Телефон вибрирует в кармане. На ходу достаю его, и, когда вижу имя абонента, злость мгновенно вскипает в венах. Быстро принимаю вызов.

— Я занят, говори по существу.

— Нужно встретиться, — воркует женский голос.

— Юль, — раздраженно дергаю челюстью, — мне не до встреч сейчас.

— Я что, тебя о многом прошу? Маркуша соскучился. Ну и поговорить надо.

Я останавливаюсь и сдавливаю пальцами переносицу.

У меня уже поперек горла ее манипуляции ребенком, которого она, складывается ощущение, родила для достижения своих личных целей.

Беру себя в руки. Пацаненок не виноват, что мамаша использует его как билет в лучшую жизнь.

— Я скину геолокацию, ждите меня внизу в ресторане. Освобожусь — спущусь.

Сбрасываю, чтобы эта стерва не попыталась вывести меня из себя.

Сегодня и без нее нервы ни к черту: помимо того, что я в качестве партнера участвую в международном конгрессе массажистов и мои специалисты — спикеры на мероприятии, будут и другие партнеры, а с ними — их спикеры. И все бы ничего, но в списке последних я совершенно случайно наткнулся на девушку, которая, даже глядя на меня с фотографии, умудрилась разворошить дыру в моей груди.

И сегодня я только тем и занят, что пытаюсь выцепить ее хотя бы взглядом.

Но моя бывшая рушит все планы с момента ее появления в моей жизни вместе с ребенком, который, как она утверждает, мой. И какой бы удивительной ни была эта информация, несколько месяцев назад тест ДНК подтвердил, что Марк — мой сын. От ответственности не отказываюсь, но чувствую, как через ребенка она ищет рычаги давления на меня, и это нервирует.

Воспользовавшись перерывом, спускаюсь в ресторан, зная наверняка, что Юля уже здесь. Заметив знакомую фигуру с ребенком возле окна, направляюсь к их столику.

Она видит меня и тут же откладывает телефон в сторону, принимаясь изображать из себя мать года. Садит Марка к себе на колени и начинает махать мне его ручкой.

— А вот и папка твой пришел, — она улыбается белоснежным рядом ровных зубов. — Скажи-ка папке… приве-е-е-е-т.

Игнорируя бывшую, присаживаюсь перед пацаненком на корточки.

— Ну привет, приятель, — протягиваю Марку раскрытую ладонь и жду, когда он обменяется со мной мужским рукопожатием.

— Пливет, — скромничает он, но его мать все быстро берет в свои руки.

— Папа, это твой папа, Маркуш, а теперь скажи заново и правильно, — подсказывает она ему, и он, насупившись, повторяет.

— Пливет… папа.

Потрепав Марка по темным волосам, расправляю плечи и сажусь за стол.

— Марк, хочешь чего-нибудь? Тут вкусно готовят.

Но он лишь мотает головой.

— Ну как это нет, Маркусик, давай-ка выберем вкусняшечку, а? Посмотри, какая красивая картинка…

Прикрываю глаза и перевожу дыхание, чтобы голос не звучал слишком грубо.

— Юль, ему уже пятый год, завязывай с сюсюканьем. Говори ты с ним нормальным языком. Он парень неглупый.

Она вскидывает бровь, прочищает горло и садится ровнее, продолжая покачивать ребенка на коленке.

— Насчет чего поговорить хотела?

— Я Марка записала в несколько секций и кружков, а это все не бесплатно сейчас.

Жестикулирую одобрительно.

— Без проблем. Пришли мне квитанции, я все оплачу.

Она закатывает глаза.

— Тебе нужен этот геморрой с кучей бумажек? Просто переведи мне на карту, и я за все расплачусь. Тем более…

Я нарочито громко прочищаю горло, давая ей понять, чтобы она прикрыла рот.

— Я готов помогать ребенку, но оплачивать все твои хотелки — нет, Юль, то время давно прошло. И чем скорее ты это поймешь, тем проще нам будет общаться.

Она хмыкает, недовольно сжимая губы в тонкую линию.

— Считаешь, деньги, которые ты дашь мне на ребенка, я потрачу на себя? Ты вообще охренел, Серов?

— Это не дискуссия, Юль. Все, что нужно купить сыну и оплатить для его развития, без проблем, сделаю, но лично ты моих денег не увидишь.

— Твоих денег? Да я ни копейки не брала у тебя…

Она продолжает распинаться, а я теряю связь в потоке ее слов.

Краем глаза цепляю светлую копну волос, поднимаю голову и вижу ее. Блядь.

В горле дергается кадык, и я сжимаю кулаки от бессилия.

Длинные локоны волнами ниспадают на плечи, большие выразительные глаза мягко сияют, придавая ей особую красоту, и эти проклятые розовые губы…

Твою мать. Напряжение слишком быстро опутывает мое тело. Но, несмотря на это, я продолжаю пожирать взглядом миниатюрное тело и пышную грудь, пока Ярослава усаживается за соседний столик, совершенно не замечая меня.

Сказать, что она застала меня врасплох, было бы гребаным преуменьшением. Да, я знал, что она будет здесь, как и знал, что наша с ней встреча неизбежна. Но какого-то черта образ Яси, стоящей передо мной на коленях, врывается в сознание с новой силой…

Мои неуместные мысли обрываются от вторжения в мое личное пространство, и я не сразу соображаю, что бывшая вручила мне ребенка.

— Давайте-ка я вас сфотографирую, — верещит она своим тонким голосом. — Маркуша, поцелуй, папочку!

Мой взгляд каким-то магнетическим притяжением уводит в сторону, и тогда я встречаюсь с ее серо-голубыми глазами, которые сейчас напоминают мокрый асфальт после дождя.

Медленно она рассматривает ребенка на моих коленях, а потом, вежливо улыбнувшись своим коллегам, поднимается и проходит мимо меня, замораживая холодным безразличием.

Во мне все закипает, я пересаживаю Марка на диван и вручаю ему детское меню.

— Давай-ка, приятель, сделай заказ без участия своей мамочки, а я скоро вернусь.

Я преследую девушку, от которой даже спустя три года пахнет соблазном. Это всегда в равной степени возбуждало и раздражало.

В зависимости от ситуации.

Раздражало, когда она искушала меня одним своим присутствием, а я не мог прикоснуться к ней. Как и сегодня, когда она прошла мимо, сначала подразнив сладким ароматом, а потом задушив шлейфом безразличия.

Мои шаги широкие и размашистые, но Яся своими короткими и торопливыми успевает выиграть себе немного времени, мелькнув своей маленькой задницей в дверях туалета.

Тяжело сглатываю и царапаю зубами нижнюю губу, не в силах ничего поделать с волной тепла, которая хлынула в пах от гребаного предвкушения.

Дыхание затрудняется по мере приближения к своему соблазну.

Дернув верхние пуговицы на рубашке, ослабляю ворот и сворачиваю в узкий коридор. Кровь шумит в ушах; наплевав на правила приличия, распахиваю дверь в женский туалет, встречаясь лицом к лицу с женщиной, которая покрывается румянцем от моего тихого и галантного «Прошу прощения, мадам».

Я пропускаю ее и, щелкнув по табличке «Открыто», переворачиваю ее стороной с надписью «Технический перерыв» и захожу в туалет.

Щелкаю замком, и Ярослава замирает, вцепившись пальцами в раковину. Ее плечи начинают тяжело вздыматься и опускаться.

Я медленно приближаюсь к ней, соблюдая разумную дистанцию — встаю в паре шагов от ее соблазнительной спины, так, чтобы видеть красивое лицо в зеркале.

Блядь. Это была плохая идея, потому что, когда она поднимает на меня свои нежные серо-голубые глаза и я замечаю, как часто она дышит, приоткрыв мягкие губы, мне приходится спрятать руки в карманы брюк и сжать в кулаки… от греха подальше.

Воздух в считанные секунды электризуется между нами, и я, предугадав ее дальнейшие действия, озвучиваю их:

— Так и будешь избегать меня?

Стиснув зубы, смотрю как пульсирует венка на ее шее, выдавая страх, но в этих чертовых глазах… в них горит ярость с тлеющим сожалением. Страх я слышу и в ее голосе, когда следующий вздох Ярославы обретает форму холодных слов:

— Я думаю, тебе лучше вернуться к своей компании.

А тебе лучше не знать, о чем думаю я.

Сжав кулаки в карманах крепче, лениво приближаюсь к ней со спины, не разрывая зрительного контакта, прижимаюсь грудью и чувствую, как у Яси сбивается дыхание. У меня у самого замыкает в ребрах так, что голос становится тяжелым…

— Хочу поговорить с тобой.

Она опускает взгляд. Я тоже — задерживаю его в зеркале на ее подрагивающей груди, а потом снова поднимаю к нежным чертам лица, которые сейчас она пытается скрыть за лживым и никому на хрен не нужным безразличием.

— Поздно для разговоров, — доносится до меня едва различимый шепот.

Глубокая и знакомая потребность коснуться Яси ревет в моей груди. Я все эти годы ненавидел утро, в которое позволил ей ускользнуть. И все, что эта девушка оставила мне: фантазии о себе, которые мучали меня во снах. Я не мог бороться с ними и не хотел, потому что больше ничего не было.

Сейчас она стоит прямо передо мной, в зоне досягаемости. Господи, блядь, ее задница в чертовом миллиметре, дразнит стояк, натягивающий брюки в паху. Каким-то чудом мне удается совладать с похотью и взять над собой контроль.

Стиснув зубы, упираюсь ладонями в раковину по обе стороны от ее трепещущего тела. Она в ловушке моих рук. И я пиздец как хочу закрыть Ясю в этой ловушке, чтобы она больше не исчезала. Черт. Провожу носом по ее волосам, крепче сжимая раковину, чтобы не упасть на дно ее гребаной сладости.

Прочистив горло, выдыхаю ей в ухо:

— Увы, раньше не было возможности.

Яся не двигается. Ее пальцы подрагивают рядом с моими. Тонкие. Изящные. Без кольца, которое я боялся увидеть.

— Тебе действительно лучше вернуться к семье, Демид. Завтра я уеду, и мы оба забудем об этой встрече.

Раздражение сжимает мою грудь.

— Думаешь, я забыл о тебе, да?

— Да.

— Вот так просто?

Она поднимает на меня равнодушный взгляд.

— Да, Демид. По-моему, у нас и не было никаких сложностей. — Она вздергивает подбородок и давит на мою руку, требуя свободы. — А теперь, будь джентльменом, выйди из женского туалета.

Сука.

Сноп искр рассыпается по моей коже — ее ледяной фасад только что с треском лопнул.

— Убери, пожалуйста, руку, Демид. Я не хочу устраивать сцен.

Ярослава больше не смотрит на меня, не могу сказать о себе того же: чем дольше я наблюдаю, как фасад ее ледяной выдержки тает и стекает с нее каплями, тем сильнее растет напряжение вокруг. Оно обволакивает каждый гудящий под кожей мускул.

Мое дыхание становится тяжелым, когда я прижимаюсь губами к ее уху.

— Я хочу увидеть тебя. Сегодня. После конгресса.

Поднимаю взгляд на зеркало, чтобы успеть поймать растерянность на ее нежном лице. Но получаю гораздо больше. Ее глаза смотрят на мое отражение так, будто она не может решить, что с ним делать: задушить его или поцеловать.

— Ни сегодня. И никогда, — шепчет она, противореча своему горячему взгляду.

— Тогда мы можем простоять здесь весь день и всю ночь, или сколько потребуется, чтобы ты дала правильный ответ.

Мои слова раздражают ее, и она выплевывает недовольство в лицо моему зеркальному двойнику:

— Я не встречаюсь с женатыми мужчинами.

Мой следующий вдох заставляет грудь коснуться ее спины, часть которой соблазнительно обнажена строгим голубым платьем.

Потребность прикоснуться к ней прорастает во мне гребаной одержимостью. И чем больше я запрещаю себе, тем сильнее хочу нарушить свой же запрет.

Какой бы холодной и равнодушной ни казалась Яся, она любезно поднимает со дна моей груди то, что сама же когда-то туда втоптала.

Возможно, мне стоило бы позволить ей уйти и избавить себя от ее общества, продолжить жить дальше в уже привычной рутине, но ее возвращение подобно гребаной вспышке света в сумраке моей жизни.

Оказывается, за три года я забыл как выглядит настоящий свет. И теперь все во мне тянется за этим проклятым проблеском. Я хочу хотя бы один гребаный вечер. Это иррациональное желание вызывает во мне глубокий жар. И дрожь, с которой я сжимаю свои руки вокруг бортов прожигающей холодом раковины.

Выпустив из груди воздух, сдавливавший легкие, заставляю себя немного отстраниться.

— Я не женат, — мое дыхание шевелит волосы на ее макушке. — И никогда не был.

Грустная улыбка поднимает уголки ее мягких губ. А затем она вдруг разворачивается ко мне лицом.

Черт.

Смотреть на ее губы вот так, без какой-либо преграды, в разы хреновей. Особенно в такой близости, когда ее пышная грудь при каждом вздохе касается меня.

— И ребенок, наверное, — тоже реквизит для фотосессии?

— Ребенок мой.

Она кивает, плохо скрывая свое разочарование.

— Сколько мальчику?

Я стискиваю челюсти, понимая, к чему она ведет.

— Я не собираюсь вести разговор в туалете. Если тебе что-то интересно узнать о моей жизни, тебе придется встретиться со мной, Ярослава.

Она прищуривается, ее грудь вздымается сильнее, когда она отталкивает мою руку, но на этот раз я позволяю ей это сделать, потому что мне самому необходима дистанция. Иначе, черт возьми, сорвусь.

Поправив платье, Ярослава бросает взгляд на свое отражение и, пригладив волосы, собирается выйти, будто не чувствует, как я слежу за каждым, блядь, ее движением.

Но прежде чем взяться за ручку двери, оборачивается, по-прежнему не смотря мне в глаза.

— Тогда позвони мне после лекций. Думаю, тебе, как партнеру нашего мероприятия, не составит труда найти мой номер.

Когда я наконец беру контроль над своим гребаным членом и открываю дверь туалета, вновь сталкиваюсь в дверях с женщиной, которая будто нарочно ищет со мной встречи. На этот раз она не одна, а в компании других представительниц прекрасного пола, и мне, пробурчав «Извините», приходится протискиваться через них, слушая заигрывающее хихиканье и чувствуя на себе быстрые взгляды.

И как только выхожу в просторный светлый зал с панорамными окнами, ничего не могу с собой поделать: я вновь ищу Ярославу взглядом.

