым, и к женщинам в том числе. Потому что девочки априори слабее, беззащитнее и обижать их — это не по-мужски.

Мои сыновья любили меня и не стеснялись говорить об этом, проявлять свою любовь. Ломать для меня сирень в соседнем дворе. Делать поделки и открытки, рисовать на них сердечки. Даже в пубертатный возраст, бунтарский, нервный для них и для нас с Сашей, мои сыновья никогда не переходили грань, не хамили мне, не обижали ни словом, ни необдуманными поступками.

Мы правильно воспитывали своих сыновей. Сделали всё верно. И сейчас, обнимая сына, я была безгранично благодарна Саше за то, что именно он вложил эти понятия в головы, в характеры наших мальчишек.

— Всё будет хорошо. — обнимая сына, шептала я. — Всё наладится. Обязательно наладится. Мы справимся.

— Я сестру хочу. — Антон неловко отстранился от меня и шмыгнул носом. — Вот родится девчонка, и все отстанут от меня. Будет вам с Егором кого нянькать и над кем сюсюкать. Я наконец-то вздохну свободно.

— На самом деле ничего страшного, Елизавета, вас разведут рано или поздно. Просто сам процесс развода может немного затянуться. — адвокат перебирал документы на столе — Будет ещё одно заседание суда. Возможно, два, если ваш муж снова откажется разводиться. На третьем это сделают автоматически.

Я заторможено кивнула головой, как неживая, механическая кукла. Безжизненным взглядом следила за руками адвоката, невозмутимо складывающими бумаги в кожаный портфель.

— Ваш муж может препятствовать разводу, это его право, но процесс запущен. Мнение вашего мужа будет учитываться только на следующем заседании через месяц. На третьем вас всё равно разведут. Нам с вами придётся набраться терпения. — адвокат, наконец, застегнул свой портфель и выпрямился. — Вас подвезти, Елизавета?

— Нет. — наконец очнулась я. — Спасибо, я на машине.

— Тогда до встречи? — сочувственно посмотрел на меня немолодой мужчина. — Звоните, если будет нужно, Лиза, если будут какие-то вопросы или новости.

— Да, обязательно. — рассеянно пробормотала я.

Не такого исхода сегодняшнего суда я ожидала. Я не сомневалась, что муж поведёт себя адекватно и согласиться на развод. Ведь ему это нужно не меньше моего. У него Виола с животом. Неужели Саша позволит родиться их ребёнку вне брака?

Почему он сказал твёрдое нет судье? Он ни разу за этот месяц не появился на моём горизонте. Не звонил. Не забрал остальные вещи. Где он жил? С Виолой? Почему тогда отказался разводиться?

Муж, не глядя на меня, первым вышел из зала суда, а я задержалась. Постояла несколько минут у окна в коридоре, не хотела встречаться с Сашей на парковке. Я и к зданию суда подъехала за пару минут до заседания, чтобы не сталкиваться с мужем до начала.

За спиной ходили люди, цокали каблуки женских туфель, секретарь вызывала следующие пары развалившихся семей, а я смотрела в окно, на отцветший куст сирени, на пожухлые кисти, обречённо скукожившиеся и потемневшие, и кусала губы.

Саша приехал на суд без адвоката. Просто решительно ответил: "нет, не согласен" на вопрос судьи. Зачем? Он не обмолвился со мной ни словом. Не пытался поймать мой взгляд. Сурово поджав губы, смотрел только вперёд, на судью — молодую женщину с равнодушным, усталым взглядом. Не проронил ни одного лишнего слова. Будто не было меня в зале, не сидела я за соседним столом.

Выждав время, я поплелась по коридору к выходу из здания. Ноги были тяжёлыми, словно на мне были обуты не невесомые летние босоножки, а свинцовые ботинки водолаза. Каждый шаг давался с усилием. Шагнув за порог суда, задохнулась от горячего, пахнувшего пылью и раскалённым асфальтом июльского воздуха. Тело сразу же покрылась липкой испариной, а сердце ускоренно заколотилось.

До парковки было всего несколько десятком метров, просто завернуть за угол здания и добежать до машины, включить кондиционер в ней, и я была спасена. Но меня ждал сюрприз в виде Саши, терпеливо стоящего на самом солнцепёке у моей ласточки.

Я упрямо поджала губы и не поднимая глаз на ходу нажала кнопку, отключая сигнализацию и снимая блокировку дверей. Чем муж незамедлительно воспользовался, открыл дверцу и сел на переднее пассажирское сиденье.

Остановившись у водительской двери, я подняла глаза в небо и тяжело вздохнула, смиряясь с неизбежным.

Стоило мне сесть в салон, Саша всем телом развернулся на своём месте ко мне.

— Зачем, Лиза? — спокойно произнёс муж.

— Что зачем, Саш? — я завела двигатель и включила климат-контроль в раскалённом салоне.

— Зачем тебе адвокат? Зачем всё это?

— Развод? — погладила я ладонями горячий руль.

— Развод, адвокат, делёж. — тихо подтвердил Саша, и я подняла на него глаза.

В очередной раз, как семнадцатилетняя дурочка задохнулась от восторга. Мой муж был красив. И двадцать четыре года назад, когда я без оглядки влюбилась в него и сейчас. Господи, как же я любила его! Восхищалась, боготворила, гордилась им!

И сейчас он был невыносимо хорош. В белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, которая оттеняла шоколадный загар. Где Саша успел так загореть? Возил свою Виолу в медовый месяц к морю?

Я смотрела и не могла отвести глаз, в которых закипали слёзы обиды и жгучей ревности.

Он больше не мой. Он с Виолой. Это она теперь целует его в яремную впадинку, где от возбуждения учащённо бьётся пульс. Она оглаживает широкие, загорелые плечи. Она, уставшая после секса, лежит на его руке и перебирает пальцами жёсткие волоски на его груди.

Я отвернулась и до ломоты сжала пальцами руль.

Не было ни дня за этот месяц, который я прожила, не думая о Саше. Не вспоминая, каким он был рядом со мной. Как мы были счастливы. Я по квартире ходила, как по минному полю, где на каждом шагу были напоминия о нём. О нашей жизни. Каждая увиденная его вещь, срабатывала, как сорванная чека, и случался взрыв. Его любимая кружка, которую мы с Антоном расписывали для Саши в гончарной мастерской. Его зонт, оставшийся висеть в шкафу прихожей. Очечник в выдвижном ящике прикроватной тумбочки.

— Ты понимаешь, что унижаешь меня этим, Лиза? — жёстко произнёс муж.

— Чем именно из перечисленного? — я поднесла ладонь к решётке вентилятора, ловя пальцами выдуваемый им прохладный воздух.

— Ты же знаешь меня, как никто другой, Лиза. — жёстко чеканил муж. — Я не опустился бы до дележа чашек-ложек. Я не собирался ничего отбирать у вас с детьми. При любом раскладе всё осталось бы вам. Зачем всё это?

Я, опустив голову, смотрела на шильдик на руле и боковым зрением видела лежащую на торпеде руку мужа. Загорелую, с длинными, чувственными пальцами ладонь, на тыльной стороне которой проступали жилы и ручьи вен.

— Ещё месяц назад была уверена, что знаю тебя. — я коснулась подушечками пальцев шильдика, провела по нему, ощупав все выемки и впадины на эмблеме. — Но сейчас поняла, что нет. Я знала совсем другого Сашу. Сильного, смелого, порядочного, с принципами. И поняла, что очень ошибалась. Или не заметила, упустила за своей слепой влюблённостью момент, когда ты так сильно изменился.

— Я не изменился, Лиза, я остался прежним. — тяжело вздохнул Саша. — Но только даже самые порядочные и принципиальные люди иногда ошибаются, Лиз. У каждого есть право на ошибку и право на прощение. Я прошу тебя — прости! Да, я оступился, я признаю, я виню себя в этом. Я душу готов наизнанку вывернуть, шкуру с себя спустить. Ну что мне сделать, чтобы ты простила? Хочешь, я на колени встану? Прямо здесь, на парковке. Перед всеми попрошу у тебя прощения.

— Нет, Саш. — замотала я головой, только представив эту картину. Она сердце мне в клочья рвала. — Не нужно таких жертв. Я прощу тебя. Когда-нибудь я обязательно прощу. Но не сейчас. Когда пройдёт время. Когда я забуду вкус твоих губ. Руки твои забуду. Когда отболит. Я смогу простить. Наверное.

— Забери заявление, Лиза. Прошу — не спеши. Не принимай решения на горячую голову. Да, я совершил ошибку. Я раскаиваюсь. Я на что угодно готов, чтобы исправить её. Где шанс, о котором все говорят? Почему ты не хочешь дать мне его?

— А я не понимаю, почему за твою ошибку должна буду расплачиваться я. Каждый день, Саша. Год за годом. Смотреть на тебя спящего рядом и помнить о том, что ты однажды променял меня на другую, и, возможно, променяешь снова. Ждать тебя поздно вечером домой с важной встречи, или провожать в командировку и каждый раз думать — не к любовнице ли ты уходишь по этим предлогом. Зачем мне это, Саша? Как с этим жить? Как долго, по-твоему, я выдержу? Сколько жизни из меня, выпьют эти мысли?

— Думаешь, развод всё исправит? Думаешь, одной с маленьким ребёнком тебе будет проще жить?

— Может, и не проще. Но я не одна. Со мной сыновья. Развод — это мой выбор. Я не мешала тебе в твоём выборе, а ты не имеешь права мешать мне в моём. Поэтому развод всё равно будет. — я повернулась и посмотрела прямо в лицо мужа. — И имущество я у тебя отсужу. Я хочу обезопасить себя и своих детей. Я больше не доверяю тебе, Саша. Твои слова расходятся с твоими действиями. Ты обещал любить меня, обещал быть верным, состариться со мной. И предал все свои клятвы. Почему я должна верить в то, что когда Виола родит твоего долгожданного ребёнка, ты не решишь, что он тебе дороже наших сыновей, что имеет такие же права на нашу квартиру, заработанные нами деньги как наши дети?

— Не преувеличивай, Лиза. — хрипло выдохнул Саша. — Я не желал этого ребёнка. Я не планировал его. Мне вообще ни от кого, кроме тебя, дети не нужны.

На его щеках и шее расцвели красные пятна, на лбу вздулась и запульсировала вена.

— Но он есть, Саш. Твой ребёнок на стороне. Если бы ты его не хотел, то не допустил бы беременность любовницы. Ты спал с ней без защиты, Саш, а это о многом говорит. Ты же не мальчик, чтобы не подумать об этом. Это был твой выбор. Я уже не говорю, что после неё ты шёл ко мне, а после меня к ней. Это мерзко. Ты рисковал здоровьем нас обеих. Ты омерзителен!

Меня заколотило, как бывало каждый раз, когда я думала об этом. Меня наизнанку выворачивало от отвращения, от мерзости.

— Я предохранялся! — хрипло рявкнул муж, и я закрыла ладонью рот и застонала.

Господи, лучше залейте мне уши горячей смолой, расплавленным свинцом, только бы не слышать этого!

— Я не хочу, не хочу ничего это знать, слышать не хочу. — зажмурившись, сдавленно прохрипела я. — Избавь меня от этих подробностей. Лучше заткнись, Саша. Вот просто заткнись сейчас, пока меня не вырвало.

— Лиза. — дёрнулся ко мне муж. — Тебе плохо?

— Просто уходи. — сипела я в бешенстве. — Лучше иди и сделай себе вазэктомию, чтобы в следующий раз не наклепать детей с теми, с кем не планируешь их иметь. Проваливай из моей машины. Видеть тебя не могу, Саша.

Муж что-то невнятно прорычал и выскочил из машины, громко хлопнув дверью, а я утопила педаль газа в пол. Машина с визгом сорвалась с места и я, рискуя зацепить соседние припаркованные машины, резко вырулила с парковки. Выехала на узенькую улицу и поехала в противоположную от нашего дома сторону. К Егору. В багажнике моей машины лежал чемодан, который я пообещала завезти сыну. Они с Алиной собирались уезжать в отпуск к морю.

Я обещала себе, что не буду плакать, что буду беречь себя и малыша, живущего во мне. Что не стану нервничать и переживать. Буду вести себя адекватно, спокойно, как и полагается женщине, ждущей ребёнка. Я старалась, правда. Но наступали вот такие моменты и меня срывало.

Подъехав к дому, в котором жил мой старший сын, некоторое время посидела в машине, приводя мысли и чувства в порядок. Развернув к себе зеркало заднего вида, влажной салфеткой убрала следы поплывшей туши под глазами.

— О, мама! — открыл мне дверь Егор. — Ты почему не позвонила? Я бы спустился, встретил.

— Он же пустой и на колёсах. — я передала ручку чемодана сыну и чмокнула в колючую щёку. — Небритый.

Погладила сына по щеке.

— Алинке нравится. — хохотнул сын. — Заходи, мам. Мы как раз собрались обедать и немного отпуск отметить. Алина такую окрошку сделала, пальчики оближешь!

Я расстегнула ремешки босоножек и босыми ногами вступила на приятно прохладный пол. Хорошо-то как с жары! Миновав небольшую прихожую, вошла в гостиную, соединённую с кухней. Вошла и запнулась, словно на стеклянную стену налетела. Хватанула ртом воздух.

Навстречу мне, победно улыбаясь, с дивана поднялась Виола.

Присутствие Виолы в доме сына было настолько неожиданным для меня, что я только стояла столбом и ловила ртом воздух.

Тысячи мыслей одновременно промелькнули в моей голове. Тысячи и ни одна из них не была хорошей. Что Виола делает в квартире моего сына? Егор был знаком с любовницей отца? Он принимал её в своём доме? Он предал меня, так же как Саша? Сын обманул меня? Он знал? Он не знал? Почему она здесь? Зачем Егор просил меня заехать именно сейчас, когда любовница отца в его доме? Мои мысли метались от одной крайности к другой.

— Добрый день, Елизавета… Павловна. — в её голосе сквозило превосходство. И то, как она каждый раз с задержкой произносила моё отчество, отдавало издёвкой. Насмешкой. Любовница мужа словно специально подчёркивала нашу с ней разницу в возрасте.

— Это Виола, мам. — сын прошёл мимо меня и поставил привезённый мной чемодан рядом с чужим, ярким, цвета фуксии, приткнутым у дивана. — Сестра Алины. Она поживёт у нас пока, мы с Алинкой в отпуске будем.

— Мы знакомы. — решительно произнесла я, глядя прямо в лицо нагло улыбающейся девицы. — Мы знакомы с любовницей твоего отца, Егор.

Сын замер, так и не выпустив ручку чемодана, поднял голову и с недоумением перевёл взгляд с меня на Виолу и обратно.

— Что? — глухо переспросил он.

— Что? — подпрыгнула с дивана сидящая на нём Алинка.

— Ты не знал? — зло, и, наверное, несправедливо, обвинила я сына. — Эта девица — любовница твоего отца.

— Вилка! — взвизгнула Алина и с ужасом уставилась на сестру. — Ты чего? Ты… Это правда? Это он?

На тёмных ресницах Алинки задрожали хрустальные слёзы, она отступила на шаг от сестры, потом ещё на шаг, с ужасом и неверием глядя на неё.

— Ты… Как ты могла? Вилка?

— Так. Стоп! — совсем как отец прорычал Егор и развернулся к Виоле. — Ты та самая любовница?

Кажется, в этой комнате в шоке были все, кроме Виолы. Она самодовольно улыбалась, положив загорелую руку на выпирающий животик. Она была довольна. Она была спокойна и уверена в себе, в своём праве. Ей нравилось происходящее.

— Я любимая женщина твоего отца. — чуть высокомерно поправила она Егора. — Не стоит сверлить меня таким взглядом, Егорушка. Нам лучше дружить. Совсем скоро мы станем родственниками.

Я задохнулась от ярости. Эта дрянь рассчитывала не просто увести моего мужа, но и влезть в жизнь моих сыновей? Уже влезла!

— Сначала стань. — ледяным голосом оборвала я её.

— И стану. — насмешливо ответила и смерила меня жалостливым взглядом. — Скоро у нас с Сашей родится сын. Твой брат, между прочим, Егор.

Виола обернулась к Егору и демонстративно погладила живот под сарафаном.

— Пошла вон. — с холодным спокойствием отчеканил сын. — Обе пошли вон из моего дома.

У Егора скулы побелели, так крепко он сжал зубы.

Громко всхлипнула Алина, закрыла рот ладонями и затрясла головой.

— Я не знала, не знала. Егор, я ничего не знала. Она никогда не называла его имени. — в ужасе пятилась от сестры подружка сына. — Она даже не намекала, кто этот мужчина.

— Вон. — не повышая голоса повторил сын. — Сами. Или я вышвырну вас.

Мне было страшно за сына. У меня внутри всё тряслось мелкой дрожью, вибрировало. От тихого голоса его, от ледяного спокойствия, от побелевших губ и скул. Я знала, что за этим скрывается. Егор был сыном своего отца и, как и он, скрывал за тихим голосом лютую ярость. Я не боялась за девиц, Егор не тронул бы их. Я боялась за сына, потому что такая невыплеснутая ярость ничем хорошим не заканчивалась.

— Уверен, что делаешь правильный выбор, Егор? — насмешливо ухмылялась Виола. — Отец твой останется со мной. Не стоит тебе ссориться с будущей мачехой, так недолго и папочку потерять.

Сын перехватил розовый чемодан и рывком швырнул его на середину комнаты, прямо под ноги Виолы.

— С отцом я и без советов шлюхи разберусь. Ты барахло в руки, руки в ноги и вон отсюда. А ты. — Егор перевёл взгляд на плачущую Алину. — Завтра за вещами придёшь. Сейчас проваливайте обе.

— Егор… — беспомощно всхлипнула Алина. — Пожалуйста… Я не знала.

— Уходи. — мёртвыми голосом произнёс сын. — У вас две минуты, чтобы исчезнуть из моего дома.

Я отступила в сторону, освобождая проход в коридор.

— Прекращай реветь, Алинка. — фыркнула Виола, и придерживая рукой животик, присела и подняла свой чемодан. Вытянул ручку и поставила его на колёсики. — Мы ещё посмотрим, кто и кого вышвырнет из квартиры.

— Пока, я так понимаю, отовсюду вышвырнули тебя. — криво усмехнулась я.

Что-то не складывалось в картинке, которую я себе нарисовала. Вот загоревшая Виола, загоревший Саша, они явно вместе проводили время где-то на югах. Тогда почему она с чемоданом здесь, а не у моего мужа? Саша бросил её? Где он вообще живёт? Я была уверена, что с Виолой.

— Не радуйся, старая клуша. — катя за собой чемодан, поравнялась со мной Виола. Чуть притормозила и зло ощерилась мне в лицо. — Твоя история давно закончилась. Готовься. Скоро и тебя попрут с насиженного места. Ты старая, никому не нужная корова.

Одним стремительным шагом Егор оказался за спиной Виолы, рывком развернул её за плечо. По комнате звоном пронёсся шлепок пощёчины.

Я осталась стоять в гостиной. Обнимала себя за плечи, пытаясь успокоить бьющую меня дрожь. Кусала губы, пока не почувствовала вкус металла на кончике языка. И только услышав звук захлопнувшейся входной двери, вышла в прихожую.

Егор стоял ко мне спиной и молча смотрел на закрытую дверь. Я положила ладонь между его лопаток, погладила по напряжённой спине.

— Сынок.

Егор вздрогнул всем телом и медленно повернулся ко мне. Я задохнулась от темноты, клубящейся в его глазах. Сыну было больно, ужасно больно. И он всё ещё был в ярости.

Шагнула ближе, обняла окаменевшие плечи сына, уткнулась носом в широкое плечо.

— Егор. — погладила напряжённые мышцы плеч, потёрлась лбом о мягкую ткань футболки. — Ты же не знал.

— Прости, мам. — сын отстранился, осторожно снял мои руки с себя и обогнув, ушёл в гостиную.

Я сжала пальцы в кулаки. Постояла ещё несколько секунд на месте, собираясь мыслями, и пошла следом за ним.

Сын стоял у окна и смотрел во двор. Напряжённый, натянутый, как струна. Потом запустил пятерню в волосы, провёл ею ото лба до затылка, пропуская пряди сквозь пальцы.

— Как сказал бы Тоха — это полный треш. — тихо и зло процедил сквозь зубы Егор. — Это просто жесть. Она ведь сейчас сидела здесь и рассказывала, что они решили сыграть свадьбу после того, как родится ребёнок. Что хочет выглядеть на фотографиях красивой, а не беременной избушкой на курьих ножках. Они с Алинкой фасоны свадебных платьев обсуждали только что. Отец жениться на этой суке? И я принимал её в своём доме. Разрешил пожить, пока мы в отпуске будем.

— Ты не знал. — не то спрашивала, не то утверждала я. Потому что ну не могло быть так, что имя её мужчины ни разу не прозвучало. Что не знала Алина, что он женат, и не поделилась этим с Егором. Сколько раз Виола была в гостях у Егора с Алиной? Неужели никогда не рассказывала об отце своего ребёнка? Как Саша с ней познакомился? Где? Здесь?

Я с трудом сглотнула вязкую слюну со вкусом крови.

— Вы давно знакомы? Папа здесь с ней познакомился?

— Нет. — сын медленно развернулся и шагнул к дивану. С размаху плюхнулся на него и спрятал лицо в ладонях, с силой растёр его. — Нет, здесь они не встречались. Никогда. Я вообще не знаю, где и когда она подцепила отца. Виолка двоюродная сестра Алины. Не сказать чтобы они дружили, так общались иногда. Эта сучка была у нас в гостях от силы раза два. Давно ещё, в начале весны. И вот сегодня. Я сам утром встречал её с краснодарского поезда. Она у родителей гостила целый месяц. Сказала, что квартиру, которую снимала здесь, сдали кому-то другому, и попросилась пожить у нас, пока не найдёт другую.

Я присела рядом с сыном. Потёрла влажные ладони друг об друга и зажала их между коленок. Егор не хотел чтобы его сейчас трогали. Ему было неприятно, неловко от того, что кто-то видит его боль. И мне казалось, что сейчас, когда ярость отпустила, сыну было стыдно за то что ударил девку. Не этому учил его отец. Хотя, какой теперь из Саши пример? Он сам с легкостью поступился принципами, которые прививал сыновьям.

Пазл в моей голове не складывался. Если любовница мужа была у родителей, то где был Саша? И почему ей нужна квартира? Разве они не вместе живут?

— А отец? — пересилив себя, спросила сына о том, что болело.

— Что отец? — взгляд сына был пустым, словно из него вся жизнь ушла.

— Он где был?

Егор был IT-специалистом и работал в Сашиной фирме, и наверняка знал, где был его отец.

— В Астрахани. Что-то там с подрядчиками, которые строят турбазу в дельтес не заладилось. Какие-то проблемы серьёзные со стройматериалами или их доставкой возникли. Сырой строительный лес привезли или что-то в этом роде. Он почти две недели там пробыл. Решал дела на месте.

— Вы так и не общаетесь?

Сын отрицательно мотнул головой.

Не простил.

— Когда у вас самолёт? — попыталась я перевести тему.

— Никогда. — голос сына был безжизненным. — Сейчас бронь в отеле отменю.

— Может, Алина и правда не знала? — выдавила я из себя.

Эх, Саша, Саша! Что же ты натворил? Ты не только нашу с тобой жизнь разрушил, ты и по сыну потоптался грязными сапогами. Боль сына я точно никогда тебе не прощу.

— Она привела её в нашу жизнь, мам. В семью. Думаешь, мы сможем это когда-нибудь забыть?

— Ты любишь её. — я медленно разгладила лёгкую ткань платья на коленях.

— Это неважно, мам. — криво усмехнулся сын. — Это пройдёт.

Я прикрыла глаза и тяжело вздохнул. Я устала. Так устала от этой боли, от горечи, которая не проходила, осадком оседала на сердце, на душе, на языке. Я устала быть сильной, устала быть решительной. Мне хотелось свернуться клубочком и полежать, поплакать.

В груди была пустота. И она разрасталась, разъедала внутренности, как ржавчина. Клетку за клеткой, капилляр за капилляром, нерв за нервом. Выедала всё живое во мне. То, что когда-то смеялось, радовалось, любило.

Но я была не одна. У меня были сыновья, которым тоже было больно. Во мне был крошечный малыш, который не был ни в чём виноват. У меня был Антон, который замкнулся и почти не вылезал из своей комнаты, хотя за окном был разгар летних каникул. У меня был Егор, который переживал сейчас свою личную трагедию. И я, стискивала зубы. У меня не было выбора, кроме того, чтобы быть сильной.

— В моём центре каникулы начались. Весь персонал ушёл в отпуск. — я стряхнула невидимую крошку с подола платья. — Может, рванём все вместе — ты, я, Антон в Плёс? К деду с бабушкой? В Волге покупаемся?

— Плёс? — безжизненно переспросил Егор.

На консоли завибрировал телефон.

— Тебе звонят. — тихо позвала я сына. Егор скривился, но не двинулся с места. Телефон замолчал и через секунду снова завибрировал вызовом. Потом третьим. Я не выдержала первой. Поднялась и подошла к консоли. На экране телефона светился контакт “Отец”.

Александр

Бетонный потолок, чёрные провода разводки по нему, как рваные вены. Голое окно, запах свежеокрашенных стен. И гулкая пустота снаружи в унисон пустоте внутри.

Бросил на кухонный стол ключи и рядом поставил пакет из алкомаркета. Единственным желанием сегодня было желание напиться. Нажраться в хлам, в усмерть, до потери пульса. Так, чтобы не помнить глаза, в которых плескалась боль. Забыть презрение в них, недоверие.

Вытащил бутылку из пакета, открыл её и поискал взглядом стакан на столе. Поморщился, увидев его в раковине с засохшими следами предыдущей пьянки. Другого не было. В этой квартире пока вообще ничего не было. Ни мебели, ни посуды.

Мы купили квартиру в этом доме ещё на стадии котлована. Собирались подарить её Антону на восемнадцатилетие. Дом сдали в эксплуатацию ещё год назад, но с ремонтом мы не спешили. Он шёл ни шатко ни валко, но сейчас все основные работы по отделке квартиры были почти закончены. Оставался потолок и так по мелочам. Ни мебели, ни посуды здесь пока не было. Пришлось в срочном порядке заказывать диван и стол, чтобы хоть как-то существовать в этих голых стенах.

Мне кажется, я уже ненавидел эту квартиру. В ней я провёл самые ужасные часы своей жизни. Наполненные осознанием, что я всё просрал. Что потерял Лизу, сыновей потерял. Наполненные виной и отвращением к самому себе. К своему поступку. К своей глупости.

Большой глоток виски обжёг горло, оставил на языке неприятный вкус какой-то тины и застоявшейся болотной воды. И я сделал следующий, в попытке перебить этот вкус. Не помогло.

Держа бутылку за горлышко, медленно прошёл в комнату и сел на диван. Нащупал в кармане телефон.

За прошедший месяц я десятки раз набирал номера сыновей, но ни Егор, ни Антон ни разу не ответили мне. Подозревал, что у младшего я вообще в чёрном списке. Понимал, что и сыновьям тоже нужно время успокоиться, но как же сложно было не знать, что у них происходит.

Если с Егором было проще, я хоть что-то знал о его жизни, о планах на отпуск, из докладов начбеза фирмы, то с Антоном было совсем глухо. Он не просто вычеркнул меня из своей жизни, но и сам ушёл из неё, не отсвечивая даже в донесениях человека из службы безопасности, приставленного к моей семье. Антоха почти не выходил из дома, не встречался со своими школьными друзьями, не гулял, не ездил на тренировки на скалодром. Он будто прятался от меня и от всего мира.

Сделал ещё один глоток прямо из горла бутылки и решительно набрал номер Егора. Я знал, что сегодня они с Алиной улетают в отпуск. Пожелать хорошего отдыха — отличный повод позвонить и попытаться завести хоть какой-нибудь диалог.

Мне никто не ответил, во второй раз тоже. Решив, что третья попытка будет последний, набрал ещё раз. И трубку неожиданно взяла Лиза.

— Что тебе нужно? — голос жены был тихим и безжизненным. — Зачем ты звонишь сыну? Что, твоя зазноба уже нажаловалась?

— Лиза? — поперхнулся я. — Кто нажаловался? Кому? О чём ты?

— Не звони нам больше. — с болью проговорила в трубку жена. — Как ты мог? Как ты посмел, Саша? Какая гадость, Господи! Ты же не только меня растоптал, ты и сына не пожалел. Ты о чём думал, когда лез на свою шлюху? Ты ещё ближе никого не нашёл?

— О чём ты, Лиз? — где-то в мозгу тихо зазвенел колокольчик-сторожок, поставленный на Виолу. Она снова здесь, где-то рядом с моей семьёй. — Что случилось?

— Случилось то, что ты не просто предатель, Саша. Ты циничный, беспринципный подлец. — голос Лизы окреп, наполнился гневом и ненавистью. — Мне никогда этого не понять, Саша. Я поняла бы твой загул, я поняла бы молодую любовницу, и что я тебе надоела, что разлюбил, тоже поняла бы. Но то, как ты поступил с сыном… Я тебе этого не прощу. Боль его не прощу.

— Лиза, Лиза… — но в трубке были только гудки. Бросила.

Поднёс к губам горлышко бутылки и с отвращением поморщился, поставил её на пол. Дрянь, какая же дрянь — этот виски, эта чёртова ситуация — дрянь. Хуже некуда. Зарычал в бессильной ярости. Быстро набрал номер, который был отключён, и не отвечал уже больше месяца. С того самого дня, когда его хозяйка посмела подойти к моей жене.

— Где ты? — рявкнул в трубку, как только вызов был принят.

— Саш, Сашенька. — всхлипнула Виола. — Он избил меня. Твой сын избил меня, Саш. И твоя жена стояла, смотрела на это и ничего не сделала.

Я помнил, с чего всё началось полгода назад. С разговора за завтраком.

Лиза, спокойно намазывала масло на хлеб и вдруг опустила нож и подняла на меня глаза.

— Егор-то наш, кажется, влюбился. — улыбнулась жена.

— Пффф. — фыркнул я, оторвался на мгновение от новостной ленты в телефоне и посмотрел на жену. — Я в его возрасте был уже отцом.

— Молодым и немного напуганным. — прыснула Лиза. — Помнишь первый день, когда привёз нас с Егором домой из роддома? Как я распеленала его, а ты испугался, что он такой крошечный. Лягушонком его назвал.

— Мне было двадцать два, Лиз. Я ничего не смыслил в младенцах. — я снова уткнулся в экран.

— Зато потом быстро научился. И купать, и подгузники менять, и в прикорме разбираться. А с Антоном уже просто специалистом по младенцам себя показал. — мечтательно вздохнула Лиза. — Ты будешь отличным дедом, Саш.

— Дедом? — посмотрел на жену поверх тонкой оправы очков.

— Они уже живут вместе, глядишь, и поженятся скоро. — кладя кусочек сыра поверх масла, спокойно пожала плечами Лиза. — А там и внуки не за горами. И станем мы с тобою дедушкой и бабушкой.

Кофе на языке разлился горечью. Внуки?

— Ты так спешишь стать бабушкой?

Лиза кокетливо дёрнула плечиком и заправила золотистую прядь волос за ушко.

— Не то чтобы спешу. — мечтательно протянула она. — Но это же неизбежно. Мне и правда хотелось бы подержать в руках малыша. Они так вкусно пахнут.

Я ничего не имел против внуков. Наверняка даже гордился бы ими. И моя жизнь, вряд ли, сильно изменилась бы с их появлением. Но для каждого человека, для мужчины или женщины, появление внуков — это определённый рубеж в жизни.

Меня ошарашило само понимание, что этот рубеж оказался так близко. Мне ведь только сорок пять, какой я дед? Мы ещё сами с женой могли бы родить детей, но этот вопрос был закрыт пятнадцать лет назад. В тот самый день, когда Лиза первый раз беременная потеряла сознание и попала в больницу. Я смотрел в её белое, безжизненное лицо и молился всем богам, чтобы они не забирали у меня её. Я дал клятву, что это была её последняя беременность.

— Купим с тобой, наконец, дом за городом и будем внучат на выходные себе забирать. — Лиза, смеясь, протянула мне готовый бутерброд. — Ой, видел бы ты сейчас своё лицо, Саш.

Шутливый разговор ни о чём, но на целый день оставил осадок в душе. И на следующий, и на следующий. Это чувство постоянно догоняло меня. И раздражало, как зудящий над ухом комар.

В этот день рано закончил все дела. Раздал последние указания подчинённым и рванул домой. По пути заскочил к Алинке в цветочный. Решил, что давно не дарил жене её любимые герберы, прекрасный момент порадовать Лизу не только ранним возвращением с работы, но и приятным подарком.

Девица стояла, облокотившись локтями на прилавок, и о чём-то болтала с Алиной. Смеялась. Звонко и заливисто, как могут только беззаботные девчонки.

Узкие кожаные брючки, обтягивали бесконечные ноги, коротенькая, легкомысленная курточка и розовые волосы. Дерзкая, молодая, с лукавой хитринкой в невероятно голубых глазах.

Она смотрела на меня с таким нескрываемым женским любопытством, что я невольно расправил плечи. Понял, что мне давно не хватало такого живого интереса ко мне со стороны молодых женщин. Что под этим взглядом я снова становлюсь собой, а не будущим дедом.

Вежливо улыбнулся девице, то ли поощряя, то ли запрещая и дальше смотреть на меня с восхищением.

Пока Алина собирала для меня букет, девица смело подошла и протянула узкую ладонь.

— Я Виола, землячка Алины. — обольстительно улыбнулась, и моей груди что-то кувыркнулось, вспыхнуло тяжёлым жаром. — А вы, я так понимаю, отец Алинкиного парня?

— Александр. — посмотрел на тонкие тёплые пальцы и легонько пожал их

Её зрачки расширились, заполнили чернотой почти всю радужку глаз, и было в этой клубящейся темноте обещание чего-то запретного, но яркого и ошеломительного.

Отвёл взгляд. Мне это не нужно.

— Давно не встречала такого красивого и мужественного отца взрослого сына. — певуче, призывно промурчала Виола. — Ещё и прекрасного мужа. Цветы для жены без повода покупает.

Я усмехнулся. Мне никогда не нужны были поводы, чтобы подарить Лизе цветы.

— Алинка, я пошла. — поняв, что я не собираюсь поддерживать разговор, Виола махнула подружке рукой. Алина тоже помахала в ответ.

— Увидимся!

Пока Алина возилась с букетом, выбирая самые свежие цветы, на улице повалил снег. Крупный, мокрый.

— Готово. — подружка сына протянула мне букет. — Я завернула его в бумагу, чтобы цветы не замёрзли.

Моя машина была припаркована в двух шагах от двери, и замёрзнуть цветы не успели бы, но я поблагодарил девушку за заботу и вышел из магазина. Шагнул из-под козырька под падающий крупными хлопьями мокрый снег.

— Подвезёте? — раздался за спиной женский голос, и я обернулся.

Виола стояла под козырьком и с робкой надеждой смотрела на меня. Я окинул девицу взглядом. Одета она была совсем не по погоде. Ботиночки на высокой шпильке, тоненькие брючки, дурацкая курточка из Чебурашки даже задницу не прикрывала, без шапки. Простынет же, дура.

— Садись. — мотнул головой в сторону машины и нажал кнопку, снимая блокировку с дверей. Не бросать же девицу в беде.

— Спасибо. — нырнула в мою машину, как к себе домой. Поёрзала на кожаном сиденье, устраиваясь поудобнее. — Я не рассчитывала на такую погоду.

— Адрес. — я включил обогрев сидений. — И пристегнись.

— Малиновского девять, квартира сорок восемь. — Виола провела языком по пухлой нижней губе, слизывая растаявшую на ней снежинку.

Я расслабился и позволил себе лишнего. Наверно именно так и бывает, когда тебе перевалило за сорок пять и у тебя стабильная жизнь, прекрасная, но привычная жена, взрослые дети не бузят, а только радуют.

Всё в моей жизни было поставлено на надёжные рельсы и шло своим чередом. Бизнес, семья, отношения с женой. Без потрясений, драм и будоражащих событий. Мне было комфортно, мне было надёжно и спокойно. Немного драйва на работе, но дома встречала семья. Улыбающаяся и счастливая жена, шебутной, но добрый и весёлый младший сын. Да и старший Егор радовал своими успехами. Какого чёрта мне не хватало?

Всего несколько брошенных фраз, намёков и я резко сорвался.

Нет, это не было в моём характере. У меня здравый смысл всегда преобладал в принятии решений. Я всё просчитывал на десять ходов вперёд. И всегда с оглядкой на семью. Какого беса меня тогда сорвало? Ведь она мне даже не особо понравилась. Ну девка и девка. Молодая, глазастая, дерзкая. Меня же не на неё повело, меня сама мысль, что может быть что-то иное в жизни, зацепила и потащила в загул.

Мне бы задуматься почему? Вовремя остановиться. Я же точно знал, что всё тайное рано или поздно становится явным. С чего я решил, что со мной этого не произойдёт? Что я, какой-то особенный, честный, потому что никогда не изменял жене и один раз не считается. Мне бы остановиться и подумать, но в тот самый первый раз всё вышло как вышло.

Виола чуть откатила сидение назад, чтобы расслабленно вытянуть свои бесконечные ноги, томно вздохнула и чуть повернула голову в мою сторону.

— А сколько лет вы уже в браке со своей женой, Александр?

— Много. — бросил коротко, стараясь не коситься на комфортно устроившуюся в моей машине девицу. Благо жила она совсем рядом, и дорога займёт несколько минут.

Не понимал своего раздражения. Вопросы не нравились или само присутствие в моей машине заинтересованной во мне Виолы?

— Неужели никогда не изменяли своей жене? — невозмутимо поинтересовалась нахалка. — Даже мыслей не возникало? Не вериться.

Не стал отвечать. Только бросил на неё предупреждающий взгляд, означающий, что не собираюсь обсуждать с ней свою личную жизнь.

Виола не вняла моему призыву заткнуться.

— Просто мне кажется, когда люди живут друг с другом столько лет, они уже не столько любовники, сколько друзья и соседи. — задумчиво провела пальчиком по моему предплечью, и у меня по позвоночнику колючие искры пробежали, в паху горячо потяжелело. — Однообразный секс приедается, ты уже изучил партнёра вдоль и поперёк, знаешь все его эрогенные точки, каждый сантиметр его тела. Становится скучно. Драйва не хватает.

— Откуда такие познания? — раздражённо буркнул я. До дома Виолы оставались считаные метры: свернуть на светофоре направо и в ближайший проезд во двор. Мне не терпелось высадить девку, избавиться от лишних, ненужных эмоций, которые она во мне вызывала.

Виола тихо засмеялась и откинула голову на подголовник. Провела юрким язычком по нижней губе, и я выругался про себя.

— Это же очевидно. — мягко произнесла она. — Разве нет?

— Приехали. — резко затормозил напротив её подъезда.

— Может, зайдёшь? — призывно блеснула яркими глазами и положила узкую ладонь на моё бедро, медленно повела её вверх, до границы допустимого. — Погода дрянная, а я тебя хорошим вином угощу, согреешься.

Смотрел на тонкие пальцы, медленно ползущие к паху, и чувствовал, как отзывается во мне её недвусмысленное приглашение. Нестерпимой тяжестью в паху, болезненными спазмами, расплавленной ртутью, разливающейся по венам.

— Я за рулём. — хрипло выдавил из себя. — Тебе пора.

— Квартира сорок восемь. — без тени смущения напомнила Виола и, улыбаясь, прикусила зубками нижнюю губу. — Ты мне очень понравился, Саша. Я буду ждать тебя. Приходи, поболтаем.

Дверца за Виолой закрылась с мягким хлопком, и я, не оглядываясь на стоящую на краю придомового тротуара девицу, выжал газ и выехал со двора.

Дрожало внутри неправильное сомнение. Съедало уродливое, недостойное сожаление, что не согласился на приглашение. Прямое, не завуалированное, ни к чему не обязывающее.

Сжимал руль до скрипа и ругал себя последними словами. Убеждал сам себя, что я не такой, мне не нужно доказывать себе, что я ещё конь с яйцами, связавшись с молодой девицей. Что это просто кризис стукнул по затылку, догнал, как любого мужика в моём возрасте. Что мне-то уж точно ничего этого не нужно.

Раздражённо, резко тормозил на светофорах и срывался с места, вдавливая педаль газа в пол, не притормаживая, рискованно входил в повороты. Домой! К Лизе, к её искрящимся любовью глазам и мягким улыбкам. К родному запаху её золотых волос.

Уже у самого дома засветился вызовом стоящий на подставке телефон. На экране высветился контакт "Лиза". Нажал кнопку включения на беспроводном наушнике.

— Саш, ты был у врача? — спокойно и буднично прозвучал голос жены. — Выписал рецепт на новые очки?

— Забыл. — усмиряя раздражение, процедил сквозь зубы. Зачем она именно сейчас? Зачем месяц назад завела разговор о внуках? Почему вообще зацепила этими разговорами?

— Саш. — устало вздохнула Лиза. — Ты же понимаешь, что тебе давно уже нужно проверить зрение. И поменять очки. Старые тебе уже не подходят. Как ты думаешь, почему у тебя болит голова, после долгой работы за компом?

Это была забота. Простая, привычная забота со стороны жены, но меня снова накрыло.

— Заеду завтра. — резко обрубил я и отключился. И сразу представил недоумение на лице жены. Как она отвела трубку от уха и удивлённо посмотрела на экран, не веря, что я по-хамски оборвал её. И это разозлило ещё больше. Я сам себе был противен в этот момент.

Припарковался у дома. Несколько минут сидел в машине и смотрел на дверь нашего подъезда.

А через двадцать уже звонил в незнакомую серую дверь, на которой чёрной краской были отпечатаны цифры сорок восемь.

Она словно ждала меня, открыла сразу. Широко распахнула дверь и победно улыбнулась.

Долго сидел в машине, не решаясь подняться, домой. В квартиру, где меня ждала жена. Смотрел на свёрток, в котором были уже погибшие, замёрзшие цветы и чувствовал себя последним дерьмом. Грязным, вывалявшемся в грязи придурком. И нет, я не чувствовал себя после всего помолодевшим. Я вообще себя человеком не чувствовал. Куском тухлого мяса себя ощущал.

Я не знал, как я теперь буду смотреть в глаза Лизе. Как смогу прикоснуться к ней и не испачкать.

До глубокой ночи сидел, а потом вышел из машины, прихватив свёрток с цветами, и у дверей подъезда, зашвырнул его в урну.

Дома уже все спали. Я долго мылся под душем. Мне хотелось кожу с себя содрать. Хотелось не только снаружи, но и изнутри себя скоблить жёсткой щёткой.

На кровать лёг с самого края, чтобы ничем не коснуться спящей жены, но Лиза сонно пробормотала:

— Ты сегодня совсем поздно, Саш. — и перекатилась ко мне под бок, обхватила поперёк живота тёплой рукой. — Который час?

— Спи. — едва пошевелил губами и уставился на потолок, по которому ползли тени. Такие же грязно-серые, как мои мысли.

Стоило ли оно того? Да, молодая, упругая, гибкая. Но моя Лиза была царица. Моя Лиза была настоящей красавицей. Она была из той породы женщин, которые с годами не становятся хуже, а делаются только всё интереснее, загадочнее, непостижимее. Моя Лиза была изящная, как фарфоровая статуэтка, и красота её была утончённой. Лиза была спокойной и полной достоинства.

Всю жизнь рядом с женой чувствовал, что не дотягиваю до неё. Что замуж она должна была выйти за умного, интеллигентного мальчика из хорошей семьи, или, как минимум за графа какого-нибудь, аристократа, а не за такого охламона, каким был я. Для меня так и осталось загадкой, почему она когда-то выбрала меня. Сама Лиза в ответ на этот вопрос смеялась и говорила, что влюбилась как кошка. Если она влюбилась как кошка, то я как сумасшедший. Я любил её бешено. Я мир мечтал к её ногам положить. И я старался. Я жилы рвал, строил свой бизнес. Пёр напролом, подминая тех, кто слабее, и заводя знакомства с теми кто пригодится. Бывало, что и их потом подминал.

Вот и сейчас получалось, что подмял свою жену, перешагнул через неё без жалости и долгих раздумий. Была ли так уж сильна моя любовь к Лизе?

Совесть давила не по-детски. Вина жгла, ядом по жилам растекалась. И страх, что Лиза что-то поймёт по моим глазам, заставлял сбегать из дома пораньше утром, а возвращаться как можно позже.

Но дни шли, и ничего не происходило. Внешне моя жизнь, мой привычный мир никак не изменились, а что творилось у меня внутри, никто из окружающих не видел.

Я расслабился. Виола больше не появлялась на горизонте. Лиза счастливо щебетала и строила планы на наш совместный отпуск летом, предлагала то один вариант, то другой. Я целовал её и заверял, что куда она захочет, туда и полетим. Хоть на Луну. И уже не так саднило чувство вины. И по ночам я обнимал жену, шептал ей о любви и надеялся, что всё позади.

Пока у дверей нашего подъезда я не поймал Виолу. С положительным тестом на беременность наперевес она пыталась проникнуть в мой дом.

Конечно я не поверил Виоле. Я не мальчик двадцати лет, чтобы заниматься сексом со случайной партнёршей без защиты.

Был тест на отцовство, благо срок уже позволял. Я сам отвёз девицу в надёжную клинику. Тест оказался положительным. Ребёнок был моим. Хрен знает, как так случилось. Почему защита не сработала.

Стоял в коридоре клиники, смотрел на распечатанный на бумаге результат и задыхался от злости и безысходности. Я словно с паровозом на полном ходу столкнулся лоб в лоб, а Виола виновато улыбалась и поглаживала свой ещё плоский живот.

Смотрел в глаза этой суки и понимал, что попал. Как последний дурак, которого девка взяла на пузо. И изменить уже ничего было нельзя. Все сроки прошли, аборт уже никто не взялся бы делать. Виола всё просчитала и заявилась, когда обратного пути уже не было.

Меня не красила эта ситуация с Виолой, но мне приходилось с ней взаимодействовать, потому что она ждала моего ребёнка. Нежеланного, навязанного ушлой девкой, решившей устроить свою жизнь с помощью беременности от состоятельного мужика.

Плевать ей было на мою семью. На жену и сыновей. Она пёрла, как наведённая на цель тепловая ракета — не увильнуть от неё, не отвязаться, только ждать удара.

Я пытался этот удар отвести. Квартиру ей снял, денег дал прилично. Я условие ей поставил: живёт тихо и не лезет в мою семью — я обеспечиваю ей нормальные, безбедные условия для жизни. После рождения ребёнка покупаю квартиру и плачу на его содержание. От неё требовалось только одно — исчезнуть с моего поля зрения. Не отсвечивать. Не приближаться к моей семье.

На что она рассчитывала, когда пришла к Лизе? О какой любви говорила ей? Я свёл наше общение к ежемесячным денежным переводам. Никаких личных встреч, никаких телефонных звонков. Мне похрен было на её состояние. Мне похрен было, как её беременность протекала. Единственное, чего мне хотелось — это завезти её подальше в лес и прикопать под какой-нибудь берёзкой. Потому что висела эта ситуация, как дамоклов меч над моей головой. Над семьёй моей.

Думал ума у этой девки побольше. Что с первого раза поймёт, где её место. Что не упёрлась мне ни она, ни ребёнок её. Что платить готов, но дальше всё. Без вариантов.

Хотя совсем дурой Виола не была. После встречи с Лизой исчезла со всех радаров. Телефон отключила, из города свалила. Месяц где-то отсиживалась, пережидая бурю, которую сама подняла. И правильно сделала. Я, без дураков, готов был придушить суку. Я порвать её был готов, и плевать, кого она там в своём брюхе носила. Никаких отцовских чувств к этому ребёнку я не испытывал. Я его уже заранее ненавидел, как и его мамашу. И вот снова объявилась.

В то, что Егор мог избить её, я не поверил. А вот то, что Виола снова оказалась рядом с Лизой — напрягло. Я прекрасно помнил, чем закончилась их прошлая встреча. Если что-то случилось с женой и нашим с ней ребёнком, сам лично добью. Сделаю то, чего недоделал сын, защищая мать. А я уверен, что Егор защищал Лизу. Опуститься до рукоприкладства к женщине он мог только в этом случае.

Виола ждала меня в маленькой кофейне, сидя за столиком у окна. Я сразу её увидел, как только из машины вышел. Решительно дёрнул дверь, и под звук звякнувшего колокольчика в два шага преодолел крошечное пространство кофейни. Махнул рукой приветствующему меня бариста за стойкой, чтобы отстал. Ни пить, ни есть здесь я не собирался.

Окинул взглядом вставшую мне навстречу Виолу и мысленно хмыкнул. Как я и думал, никаких следов побоев на ней не наблюдалось, а вот из-под лёгкого сарафана с открытыми плечами уже торчал небольшой живот.

— Саша… — пухлая нижняя губа Виолы задрожала. — Сашенька… Они избили меня. Они хотели, чтобы я потеряла нашего сына.

— Твоего. — перебил я девицу.

— Что? — на длинных ресницах повисла хрустальная слеза.

— Твоего сына. Я этого ребёнка не планировал.

Нет, я не чувствовал себя козлом, произнося это. И ничего во мне не сжималось радостно от мысли, что это мой ребёнок, моё продолжение, как это было с Егором и Антоном. Это был эфемерный ребёнок, неправильный ребёнок, несчастный, потому что ему было суждено родиться в нелюбви и нежелании. Потому что он даже для своей матери был только средством нарядно жить и сосать деньги из богатого мужика.

— И не смей называть меня Сашенькой. Для тебя я Александр. — рубанул я. — Одноразовый секс не даёт тебе основания считать меня своим мужчиной.

— Но ребёнок твой. — прикусила губу Виола. — И мы с тобой теперь связаны навсегда. Мы оба его родители.

— Какого чёрта ты опять попёрлась к моей жене? — даже комментировать её слова не стал. Пустое. А вот за Лизу она мне ответит.

— Я к ней и не ходила. — дёрнула плечом Виола. — Она сама пришла. Я не ожидала. Я у Алинки с Егором в гостях была.

— Кажется, я тебя предупреждал, чтобы ты не приближалась к моей семье. — свирепел я. — Какого… ты забыла в доме моего сына?

— Вообще-то, Алина моя сестра. Я попросила у неё помощи. Мне негде было остановиться.

Твою же мать! Я мысленно закатил глаза, в попытке рассмотреть свой мозг. Сестра! Не просто землячка, как объявила в магазинчике Алинки.

— Квартира, которую я тебе снял? — я положил руки на стол и сцепил пальцы в замок.

— Я сказала хозяйке, что уезжаю. Возвращаюсь домой в Краснодар. Она уже сдала её другим жильцам. — Виола попыталась изобразить виноватую улыбку, но глаза выдавали её. Расчётливый, хитрый взгляд скользил из-под опущенных ресниц.

— Зачем вернулась? — усмехнулся я.

— Саш. — прикусила краешек губы и потянулась через стол к моим рукам. — Ну как я там одна? Я думала так будет лучше. Если я уеду. Но мне было там плохо. И родители не хотели принимать меня с животом. Пришлось соврать им, что у нас с тобой скоро свадьба. Они хотят приехать, познакомиться. Ты же не подведёшь меня, Саш? Познакомишься с моими родителями?

Лиза

Здесь было хорошо. Здесь воздух был чистый и сладкий, наполненный запахами близкой реки, цветов в палисаднике перед домом, яблок, зреющих в саду. Здесь в доме пахло мамиными духами, немного старомодными, но такими приятными. Сладкими пирогами. Пряно, остро свежей стружкой из-под навеса, где отец всё время что-то мастерил и строгал. Здесь, на старом чердаке, пылинки сверкали золотом, и пахло старыми книгами и журналами, которые можно было часами рассматривать и читать.

Я блаженно прикрыла глаза и оттолкнулась пальцами босых ног от нежной травы. Качели мягко качнулись, и я запрокинула голову к небу. Хо-ро-шо!

Здесь, в Плёсе, в доме родителей, который они купили, выйдя на пенсию и уехав из шумного, загазованного мегаполиса, я всегда чувствовала какое-то особенное умиротворение. Спокойствие, похожее на благодать. Я спала здесь сладко-сладко. Как ребёнок. Я и чувствовала себя здесь ребёнком. Любимым, долгожданным, по которому скучали и которого ждали, радовались его приезду.

— Мам, мы с Тохой на Волгу купаться. Пойдёшь?

Я приоткрыла один глаз и посмотрела на Егора, стоящего на тропинке. Сын ласково улыбался, глядя на меня. Впервые за три последних дня, на его лице не было сумрачного залома между бровей. Он весело махал полотенцем, зажатым в руке.

— Пойдёшь? — переспросил сын, и я лениво покачала головой.

— Жарко очень. Может, вечером.

— Окей. — легко согласился мой старшенький. — Сиди в тенёчке, мам, дыши кислородом. Тебе полезно.

Я слышала, как, переговариваясь и смеясь, мои взрослые мальчишки шли от дома к калитке. Как закрываясь, прогремела тяжёлая кованая щеколда на ней. Голоса идущих по улице сыновей ещё доносились до меня некоторое время, а потом снова зазвенел зной, застрекотали в траве кузнечики и где-то далеко прокричала речная чайка. Хо-ро-шо!

Мы уехали на следующий день, после случившегося. Егор собрал вещи Алины и куда-то отвёз их. Не стал ничего рассказывать мне, наверное, не хотел упоминать Виолу. А я не стала расспрашивать, видя состояние сына. Он был раздавлен. Ему было больно.

Я не знала, был ли он прав, так резко разорвав отношения с девушкой, которую любил. Не знала, была ли виновата Алина. Знала ли она об отношениях своей сестры с моим мужем или для неё эта информация тоже стала неожиданностью. Но честно, положив руку на сердце, я понимала, что не хочу её больше видеть. Никогда. Что останься она в жизни Егора — была бы вечным напоминанием мне об измене мужа.

Молчаливый со дня ухода отца Антон, с энтузиазмом принял новость о нашей совместной поездке в Плёс к дедушке с бабушкой. Быстро покидал в свой рюкзак вещи и был самым первым, готовым выдвигаться из дома хоть сейчас.

Выехали поздно вечером на машине Егора, и уже к утру были у моих родителей в Плёсе. Завтракали, только что испечёнными мамой блинами с домашней сметаной и свежей малиной. Радовались долгожданной встрече.

Родителям о нашем с Сашей разводе я не говорила. Отец с матерью у меня были еще крепкими и деятельными, но уже не молодыми, и я берегла их сердца. Да и не телефонный это разговор. Поэтому вечером, когда все, наконец, собрались ужинать за накрытым на веранде столом, прозвучал закономерный вопрос.

— А Саша почему с вами не приехал? — сокрушённо посетовала мама. — Всё работает и работает, бедный. Ему же тоже отдых нужен.

Антон громко и демонстративно фыркнул в тарелку с варениками, и мама недоумённо подняла брови, перевела взгляд с Антона на меня. Я разломила вилкой мягкое тесто, макнула половинку вареника в сметану и тяжело вздохнула.

— Он сильно занят, Ба. — недобро усмехнулся Егор. — У него теперь другие планы на отпуск. Ему уже не до нашей семьи.

Отец неодобрительно посмотрел на Егора из-под насупленных бровей.

— Что значит не до вашей семьи? А она что, уже не его?

Папа всегда умел выловить самую суть, мякину, из любой, даже недоговорённой фразы, намёка, недомолвки.

Антон отложил вилку, тряхнул кудрями и уже открыл было рот, чтобы выдать своё мнение, но я перебила:

— Давайте сначала спокойно поужинаем, а потом поговорим о Саше.

— Что-то случилось, Лиз? — беспокойно заёрзала на стуле мама. — Саша здоров? У него всё хорошо?

— У него лучше всех. — хмыкнул Егор. — Давайте уже спокойно поедим. Ба, твои вареники — самые лучшие в мире! Никогда и нигде не ел такой вкусноты. Это просто кулинарный шедевр!

— Вареники, как вареники. — вспыхнула мама и, пряча довольную улыбку, засуетилась. — Давай я тебе сметанки доложу, Егорушка. И тебе Антош. Вот малину свежую берите. Сахарок.

Отец внимательно наблюдал за происходящим за столом и что-то мотал себе на ус, потом перевёл взгляд, в котором читался вопрос, на меня.

— Потом, пап. — прошептала одними губами.

Я не хотела лишний раз говорить о своём разводе при сыновьях. Слишком болезненная и для них была эта тема, а я хотела, чтобы парни немного отвлеклись от неё, отдохнули, набрались душевных и физических сил здесь, в доме у деда и бабушки.

Уже совсем поздним вечером, мам тихо подошла к качелям, на которой я сидела в одиночестве.

— Может, посумерничаем, Лизонька? Я чай с мелиссой заварила, как ты любишь.

Я ждала этого момента. Было понятно, что отец дождался, когда Егор с Антоном поднимутся наверх в свою комнату спать и заслал маму позвать меня на разговор.

Они так и проходили наши традиционные вечерние беседы о жизни, о проблемах, радостях и горестях — за чашкой ароматного чая, под старинным абажуром лампы, висящей над круглым столом на веранде.

— Рассказывай, дочь. — первым заговорил папа, подождав, когда я сделаю несколько глотков душистого чая.

— Мы разводимся. — поставленная чашка звякнула о блюдце. — А ещё я жду ребёнка.

Отец громко крякнул, а мама замерла, так и не донеся до рта чашку с чаем. Её лицо сморщилось, словно мама собиралась заплакать.

— Разводитесь? Как же так, Лизонька? Да с чего вдруг? Ещё и ребёночек.

— Галя! — резко перебил мамины причитания отец и перевёл взгляд на меня. — Лиза?

Папа у меня по жизни был немногословным. Зато мама компенсировала его вечное молчание с лихвой. Весёлая болтушка и хохотушка, она в любой компании говорила и смеялась за них двоих.

— Что, Галя, что Галя? — мама, наконец, опустила чашку, расплескав чай по скатерти. — Это что же такое, на старости лет. Что вы придумали, Лиза? Какой развод? А сыновья, а ребёночек?

Я потёрла пальцем край своей чашки.

— Ну не такие мы и старые, как оказалось. — хмыкнула я. — А Саша, так вообще орёл. И жене ребёнка сделал, и любовнице молодой.

— Ах! — мама всплеснула руками и тут же зажала рот ладонью.

— Рассказывай, дочь. — хмуро кивнул отец. — А ты, Галина, помолчи пока. Не перебивай, Лизавету.

— Да как же, Паш? Как молчи? — начала было мама, но притихла под молчаливым, но выразительным взглядом отца.

— Расскажу только сегодня, и только один раз. — я обхватила свою чашку пальцами и уставилась на бликующую тёмную поверхность чая в ней. — Больше мы эту тему обсуждать не будем. Хорошо? Я приехала к вам, чтобы спокойно провести отпуск с мальчишками. Хватит с меня нервов и разговоров. И, пожалуйста, не поднимайте эту тему при сыновьях. Им тоже нелегко. Пускай выдохнут.

Мама тихонько шмыгнула носом, а отец понятливо кивнул, соглашаясь со мной.

— Саша мне изменил. — слова, как отравленные стрелы рассекли воздух и снова вонзились в мою грудь. Я знала, что следующие фразы заставят эти стрелы проворачиваться, разнося внутренности в кровавый фарш. — У него молодая любовница. Она сама пришла ко мне. Если бы не пришла, я так бы и не узнала, что он мне лжёт. Виола беременна.

— Это её имя или рабочий псевдоним? — на полном серьёзе поинтересовался отец.

Я пожала плечами, я не знала, не задумывалась над этим. Виола и Виола. Красивое имя, звучное. И сама девица красивая.

— Саша не стал отрицать. Он во всём признался, а я… Я подала на развод.

— А ваш ребёнок? — не выдержала мама. — Как же ваш ребёночек, Лиз? Он что же, без отца расти будет?

— Саша не хочет больше детей от меня. Он настаивал на аборте.

Мама ахнула и неверяще затрясла головой.

— Парни знают? Про любовницу? — в тихом голосе отца рокотали грозы. Отец всё больше смурнел. На переносице прорезалась глубокая складка, а уголки губ опустились.

— Знают. И про любовницу, и про то, что она тоже беременна.

— То-то они так реагировали на мой вопрос про Сашу. — тихонько пробормотала мама. — Как волчата злые. Может зря ты им рассказала? Только против отца настроила.

— Всё гораздо хуже, мам. Любовница Саши — сестра девушки Егора. — гладь остывшего чая покрылась маслянистой плёнкой, я качнула чашку, и по поверхности растеклись радужные разводы. — Егор был в шоке. Он и сейчас ещё не отошёл, хоть и хочет показать, что ему не больно, что он сильный. Но ему очень плохо. А Антошка вообще месяц ни с кем не общался, сидел в своей комнате, как монах в келье. И это с его-то шебутным характером. Я поэтому и попросила ничего не говорить и не обсуждать при пацанах. Пускай немного успокоятся.

— Ндааа… — протянул отец. — Делааа… Я с Сашкой поговорю. Как мужик с мужиком. Спрошу с него, за его гулянки по полной. А ты, Лиза, не переживай. Мы с матерью, конечно, далековато от вас, но на нашу с ней помощь можешь всегда рассчитывать. Галя, ты тоже тут заканчивай. Хватит рассусоливать. Не первая наша Лиза и не последняя. Ни одна ещё не пропала. Парни у неё толковые, да и мы с тобой ещё не старики — вместе справимся. Что мы, одного малыша все вместе не поднимем? Теперь спать иди дочь, устала с дороги и с разговорами этими. Мать тебе в маленькой спаленке постелила. Как говорил мой дед — утро вечера мудренее. Всем спать! Я пацанам рыбалку на зорьке обещал.

Отец хлопнул ладонями по столу, давая знак, что разговор закончен. Я обошла стол, обняла папу за плечи и поцеловала в колючую щёку. Хоть и был мой отец до мозга костей городским жителем, коренным москвичом в бог знает каком поколении, но была в нём настоящая мужицкая жила. Твёрдостью духа, сила мужская, непререкаемый авторитет. И нерушимый принцип: мужик сказал — мужик сделал!

— Спасибо, пап. — шепнула на ушко и получила незамысловатую отцовскую ласку. Как в детстве тяжёлая ладонь легла на мою голову и легонько погладила по волосам.

— Всё будет хорошо, Золотинка. Понадобится — дом здесь продадим и вернёмся в Москву. Будем рядом.

— Ну нет. — улыбнулась я. — Вам здесь хорошо с мамой. Мы лучше приезжать чаще будем.

Но мама была бы не мама, если бы не пришла тихонько в мою спальню, когда дом затих и все уснули. Зашла в темноте и скромно присела на край моей кровати.

— Лизонька. — поймала в полумраке мою руку и зашептала. — Ну не спеши ты с разводом, дочка. Ну такая семья у вас хорошая. Саша любит тебя, я же вижу. Как смотрит на тебя, как заботится о тебе и о мальчиках. Он светится весь, когда ты рядом.

— Мам, куда уходит любовь? — тихо спросила я. — Куда она девается, после стольких лет одной на двоих жизни? Почему люди предают?

— Ну зачем ты так категорично, дочь? — вздохнула мама. — С чего ты взяла, что муж разлюбил тебя? Он сам тебе об этом сказал?

— Говорит, что любит. — я моргнула в темноте, и тихая слезинка скатилась с уголка глаза на висок, застряла в волосах. — Только как можно изменить, если любишь? Я не верю ему, мам.

— Ну, может, и гульнул разок. — поджала губы мама. — С кем не бывает. Возраст у него сейчас сложный. Считай, как у Антона. Только Антошка ещё не мужик, но уже и не малыш, вот и мечется. А у Саши сейчас возраст мужского кризиса. Ещё не старик, но уже и не молодой. А для них, мужиков, это ох как сложно принять. Тебе бы поддержать его вовремя, может, и не пошёл бы самоутверждаться, как самец бабуина.

Как я должна была его поддержать? Твердить каждый день, что он ещё ох, как хорош в постели? Он сам это доказывал каждую нашу близость. Не мог Саша не понимать, не чувствовать, как мне хорошо с ним.

— Не спеши, дочка. Не руби сплеча. — шептала мама и жала, и жала мою ладонь, словно ритмичными движениями кодировала меня, как гипнотизёр вводила в транс и давала моему мозгу новые установки. — Хороший же мужик, твой Саша, Лизонька. Положительный. Всё для тебя, для семьи. И любит он тебя.