Не заметив ее за столом, где она сидела, я какого-то черта меняю траекторию и иду к своему столу, сделав лишний круг, чтобы осмотреть другую часть ресторана, скрытую большой зеленой зоной из цветов, пальм и папоротников, стоящих в кадках по центру.

Ее нигде нет, и я возвращаюсь за свой стол неудовлетворенным.

Ну конечно. Бег теперь, наверное, — ее любимый вид спорта.

Нервно проведя языком по зубам, пытаюсь заглушить раздражение от понимания, что Ярослава больше не в зоне досягаемости. Неприятная мысль о ее возможном исчезновении и о том, что я не смогу ее найти, наполняет сердце тяжестью.

Мне приходится потереть ладонью грудь, чтобы избавиться от дискомфорта, и только потом я сажусь напротив бывшей.

Юля откидывается на высокую спинку диванчика, складывая на груди руки и недовольно дергая носком туфель, закинув ногу на ногу.

Я игнорирую ее недовольство и переключаю внимание на Марка, который сидит в телефоне и хмурит брови.

Покачав головой, я возвращаю осуждающий взгляд Юле, стараясь не обращать внимания на раздражающие звуки, доносящиеся из игры Марка.

Не успеваю открыть рта: он начинает психовать и дергать ногами.

— Маркуша, перестань нервничать, если не хочешь, чтобы мама забрала телефон, — отчитывает она сына, мягко дернув его за рукав кофты.

— Я плоиглал! — он колотит по экрану ладонью, а потом, насупившись, съезжает на сиденьи, начав игру заново.

Прочищаю горло, проглатывая свои нравоучения о бережном обращении с психикой ребенка, которые, по всей видимости, Юля всегда пропускает мимо ушей.

— Выбрали? — киваю на меню, но Литвинова решает взять на перекус мой мозг.

— Где ты был? — ее наманикюренные пальчики стучат по тонким предплечьям, скрытым полупрозрачной тканью блузы.

Я бросаю раздраженный взгляд на наручные часы, мысленно делая пометку, что у меня есть еще максимум десять минут.

Поправив запонки, бросаю жестким тоном:

— Не припомню, чтобы я держал перед тобой отчет о своих передвижениях.

Даже не глядя, представляю, какое разъяренное сейчас у нее лицо по одному только шумному вздоху сквозь зубы.

— Может, мне не стоит быть с тобой такой любезной и обратиться в суд, чтобы в дальнейшем избежать подобных унижений? — в голосе слышится едва сдерживаемый яд. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ее сверкающими от гнева глазами.

— Не устраивай сцен.

Юля подается вперед через стол, вываливая тройку из откровенного декольте, и шипит сквозь зубы:

— Я привезла тебе сына, а ты предпочел шастать по туалетам с какой-то девкой! Так не терпелось? Нельзя было дождаться, когда я уйду?

Я сжимаю и разжимаю кулак, покоящийся на бедре, мечтая сдавить пальцами ее горло, чтобы заткнуть этот мерзкий визг.

Возможно, кто-то счел бы эту женщину красивой, да она и правда красивая: копна темных волос, раскосые кошачьи зеленые глаза, узкий нос и губы-подушки для члена, но не для моего, нет. Я перестал видеть в ней женщину ровно в тот момент, когда она предала меня, бросив в весьма хуевом положении.

— Ты хоть слово слышал?!

— Закрой рот, — угрожающий тон срывается с губ автоматически, и я глубоко вдыхаю, пытаясь вернуть себе контроль.

Стиснув зубы, провожу ладонью по лицу и облокачиваюсь на стол, меняя злость на деловую серьезность:

— Свои дешевые спектакли устраивай в другом месте. Отчитываться о своей личной жизни перед тобой я не обязан, что насчет ребенка — я уже сказал, проблем не будет, деньги дам. Так что засунь свои манипуляции с судом поглубже к себе в задницу. Но если тебе скучно, — я киваю и развожу руками, — вперед. Подавай в суд.

Литвинова покрывается красными пятнами. Но, несмотря на это, она мастерски скрывает свое бессилие. Вскакивает на ноги и, схватив ребенка, переходит в режим «драма-квин».

— Начни думать о сыне, ему не только деньги от тебя нужны, — опустив Марка на ноги и забрав у него телефон, она хватает сумку и пронзает меня своим недовольством. — И начни уважать меня, Серов. В конце концов, мы с тобой родители. И мы должны научиться общаться ради нашего сына. Помни об этом, когда в следующий раз побежишь за первой попавшейся юбкой, как слюнявый кобель.

Повесив сумку на плечо, она бросает на меня еще один взгляд, и я вижу, как в нем пылает ненависть, граничащая с ревностью. Господи, блядь. Она когда-нибудь угомонится?

— Жду денег на оплату квитанций. Если тебе нужны чертовы бумажки, поднимешь свою задницу и сам приедешь за ними.

С этими словами она тянет сына за собой и стремительно стучит каблуками в сторону выхода.

Но до меня все равно доносится ее недовольное бормотание:

— Проще подать на алименты, чем связываться с тобой.

Сдавленно простонав себе под нос, медленно провожу ладонью по подбородку, задумываясь: и почему она не сделала так сразу?

Вечером я стою в цветочном магазине, как идиот, замерзая в холодильнике, наполненном свежим ароматом цветов.

— Давай только не будем усложнять и сразу договоримся, что это не будет свиданием.

Она сказала мне эти быстрые слова час назад по телефону. И я до сих пор думаю о них. Они застряли где-то между ребрами и теперь раздражают еще больше.

Подцепив бутон кремовой розы, провожу большим пальцем по нежным лепесткам, которые напоминают о мягкости ее кожи, но при следующем движении я задеваю костяшками пальцев острый шип и резко выпускаю цветок.

Не свидание.

Покачав головой, толкаю прохладную дверь ладонью и выхожу из магазина с пустыми руками.

Никаких сложностей.

Но даже не обладая сверхъестественными способностями, я могу сказать, что с этой девушкой одни сплошные сложности.

Я понял это в наше первое знакомство и окончательно убедился тем самым утром, когда она исчезла из моей квартиры.

Проснувшись позже обычного, я сразу понял, что срываться на вокзал уже бессмысленно, поэтому, не обнаружив ее маленькую задницу в своей постели, первым делом схватился за телефон.

На ходу набирал ее номер и одновременно просматривал все углы в квартире, надеясь обнаружить Ясю в гостиной, ванной или кухне.

Нигде. Ее не было нигде.

Гудки. Вместо ответа. Они затягивались узлом в груди. Но я снова набрал, вот только на этот раз меня ждал раздражающий сигнал и бездушный голос оператора, сообщающий, что абонент вне зоны действия сети.

Через десять минут я уже сидел в машине и выжимал педаль газа и тормоза, толкаясь в пробке. Я все-таки приехал на вокзал, даже несмотря на то, что был уверен: она уехала.

Все вокруг насмехалось надо мной. Люди, толпящиеся на перронах. Составы вагонов, скрывающиеся на горизонте. И чертово время, которое все дальше и дальше уносило от меня Ясю.

Это было равносильно поиску иголки в стоге сена. И, разумеется, свою иголку я так и не нашел, вернулся в машину с пустыми руками и раздражением, граничащим с отчаянием, которое утяжелялось с каждым моим следующим вдохом.

В тот же день я поехал к брату, который предпочел своей невесте другую. Ненависть кипела во мне пламенем, от которого меня бросало то в жар, то в холод. Я ворвался в его квартиру без какого-либо предупреждения, потому что этот придурок еще даже не заметил исчезновения Яси.

Ему явно было не до того, когда я обнаружил его в душе с той самой девицей. Ему пришлось выставить ее за дверь, а я не скрывал своего отвращения, наблюдая за ее растерянными движениями.

Я всек ему дважды, с трудом сдержав желание превратить его в кровавую кашу в его же собственной квартире. Мой первый удар был за то, что он отправил Ярославу одну к пьяному отцу, второй — за то, что он причинил ей боль, которую я вытирал пальцами с ее щек. Он заслуживал и третьего удара, но я побоялся, что не смогу остановиться, и единственное, что заставило меня убраться из его чертовой квартиры, — слова, которые превратились в горечь на языке. И вовсе не потому, что она была беременной от него, а потому, что ему не нужен этот ребенок.

Тогда ее бегство стало обретать смысл… Отчасти я понимал ее состояние, я тоже однажды остался в бедственном положении совершенно один, но ей — не пришлось бы, попробуй она довериться мне. Каким бы абсурдным ни было это решение после того, как мой брат растоптал в ней веру в мужчин…

Светлое пятно слева привлекает мое внимание, вырывая из воспоминаний, и я поворачиваю голову, ведомый знакомым чувством…

Ох, блядь.

Пышные волосы волнами спускаются по плечам и подпрыгивают, когда Ярослава преодолевает ступени на своих чертовых головокружительных каблуках. На ней бежевый комплект: топ и длинная юбка, облегающая миниатюрные бедра. Первый — не в силах скрыть форму ее сочных сисек, вторая — дразнит разрезом чуть выше колена, а между этих греховных тряпок — тонкая полоска нежной кожи. И даже мешковатый пиджак, накинутый на худенькие плечи, не помогает скрыть фигуру, которая плохо влияет на мою эрекцию.

Я крепче сжимаю руль и откидываюсь на спинку сиденья. Прикрываю глаза и даю себе несколько долгих секунд, чтобы унять жар, охвативший все тело.

Не свидание.

Ну конечно, черт возьми.

Я должен был догадаться, что этот вечер будет пыткой для меня.

Дверца с пассажирской стороны распахивается, и в следующее мгновение ее сладкий запах мягко обволакивает мои нос и горло, напоминая прикосновения ее тонких пальцев.

— Мы ждем кого-то еще? — раздается справа от меня равнодушный голосок, я поворачиваю к ней голову и прищуриваюсь.

Да. Огонь. Который ты усердно прячешь под маской холодного безразличия.

Но ничего не ответив, я завожу машину и трогаюсь с места, сильнее стискивая руль. Особенно когда ее аромат становится таким ярким, что проникает под кожу и касается моих наэлектризованных нервов.

Тишина между нами искрит недосказанностью, и даже играющая фоном попса не сбавляет напряжения.

Я заставляю себя сосредоточиться на дороге, светофорах, спидометре и приборной панели. Где угодно, лишь бы только, черт возьми, не смотреть на нее, иначе мое тело начнет выходить из строя.

— Вообще-то девушкам принято делать комплименты, — разрезает тишину брошенная Ясей шпилька.

Я медленно поворачиваю к ней голову, она же смотрит исключительно вперед.

То есть, блядь? Комплименты? Мы вроде договорились без сложностей? А теперь она обижается на мое хреновое напускное безразличие?

Покачав головой, я снова сосредотачиваюсь на дороге.

— Ты подаешь двусмысленные сигналы. Я всего лишь играю по твоим правилам и ничего не усложняю.

— Комплименты — это не усложнение, а элементарное приличие.

— Ты права. А вот твой наряд противоречит твоим же словам. Или думаешь, что можешь надеть головокружительные каблуки, юбку с чертовым разрезом и этот проклятый топ, который даже не в силах скрыть твои соски, и этим ничего не усложнишь?

Воздух начинает гудеть от ее молчания.

— Почему нет? — отвечает она после затянувшейся паузы. — Я планировала, что ты отвезешь меня в ресторан и мы мило поужинаем.

— Странно. Твой наряд вызывает у меня другие желания.

Я практически сразу жалею о своих словах, почувствовав тяжелый жар, приливающий в пах.

Твою мать.

Ее дыхание сбивается, я слышу это и ничего не могу поделать с собой.

Бросаю взгляд на ее приоткрытые губы, затем спускаюсь на вздымающуюся грудь и соски, которые с вызовом натягивают ткань топа.

Ярослава замечает это, резким движением запахивает пиджак и отворачивается к окну.

Ну а я, чтоб меня, поправляю стальной стояк, который начинает доставлять мне дискомфорт. Охренеть можно. Никаких сложностей.

Но к тому моменту, как я паркую машину напротив ресторана, мое напряжение смягчается. Ненадолго. Потому что, когда я переключаю внимание на притихшую Ясю, взгляд тут же падает на ее рот и жар снова пробирается мне под кожу.

Прикусив нижнюю губу, выдергиваю ключи из замка зажигания и выхожу первым, чтобы открыть Ярославе дверь.

Но эта гребаная неловкость между нами сопровождает нас до самых дверей ресторана.

Мы входим внутрь, как чужие, боясь не то что коснуться друг друга, а просто пройтись рядом. С каждым шагом сложности еще плотнее обступают нас.

Администратор выходит из-за стойки ресепшн и приветствует вежливой улыбкой. Мы следуем за девушкой, виляющей бедрами перед нами.

Она оставляет нас у нашего столика, положив меню и винные карты.

Ресторан небольшой, создает уютную атмосферу мягким светом, мраморными колоннами и хаотично разбросанными скульптурами по всему залу с множеством зеленых зон.

Обстановка располагает к интиму. И по идее должна расслаблять, но не в нашем случае, потому что первым же делом Яся сбегает в туалет, а я сажусь за стол в компании круговорота тяжелых мыслей.

Спустя пятнадцать минут я принимаю решение, что ждал достаточно.

Поднявшись из-за стола резче, чем следовало бы, собираюсь отправиться на поиски своей спутницы, но практически сразу застываю на месте, стискивая спинку стула так крепко, что она грозит превратиться в щепки под мягкой обивкой.

Ярослава общается с парнем, он высокий и сухощавый, по возрасту — ее ровесник, и, не стесняясь, пускает по ней слюни. То, как близко они стоят и как она расплывается в жемчужной улыбке, также говорит о давнем знакомстве.

Он притягивает ее к себе, чтобы обнять, и Яся, разумеется, с радостью позволяет ему это сделать и сама обнимает в ответ.

В этом вроде бы нет ничего криминального, но я все равно не могу с собой справиться: жар подступает к горлу, потребность придушить придурка, который сейчас поглаживает ее по спине, зашкаливает.

Иррациональная потребность. Но от понимания не становится легче.

Твою мать, мне действительно хочется ударить совершенно незнакомого человека, который не сделал мне ничего плохого, просто имел неосторожность заговорить и обняться с девушкой, которая со мной держится как чертова Снежная королева. Ну или пытается таковой казаться. В любом случае, встретив меня впервые после долгой разлуки, она не то что не улыбнулась, даже не поздоровалась, пройдя мимо, будто я пустое место.

Медленно втягиваю в себя воздух и задерживаю его в легких, затем выдыхаю, в попытке остудить свою неустойчивую нервную систему. Получается не особо, но это хотя бы помогает мне скрыть эмоции, чтобы они не отразились на лице, когда Ярослава все же возвращается за наш стол.

Я пристально наблюдаю, как она приближается, не переставая улыбаться и поправляя свои охренительные волосы, но, когда ее взгляд встречается с моим, разгоряченные от улыбки щеки мгновенно покрываются инеем, замораживая ее губы в строгой прямой линии.

Когда она все-таки старается мне сдержанно улыбнуться, будто чувствуя неловкость, оттого что я стал свидетелем их встречи, выходит скованно. Прочистив горло, Яся пододвигает стул и, вздохнув, распрямляет плечи.

— Старый знакомый, — поясняет она, подцепляя салфетку и избегая смотреть на меня. — Извини, что задержалась. — Взмах ресниц — и она все же поднимает свои графитовые глаза, которые сейчас выглядят темнее от эмоций. — Не думала, что спустя десять лет встречу парня, которого отчислили с третьего курса. Теперь он весьма успешный айтишник, недавно прилетел из Америки.

Ярослава замолкает и мотает головой.

— Прости. Не думаю, что тебе это интересно. — Вскидывает ладони и выдыхает ободряюще: — Так, ты уже сделал заказ?

Она открывает свое меню.

— Я не голоден, буду только кофе. Твоих предпочтений, увы, не знаю. Разве что мог бы заказать лапшу удон. Насколько я помню, тебе понравилось.

Ярослава замирает с не до конца перевернутой страницей в подрагивающих пальцах, а потом, тяжело дыша, поднимает на меня взгляд.

Мой следующий вопрос застревает в горле, потому что возле нашего столика появляется официант. Смотрю на бейджик: «Олег».

— Добрый вечер. Рады видеть вас в нашем ресторане. Выбрали что-нибудь?

Не отрывая от меня глаз, Ярослава отвечает:

— Цезарь с креветками, пожалуйста.

Официант быстро записывает.

— Могу я предложить вам вина?

— Я буду просекко.

— Кофе. Американо, — выдаю резко, не дожидаясь, когда официант повернется ко мне. — На этом пока все, Олег, напитки подать вперед.

Немного растерявшись, он с запозданием кивает, делает быструю пометку в блокноте и уходит.

— Необязательно срываться на официанте из-за…

— Из-за чего? — требовательно смотрю на нее, а мускул, дергающийся на челюсти, сигнализирует о пределе терпения. Притворство. Вот чем мы занимаемся сегодня весь день. И меня оно конкретно заебало.

Я вижу, как она нервно сглатывает и опускает взгляд, признавая свое поражение. Так и ничего мне не ответив, принимается водить пальцем по салфетке.

Облокачиваюсь на стол, накрывая костяшки своих пальцев ладонью, сжимаю ощутимо, чтобы побороть потребность коснуться ее.

— Ты жалела об этом? Хоть раз. Жалела, что ускользнула из моей постели как маленькая воровка? Или, может быть, когда видела мой номер, а потом заблокировала телефон?

— Хватит, — выдыхает тихо. — Не нужно лезть в прошлое, Демид. Я поступила так, как поступила. Ничего не изменить.

Я киваю, продолжая прожигать Ярославу взглядом, а в следующее мгновение она смотрит на меня.

— Мне, наверное, не стоило соглашаться на эту встречу.

Я чувствую это. Чувствую, как она готовится снова сбежать, но успеваю схватить за тонкое запястье. Ярослава громко выдыхает, взволнованно бегая по моему лицу глазами.

— Ты знала, что я буду на этом конгрессе. Как и я знал, что увижу тебя. Так что, судя по тому, что мы оба туда сегодня явились, мы оба хотели, чтобы эта встреча состоялась.

Пульс на ее запястье бьется как умалишенный, и я ослабляю хватку, а потом и вовсе мягко выпуская руку Ярославы.

Официант снова появляется, когда воздух вокруг нас заряжен настолько, что вот-вот вспыхнет от любого неправильного жеста.

Официант, видимо, улавливает атмосферу и, молча поставив напитки, удаляется.

Ярослава хватает бокал и делает три быстрых глотка. Прикрывает глаза и медленно облизывает губы.

— Да, — наконец отвечает она. — Я знала, что ты будешь на конгрессе.

Издав сухой смешок, я стираю ладонью с губ улыбку.

— Почему не отказалась, если не готова даже поговорить со мной? Ты ведь понимала, что это неизбежно?

Конечно, блядь, она понимала. И от этого мне еще больше хочется понять, что у нее в голове.

— Понимала. Но знаешь что, — Яся поднимает бокал, — у меня предложение. Может быть, ты проявишь галантность, подашь пример? — Она делает глоток, глядя на меня поверх бокала. — Например, расскажешь мне о своем ребенке. Сколько ему?

Я провожу рукой по горлу, чувствуя, как дергается кадык.

— Если ты пытаешься выяснить, знал ли я о нем в нашу последнюю с тобой встречу, — нет. Я не подозревал о существовании сына. Бывшая несколько месяцев назад появилась у меня на пороге с заявлением, что я стал отцом. — Еще один невеселый смешок. — Как оказалось, после того как Юля ушла от меня, она узнала о беременности, но попыталась скрыть ее, чтобы как можно скорее выскочить замуж за того самого бизнесмена. Жажда хорошей жизни совсем сдвинула ей крышу. — Я делаю паузу, наблюдая, как Ярослава впитывает каждое мое слово. — Разумеется, ее ложь об отцовстве вскрылась, и в конечном счете она осталась ни с чем. В чужой стране с ребенком на руках. Ну и вернулась в Россию, чтобы найти меня.

Я делаю паузу, когда снова появляется официант и ставит салат перед Ярославой, но она не обращает внимания, поглощенная моим рассказом.

— И что было дальше? — Яся перекидывает ногу на ногу и устраивается поудобней. — После того, как она предала тебя, ты поверил ей на слово? И что она вообще тебе сказала спустя столько лет?

Я провожу ладонью по волосам.

— Нет. Конечно, нет. Мы сделали тест ДНК. Я не привык убегать от ответственности.

Ее губы открываются в форме «О».

— Сейчас я участвую только в финансовых вопросах, потому что отцовских чувств по щелчку пальцев, увы, не приобрел. Но, думаю, это вопрос времени.

Ярослава ерзает на стуле.

— А что насчет бывшей? — не сдерживает свое колючее любопытство.

Я поджимаю нижнюю губу и качаю головой.

— Ничего. Я ничего к ней не испытываю. Она мать моего ребенка. Не более.

Ярослава берется за приборы, опуская глаза и бормоча едва слышно:

— Ну это тоже может быть вопросом времени.

Она нанизывает лист салата с креветкой и отправляет себе в рот.

— Я не понимаю тебя, Яся. Ты держишься холодно и отстраненно, но в тоже время показываешь свою ревность.

— Это не ревность, — резко возражает она, сжимая вилку так сильно, что я удивлен, почему она еще не воткнула ее в меня.

— Ты можешь называть это как угодно. Факт остается фактом. Тебя это тревожит, и вместо того чтобы поговорить об этом, ты предпочитаешь огрызаться как инфантильная девчонка.

Она вздыхает, качая головой.

— Я просто не хочу быть камнем преткновения. Мне не нужно чужого, Демид. Поэтому я и не знаю, как себя вести.

Я пристально смотрю на нее, чувствуя, как во мне все закипает от бездарно потраченного времени. Господи, мы такие глупцы, когда дела касаются наших чувств.

— О тебе не слышно было три года. Я приезжал к твоей матери, но мне никто не открыл. Ни в тот день. Ни через месяц. Ни через полгода.

Ярослава поднимает на меня стеклянные глаза.

— Она умерла.

— Прости. Соболезную.

Ярослава качает головой и делает взволнованный жест рукой, добавляя торопливо:

— Все нормально.

Судя по ее реакции — ни хрена не нормально. Я наступил на больную мозоль. И я убеждаюсь в этом еще раз, когда на весь остаток ужина между нами повисает напряжение, которое окутывает подобно тяжелому туману.

Вопросы роятся в моей голове, но я не озвучиваю ни одного. Потому что последнее, чего я хочу, — довести Ярославу до слез. Поэтому даю ей время.

Она доедает салат, допивает бокал вина и заказывает еще один.

Сделав небольшой глоток, она осторожно ставит его на стол и поднимает на меня взгляд красивых печальных глаз.

— Как дела у Максима?

Не то чтобы я не ждал этого вопроса, но какого-то черта он вызывает у меня горьковатый привкус на языке. Я слегка качаю головой и, взяв чашку, отпиваю уже холодный кофе. По крайней мере, он хоть как-то перебивает горечь.

— Нормально у него дела. Настрогал двоих детей. Бизнес свой объединил с отцом жены. В общем, крутится парень как может.

Яся кивает, постукивая изящными пальцами по ножке бокала. Делает вид, что эта информация никак ее не трогает. А я не уточняю, что он женился на ее подруге, той самой, которую она застала с ним тогда еще в их постели.

— Ну и хорошо, — наконец произносит Яся и набирает полную грудь воздуха. — Все, что ни делается, — все к лучшему. — Она бросает взгляд на телефон. — Ну что, пошли? Хочу сегодня пораньше лечь спать. Завтра насыщенный день.

— Не хочешь мне рассказать о том, как сложилась твоя жизнь?

— Не в этот раз, — она растягивает губы в неестественной улыбке и машет официанту, говоря едва слышно: — Счет, пожалуйста.

Я же все это время прожигаю ее взглядом, но она эффектно игнорирует это, открывая сумочку и вынимая из нее… карту?!

— Ты, блядь, издеваешься надо мной? — ворчу я, и она поднимает на меня вопрошающий, слегка удивленный взгляд.

— Нет. Я хочу заплатить. У нас не свидание, ты же помнишь, да?

Официант подходит, и Ярослава протягивает ему оплату, но я, перегнувшись через стол, выхватываю гребаную карту из ее рук и вручаю парню свою.

Он пару мгновений изучает меня, потом Ясю и снова меня, и принимает мою карту. Чертовски правильный выбор, Олег. Он быстро проводит оплату и, пожелав нам хорошего вечера, оставляет нас.

Яся смотрит на меня, не скрывая своего раздражения, а потом протягивает руку раскрытой ладонью вверх.

— Верни.

Дернув челюстью, возвращаю карту.

— На будущее: такую хрень проворачивай с кем-нибудь другим.

Другого у тебя не будет.

Но этот комментарий я оставляю при себе.

— А ты не оставляешь попыток стать джентльменом.

Ярослава поднимается и проходит мимо меня, когда я встаю и выпрямляюсь во весь рост. С трудом душу в себе желание шлепнуть по ее маленькой заднице.

Она прекрасно знает: я кто угодно, но только не джентльмен. Особенно когда дело касается ее.

Мы выходим из ресторана, и поднимающийся ветер бьет нам в лицо, превращает идеальные волосы Ярославы в торжество хаоса и доносит до моего обоняния сладкий аромат ее духов. Яся, плотнее запахнув пиджак, поеживается.

Поскрежетав зубами, я прячу руки в карманах брюк и иду за ней, соблюдая безопасную дистанцию.

На ходу снимаю сигнализацию с тачки, и Яся проскальзывает на свое сиденье раньше, чем я успеваю открыть перед ней дверь.

Поправив лацканы пиджака, сажусь за руль и завожу машину.

Первые крупные капли дождя падают на лобовое стекло. Я трогаюсь с места, и, когда въезжаю в поток машин, дождь превращается в сплошную стену, возведенную перед нами на дороге. Дворники работают на пределе и наполняют салон скрипучим шумом вперемешку с барабанной дробью капель о капот, крышу и стекла.

Тяжелое дежавю выкачивает воздух из салона до критической отметки, и всю дорогу обратно мы проводим в тишине. Она — потому что, я чувствую, в ее голове тикают стрелки часов, отсчитывая время нашей поездки. Я — потому что злюсь на нее и на себя заодно за то, что поддерживаю ее попытку провести между нами черту. Возможно, сегодня я и позволяю ей это делать, но это не значит, что завтра не попытаюсь снова эту черту стереть.

Я паркуюсь прямо возле отеля. Тишина становится совсем удушающей. Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на Ясю, ощущая, как у меня ноют зубы от такой красоты. Ее дыхание снова становится тяжелым, и меня охрененно бесит, что я не могу забраться в ее голову.

— Спасибо за вечер, — тихо произносит она, не глядя на меня, и, открыв дверцу, выскакивает прямо в дождь, прежде чем я успеваю предложить ей свою помощь.

Я смотрю в сторону входа в отель до тех пор, пока размазанный из-за дождя силуэт Ярославы не скрывается из вида.

Почесав пальцами подбородок, мысленно усмехаюсь над тем, как эта лиса мастерски вытягивает из меня информацию, в ответ не давая ничего, кроме болезненного стояка и кучи неотвеченных вопросов.

Не понимаю, в какую игру она играет и почему совершает противоречащие друг другу поступки.

Эта девушка одна сплошная головоломка и, возможно, мне не стоило бы даже пытаться разобрать ее на детальки, вот только искушение, которое она вызывает, сильнее моей рациональной стороны.

Я мог бы последовать за ней и напомнить, что мне не нужно приглашение, чтобы поцеловать ее мягкие губы. Прямо в лифте или в коридоре, а потом, втолкнув нас обоих в ее чертов номер, где, возможно, я бы смог наконец-то хорошенько отшлепать ее маленькую задницу за то, что Яся продолжает сводить меня с ума даже спустя три года после ее исчезновения.

Но какого-то хрена я убеждаю себя не делать этого. Достаточно того, что, как только мой изощренный мозг допустил мысль отшлепать эту негодницу, чертов член с удовольствием поддержал ее, создав болезненное напряжение в брюках.

Господи, блядь. Веду себя как гребаный подросток с повышенным гормональным фоном, который не может взять себя в руки при виде симпатичной юбчонки.

Медленно надавливаю зубами на нижнюю губу, чтобы избавиться от навязчивого желания догнать Ярославу. Возможно, у ее бегства есть весомая причина — другой мужчина, например. За три года такой девушке не составило бы труда найти того, кто залижет все ее раны после предательства моего брата и подруги…

Горький смешок срывается с моих губ.