— Он больше не хочет детей от меня, мам. Вот от Виолы своей хочет, а от меня нет. Так кого он любит, мам?

Александр

— Ты дура? — смотрел в глаза девки и едва сдерживался от желания влепить ей затрещину. — Ты на что рассчитываешь, идиотка?

— Почему ты оскорбляешь меня? — обиженно поджала губы Виола. — Я мать твоего ребёнка. Я беременна. Вы все хотите, чтобы я потеряла нашего с тобой сына. Бьёте, обзываете, унижаете.

Затряслась, захлюпала носом жалостливо, как несправедливо обиженный ребёнок.

— А чего ты ожидала? Что мы радостно примем тебя в свою семью? — усмехнулся, поражаясь наглости и незамутнённой уверенности Виолы в своём праве лезть в мою жизнь. К моей жене, к сыновьям. — На что ты рассчитывала, заявившись к Лизе? К Егору? Что тебя по головке погладят?

— Ты должен защищать нас с ребёнком. — упрямо твердила Виола. — Он такой же твой сын, как и Егор с Антоном.

— Я. Ничего. Тебе. Не. Должен. — чётко проговорил каждое слово. — Если ты этого не поняла, то это твоя проблема. Если ты ещё раз попытаешься приблизиться к моей семье — проблем у тебя прибавится. Я сделаю так, что рожать ты будешь в тюремной камере. Или в психушке. Закрою тебя надолго, и выйдешь ты оттуда уже старой, потрёпанной, больной и никому не нужной. Я тебя предупредил.

Читал в её глазах недоверие и лёгкую насмешку. Не верит. Видимо придётся немного продемонстрировать, что я не шучу. Возможности у меня есть, припугнуть идиотку могу. Даже посадить, есть у меня люди, которые могут посодействовать в этом.

— Позволишь своему ребёнку родиться в тюрьме? — не унималась эта камикадзе.

Бесстрашная дура, или реально настолько уверена, что подцепила меня своим брюхом, как рыбу на крючок?

— Это только твой ребёнок. Ты моего мнения не спрашивала, когда оставляла его. Решила рожать от случайного одноразового любовника? Дело твоё. Мне похрен где и как родится твой ребёнок. Мне реально насрать, как он будет жить. Твой план приехать в столицу и охомутать богатого мужика, залетев от него, был обречён с самого начала. Ты не рассчитала все варианты Виола. Ты не учла, что я люблю свою жену, что не намерен бросать свою семью, ради левой девки. Что мне похер на твою беременность.

— Любил бы — не оказался бы в моей постели. — с вызовом прищурилась Виола, и я оскалился.

Что эта сучка может знать о любви? И о какой постели могла идти речь, если я отодрал её прямо в прихожей, развернув лицом к стене, чтобы не видеть её самодовольного лица?

— Тебе ли рассуждать об этом? Ты дешёвая, беспринципная дрянь. Ты на колени передо мной встала прямо у порога. Ты знала меня всего час. Всё, чего ты достойна, это чтобы в тебя похоть свою зажравшиеся мужики, вроде меня, спускали.

Виола ёрзала на стуле и беспокойно оглядывалась по сторонам, а я не собирался понижать голос. Мне пофиг было, что бариста, не спеша натирая полотенцем свою столешницу, навострил уши и с интересом слушал наш разговор. Что девица, сидящая через столик от нас, перебралась на другой стул, чтобы не только слышать, но и видеть.

— Я пытался проявить немного благородства по отношению к тебе и твоей ситуации. — кивнул я на Виолин круглый живот. — Я готов был купить квартиру для этого ребёнка, помогать деньгами. Но ты и этот вариант просрала, идиотка.

— Это твой ребёнок. Ты обязан! — взвизгнула Виола.

— Нихрена я тебе не обязан. — припечатал, ставя точку в разговоре. — У нас с тобой была договорённость — ты не отсвечиваешь, я помогаю. Ты его нарушила. С меня взятки гладки. Квартиры не будет. Денег тоже не будет. Всё, на что ты можешь рассчитывать, — это алименты, которые будут положены тебе по суду после рождения ребёнка. И сразу предупреждаю — я протащу тебя по всем инстанциям. Тебе самой придётся доказывать, что ребёнок мой. Новые ДНК-тесты, адвокаты, суды. Я палец о палец не ударю, чтобы признать этого ребёнка. Я сделаю всё, чтобы ты месяцами бегала, доказывая, что имеешь право на эти алименты. А если добьёшься, то очень удивишься сумме, которая будет тебе положена. Потому что она будет минимальной. У меня ещё есть дети, которым я буду платить алименты, есть жена, которой я по закону буду платить содержание. Облезешь, сука, устраивать свою жизнь за чужой счёт. Всё, свободна!

Резко отодвинув стул, встал из-за стола. Разговор окончен. Видеть эту дуру не мог, хотелось придушить собственными руками.

— Мне негде жить. — моргала на меня глазищами непробиваемая сука.

— Твои проблемы. — я развернулся и вышел из кофейни, оставив Виолу сидеть за столом и хлопать ресницами.

Мне реально было похер, где и как она будет жить, есть ли ей где переночевать сегодня, чем заплатить за десерт и кофе, которые она жрала, когда я приехал. Я был уверен, что у этой продуманки есть ещё несколько вариантов жить безбедно за счёт других лохов вроде меня.

Запрыгнув в машину, сразу же набрал нужный номер.

— Какие люди и без охраны! — радостно прогудел в трубке голос старого приятеля. — Хочешь позвать меня в баньку? Или посидим где-нибудь? Давно не виделись.

— Посидим, Серёга. Обязательно посидим. Вот прям в ближайшее время. — усмехнулся я. — А пока дело есть.

— И как всегда срочное. — хохотнул Сергей. — И наверняка по части моего ведомства. Я прав?

— Прав, Серёга, прав. — согласился я. — Мне позарез нужно твоё содействие в одном деликатном деле.

Лиза

Я не могла совсем не думать о Саше. Это происходило само собой. Это была привычка, доведённая до автоматизма, заложенная годами жизни рядом с ним.

Накрывала ли я на стол, мыла ли ягоды для компота, взбивала подушку, расстилая постель перед сном. Что бы я не делала, автоматически всплывала мысль о муже: ещё одну тарелку для Саши, не класть в компот ежевику, Саша не любит её вкус и запах.

И были ночи. Я металась по кровати. Скручивалась в позу эмбриона, кусая себя за ребро ладони, чтобы сдержать мучительные стоны и не плакать, представляя его сейчас с другой. Я горела в адском огне ревности и жгучей обиды. Меня терзали мысли о том, что я делала не так, что я недодавала мужу, что он пошёл искать это на стороне.

Я не видела явных причин, я не понимала, что могло толкнуть Сашу к измене. Чего ему не хватало? Моего внимания? Секса? Приелось? Я постарела?

Мне всего сорок два, я хорошо выглядела, я ухаживала за собой, я держала своё тело в отличной форме. Я бельё носила только кружевное и красивое. Никаких хлопковых трусов, никаких домашних халатов. Я сама не любила это. Мне важно было чувствовать себя красивой и соблазнительной. И нравилось, как Саша каждый раз реагировал, когда видел меня в этом белье. Как темнели его глаза, наполнялись желанием, как начинала тяжело биться вена на его шее, когда он смотрел, как я раздеваюсь перед сном.

Почему???

Этот вопрос терзал меня, не давая спокойно жить, дышать.

Я улыбалась сыновьям, говорила с ними о пустяках, слушала их рассказы о рыбалке, на которую они ездили с дедом, о большом сазане, которого они выловили в Волге и с трудом затащили в лодку, а потом прятали под рыбацкой курткой деда, потому что боялись встретить катер рыбнадзора.

Журила отца за то, что он нарушал закон о рыбной ловле и подвергал риску себя и парней, на что папа только посмеивался и одним взмахом топорика отрубал здоровенной рыбине голову.

Я болтала с мамой о пустяках, о небывалом в этом году урожае малины и смородины. О жаре и комарах. О том, что нужно заказать в интернете семена каких-то новых, необычайно красивых цветов для её клумб.

Когда спадала полуденная жара, ходила с Егором и Антошкой купаться на Волгу. А вечерами, сидя на скамейке у дома, вдыхала нежный запах Ночной красавицы, распускающей свои нежные, ароматные цветы на закате, и снова вспоминала Сашу.

Как год назад вот также сидели с ним на этой же скамейке. Антон о чём-то весело спрашивал деда, с которым они стругали что-то под навесом, мама гремела посудой на кухне, и мы слышали её негромкое бормотание из открытого окна.

Упираясь затылком в деревянную стену дома, Саша блаженно улыбался, прикрыв глаза, а я положила голову на его плечо.

— Хорошо-то здесь как. Воздух как мёд. Чистый, сладкий. Не надышаться. Давай тоже купим здесь дом, когда на пенсию выйдем. Детей будем встречать, внуков на каникулах к себе забирать.

Муж, не открывая глаз, нашёл мою руку и сжал её.

— Так и сделаем, Лиз.

Мы планировали когда-нибудь вместе встретить старость.

— Вот ты где. — плюхнулся рядом со мной на скамейку Антон. — Отец опять звонил. Чего он мне названивает, мам? Если я не беру трубку, значит, не хочу с ним общаться. Он не понимает, что ли?

— Понимает. Но он скучает и беспокоится. Он твой отец.

— Пускай за бастарда своего беспокоится. — зло выплюнул сын.

В его голосе дрожали боль и обида. Я обняла сына за плечи и притянула к себе.

— Не говори так, Антош. Этот ребёнок не выбирал, когда и у кого родится. Не стоит его ненавидеть и перекладывать на него вину взрослых. Может, когда-нибудь ты даже захочешь познакомиться с ним. Всё-таки брат.

— Ещё чего. — фыркнул в темноте Антон и тяжело задышал.

Я горько улыбнулась. Я знала эту жизнь лучше своего пятнадцатилетнего сына. И я уже немного ревновала сына к ребёнку мужа. Глупая. От этого нам не уйти, не убежать.

— Бабушка котлет из сазана нажарила, зовёт. — глухо проговорил в моё плечо Антон. — Егор завтра с дедом собираются мотор от лодки перебирать. В город поедут за какими-то свечами. Я с ними хочу. Не обидишься, если я тебя одну здесь оставлю?

— Нет, конечно. — потрепала я сына по непослушным вихрам. — Это ваши мужские забавы, дело святое. Конечно, поезжай. И я здесь не одна останусь. С бабушкой. Огород прополем.

— Нечего тебе там в огороде делать. Егор сказал, вечером потом сами прополем. — деловито пробурчал сын. — А ты в жару на солнце не выходи. Напечёт.

Я тихонько засмеялась и поцеловала сына в висок.

— Хорошо, сынок. Не пойду.

— Мам, ну, просил же. — недовольно заворчал Антон, но я знала, что ему приятны мои объятия и даже поцелуи.

Мой мальчик, хоть и вырос в длинноногого, резвого жеребёнка и мнил себя взрослым, сопротивлялся, но иногда ещё по-детски нуждался в моей ласке.

В кармане сарафана вибрировал телефон, и я всеми фибрами души уже чувствовала, знала, кто звонит. Я и за сто тысяч километров, и на другой планете почувствовала бы его мысленный посыл мне, его призыв.

— Беги, Антош. — подтолкнула я сына в бок. — Я сейчас подойду.

— Это он? — недовольно спросил сын. — Хочешь с ним поговорить? Скажи ему, чтобы не звонил мне.

Я промолчала, а Антон сорвался со скамейки и быстрыми шагами ушёл в темноту. Туда, где светились тёплым светом окна дома, где мама накрывала на веранде стол к ужину.

Я достала из кармана телефон и приложила к уху.

— Здравствуй, Лиза. — голос мужа был усталым и пустым, лишённым эмоций.

— Здравствуй, Саша. — я прикрыла глаза и закусила губу.

— Я хотел бы заехать домой. Нужно забрать некоторые вещи. — бесцветно шелестел голос мужа. — Когда это удобно?

— Мы сейчас не в городе, так что можешь приехать в любое время. Нас дома нет.

Даже небольшая пауза, пока муж обдумывал услышанное, показалась долгой и тягостной. Я тяжело вздохнула и собралась отключиться, но Саша не дал.

— Где вы?

— У родителей в Плёсе.

— Егор тоже с вами? Он не отвечает на мои звонки. — после небольшой паузы, словно давал себе время вздохнуть, продолжил. — Ведёт себя, как подросток.

— Дай им время, Саш. — я ковырнула ногтем деревянную скамейку, отщипывая от некрашенной снизу доски щепку. — Наберись терпения.

— Мне плохо без тебя, Лиз. — глухо и тихо проговорил муж. — Без вас плохо.

Мне тоже плохо без тебя, Саша. Мне так плохо, что у меня сердце на разрыв, у меня душа в клочья. У меня кровавые слёзы из глаз! Я подыхаю от боли, от ревности, от понимания, что ничего не вернуть, не исправить. Что сдохло всё хорошее между нами, все мои чувства к тебе, моя любовь бессмертная, всё оказалось в выгребной яме, куда ты их бросил. Мне плохо без тебя, Саша! Плохо так, что я с трудом заставляю себя жить, дышать, улыбаться.

Так кричала моя душа, а уязвлённые чувства говорили другое.

— Я думала, что тебе сейчас наоборот очень хорошо. — хмыкнула я в трубку.

— Лиз, прошу, давай поговорим. Уже прошло достаточно времени, чтобы ты успокоилась. Чтобы первые эмоции улеглись. Когда вы вернётесь, Лиз? Нам нужно встретиться.

Я знала, что для меня никогда не будет достаточно времени. И даже если улягутся эмоции, если успокоюсь, то всё равно будет недостаточно. Что любое появление Саши на горизонте, любой его звонок будет новой волной боли.

— К следующему заседанию суда вернёмся. Там и встретимся, Саш. А говорить тебе лучше с моим адвокатом.

Плёс — это было то место, куда мы часто приезжали всей семьёй. Парни, особенно Антон, любили проводить там летние каникулы. Купаться в Волге, рыбачить с тестем, гонять футбол с местными пацанами. Мы с Лизой, даже если проводили отпуск на море, обязательно выделяли недельку из него, чтобы съездить в Плёс к её родителям. Да и так мотались при каждом удобном случае. Там было хорошо. Мы были как-то особенно счастливы там. Все вместе, одной дружной семьёй.

Сейчас Лиза и сыновья уехали туда без меня, и почему-то именно этот факт добил. Я понял, что это и правда конец. Что мы теперь отдельно. Я и моя семья. Я больше не часть неё. Что они продолжают жить без меня, уехали в любимый всеми нами Плёс, пьют по вечерам на веранде чай, заваренный со смородиновым листом, разговаривают и смеются, сидя за старым круглым столом, что они вместе, а я теперь чужой. Недостойный даже знать, что происходит в их жизни, как и чем они живут, где все вместе проводят свой отпуск. Меня вычеркнули.

Я сам всё сломал. Две минуты сомнительного удовольствия и вся выстроенная годами жизнь к чёрту.

Даже после того, как Лиза выставила меня из дома, подала на развод, даже когда сыновья не отвечали на мои звонки и демонстративно игнорировали их, мне не было так больно, как сейчас. И это была не только моральная боль, эта боль чувствовалась физически. Меня ломало, как при вирусе, казалось, что кости крошатся и жилы рвутся. У меня сердце дёргало так, что думал, оторвётся к чертям, выхаркну его через горло.

"Встретимся в суде" звенело в голове на репите.

Я помнил Лизу в зале суда. Строгую, серьёзную и решительную. Она пришла разводиться. Это не было коварной женской игрой, попыткой куснуть меня — вот смотри, до чего ты довёл нас, или завиноватить, показать, что я козёл, обидел святую женщину. Её цель была только развод.

Мне не нужен был развод. Я хотел вернуть свою семью. Дал время Лизе и сыновьям немного успокоиться, не показывался им на глаза.

Нет, я не гордился своим поступком, но то, что я в панике наговорил Лизе, было ещё хуже. Я смертельно ранил её словами.

Я не был готов к этому разговору. Как последний дурак, считал, что смогу скрыть этот единичный случай измены. Отмазаться деньгами. Но у Виолы были свои планы, тихо сидеть в стороне она не собиралась. И когда Лиза сказала, что знает о Виоле и ребёнке, я в панике наговорил жене такого, что в здравом уме мне даже в голову не пришло бы. Про аборт — это вообще зашквар. Сейчас мне язык хотелось себе откусить за те слова, что я произнёс ей в лицо.

Моя Лиза была беременна. От этой мысли меня трясло одинаково и от радости, и от страха за жену. Я до одури боялся за Лизу и как ненормальный хотел ещё одного нашего общего ребёнка. Я вообще хотел детей только от Лизы, представить себе не мог от кого-то другого. Это было противоестественно и немыслимо.

Мне показались странными её слова о дочери, я не помнил этого разговора с другом. И сейчас, когда выяснилось, что Лиза беременна, мне не было разницы, кто родится, лишь бы он был здоров и не добил мою жену.

Я скрупулёзно изучал результаты её анализов и обследования, благо мне, как законному мужу, не могли отказать в этом. Особенно учитывая, что оплачивал всё я. Но это была единственная информация, которую я получал без боя. Во всём остальном жена и сыновья вычеркнули меня из жизни, будто и не был я их отцом и мужем столько счастливых лет.

Хотел рвануть к ним в Плёс. Я готов был просить прощения у всех сразу, у родителей Лизы, у жены, у пацанов своих. Я страшно скучал по сыновьям. Если Егора я ещё видел иногда на работе, то Антоху, после того тяжёлого разговора в ресторане, не видел ни разу. На телефонные звонки он не отвечал, сообщения не читал и из дома, чтобы я мог подловить его на скалодроме или футбольном поле, не выходил.

Я очень хотел в Плёс, но сначала нужно было решить вопрос с Виолой. Раз и навсегда. Сделать так, чтобы она забыла о мысли навязать мне ребёнка. Пугнуть так, чтобы её паническая атака накрывала от одного только моего имени, чтобы больше не появлялась на горизонте и к семье моей боялась приблизиться на пушечный выстрел.

Поэтому обратился к Сергею. Он был большим начальником в управлении полиции и вполне мог помочь мне в воплощении моей идеи. И я попросил его устроить для Виолы тур по обезьянкам города. Чтобы пару-тройку суток покатали её по городу из отделения в отделение, подержали с разной шелупонью в клетках под замком, предъявляя ей обвинения по надуманным статьям: от мелкого воровства в супермаркетах до занятия проституцией и мошенничеством.

Серёга позвонил мне через пару дней.

— Можешь подскочить? Это по поводу твоей протеже. — напряжённо буркнул в трубку. — Не телефонный разговор.

— Всё по плану? — осторожно спросил я, уж очень мне не понравились интонации в голосе приятеля.

— Давай через часок в грузинском ресторане на Пушкина. — коротко бросил Сергей и отключился.

Через час, сидя за столом в самом дальнем углу ресторана, я смотрел видео.

— Чёрт, Саш, никто не виноват. Это случайность. — озабоченно потирал подбородок Сергей. — Просто несчастный случай. На записи камеры видно, что её никто не толкал, не тащил силой. Сама споткнулась через кабель и полетела с лестницы. Там решётку на окне варили, кабель от сварочного аппарата был протянут из крайнего кабинета. Конвойный просто вёл её на допрос в кабинет следака. Она не смотрела под ноги.

— Где она? — я поморщился, глядя на видео. В момент, когда Виола запнулась через лежащие на полу кабели и провода и полетела вперёд лицом на ступени лестницы, у меня зубы свело.

— В больнице. Ребёнка потеряла. Твою же мать, кто мог предположить, что так обернётся. — сокрушённо вздохнул Сергей. — С ней не жестили, просто покатали её по районам, подержали двое суток в обезьянниках.

— У тебя будут неприятности? — я прикидывал, как буду расплачиваться с приятелем, у которого из-за падения Виолы могут возникнуть крупные проблемы.

— Нормально всё у меня будет. Я же не дурак. Её в тот день перевезли в другой район, потому что она подходила по описанию на воровку на доверии из свежей сводки. Типа проверить повезли. Подержали четыре часа в камере с бомжами, чтобы прониклась, потом на допрос повели. И вот.

Сергей, не морщась, махнул стопку.

Август перевалил за вторую половину, и мы в "Юниках" готовились к новому учебному году. Закупали канцелярию: методические материалы, краски, цветные карандаши, цветную бумагу для поделок.

Небольшой оптовый магазин-склад, в котором у нас, как у постоянных клиентов была хорошая скидка, находился в полуподвальном помещении жилого дома и ход в него был прямо со стороны улицы.

Я стояла у открытого багажника, припаркованной на обочине напротив магазина, машины. Ждала, когда на лестнице, идущей из полуподвала, появится Антон, несущий очередную коробку с канцелярией.

Сын сам вызвался помочь мне сегодня с закупкой, и я с радостью приняла его предложение. Таскать коробки по ступенькам было тяжело и неудобно, а у меня последние дни тянуло живот. Я планировала сразу после похода по магазинам, поехать в клинику к своему врачу.

— Ну привет. — неожиданно раздался за спиной её голос.

Я развернулась и столкнулась с горящим лютой ненавистью взглядом лазурных глаз.

— Что тебе нужно, Виола? — ключи от машины до боли впились в мою ладонь.

Она изменилась с последней нашей встречи. Розовая, краска с волос смылась, и сейчас они были тусклыми, непонятного цвета. Лицо любовницы мужа было серое, под глазами тёмные круги, губы сухие с глубокими, кровяными трещинками. Это была совершенно другая девушка. Я запомнила Виолу яркой, дерзкой, сейчас словно все краски слиняли с неё, и передо мной стояла блёклая тень той нахальной красотки.

Опустив взгляд на живот Виолы, растерянно моргнула. Его не было. Она уже родила?

— Пришла полюбоваться на счастливое семейство. Ну и как вам живётся, Елизавета Павловна? Спите хорошо? Совесть не мучает? — девица облизала губы и сделала шаг ко мне.

— Меня? — почувствовав, как на языке разливается горечь, я криво усмехнулась и уточнила. — Не тебя?

— Мальчики кровавые в глазах не стоят? — её рот скривился в каком-то безумном оскале, одна трещинка на губе лопнула и засочилась кровью. Чёрные зрачки расширились так, что полностью заполнили радужку глаз, спрятав за собой их лазурь.

— Как наш Сашенька поживает? Как чувствует себя в роли убийцы? — она с совершенно безумным видом несла какой непонятный мне бред и наступала на меня, наступала.

Я не знала, как поживает Саша. Я не видела мужа со дня первого заседания суда. Саша не приезжал, но иногда звонил и спрашивал, как я себя чувствую, не нужно ли что-нибудь мне или Антону. Я неохотно отвечала на его звонки, потому что после них я плакала. Мне физически было больно после его звонков.

Я не понимала, почему он так поступил с нами, что руководило мужем, когда он решил предать меня. Я была уверена, что он и сейчас с Виолой. Саша был темпераментный мужчина, у нас секс с ним был не просто регулярным, он был постоянным. При каждом удобном, а иногда и неудобном случае. Но если он изменил, значит, ему его было недостаточно? А сейчас?

— Не приближайся ко мне. — поджала я губы.

Мне не нравилось её состояние, безумство и ненависть в глазах, решимость, с которой она приближалась ко мне. Виола была не в себе.

— А то что? — на зубах Виолы были разводы крови из лопнувшей на губе трещины. — Снова в полицию меня сдадите?

Я не понимала, о чём она говорила, о какой полиции шла речь. Что произошло с ней за то время, пока нас с сыновьями не было в городе? Где её ребёнок, и почему она такая бледная и измождённая?

— Думаете, вы с Сашей останетесь чистенькими? Что вам всё сойдёт с рук?

— О чём ты? — я отступила на шаг, оказавшись почти на проезжей части дороги. — Что тебе от меня нужно? Ты хотела моего мужа, так забирай. Я подала на развод.

— Забирай? — скалилась девица, и у меня мурашки по спине побежали от её жуткой улыбки, от безумства в глазах. — Твой муж убил моего ребёнка. Гореть вам в аду, так же как я горела. Как в крови корчилась.

Я испуганно вздрогнула и отступила ещё на шаг. О чём она говорит? Саша убил её ребёнка? Как такое возможно?

Пока я пыталась понять, о чём говорит мне любовница мужа, из магазина вышел Антон. Быстро поднялся по ступенькам, и не обращая внимания на стоящую, на его пути Виолу, обогнул её.

— Это последние, мам. — сын поставил коробки в открытый багажник. — Можно ехать за игрушками.

— Антон. — хищно выдохнула Виола, и сын повернулся к ней.

Недоумённо приподнял брови, не понимая, кто эта девица и откуда она знает его имя, а я шагнула вперёд, в попытке загородить собой сына. Антон не дал. Задержал меня, вытянув руку и не давая приблизиться к Виоле.

— Вы кто? — нахмурился сын. — Что вам нужно?

— Любимый сынок? — ядовито процедила Виола, оставив вопросы Антона без ответа, и перевела дикий взгляд с сына на меня. — А ты знаешь, каково это — потерять своего ребёнка? Проходила через это хоть раз?

Я не успела среагировать. Девица стремительно метнулась в сторону Антона и изо всех сил толкнула его в грудь.

На какие-то секунды время и пространство вокруг меня замедлились, мне казалось, что мы движемся в плотном, вязком киселе.

Не ожидающий нападения Антон взмахнул руками, отступил на шаг, пытаясь удержать равновесие, но не смог и полетел спиной на дорогу, прямо под колёса, мчащегося по улице автомобиля. Я слышал глухой, как в густом тумане, звук, с которым затылок сына встретился с асфальтом. Я видела, как неумолимо приближается внедорожник к лежащему на дороге сыну.

Мыслей не было, только инстинкты. В нечеловеческом рывке бросилась наперерез мощной машине, летящей на Антона.

Визг тормозов, звук удара и безумный смех Виолы последнее, что я услышала, проваливаясь в бездну боли.

— Мама, мама. — откуда-то издалека слышался, полный тревоги, голос сына. — Мама!

Тело было сковано болью. Особенно вся левая сторона, а ещё локоть и почему-то лицо.

Я попыталась сказать сыну, что я жива, но только беззвучно открывала рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Совсем сдурели! — прорычал мужской бас надо мной. — Вы чего под машину бросаетесь? Жить надоело? А если бы я не затормозил?

— Раздавил бы. — прошептала и, застонав, с трудом открыла глаза.

— Мам, мам… — Антон сидел рядом со мной прямо на асфальте и пытался тянуть за плечо, чтобы перевернуть меня на спину. — Мам, ты как? Ты встать можешь?

В боку, в руке, в голове пульсировала боль, била набатом, и я боялась пошевелиться, чтобы не сделать себе ещё хуже.

— Не надо, Антон. Я сейчас, я сама. — прошелестела, сглотнув слюну с металлическим вкусом крови.

— Где больно? — широкие мужские ладони легли на мою ногу и стали ощупывать её. — Здесь больно? А здесь?

— Всё хорошо. — попыталась я отстраниться от назойливых рук, мнущих мои ноги и руки. — Не надо, я сейчас встану.

— Да куда ты встанешь. — недовольно пробормотал мужчина, наверное, водитель этого самого внедорожника, который, уходя резко в сторону обочины, всё-таки зацепил и ударил меня передним крылом, — Куда ты собралась, беда моя.

Крепкие руки подхватили меня под колени и под спину и рванули вверх. Я вскрикнула от прострелившей всё тело боли. В глазах замелькали разноцветные мушки, и я заскулила. Задышала быстро и поверхностно, потому что глубоко вдохнуть не получалось.

— Чего стоите, скорую кто-нибудь вызвал? — рявкнул в сторону тротуара мужчина. Там уже собралась небольшая толпа зевак и слышались голоса.

— Женщину с ребёнком сбил, сволочь.

— Носятся по дорогам, как сумасшедшие.

— Сейчас засунет их в машину и вывезет куда-нибудь за город, чтобы свидетелей не было.

— Ты снимай, снимай Серый. И номера его снимай, чтобы не сбежал гад.

— Вызвали уже скорую. И полицию вызвали!

Во рту было так сухо, что я слизывала кровь с губ, чтобы смочить язык. И ещё, несмотря на августовскую жару, было дико холодно. Не просто холодно, меня словно в холодильную камеру забросило. Все мышцы судорожно сжимались и подрагивали.

— Антон… — я попыталась повернуть голову и найти взглядом сына. Как он? Сильно пострадал? Голова цела? Но всё вокруг плавало в мареве боли.

— Здесь пацан. Нормально всё с ним. — густым басом успокоил меня мужчина. — Я сейчас положу тебя на заднее сиденье, ты только не дёргайся.

— Мам, мам… — в голосе сына звенел страх. — Ты как, мам?

Я тяжело ахнула и зажмурилась, когда спина коснулась прохладной кожи сиденья. И сразу в другую дверь проскользнул сын. Протиснулся между задним и передними сиденьями, опустился на колени.

— Кто эта чокнутая, мам? Ты сильно ударилась? У тебя лоб в крови и губы, мам. Тебе очень больно? Где больно, мам?

Я не знала как я. Мне казалось, что я вся переломанная, что ни одной целой кости во мне не осталось. Боль была такая, что я сына рассмотреть не могла, в глазах рябило, как на экране старого лампового телевизора, который когда-то стоял на полированной тумбочке у бабушки. Сплошные чёрно-белые, мелькающие полосы.

— Всё нормально, Антош. — прошептала саднящими губами. — Ты как? Как голова? Машина не задела тебя?

Не должна была задеть. Я выскочила ей наперерез, заставив водителя резко затормозить и свернуть вбок. Это меня зацепило крылом.

Я пыталась сфокусировать взгляд, чтобы рассмотреть, как выглядит сын, есть ли на нём кровь, какие-то повреждения, но у меня никак не получалось, и я морщилась и часто моргала.

— Трещит немного. Шишка, наверное, будет. — отмахнулся Антон. — Кто эта дура, мам? Я папе позвонил, но он трубку не взял.

— Куда повезёте?

— В седьмую городскую.

Диалог врачей и водителя внедорожника проходил где-то на заднем фоне. Все мои чувства были сосредоточены на пульсирующей боли в руке и в бедре. Врач скорой сказал, что переломов, скорее всего, нет, но нужен рентген. А мне казалось, что у меня кости раскрошены в труху, потому что не может быть такой боли только от ушиба или ссадин. Казалось, что каждая кость раскололась во мне на тысячу острых осколков, они пробили мышцы и кожу и теперь торчали наружу.

— Елизавета, ваш сын записал мой номер телефона. — склонился надо мной мужчина, и я, наконец, смогла сфокусировать взгляд и рассмотреть его. У него были красные, воспалённые, как от долгой бессонницы, глаза, тёмная, небрежная щетина на щеках и подбородке, и сурово поджатые губы. Приглядеться лучше у меня не получилось, но общее впечатление осталось, что это уставший, злой мужик после недельного запоя. — Я дождусь полицию и потом приеду в больницу. Я оплачу всё, что понадобится.

Я охнула и зажмурилась, потому что носилки в этот момент обо что-то стукнулись, и это отозвалось во моём теле ещё одной острой, вспышкой боли. Дальше вкатились в машину скорой помощи, дверь за ними захлопнулась, и мужчина исчез из моего поля зрения.

— Антон! — позвала я сына.

— Здесь он, здесь. — успокоил меня врач и добавил уже для Антона. — Садись сюда, парень, рядом с матерью.

— Мам, ты как? — наклонился ко мне сын, и я с удивлением увидела, что у него на шее был надет медицинский воротник.

— Что это? Зачем? — ещё сильнее задрожала я. — У него перелом?

— Так положено. — спокойно объяснил врач. — Вот сделаем рентген, убедимся, что переломов, трещин нет, тогда и снимем. Ты как парень? Не тошнит?

В приёмном покое нас сыном разделили, его увели в детское отделение, а меня переложили на каталку и куда-то повезли по бесконечному коридору.

— Ребёнок. — шарила я здоровой рукой по животу. Мне казалось, что там, внизу, было всё мокро и горячо.

— Не волнуйтесь так, мамаша. Ваш сын в надёжных руках врачей детского отделения. У нас там лучшие из лучших работают. А вы лежите, не дёргайтесь, а то упадёте с каталки.