Неудивительно, если она действительно предпочла другого, ведь я был бы лишь напоминанием о своем долбанном братце. Это участь всех близнецов, знаете ли, делить косяки напополам. Ну, по крайней мере, у большинства — да.

Образ ее обнаженного тела, которое трахает другой мужик, довольно быстро остужает возбуждение и избавляет меня от ненужной эрекции.

Твою мать.

Зато теперь меня наполняет не менее раздражающая проблема. Горячая яростная эмоция закипает в венах, потому что мне хочется придушить всех, кому она позволяла касаться себя. Не важно как. Даже просто смотреть. Потому что меня она какого-то хрена лишила этой возможности.

Думать, что Ярослава все это время избегала мужского внимания, — полагаю, наивысшая степень наивности. Это просто нереально, и в глубине души я понимаю любого здорового мужика, который мог свернуть шею, когда мимо проходила такая девушка, как Яся.

Острые ощущения пузырятся под кожей, но я гашу все, запрещая себе цепляться за горячие мысли. Мне нужно убраться отсюда к чертовой матери. На сегодня с меня достаточно.

Покачав головой, я провожу ладонью по лицу, будто хочу стряхнуть с себя внезапную усталость, а затем трогаюсь с места.

Ее сладкий аромат все еще витает в салоне, он чертовски интересует мой член и одновременно грозит обернуться удавкой вокруг горла. Это ощущение становится настолько навязчивым, что я распаляюсь только из-за того, что не могу перестать думать о девушке, которая оставила после себя напоминание в виде шлейфа головокружительных духов.

Раздраженно дергаю плечом, выжимаю педаль газа и, наплевав на дождь, открываю окно, впуская в салон поток свежего влажного воздуха.

Если это не поможет, придется отдать машину в химчистку. Иначе, каждый раз забираясь в машину, у меня будет вставать от остаточного запаха ее духов, въевшегося в кожаный салон — сладкого напоминания о ней. А я предпочел бы не расставаться со своим рассудком.

Мелодия входящего звонка отвлекает меня от мыслей, и я бросаю взгляд на консоль со встроенным экраном. Мама.

Втянув носом воздух, принимаю вызов и, прежде чем успеваю сказать хоть слово, слышу любимое мамино:

— Ты сирота?

Ой, блядь.

— Нет, — выдыхаю, морально готовясь к дальнейшим словесным оплеухам.

— А мне кажется, да. Когда ты матери последний раз звонил? Только и кормишь мать обещаниями перезвонить.

— Мам, не начинай.

— Помру — и не узнаешь даже.

Протяжный вздох вздымает мою грудь.

— Не обижайся, у меня была подготовка к конгрессу. Завал по всем фронтам. — Провожу ладонью по волосам. — Как твои дела?

— Двое сыновей, а ни от одного не дождешься звонка, — продолжает ворчать. — А про то, чтоб в гости позвать, вообще молчу. Уже и забыла, как выглядят мои дети.

— Ну какие проблемы, мам, я оплачу билет, только скажи, когда хочешь приехать.

— Оплатит он! Максим уже оплатил все. Увидеться или хотя бы попить кофе с матерью время найдешь?

Крепче сжимаю руль и притормаживаю на светофоре. Макс сейчас любимчик по всем фронтам. И женился, и внуками одарил. Еще и билет купил. Золотой мальчик, блядь.

— Сообщи день и время прилета, я встречу тебя в аэропорту.

— Не нужно, Максим попросил Лейлу, она заберет меня, и мы сразу поедем по магазинам с детьми. Приеду всего на два дня. Нужно успеть побаловать своих внучат.

Сухо усмехаюсь.

— Ну как скажешь.

— Ты лучше освободи время на завтрашний вечер. Хочу посидеть со всей семьей. Ты ведь не сильно занят?

Стискиваю челюсти. Даже если б я был не сильно занят, ужин в компании моего брата и его вертихвостки никогда бы не стал моим планом мечты на вечер.

Прочищаю горло.

— Завтра второй день конгресса. Освобожусь поздно. Давай лучше на следующий день мы с тобой вдвоем сходим куда-нибудь.

Мама недовольно вздыхает.

— Может, все же постараешься освободиться пораньше?

Нет, черт возьми!

— Не выйдет, мам, — качаю головой. — Посидите без меня, особо и не заметите моего отсутствия.

На другом конце раздается протяжный вздох.

— Непутевый ты мой. Ну хорошо. Тогда созвонимся.

— Созвонимся, — выдыхаю тихо, и диалог завершается короткими гудками.

В салоне повисает тишина, нарушаемая лишь шумом барабанящего по лобовому стеклу дождя. Движение дворников улучшает видимость, но ненадолго.

Я включаю их на полную скорость и сосредотачиваюсь на дороге.

В висках начинает пульсировать боль, и настроение окончательно становится дерьмовым.

После того как я ушел из спорта и залег на дно, я оборвал со всеми связь. В тот период мне это было необходимо. А одиночество, как оказалось, вызывает привыкание.

Слишком долго я не нуждался в семейных разговорах. И даже сейчас меня воротит от них.

Я не оправдываю себя, ничего подобного.

К тому же единство нашей семьи дало трещину в тот самый день, когда я застал отца с любовницей.

В десять лет я увидел то, что не стоило видеть и в восемнадцать. А по итогу заслужил лишь отцовскую пощечину и лживые семейные ужины, пока мать наконец не прозрела и не подала на развод.

В горле собирается горечь, и я дважды сглатываю, подавляя чувство тошноты.

У меня не осталось даже теплых детских воспоминаний. Ничего, что вызывало бы желание хотя бы просто подумать о семейном ужине.

Не то что у Макса, который до сих пор не подозревает в какой период наш отец обесценил отношения с матерью.

Ай, на хрен все это. Пустое. Столько времени прошло, уже ничего из этого не имеет значения.

По дороге к дому меня прерывает другой телефонный звонок от администратора одного из моих фитнес-центров с «прекрасной» новостью, что ряд тренажеров вышел из строя. А затем следующий — спикер из моих массажистов завтра не сможет выступить, потому что подхватил кишечную инфекцию.

Блядь. Просто блеск!

Я паркуюсь перед своим домом, откидываюсь на спинку сиденья и, прикрыв глаза, остаюсь сидеть в машине, слушая монотонный стук дождя.

Охренительный вечер. Но зато я избавился от навязчивого стояка. А взамен получил пульсирующую головную боль.

Тяжело сглотнув, провожу языком по зубам и разлепляю веки. Но выдернуть ключи из зажигания и выйти из машины не успеваю — замечаю вспышку света между пассажирским сиденьем и дверью.

Перегнувшись через подлокотник, протягиваю руку и подцепляю пальцами источник света. Смартфон.

Брови сходятся на переносице, когда, осмотрев его, понимаю, что он выпал из сумочки моей беглянки.

Интересно.

Почесывая пальцами щетину на щеке, я пролистываю с десяток уведомлений, но тут же блокирую экран и сжимаю металлический корпус крепче.

Меня это не касается.

По идее мне стоило бы вернуться и отдать Ярославе ее вещь, но, понимая, что идея эта хреновая, судя по тому, что на сегодня моя выдержка исчерпана, решаю оставить его себе. Подождет.

Я не джентльмен. И мой моральный вектор давно сбит. Поэтому я со странным чувством кладу его в карман брюк и ощущаю, как от этого мальчишеского поступка жар вспыхивает под воротом рубашки.

Я верну его завтра на конгрессе. Возможно. А может быть, принесу вечером прямо в номер.

Сдавленно усмехаюсь и заставляю себя выйти под дождь, чтобы немного остыть.

Когда я преодолеваю стену дождя и совершенно мокрым захожу в лифт, усталость начинает еще сильнее давить на плечи, усугубляясь от тяжести промокшего пиджака.

Я захожу в квартиру и, сбросив оксфорды, двигаюсь по узкому коридору.

Стянув с себя прилипший пиджак, небрежно бросаю его на спинку дивана в гостиной и заваливаюсь рядом.

Чужой телефон напоминает о себе тяжестью в кармане, я достаю его и задумчиво верчу в руках.

Здесь есть все ответы на мои вопросы. Я уверен в этом, но, разумеется, часть из них заблокирована паролем, зато другая часть, всплывающая вместе с уведомлениями, может быть, и даст мне кое-что, что так усердно скрывает хозяйка этого телефона.

Читать чужие переписки — дерьмовая привычка, и пока что только это удерживает мое горячее любопытство на цепи. Но цепи ведь тоже рвутся, верно?

С губ срывается горячий смешок и, покачав головой, я бросаю телефон на столик у дивана и снова принимаю расслабляющую позу, по крайней мере, пытаюсь.

Ни черта не выходит. Взгляд бездумно блуждает по комнате, а в голове вспыхивают параллели с тем вечером, только сейчас со мной вместо Ярославы всего лишь ее телефон, в который у меня не хватает наглости залезть.

Думаю, я пожалею об этом, но нет. На хрен.

Я снова обвожу гостиную уставшим взглядом. Теперь здесь достаточно мебели, стены отштукатурены и выкрашены в темные тона, практически сливаясь со встроенным экраном плазмы.

Единственное, что осталось неизменным, — окна, на которые я не стал вешать шторы или другую херню. Мне нравится вид из окна.

И ей он тоже понравился…

Непрошенный образ того, как я трахаю Ярославу на матрасе в еще полупустой квартире, всплывает из подсознания, и я прикрываю глаза, будто слушая эхо ее стонов, которые отражались от голых стен.

Черт возьми.

Щипаю себя за переносицу и рывком поднимаюсь на ноги.

Нужно сходить в душ и лечь спать, чтобы спасти себя хотя бы на сегодня от навязчивых непотребных мыслей.

Громкий сигнал домофона заставляет меня остановиться в полушаге от ванной, и, нахмурившись, я бросаю взгляд на наручные часы.

Одиннадцать вечера. Кого могло принести так поздно в дерьмовую погоду?

А когда подхожу к видеорегистратору домофона, вижу бывшую, переминающуюся с ноги на ногу, а на руках у нее ребенок.

Что за…

Она улыбается мне и строит свои кошачьи глазки, а я, даже не снимая трубки, открываю дверь. Но только из-за ребенка. Какого хрена она вообще его вытащила на ночь глядя в такую погоду?

Спустя пять минут я встречаюсь с Юлей лицом к лицу, отмечая, как сильно она промокла, укрывая сына своей модной ветровкой.

Блядь.

— Извини, — она натягивает губы, изображая улыбку, а я не даю ей договорить и жестом приглашаю пройти в квартиру.

— Что произошло? Какого черта тебя принесло в такую погоду? — к сожалению, скрыть раздражение мне не удается.

Но я даже не знаю, что больше меня злит: то, что она заявилась ко мне, или то, что я испытал беспокойство…

Она опускает Марка и, убрав ветровку с его плечиков, снимает сыну ботинки.

— Иди, я поговорю с папой и приду, — воркует она, поправляя сыну волосы и разворачивая его в сторону гостиной.

Он еще несколько секунд стоит, принимая решение, а потом все-таки делает первые шаги, оставляя меня с его матерью наедине.

Юля выпрямляется и, прочистив горло, поднимает на меня уставший взгляд. Ее волосы промокли и превратились в беспорядочные кудри, которые она безуспешно пытается пригладить.

— Мой квартиросъемщик… в общем, я затопила соседей, и мы с ним сильно повздорили… В итоге нам нужно искать новое жилье.

Она виновато улыбается.

— Если ты не против, мы переночуем у тебя. Завтра я обещаю что-нибудь придумать…

— Хватит, — я провожу ладонью по лицу, надавливая на словно присыпанные мелким песком глаза. — Проходи. Завтра решим.

Она удивленно распахивает рот, и ее поблекший взгляд тут же вспыхивает.

— Спасибо, Демид, ты… — она тянется ко мне, чтобы обнять, но я останавливаю ее.

— Вы, наверное, замерзли. Идите в душ, я посмотрю что-нибудь сухое.

Сменив промокшую одежду на сухую, плетусь на кухню и, пока Литвинова вместе с сыном в ванной, наливаю себе стопку джина и быстро опрокидываю в себя. Будто, черт возьми, это решит проблему в виде бывшей, свалившейся мне на голову на ночь глядя.

Ну или хотя бы снизит раздражение, которое с момента ее появления покалывает в каждом сантиметре моей кожи.

Я задумываюсь над тем, чтобы снять Литвиновой номер и отправить ее туда на такси, но меня останавливает ребенок и позднее время. Какие бы у нас ни были отношения с ней, с моей стороны будет просто по-скотски выставлять их ночью за дверь. К тому же Марку давно пора спать. Поэтому я обещаю себе завтра разобраться с проблемой их жилья, а сегодня все оставить как есть.

Ополоснув стопку, убираю ее на место вместе с початой бутылка алкоголя. Затем открываю холодильник, долго смотрю в него, пытаясь найти в нем что-нибудь для ребенка, но в конце концов закрываю.

Я практически не ем дома, и холодильник почти стерилен, как и большая часть квартиры, в которую за последний год я прихожу только переночевать.

Покачав головой, достаю из кармана спортивок телефон и открываю приложение доставки, но меня останавливают тихие шаги босых ног по паркету.

Я отрываю взгляд от экрана и натыкаюсь на обнаженные длинные ноги, правую Юля кокетливо ставит на носок.

Разумеется, штаны Литвинова предпочла проигнорировать, натянув на себя только мою футболку.

Я знаю, к какому типажу женщин относится моя бывшая. Это акула, которая оттяпает предложенную руку вместе с головой. Поэтому ее находчивость особенно раздражает.

— Марк будет что-нибудь есть? — поднимаю руку с телефоном. — Я закажу доставку.

— Нет, мы перекусили… перед тем как к тебе поехать.

Нахмурив брови, я еще несколько секунд держу телефон перед собой, а потом коротко киваю и убираю в карман.

— Тогда ложитесь на мою кровать, я посплю на диване в гостиной.

Литвинова закусывает губу и делает шаг к обеденному столу — единственной преграде, отделяющей нас друг от друга.

— Ты можешь лечь с нами, — ее тонкий голос может одурачить кого угодно, но только не меня. — Мне немного неловко, если ты будешь спать на диване. Это… кажется, неудобно?

— Нет, это, кажется, нормально, Юль. Я предпочел бы спать один.

Она медленно кивает и опускает взгляд, заставляя чувствовать себя полным засранцем.

— Не усложняй, пожалуйста. Мы не семейная пара и никогда ею не будем, у нас общий ребенок, но в нашем случае, — я взглядом указываю на пространство между нами, — этого недостаточно.