— Нет, нет… — я пыталась подсунуть под себя руку и проверить, не мокро ли подо мной. — Я беременна, мне кажется, что у меня кровотечение началось.

— Спокойно, спокойно. — легла мне на плечо тёплая рука медсестры. — Сейчас сделаем рентген и сразу в гинекологию отвезём.

— Лучше сразу, сразу в гинекологию. — паниковала я, потому что низ живота схватывали спазмы. — Бог с ними, руками и ногами, главное — ребёнок. Давайте сразу в гинекологию. Пожалуйста.

Но сначала всё же был рентген, меня укладывали то набок, то на спину, двигали аппарат надо мной. Пытались даже посадить, но я так взвизгнула от боли, что меня оставили в покое. А я всё щупала и щупала подол своего летнего платья, пытаясь понять, не промок ли он от крови.

И когда мы наконец-то добрались до гинекологии и аппарата УЗИ, я, кажется, уже смирилась с мыслью, что меня никто не слушает, и ребёнка я потеряю. Если уже не потеряла, пока меня возили по коридорам и кабинетам.

Я только тихо плакала от своей беспомощности перед людьми, которые не желали прислушиваться к моим словам и страхам, и сжимала губы, потому что кусать их было невозможно, они были разбиты, стёсаны об асфальт, как вся левая половина моего лица.

— Ну что вы, мамочка, рыдаете? — твердила мне врач-узист. — Ну что вы хотели после такого удара? Вас привезли уже с выкидышем. У вас трещина на тазовой кости, хорошо, не перелом. Никакая беременность не выдержала бы такого удара. Сейчас почистим и поедете в травматологию, долечиваться.

Уже в палате, в которую меня привезли после чистки, после того, как в хирургии мне обработали все ссадины на лице и наложили два шва на разбитый лоб, наложили тугую, удерживающую повязку на травмированный локоть, я рвалась к сыну, о котором ничего не знала. И слова медперсонала, что у Антона нет переломов и трещин, а только сотрясение, меня не могли успокоить, я должна была своими глазами всё увидеть и успокоиться.

И я плакала и плакала по своему потерянному малышу. У меня душа была растерзана, не только тело. Я ненавидела мужа, ненавидела проклятую Виолу. Я всё думала о словах любовницы, о том, что Саша убил их ребёнка. И понимала, что муж и нашего убил. Что он виноват, в том, что произошло.

Я тихо выла, прикрыв рот ладонью здоровой руки. До тех пор, пока не заломило в груди.

В конце-концов мне просто вкололи что-то, и я провалилась в глубокий, беспробудный сон.

Когда открыла глаза, палата была залита розовым предрассветным светом.

Очень хотелось пить. Во рту стоял противный вкус железа, и я попыталась приподняться, чтобы дотянуться до стоящего на тумбочке стакана с водой.

— Лиза. — раздался из угла голос мужа, и от неожиданности я испуганно дёрнулась. — Я помогу.

Медленно, ещё опасаясь головокружения и боли, повернула голову в сторону, откуда прозвучал голос Саши. Не сводя глаз, молча смотрела, как муж приближается ко мне.

— Тебе пока нельзя вставать, Лиз. Лежи. Я подам.

— Что ты здесь делаешь? — с трудом разлепила запёкшиеся губы, содрав при этом с них тонкую, едва подсохшую корочку крови. — Как ты узнал?

— Егор сказал. А ему Антон позвонил.

— Зачем ты здесь? — я попыталась трясущейся рукой перехватить у мужа стакан с водой, но Саша не позволил. Сам поднёс холодное стекло к моим губам.

Я чуть отвернула голову, отказываясь пить из его рук.

— А где я должен быть, Лиз? — тихо, как-то обречённо спросил муж.

Саша

Ситуация с Виолой была настолько отвратная, что меня мутило каждый раз, когда я вспоминал её. Картинка, на которой она падает с лестницы, вызывала физическую боль, словно это я бился об ступеньки.

Я не был каким-то бесчувственным бревном, не был циничным ублюдком, которому плевать на чужие страдания. Как бы я ни относился к этой девице, видеть эти кадры, на которых она падает, было физически больно.

В больницу к Виоле я не ездил. Через проплаченного врача узнал, как она. На этом всё. Никакого дополнительного лечения или лекарств ей не требовалось.

Нет, я не радовался тому, что она потеряла ребёнка, потому что, как это произошло было жутко. И нет, я не желал всем сердцем такого окончания этой истории. Я не планировал доводить ситуацию до такого исхода. Мне нужно было просто припугнуть Виолу, показать, что ей лучше не связываться со мной, не приближаться к моей семье.

И договориться со своей совестью, что так даже лучше, что нет ребёнка — нет проблемы, не получалось. Я был виноват в том, что с этой девицей произошло. Не я толкал её с этой лестницы, её вообще никто не толкал, случайность, несчастный случай, как сказал Сергей, но это ничуть не успокаивало мою совесть.

Я вообще кругом был виноват. Куда ни посмотри. Чувствовал себя полным дерьмом. Бесился, что довёл до такого свою семью. Что жизнь разрушил. И не только свою, но и сына. Что младшего разочаровал. Я жену обидел, унизил своей изменой. Какого хрена я попёрся в тот вечер к Виоле, придурок? С какого меня так перемкнуло?

На работе последние месяцы был полный трындец. Надёжные поставщики, с которыми работали много лет, один за другим уходили с рынка, кризис косил даже самых крепких. Приходилось крутиться, как ужу на раскалённой сковороде, потому что заказчики требовали выполнения условий контракта, старые поставщики сливались, новые были не проверенные временем и часто просто откровенно косячили или поставляли материалы, которые не соответствовали заявленным требованиям.

Я задолбался, чувствовал, что теряю контроль над ситуацией, что ещё несколько таких провалов с заказчиками и мой бизнес пойдёт ко дну, что останутся только многомиллионные долги. Жилы рвал, чтобы не потерять свои позиции на рынке, имя своё надёжное не просрать. Мысли посещали, что вдруг я теряю хватку? Что чего-то упускаю в нынешних, поминутно меняющихся, реалиях бизнеса. Становлюсь динозавром, обросшим бронёй из старых понятий и представлений о ведении дел. И я, как вчерашний школьник, изучал новый рынок, опыт и стратегии новичков, фирм, растущих как грибы в моей сфере деятельности.

Слова Лизы о том, что скоро стану дедом, только подлили масла в огонь. Иглой засели в мозгу, свербили там. Тихо так, вроде незаметно, как вода камень точит. Где-то на подкорке отложились и травили, травили.

Одним словом — идиот. Потому что позволил какой-то ерунде сломать свою налаженную годами жизнь. Потому что бизнес всё равно работал, я ничего не потерял, не прошляпил и не пустил на самотёк. Потому что жена никогда не считала меня стареющим и ставшим непривлекательным для неё, потому что сыновья уважали меня. Всё у меня было отлично.

Я чувствовал себя настолько дерьмово, настолько виноватым перед своей семьёй, что не мог нормально функционировать. И вроде спал, ел, работал, решал вопросы, но скорее на автомате, без чувств, без удовольствия и прежнего азарта. Брал новые заказы и метался по стране без продыха, только чтобы заполнить образовавшиеся в моей жизни пустоты. Потому что не ждал никто дома, да и дома как такового не было. Голая квартира просто место, где я мог рухнуть на диван и поспать.

Без Лизы я словно наполовину исчез, растворился мутным дымом.

Жена неохотно отвечала на мои звонки. Говорила сухо и кратко, на вопросы отвечала односложно. Антон по-прежнему игнорировал меня, но я, всё равно звонил и писал. Не хотел, чтобы сын думал, что мне плевать, что я устал и отступился от него. Потому что отступиться от семьи я не мог ни при каком раскладе.

С Егором было немного проще, я мог позвонить ему по работе, или просто зайти в кабинет айтишников даже без предлога, он спросить сына о Лизе и Антоне. Егор отвечал, но к разговорам особого расположения не выказывал. Вроде и не отшивал меня в открытую, но и приблизиться не давал.

Подходило время второго заседания суда. Для меня ничего не поменялось. Я и в этот раз был намерен был отказаться от развода. И я ждал это заседание. Это был шанс ещё раз увидеть Лизу и поговорить с ней.

До него оставалось два дня, и я спешил закончить дела в Казани, чтобы успеть вернуться к сроку. Да и на душе была тяжесть, душила тревога непонятная. Я отмахивался от неё. Я был рациональным человеком, во всю эту хреновину с предчувствиями и вещими снами не верил. Но билет взял на ближайший рейс и в самолёте не смог даже вздремнуть, так меня потряхивало. Тяжесть за грудиной наливалась, становилась свинцовой.

Стоило шасси самолёта коснуться земли, включил телефон. На нём было два пропущенных от Антона.

Сердце дёрнулось и ухнуло в пятки.

Это был первый звонок от Антона за чёрт знает сколько недель. С того самого нашего разговора в ресторане. Я понимал, что рано или поздно сын остынет, успокоится и будет готов говорить со мной. Просто ему нужно время. Всем нам нужно было время.

Но сейчас нутром чувствовал, что это не тот звонок, которого я ждал. Не ради поболтать позвонил сын.

Я перезвонил Антону, наверное, раз десять. Набирал и набирал его номер, но сын не отвечал. Звонил Лизе, её номер тоже молчал. Гнал по трассе из аэропорта в город, собирая все камеры и штрафы. За грудиной ломило так, что в глазах темнело. Уже не чувствовал — знал, что случилось что-то непоправимое. Что чуйка меня не подвела и не зря беспокойство не отпускало последние часы. Уже у нашего дома, на мой звонок, наконец, ответил Егор. Сказал, что Лиза и Антон в больнице. Что их сбила машина.

Я дышал, дышал, тёр ладонью грудь, пытаясь унять боль под рёбрами.

Не понимал, как Лизу и сына могла сбить машина. Они переходили дорогу? Лиза была очень дисциплинированным и осторожным водителем. И пешеходом она была таким же, потому что сама не раз жаловалась на вечно переходящих в самых неожиданных местах дорогу стариков и выскакивающую на проезжую часть безбашенную молодёжь. Она не стала бы нарушать правила, и Антону бы не позволила. Значит, им встретился неадекватный или обдолбанный водитель.

Лиза и сын были в разных отделениях, даже в разных корпусах. К жене меня пока не пустили, её ещё не привезли в палату. Я пошёл к сыну.

Антон сидел на кровати и смотрел в окно. Обернулся, когда я открыл дверь. Увидев меня, шмыгнул носом.

— Ты мамы был? — пытаясь удержать трясущийся подбородок, процедил сквозь зубы.

— Она пока не в палате, её ещё обследуют. — я прошёл и сел рядом с ним на кровать.

— Они не выпускают меня. Говорят постельный режим, ходить нельзя, только лежать. — сын не смотрел на меня, сидел стискивал кулаки и даже не моргал. — Про маму обещали узнать и сказать, но молчат. Я хотел свалить потихоньку — поймали уже на выходе, вернули в палату.

— Ты сам как? — осторожно, словно по минному полю ступал, спросил сына.

— Я нормально. Просто сотряс и шишка на затылке. До школы заживёт.

Мы помолчали с минуту. Первым не выдержал я.

— Что случилось, Антох?

— Девка какая-то чокнутая меня на дорогу толкнула. — сын на секунду замолчал, заново переживая произошедшее, скрипнул зубами. — Мама выскочила прямо перед машиной, которая на меня летела. Я ничего не успел сделать, пап. Я валялся на дороге, как бревно. У меня в башке звенело, я даже не понял ничего толком. Только визг тормозов услышал. Он от удара ушёл прямо на обочину в дерево, но маму зацепил.

У сына снова задрожал подбородок.

— Она в крови пап была. У неё всё лицо разбито. И кричала громко, когда её перекладывали сначала этот мужик-водитель на сиденье в машину, а потом врачи на носилки.

Обнял сына за плечи. Я боль и страх его, как собственные чувствовал.

— Что за девка была, сын? Откуда она взялась? — у меня каждая мышца в теле застыла, стала каменной.

— Я её не знаю, не видел никогда. Но она нас с мамой точно знала. Она по имени меня назвала. Потом что-то типа “ты детей теряла?", маме загоняла. И толкнула меня на дорогу. — пробурчал Антон.

У меня волосы на затылке дыбом встали.

— Я тебе звонил. — шмыгнул носом сын.

— Я был в самолёте. Из Казани летел. — с трудом выдавил из себя.

— Ты к маме иди, тебя пустят. — пытаясь скрыть тяжёлый вздох, тихо, сквозь зубы процедил Антон. — Потом расскажешь мне.

— А телефон твой где?

— Разрядился. Егор обещал привезти зарядку. Иди, пап. Узнай всё.

Идя по больничным переходам и коридорам, набрал приятеля.

— Сергей, ты в курсе, где сейчас моя протеже?

— Дружище, я бы с удовольствием забыл о ней. Хватило шороху, после того случая. — недовольно пробурчал приятель.

— Она напала на мою семью. Пострадали жена и сын. — я остановился, держа одной рукой телефон у уха, второй опёрся о стену и наклонился вперёд, потому что трудно было дышать, в груди ломило. — Они в больнице. Найди эту суку, Серёга.

— Заявление в полицию написал? — быстро перешёл на деловой тон приятель. — Что с женой и сыном? Свидетели есть? Полицию на место происшествия вызывали?

— Не знаю. — скрипнул я зубами. — Я только с самолёта и сразу сюда. Я жену ещё не видел, только сына. У него сотрясение мозга. Эта тварь толкнула его под колёса машины.

— Где это было? По идее ГИБДД должны были вызвать. — включил профессионализм приятель. — Сейчас подниму сводку, всё узнаю.

— Найди её, Серёга, пока она опять из города не свалила. В розыск объяви, или как там у вас это делается. Не дай ей уйти. Считай, заявление у тебя на столе. Действуй, дружище, действуй. Найди мне её.

— Всё только в рамках закона, Саш. Больно проблемная твоя протеже, до сих пор разгребаем.

— На статью она уже набрала, Серёга. Найди её.

Я слушал врача и чувствовал, как каменеет спина, как кровь в жилах густеет и тяжелеет, превращаясь в жидкий металл.

Когда я входил в палату к жене, я уже знал всё, что с ней произошло.

Лиза потеряла нашего ребёнка. Потеряла после нападения Виолы. Я знал, что жена никогда не простит мне этого.

А когда увидел спящую на больничной кровати Лизу: сломанную, бледную, лицо её ободранное, с кровавой коркой на губах, — мне захотелось выйти в окно.

— А где я должен быть, Лиз? — тихо, как-то обречённо спросил муж.

— Ну точно не здесь, Саша. — отвернулась я и осторожно прикоснулась пальцами здоровой руки саднящих губ. На подушечках остались красные разводы крови. — Тебе точно здесь не место. Всё что мог — ты уже сделал. Радуйся. Ребёнка нет, как ты и требовал от меня.

Я вцепилась в стакан, который держал перед моим лицом муж, и требовательно потянула его на себя. Мне нужен был глоток воды, в пересохшем горле скребло, как наждачкой.

— Не говори так, Лиза. — с болью в голосе произнёс Саша и всё-таки отпустил стакан, отдал мне его. — Ничего подобного я не хотел. Я погорячился, это была первая реакция на новость о твоей беременности. Желание защитить тебя, если понадобится даже от самой себя. От опасности, которой грозили тебе беременность и роды.

— Защитил? — сделав перерыв между глотками, я вдохнула в себя воздух и попыталась потрогать губы языком. Больно. Говорить больно, пить больно, смотреть на мужа больно.

— Не там ты опасность видел, Саша. — я моргнула, пытаясь стряхнуть с ресниц набежавшие слезинки. — Главной опасностью был ты сам.

Мне хотелось сделать ему больно. Так больно, чтобы он задыхался и корчился. Мне крови его хотелось. И я ужасалась самой себе, своей кровожадности и ненависти к мужу, которого любила все эти годы.

— Прости. — Саша присел на корточки, рядом с моей кроватью, чтобы наши лица оказались на одном уровне, потом опустился на колени. — Лиза, родная моя, любимая моя, прости. Я знаю, понимаю, что во всём виноват перед тобой. Я не защитил, не уберёг. Я обидел тебя страшно. Знаю, что нет мне прощения, я и сам себя никогда не прощу. Просто не гони меня сейчас. Дай помочь тебе

— Помоги. — тихо согласилась я. — Просто уйти, это будет лучшая помощь. Ты со всем отлично справился, Саша. Больше ничего не нужно, и так уже перебор.

Я закрыла глаза, потому что не могла видеть мужа. Дыхание его слышать и чувствовать не могла. Мне было плохо. Мне было невыносимо больно видеть его. Моё разодранное в клочья сердце не справлялось с этой болью. Я не понимала, чем я заслужила это.

Я была хорошей женой. Понимающей, терпеливой, любящей. Всегда и во всём поддерживала Сашу. У меня порядок был в доме и всегда вкусная, любимая еда наготовлена.

Я не относилась к той категории женщин, у которых то мигрень, то живот болит, то настроение плохое. Я любила мужа, и даже после стольких лет совместной жизни моё сердце замирало, когда я видела его обнажённое тело. Саша серьёзно относился к своему внешнему виду. Он спортзал посещал стабильно два раза в неделю. Нет, он не был раскаченным, но у него не было ни грамма лишнего веса.

И я не понимала, почему в моей жизни произошёл весь этот ужас. Где я нагрешила? В чём была моя, вина, за что меня так наказывали?

Всё же было хорошо. У нас была семья в самом настоящем её понимании. Мы любили друг друга, мы родили двух прекрасных сыновей. Умных, красивых, здоровых. Мы с чистой совестью могли гордиться нашими сыновьями. У нас не было каких-то серьёзных проблем в семье, в наших с Сашей отношениях. У нас даже поссориться не получалось. Ну не было у нас причин для серьёзных ссор. А по мелочам… без этого за двадцать четыре года не могло не обойтись. Но мы никогда не обижались друг на друга долго.

Я понимала, что как бы я ни любила Сашу, как бы не боготворила, не восхищалась и не уважала мужа — он меня предал. Перешагнул через мою любовь и верность, через все наши годы вместе, и предал. Он предательством своим растоптал, разрушил нашу жизнь. Все, что мы строили вместе.

И это он убил нашего ребёнка. Не Виола. Она была только орудием в его руках. Это Саша, его измена привела нас в эту точку.

— Уходи. Никогда не прощу тебе этого. — я дрожала всем своим измученным телом и наконец не выдержала и закричала. — Убирайся! Видеть тебя не могу! Убирайся из моей жизни! Ненавижу тебя, убийца!

Лиза

Ему было больно, я видела это. И мне было больно. Нам всем было плохо. Ужасно. Беспросветно. И что с этим делать, как это пережить я не знала. Не физическую боль, не только её, а больше душевную. Я могла тысячу раз сказать Саше в глаза, что это только его вина. Могла бросать в лицо страшные обвинения, но легче от этого мне не становилось.

Положив здоровую руку на живот, я тихо плакала. Солёные слезинки обжигали скулы, разъедали и без того саднящие ссадины. Губы ломило, и я раз за разом облизывала их, но облегчения это не приносило.

— Лиза. — Саша положил мне на предплечье руку, легонько сжал его. — Я позову врача. Пускай дадут успокоительное. Ты сердце себе рвёшь. Потом болеть будет.

— Нет. — качнула я головой.

Я всегда была уверена, что тому, кто потерял кого-то близкого, обязательно нужно время, чтобы оплакать своё горе. Вылить его слезами. И ему не нужны сочувствующие рядом, пытающиеся отвлечь разговорами и какими-то действиями. Они только раздражают своим навязчивым присутствием. Каждому человеку нужно немного времени, чтобы в одиночестве оплакать свою беду. Потом можно принять помощь и поддержку близких.

— Давай смажем губы. Врач оставил мазь. — держа в руках баночку с мазью, Саша осторожно присел на край кровати. — Быстрее заживёт.

Я отвернулась. Разбитые губы были меньшим из моих трагедий. Жаль, что не существовало мази, способной залечить растерзанное сердце. А оно болело. И всё равно жило. Рвано сокращалось, разгоняя вместе с кровью по венам боль.

— Не трогай меня. — судорожно всхлипнула я. — Просто уйди.

— Не сейчас, Лиза. — муж поджал губы и опустил веки, пряча под ними болезненный взгляд. — Тебе нужна помощь. Я не оставлю тебя здесь одну, слабую и беспомощную.

Я не хотела принимать от мужа помощь. Не хотела, чтобы он прикасался ко мне. Не после всего. Поэтому нервно дёрнулась в сторону и ойкнула от прострелившей низ живота боли.

— Лиз, я всё понимаю. — глухо проговорил Саша и снова потянул за предплечье, пытаясь развернуть меня лицом к себе. — Я уйду, но не сейчас. Когда ты поправишься, окрепнешь и будешь способна сама за собой ухаживать.

— Послезавтра суд. — я выхватила из рук мужа открытую банку с мазью. — От меня будет адвокат. Будь добр, явись на заседание и дай мне развод.

— Хорошо. — обречённо согласился Саша.

Я подняла на него удивлённый взгляд. Сквозь пелену слёз всмотрелась в лицо мужа. Он согласен? Даст мне развод?

Саша выглядел неважно. Он словно постарел на добрый десяток лет. Серая кожа, тёмные круги под глазами, скорбные складки у губ. О чём он сожалел? О каком из потерянных детей?

— Твоя любовница сказала, что это ты виноват в гибели вашего ребёнка. — слова давались с трудом. Горчили на языке. — Пожелала тебе корчиться в крови, а корчусь я.

Саша вздрогнул и поднял на меня полный боли и раскаяния взгляд.

— Почему, Саш? За что ты так со мной? С сыновьями? Из-за твоей сумасшедшей Виолы чуть не погиб Антон. Я не стану ничего скрывать от полиции. Расскажу всё как есть. Хочу, чтобы она ответила по закону. И если ты посмеешь защищать её…

— Я не стану защищать её. — хмуро перебил меня муж и, морщась от боли, растёр ладонью грудь. — Её уже ищут, Лиза. Она не сбежит, как в прошлый раз, когда пришла к тебе и несла чушь про то, что у нас с ней отношения.

Сбежит? А если её не найдут, не смогут сразу поймать? Чего мне ожидать в следующий раз? Что она мне кислотой в лицо плеснёт? Его чокнутая девка наймёт каких-нибудь отморозков, и они нападут на Антона где-нибудь в подворотне, когда он будет возвращаться один со школы?

Мне нужно было срочно заявить в полицию о нападении. Я должна сама защитить сыновей и себя, раз на Сашу не было надежды.

Я отвернулась. Подцепила пальцем мазь из баночки и неуверенными движениями размазала её толстым слоем на губах.

Тошно видеть мужа, и совершенно не хотелось, чтобы он смотрел на меня. Не из-за того, что я сейчас ужасно выглядела, просто хотела хоть как-то отгородиться от его внимания. От боли в его глазах. От ярости в его глазах, которая вспыхнула при упоминании Виолы.

Мне не было дела до того, как он будет разбираться со своей любовницей. Но я сделаю всё, чтобы она не приближалась больше к моим сыновьям.

Смазанным мазью губам стало легче. Я уже могла говорить без риска, что тонкая корочка на них снова лопнет и начнёт кровить.

Я повернула голову к стоящей рядом с кроватью тумбочке, и поискала взглядом свой телефон.

Следователь пришёл только на следующий день. Парень. Слишком молодой, как мне показалось, для того чтобы всерьёз относиться к своему делу.

— Значит, вы утверждаете, что это было спланированное нападение на вас с сыном? — Артём Свиридов, так представился мне следователь, вносил в планшет мои показания и старательно избегал смотреть на моё разбитое и опухшее лицо. — Вы знакомы с нападавшей?

— Знаю только, что зовут её Виола. А настоящее это имя или вымышленное… — я пожала плечами. — Она так представилась при нашей первой встрече.

— Это был не первый раз, когда вы встречались? А говорите, что не были знакомы. — оторвался от печатания следователь и, наконец, поднял на меня взгляд. Серьёзный такой взгляд, цепкий.

— Чуть больше месяца назад она подходила ко мне в кафе. Представилась любовницей мужа. — я чуть не подавилась словами и бросила быстрый взгляд на Сашу, стоящего у окна. — Думаю, муж лучше знает её, расспросите его.

Следователь повернулся к мужу.

— Не здесь. — отрезал Саша и скрестил на груди руки.

Я горько ухмыльнулась.

Задав ещё несколько вопросов, следователь засобирался на выход.

— Мне вызвать вас повесткой для дачи показаний, или так побеседуем, в неофициальной обстановке? — обернулся он к Саше.

Я задержала дыхание, ожидая ответа мужа. После моих слов о том, что Виола — его любовница, что Саша должен знать её лучше меня, муж почернел лицом и посмотрел на меня диким взглядом. Всё-таки будет защищать её?

— Давайте на улице. — решительно мотнул головой в сторону двери Саша.

Мужчины вышли из палаты и плотно закрыли за собой дверь, а я запрокинула голову и закрыла глаза. Слёз больше не было, только тяжесть в груди и горькое осознание, что теперь я уже точно никогда не стану матерью ещё одного нашего с мужем ребёнка. Пускай мы не планировали больше рожать, но он же был — наш с Сашей малыш. Или малышка. Он мог родиться. Не судьба.

Короткий стук в дверь и в палату заглянула медсестра.

— К вам ещё посетитель. — женщина с интересом оглядела палату и меня, лежащую на кровати. — К вам прям паломничество из интересных мужчин. Пропустить?

— Какой посетитель? — я пригладила ладонью, сбившиеся от долгого лежания на подушке, волосы. — Сын?

Егор был у меня вчера вечером. Встревоженный, бледный, с сурово поджатыми губами, он не стал разговаривать с отцом, прошёл и присел на край моей кровати. Расспросил меня о самочувствии, сдержанно покивал, а потом поцеловал, тихо шепнул, что любит меня, и ушёл к Антону. Из-за присутствия Саши, который не стал выходить из палаты, наш с сыном разговор получился скомканным. Я решила, что Егор сейчас воспользовался возможностью побыть со мной без Саши.

— Сказал, что его зовут Стас Волков, и это он сбил вас на машине.

Я тревожно заёрзала на кровати, не понимая, нужна ли мне эта встреча, но решила, что возможно этот Стас Волков видел, как Виола толкнула под его машину Антона и согласно кивнула.

Сегодня водитель внедорожника, сбившего меня, выглядел совсем по-другому. Вчера он показался мне мужиком, только что вышедшем из глубокого запоя, опухшим и неопрятным, но сейчас в дверях моей палаты стоял высокий, ухоженный мужчина в дорогом, идеально сидящем на нём костюме. Гладковыбритый подбородок, пронзительный взгляд умных глаз, безупречно уложенные тёмные с лёгкой проседью волосы.

— Здравствуете, Елизавета. — мужчина решительно шагнул в палату. — Меня зовут Станислав Волков. Это под мою машину вы с сыном вчера чуть не угодили.

— Почему чуть? — скривилась я, прислушиваясь к своему телу и ноющей боли в костях.

— Я сделал всё что мог, чтобы избежать удара. — ничуть не стушевался Волков. — Сожалею, что не получилось избежать столкновения. Было слишком мало места и времени для манёвра. Мне очень жаль, что вы потеряли ребёнка.

Я отвела глаза и судорожно вздохнула.

— Елизавета. — мужчина шагнул от двери в сторону моей кровати, не дошёл два шага и остановился. — Если я могу вам чем-то помочь, лекарства, оплата пребывания здесь, лечение — я готов.

— Спасибо, но ничего не нужно. — борясь с болью и свинцовой тяжестью в груди, выдавила я. — Обо мне есть кому позаботиться.

— Я всё равно чувствую себя ответственным за то, что случилось с вами. Я хочу помочь. Тем более что произошедшее с вами не просто несчастный случай. — упрямо двинул челюстью Волков. — Я был в отделении, где лечится ваш сын. Поговорил с парнем. Он подтвердил то, что мы с полицейскими увидели на записи видеорегистратора. Парня толкнули на дорогу.

— Если волнуетесь, что я предъявлю вам претензии, то не стоит. — тихо подтвердила я. — Вашей вины в том, что случилось, нет. И претензий к вам тоже нет. А вот запись вашего видеорегистратора нам бы очень пригодилась в расследовании. На ней точно видно как всё произошло? Видно девушку, которая напала на нас с сыном?

— Да. Достаточно чётко. Каждую секунду происшествия. От момента, как она толкает парня, до того как моя машина въезжает в дерево на обочине.

— Сильно помяли? — спросила, помня, как трепетно мужчины-владельцы автомобилей относятся к своим "мерсикам" "ласточкам", "зверюгам" и "Боливарам".

— Это просто железо. Оно не чувствует боли, не понимает, что искалечено, в отличие от живых людей. Машину можно купить новую, а человеческую жизнь не купишь. Мне очень жаль, Лиза.

— Я могу как-то получить запись с вашего видеорегистратора? — быстро вернулась я к теме, не в силах обсуждать гибель моего ребёнка.

— Он в полиции. Но я скопировал всё, что он успел записать. — Станислав достал из внутреннего кармана пиджака маленькую флешку в металлическом корпусе и протянул мне. — Я готов выступить свидетелем с вашей стороны, Лиза.

Вернувшись в палату, Саша, некоторое время молча стоял у моей кровати. Вцепившись пальцами в спинку больничной кровати, смотрел на меня и о чём-то мучительно думал.

У него был усталый вид. В правом глазу лопнул сосуд, и белок во внешнем углу окрасился в кроваво-красный. Под глазами залегли глубокие тени, и модная щетина на щеках и подбородке отросла за эти дни и выглядела неряшливо.

— Не нравится то, что ты видишь? — я отвернулась, не выдержав молчаливой пытки. Зачем он так? Зачем рассматривает меня с таким видом, словно я уже покойница?

— Лиз, давай поговорим?

— Вот честно, Саш… — повернула я голову в сторону мужа. — Я не представляю, о чём мы можем с тобой говорить. Я впервые за двадцать четыре наших года, не знаю, о чём мы с тобой можем говорить. Снова о твоей измене? Мне неинтересна эта тема. Вернее, интересен только один аспект, связанный с ней: что ты сделал, чтобы оградить нас с сыновьями от своей безумной девки? Где она? Ты сообщил полиции данные своей любовницы?

— Она мне не любовница. — на лице мужа дёрнулся мускул. — Я не раз пытался тебе сказать об этом. Она никто. Случайная девка. Ошибка, которая обошлась слишком дорого всем нам. Она больше никогда не приблизиться к вам.

— Нам? — для меня уже не существовало "нас", и меня злило, что Саша так цеплялся за это "мы". Нет больше нас! Нет, и никогда больше не будет. — Тоже считаешь себя пострадавшим? Виола оказалась глупее и наглее, чем ты рассчитывал? Посмела заявить о себе и испортила тебе сладкую жизнь, где есть надоевшая, но привычная жена и семья, стабильная жизнь и ещё молодая, горячая любовница? Или что? О чём поговорим, Саш? О потерянном ребёнке? О риске для моего здоровья? Так эта тема уже закрыта стараниями твоей любовницы.

Если бы я могла встать, то соскочила бы сейчас с кровати и ушла. Ушла куда-нибудь подальше от мужа. От его измученного выражения лица. Больно ему? Я даже пожалеть Сашу сейчас не могла. Я ненавидела его сейчас так же люто, как и его любовницу. Я бы ушла прямо сейчас, но боль во всём теле, ортез и дикая слабость не давали лишний раз пошевелиться.

— Прости меня, Лиза. — Саша опустился на колени перед кроватью и попытался взять меня за руку, но я резко одёрнула её, непроизвольно шарахнулась в сторону и охнула от прострелившей тело боли.

— Не трогай меня. — поморщилась я, чувствуя, как запульсировала огромная гематома на боку. — Не прикасайся ко мне. Ты делаешь только хуже. Мне неприятно, мне плохо оттого, что ты здесь. Я ничего не могу сделать сейчас, чтобы избавиться от твоего присутствия. Ты пользуешься моей беспомощностью. Ты насилуешь меня морально сейчас. Я не прощу тебя, Саш. Есть предел, точка невозврата, после которой невозможно ничего вернуть. Любовь вернуть, доверие, прежнюю жизнь, чувства. Мы переступили её. Чёрту эту перешли. Ты толкнул нас к этому. Не чокнутая Виола — ты! Я не знаю, как ты будешь жить с этим. Как справишься. Как выживешь. Потому что это твоя вина. Я не собираюсь утешать тебя, успокаивать и говорить, что мы справимся вместе. Потому что больше нет нас, Саша. Есть ты и есть я. И каждый из нас сам будет справляться с ситуацией.

— Понимаю, Лиз. Я всё понимаю. — глухо проговорил муж. — Я не знаю, что мне предпринять сейчас, потому что ситуация дерьмовая. Такая, что хуже не может быть. И только я сам виноват в этом. Последним подонком себя чувствую. Таким подонком, что самому от себя мерзко. Что мне сделать, Лиз? Что сделать, чтобы хоть немного облегчить твою боль? Я знаю, что ты не простишь, я и сам себя никогда не прощу. Понимаю, что обратной дороги нет, что остаётся только сдохнуть у твоих ног. Всё, что я хочу — это хоть как-то помочь тебе.

— Просто уйди, Саша. — прохрипела я, глотая клокочущие в горле слёзы. — И дай мне развод.

— Прости. Прости, родная. — поднялся с колен Саша. Едва касаясь, провёл кончиками пальцев по моему предплечью, оставляя на коже ожёг. — Я сделаю всё, как ты просишь. Но пообещай, что ты позвонишь мне, если тебе будет нужна помощь. Не вычёркивай меня окончательно из своей жизни, Лиза. Оставь мне хоть мизерное место в твоей жизни.

Я знала, что у меня не получится окончательно вычеркнуть Сашу из своей жизни хотя бы потому, что у нас были сыновья. Я буду созваниваться с ним, чтобы обсудить подарки на их свадьбы. И через десять лет, наверное, спокойно договариваться кто из нас заберёт на следующие выходные наших внуков.

У Саши будет своя жизнь, в которой я буду фигурировать, как бывшая жена, мать его сыновей. У него всё будет хорошо. И у меня, наверное, тоже. Но самое плохое, что даже через десять лет мне не будет всё равно. Время не излечит меня. И это самое ужасное. Я буду помнить, как он учил ездить на велосипеде маленького Антона. И как помогал решать задачи по математике Егору. Герберы рыжие дарил мне и говорил, что они под цвет моих волос. Целовал меня в плечо, каждый раз, когда просто проходил мимо. И как потеряла ребёнка, я тоже буду помнить.

И ещё я понимала, что как бы я ни любила его, как бы не боготворила, не восхищалась и не уважала мужа — он меня предал. Перешагнул через мою любовь и верность, через все наши годы вместе, и предал. Он предательством своим растоптал, разрушил нашу жизнь. Всё, что мы строили вместе. Я всё это буду помнить.

Я провела в больнице две недели. Как только мне сняли ортез и фиксирующие повязки с бедра и локтя, я запросилась домой, клятвенно пообещав приезжать на все физиопроцедуры и массаж.

Находиться в одном помещении с Сашей было мучительно. Я хотела спрятаться от мужа. Можно ли это было назвать трусостью, или моё терпение и всепрощение закончилось окончательно? Ушло безвозвратно вместе с доверием и надеждой на Сашу, как на сильную половину нашей пары.

Несмотря на обещание сделать так, как я просила: уйти и не появляться на глаза, муж проводил большую часть времени рядом. Саша не понимал, или не хотел понимать, что своим присутствием делает мне только больнее. Что я не хотела принимать его помощь.

С упорством носорога муж хватался за любую возможность помочь: накормить, умыть, добраться до туалета. Вёл себя так, будто это нормально, так и должно быть — я приболела, а он ухаживает и поддерживает меня, как раньше. Вот только всё изменилось. Всё было разрушено, раздавлено и развеяно пронёсшийся над нашей семьёй ураганом.

Каждый день я видела вину в глазах мужа. Видела, что Саше тоже больно, и не испытывала удовлетворения от этого. Только больше раздражалась и злилась. Мука в глазах мужа заставляла меня сочувствовать ему. Неправильно, несправедливо, но я ничего не могла поделать с этим. И поэтому я хотела быть подальше.

Домой меня забирал Егор. Он перебрался на время моего отсутствия в нашу квартиру, чтобы присматривать за Антоном, которого выписали из больницы раньше меня.

— По ступенькам сможешь подняться? Или давай я тебя на руки возьму, мам?

Мы с сыном остановились у ступеней лестницы первого этажа, отделяющих нас от площадки лифтов. Егор чуть наклонился, чтобы подхватить меня на руки, но я с неловким смешком отвела его руку.

— Я справлюсь, Егор. Ну не совсем же я беспомощная.

— Господи, мам, я в спортзале штанги тяжелее поднимаю. — шутливо вздёрнул бровь сын. — Думаешь, надорвусь? Ты же стройняшка как фитнес-няшка.

— Лучше руку дай опереться. — улыбнулась я на льстивый комплимент сына.

Левая рука у меня ещё лежала в бандаже, и держаться ей за перила лестницы было неудобно. Я вцепилась правой в локоть сына и, опираясь на него медленно, ступенька за ступенькой, поднялась по лестнице. В лифте оперлась спиной о стену и перенесла вес тела на здоровую ногу, так не чувствовалась боль в левом боку.

Егор заметил мой манёвр и обеспокоенно нахмурился.

— Ещё болит? — тихо спросил сын.

— Немного. Это нормально, сынок. — беспечно махнула я рукой и прикусила изнутри щёку, чтобы отвлечься от простреливающей боли.

— Антоха там торжественный обед к твоему возвращению мутит. — с лёгкой насмешкой открыл секрет Егор.

— Ого! — улыбнулась я. — Люблю приятные сюрпризы.

И они начались, стоило нам с Егором открыть дверь. В нос ударил запах горелого. Я обеспокоенно заковыляла на кухню, пытаясь изо всех сил ускориться, а Егор хохотнул у порога.

— Тоха! Ты спалил наш обед?

— Мама. — выскочил навстречу мне из кухни Антон. — Привет. А я приготовил поесть. Ты голодная?

— Не настолько, чтобы есть угли, судя по запаху. — ржал за моей спиной старший.

— Да нормально там всё. — недовольно посмотрел на брата Антон. — Ну подгорело немного, но съедобно. Я пробовал.

— Тогда давай обедать? — примирительно улыбнулась я и, обняв здоровой рукой Антона, чмокнула его щёку.

— Ну ма-а-ам… — больше для вида пробурчал Антоха, не спеша вырываться из моих рук.

— Чем кормить будешь? — обвела я взглядом кухню и накрытый стол.

— Котлеты с макаронами и салат с редиской и огурцами. — довольно похвастался младший. — Садись, я сам наложу и подам.

Котлеты с одной стороны были пригоревшими до состояния спечённого кокса, но мы старательно соскабливали с этой корочки оставшуюся съедобную часть, мягко подшучивая над юным поваром. Говорили обо всём, старательно обходя самую больную для нас тему. Но когда Антон уже разлил нам чай по чашкам, Егор как бы невзначай заявил:

— Я ухожу из компании отца. Нашёл другое место.

Звякнула о блюдце выпавшая из моих пальцев ложечка.

— Ты Артура Огапяна помнишь? Мы учились с ним. — как ни в чём небывало спросил Егор.

Я помнила. Я всех ребят из его группы знала и помнила.

— Он в Глобалтрансе работает. Огромная транспортная компания, одна из самых крупных в стране. У Артура дядя в совете директоров. В общем, он подтянул меня к себе в отдел. Берут по его рекомендации.

— Ты уходишь от отца из-за того, что случилось? — тихо спросила я.

— Нет, мам. — поморщился Егор. — Просто там больше перспектив развития и роста. Работа интереснее. Зарплата больше и возможность наработать себе имя, как специалиста высшего уровня. Перспективы в общем.

— А отец знает? — я опустила глаза, подхватила непослушными пальцами чайную ложечку и опустила её в чашку с чаем.

— Знает. — спокойно ответил Егор. — Папа не против. Он всё правильно понимает.

Это было странное время. Тихое и тягучее. Я вязла в нём, как муха в гречишном мёде. Сомнамбулой бродила по дому, перекладывала вещи с места на место, говорила сыновьям, что нужно сделать по дому, рассказывала, как приготовить то или иное блюдо, и чувствовала себя немного бездельницей. Парни прекрасно справлялись с домашними делами и без меня.

Учебный год в моих Юниках давно начался. Мне ещё сложно было долго находиться на ногах, и чаще я просто координировала работу моего центра, моих любимые Юников по телефону.

Ездила на массаж и физиопроцедуры в клинику с Егором или на такси, если у сына не было возможности отвезти меня. Сама за руль пока не садилась. Левая нога ещё подводила меня иногда, простреливала болью или, наоборот, резко становилась нечувствительной и подворачивалась.

Я перебралась в небольшую гостевую спальню на первом этаже, потому что подниматься и спускаться по лестнице было ещё сложно и больно. Забрала свои вещи из нашей с Сашей комнаты и больше не заходила в неё. Наша супружеская спальня стояла закрытой и напоминала мне склеп, в котором, в урне из каррарского мрамора было похоронено моё разбитое, раздавленное сердце и наша с Сашей любовь.

И я больше не рыдала в подушку, только тихо скулила по ночам от разъедающей меня боли. Но утром умывалась, наносила лёгкий макияж и с улыбкой выходила к сыновьям. Я хотела, чтобы мы поскорее пережили свалившиеся на нас события и начали спокойно жить. Не давясь болью. Не пряча друг от друга глаза, когда посреди разговора вдруг возникает гнетущая пауза. И когда мы, болтая между собой, сможем спокойно упоминать Сашу, не боясь причинить друг другу боль. Открыто смеяться и радоваться чему-то. Так, как жили раньше, но только теперь без Саши.

Нас развели. Мы больше не были с Сашей мужем и женой. Это понимание накрыло меня с головой в момент, когда мой адвокат привёз и отдал мне в руки свидетельство о разводе. Я держала бумагу, мяла её пальцами и беспомощно кусала губу, борясь со слезами. Это было дикое чувство, непонятное. Мой разум отторгал мысль о том, что мы больше не вместе. Что с этого дня мы чужие друг другу люди. Что я больше не жена, я разведена и Саша, мой Саша больше мне не муж.

— Если вы не договоритесь полюбовно, то будет суд. — объяснял мне адвокат, перебирая бумаги в своём портфеле. — Вы можете претендовать на половину нажитого в браке имущества и бизнеса. Или потребовать ежемесячные проценты от прибыли бизнеса бывшего мужа. Можете установить фиксированную ежемесячную сумму на содержание несовершеннолетнего ребёнка и себя. Вариантов несколько, Елизавета. Вам нужно выбрать, и мы будем добиваться этого в суде.

— А что говорит Александр? — теребила я ручку сумочки.

— Ваш муж. Бывший муж. — поправил себя адвокат. — Сказал, что вы сами должны определиться, что для вас будет удобнее и выгоднее. Он готов отдать вам всё, что вы потребуете. Подумайте и, как будете готовы, сообщите мне, Елизавета Павловна. Я составлю исковое заявление в соответствии с вашими условиями и требованиями. Но не тяните. Чем быстрее мы решим этот вопрос, тем легче и спокойнее вам будет жить и дышать.

Я ничего не смыслила в бизнесе мужа. Я не знала, чего я хочу, и поэтому медлила с ответом, изо дня в день откладывая его. Пока однажды утром на мою карту не поступила большая сумма с припиской от Саши: "на ваше с Антоном содержание". Я смотрела на цифру с пятью нулями и не понимала — это одноразовая акция или так будет каждый месяц?

Нужно было на что-то решаться, и я набрала номер мужа.

Александр

Моя жизнь летела непонятно куда. К демонам летела. В тартарары. Проваливалась так, что сердце отрывалось к чертям от всех сосудов и артерий и ухало в непроглядную бездну. На дно, где кипели и скворчали адские котлы и сковороды.

Не жил всё это время. В раскалённом котле варился в кислотном бульоне из сожаления, ужаса и чувства адской вины. Смотрел на разбитое лицо Лизы, на её кровь, на то, как жена кривилась от боли и подыхал от вины. Хотелось шкуру свою рвать клочьями, медленно стягивать её с себя шматками. Забрать себе боль жены, только бы она не страдала.

Я не знал, что предпринять, не знал, что мне нужно сделать, чтобы облегчить её страдания. Лиза упрямо отказывалась от любой помощи. Когда она смотрела на меня, в её глазах была пустота. Неприятие, даже отвращение.

И просто уйти, как просила Лиза, я не мог. Оставить её одну, беспомощную, неспособную даже на такие простые манипуляции, как умыться, добраться до туалета, держать ложку и есть, не роняя и не проливая на себя еду, потому что даже здоровая рука у неё дрожала от слабости, я не мог.

Иногда у постели Лизы меня подменял Егор. С ним у меня тоже не получалось наладить нормальный диалог. Все наши разговоры, когда мы оказывались одни с глазу на глаз, сводились только к состоянию Лизы. Поела, поспала, сегодня не плакала, ставили капельницу, врач сказал, что она идёт на поправку.

В какой-то момент, когда мы вдвоём стояли в коридоре отделения и ждали лечащего врача, чтобы узнать у него дату выписки Лизы, Егор развернулся ко мне и, поджав губы, зло спросил:

— Хорошо погулял, пап? Оно стоило того? Стоила Виола этого? — кивнул на дверь Лизиной палаты.

— Нет. — коротко качнул я головой. Что я ещё мог сказать? Что мне жаль? Что самому сдохнуть легче, чем смотреть в полные боли глаза Лизы? Нужны сыну мои сожаления как собаке пятая лапа. — И ты прости меня, Егор.

— У неё прощения проси. — Егор покачал головой, неприязненно дёрнул уголком губ. — Она же любила тебя, пап. Доверяла. Твою же мать! Она боготворила тебя. Она светилась вся, когда смотрела на тебя. А сейчас?

Егор отвернулся к окну, засунул руки в карманы джинсов и, втянув голову в плечи, качнулся с пятки на носок.

Я сцепил зубы и растёр ладонью грудь, пытаясь разогнать ком боли, который поселился за рёбрами и не давал дышать ни днём, ни ночью.

— Не знаю, что ты должен сделать, пап. Не знаю как. — процедил сквозь зубы сын. — Но если мама тебе по-прежнему дорога, сдохни, вывернись наизнанку, но заставь снова светиться её глаза. Вместе вы будете, врозь, без разницы. Это ей решать. Но верни её свет. Боюсь, что это только тебе под силу.

И я не знал, что мне сделать, чтобы вернуть свет в её глазах. Тот, что грел меня столько лет. Заряжал, давал силы идти вперёд, переть танком. Мыслей не было, я думать не думал, что он когда-нибудь погаснет для меня. И что только я сам буду виноват в этом, сам затушу его.

Я даже толком объяснить самому себе не мог, зачем я это сделал. Зачем попёрся к Виоле в тот вечер. Какой бес, под какое ребро меня в тот день толкнул. Чего я испугался, дурак, какой старости? В чём убедиться хотел? Что ещё котируюсь у молоденьких девок? Убедился, твою мать. Так убедился, что расхлебать не могу. И жену свою в этом дерьме утопил, сыновей. Всё самое лучшее в своей жизни похерил за один вечер. Потерял самых важных, самых любимых людей.

Антон не особенно шёл на контакт. Разговаривал, но не выглядел беспечным и не спешил высказывать мне доверия. Уходил от ответов на прямые вопросы о матери, только вскидывал на меня взгляд, в котором плескалась горечь и осуждение.

Сыновья целиком и полностью были на стороне Лизы, и я мог только гордиться этим. Я сам их так воспитывал, сам прививал любовь и уважение к матери, сам учил, что нужно любить Лизу, заботиться о ней, защищать. Теперь, оказавшись по другую сторону баррикад, на стороне обидчиков, я был в глухом одиночестве. Если не врагом, то изгоем. Со мной разговаривали, мне отвечали на звонки, но не больше. Не было совместных выходных, не было просьб, никто не приходил за советами или с вопросами, даже просто поболтать.

Я не осуждал сыновей. Кого мне было осуждать и винить кроме себя? Я был рад, что между нами наладилось хотя бы такое общение. Хрупкое перемирие на почве заботы о Лизе. И когда её выписали домой, Антон не перестал отвечать на мои звонки. Пускай скупо, но говорил со мной, но от встреч отнекивался под разными предлогами. Я понимал, что ему нужно время. Всем нам нужно было время.

Я знал, что Виолу арестовали в тот же день, после моего звонка Сергею. Чокнутая девица пыталась уехать из города. Её взяли прямо в аэропорту, и сейчас она была под следствием. Я лично попросил следователя не дёргать Лизу и Антона, не вызывать в полицию для дачи показаний. По возможности, не трогать их, не беспокоить. Свиридов сам приезжал к нам домой и брал у них показания.

Как и обещал, без вопросов и проволочек дал Лизе развод. Потом двое суток после суда, в одного бухал в голой, неуютной квартире, в которой даже штор на окнах не было. А потом привёл себя в порядок и продолжил пахать за троих, потому что никакой развод, никакой суд не мог снять с меня ответственность за мою семью. За будущее Антона, за здоровье и лечение Лизы.

Я дико скучал по жене. Мне казалось, что я живу в какой-то параллельной реальности, в жутком, кошмарном сне, в котором у меня нет Лизы, в котором я потерял её и не могу вернуть. Потому что, то, что случилось с ней, — это результат моего поступка.

У меня не было возможностей для контакта с Лизой. Я, конечно, мог таскаться к нашему дому, в её Юников, подлавливать её у дверей. Мог даже напрямую заявиться в квартиру, хотя меня и выгнали оттуда, но это был наш общий дом, там жил мой сын, оставались ещё какие-то мои вещи, но я не делал этого. Я давал ей время. Я ждал.

И Лиза позвонила. Сама.

— Почему такая тишина? — чуть повернув голову в сторону двери, прислушался Саша. — Обычно у тебя здесь шум и гам.

— Групповые занятия будут вечером, а сейчас только первоклашки на продлёнке и у них обед. Все в столовой. Садись, Саш. — я показала на стул для посетителей. — Пальто можешь повесить в шкафчик, у нас здесь очень тепло.

Прихрамывая, обогнула стол и осторожно опустилась в своё директорское кресло. Машинально перебрала руками бумаги, лежащие на столе, засунула в органайзер ручки и карандаши, поправила съехавшую набок стопку методичек и только после этого подняла глаза на мужа. И легонько нахмурилась. Мне не понравилось, как Саша выглядел. Синева вокруг его губ насторожила и тёмные тени под глазами. Да и сами глаза будто ввалились.

— Как ты себя чувствуешь? — невольно вырвалось, прежде чем успела сообразить, что это неуместный вопрос в нашей ситуации. Мы больше не муж и жена, и нужно привыкать к новым реалиям. Сашина жизнь больше не касалась меня.

— Всё нормально, Лиз. — отмахнулся муж, и я опустила глаза.

Было странно и немного непонятно, как вести себя с Сашей. Нам нужно налаживать новый формат общения. Учиться взаимодействовать, как бывшим супругам, у которых есть общие дети. И это было сложно, потому что муж не помогал в этом. Саша смотрел на меня жадно, неотрывно скользил внимательным взглядом по моему лицу.

Синяки и ссадины на нём сошли, и на их месте теперь неприятными пятнами розовела тонкая кожа, шрам, рассекающий мой лоб, тоже выглядел не ахти, но я прятала его под прядью волос, а губы… Ну с губами было получше, они зажили, хотя розовая кромка вокруг них тоже была.

Я не наносила макияж на лицо, давая коже дышать и естественным образом заживать. Меня немного смущали взгляды несведущих людей, но я старалась относиться к этому спокойно. Рано или поздно все шрамы на лице заживут, а те, что остались на сердце… они никому не видны, и демонстрировать их я не собиралась. Тем более мужу.

— Как ты, Лиза? — Саша, наконец, перестал меня рассматривать с болезненным интересом, положил руки на стол и сцепил пальцы в замок. — Ты хотела поговорить?

— О разделе имущества. — сразу пресекла надежду в голосе мужа. — О том, как будем делить нажитое в браке.

— Забирай всё. — ошарашил Саша. — Я отдам вам с сыновьями всё, Лиз. Мне ничего не нужно. Всё, что создавалось эти годы, это всё было для вас. Для тебя, Егора и Антона.

Я моргнула и уставилась на Сашу. Нет, я помнила, что, выставляя его из нашей квартиры, я в пылу обиды и злости заявила, что оберу Сашу до нитки. Что ничего из нажитого не достанется его любовнице и их с Сашей ребёнку. В тот момент я была искренне уверена, что это будет правильно. Что это будет справедливо. Но сейчас я немного успокоилась и хорошенько подумала.

— Всё — это и бизнес тоже?

— Бизнес тоже. — подтвердил Саша.

Я задумчиво постучала кончиком ручки по столу. Что мне делать с этим бизнесом? Я ничего в Сашиных делах не смыслила, никогда не лезла туда, не вникала.

— Я оформлю его на тебя, Лиза. Он будет целиком принадлежать тебе, а я просто останусь в роли директора. Всё останется по-прежнему, всё будет работать под моим руководством как часы, но с одной разницей — хозяйкой и владельцем будешь ты.

Мы смотрели друг на друга. Сашин взгляд был прямым и уверенным, а мой растерянно метался по лицу мужа.

— Вся недвижка, машины, всё остаётся вам. Я только свой мерс себе оставлю, если ты не против. Привык к нему, сросся уже.

Я проглотила слюну и медленно кивнула. Зачем мне его огромный мерс? Он был слишком большой для меня, если я садилась в него за руль, всегда с трудом осваивалась с его габаритами при парковке. Да и на дороге тоже.

— С недвижкой я согласна, Саш. Машина твоя мне не нужна. А вот с бизнесом. — я осторожно, чтобы не задеть шрам на лбу, потёрла пальцем между бровями. У меня вообще все эти шрамы и заживающие ссадины постоянно чесались и зудели. — Я считаю, что справедливо будет поделить его в равных долях между всеми нами. Мной, тобой, Егором и Антоном. Лезть в твою работу я не буду. Можешь платить алименты Антону до его совершеннолетия. Мне от тебя никаких денежных компенсаций и содержания не надо. Себя я и сама прокормлю. Если ты согласен с моими условиями, то звони моему адвокату.

— Всё вот так закончится, Лиз?

В голосе мужа было столько горечи, что у меня сердце ёкнуло. Я поджала губы и медленно положила на стол ручку, которую всё это время вертела в пальцах.

— Тебя что-то не устраивает в условиях? Озвучь, Саш. Мы попробуем найти компромисс.

— Плевать на условия, Лиза. Я сказал, что всё отдам. Без вас мне ни хрена не нужно. Я не хочу, чтобы мы расстались врагами.

— Мы не враги, Саша. — я поёрзала в кресле, устраиваясь поудобнее, перенося вес на правую сторону, потому что левая нога уже затекла и онемела. — Не враги. Мы просто больше не родные друг другу.

— Родные. — перебил меня Саша. — Мы самые родные друг другу люди, Лиз. Этого ничто не изменит. Ни развод, ни раздел имущества, ни ссоры. Для меня так точно. Ты была, есть и будешь самым близким мне человеком. Ты моя душа, Лиза. Моя жизнь.

Мне хотелось прокричать ему в лицо: “За что растоптал?!”

Но я только крепче сцепила зубы.

— Я знаю, что виноват перед тобой. Я допустил чудовищную ошибку. Продолбал всё лучшее, что было в моей жизни — вас. — Саша с усилием растёр ладонями лицо, сгоняя с него чёрную усталость и обречённость. — Если тебе будет нужна помощь, поддержка в чём-то — я рядом. Возможно, когда-нибудь ты сможешь простить меня, Лиза. Не сейчас. Может, не через год. Может, лет через десять сможешь простить. Я буду рядом с тобой, буду где-то поблизости.

Я опустила руки под стол и впилась ногтями в ладони.

— Мой адвокат позвонит тебе и назначит встречу. — спокойно произнесла я, радуясь, что голос не дрогнул.

— Хорошо, буду ждать. — кивнул муж, поняв, что дальнейшего разговора не получится, что я не готова поддерживать тему его вины и моего прощения её.

Уже в дверях Саша обернулся, окинул меня взглядом, полным тоски.

— До встречи, Лиза.

— Прощай. — прошептала и отвернулась к окну, за которым старый клён неспешно сбрасывал листву.

Багряные и золотые лодочки медленно кружились и скользили по воздуху, как по воде, и плавно опускались на землю, чтобы завтра быть сметёнными дворником в одну кучу и расплыться по воздуху горьким дымом осенних костров.

Лиза

Разговор с мужем дался мне тяжелее, чем я думала. Саша ушёл, а у меня ещё какое-то время дрожали пальцы и что-то трещало и крошилось в грудной клетке. Я бессмысленно перекладывала бумаги на столе, пыталась читать план и расписание групповых и индивидуальных занятий, но вникнуть в тексты и таблицы никак не получалось. Бросив это дело, тихо вышла на улицу, кивнув и пробормотав что-то на прощание администратору Любе, и побрела домой.

Шла с решением сегодня же перенести свои вещи обратно в нашу с Сашей спальню. В конце концов, можно просто сделать в ней ремонт, переклеить обои и даже мебель переставить. Или вообще поменять её.

Обсудив с бывшим мужем раздел имущества, я поняла, что всё. Это конец. Это точка, которую мы поставили. Это вот край пропасти, которая разверзлась между нами после его измены. Край, на котором мы стояли. Я не видела никакой возможности перекинуть через неё мостик. На чём его строить? На костях нерожденного ребёнка? На Сашиных словах об аборте? О том, что его любовница молода и может родить, а я должна избавиться от нашего малыша? На заверениях мужа, что любит меня? Как мне верить ему после всего? После Виолы.

Я медленно брела к дому, внимательно смотря себе под ноги, и потому не сразу заметила их. Только когда мне преградили путь и я натолкнулась взглядом на три пары туфель. Две женских и одни мужские. Недоумённо подняла взгляд на стоящих на моей дороге людей.

— Здравствуйте. — мышью пискнула Алина и отвела глаза. — Елизавета Павловна, это дядя Юра и тётя Мила. Родители Виолы. Они хотели поговорить с вами.

Высокая, статная женщина со следами былой красоты на усталом лице и огромный, пузатый мужик с пушистыми гусарскими усами, молча и выжидательно смотрели на меня, а я растерянно отступила на шаг.

— Кто? — нахмурилась я.

— Родители Виолы. — стушевалась Алина. — Попросили привезти их к вам.

— Зачем?

Я судорожно пыталась сообразить, где сейчас Антон. В школе, или уже дома? Он в безопасности?

— Елизавета Павловна, я вас прошу! — шагнула ко мне мать Виолы. — Только вы можете помочь нашей дочери. Заберите заявление из полиции. Умоляю!

Когда-то она была так же красива, как и Виола. Они были очень похожи, только возраст сыграл с матерью дурную шутку. Или, может быть, условия жизни.

Загорелая дочерна кожа на её лице была сухой и морщинистой. Как и руки, которые она протянула ко мне. Трудовые такие руки, с узловатыми пальцами, на которых местами потрескалась загрубевшая кожа.

— Умоляю. Не губите дочь. — глухим от страха за своего ребёнка голосом, проговорила женщина и снова шагнула ко мне, потянулась ко мне зачем-то.

— Подождите минутку. — я резко отступила на шаг и подняла руку в предупреждающем жесте. — Не прикасайтесь ко мне!

Женщина нерешительно остановилась, а её муж, глядя на меня из-под густых, кустистых бровей, недовольно хмыкнул. Судя по его раздосаванному взгляду, ему не нравилось быть здесь, не нравилась ситуация, когда нужно уговаривать какую-то незнакомую бабу, унижаться перед ней.

— Одну минуту. — настороженно поглядывая, на этих людей, я быстро достала из кармана куртки телефон и набрала Сашу.

— Да, Лиза. — сразу после второго гудка ответил муж.

— Ты далеко уехал? — косясь на парочку, спросила в трубку. — Ты должен вернуться.

— Что-то случилось? — что-то почувствовав по моему голосу, тревожно спросил Саша. — С тобой всё хорошо?

— Родители твоей любовницы случились. — не сводя взгляда с грузного, злого отца Виолы, оповестила мужа. — Думаю, это ты должен говорить с ними.

— Где ты? — в голосе Саши тяжело лязгнуло напряжение.

— У подъезда нашего дома.

Я с надеждой посмотрела на камеру наблюдения, висящую над входом в подъезд. Наша компания попадает в её объектив? Она вообще работает? Записывает?

— Я сейчас. — Саша резко отключился, я успела только услышать в трубке какофонию недовольных автомобильных сигналов.

— Помогите. — не успела я убрать телефон, как родительница Виолы снова начала наступать на меня. — Вы же мать, вы должны понять нас. Она наша единственная дочь. Мы готовы заплатить вам, вы только скажите сколько. Мы найдём деньги. Хозяйство продадим, дом. Вы скажите.

Я недоумённо хлопнула глазами.

Как мать я могла понять. А она, эта женщина с усталым лицом и натруженными руками могла понять, что её дочь пыталась убить моего сына? Я уже не говорю о своём ребёнке, которого я потеряла из-за поступка Виолы. Моего погибшего малыша могут деньги этих людей вернуть?

Я крепко сцепила зубы и глубоко вдохнула носом. Я не хотела, чтобы моего нерожденного дитя не то чтобы языки этих людей касались, а даже мысли.

— Сколько надо? — грозно шевеля жёлтыми от табака усищами, начал наступать на меня папаша Виолы. — Во сколько вы оцениваете ущерб?

Ущерб? Он назвал моего погибшего ребёнка ущербом?

— Здесь камера и она снимает. — мотнула я головой на подъезд. — Если приблизитесь ко мне ещё хоть на один шаг, я напишу на вас заявление о нападении и угрозах.

— Елизавета Павловна. — из-за плеча мужчины неожиданно подала голос Алина. — Никто не нападает на вас. Они только поговорить хотят. Мы же с миром пришли. Договориться.

— Ну ты-то, Алина, зачем в это лезешь? Считаешь, что твоя сестра недостаточно нагадила в моей семье? — я не смогла удержаться от упрёка, укоризненно глядя на бывшую Егора. — Я считала тебе достойной девушкой. Я тебя в семью приняла.

— Тётка же с дядей. Родные. Я не могла отказать. — Алина, потупившись, отступила на шаг от родственников. — И я не знала про Виолу и вашего мужа. Правда не знала.

— Это что за семья, где мужик — кобель шелудивый на сторону ходит и девок молодых портит? — угрожающе сжал кулаки отец Виолы. — Гнилая семейка. Ты-то куда смотрела, курица? Не могла удержать мужа, а отвечать Виолке нашей?

— Юра! — ахнула жена, вцепилась в рукав его куртки, пытаясь утихомирить мужа. — Молчи, Юра. Молчи. Я сама.

— Что, мать, я не прав? Её кобель престарелый нашу дочь обрюхатил и бросил, а мы молчать должны? Да что с ней разговаривать — баба и есть баба. Где этот падла, муженёк твой? — снова надвинулся своим грузным телом отец Виолы. Навис надо мной. — Я с ним как мужик с мужиком поговорить хочу!

— Юра! — взмолилась женщина, на что тот только рукой отмахнулся, как отрезал.

— Цыц! — рявкнул, обдавая меня застарелым запахом табака.

Не в силах выносить такого близкого присутствия рядом с собой агрессивно настроенного мужчины, я отступила на два шага, но так, чтобы не выходить из зоны обзора камеры над подъездом.

— Не приближайтесь ко мне. — поморщилась я и вздёрнула подбородок, давая понять, что не испугалась. — И деньги свои приберегите для адвоката. Заявление я не заберу. Ваша дочь ответит за свой поступок.

— Елизавета, я вас прошу. — срывающимся от слёз голосом взмолилась мать Виолы и снова потянулась ко мне. — Дочка же. Недосмотрели мы её, знаю. Но не губить же. Пожалейте. Вы молодая, вы ещё родите, а она у нас единственная.

Сердце в груди больно толкнулось и остановилось. Я тяжело задышала, пропуская воздух сквозь зубы. Обречённо мотнула головой.