Она острее прожигает меня своими раскосыми глазами. Они горят кучей эмоций, но я не собираюсь копаться в них.

— Да, я поступила подло. Я бросила тебя в непростой период, но это не значит…

— Непростой период? — перебиваю ее, немного повысив тон. — Юля, иди спать. Я не хочу устраивать ссор.

Литвинова раздраженно перекидывает мокрые волосы на одно плечо.

— А я прошу тебя задуматься о том, что мы еще можем все исправить. Я была молода и наивна, я ошиблась, я понимаю твои чувства и уважаю их, но это все в прошлом, — она поднимает руки в примирительном жесте. — Теперь мы оба другие, и у нас есть замечательный сын, ради которого мы можем постараться все наладить.

Мой взгляд заставляет ее заткнуться, и она закрывает рот, проглотив остаток слов.

— Иди укладывать сына. Завтра мы решим проблему с жильем.

Юля стискивает челюсти, проклиная меня одним только взглядом. Если бы им можно было нанести физическую боль, она бы без рук отвесила мне пощечину.

Но вместо этого она разворачивается и уходит, бросая себе под нос, какой же я упертый баран.

Невесело усмехнувшись, качаю головой и сдавливаю нижнюю губу зубами.

Господи, эта женщина олицетворяет мою худшую сторону. Она каждый раз твердит мне, чтобы я задумался о сыне, но именно о нем я и думаю, когда напоминаю его матери, что между нами ничего быть не может.

Это действительно в первую очередь лучше для ребенка, потому что я не хочу Марку такое же детство, как было у меня.

Вот это вот гребаное заблуждение, что расти лучше в полной семье, настолько, блядь, глупое, что приводит меня в бешенство, стоит только подумать об этом. Ни хера не лучше, если его родители не пылают любовью друг к другу, ну или хотя бы испытывают уважение и понимание. У нас с Юлей нет ни одного пункта, который дал бы надежду на светлое будущее. Так что это заранее провальная мысль — что она якобы может еще что-то исправить.

И не оставляет же попыток добиться своего, не получая от меня в ответ ничего, кроме раздражения или равнодушия. И дело не в том, что я хочу ей отомстить или причинить боль в ответ на ее прошлые поступки. Нет. Все гораздо проще. Она просто перестала меня волновать как женщина. И ее дефиле передо мной в одной футболке не вызвало во мне ничего, кроме отторжения.

Прочистив горло, я бросаю взгляд на ночной вид из окна и, постояв так бездумно еще несколько минут, иду в кладовку, чтобы достать оттуда запасное одеяло и подушку.

Прежде чем лечь на диван, бросаю взгляд на дверь, которую Юля оставила приоткрытой, и осуждающе цокаю языком.

Упав на спину, устремляю взгляд в зеркальный потолок и изучаю в нем свое отражение, заодно замечаю телефон Яси на столике.

Меня посещает еще одна мысль заглянуть в него и утолить свое чертово любопытство, но я лишь закрываю глаза, делаю глубокий вдох и закидываю руку за голову, стараясь просто тупо заснуть.

Посреди ночи меня что-то будит.

Я чувствую только пульсирующее тепло, разливающееся по всему телу, и понимаю, что дышу чаще, чем обычно.

Я разлепляю веки под сдавленный хриплый стон, смотрю в пустоту, пытаясь проснуться, и неожиданно осознаю, что стало причиной моего пробуждения, но в следующую секунду очередное влажное движение на моем члене снова заставляет закрыть глаза.

— Блядь… — выдавливаю с трудом.

Нервно сглатываю и, опустив взгляд, вижу копну темных волос, раскиданных по моему животу, волнами вздымающихся и опускающихся от ритмичных движений.

Твою, сука, мать!

Прикрываю глаза и делаю глубокий вдох, прежде чем мне удается найти в себе силу воли и остановить эту…

Сжав челюсти, шиплю сквозь стиснутые зубы и, схватив Литвинову за волосы, сжимаю их и так сильно дергаю вверх, что она с криком выпускает мой член.

Воздух в комнате в считанные секунды становится густым и тяжелым, застревая по пути к легким.

С трудом дыша, я все еще сжимаю ее волосы в кулаке, испепеляя яростным взглядом. Физическая реакция тела искрит, и мозг спросонья хреново соображает.

Литвинова трактует мое замешательство по-своему. На ее лице появляется торжествующая улыбка, и она, облизнув влажные губы, снова тянется к моему полутвердому члену, но я отталкиваю ее и рывком сажусь на диване.

Плечи взрываются от напряжения, которое клубится во мне острым жаром.

Я судорожно сглатываю и провожу пятерней по волосам, сжимая затылок.

— А раньше тебе нравилось, — с горечью хмыкает она и поднимается на ноги.

— Пошла вон, — хрипло выдыхаю я, ощущая, как разгорающаяся злость выжигает неуместное возбуждение и мой член становится мягким…

На часах пять утра.

Я больше не ложился.

После дерьмовой ночи меня не спасает даже контрастный душ и двойной американо.

Дверь в мою спальню закрыта, и я несказанно этому рад.

Обидел ли я своей резкостью Юлю или нет, мне абсолютно по хер.

Если бы она осталась и предприняла еще хоть одну попытку что-то сделать, я бы, черт возьми, придушил ее.

Мне хочется придушить и себя, потому что на одно жалкое мгновение я едва не поддался, едва не решил позволить ей довести дело до конца, но это скорее были иррациональные мысли из-за здоровых реакций мужского организма.

Я, блядь, должен попасть в Книгу рекордов Гиннесса за то, что отбросил чью-то влажную мечту от своего члена, будто она была мусором. У меня сложилось именно такое ощущение. Мусор. Грязь. Будь она умной — давно бы поменяла тактику, но вместо этого Юля предпочитает продолжать падать в моих глазах.

Возможно, с ее предыдущими ебарями такие фокусы и прокатывали, но не со мной, когда меня раздражает одно ее присутствие или то, как она дышит, делая даже из этого шоу. Но опять же — ее попытки соблазнения только бесят.

Не знаю, каким чудом я сдержался сегодняшней ночью и не выставил Литвинову на хрен из своей квартиры, но сейчас ей и правда лучше не показываться мне на глаза, потому что я хочу уехать и сделать вид, что этой ночью она не бросила мне под ноги остатки своей гордости.

Я надеваю рубашку и принимаюсь застегивать пуговицу за пуговицей снизу вверх, но мои пальцы замирают на верхней, когда замечаю в отражении Юлю.

Она покусывает нижнюю губу, мнется за моей спиной, будто раздумывает над своими дальнейшими действиями, но сегодня ей не стоит испытывать мое терпение.

Застегиваю последнюю пуговицу рубашки и снимаю с вешалки пиджак, после чего Юля все-таки начинает говорить:

— Демид… я бы хотела извиниться. Не знаю, что на меня нашло…

— До вечера меня не будет, — перебиваю ее, припечатывая тяжелым взглядом в отражении. — Если что-то будет нужно — пиши. Наличку я оставил на кухонном столе — купишь еды. Запасные ключи в прихожей.

Юля слабо улыбается, медленно перебирая свои волосы.

— Спасибо.

— Насчет квартиры с тобой свяжется агент, скажешь предпочтения по району, и тебе предложат варианты.

Я набрасываю пиджак и поворачиваюсь к ней, поправляя лацканы.

— И очень прошу тебя, Юля, не борзей.

Это последнее, что я говорю ей и, обойдя, выхожу из квартиры. Надеюсь, я не пожалею о том, что оставляю эту сумасшедшую одну.

К черту. Я больше не хочу думать о бывшей.

За последнее время ее стало слишком много в моей жизни. Настолько, что я уже покрываюсь зудящей сыпью от одной мысли о том, что вечером мне опять придется с ней встретиться. Но я предпочитаю сосредоточиться на предстоящем дне.

Господи, я еще никогда не испытывал такого облегчения, покидая свою квартиру.

На улице моросит, середина сентября, но бабье лето как-то обошло Питер стороной.

Стряхнув с плеч капли, забираюсь на сиденье и завожу машину. Зачем-то снова достаю из кармана телефон Яси и вижу на нем еще больше уведомлений, но меня они не касаются. Еще несколько минут я верчу ее айфон в руке, а затем блокирую и убираю обратно во внутренний карман пиджака.

Мне не стоит слишком долго думать над этим, иначе мой моральный вектор изменит направление. А я не хочу такого.

Горький смешок срывается с губ, и я трясу головой в каком-то неверии.

Сегодня я отдам этот чертов телефон его хозяйке и окончательно попрощаюсь с возможностью зацепиться хоть за что-то, что могло бы приблизить меня к девушке, которую я абсолютно точно не намерен отпускать.

Возможно, я отказываюсь от идеи заглянуть в ее телефон, потому что это слишком легко и скучно. В Ярославе меня всегда привлекало нечто более сложное, разумеется, после ее дразнящей красоты. Сейчас же я чувствую себя маленьким мальчиком, который упрямо хочет вскрыть свою любимую игрушку и разобрать на детальки самостоятельно.

Я хочу разобрать ее напускное равнодушие и добраться до той самой Ярославы, которая жаждала моей наглости, как любимого лакомства, и не могла ее себе так просто позволить.

Как и я. Но именно это и стало нашим центром притяжения.

Я, конечно, не исключаю, что за три года все могло измениться не в мою пользу, но меня это мало останавливает. Правда, если я пойму, что у нее в новой жизни есть что-то действительно серьезное, то, возможно, возьму самоотвод. Но только если там, в новой жизни, у нее есть по-настоящему стоящее. А не так, как было с Максом.

Покачав головой, я трогаюсь с места и включаю дворники, чтобы убрать мутные разводы с лобового стекла.

Мне требуется пятнадцать минут, чтобы дозвониться до своего риэлтора и попросить об услуге, и еще двадцать, чтобы добраться до парковки у конгресс-холла.

Когда выхожу из машины, дождя уже нет, и я спокойным шагом добираюсь до холла.

Поднимаюсь на лифте до нужного этажа и вливаюсь в ритм большого муравейника.

Для начала посещаю несколько презентаций, затем слушаю выступления своих спикеров. Это отличная возможность рассказать о себе профессиональной аудитории, повысить имидж наших спортивных центров, а статус спонсора дает отличную возможность использовать площадку в рекламных целях. Ну и никогда не будет лишним наладить прямые контакты, расширить клиентскую базу и установить выгодные партнерские отношения.

Но когда среди всего этого в какой-то момент на периферии моего зрения вспыхивает, как солнце, копна светлых волос, я машинально поворачиваю голову в ее сторону и забываю обо всем.

Ярослава идет ко мне, и мои нервные окончания становятся чувствительней, но ее перехватывает организатор мероприятия, вынуждая остановиться и обратить на него внимание.

Я окончательно утрачиваю интерес к своему собеседнику, который по совместительству является партнером и руководителем международного конгресса массажистов. Киваю в нужных местах, якобы поддерживая беседу, а сам то и дело выворачиваю шею, чтобы оценить, как элегантно Яся выглядит в брючном костюме: от изгиба ее тонкой шеи, до носков острых туфель.

— Демид, так вы присоединитесь к нам на обеде?

— М-м?

Я возвращаю взгляд к своему собеседнику, натягивая извиняющуюся улыбку.

— Простите, я бы с удовольствием, но вынужден отказаться. У меня немного другие планы.

Мужчина кивает с пониманием.

— Само собой. Такая женщина, как Ярослава Евгеньевна, интригует, — озвучивает он свои наблюдения. А меня по нервам внезапно стегает какое-то острое чувство — они знакомы. Зудящее, неприятное, оно напрямую связано с тем, чему я отказываюсь давать определение. — Если хотите, приходите на обед вместе.

Мужчина хлопает меня по плечу и, кивнув, уходит. Я едва успеваю ответить ему безрадостной улыбкой, потому что за секунду до этого понял, что упустил Ярославу из виду.

Но, выйдя из аудитории, уже в узком коридоре меня настигает цокот шпилек, я останавливаюсь и неспешно поворачиваюсь на пятках, чтобы встретить вьюгу, несущуюся ко мне навстречу с головокружительным сладким ароматом и острым стальным взглядом. Великолепное сочетание.

— Скажи, что мой телефон у тебя, — ее твердые слова разбиваются о меня, прежде чем она оставляет между нами маленький зазор воздуха.

Это вызывает у меня горячую ухмылку.

— Допустим.

— Тогда какого черта ты не мог принять вызов?! Я звонила с ресепшена вчера и сегодня!

— Ну во-первых, у тебя стоит беззвучный режим, а во-вторых, я посчитал грубым нахальством лезть в твою личную жизнь.

Она прикрывает глаза и вскидывает руки, будто сдерживается, чтобы не придушить меня.

— Ты даже не представляешь, что со мной творилось, — она протягивает ладонь. — Верни, пожалуйста.

Я открываю рот, но она затыкает меня одним только взглядом.

— Не беси, Серов. Верни телефон, пока я еще контролирую себя.

Вскидываю бровь, закусывая нижнюю губу. Но увидев, как вздымается ее грудь и как взволнованно бегают глаза по моему лицу, я теряю удовольствие продолжать дразнить ее. Она явно не в том настроении, и это вызывает кислый привкус. Поэтому протягиваю айфон, и Яся, буквально вырвав его у меня из рук, тут же принимается судорожно просматривать уведомления.

Затем прикладывает ладонь ко лбу и прикрывает глаза, выругавшись себе под нос. А потом, будто меня и нет, разворачивается и отходит на пару шагов, чтобы сделать звонок. Ее фразы звучат отрывисто, и я не могу понять, кому она звонит и отчего бледнеет.

— Хорошо. Я буду на связи. Если что, ты знаешь, что делать. — Яся тяжело переводит дыхание. — Я выезжаю сегодня ночью. Да. Нет, не нужно меня встречать. Нет, Леш, я сама доеду, сказала же!

Она сбрасывает и еще минуту стоит спиной ко мне, приводя себя в порядок. А у меня под кожей уже пульсирует осознание, что там есть какой-то Леша, который готов встретить ее.

Но я напрасно жду, что она повернется и хотя бы поблагодарит меня, вместо этого Яся поправляет пиджак, волосы и идет совершенно в другую сторону. Вот тогда мое терпение начинает трещать по швам. Я срываюсь с места, хватаю ее за локоть и вталкиваю в первый попавшийся кабинет.

Захлопнув дверь, я быстро окидываю взглядом помещение — это комната снабжения.