— Вы же мать. — окончательно закапывала себя и заодно меня в глубокую, ледяную могилу родительница Виолы. — Вы знаете, что значит потерять ребёнка. Что значит — уже не исправить, не вернуть. А наша дочь жива. Ей никак нельзя в тюрьму. Виола ещё очень молодая, у неё вся жизнь впереди. Не ломайте ей жизнь. Не губите.

"А ты знаешь, каково это — терять ребёнка? Проходила через это хоть раз?" — слова Виолы калёным железом отпечатались в моём мозгу. Я слышала их по ночам в тишине больничной палаты и тихо выла в подушку.

Да, теперь я знала, каково это. Моей вины в том, что девица потеряла своего ребёнка, не было, а вот я своего малыша потеряла из-за неё. Простить и отпустить? Бог простит. Я ей не судья. Но здесь, на земле, пускай она ответит перед законом.

Я смотрела в больные глаза матери Виолы и понимала её. Боль её, отчаяние. А вот понимала ли она меня? Мою растерзанную душу. Страх, который я пережила, когда её дочь толкнула моего сына под колёса машины. На гибель толкнула. Не задумываясь, не рефлексируя. Должна ли я быть великодушной к той, которая разрушила мою жизнь, покушалась на моего сына?

И глядя на агрессивно давящего меня взглядом отца Виолы, на прячущуюся, как крыса, за его спиной Алину, на вымаливающую прощение для любовницы моего мужа мать, отчётливо поняла, что я далека от святости и всепрощения. Я обычный человек. Я женщина, у которой отняли желанного ребёнка. Любимого мужа. Жизнь разрушили.

Я понимала, что большая часть вины за это лежит на Саше, не на его любовнице. Это он привёл нас к пропасти. Но и каждое слово Виолы я помнила.

— Бесполезно, мать. — зло буркнул женщине её муж. — С такими зажравшимися говорить бесполезно. Они понимают, только когда к ним на порог с ружьём приходят и к стенке их ставят.

С трудом проглотив вязкую слюну, посмотрела на отца Виолы.

— Вы угрожаете мне?

— Ой, ну вы что, Елизавета Павловна! Дядь Юр! — засуетилась Алина. — Зачем вы так. Какое ружьё? Что вы говорите.

Визг шин влетевшей во двор машины, заставил всех нас обернуться. Внедорожник Саши резко затормозил напротив нас. Муж буквально на ходу выскочил из машины и за секунду оказался стоящим между мной и родителями Виолы. Закрыл меня своей спиной.

— Какого чёрта? Что вам нужно от моей жены? — тихим, полным ярости голосом произнёс муж.

Парочка непроизвольно отступила перед режущим пространство, как ножом, голосом Саши.

Я судорожно выдохнула и с трудом удержалась от желания уткнуться лбом между лопаток мужа.

— А ты, я так понимаю, несостоявшийся зятёк. — грозно рыкнул отец Виолы.

— Иди домой, Лиза. — обернулся ко мне Саша. Окинул внимательным взглядом с головы до ног, оценивая моё состояние. Удовлетворённо кивнул сам себе. — Иди, Лиз. Я сам здесь разберусь.

Я посмотрела на раздувающего усы отца Виолы, на Сашу. Невольно сравнила их весовые категории. Отец Виолы был намного здоровее, выше и шире Саши. Но мой муж в отличной физической форме и имел большой опыт в уличных драках. Замуж-то я когда-то выходила за парня с улицы.

— Иди, Лиза. — легонько подтолкнул меня к подъезду Саша. — Не нужно тебе с ними говорить. Это только моё дело.

Коротко кивнув, я обогнула всю четвёрку и прихрамывая, пошла к дверям подъезда. Почему-то я, совсем не переживала за мужа. Знала, Саша разберётся.

Александр

Проследил взглядом за Лизой и, как только за ней закрылась дверь подъезда, снова обернулся к парочке. — Какого чёрта вы притащились к моей жене?

Я бесился. Во мне клокотала злость и желание убивать, крушить всё до основания. Стереть с лица земли и Виолу, и её родителей, посмевших заявиться к Лизе.

— Вам мало того что ваша девка покушалась на жизнь моего сына? Что моя жена оказалась на больничной койке из-за неё?

Мать Виолы ахнула и что-то тихо забормотала трясущимися от слёз голосом, но мне было плевать на неё. Передо мной стоял бычара с раздувающимися от лютой ярости ноздрями. Здоровый такой колхозный бык, бьющий копытом и готовый броситься в атаку. Самое то, что сейчас было нужно.

— Ты, старый козёл, назвал мою дочь девкой? — проревел бычара. — Ты слышала, мать? Я сейчас зарою его здесь! Мокрого места от него не оставлю!

— Ну уж точно не невинная фиалка. — зло ощерился я. — Ваша дочь — шлюха. Она на колени передо мной встала прямо в прихожей. Видимо, не первый раз таким образом гостей в своём доме принимала.

Я провоцировал. Я хотел бойни. Есть грехи, которые можно смыть только кровью. Я жаждал этой крови. Я готов был всю свою пролить, до последней капли. Пролить и сдохнуть. Знал, что даже этим не смог бы заслужить прощения. Самому себя простить не получалось, а уж об Лизином и мечтать не имел права.

— Ты! — заклинило бычару, он только глазам выпученными вращал. — Ты!

— Ну я. — скалился, сжимая кулаки и наступая на мужика. — Я отымел твою безотказную дочь. Она дала — я взял. До сих пор блюю. Давай, папаша, вступись за честь доченьки, которой у неё отродясь не было. Шлюху вы вырастили. Да, я старый козёл. Позарился на неё. Отмыться не могу теперь. Ну давай, папаша, зарой меня! Попробуй!

Мать Виолы громко, на всю улицу, запричитала, заохала, всхлипывая и заикаясь от слёз. Я её не слышал. Смотрел в глаза отца Виолы и наступал. Мне до него шаг оставался, когда откуда-то выскочила Алина. Встала между нами.

— Дядя Юра, не надо! — взвизгнула Алинка, цепляясь за бычару. — Нельзя, дядь Юр! Вас же посадят. Он же посадит вас, как Виолку! Он такой!

Мельком скользнул взглядом по лицу мелкой крысы. Сын оказался умнее меня, сразу поставил все точки над i с этой девицей. Порвал все отношения с ней. Я же, дурак, зачем-то пытался всё втихаря уладить с Виолой, чтобы до Лизы не дошло. По-любому рано или поздно всплыло бы это дерьмо. Нужно было тащить эту суку на аборт и хрен с ним со сроком. Заплатил бы, и сделали. Зато ей не с чем было бы заявляться к моей жене.

— Убью! — утробно ревел бычара, но с места не трогался, только прокуренными усами шевелил, как жирный и осторожный морж.

Мне вдруг стало смешно. Смешно и тошно до омерзения. От себя, мечтающего отмыться от грязи таким способом, почувствовать облегчение. Не смыть мне свой грех кровью. Всё наказание за него приняла на себя Лиза, и мне с этим жить.

— Проваливайте. — прорычал на семейную пару, мнущуюся на одном месте. — Ещё раз приблизитесь к моей жене или сыновьям — сгною, как Виолку вашу. Разбираться не буду. Пошли вон! Запись с камеры и заявление о ваших угрозах моей жене сегодня же будут в полиции.

— Мы не угрожали, мы только поговорить хотели. — зло ощетинилась на меня мелкая крыса. Так и хотелось шугнуть её, чтобы взвизгнула и, наконец, окончательно исчезла из нашей жизни.

— Разговор окончен. Чемодан, вокзал, Краснодар. — от ненашедшего выхода адреналина немного вело голову. Мышцы зудели и подёргивались, требуя разрядки. — Чтобы до суда я вас не видел. Если увижу — пожалеете!

Толкнув плечом бычару, прошёл сквозь них и не оглядываясь вошёл в подъезд. В лифте сделал два глубоких вдоха и выдоха, пытаясь усмирить адреналин, рвущий на куски разбухшее в груди сердце.

Не стал открывать квартиру своим ключом. Ещё раз сделав глубокий вдох и выдох, нажал кнопку звонка. Прислушался к тихим шорохам за дверью и чуть отступил, когда щёлкнул, открываясь, замок.

Несколько секунд мы внимательно смотрели друг на друга. Наконец, Лиза нахмурилась и чуть отступила в сторону, пропуская меня в квартиру.

Лиза не пригласила меня войти, но и против ничего не сказала. Просто развернулась и пошла вглубь квартиры, а я, как бродячий пёс, потянул носом родной запах нашего дома.

Я люто скучал по дому. По его уюту и теплу. По нашим вечерам, по семейным посиделкам за кухонным столом, по неторопливым разговорам за ужином, и быстрым пикировкам сыновей за завтраком. Никак не мог смириться с мыслью, что это навсегда исчезло из нашей жизни. Из моей жизни, так как у семьи по-прежнему всё это есть, но только без меня. Я теперь в этом не участвую.

Быстро разулся, открыл шкаф, чтобы повесить в него своё пальто, и, увидев висящий поверх женской курточки мягкий, кашемировый палантин жены, как маньяк уткнулся в него лицом. Тонкий запах духов, самой Лизы, резанул по рецепторам, запустив рой мурашек по затылку и шее. Я дурак! Старый, тупой дурак. Кобель. Тварь последняя.

Жена ждала меня в гостиной. Удобно устроилась в своём любимом кресле, в котором обожала вечерами читать книгу. Жадно обвёл взглядом родную обстановку. Ничего не изменилось. Та же светлая мебель, мягкие шторы на окнах, удобный диван, на полу пушистый ковёр, на котором любили валяться и беситься перед телевизором сыновья.

Картина сидящей в кресле Лизы была такой родной, такой уютной, что я невольно улыбнулся. Жена перехватила мой жадный взгляд и нахмурилась.

— Долго стоять не могу. — пояснила, как лезвием по венам полоснула, Лиза.

— Как ты вообще? Как себя чувствуешь, Лиз?

— Скажи, Саш. — не стала отвечать мне жена. Глядя в стену напротив, кусала губу, обдумывая что-то, и наконец, подняла на меня взгляд. — Если Виола ничего не значила для тебя, если это была одноразовая акция, как ты говорил. Ошибка. Помутнение или что там ещё. Почему ты так отреагировал, на мои слова о ней? Когда я сказала, что знаю о ней и вашем ребёнке.

Немного успокоившееся сердце с новой силой начало разбухать и выталкивать из себя чудовищно огромные порции крови, рвущие вены. Я сделал несколько вдохов и выдохов открытым ртом, растёр ломящую грудь ладонью.

— Ты не попросил прощения, ты даже не попытался оправдаться. Ты наехал на меня. Был груб. — Лиза поджала губы и требовательно уставилась на меня, ожидая ответа.

— Мы полвека прожили душа в душу. Поженились совсем сопливыми, Лиз. Ты была моей единственной женщиной много лет. Я не гулял, не изменял тебе. Я понятия не имел, как другие мужики реагируют в таких случаях. Как оправдываются перед жёнами за измены. Как-то не задумывался об этом, потому что не было поводов у меня. Не было у меня такого опыта. Я не знал, как реагировать.

В тот день я реально испугался и растерялся, как идиот. В моей картине мира этого не должно было произойти. Лиза не должна была узнать о моём косяке. Я считал, что подстраховался, пообещав Виоле квартиру и деньги на содержание ребёнка в обмен на её молчание. На то, что она никогда не появится в поле зрения моей семьи. Был уверен, что так и будет. Я буду время от времени подкидывать ей денег, а она не станет отсвечивать.

Помню, как меня воротило от самого себя, от воспоминания о моём падении, как боялся прикоснуться к жене, испачкать её этой грязью. Как трясся, что Лиза почувствует, поймёт. Но несколько месяцев ничего не происходило, и я успокоился.

А потом её слова о том, что она познакомилась с Виолой. Эта девка посмела заявиться с пузом наперевес к моей жене. Всё всплыло. Я помнил лицо Лизы. Бледное. Взгляд убитый. — Среагировал так. — горько усмехнулась жена и до скрипа сжала пальцами подлокотник кресла. — Заявил, что я должна сделать аборт. Что тебе не нужен ребёнок от меня. Тебе родит его молодая, здоровая любовница.

— Всё не так, Лиз. Не так! Ты сделала неправильные выводы. — кровь долбилась в висках, в горле резко пересохло, и голос стал скрипучим, как старое колесо от телеги.

— Неправильные? — саркастично приподняла бровь жена.

— Мне не нужны дети от левых баб, Лиз. Если я и хотел ещё одного ребёнка, то только от тебя.

— И поэтому уговаривал врача в клинике сделать мне аборт, пока я была без сознания?

— Да я испугался за тебя! Я боялся тебя потерять!

— Так боялся, что в результате потерял. — Лиза коснулась подушечками пальцев своих губ, так, словно заново почувствовала боль от содранной с них кожи, а у меня было ощущение, что это с меня кожу заживо сдирают. — И меня, и нашего ребенка, и вашего с твоей Виолой.

— Она не моя! Никогда не была моей. — кровь горячей лавой разливалась в груди, сжигая всё. Ломило так, что темнело в глазах.

— Что случилось с её ребёнком? — пытала Лиза, и я терпел. Понимал, что ей нужны ответы. Она слишком долго варилась в этом незнании, непонимании и боли одна. — У неё был слишком большой срок для аборта. Она сказала, что это ты убил его. Что ты сделал, Саш?

— Она упала с лестницы. Никого убивать я не собирался. — хрипел я, из последних сил цепляясь за реальность.

— С лестницы? Сама? Или ей кто-то помог? — недоверчиво поджала губы жена.

— Что ты имеешь в виду? Ты меня подозреваешь? — я до хруста сжал кулаки, пытаясь удержаться в сознании. А мир вокруг меня плыл, комната растворялась кровавом мареве.

— Так ты или не ты?

Мне приходилось напрягать слух, чтобы понимать, о чём говорит мне жена. Слышать её голос, а не рёв крови в голове.

— Косвенно я виноват в этом. Но если ты думаешь, что я мог толкнуть её… — неверяще покачал опущенной головой. — Меня там не было, Лиза. Виола споткнулась и упала. Сама. Её пальцем никто не трогал.

— Тогда в чём твоя вина? — Лиза, с упорством следователя, продолжала прояснять для себя ситуацию.

— Я хотел наказать её. За то, что полезла к тебе.

— И?

— Неважно. Уже неважно, Лиз. — прошептал, раздирая, сковывающую грудь, рубашку. Воздуха не было, только боль. — Всё. Прости. Прости меня, любимая.

Лиза

— Именем Российской Федерации… Суд рассмотрел… В отношении ранее не судимой… Обвиняемой по статье… Руководствуясь статьями… Приговорил…

Судья монотонно зачитывал приговор, а я смотрела на Виолу. На её напряжённое лицо, на сжатые в кулаки пальцы, на прямую, словно кол проглотила, спину.

Виола признала себя виновной и даже пыталась извиниться в своей, хорошо выверенной речи, но я не верила ни одному её слову. И мне не нужны были её извинения. Я и до объявления приговора осталась, только чтобы убедиться, что девица не останется безнаказанной. В перерыве, когда суд ушёл на совещание, Егор увёз Антона домой. Я решила присутствовать в зале суда до конца.

— … лишения свободы сроком… в колонии общего режима…

В первом ряду тихо завыла мать Виолы. Я на секунду прикрыла глаза. Не было злорадства, и чувства удовлетворения я не испытывала. Только внезапная пустота в душе. И серый пепел, летающий в воздухе над выгоревшим дочерна полем.

Из зала суда я вышла в числе первых. Лишней минуты оставаться не хотела, не могла. Уже спускаясь по бетонным ступенькам лестницы, услышала, как меня окликают.

— Елизавета. — прозвучал за спиной приятный мужской баритон. — Лиза, подождите.

Станислав Волков. Пожалуй, его тоже можно было назвать без вины пострадавшим в этой истории. Я отказалась от обвинений в отношении него и от материальной компенсации за причинённые физические травмы, но разбирательство всё же было, но мужчине не раз пришлось являться в полицию для дачи показаний.

— Елизавета, могу я подвезти вас до дома? — Волков нагнал меня уже на последних ступенях лестницы. — Я хотел бы проводить вас в целях безопасности.

— Спасибо, Станислав. — качнула я головой. — В этом нет необходимости. Я на машине.

— Вы сегодня одна, без мужа. — Волков внимательно всматривался в моё лицо, словно ждал чего-то. Искал ответ на интересующий его вопрос. О Саше?

— Муж не смог присутствовать на суде. — я отвела взгляд и посмотрела в сторону выхода из здания суда. Меня напрягала непредвиденная задержка.

— Может, по чашечке кофе в честь окончания этой дикой истории? — Волков уверенно подхватил меня под локоть, и я невольно дёрнулась в сторону. Не привыкла к прикосновениям чужих мужчин. К счастью, Станислав понял и быстро убрал руку.

— Отпразднуем торжество справедливости? — уже более мягко предложил он. — Как вы, Лиза? Как себя чувствуете? Как Антон? У него всё в порядке?

— Всё хорошо, Станислав. Спасибо. — я шагнула с последней ступени и заспешила к выходу.

— Стас. Для вас просто Стас, Лиза. — ни на шаг не отставал от меня Волков. — Так почему ваш муж не приехал, чтобы поддержать вас в суде? Это очень неприятное место.

Я резко остановилась и повернулась к Волкову.

— Вам не кажется, что вы лезете не в своё дело, Стас? Наши с мужем отношения никаким образом вас не касаются. И причины, почему мой муж не присутствовал на суде, не должны вас волновать.

— Но волнуют. — чуть развёл руками Волков. — Так уж вышло, что я оказался невольным свидетелем вашей личной драмы, Лиза. Свидетелем и даже участником. И я, как мужчина, хочу понять, почему ваш муж так поступил? Почему бросил в трудную минуту? Насколько козлом он оказался?

Я вздрогнула. Скрестила руки на груди, закрываясь от пробивающих насквозь интонаций Волкова. Смерила его с ног до головы взглядом.

— Какая вам разница? Мне непонятен ваш личный интерес к тому, насколько непорядочным оказался мой муж. Вам-то какое дело, Стас?

— Ну это может показаться странным, но я чувствую ответственность за вас, Лиза. — спокойно, ничуть не злясь на мой недовольный, даже грубый тон, ответил Волков.

У меня брови вверх полезли от удивления.

— Да с чего вдруг?

— Я виновен в том, что с вами произошло. Вы ребёнка потеряли из-за той аварии.

— Не по вашей вине. — ткнула я пальцем в Волкова. — Вы здесь ни при чём. Вы сделали всё, что могли, чтобы избежать куда более серьёзных и страшных последствий.

— И тем не менее, вы пострадали, Лиза. Я чувствую свою вину в том, что произошло с вами. И вы не дали мне возможности хоть как-то загладить её.

— Вы о денежной компенсации? — скептически усмехнулась я. — Это лишнее, Стас. Я не приму этих денег. Но очень благодарна вам, за то, что пожертвовали своей машиной, спасая жизнь Антона. Пожалуй, это я вам должна компенсацию, а не вы мне.

— Тогда я согласен получить с вас эту компенсацию. — неожиданно выдал Волков.

Я осталась стоять с приоткрытым от изумления ртом, а Волков довольно ухмыльнулся, словно только и ждал, чтобы подловить меня на слове.

— Тогда подсчитайте свой ущерб и озвучьте мне сумму. — не до конца веря в происходящее, тихо проговорила я.

— Мне не нужны деньги, Лиза. — весело засмеялся Волков. Аккуратно взяв меня за локоть, отвёл чуть в сторону, освобождая, дорогу дружно вышедшим из зала суда и спускающимся по лестнице людям. — Я хочу, чтобы вы поужинали со мной сегодня.

— Ужин? — я всё никак не могла поверить в то, что говорил мне Станислав. Смотрела в его смешливые глаза и удивлялась.

— Только ужин, Лиза. В лучшем ресторане. Ничего больше.

— Ужин. — нахмурилась я. Да он смеётся надо мной!

— Когда вы в последний раз выбирались из дома, Лиза? — лукаво прищурился Волков. А ведь с первого раза показался мне очень серьёзным, даже строгим мужчиной. — Сегодня вам точно нужно немного развеяться. Ну так как?

— Я тебе не успел сказать за этой суетой и судом. — Егор взял в руки ложку и придвинул к себе тарелку с супом. — Я у отца вчера был.

— Как он? — я поставила перед сыновьями блюдо с нарезанным хлебом, мисочку со сметаной и быстро сжала пальцы в кулаки, чтобы спрятать их внезапную дрожь.

— Нормально. — старший сын цапнул с блюда кусок хлеба и надкусил его. — Даже шутит уже. Называет свой послеоперационный корсет броником. Рвался на суд сегодня, я еле-еле отговорил его. Да и врач возмущался. Сказал — любые волнения опасны.

— Мам, а из больницы папа к нам приедет? — поднял вихрастую голову Антон. — Ему, наверное, помощь нужна будет.

— К себе вернётся. — я села за стол и сжала пальцами чашку с чаем. — Ремонт в квартире закончили уже. Осталось шторы повесить и так, по мелочам немного. Я завтра туда поеду, уберусь, порядок наведу, приготовлю всё к его возвращению.

— М-м-м. — буркнул Антон и уткнулся в свою тарелку. — Я думал, мы отца к себе заберём.

— Он не инвалид и сам прекрасно справляется со всем. Ему ещё две недели в реабилитационном центре предстоит пробыть. Подлечиться, окрепнет. — я слабо улыбнулась сыну. — Всё у него будет хорошо, Антош. Самое страшное позади.

— Я могу пожить у него некоторое время. — как бы невзначай обронил Егор. — Побуду на подхвате, так сказать. Присмотрю, чтобы не геройствовал, а то видел я его вчера. Вояку в бронике. Ну и вообще…

На кухне воцарилось молчание, только ложки изредка звякали о дно тарелок. Сыновья медленно ели, я пила свой чай, и каждый думал о своём.

Самое худшее действительно осталось позади, но тот страшный день я не забуду никогда. Посиневшие губы, кулем свалившегося на пол мужа. Его неестественную бледность и разом осунувшееся лицо.

Пока я ждала скорую — думала, с ума сойду. Саша был в сознании и даже пытался говорить со мной. Тихо, почти шёпотом. Едва шевеля губами, успокаивал меня и смотрел так, будто прощался.

Потом была клиника и врач, который требовал от меня подписать разрешение на операцию, а я не знала, имею ли я право решать за Сашу. Я даже женой его уже не была. А операция на открытом сердце, сложная операция по замене сосуда, из которого кровь поступала в сердце, — это был огромный риск. Могла ли я решать за мужа? В итоге разрешение дал сам Саша, в какой-то момент придя в себя после обезболивающего.

И были часы ожидания в коридоре, когда мы с сыновьями сидели на диванчике. Жёстком, обтянутом искусственной кожей. Очень неудобном. Егор обнимал меня за плечи, а Антошка просто прижимался ко мне, как испуганный щенок, и тяжело дышал. Несколько часов мы с сыновьями прожили в каком-то жутком безвременье. Тягучем и бесконечном, наполненным тревогой и страхом за Сашу.

Когда к нам вышел врач, подскочили одновременно и молча ждали, что он скажет. Никто из нас так и не осмелился первым задать вопрос.

— Операция прошла штатно. Пациент пока спит. Два дня он пробудет в реанимации под постоянным наблюдением. Если всё будет хорошо, то через два дня переведём его в палату и вы сможете навестить вашего мужа. — устало отчитался врач. — Безответственно для мужчины в этом возрасте, так относиться к своему здоровью. Давно нужно было обследоваться. При первых признаках проблемы с сердцем.

У Саши не было проблем с сердцем. По крайней мере, он никогда не жаловался на него, и я, до всей этой истории с Виолой, не замечала, чтобы у него когда-то синели губы или он резко побледнел. Возможно, сказался стресс, как объяснил врач.

— Я с тобой завтра поеду, помогу. — Антон отодвинул пустую тарелку и потянулся за стаканом с вишнёвым компотом. — Школа может подождать. Всё равно завтра ни алгебры, ни русского, а география и физкультура — фигня.

— Это не повод пропускать уроки, Антон. — нахмурилась я.

— И не повод отказываться от помощи тебе. — беспечно махнул рукой младший сын. — Ты сама, что ли, на стремянку полезешь шторы вешать? С твоей-то ногой.

— С моей ногой всё давно в порядке.

— Пускай едет, мам. — встрял в наш спор Егор. — Я точно завтра не смогу с тобой, а Тоха проконтролирует, чтобы ты не упала и не убилась там с этой уборкой.

С некоторых пор сыновья превратились в настоящих наседок. Кажется, история со мной, а потом болезнь отца, сильно испугали их, парни усилили контроль за каждым моим шагом. Да так, что я ничего не могла сделать без их пригляда.

Мне не нравилась эта ситуация. У детей должна была быть собственная жизнь. Егор — молодой мужчина, ему бы с девушками знакомиться, на свидания ходить, а не за матерью с отцом следить. А Антошке с друзьями общаться, гулять, уроки учить, а не крутиться вокруг родителей, словно мы с Сашей немощные старики.

— Я не беспомощная и не нуждаюсь в пригляде. Так что, ты Егор, завтра на работу, а ты Антон, в школу! — прихлопнула я ладонями по столу. — Я не хочу больше ничего слышать про прогулы и про свою ногу.

Старший хмыкнул и пожал плечами, а младший недовольно насупился.

— В школу, Антон. И никаких пропусков. — отрезала я. — Ты домашнее задание на завтра сделал? Вот иди и делай. А ты Егор, поел? У тебя никаких встреч, свиданий? Может, в клуб с друзьями? Чего ты меня охраняешь дома?

— Мам. — хохотнул Егор. — Ты чего разбушевалась? Разогнала нас, как несанкционированную демонстрацию. Мы, может, с тобой хотим вечер провести.

Я отвернулась, пряча улыбку, и стала загружать грязные тарелки в посудомойку.

Уже поздним вечером позвонила мама.

— Лизонька, когда Сашу выписывают домой? — с мягким беспокойством спросила мама.

Я зажала телефон между плечом и ухом, потому что нанесла крем на руки и теперь втирала его в кожу.

— Через две недели, если всё будет нормально, мам. Саша уже не в клинике, он в реабилитационном центре. Проходит курс послеоперационной реабилитации под присмотром специалистов и врачей.

— Как он, Лиз? — пытала меня мама. — Ходит уже?

Я мысленно закатила глаза и усмехнулась. Мама жила какими-то старыми представлениями о медицине и послеоперационном восстановлении.

— Мам, Саша начал вставать и ходить уже через несколько дней после операции. Он нормально себя чувствует. Сам ходит, сам ест, и вообще полностью сам себя обслуживает.

— Я приеду, когда его выпишут домой. — в её голосе прозвучала упрямые нотки.

Я прям увидела, как мама недовольно и осуждающе поджала губы.

— Приедешь? — я перехватила телефон левой рукой и поднесла к другому уху.

— Помогу вам немного. Саше уход нужен будет, а ты тоже не совсем здорова. Тебе, наверное, тяжело много ходить, да и ни к чему травмированную ногу перетруждать.

— Мам. — я снова перехватила телефон в другую руку. Подоткнув под поясницу подушку и облокотившись на спинку кровати, села поудобнее. — Я совершенно здорова. У меня ничего не болит, и нога меня не беспокоит. Не накручивай себя, пожалуйста, и не надумывай лишнего. У меня всё хорошо.

Если посмотреть со стороны, у меня было всё хорошо. Я старательно изображала, что я в полном порядке. Что здорова и вполне себе спокойна и довольна жизнью. А что сердце моё, с трудом собранное из ошмётков, не собиралось заживать и по-прежнему кровоточило, этого я не показывала никому.

— У тебя, может, и хорошо, а вот за Сашей ухаживать нужно будет. — упрямо гнула свою линию мама. — Вот я и помогу. Ты же на работу ходишь. Антошка в школе полдня, а кто за Сашей присмотрит? Воды подать, покормить. Не будет же он по лестнице вверх-вниз ходить. Или ты его в гостиной на диване устроишь?

— Мам, Саша из центра вернётся в свою квартиру. — вздохнула я.

— Как в свою? — в ужасе прошептала мама. — Не домой? Вы бросите его одного? Он же твой муж, Лиза. Егору с Антоном родной отец. Когда ты попала в больницу, Саша всегда был рядом. Дневал и ночевал в твоей палате. А ты сейчас бросаешь его в трудную минуту?

— Бывший муж, мам. — напомнила я, чувствуя, как во рту разливается горечь. — И мы не бросили его, мам. Мы помогаем и поддерживаем Сашу.

Я могла сказать ей: "Вспомни, по чьей вине я оказалась в больнице? Я не хотела, чтобы он дневал и ночевал возле моей кровати!". Но я промолчала, потому что доказывать что-то было бессмысленно.

У мамы были свои взгляды на семью, на отношения между мужем и женой. Непоколебимые, привитые ей старшим поколением. Поколением, в котором после войны мужчин было в разы меньше, чем женщин, и потому держались за них обеими руками. Поколением, которому выжить без кормильца, было сложно. Пускай гуляка, пускай пьяница или дебошир, но мужик! Свой, родимый!

— Да как же, Лиз? Как так можно? Родной же. Вы же семья, дочь. — продолжала причитать в трубку мама.

— Мы больше не семья. — я крепко зажмурилась и сжала пальцами переносицу. — Мы в разводе мам. Тебе напомнить причину, по которой мы развелись?

— Ох, дочка. — упрямилась мама. — Ну с кем не бывает? Ну оступился мужик, что же его теперь всю жизнь казнить? Саша и так с лихвой наказание получил. С перебором. Больше, чем заслуживал. Простила бы ты его, глядишь, и не довёл бы себя до сердечного приступа.

— То есть, я виновата? — я распахнула глаза и неверяще уставилась на стену напротив. — Хочешь сказать, что это я виновата, мам? Я его довела?

Кто вообще определяет, достаточно ли наказание или нет? Кто вообще это наказание определяет? Пускай этот некто объяснит мне, за что была наказана я?

Я не считала себя святой и правильной. Я ошибалась, бывало, что и поступала, и думала неправильно, но я никогда и никому не желала зла, не причиняла его. За что меня так наказали?

— Хороший же мужик, Лиз. — с упрёком продолжала свою пламенную речь мама. — Ну оступился раз, но он же повинился! Он же не хотел разводиться и терять вас. А ты его сразу за порог. Даже шанса не дала! И в кого только ты у меня такая принципиальная родилась?

— И действительно — в кого? В папу, наверное? — не удержалась я от сарказма. — И, мам, ты можешь напрямую позвонить Саше и спросить, нужна ли ему твоя помощь. Ну а к нам с пацанами, можешь приехать в любой момент, ты же знаешь. Даже если нам не нужна помощь.

И это тоже был укол в её сторону, потому что, когда меня привезли домой из больницы, и я с трудом ковыляла по квартире, мама не вызвалась примчаться помогать. Мы с сыновьями справлялись сами.

— Я не могла приехать, ты же знаешь. Отец простыл сильно на ночной рыбалке. Под дождь попал. У него пневмонию подозревали. — обиженно засопела в трубку мама.

— Решай сама, мам. — тяжело вздохнула я. — Только Саше сначала позвони и спроси, нужна ли ему твоя помощь, готов он принимать её.

— Нельзя же так, дочь. — продолжая упрямо убеждать мама, словно не слышала меня. — Не по-человечески это — бросать родного человека в беде. Не чужие же вы люди. Бывают случаи, когда гордость свою женскую стоит засунуть подальше и простить. Сейчас как раз такой случай, Лиза. Прекрасный повод помириться.

— Мы не ссорились, мам. Мы развелись. — устало вздохнула я. — И мы не бросили Сашу. Мы рядом. Егор у отца на подхвате. И на фирме помогает, и с Антоном в клинику к нему постоянно ездит.

— А ты? Жена ты или кто? — не унималась мама.

— Или кто, мам. Я ему “или кто”. Не жена. И я делаю всё, что в моих силах, чтобы помочь Саше. Но не больше. Я ремонт в его квартире закончила, порядок там навела, мебель необходимую купила. Даже посуду из дома привезла. Теперь у него нормальное, благоустроенное жильё. Даже уютное. Саше, когда он вернётся из центра, будет удобно и комфортно. Это всё, что я могла сделать для него.

— Не простишь? — обречённо, с осуждением уточнила мама. — Ты же не девочка уже, Лиза. Где второго такого, как Саша найдёшь? Будешь свой век одна куковать?

Лучше одна, чем ещё хоть раз пережить день, в котором Саша признается, что у него есть молодая и беременная любовница.

— Может, и не одна. — хмыкнула я, вспомнив вдруг Волкова, который настойчиво приглашал меня на ужин.

— Мужиков начнёшь перебирать? — ужаснулась мама, будто я уже стояла на бульваре с табличкой “ищу мужчину” на груди. — Грязь собирать? О сыновьях подумай, Лиза.

— Спасибо, мам. — губы сами скривились в горькой улыбке. — Очень приятно было узнать, что ты обо мне думаешь. С Сашей договаривайся сама. Спокойной ночи, мам. Папе привет.

Я сбросила звонок и отключила телефон. Закрыла глаза и прикусила губу. Задышала глубоко, выравнивая ритм обиженного сердца.

Мне не было легко. Даже если со стороны так выглядело, то только потому, что я не подавала вида и никак не демонстрировала своё отчаяние. Свою боль. Для всех я оставалась спокойной, вежливой и приветливой Елизаветой Павловной, Лизой, мамой.

Жила обычной жизнью. Работала. Гуляла. Пила кофе в любимой кофейне. Готовила ужины на собственной кухне. Болтала с сыновьями. Слушала ежедневные отчёты подчинённых. Писала на работе планы на неделю вперёд. И тихо загибалась по ночам. Кусала подушку, борясь со слезами. Смотрела больными глазами на мамочек, катающих по бульвару коляски с малышами. И неосознанно искала глазами знакомую фигуру в толпе людей.

Я съездила на квартиру в которой последние месяцы жил Саша, и пришла в ужас. Голые стены, голые, сиротливые окна, минимум мебели и посуды. Как муж жил здесь? А он жил, об этом говорили стопки пустых контейнеров из-под еды, сложенные в, стоящий в углу кухни, фирменный пакет с логотипом любимого ресторана. Зубная щётка и Сашин бритвенный станок, лежащие на бортике ванны. Полотенце на батарее и домашние тапочки в прихожей. Но неуютно, голо и холодно, как в склепе

Не хотела бы я возвращаться в такое место после больницы. И поэтому быстро нашла бригаду маляров-штукатуров. Поставила им цель за две недели доделать ремонт в комнатах. Заказала хорошую кровать с ортопедическим матрасом. Делать кухню на заказ уже не было времени, поэтому купила готовые модульные столы и шкафчики.

Шторы, карнизы, ещё тысячу разных необходимых в быту мелочей через маркетплейсы. Клининг отмыл основную пыль и грязь после ремонта и сборки мебели. Остальное сделала я. И даже холодильник был заполнен продуктами и полуфабрикатами, которые нужно было просто разогреть перед едой.

К возвращению Саши из клиники квартиру было не узнать. Она стала полностью обжитой и уютной. Я даже подушку его любимую привезла, на которой муж любил спать и говорил, что после неё голова и шея у него не болели.

В день выписки Саши из реабилитационного центра за ним приехали Егор с Антоном. А вечером Саша сам позвонил мне уже из дома.

— Спасибо, Лиза. — негромко проговорил в трубку муж. — Это было настолько неожиданно, что я в первый момент не понял, куда я попал. Подумал, что не в ту квартиру случайно зашёл. Спасибо, родная. Я люблю тебя, Лиза. Ты лучшее, что случилось в моей жизни.

У меня в носу защипало, и я несколько раз моргнула, прогоняя поступившие слёзы.

— Я рада, что тебе понравилось. Надеюсь, что тебе там будет комфортно и удобно жить, Саш. И не пугай нас так больше.

— А ты испугалась? — тихо спросил Саша.

— Мы все испугались. — я судорожно втянула носом воздух. — И мальчишки тоже. Береги себя, пожалуйста, Саш. Хотя бы ради сыновей.

Медленно отвела телефон от уха, нажала кнопку отключения и долго смотрела на потемневший экран.

Что мне с этим делать? Что мне делать со своей любовью? Поруганной, преданой, растоптанной собственным мужем. Как забыть те беспощадные слова, которые мне говорил Саша. Его холодное, злое лицо, с которым он произносил их. Бездушные глаза, которыми Саша смотрел на меня в тот день. Как забыть Антошку, лежащего на асфальте и мчащийся на него огромный внедорожник? Мою боль. Мою потерю. Как?

Я до боли сжимала в пальцах телефон и смотрела в окно невидящим взглядом. В груди трещало, лопалось и скулило что-то чёрное, мертвечина какая-то, отравляющая меня.

Телефон вибрировал в руке, разрывался рингтоном, а я всё не могла оторвать взгляд от жёлтого, мерцающего пятна фонаря за окном. Наконец, подняла руку с телефоном и перевела взгляд на экран.

"Станислав Волков" — высвечивалось на экране имя абонента.

— Слушаю вас, Станислав. — ломающимся голосом произнесла в трубку.

— Лиза, добрый вечер. — приятный баритон Волкова мягкой бархоткой прошёлся по оголённым нервам. — Прости за столь поздний звонок, но у меня просто форс-мажор. Мне не к кому здесь сейчас обратиться, а ситуация срочная.

— Что случилось, Станислав? — безжизненно поинтересовалась я.

— У меня к вам огромная просьба, Лиза. — мягко проурчал в трубку Волков. — Выручайте, Лиза. Вся надежда на вас.

Ещё с утра я вяло и неохотно перебирала свой гардероб, выбирая платье для вечера. К обеду обречённо сидела в салоне красоты на маникюре. Но после профессиональной укладки волос почувствовала лёгкий азарт, и в кресло визажиста садилась уже с предвкушением.

Когда позвонил Стас, я уже была полностью готова и проверяла содержимое клатча. Телефон, ключи, помада. Всё на месте, ничего не забыла.

Моё появление в гостиной произвело на сыновей эффект разорвавшейся бомбы. Они оба вскочили с дивана, на котором, развалившись, смотрели какой-то боевик по телевизору.

— Оу! — Егор окинул меня восхищённым взглядом. — Вот это я понимаю!

— Как я выгляжу? — крутанулась я, демонстрируя вечерний наряд.

— Шикарно, мам. — старший цокнул языком и поднял вверх большие пальцы, выражая одобрение.

— А ты куда? — ошалело уставился на меня Антон.

— На благотворительный вечер в мэрию. — объявила я сыновьям и вышла в прихожую.

— Куда? — удивился Егор. — А с кем?

Мальчишки дружно заторопились за мной.

— Со Станиславом Волковым. — я напоследок ещё раз оглядела себя в большом зеркале в прихожей.

Давненько у меня не было поводов надеть вечернее платье и дорогие украшения. За всеми переживаниями и личными трагедиями, и забыла, как красиво я могу выглядеть. Косметические процедуры, работа визажистов и парикмахеров сделали меня настоящей красавицей. Кожа на лице сияла, глаза загадочно поблёскивали, уложенные мягкими волнами волосы отливали золотом.

— Это тот, что сбил тебя? — Антон недовольно нахмурился и сложил руки на груди.

— Это тот, кто спас тебя. — поправила я сына.

Справедливости ради, нужно признать, что Волков сделал всё, чтобы не раздавить Антона, как лягушку на асфальте.

— И с чего это вдруг он приглашает тебя на свидания? — недовольно хмурился, младший.

— Да? И почему ты нам ничего не сказала? — озадаченно свёл брови старший. — Уходишь непонятно куда, непонятно с кем, и мы ничего об этом не знаем.

— Так! Спокойно! — подняла я ладони. — Станислав попросил меня сопровождать его на этот вечер. У него какие-то деловые разговоры намечены, нужные знакомства. Ничего личного, ребят. Просто услуга, о которой Волков попросил меня.

— Он мне не нравится. — окончательно помрачнел Антон.

— Всё будет хорошо. — я протянула руку, чтобы потрепать младшего по непослушным вихрам, но сын недовольно дёрнулся в сторону. Поджал губы, сверля меня недоверчивым взглядом.

— Иди. — нехотя дал добро Егор. — Тебе давно пора немного развеяться. Позвони, если что, я подъеду тебя заберу.

— Не засиживайтесь долго. — улыбнулась, пряча лёгкий мандраж, и, развернувшись к двери, сделала глубокий вдох. Пора.

Волков ждал меня, стоя у машины, припаркованной прямо перед подъездом. Высокий, статный, весь такой шикарный в длинном кашемировом пальто, дорогом костюме и с тщательно, волосок к волоску, уложенной стрижкой. Увидев меня, открыл заднюю дверцу автомобиля представительского класса.

— Прекрасно выглядишь, Лизавета. — встретил меня восхищённой улыбкой.

— Елизавета. — поправила я, поравнявшись с ним. — Или Лиза.

— Учту. — согласился Волков и подал мне руку, помогая сесть в салон.

Не спеша обошёл автомобиль и сел на заднее сиденье рядом со мной. Тихо заурчал двигатель и машина плавно тронулась с места.

— Спасибо, что согласилась. — развернулся вполоборота, рассматривая меня.

— Мы перешли на "ты"?

Я почувствовала себя неуютно, под внимательным взглядом, по большому счёту, малознакомого мне мужчины. Зачем я вообще согласилась? Просто вчера, когда Станислав позвонил мне, в его голосе мне послышались нотки отчаяния.

— Будем придерживаться нашей легенды. — усмехнулся Волков. — А значит, пора начинать привыкать обращаться друг к другу как настоящая пара.

— Почему я, Стас? — задала я мучающий меня весь день вопрос. — У тебя нет ни одной знакомой женщины в Москве? Эскорт для таких случаев никто не отменял.

— Потому что ты, Лиза, одна из самых красивых женщин, которых я встречал. И потом это не тот случай, когда можно заявиться с молоденькой любовницей. — Стас был напряжён, и это чувствовалось в его позе, в кривой улыбке и ходящих желваках. — Это серьёзное мероприятие, и на нём будут очень серьёзные люди. Верхушка пищевой цепочки. И придут они туда со своими жёнами. Как думаешь, отнесутся ли ко мне серьёзно, если я притащу эскортницу на этот вечер? И один я прийти не могу. Ты, Лиза, идеальный вариант "плюс один" на таком мероприятии.

— Никогда ещё не была в роли прикрытия. — хмыкнула я и отвернулась к окну, к мелькающим за ним домам и бесконечному людскому потоку, бурлящему на тротуаре.

— Я был бы рад, если бы ты стала моей постоянной спутницей на таких мероприятиях. — на полном серьёзе то ли предложил, то ли довёл до сведения Волков. — Я перевожу весь свой бизнес из Питера сюда, в Москву. Мне нужно влиться в эту верхушку, нужны знакомства и завязки. Нужно, чтобы мне начали доверять. А они будут присматриваться. Тщательно и кропотливо капать подноготную. Ты, Лиза, идеальный вариант моей женщины. Не глупая девица с отсутствием интеллекта на лице, а взрослая, самодостаточная женщина. К тому-же настоящая красавица. Помоги мне, а я помогу тебе.

Я повернулась и недоумённо уставилась на Волкова.

— Поможешь мне? В чём?

— Мало ли в чём может помочь мужчина одинокой, разведённой женщине.

Стас беззаботно пожал плечами, а мне в его фразе послышался намёк, от которого покоробило.

— К примеру? — я, развернувшись всем телом, настойчиво посмотрела прямо в лицо Волкова.

— Ну вдруг тебе тоже понадобится мужчина для сопровождения. — усмехнулся Стас. — Ну или мужу отомстить, заставить беситься и ревновать.

— Не вижу смысла в мести. И ревность у бывшего мужа вызывать не собираюсь. — очертила я границы. — Этот вечер — моя одноразовая, благотворительная акция, Стас. Только из чувства благодарности.

— Ну, не спеши, Лиза. Ещё не вечер, и твоё мнение и настроения могут измениться. — резанул по мне холодным, недовольным взглядом Стас. — Не нужно вот так сразу отказываться. Ты очень интересная женщина. Красивая, умная. Уверен, что без мужского внимания ты не останешься. Так почему бы не я? Я умею быть щедрым и внимательным любовником. Никто ещё не жаловался.

— Рада за тебя, Стас. Только любовник мне не нужен. И давай договоримся на берегу — один вечер.

Волкова промолчал в ответ, а я разгладила ладонью подол вечернего платья и отвернулась к окну.

Весь остальной вечер Стас вёл себя, как настоящий джентльмен. Вовремя подавал руку, придерживал за локоть, если было нужно, держал дистанцию, не пытаясь прижать меня к своему боку, как всегда делал Саша, представляя меня на подобных вечерах своим знакомым и деловым партнёрам.

Я вежливо улыбалась, стояла рядом со Стасом, держа в руках бокал с шампанским, и испытывала странное чувство дежавю.

Также ярко горел в залах свет и сверкали грани подвесок люстр. Не перебивая гул людских голосов, играла музыка. Улыбки: вежливые, фальшивые, приветливые. Мужчины в строгих костюмах и безупречно подобранные галстуки, тугие воротнички, дорогие часы и запонки. Женщины в шикарных вечерних платьях и в сияющих бриллиантах.

А мне грезилось, что это Сашина твёрдая рука ненавязчиво лежит на моей талии. Вспоминались завистливые взгляды на нашу с ним пару. И моя гордость за красавца мужа.

Наших с Сашей общих знакомых, на вечере ожидаемо оказались единицы. Не тот уровень, не тот круг, в которых вращались муж и большинство его партнёров. Здесь были акулы покрупнее и попрожорливее. То там, то тут мелькали лица, которые я видела только на экране телевизора. Звучали имена и фамилии, которые я часто слышала в новостях центрального телевидения. Но те, с кем мы с мужем были знакомы и с кем сталкивалась на вечерах, с любопытством рассматривали моего спутника, а их жены с сочувствием или демонстративным превосходством меня.

Мы с Сашей не скрывали нашего развода. Зачем? Поэтому сейчас я просто улыбалась, чтобы не дать повода подумать, что у меня жизнь рухнула.

Оказалось очень трудно изображать перед окружающими несломленную, самодостаточную женщину, когда внутри всё перемолото, перетёрто в стеклянную крошку, которая даже уже не осколки — колючий песок.

Не думала, что именно красивый торжественный вечер отзовётся, откликнется таким триггером.

Но я улыбалась.

Улыбалась знакомым и думала: люби я Сашу чуть меньше или, наоборот, чуть больше, возможно, можно было бы что-то изменить. Ведь всё прощают либо те, кто любит безумной любовью, любовью, способной разрушить не только города, но и самого себя, либо те, кто любви и не знал никогда. Я, видимо, была где-то на самой середине. Недостаточно сильно любила и недостаточно не любила. Потому что выбрала себя. Потому что хотела сохранить себя, не убиться окончательно об предательство мужа. Так что пускай смотрят. Пускай осуждают или сочувствуют. И не дай бог им оказаться в моей ситуации.

— Устала? — осторожно поддержал меня за локоть Стас, когда я в очередной раз покачнулась на высоких каблуках. — Потерпи ещё немного, пожалуйста. Дождёмся ещё одного человечка, он заявлен в списках приглашённых гостей, и можно будет уехать. Может, пока посидишь? А я приду за тобой, когда нужно будет.

Я молча мотнула головой. Если сяду, то потом будет ещё хуже. Нужно будет расходиться какое-то время, чтобы боль ушла и хромота от усталости и нагрузки на ногу, стала не такой заметной. Лучше постою, или не спеша поброжу по залам вместе со Стасом.

— Вот он! — горячо шепнул мне в ухо Волков и потянул в сторону распахнутых дверей. — Пойдём. Мы должны поздороваться.

И снова я вежливо улыбалась и мысленно кривилась, глядя, с каким подобострастием, едва не ковром под ноги, стелиться перед высоким чином Стас.

Улыбалась и чувствовала во всём происходящем вокруг ужасную фальшь. Во всём великолепии вокруг, в отблесках бриллиантов на шикарных женщинах, в строгих, напряжённых лицах мужчин, боящихся сделать что-то не так, стремящихся угодить и урвать хотя бы минутку внимания высоких чиновников. И сама я сейчас была фальшивка, жалкая подделка себя прежней — счастливой парой, плюс один для мужа на таких же вечерах и встречах.

Сделала два больших глотка выветрившегося шампанского из своего бокала, который весь вечер держала в руках. Благородный, дорогой напиток горечью сковал язык. И едва сумела сдержать гримасу лютого отвращения.

Саша

— Ты вообще собираешься что-то делать, пап? — упрямо смотрел на меня Антон. — Этот Волков постоянно крутится рядом с мамой. Они даже на свидание уже ходили.

— На благотворительный вечер. — с показным безразличием поправил брата Егор. — Он попросил маму сопроводить его на вечер в мэрии.

Сыновья приезжали ко мне, пускай и не каждый день, но часто. Вот и сегодня ввалились в квартиру заметно недовольные друг другом, видимо, по дороге обсуждали нового знакомого Лизы и сейчас решили продолжить спор.

— А цветы? — зло покосился на брата Антон. — Сколько уже букетов у нас дома? Вся квартира провоняла этими дебильными розами. Треш какой-то. Мама терпеть не может красные розы, но почему-то не выбрасывает.

— Ну, для мамы даже цветы — живые существа. Она жалеет их. — пожал плечами Егор, будто пытался донести до глупого младшего брата простые истины. — Нравятся, не нравятся, а убить их, выбросив на мусорку, она не может.

— А мне этот Волков не нравится. — насупился Антон. Сложил руки на груди и, упрямо поджав губы, отвернулся к окну. — Мне может, не нужен другой отец.

— Ну в отцы к тебе пока никто не набивается. — насмешливо поднял бровь старший сын. — Нужен ты ему.

— А мама значит нужна? — зло, сквозь зубы прошипел Антон.

После его вопроса повисла такая пауза, что казалось, воздух в комнате загустел, как кисель.

Понимание, что у жены где-то там продолжается личная жизнь без меня, жгла так, что я метался по квартире в каком-то лютом бреду, на ходу роняя из рук вещи. Даже на работе, которая спасала всегда, сосредоточится не получалось.

И виноват в этом был только я сам.

Сейчас мне просто нечего было ответить сыновьям. Давить на их мать я не имел права.

— Пап. — наконец прервал паузу Егор. — Ты и правда ничего не предпримешь? Может, ещё раз попробуете поговорить с матерью? Попросишь прощения, скажешь, что хочешь вернуться.

— Да. — резко развернулся к нам Антон. — Она добрая, пап. Она вон даже цветочки жалеет.

Лиза добрая, я знал. А ещё знал, что ремонт и красоту в моей квартире она навела как раз от доброты своей, а не от любви ко мне. Просто пожалела. А жалость это не то, что бы я хотел получить от жены.

Я поглубже запахнул халат, в котором ходил по квартире. Сегодня я не выходил из дома. Целый день сидел на телефоне и в ноуте, решая рабочие вопросы на удалёнке. Сейчас я часто так делал. Пару дней в неделю бывал в офисе, остальное время работал из дома. О командировках и поездках в регионы разговоров пока вообще не шло. Мне нужно было время, чтобы полностью восстановиться. Чувствовал я себя нормально, но нагрузку нужно было давать постепенно, без трудового фанатизма.

— И это будет разговор о том, как мне плохо. — усмехнулся я. — Особенно сейчас, после операции, когда едва выжил. Не хочу быть для вашей матери нытиком. Жалости тем более не хочу.

Я понимал, что разговор всё только усложнит для Лизы. Что её будут терзать угрызения совести. Мучить и подтачивать сомнения. Страдать Лиза будет и больше ничего. А я не хотел для неё этих страданий.

Только я сам был виноват в нашем разводе. Во всём, что произошло, была только моя вина. И я должен на корню заглушить в себе соблазн воспользоваться моментом и продавить жену на моё возвращение домой, в семью.

Я должен вспомнить те слова, что сказал ей в день, когда правда всплыла, когда она узнала о Виоле. Вспомнить, к чему привела жену моя глупость. Вспомнить, что мы больше не вместе. И что крохи заботы от неё — уже роскошь. Всё, чем я могу довольствоваться. Большего не заслужил.

А вот болезнь свою, операцию эту тяжёлую, которую я рисковал не пережить — да. Как прямой намёк, что не о том думал, что расслабился рядом с женой, страх потерять её забыл. Перестал ценить, что когда-то умная, красивая, домашняя девочка выбрала меня балбеса, и выбор свой ни разу не предала. Шла по жизни рядом, все трудности вместе со мной преодолевала и не роптала, не капризничала. Любовь свою дарила без оглядки.

— Какая жалость, пап? — строго смотрел на меня старший сын. — Думаешь, мама не испугалась, когда с тобой это случилось? Думаешь из жалости, она несколько часов просидела в коридоре, пока не закончилась твоя операция? И здесь у тебя дневала и ночевала, пока ремонт не закончился? Взрослые вроде люди, а сами себе признаться не можете, что друг без друга подыхаете.

Сын был прав, но только в отношении меня. Я сдох в тот момент, когда лишился Лизы. Правда, понял это намного позднее. Поначалу жил, двигался по инерции, с надеждой, что всё рано или поздно вернётся на круги своя, что Лизе и сыновьям просто нужно время, чтобы простить меня.

Даже развод не убедил меня, что всё окончательно рухнуло, что ничего не вернуть. Ну развод и развод, просто бумажки. Разве они решают, окончательно ли расставание? Решают люди. А я не хотел расставаться. И разводом этим, разделом имущества, я хотел, только чтобы Лиза успокоилась, чтобы почувствовала себя в безопасности.

Окончательно понял, что не будет возвращения, что не собирается Лиза прощать и забывать ничего, когда вернулся из больницы и увидел, как изменилась квартира, в которой я жил. Для Лизы всё уже было решено, и благоустройство это, скорее последняя дань нашему рухнувшему браку. Совсем не то, в чём был убеждён старший сын.

Лиза

— Вы на праздники приедете, Лиз? Выходные в стране целых десять дней. — папин голос в трубке спокойный и ровный. — Мы с матерью готовимся. Голову свиную на холодец купили. Мать пироги рыбные испечёт к вашему приезду.

— Антон с классом завтра уезжает в Казань, пап. — я озадаченно потёрла нос. В этом году всё иначе, и новогодние каникулы у родителей тоже пройдут не по традиции. — У них недельный тур. Экскурсии, развлечения. А Егор, наверное, с друзьями будет. Так что числа третьего приеду сама, пап. Без парней.

— Понятно. — папин голос звучал всё так же ровно, ни разочарования, ни обиды. Это мама сейчас начала бы причитать и охать, а папа — кремень. — Ну, ты главное приезжай, Лиза. Хоть и одна, без семьи.

— Я планировала, пап. Новогодний утренник для наших деток в центре отведём второго числа и приеду. — пообещала я.

— Как там Саша? — неожиданно сменил тему отец.

— Саша? — я растерянно перевела взгляд на окно, за которым мягко, неторопливо падал снег, как в детстве, навевая новогоднее настроение и предчувствие чуда. — Нормально. Работает.

— Совсем не общаетесь?

И вроде ничего необычного в отцовских вопросах не было, а в груди свинцовая тяжесть наливалась. О Саше я всё ещё не могла спокойно думать и говорить. Может, потому, что прошло слишком мало времени? Что такое несколько месяцев в сравнении с почти двадцатью пятью годами совместной жизни?

Да, я перестала плакать по ночам в подушку. Я и подушки-то сменила, и кровать. Полностью поменяла обстановку в нашей с Сашей спальне, обои переклеила, убрала все наши совместные фотографии в коробку, которую запихнула в самый дальний угол гардеробной. Вот только не раз ловила себя на том, что, заходя туда, невольно искала её глазами, среди таких же одинаковых, стоящих на верхней полке.

И часто утром, приходя на кухню, машинально начинала готовить омлет с овощами, который любил на завтрак Саша. И в магазин у полки с сырами тянула руку к Пармезану, любимому сыру мужа. Только кроме Саши его в нашей семье больше никто не уважал и не ел. Поэтому одёргивала себя и выбирала другие сорта.

— Парни с ним общаются, пап. — вздохнула я. — Я не горю желанием. Всё, что я знаю, только из их рассказов.

— Не простишь? — ровно спросил отец.

— А должна, пап? — грустно улыбнулась я.

— Только тебе решать, доча. — не спешил с советом папа. — Жизнь — штука сложная. Сегодня это выглядит так, завтра то же самое видится уже по-другому. Все ошибаемся. Главное, чтобы хватило времени понять свою ошибку. Ты главное помни, что мы с матерью всегда тебя ждём. Одну или с Сашей, без разницы.

— Спасибо, пап. Я вас с мамой тоже очень люблю.

Отец отключился, а я шмыгнула носом и моргнула, чтобы остановить выступившие слёзы. Телефон в руке снова завибрировал входящим вызовом. Увидев имя звонящего абонента, тяжело вздохнула и приняла звонок.

— Да, Станислав. — сухо, без приветствия ответила на вызов.

— Добрый день, Лиза. С наступающим тебя, моя красавица. — бархатно проурчал Волков.

— Я не твоя. — раздражённо прищурилась я, глядя в окно.

— Значит, против красавицы возражений нет? — мягко хохотнул Стас.

— Нет. — обрубила я, не собираясь развивать долгую пикировку и обмен любезностями. — Что ты хотел? Мне кажется, мы обо всём договорились.

— Я в Москве. Мой новый партнёр по бизнесу пригласил нас с тобой встречать Новый год у него дома.

— И при чём здесь я, Стас? — я сильно, до боли, сжала пальцами переносицу, пытаясь сдержаться. Что за упёртый человек? Сколько можно говорить одно и то же?

— Я уже представил ему тебя, как свою невесту. Как я теперь могу привести туда другую девку?

— Это твои проблемы, Стас. Я предупреждала. Не нужно было лгать людям с самого начала. — возмутилась я. — И почему ты думаешь, что сейчас можешь решить эту проблему за мой счёт? Я не обязана теперь всегда и везде с тобой появляться. Зачем ты вообще меня невестой представлял? На что ты рассчитывал?

— Это в последний раз. Обещаю. — клятвенно заверил Волков, но я только головой покачала.

— Новый год я встречаю с семьёй. — отрезала я. — И прекрати мне звонить и присылать цветы. Ничего не будет, Стас. Мне это не нужно. Просто найди, наконец, себе свободную и подходящую по твоим требованиям и параметрам женщину.

— Ты самая что ни на есть подходящая, Лиза. И ты свободна. Нет у тебя семьи. — прорезались стальные нотки в голосе Стаса. — Ты мне подходишь по всем параметрам.

— А ты мне нет. — чётко отчеканила в трубку и отключилась.

Немного потряхивало от бесцеремонности и самоуверенности Волкова. Подхожу я ему, видите ли. Как автомобиль премиум-класса. И про семью царапнуло больно. Что он вообще себе позволяет?

— Мааам! — внизу в прихожей хлопнула входная дверь. — Мам, ты где?

На лестнице послышался слоновий топот Антошки. Всегда удивлялась, что такой худосочный, мосластый подросток может топать, как тяжеловес.

— Я здесь. — вышла я из комнаты навстречу сыну. — Приготовила тебе там вещи. На кровати сложила. Посмотри, может, что-то ещё возьмёшь, или что-то отложишь и дома оставишь.

— Ааа, спасибо, да. — притормозил возле меня сын. — Я с отцом сейчас виделся. Он меня со школы привёз.

— Как он? — вежливо поинтересовалась, сохраняя невозмутимое лицо.

— Спрашивал про тебя. — хитро прищурился Антон, заглядывая мне в лицо. — Интересовался, где и с кем ты Новый год встречать будешь. Я же завтра уезжаю, а Егор наверняка с друзьями захочет праздновать.

— Дома буду. — я развернула сына за плечи и, посмеиваясь, подтолкнула в направлении его комнаты. — Иди вещи собирай, интриган. Утром времени не будет, поезд в одиннадцать ту-ту!

Утром тридцать первого я, не спеша, поставила в гостиной искусственную ёлку, достала из кладовки большую коробку с игрушками и гирляндами и принялась наряжать пушистую красавицу, служившую нам уже много лет.

Егор приехал под вечер. Старательно суетился, предлагая съездить в магазин или нарезать салаты. Я, смеясь, выставила его из квартиры. Нечего ему сидеть рядом со мной. Пускай празднует и встречает Новый год с друзьями. И, кажется, у него появилась новая девушка. Сын пока ничего не рассказывал мне, но материнское сердце не обманешь. Я видела, как старательно он брился и прихорашивался по вечерам, уходя из дома.

— Мам, ну ты что, одна будешь? Встретим вместе, а потом я к друзьям поеду. Целая ночь впереди.

— Ещё чего. — искренне возмутилась я. — Даже не думай. Отправляйся-ка ты гулять в свою компанию, тебя там наверняка ждут.

— Ты не обидишься? — замялся напоследок у порога Егор.

— С наступающим, сынок. — поцеловала красивого старшего сына в щеку. — Поезжай. И не вздумай чувствовать себя виноватым. Я прекрасно проведу время. Посмотрю телевизор, выпью шампанского и, наконец-то, лягу спать пораньше, а не как обычно — ожидая, когда вы все угомонитесь под утро.

— С наступающим, мам. — Егор чмокнул меня в щёку и уже переступив порог, обернулся. — Я позвоню.

С его уходом в квартире наступила непривычная для тридцать первого декабря тишина. Обняв себя руками, постояла, прислушиваясь к ней и медленно вернулась в комнату. Прибавила звук на телевизоре.

К одиннадцати часам я уже приняла душистую ванну, высушила волосы, собрала их в самую обычную гульку и надела новенькую домашнюю пижаму. Вместо большого праздничного стола, накрыла журнальный и придвинула его поближе к дивану. Открыла бутылку любимого просекко и с удовольствием забралась с ногами на диван.

В темноте таинственно мерцала ёлка, медленно, словно завораживая и вводя в транс, зажигались и гасли на ней огоньки гирлянды. Фальшиво радуясь и улыбаясь, на экране телевизора скакали надоевшие до смерти артисты, а я смотрела на падающий снег за окном и потягивала из широкого бокала вино. Мне нужно было дождаться полночи, а потом можно будет, с чистой совестью и пометкой “новый год встретила”, дождаться звонков с поздравлениями сыновей и ложится спать.

Резко и неожиданно громко прозвучал дверной звонок в прихожей. Сердце испуганно дёрнулось, и я едва не расплескала на себя вино.

Звонок повторился. Медленно поставив бокал на журнальный столик, я опустила ноги на пол и не глядя нащупала ступнями пушистые домашние тапочки. Секунду раздумывала, кто бы это мог быть и стоит ли открывать, но ноги уже сами принесли меня в прихожую, а руки повернули ручку замка, и я распахнула дверь.

— С Новым годом, Лиза. С новым счастьем. — после секундной паузы, пока мы смотрели друг на друга, произнёс Саша.

— Он ещё не наступил. — я отошла назад, давая возможность мужу зайти в квартиру.

Александр

Я чувствовал себя нормально. Настолько, насколько мог чувствовать себя, человек, перенёсший сложную операцию на сердце.

Больше не было изнуряющей слабости и головокружения. И страх смерти, наконец, отступил. Я понял, что буду жить. Нормально жить. Водить машину, работать. Нормально, насколько это возможно без Лизы и сыновей.

Но меня такая жизнь совсем не устраивала. Я хотел вернуть семью.

Я видел сыновей не так часто, как хотелось бы. И если с Егором было всё понятно, он взрослая самостоятельная единица, он не нуждался во мне, скорее больше я в нём, как в помощнике, как в человеке, который подхватил мой бизнес и держал его на плаву, пока я валялся в больнице, то с Антохой всё было по-другому. Я видел младшего редко. Реже, чем мне хотелось бы. Он отдалился, и хотя винить в этом я мог только себя, в итоге ощущал себя в его жизни немного лишним.

С Лизой было всё намного, намного сложнее. Она вообще перестала как-либо со мной контактировать. На звонки отвечала, но никогда не звонила сама, не приезжала и всё вопросы решала через Егора. А по Антону, его учёбе и спортивной секции, решала через самого Антона.

А я без неё загибался. Телом я выжил, а внутри сдох. Двигался по инерции, работал, новые контракты заключал, зарабатывал, но удовольствия, удовлетворения от этого, как раньше не получал. Пустота в душе была. Без Лизы мне ничего не нужно было, не радовало. Казалось, воздуха сам себя лишил. Смысла какого-то. Предал самое ценное, щедро подаренное мне судьбой.