Внимание тут же возвращается к Ясе, ее светлые волосы бьют меня по лицу, когда она устремляется на выход, будто я, блядь, позволю ей снова ускользнуть от меня.

Я ловлю ее за локоть и притягиваю к себе.

Ярослава ахает и упирается ладонями мне в грудь. Вскинув подбородок, она впивается в меня острым взглядом. Ее зрачки расширяются.

— Что ты делаешь? — шипит она, выпуская метафорические коготки.

— Тоже самое хочу спросить у тебя, — парирую, скрывая гнев.

Она поджимает губы. Ее дыхание тяжелеет, привлекает внимание к округлостям груди, которые не в силах скрыть даже чопорный пиджак.

— У меня через час лекция. Я буду тебе признательна, если ты оставишь свои варварские наклонности при себе и не будешь отвлекать меня от работы.

— Работы, да? — даю волю своему скептицизму. — Поэтому ты так торопишься?

Яся открывает рот, но я продолжаю с циничной ухмылкой:

— Даже не останешься на официальное закрытие.

— Я… — Она упрямо сжимает губы, понимая, что я подслушал часть ее разговора, но остается невозмутимой. — У тебя у самого много дел. Не стоит отвле…

Немного выйдя из себя, заставляю Ясю оборваться на полуслове, сильнее сжав пальцы на ее локте.

— Какого черта ты ведешь себя как сука?

— Демид, я не в настро…

Но я затыкаю Ярославу поцелуем, втягивая ее нижнюю губу в рот вместе с ошеломленным вздохом.

— Всю душу мне вымотала, — сдавленно произношу и, запустив руку ей в волосы, сжимаю их и углубляю поцелуй, погружая язык внутрь.

Она пытается что-то сказать, но мне все равно. Я с гребаным наслаждением забираю себе то, что эта девушка излучает собой.

Ее тело прижимается к моему своими мягкими изгибами, и это ощущение вырывает из моей груди стон.

Не прекращая яростно целовать ее сладкие губы, толкаю к стене. Прижимаюсь к ней, одной рукой удерживая Ясину голову, второй соскальзываю по талии вниз и сдавливаю бедро. Хочу впечатать всю ее в себя. Заставить прочувствовать ее то, что она со мной делает.

Я не останавливаюсь, даже когда она глубоко вдыхает и впивается ногтями мне в плечи, в безуспешных попытках оттолкнуть. Или притянуть к себе. Ее кроет так же, как и меня. Она то отвечает мне, то борется со мной и с чувствами, овладевшими ею.

Я ощущаю это в каждой вибрации, сотрясающей Ясю вместе с моим поцелуем.

— Блядь, — рычу я и облизываю ее губы. — Ты тоже это чувствуешь. Чувствуешь нас, — с твердостью заявляю и вновь срываю дыхание с ее губ, наслаждаясь пьянящей близостью.

Я целую Ясю снова и снова, не отрываясь, пока в легких не заканчивается кислород.

Каким-то чертовым образом мне удается разорвать этот дикий, пробирающий до костей, поцелуй.

Задыхаясь, я прижимаюсь лбом к ее лбу, обхватываю нежное лицо и провожу большим пальцем по губам, оттягивая нижнюю и вырывая из нее слабый вздох.

— Прекрати бежать, Яся. — Касаюсь носом ее носа. — На этот раз я не отпущу тебя.

— Почему? — ее голос звучит настолько уязвимо, что у меня дергается щека. — Почему ты это делаешь? Между нами ведь ничего не было.

Вот это ее «ничего» дергает меня не за те ниточки.

— Это то, в чем ты убеждаешь себя, да? — мое резкое дыхание смешивается с ее жалкими попытками отдышаться. Но Яся все равно продолжает по-детски упрямиться. Трясет головой, давит на мои плечи, требуя пространства. А потом прерывисто шепчет:

— Приезжать сюда было ошибкой…

— Почему, черт возьми?

Она дергается и замирает. И продолжает упрямо молчать, пока ее личные демоны не вырываются наружу, вытаскивая на поверхность вопрос, сбивающий меня с толку к чертовой матери.

— Ты смог полюбить своего сына?

Между нами повисает тишина, в которой напряжение скапливается как статическое электричество. Оно настолько осязаемо, что можно его коснуться и почувствовать физически.

Я отстраняюсь от Яси, но не убираю руки от ее лица, всматриваясь в стеклянные блестящие глаза.

Хмурюсь.

— Причем здесь это?

— Ответь! — тяжело дыша, требует она, прожигая меня прояснившимся взглядом и впиваясь в мои запястья ногтями.

Я быстро облизываю губы и сглатываю, почувствовав себя загнанным в угол.

Ярослава опускает глаза и качает головой, просит меня убрать руки.

— Отпусти… Пожалуйста, Демид… Мне лучше уйти.

Но я лишь крепче сжимаю ее лицо в ладонях, пытаясь понять, что в ее голове.

— Нет. Объясни мне, черт возьми…

— Но ты не поймешь! — голос Яси срывается, и я снова сталкиваюсь с уязвимостью в ее больших глазах.

Я втягиваю носом воздух. Поглаживаю пальцами ее напряженные скулы. И стараюсь говорить как можно мягче.

— Яся, я хочу понять. Почему ты так рвешься уехать? Почему не можешь быть со мной искренней? Я ведь уже показал тебе пример. Это несложно, черт возьми, если есть желание хоть как-то объяснить, что с тобой происходит… — я перевожу дыхание и снова прижимаюсь к ее лбу своим, но на этот раз она уворачивается и выбирается из моих объятий.

Яся отходит в сторону и, отвернувшись, собирает волосы на макушке.

— Я просто должна уехать. Сегодня. — Я вижу, как тяжело она вздыхает. — Будет лучше оставить все как есть. Я начала жить с чистого листа. Меня все устраивает. И хочу, чтобы так и продолжалось. С меня достаточно.

Твою мать! О чем она говорит?

Я чертовски злюсь и делаю шаг к ней, но в этот момент ее телефон оживает входящим звонком, и, когда она вынимает гаджет из кармана, на его экране я снова, блядь, вижу мужское имя. «Леша».

— Из-за него? — грубо бросаю я, Яся оборачивается и впивается в меня непонимающим взглядом. Я киваю на телефон. — Из-за него ты хочешь уехать?

Она хмурится, качая головой.

— Господи… что ты…

Я выхожу из себя, выхватываю у нее смартфон и тогда вижу на ее лице ужасающую панику.

— Верни… сейчас же!

Но я уже принимаю вызов и собираюсь поднести телефон к уху, но она тут же бросается ко мне, предпринимая отчаянные попытки отобрать у меня мобильный.

И прежде чем ей это удается, я ставлю разговор на громкую связь, и Яся не успевает остановить мужской голос, вырывающийся из динамиков.

— … Варю госпитализируют. — Она открывает рот, и из него вырывается лишь всхлип, но ее тут же спешат успокоить: — Яся, все норм… блядь… ситуация некритичная, но ребенка нужно поместить в стационар для наблюдения…

Нервно проведя пальцами по шее, она судорожно переключает динамик, прикладывает телефон к уху и отходит к окну.

— Ты же говорил, что операции можно избежать? — Затягивается пауза. — Господи, я… да, я поняла. Поняла! Я в порядке, ясно? — Она зачесывает волосы назад и выдыхает глухо: — В порядке.

Но она ни черта не в порядке.

Я вижу это по тому, как дрожат ее пальцы, стискивающие телефон до побеления костяшек, и слышу по ее тихому сломленному голосу.

— Я могу поговорить с ней? Хорошо, ладно, ладно… Я попробую поменять билет и выехать пораньше.

Она еще несколько секунд держит телефон прижатым к уху, а потом ее рука обессиленно повисает вдоль тела.

Я выдерживаю нужную паузу, дожидаясь, пока она вытрет лицо ладонями и повернется ко мне.

С минуту мы смотрим друг на друга, и то, что разгорается внутри меня, не поддается никакому объяснению. И я даже не могу понять в чем причина: в моем понимании ситуации или в том, сколько боли я вижу на лице Яси, которая вот-вот рассыплется на моих глазах.

Она молчит, паника в ее взгляде становится ярче, но есть что-то еще. Что-то неуловимое вызывает напряжение между нами и вокруг нас, и я чувствую, как мое сердце начинает сильнее долбить в груди.

— Это ребенок Макса?

— Твой.

Я хмурюсь, совершенно сбитый с толку.

— Что?

— Это твой ребенок, Демид.

Тяжело сглотнув, качаю головой.

Мой ребенок? Что, черт возьми… Сдавливаю челюсти, чувствуя, как раздражение начинает зудеть под кожей.

— Это хреновая шутка, Яся.

Я надвигаюсь на нее, но она даже не думает отступать. Запрокидывает голову, встречая меня с вызовом во взгляде, несмотря на то что секунду назад была абсолютно сломленной новостью о своем ребенке.

— Не заставляй меня пожалеть о моем признании, — произносит она глубоким твердым голосом.

Мое дыхание тяжелеет, жар разливается по венам, и мне приходится сжать кулаки.

— В какую игру ты бы ни играла, прекрати…

Яся толкает меня в грудь и взрывается криком:

— Она твоя!

Мой мозг горит, будто его облили кислотой, и я ни хера не понимаю, да просто отказываюсь понимать.

Блядь…

Я разворачиваюсь, отхожу и снова возвращаюсь к молчаливо стоящей Ярославе, в отличие от меня она прекрасно держится, будто наслаждается тем, что со мной делают ее слова.

В конце концов у меня не получается совладать с эмоциями, кипящими внутри, вскидываю руки и повышаю голос:

— Как она может быть моей? Блядь, Яся, завязывай, это реально не смешно.

Ее лицо искажает отвращение, и она медленно отступает, качая головой.

— Да пошел ты, — шепот срывается с ее губ, она собирается сбежать, но я ловлю ее за локоть и разворачиваю лицом к себе, сталкиваясь с блестящими от слез глазами.

Сука. Прикрываю на мгновение веки, вдыхаю как можно больше воздуха, но это не помогает.

— Как она может быть моя? — повторяю, сгорая от полнейшего замешательства и ярости. — Ты была беременна от Макса, черт возьми! Как этот ребенок может быть моим?!

— Я тоже так думала. А после того, как уехала из Питера и обратилась к врачу, чтобы пройти обследование, выяснилось, что это был гормональный сбой, потому что УЗИ ничего не показало. А через месяц у меня снова появились ранние признаки беременности, — она прикусывает уголок рта. — На тот период секс с тобой был единственным. До этого мы с Максом уже не имели никаких сексуальных отношений минимум месяц. Так что Варя никак не может быть от Макса. Или от кого-то другого. Она твоя, Демид. Верить или нет — это уже твое право, но я сказала правду.

Между нами повисает пауза. А потом Ярослава поднимает палец, мол, и еще кое-что.

— И единственная игра, в которую я играю все эти годы, — это чертов квест по больницам!

Яся вздыхает и, нервно хлопнув ладонями себя по бедрам, подытоживает с притворной улыбкой на лице:

— Ну вот и все. Теперь ты знаешь.

Я набираю полную грудь воздуха, пока не начинает распирать изнутри, закидываю руки за голову и выдыхаю. Сжимаю волосы так сильно, что уверен — костяшки пальцев побелели и вот-вот затрещат.

Я не могу подобрать слов, чувствуя себя по-настоящему ошеломленным ее правдой. К которой, судя по всему, я не был готов, и именно поэтому мое молчание сейчас может вызвать у нее нехорошие мысли, но… что я должен сказать?

Взъерошив волосы, я снова смотрю на Ясю, ее эмоции отлично спрятаны под железной маской невозмутимости. Ну почти. Глаза. Они выдают всю ее с потрохами, и если я сейчас дотронусь до нее, то определенно почувствую дрожь.

— Что с ребенком? — мой голос звучит хрипло и тяжело. — И почему не сказала сразу?

Я хотел бы разозлиться, но ни черта не выходит.

Яся раздумывает над ответом, наполняя помещение тихим неглубоким дыханием, будто она обрела умиротворение, отпустив все, что до этого держала под замком.

— У меня был тяжелый период, — наконец произносит она, — мне изменил жених и предала лучшая и единственная подруга, мне нужно было уехать и привести свои мысли в порядок. Ты был бы болезненным напоминанием о моем прошлом, которого я просто не могла вынести в тот период. — Она медленно облизывает губы, прикусывает нижнюю. — А после смерти матери моя жизнь пошла под откос… самые прекрасные месяцы беременности… я просто их не помню, все превратилось в один сплошной серый день, пока я не родила и у ребенка не выявили порок сердца. — Она втягивает носом воздух и отводит взгляд, а у меня в груди просыпается чувство, которое начинает шевелиться и переворачивать все внутри. — Ее первая операция была на следующий день после рождения.

Первая.

Я киваю, сглатываю ком в горле и провожу ладонью по груди, где усиливается дискомфорт. От меня так же не ускользает сломленный голос Яси, и я даю ей время перевести дыхание, она смаргивает слезы и наконец находит силы посмотреть на меня.

— С того дня моя жизнь превратилась в один сплошной кошмар, два года я не вылезала из больниц, каждый раз боясь не услышать биение сердца собственного ребенка. Поверь, у меня хватало проблем и я не нуждалась вот в этом, — она показывает на пространство между нами. — Стоять и доказывать тебе… — она закусывает нижнюю губу. — Потому что кроме слов у меня ничего нет. Доказать отцовство между однояйцевыми близнецами, — она вскидывает руки, истерично улыбаясь, — просто не представляется возможным. Ваш генотип полностью идентичный. Вот почему я предпочла ничего тебе не говорить. Да и что говорить? Что у нас было? Одна ночь? И я… я боялась, что ты не захочешь проблемного ребенка. — Она усмехается, зачесывая волосы назад, продолжая нервно, с легким надрывом: — Действительно. С чего бы тебе захотеть дефектного ребенка? Тем более, что у тебя есть здоровый.

Мы испепеляем друг друга взглядами, но я никак не комментирую ее слова. Яся шумно вздыхает и убирает руки в карманы брюк, пожимая плечами.

— Извини, что я столько времени молчала. Но у меня были на то основания, теперь ты их знаешь. А уж что делать с этой правдой, решать только тебе.

Решать только мне. Отлично, черт возьми. Я ни хрена не понимаю, не говоря уже о том, что с Ярославой у нас тоже черте что, но, возможно, она перестанет бежать. Сбегать от меня.

Горячие эмоции разносятся по венам, они угрожают уложить меня на лопатки своей силой, но я беру разбушевавшееся пламя под контроль, не позволяя ему охватить мозг и натворить глупостей.

Ярослава права. Она имела права так поступить. Я, как никто другой, должен понять ее — когда хочется залечь на дно и никого не видеть. Единственное, чего она хотела — слышать сердцебиение дочери. Наверное, именно это осознание не позволяет мне даже задуматься над вариантами решений. Потому что у меня есть только одно. Без каких-либо «но» и «если».

Прочистив горло, я киваю.

— Я отвезу тебя. Иди собирай чемодан, насчет лекций я все улажу, тебя заменит один из моих специалистов.

И, судя по выражению лица Яси, это не то, что она ожидала услышать.

Я загружаю чемодан Яси в багажник и, захлопнув его, достаю телефон.

Пробую еще раз дозвониться до бывшей, но зараза не берет трубку. И мне не нравится предчувствие, которое распространяется по венам как лесной пожар. Риэлтор до нее сегодня тоже не смог дозвониться.

Дернув челюстью, убираю смартфон и сажусь за руль, бросая беглый взгляд на сидящую рядом Ярославу.

Мне требуются жалкие секунды, чтобы мозг полностью переключился на Ясю и ее недавнее признание, которое до сих пор горит на моей коже.

Мысли роятся вокруг одного слова.

Твоя.

У меня есть дочь.

И я даже не могу понять, что больше скручивает мои нервы: то, что Ярослава вычеркнула меня из своей жизни, зная, что я отец ее ребенка, то, что она не нуждалась во мне в самый сложный период, или то, что я жалею о потерянном времени.

Но я не позволяю себе сказать об этом вслух.

Потому что сейчас, немного осознаннее приняв отцовство, я все же закипаю.

Нет, блядь. Я чертовски злюсь.

Несмотря на то, какой уязвимой она была в момент своего признания, шок сменился чем-то другим, почти неконтролируемым и зудящим под кожей из-за долбаной мысли, которая долбится в голове: сколько времени Яся молчала.

От понимания, что все могло сложиться иначе, я какого-то черта злюсь сильнее.

Когда она планировала рассказать мне? И планировала ли вообще? Судя по всему, положение матери-одиночки все это время ее устраивало. Хотя, кто сказал, что она одна? Этот вопрос так и остается невыясненным.

Повожу плечами, пытаясь избавиться от этих размышлений.

Перевожу взгляд на молчаливую Ясю. Она смотрит в окно, мягкие черты лица сейчас выглядят острыми, хрупкие руки мертвой хваткой сжимают телефон, а поза искрит напряжением, но я и не ожидаю от нее особого расположения ко мне, потому что, уверен, она вся там, рядом с дочерью. И у меня нет никакой уверенности в том, что Ярослава захочет впустить меня в свою новую жизнь.

От этой мысли в груди все сжимается, и мне хочется избавиться от терзающего дискомфорта, вырвать с корнем и забить зияющую дыру кулаком.

Возможно, она не привыкла быть открытой со мной, но теперь, когда мы продвинулись на один шаг вперед, я не намерен отступать. И дам ей время все еще раз обдумать. После того как она познакомит меня с моей дочерью.

Возможно, я еще не в состоянии полностью осознать, что у Ярославы есть от меня ребенок, но потребность отвезти Ясю лично, достаточно велика, чтобы я сделал свои личные выводы.

Ты смог полюбить сына?

Теперь я начинаю понимать, какие тараканы водят хороводы в ее красивой головке.

— Выезд из города в другой стороне, — произносит она, мягко указывая на неверный маршрут.

— Нужно заехать домой. Это не займет много времени. Посидишь в машине, я туда и обратно.

Проверить свою сумасшедшую бывшую. Но этого я, разумеется, не говорю.

Повисает пауза, я поворачиваю голову и вижу, как Яся поджимает губы, будто хочет поспорить, но почему-то молчит.

Я снова сосредотачиваюсь на дороге, доезжаю до дома за двадцать минут. Открываю дверь, но, прежде чем выйти, обращаюсь к Ясе:

— Давай, пожалуйста, только без бегства.

Она сглатывает, и ее горло мягко двигается, после чего, не глядя на меня, она шепчет:

— Не будет никакого бегства. Я подожду тебя.

Я не должен верить ее словам, но какого-то черта верю, и услышанное почему-то действует успокаивающе на мои разгоряченные нервы.

Кивнув, выхожу из машины и направляюсь в квартиру, по пути, в лифте, размышляя над тем, что делать с Юлей.

Потому что сегодня я уеду и не знаю, когда вернусь. На расстоянии решать ее проблемы будет сложнее. Блядь, они и сейчас-то не особо решаются.

Я толкаю дверь и захожу домой.

Сбрасываю оксфорды и не успеваю сделать и шага, как в коридоре возникает Литвинова.

— Привет, — оживленно начинает она, — я тут ужин приготовила, надеюсь, ты не против, что я на кухне похозяйничала?

Не могу разделить ее энтузиазма. Скидываю пиджак и, проходя мимо нее, бросаю:

— Риэлтор звонил?

— А это был риэлтор? — включает дуру. — Ну там какой-то номер названивал. Но я не отвечала. Я просто не беру с незнакомых номеров трубку…

— Мой номер тебе тоже не знаком?

Останавливаюсь в гостиной, упирая руки в бока и запрокидывая голову.

— Прости, на беззвучном стоял. Не слышала, видимо.

Я сдавливаю пальцами переносицу. Качаю головой. Знал же, что пожалею.

— Ясно, — сухо выдыхаю и собираюсь войти в комнату. — В общем, у меня поменялись планы и я должен уехать…

— Демид, сыночка! — доносится возглас мамы из кухни, останавливая меня на полушаге. — А почему ты скрывал от меня такую замечательную новость?

Медленно поворачиваюсь и встречаюсь глазами с матерью, которая держит на руках Марка.

— Как можно было скрывать от бабушки такого золотого мальчонку?! Дя? Дя, мой хороший? — сюсюкает она с ребенком, а я перевожу внимание на Юлю, жалея, что одним взглядом нельзя придушить. — Так завтра же! Завтра же соберемся все вместе! Надо познакомить внучат моих славненьких, да и Юлечка должна увидеться с Лейлочкой, уверена, они найдут общий язык!

— Галина Петровна, ну я же вам говорила, что у нас с Демидом пока все непросто…

— Что еще ты наговорила? — жестко перебиваю ее, впервые чувствуя себя в своей же квартире посторонним.

С того момента как Демид вышел из машины, я полностью погружена в беспокойные мысли. Они кусают меня изнутри. Терзают, превращая в один сплошной оголенный нерв.

Устало качаю головой и прижимаю ладонь ко лбу. Смотрю в никуда. И сил побороть поглотившее меня состояние нет.

Моя жизнь опять похожа на трехмерный кошмар, из которого, как я наивно полагала, мы вроде бы выбрались.

Кошмар, где я каждый день боролась за жизнь дочери.

Каждый гребаный день. До истощения и изнеможения. До рвоты от больничного запаха, того самого, который пропитан смертью…

Пальцы сами собой тянутся к шее, нащупывают кулон, и я сжимаю его, как делаю постоянно, когда нахожусь на грани.

Маленький золотой крестик, который мама вложила в мою ладонь перед тем, как ее глаза безжизненно застыли на мне.

Я, наверное, никогда не забуду, как тихо скатилась ее последняя слезинка, медленно прочертив дорожку на бледных впалых щеках.

И вряд ли забуду ее слова — едва слышный прерывистый шепот:

— Возьми… мою частичку… я буду оберегать тебя, когда меня не будет рядом.

А потом мамы не стало. Ее рука безжизненно соскользнула, оставив лишь холодную цепочку в моей ладони.

И каждый раз, когда мне плохо, я сжимаю этот крестик с такой тоской по маме, что его форма отпечатывается на коже.

Я знаю: ее душа, хоть и далеко от нас, борется за жизнь Вари вместе со мной.

А ведь я уже поверила, что можно обойтись без операции, медикаментозное лечение шло успешно и было направлено на профилактику осложнений и рецидивов, которые за последние месяцы не беспокоили мою дочь.

Господи… ну за что нам все это?

А самое ужасное, что я даже обнять ее не могу. Не могу окружить мою девочку теплом. Забрать все ее страхи себе…

С отчаянием закусываю нижнюю губу, позволив нескольким каплям упасть с моих ресниц.

Не нужно было соглашаться на эту чертову поездку. Не нужно…

Дверь в машину распахивается, и я вздрагиваю от того, с какой яростью Демид врывается в салон.

Атмосфера вокруг меняется, циклоном смещаясь в сторону Демида, но, на самом деле, я даже благодарна ему.

Потому что мне нужно выбраться из своей головы.

И Серов отлично справляется с ролью магнита, который сейчас буквально искрит от напряжения.

Что-то изменилось. Каждый его нерв так и норовит ударить током, пока он заводит двигатель и переключает рычаг передач, а затем машина быстро трогается с места.

Отворачиваюсь, прежде чем он посмотрит на меня, и как можно незаметней вытираю влагу со щек.

Я очень стараюсь спрятать свою уязвимость, чтобы он не успел за нее зацепиться. На сегодня с меня достаточно.

Из сумки доносится сигнал о входящем сообщении, и я тут же вытаскиваю телефон. На экране сообщение от Холодова:

«Операция назначена на завтра, вечер. Успеваешь?»

Бросаю взгляд на навигатор и снова на телефон.

Быстро печатаю ответ:

«Двенадцать часов. Если без проблем на дороге, в городе буду уже в обед».

И следом еще:

«Как она?»

«Стабильно. Спит».

«Как проснется, позвони мне, пожалуйста, хочу услышать ее голос».

«Если не вызовут на операцию, позвоню».

Леша набирает что-то еще. Телефон тренькает:

«Не накручивай себя. Прорвемся. Не впервой».

Уголки губ дергаются в невеселой улыбке.

Не впервой. И это правда.

Я познакомилась с Лешей сразу после рождения Вари, он проводил первую операцию, когда нас доставили в детское хирургическое отделение в областной. А потом оказалось, что у них не хватает специалиста в отделении мануальной терапии, и я предложила свою кандидатуру.

Так что я практически прописалась у них в больнице.

Ну а между обследованиями Вари и чашечками кофе мы с Лешей нашли общий язык.

В конце концов, мне требовалось хоть какое-то дружеское плечо, и Холодов отлично подошел на эту роль.

К слову, женской дружбы я и не искала после предательства Лейлы. Не верю я в нее больше. Да и дружить-то особо было некогда. Это Холодов, просто так получилось, практически всегда рядом. Он, собственно, и уговорил меня поехать на этот конгресс, чтобы я немного развеялась. Но как-то не вышло…

— Ты как? — меня вырывает из мыслей глубокий голос, и встречаюсь с обеспокоенным взглядом, который на мгновение отвлекается на экран моего мобильного.

Я машинально блокирую телефон, и Демид снова сосредотачивается на дороге.

— Нормально, — прерывисто выдыхаю. — Состояние у Вари стабильное. Операция назначена на завтра.

Он кивает, не сводя глаз с дороги.

И мы снова погружаемся в тишину. В которой я периодически борюсь со жгучими слезами, то и дело возвращаясь мыслями к дочери.

По радио играет меланхоличная мелодия и усугубляет мое состояние.

Я пытаюсь отвлечься, наблюдая за мелькающими витринами в окне, но проигрываю, когда взгляд цепляется за магазин игрушек…

Панорама города сменяется полями и лесами, которые кое-где уже выпускают пестрые цвета. Солнце, приближающееся к горизонту, бросает на них оранжевые брызги и делает еще выразительнее на фоне пока еще зеленых полей и деревьев.

Мы сворачиваем к заправке. Демид выходит из машины, чтобы наполнить бак, а потом уходит на кассу. Я проверяю телефон, но ничего. Пусто.

Прикусив губу, раздумываю, не позвонить ли Холодову самой, но останавливаю себя: если бы у него были новости или время, он дал бы мне знать.

Терпение явно не мой конек, но возвращение Демида снова отвлекает меня.

— Держи, — он протягивает мне кофе.

Я забираю теплый стаканчик и, осторожно обхватив обеими руками, грею холодные ладони, наблюдая за тем, как Демид выныривает из салона и забирает с крыши машины еще один стаканчик и упаковку сэндвичей.

Кофе отправляет в подстаканник, пакет с едой — на приборную панель.

А потом заводит машину и выезжает с заправки.

— Поешь, ехать еще прилично. Останавливаться не будем, чтобы не терять времени.

Мы паркуемся у больницы, и Яся выскакивает раньше, чем я успеваю выдернуть ключи из зажигания. Единственное, что она оставляет мне — громкий хлопок двери.

И что я должен делать? Сидеть здесь и ждать? Или услуги таксиста на сегодня закончены?

Или мне нужно пойти за ней и увидеть свою дочь? Подходящий ли момент для этого?

Простонав от непонимания, провожу ладонью по волосам и, разозлившись, сжимаю их в кулаке.

Черт. Я правда не знаю, как повести себя. Но что-то внутри делает выбор за меня. Хотя я и не уверен в правильности своего решения…

Сбитый с толку, качаю головой и выхожу из машины.

Вижу бегущую ко входу Ярославу, и в последний момент, открыв дверь больницы, она оборачивается и ищет меня взглядом.

Ее лицо — растерянное и покрасневшее от бега и волнения.

Я ускоряю шаг и, когда срезаю по газону и выхожу из-за клумбы, встречаюсь взглядом с Ясей и замечаю в нем проблеск облегчения. Это, конечно, не то, что она сейчас может испытывать. До настоящего облегчения далеко. Но я рад, что мое присутствие вызвало эту мимолетную эмоцию на ее лице.

Мы заходим в больницу, Яся здоровается с гардеробщицей, сдает ей пальто, вручает мелочь и получает взамен нее пару бахил. У Ярославы дрожат пальцы, когда она протягивает мне мою пару.

С трудом натянув их на свои оксфорды, следую за ней мимо поста охраны.

Стук ее каблуков эхом сопровождает нас, пока мы идем по коридору, длинному и витиеватому, изредка пропуская каталки и людей.

Мы проходим мимо неврологического отделения, и смрадное зловоние, доносящееся оттуда, не в силах скрыть даже двойная дверь.

Я задерживаю дыхание, а когда сворачиваем к хирургии, эта вонь сменяется едким запахом антисептика и лекарств.