Лиза была открытой, искренней в своей любви, в чувствах, во всём она была честной. Она была моим щитом, человеком, который всегда прикроет, поддержит. Она была огнём, теплом, который согревал и подпитывал меня, когда всё было плохо. Когда рушилось всё, что я пытался создать. А такие моменты тоже бывали в нашей жизни. Мои провалы, неудачи. Лиза обнимала по ночам и шептала: "я верю в тебя, ты сможешь". И я поднимался. Я не мог подвести её, веру её в меня подвести не мог. Сцеплял зубы и шёл дальше, выше.

Я и сейчас готов был идти, вернуть её назад любой ценой. Я не мог допустить, чтобы она досталась другому. Потому что она нужна мне. Потому что люблю. Она мой огонь. Она мой источник сил. Без неё я терял их, я угасал. Подыхал я без неё. Но я не знал, как вернуть женщину, которую смертельно обидел.

Этим вопросом я терзался не одну ночь. Вспоминал нашу жизнь, листал, как страницы написанной книги, прожитые рядом с Лизой счастливые годы. Искал среди них ответы на свои вопросы. Искал ниточку, за которую можно уцепится и потянуть на себя. Размышлял, какую тонкую струну её души можно затронуть, чтобы и Лиза вспомнила, как я любил, как мы любили.

А вспоминалось, каким баламутным младенцем был Антон. Беспокойным и крикливым. В какой-то момент попутал день с ночью и не давал нам спать. Лизе вообще беременность младшим далась нелегко, но и когда Антон родился, легче не стало. Бессонные ночи выматывали. Спали по очереди.

Лиза никогда не жаловалась. Я даже припомнить не мог ни одного такого случая.

Лиза никогда ничего не просила для себя. Однажды ночью я застал её за тем, что она зашивала свои колготки. Момент тогда был сложный, все деньги уходили на развитие бизнеса, который, к слову, всё-таки прогорел потом, и жена экономила на всём. Вернее, на себе. На нас с сыновьями это не так заметно отражалось. Я, когда эти колготки драные в её руках увидел, решил, что сдохну, если нужно будет, в ад спущусь, всех чертей подниму, душу продам, но в жизни моей женщины будет всё.

И ведь было. Я сделал это, я добился. Достиг высот, к которым стремился. И Лиза мной гордилась.

Как я мог забыть это? Переступить через лучшее, что было в моей жизни? И ради чего? Минутной душевной слабости, дури настоящей. Кому и что я доказал, приперевшись к Виоле? Даже себе не доказал, только вымазался в дерьме. И всю семью в него опустил с головой.

Что мне сделать, чтобы простила меня, Лиза? С чем подойти к ней? Может, наше прошлое, счастливые воспоминания — ключ к её сердцу, которое она закрыла от меня? Именно моменты общей радости, счастья, света и тепла заставляют нас оглядываться назад. Может, нужно напомнить ей, как я любил её, как она меня любила, как мы когда-то и дня друг без друга прожить не могли?

Понимал, что надежда на это слабая. Так себе вариант. Это манипуляция в отношении Лизы. И просить прощения я пробовал. Не помогло. Я вообще не знал, как можно простить то, через что ей пришлось пройти из-за меня.

Нужно как-то доказать, что люблю её, что мои чувства не изменились. Вот только нужны ли они ей, после всего? Но и сидеть сложа руки я тоже уже не мог. От одной мысли, что рядом с женой какой-то мужик крутится, меня разматывало так, что сон пропал, а в груди тяжесть свинцовая давила. Картинка, как эта сука-Волков целует мою жену, лапы свои к ней тянет, приводила в бешенство, в ярость до белых глаз и сбоящего сердца. Даже в условиях, что я неправ, что облажался со всех сторон и Лиза имеет полное право начать новую жизнь без меня, не был готов отдать свою жену другому. Нахера мне тогда вообще эта жизнь? Зачем мне её вернули? Чтобы смотрел, подыхал, но радовался за жену?

Нет, я не был собакой на сене, которая и сама не ам, и другим не дам. Я дико, люто хотел сам с Лизой быть. Поэтому собрался и рванул к ней. Знал, что сыновей этой ночью дома не будет, никто не помешает нам поговорить. И надеялся, что жена всё же не отправилась встречать Новый год в компании с другим мужчиной.

Мне показалось, что Лиза меня ждала. По каким-то едва заметным признакам: не удивилась, не растерялась, не дрогнула. Чуть кивнула, пропуская в квартиру.

Такая нежная и желанная. В шёлковой пижаме, новой, я её ни разу на Лизе не видел. Тёмно-зелёный, мягкий шёлк струился по стройному телу, таинственно переливался при каждом движении жены. Заманчиво, сексуально.

Ревность в груди полыхнула жаром. Для кого она купила и надела эту красоту? Меня ли она ждала?

— Ты одна? — разматывая шарф, туго сглотнул, не в силах отвести взгляд от тонких ключиц, выглядывающих из выреза запашного жакета.

— Ты же знаешь, что сыновей нет дома. — дёрнула Лиза плечом. — Зачем спрашиваешь?

— Вдруг у тебя гость. — я усмехнулся, понимая, что выгляжу, жалко со своей ревностью, но не смог удержаться и стрельнул взглядом на вешалки в шкафу.

— Проходи, раз пришёл. — отзеркалила мне усмешку Лиза. — Не выгонять же тебя в ночь. Гостем больше, гостем меньше, какая разница.

Дёрнулся и опустил взгляд, изучая стоящую на полу и на полке обувь, а Лиза покачала головой и пошла на кухню.

Смотрел ей вслед, и в груди, обдавая жаром, гулко билось сердце. Жадно рассматривал жену. Кажется, за эти месяцы она стала ещё красивее. Изменилась, это заметно невооружённым глазом. Похудела, волосы отросли и теперь были собраны в тугую гульку, движения стали более спокойными, в глазах и на лице штиль. И безразличие, которое добивало больше всего.

Лиза открыла кухонный шкафчик и достала еще один столовый прибор. Развернулась ко мне, стоящим в дверях кухни, держа в руках тарелку и вилку с ножом.

— Я страшно скучал, родная. — не выдержал я.

Жена заметно вздрогнула и подняла на меня растерянный взгляд, но быстро взяла себя в руки.

— Я не готовила ничего особенно. Просто салат и лёгкие закуски. Надеюсь, ты не голодный. — шагнула на меня, вынуждая посторониться и дать ей пройти.

Я был голодным. Очень голодным до неё. Я был голодным до её запаха, улыбок, таких привычных и знакомых движений головой, плечами. До взглядов её, полных тепла и любви. Я подыхал с голода по её нежным рукам, объятиям и тихим, ласковым "люблю тебя". Я жрать был готов из её рук, даже если это были бы просто объедки с её тарелки, даже кожуру от мандаринов, которые она съела, только бы Лиза сама мне её скармливала.

— Не ждала тебя, поэтому "Мимозы" нет. Только греческий и оливье, которые ты не любишь. Но могу шакшуку твою обожаемую быстренько приготовить.

— Не нужно, Лиз, не суетись. — я отступил с дороги, давая возможность жене проскользнуть мимо меня в гостиную. — Я не хочу есть.

Пошёл за женой, как телёнок на привязи, куда она, туда и я. Принюхивался к знакомым, родным запахам нашей квартиры, по которым страшно скучал, которые чудились мне по ночам во сне. Жадно рассматривал домашнюю обстановку. Всё вокруг было привычное, до боли родное и знакомое. Но и немного изменившееся. Не висела на окне новогодняя гирлянда, которую, всегда, стоя на стремянке, крепил я. Пропали с полок наши совместные с Лизой фотографии, вместо них стояли фигурки с новогодней тематикой: какие-то снеговички, хрустально-прозрачные олени, светильник в виде заснеженного домика, свечи в форме ёлок и мандаринов в бокалах. И фотографии сыновей.

Кольнула нелогичная обида. Горечью на языке выступила. Лиза тот так вот просто вычеркнула из жизни наши совместные двадцать пять лет? Оставила только сыновей?

Мы хорошо жили, дружно. Мы были одним целым, монолитом. Я не представлял себе другой картины семейной жизни. Только все вместе. В быту, на отдыхе, в проблемах и в радостях. Я, Лиза, Егор и Антошка. Одна семья, одно целое, неделимое понятие. Вся моя жизнь крутилась вокруг семьи. Заработать, обеспечить, защитить, сделать счастливыми. И мы были счастливы. У нас выросли прекрасные дети. У нас было всё. Взаимопонимание, любовь, уважение. Главное — у нас было полное доверие.

— Зачем ты пришёл, Саш? — выдернул меня из состояния задумчивой ностальгии голос Лизы.

И правда, зачем? Время не повернуть вспять, ничего уже не изменить, не затолкнуть обратно. Не переиграть. После всего, что случилось с Лизой по моей вине, я не считал, что у меня есть хоть какой-нибудь шанс на прощение. Не было у меня его, я даже права я на него не имел.

И я чувствовал себя злой собакой на сене, потому что от одной мысли, что вокруг Лизы какой-то левый мужик крутится, у меня забрало падало. Я не мог этого допустить. Обязан был допустить, потому что никто я уже для Лизы, не муж. Обязан был, но не мог.

Вот и сюда сейчас припёрся, чтобы проконтролировать, знать точно, что дома она. Одна. И нет рядом с ней никакого мужика.

А самое ужасное и тупое то, что у меня совершенно не было аргументов против её встреч с другими. Я не мог ей запретить, я никак и ничем не мог на неё надавить или упрекнуть.

Зачем пришёл? Хороший вопрос. И я знал на него ответ. За вторым шансом, твою мать! Затем, что должен был вернуть жену себе вопреки всем доводам и выводам.

Лиза пристроила на край накрытого журнального столика тарелку с приборами и открыла стеклянную дверцу горки, потянулась за бокалом для меня.

— Тебе можно? — обернулась ко мне с вопросом.

— Даже нужно. — хмыкнул я.

Лиза поставила на столик бокал, села на диван и кивнула на бутылку игристого.

— Тогда открывай, Саш. Проводим старый год. Попрощаемся с ним.

С хлопком вышла пробка, и за ней потянулся лёгкий дымок, заиграли пузырьки в бокале. Я разлил вино по бокалам, взял свой и потянулся, чтобы чокнуться с Лизой.

— Пускай уходит и забирает с собой всё, что в нём случилось. — пробормотал, глядя на искрящиеся за прозрачным стеклом пузырики. — Это был самый дерьмовый год в нашей жизни.

Кривая, болезненная улыбка проскользнула по любимому лицу. Лиза никак не прокомментировала мои слова. Обводя пальчиком край бокала, молча смотрела в него, словно искала в нём ответы. А потом залпом, не морщась, как воду, выпила содержимое.

— Прости меня, Лиз. — тяжело вздохнул и отставил нетронутое вино в сторону.

— Почему, Саш? — подняла на меня больные глаза жена. — Зачем? Вот скажи мне зачем?

— Потому что дурак, Лиз. Потому что идиот. — хрустнул пальцами, сжимая их в кулаки. — Потому что я полный кретин. Потому что моча в голову ударила и в какой-то момент решил, что мне можно то, что я всю жизнь презирал в других. У меня, как и у любого мужика был выбор: быть верным или быть как все, Лиз. Я сделал неправильный. Проявил глупость, слабость в попытке самоутвердиться в роли нестареющего самца. Такой дурак. Я же и сам себя предал. Принципы свои предал. Тебя предал. А самое непростительное — это последствия, то, что тебе пришлось пережить.

Лиза плакала, беззвучно, замерев и глядя в одну точку у меня за спиной, только хрустальные слёзы катились по щекам. Не видела меня, возможно, и не слышала, погружённая в свою боль.

Я гладил её по золотым волосам и видел ту девочку, юную, нежную, со светлой улыбкой и обожанием в глазах. Ту, что поверила в меня, балбеса. Ту, что подарила мне свой первый раз ещё до свадьбы, потому что доверилась уличному хулигану.

Лизу, в белом свадебном платье, смущённо целующую меня на глазах гостей. Ту бледную, с искусанными губами и полопавшимися сосудами на белках глаз, потому что неправильно тужилась, рожая нашего первенца. Усталую, но счастливую, доверчиво протягивающую мне свёрток с пищащим в нём Егором. И уже уверенно, ловко переодевающую орущего Антона и спокойно, ласково уговаривающую сына потерпеть, и что как только сменит ему подгузник, обязательно покормит.

— Прости, что всё разрушил. — я придвинулся вплотную к жене, прижал её голову к своей груди. Пытался кожей, телом, каждым обнажённым нервным окончанием уловить её всхлипы, или срывающееся дыхание. То, чем сопровождается любой плач. Но Лиза словно и не дышала. Застыла в моих руках, мраморным скорбным изваянием.

— Лиза, родная моя, давай попробуем ещё раз? Ну неужели тебе одной, без меня, лучше? — произнёс и замер, прислушиваясь к реакции жены. Тишина. — Лиз, ну где этот долбаный второй шанс, о котором все говорят? Почему мы не можем попробовать использовать его? Прошу, Лиз. Давай рискнём. Любимая. Мне без тебя никак. Не жизнь — херня, какая-то. Пусто. Богом клянусь, никогда не обижу тебя больше. Только дай шанс, и ты не пожалеешь. Мы ещё можем быть счастливыми. Ты можешь. Я в лепёшку разобьюсь, но сделаю всё для этого. Я больше не подведу тебя. Мне жизнь без тебя не нужна. Ради всего святого, давай попробуем.

Вместе со словами изо рта вырывалось горячее дыхание. Кипело в грудной клетке, пекло. Пульс в висках отдавался ударами молота.

— Родная моя, любимая, девочка моя. Жизнь моя. — гладил я безвольно опущенные плечи, целовал золотые волосы, пахнущие любимым шампунем жены.

Лиза оторвалась от меня, отстранилась, подняла на меня блестящие от слёз глаза, в которых металось отчаяние.

— Давай попробуем, Лиз. — с последней, ещё не умершей надеждой, попросил я.

Глядя мне в глаза, жена прижала пальцы к дрожащим губам, словно ловя или пробуя на ощупь произнесённые слова:

— Я подумаю, Саш.

— Прости меня. Я очень виноват перед тобой, Лиз. Я не смог защитить тебя, сберечь не смог. Я даже верным быть не смог. Полный глупец и идиот, который решил, что мне удастся избежать наказания, что ты никогда не узнаешь о моей измене. Что откуплюсь деньгами от девки и её ребёнка. Из города в конце-концов её выживу.

Саша говорил и говорил. Горько и запинаясь. А я слушала его, опустив голову, потому что не могла смотреть, как по его лицу проходили судороги.

— Я такой дурак, потому что потерял самое важное для меня. Самое ценное. Семью потерял. Тебя. Если ты дашь мне второй шанс, богом клянусь, никогда больше не совершу такой ошибки. Я лучше сдохну, чем предам тебя ещё раз. Прости меня, Лиза. Я никогда не заслуживал тебя. Ты самая прекрасная жена, мать. Лучшая женщина на земле, а я просто зажравшаяся, неблагодарная свинья. Прости меня, родная.

У меня сердце в груди дергалось. То срывалось в бег, то замирало в долгую паузу.

Какова она — цена прощения? Сколько за него нужно заплатить? Чем? Жизнью? Кровью? Здоровьем? Ведь деньгами его не купишь.

А где найти в себе силы, чтобы простить? В каком месте они хранятся? В сердце? В голове?

Я не думала, что будет так сложно, так больно. Ну вот в моменте, когда всплыла измена Саши, развод казался очевидным решением. Ослеплённая обидой и болью предательства, я не на секунду не сомневалась, что развод — единственно правильный выход. А оказалось, что расставание с Сашей — это не менее больно, чем его измена.

Я словно часть себя потеряла. Большую такую часть, жизненно необходимую, как рука или нога. Чувствовала себя инвалидом, на которого все смотрят с жалостью и долей брезгливости, которую пытаются скрыть за сочувствующей улыбкой.

А ещё осуждение окружающих. Разведёнка в сорок с хвостиком… Где ещё найдёт такого мужа? Кому нужна будет, кто стакан воды в старости подаст?

Я металась, ища поддержки в разговорах с отцом, у сыновей поддержки искала, даже у девочек, которые работали у меня в Юниках.

Пыталась отгородиться от прошлого, убрав с глаз все напоминания о муже. Старалась не зацикливаться на своей беде, а жить дальше, заполняя пустоты в душе и время работой, сыновьями, собственным здоровьем, но никак не могла вернуть вот этого ощущения целостности. Не давалось оно мне.

Искала в себе энергию, пойдя на курсы повышения квалификации. Слушала онлайн-вебинары. Изучала новую литературу по организации обучения и досуга дошколят и школьной малышни.

Первое время меня нестерпимо тянуло посыпать соль на раны, узнать, как живёт Саша, встречается ли с Виолой, помогает ли ей? Остались ли они любовниками? Но я запрещала себе, стараясь не травмировать и без того разбитое сердце, берегла его и малыша, которого носила. Вся моя жизнь тогда была подчинена неожиданной беременности. А потом…

Всё выяснилось слишком поздно. Ребёнок погиб, пострадал Антошка, а я едва не осталась калекой, и всё из-за того, что Сашу нечаянно-негаданно догнал кризис среднего возраста. Стукнул по темечку, прямо кувалдой, не иначе. Как ещё можно было объяснить его порыв самоутвердиться, перепихнувшись с молодой девицей? С первой попавшейся, как выяснилось потом. Где найти ему оправдание? Как?

Теперь, слушая, Сашу, плакала беззвучно. Он ведь не только боль мне подарил, но и много любви за все эти годы. Сыновей чудесных подарил. Он был хорошим мужем и прекрасным отцом. Может, именно в этом мне нужно искать силы для прощения?

— За слёзы тоже прости, Лиза. За то что я столько боли тебе причинил.

Саша тихо сполз с дивана на пол, обнял мои колени и уткнулся в них лбом.

— Без тебя моя жизнь пуста и бессмысленна, Лиз. Я словно половины себя лишился. Лучшей части. Я такой дурак, Лиз. Нужно было тогда сразу прийти и в колени тебе бухнуться. Умолять простить. А не пытаться скрывать свой грех. На коленях стоять, а не бросаться словами, пытаясь заставить тебя замолчать. Я трус.

Отчасти я даже понимала, почему Саша в тот день, когда я всё узнала, наговорил мне кучу непростительных слов. Потому что действительно пытался заткнуть меня. Потому что понял, что не контролирует больше ситуацию. А лучшая защита, это нападение.

— Если ты никогда не простишь, то и жить незачем.

— Если предашь… — прошептала одними губами, но Саша услышал. Сжал мои колени, поднял лицо.

— Никогда, Лиза! Тогда лучше не жить. Лучше сразу сдохнуть, чтобы не мучиться.

— Мы попробуем, Саш. — я судорожно вздохнула и облизала солёные губы. — Но я не могу тебе ничего пообещать.

Лиза

И мы попробовали.

Потому что нет, я не чувствовала, что мне эта жизнь нравится. Что легко мне и свободно. Нет, никакой лёгкости от свободы я не ощущала. Скорее даже она меня тяготила.

Но это не было так, что Саша собрал чемоданы и перебрался обратно в нашу квартиру.

Сначала это были просто семейные ужины. Саша приезжал по вечерам, после работы, и мы ужинали. Смотрели фильмы, сидя на диване в гостиной, и часто обсуждали их. Это ни к чему нас не обязывало. Просто ужин, просто разговоры ни о чём и обо всём сразу. Единственная тема, которую мы не задевали — измена мужа и всё, что за этим последовало.

Ночевать муж уезжал к себе домой.

Егор через неделю таких совместных ужинов, со словами "не хочу вам мешать мириться", перебрался к себе. Я подозревала, что он задумал освободить отцу место в квартире. И не смущать нас.

Антон к появлению в нашей жизни отца отнёсся с удивительным спокойствием. Но в разговорах был очень осторожен. Словно по минному полю ходил, каждый раз прощупывая темы, которые можно задевать за столом, и смотрел на нашу реакцию.

В квартире снова появились мои любимые цветы. Муж ухаживал за мной, как в молодости. Устраивал небольшие сюрпризы в виде билетов на премьеру в театр, или ужинов в уютном ресторане с живой музыкой.

Саша шутил или рассказывал о работе, меня расспрашивал о прошедшем дне. Обычные разговоры за столом во время ужина. Раньше они были неотъемлемой частью нашей жизни, маленькой частицей её наполнения. Сейчас они не заполняли пустоту в груди. Даже тяготили. Я старательно улыбалась, кивала, отвечала на вопросы, а пустота затягивала, как чёрная дыра. Прожорливая, бездонная.

Но я обещала ему и себе попробовать.

Поэтому через два месяца Саша впервые остался ночевать в нашей квартире. В комнате Егора. Я пожалела мужа, не стала выгонять на ночь глядя, слишком уж уставший вид у него был. В этот вечер Саша приехал с работы бледный, у него чуть заметно дрожали руки, хотя он и делал вид, что всё нормально.

“Значит, здоровым нужен был, а как заболел — нет?“ — слова матери сверлили мозг, дёргали за нитки совесть, не давали покоя.

Посочувствовала ему в тот день. А потом ночёвки стали обыденностью.

Мы спали порознь. Я в своей спальне, муж в комнате Егора. Но как-то незаметно некоторые вещи мужа перекочевали в наш дом.

Обнаружив однажды утром на сушилке рубашку мужа, я закусила губу. Когда он постирал её? Ночью, пока я спала? С минуту смотрела на мужскую рубашку, вертела её в руках, а потом положила сверху на сушилку и ушла. Не смогла себя заставить взять и просто выгладить её. Не пускало, не давало что-то.

В какой-то момент я поняла, что меня тяготит присутствие Саши. И с каждым днём становится всё тяжелее от мысли, что это теперь будет всегда. Сашина одежда на сушилке, его тихий смех и покашливание, его испытывающие взгляды, будто он пытается прочитать мои эмоции.

Между нами безвозвратно исчезла былая лёгкость в общении. Я постоянно чувствовала какой-то душевный напряг.

Меня не радовали привычные мелочи, и я буквально заставляла себя делать самые обычные вещи: завтракать вместе, спрашивать, как прошёл день, говорить о своих делах и новостях.

Меня раздражало буквально всё. Его запах. Его улыбка. И его старания сгладить острые углы. Попытки поднять мне настроение цветами. Его приглашения поужинать в ресторане. Всё то, что раньше доставляло удовольствие, радовало, теперь вызывало лютое напряжение. Раздражало, что нужно улыбаться и делать вид, что всё в порядке.

Я не спешила домой, могла часами колесить на машине по городу или гулять в парке. Дома я словно повинность какую-то отбывала. Меня всё тяготило.

И приводила в ужас мысль, что так будет теперь всегда. Потому что, как ни старался Саша, как ни пыжилась я, всё пошло не по тому сценарию.

В какой-то момент поняла, что если останусь с мужем, то всю оставшуюся жизнь буду жить так. А от мысли, что, в конце концов, мне однажды придётся пустить его в нашу спальню, в мою кровать, свинцовая тяжесть ложилась на сердце.

Я поняла, что без Саши мне лучше, чем с ним.

Иногда всё бывает бессмысленно, и ты вдруг понимаешь это. Бессмысленно насиловать себя, выжимать из себя чувства, которых уже нет. Что все потуги и наши попытки никому не делают лучше и даже приносят боль. Прошлого не вернуть.

Однажды я вдруг поняла это. И когда муж в очередной раз протянул мне букет гербер, я подняла на него глаза и твёрдо сказала:

— Ничего не получится, Саша.

Семь лет спустя

— Устала, Лизонька? — ласково спросил муж. Обнял за плечи и поцеловал в волосы над виском.

Валентин был выше меня на целую голову. Высокий, сухопарый, с благородной сединой в волосах и цепким, ястребиным взглядом. Очки в тонкой золотой оправе делали его узкое лицо строгим, как у учителя. Он и был им. Преподавал высшую математику в университете, в котором учился Антон.

— Немного. — я обняла мужа за талию и потёрлась лбом о его плечо. — Сваха целый пир горой затеяла, полдня на кухне крутились. Хорошо хоть торт для Аси согласилась заказать в кондитерской.

Ася, Асенька, Анастасия была моей первой и пока единственной внучкой и сегодня ей исполнилось три года. Мы отмечали её день рождения в доме Егора и его жены Миланы.

Егор женился четыре года назад на своей коллеге Милане. Умной и воспитанной девушке из многодетной, дружной семьи. Так что родственников у нас заметно прибавилось, а семейные праздники в доме старшего сына проходили весело, шумно и были полны хаоса, детских шалостей и смеха взрослых.

— Лиза, тебя Егор искал. Что-то сказать хотел. — выглянула в кухонное окно сваха и махнула деревянной лопаткой, которую держала в руке куда-то вверх. — Он Асю умываться повёл. Она залезла в цветник и вся в земле испачкалась. Они ванной на втором этаже.

— Иду. — отозвалась я и выпуталась из рук мужа. — Пойду проверю, что там у них приключилось. Не скучай.

— Буду ждать тебя здесь. — засмеялся Валентин. — В саду пока тихо.

Егора с Асей я встретила уже выходящими из ванной. Умытая, румяная, малышка крепко держала сына за шею и восторженно дёргала ножками, хохоча от того, что Егор носом щекотал детскую шейку.

— Ручки мыли? — приговаривал при этом сын.

— Мыли! — заливалась довольным смехом малышка.

— Ножки мыли? — продолжал щекотать дочь Егор.

— Мыли! — продолжала приговорку внучка.

— А мордашку? — прорычал Егор.

— Мыли! — восторженно взвизгнула Ася.

— Вот теперь мы чистые, зайчики пушистые. — засмеялся Егор, и я не смогла сдержать улыбку. Надо же, помнил! С этой присказкой я купала маленького Антошку. Да и самого Егора, когда он был малышом.

— Больше не пачкайся. — опустил на пол Асю.

— А котика купишь? — хитро улыбнулась малышка.

— И котика, и рыбок. — пообещал сын дочери. — Всё, как договаривались Асёнок. Беги.

— Бабушка, я в сад. Папа сделал качельки. — пробегая мимо меня, на ходу объявила новость внучка.

— Осторожней на лестнице! — крикнул вслед дочери Егор, но малышка уже застучала голыми пяточками по ступенькам и даже не обернулась.

— Не девчонка — сорванец. — покачал головой Егор, с любовью глядя на маленькую дочь.

— Ты меня искал? — проводив до конца лестницы взглядом золотистую макушку внучки, обернулась к сыну.

— Да, мам. Хотел предупредить тебя. — Егор чуть нахмурился и внимательно посмотрел на меня. — Чтобы не было для тебя неожиданностью.

Я вопросительно приподняла брови. Ну?

— Отец приедет со своей Ольгой. Хочет познакомить нас с ней.

— Давно пора. — кивнула я.

Я была искренне рада за Сашу. Я не желала ему одиночества до конца жизни или какую-нибудь вертихвостку в жёны. Мы не стали чужими друг другу, но мы перестали быть близкими. Наверное, про нас можно было бы сказать — остались друзьями, но и это не было бы правдой. Мы не остались друзьями, в том смысле, что не ходили друг к другу в гости, или приглашали к себе на день рождения. Мы не встречали одной компанией Новый год. Нас связывали только сыновья.

Мы не ругались, но и не общались никак, кроме, возникающих вопросов по бизнесу или по парням. Кто какие будет дарить подарки, с кем Антон поедет в следующем году к морю. Но и младший, в конце концов, вырос и отдыхать уже ездил в компании друзей.

Может, наконец, настало время всё окончательно отпустить. У нас у каждого была своя жизнь. Мы больше не были вместе. Попробовали, но не получилось.

Потому что пословица "В одну реку дважды не войти" не возникла на пустом месте. И потому что пропасть бездонная, которая разверзлась между нами после измены Саши, я не смогла преодолеть.

А ещё говорят, что там, где закрывается одна дверь, открывается другая.

Три года назад я познакомилась с Валентином. Приехала за Антошкой в университет, чтобы забрать его после пар и отвезти домой. Младшенький в тот момент ходил на учёбу с загипсованной ногой и на костылях. Сорвался со стены скалодрома. И вроде страховали его, и сам Антошка был скалолазом со стажем, но приземлился как-то неудачно. В итоге, перелом малой берцовой кости.

Неторопливо ехала по парковке, вдоль стоящих машин, искала себе место и не распознала под тонким слоем выпавшего снега замёрзший лёд. Машина пошла юзом, я резко вывернула руль в сторону заноса. Бац! Задним крылом притёрлась к бамперу припаркованного Мерседеса. Хозяином его и оказался Валя.

Умный, ироничный и очень внимательный Валентин понравился мне сразу, и его ухаживания я приняла без внутреннего сопротивления. А год назад мы поженились.

Мама моя поджимала губы и с недоверием смотрела на нового зятя, а отец был в своём репертуаре — предложив порыбачить, увёз Валентина на лодке, и о чём они там разговаривали несколько часов, никто мне не рассказал. Валентин отшутился только одной фразой: "Как сказали бы мои студенты-охламоны — крутой у тебя батя".

Антон окончил университет и теперь работал инженером-программистом в большой компании сотовой связи. Жил отдельно, с девушкой. Шустрой и такой же любительницей экстремальных видов спорта, как и Антон. Каждая их с сыном поездка в горы, была для меня головной болью и миллионом убитых нервных клеток.

А Саша… Что Саша? У каждого из нас была своя жизнь. Год назад Егор намекнул, что у отца появилась постоянная женщина. Я пожала плечами. Его личная жизнь меня больше не касалась. Но бывший муж почему-то не спешил обнародовать свою связь. Я уже начала подумывать, что у Саши этот всё несерьёзно. И вот сегодня он решился познакомить всю семью со своей женщиной. Значит, всё у него хорошо и серьёзно.

— Они приедут через полчаса. — Егор осторожно поправил воротничок моего платья.

— Как раз к столу. Светлана, кажется, закончила с горячим. По крайней мере, меня из кухни выгнали. — посмеялась я. — Нарезки я разложила, салаты приготовила, стол сервировала. Оставалось только горячее, над которым колдовала твоя тёща.

С улицы раздался автомобильный сигнал.

— Это отец. — выглянул в окно Егор. — Пойду открою ему ворота.

Я тоже спустилась на первый этаж и вышла через заднюю дверь в сад.

— Валь! — окликнула сидящего в беседке мужа. — Пойдём знакомиться с новым членом семьи.

— Александр приехал? — подошедший муж поймал меня за руку и притянул к себе. — Неужели не один?

— А откуда ты знаешь? — подозрительно прищурилась я. Это что за тайны мадридского двора? Они уже обсуждали это с Егором?

— Нетрудно догадаться. — хохотнул Валентин и погладил меня по спине. — Незнакомы мы только с его новой женщиной.

Ольга оказалась невысокой, приятной и мягонькой, как сдобная булочка, женщиной примерно моего возраста. Пытаясь скрыть волнение, она нервно теребила ручку сумки и с любопытством рассматривала дом и двор, в который разом высыпалась вся компания, включая детей.

Уже вечером, когда во дворе зажглись фонарики и Милана ушла укладывать именинницу спать, и все разбрелись по дому, мы с Сашей оказались одни на веранде.

— Мы решили расписаться. — глядя в темноту сада, тихо произнёс бывший муж.

— Я желаю тебе счастья, Саш. — также тихо, но со всей искренностью пожелала я. — Ты его заслуживаешь. И спасибо тебе за всё, Саш.

— И тебе, Лиза, спасибо. — повернулся ко мне бывший муж. — И прости меня.

— Давно простила. — улыбнулась я и обернулась на звук шагов за спиной.

Валентин подошёл сзади, положил ладони мне на плечи и растёр их согревая.

— Не замёрзла?

— Всё хорошо, Валь. Поехали домой? — откинулась я головой на грудь мужа.

— Поехали. — согласился Валентин и протянул Саше руку. — До встречи, Александр.

— Счастливо. — пожал руку мужу Саша. — Береги её.

— Ты мне это каждый раз говоришь. — усмехнулся в темноте Валентин. — У меня аналитический склад ума, не забывай. И я предпочитаю учиться на чужих ошибках.

— Ты мне тоже это каждый раз говоришь. — хохотнул Саша и хлопнул Валентина по плечу.

— Кажется, вам обоим пора сменить пластинку. — пряча улыбку, посоветовала я своим мужьям. Бывшему и настоящему. Жизнь продолжалась.