Она усиливается на лестничной площадке перед самим отделением, но вместо того чтобы пойти туда, Яся нажимает на кнопку лифта. Переминается с ноги на ногу, поглядывает на телефон. Она нервничает в разы сильнее, так, что уже не может скрыть своего состояния, как последние двенадцать часов скрывала в машине, и я борюсь с желанием обнять ее, потому что не знаю, насколько это уместно, учитывая наши непонятные отношения.

Двери с грохотом раскрываются, и нам приходится отойти, чтобы пропустить медсестру, выкатывающую пациента в кресле.

Лифт явно не новый, но до четвертого этажа мы добираемся влет и выходим прямо к детскому кардиологическому отделению.

Судя по тому, как встречают Ярославу, она тут частый гость, и я вспоминаю ее слова про два года мучений.

Сейчас картина ее жизни за все это время представляется четче, ярче, и я злюсь на себя за то, что не смог быть с ней рядом или недостаточно старался для того, чтобы быть.

Перекинувшись с медсестрой парой фраз, Ярослава смотрит на меня и кивком приглашает следовать за ней.

Только перед самыми дверями палаты, она останавливается и поворачивается ко мне.

— Сейчас… — она делает глубокий вдох и облизывает губы. — Просто не жди ничего от этого знакомства. Сейчас не до этого, не хочу создавать для дочери шоковую ситуацию, — она нервно трогает шею. — Но я не вправе запретить тебе ее увидеть после проделанной дороги. Если Варя будет расположена к общению, ты сможешь представиться ей как друг.

Она смотрит на меня с пониманием, которого ждет и от меня.

Я киваю.

— Хорошо. Будем действовать по ситуации.

Яся натягивает улыбку, но ее губы предательски дрожат, а в глазах проступает блеск.

— Прости, что знакомлю вас так, но… как вышло.

С этими словами она отворачивается и берется за дверную ручку, но медлит.

Вскидывает голову, вытирает щеки и только потом заходит в палату.

Я же остаюсь на пороге, чувствуя себя чертовски неловко. Чужим. Какая-то непонятная эмоция застревает между ребрами, но я не успеваю дать ей определение, потому что мой взгляд цепляется за малышку с двумя маленькими хвостиками, сидящую на коленях у женщины в белом халате.

— Варюшечка, ты посмотри, кто там пришел, — говорит женщина, склонившись над девочкой, после чего та вскидывает голову, переключив внимание с книжки перед ней на Ярославу.

Секунда — и на ее милом личике расцветает широкая улыбка, и девочка, тянет к матери маленькие ручки, сжимая и разжимая кулачки.

— Мамоська!

— Привет, Плюшкин, — Яся заключает дочь в крепкие объятья, зацеловывая каждый сантиметр ее пышных коротких волос и лица. — Мамочка так скучала, — сдавленно шепчет и прижимает девочку сильнее к своей груди. А потом слегка отстраняет дочку и заглядывает ей в глаза. — У тебя что-нибудь болит? — ласково проводит ладонью по пухлым щечкам.

Варя мотает головой, потряхивая хвостиками.

— А болело?

— Угу… — девочка опускает взгляд, кладет маленькую ладонь себе на грудь и снова смотрит на мать: — Туть.

У Ярославы снова дрожит подбородок, но она подносит ладонь дочери к губам и что-то шепчет, что — я не могу расслышать со своего места.

— Что здесь делают посторонние? — гремит за моей спиной мужской голос, вынуждая обернуться и столкнуться в дверях с врачом. Делаю вывод по белому халату и бейджику: «Кардиохирург Холодов Алексей Викторович».

— Он не посторонний, — вмешивается Яся своим мягким голосом, прерывая нашу безмолвную перепалку взглядами.

Поврачиваю голову к Ясе, которая поглаживает пальцами спину дочери, обхватившей ее за шею.

— В любом случае ему нужно выйти. Наш разговор носит конфиденциальный характер, — строго произносит Холодов и, напоследок мазнув по мне взглядом, проходит в палату. — Лариса Ивановна, спасибо, вы свободны.

Женщина кивает и, положив на место игрушки, проходит мимо меня.

Усмехнувшись едва слышно, веду плечом и, встретившись взглядом с Ясей, киваю на дверь.

— Я буду рядом.

Не отпуская от себя девочку, Яся моргает, целуя ее в макушку, прежде чем их загораживает широкая спина врача.

Что происходит дальше — уже не вижу: выйдя в коридор, опираюсь спиной о стену и смотрю невидящим взором прямо перед собой.

Холодов Алексей, значит. Ну, будем знакомы. Леша.

Я сжимаю бумажный стакан, грозясь выплеснуть кофе, и продолжаю наблюдать из-под нахмуренных бровей за Ясей, которая не может найти себе места.

Прошло уже три часа с тех пор, как Варю забрали готовить к операции. И хотя тот самый Холодов настаивал, чтобы Яся поехала домой привести себя в порядок, пообещав держать ее в курсе, она, разумеется, проигнорировала его совет.

Нам предложили комнату для родителей, и с того самого момента, как мы зашли сюда, никто из нас не проронил ни слова.

Все что делает Яся: ходит взад-вперед, сидит, раскачиваясь из стороны в сторону, сжимает кулон на шее, бесконечно проверяет телефон и смотрит в никуда, пока я чувствую себя невидимкой.

У меня возникает желание схватить ее и сгрести в объятья, чтобы она прекратила изматывать себя в одиночку. Потому что она больше не одна. Но боюсь, если я сейчас прикоснусь к ней, Ярослава покроется трещинами и рассыплется.

Она выглядит уставшей и ужасно уязвимой. Видеть ее такой невыносимо. Чертова пытка. Будто из комнаты выпустили весь воздух, чтобы я смог хоть на малую часть ощутить боль и тревогу этой девушки.

И я ощущаю.

Сейчас состояние Ярославы настолько осязаемо, что буквально покалывает мне кожу.

И когда она в тысячный раз проходит мимо, я не выдерживаю и, протянув руку, притягиваю Ясю к себе.

Она вздрагивает и, потеряв равновесие, падает на диван рядом.

Испуганный взгляд врезается в меня, ее дыхание становится поверхностным и неровным, и, прежде чем она попытается снова встать, я обхватываю лицо Яси ладонями.

— Все будет хорошо, — произношу, глядя в ее большие, быстро бегающие по моему лицу глаза. — Перестань изводить себя.

Она фыркает и морщится, пытаясь вырваться, будто я сказал какую-то чушь, но я не позволяю ей оттолкнуть меня.

— Послушай, — слегка встряхиваю ее. — Да, я не могу испытать всех твоих чувств или хотя бы до конца понять их, но видеть, как ты изматываешь себя, больше не могу. Подумай о дочери, ты нужна ей здоровой. И ты должна быть сильной ради нее.

Ее глаза начинают предательски блестеть и, прикрыв веки, я матерюсь на себя, потому что доводить Ясю до слез в мои планы категорически не входило.

Поэтому я просто притягиваю ее к своей груди, и на удивление она не только принимает мои объятья, но и сама сжимает в дрожащих пальцах рубашку на моей талии.

Но я не соврал. Я и правда не смогу понять все, что сейчас происходит внутри Яси, потому что у меня не было возможности толком увидеть свою дочь, разве что разглядеть эти забавные хвостики. Она даже ни разу не посмотрела в мою сторону, все ее внимание было направлено на женщину, которая, в отличие от меня, с самого рождения была рядом.

После предательства Юли я перестал задумываться об отцовстве. Даже когда она появилась на моем пороге с Марком, объявив, что он мой сын, осознание отцовства все равно было каким-то абстрактным. То, что я внезапно стал отцом, не заставило себя им почувствовать, ведь я никогда раньше не видел своего сына. Но я знал, каково это — расти без отца и его поддержки, такого я бы не пожелал своему сыну. Поэтому я работаю над своим отношением к сложившейся ситуации. И мне было бы куда проще, если бы его мать не усложняла этот процесс.

Но Юля есть Юля. Полная противоположность Ярославы, которая даже с больным ребенком на руках, не попыталась сообщить мне новость и потребовать денег на содержание или лечение. Хотя она могла это сделать, но, видимо, побоялась, что я потребую тест ДНК или, что еще хуже, меня испугает новость о больной дочери. Даже в сложнейший период, после смерти матери, Ярослава думала о том, что может стать обузой…

Обузой…

Да она имела полное право перекрыть мне весь чертов кислород, но только не молчать и не сражаться в одиночку. Вот и сейчас, несмотря на то что я рядом, она пытается справиться сама, как и делала все эти годы.

Понимание, что столько времени мои девочки нуждались в помощи, будто вспарывает мою грудь ножом. Конечно, судя по всему, у них мог быть Леша, но я бы дал в разы больше, если бы только знал…

— Спасибо, — горячий шепот царапает мою шею, возвращая в реальность. К ней.

Я сдавливаю ее плечо, прижимая Ясю крепче к своей груди, и целую в макушку.

— Поспи немного, тебе нужен отдых. Я разбужу.

Она упрямо качает головой.

— Я не могу… Я должна знать, что с моей девочкой все хорошо. — Яся всхлипывает, и я чувствую, как сквозь нее проходит дрожь. — Ты, наверное, думаешь, что я должна была уже привыкнуть… Я ведь столько раз испытывала это долбаное чувство беспомощности, отсчитывая часы мучительных ожиданий, но к этому невозможно привыкнуть… каждый раз… каждый раз все ощущается как впервые. Так же сильно и невыносимо. Как ломка, от которой выкручивает кости.

— И ты справишься, как справлялась раньше. — Нежно провожу ладонью по ее сжавшейся спине, касаюсь губами волос. — Но на этот раз я рядом.

Она горько усмехается на моей груди, а потом отстраняется и заглядывает мне в лицо покрасневшими от невыплаканных слез глазами.

— Ты знаешь, я иногда задумывалась, каким бы ты был отцом, если б мы были вместе.

Мои губы трогает слабая улыбка.

— И каким бы я был отцом?

Ярослава опускает взгляд, а на ее лице появляется невеселая ухмылка.

— Я думаю, ты будешь замечательным отцом для каждого ребенка. И еще я думаю, — она снова смотрит на меня, — что для Вари я хочу этого больше всего на свете.

В считанные секунды моя грудь наполняется настолько сильной эмоцией, что у меня сковывает горло, а сердце начинает выламывать ребра. Черт возьми…

Но распахнувшаяся дверь разбивает этот магический момент вдребезги. Яся вскакивает прежде, чем в комнату заходит врач.

— Успокойся, — просит он немного устало. — Все нормально, операция прошла успешно. Варю перевели в палату интенсивной терапии.

— Господи, спасибо…. — голос Яси опускается до неузнаваемости, и она закрывает лицо ладонями. Ее хрупкие плечи начинают дрожать. А потом она резко вытирает слезы и делает шаг к Холодову.

— Я могу увидеть ее?

— Нет…

— Леш, пожалуйста, — она сжимает лацканы его халата. — Умоляю… хотя бы одним глазком. Просто убедиться, что с ней все хорошо…

Он тяжело вздыхает. Качает головой.

— Ты же знаешь, что сделаешь себе только хуже, — произносит он строго, но спокойно.

— Нет, все будет нормально… я знаю, я готова…

Холодов снова качает головой, бросает на меня короткий взгляд и опять смотрит на Ясю.

— Если я разрешу, ты сразу же, вот прямо сейчас, собираешься и едешь домой, чтобы привести себя в порядок. Варя должна увидеть свою маму, когда придет в себя, а не ее призрак.

Экипировавшись в халат, маску и шапочку, Ярослава тщательно моет руки. Я следую ее примеру, наблюдая, как она вытирает подрагивающие пальцы салфетками и дополнительно обрабатывает антисептиком.

Яся сказала, что знает, чего ожидать, и что готова к этому. Но готов ли я?

Понятия не имею.

Я в принципе чувствую себя максимально растерянно и неестественно в сложившихся реалиях, но, учитывая ситуацию в целом, хаос в моей голове вполне оправдан.

Только оставить Ясю одну нет и в мыслях. На самом деле она ни черта не готова, что бы там ни говорила. Ее состояние настораживает меня, но решительность сбивает с толку.

Мое мрачное настроение становится еще мрачнее, когда Холодов провожает нас в палату интенсивной терапии и мы оказываемся в замкнутом пространстве, напичканном аппаратурой, которая непрерывно издает световые и звуковые сигналы.

Я ненавижу все, что сейчас слышу, вижу и чувствую, особенно яркий свет и резкие запахи, я в принципе не переношу дух больницы, но реанимация — это непередаваемо отвратительное место, в котором я находился достаточно, чтобы даже посетителем ощущать себя в нем максимально дискомфортно.

Но все перестает иметь какое-либо значение, когда я вижу картину, которая окончательно дестабилизирует меня: маленькое хрупкое тельце, частично укрытое простыней, кроме верхней части перебинтованной повязкой груди с торчащими трубками и проводами, ведущими к аппарату мониторинга работы сердца.

Яся едва сдерживается, чтобы не прикоснуться к дочери, но Холодов напоминает ей, что сейчас этого делать не стоит. Она закусывает губу, борясь со слезами, затем смотрит на мониторы и снова на спящую девочку.

Наверное, нет ничего хуже, чем видеть и без того маленьких беспомощных детей настолько уязвимыми.

Гораздо ужаснее, когда приходит осознание, что этот ребенок твой. И ты не можешь облегчить ни состояние дочери, ни ее матери, которая страдает в тишине, нарушаемой гребаным пиканьем.

Яся садится на корточки и закрывает лицо ладонями.

Холодов подходит к ней и вынуждает подняться, ведет ее к выходу. Она мотает головой на то, что он ей говорит слишком тихо и быстро, вытирает слезы с лица.

Потом Яся бросает на меня рассеянный взгляд, но Холодов не дает ей задержаться, выводит из палаты. Прежде чем последовать за ними, я бросаю взгляд на девочку, которую еще надеюсь увидеть с теми самыми забавными хвостиками.

Я не отдаю себе отчета, когда делаю к ней шаг, затем другой, пока не оказываюсь в такой близости, что дыхание застревает в горле от понимания, что такой маленький человечек перенес уже столько боли.

Мне становится не по себе, и я чувствую, как по спине скатывается капля холодного пота.

Стиснув челюсти, пытаюсь не обращать внимания на расползающуюся в груди, подобно холодным щупальцам, уродливую беспомощность.

Я, как в тумане, протягиваю руку, чтобы убрать прилипшую ко лбу девочки прядь волос, но меня останавливает покашливание.

Повернув голову, встречаюсь с бесстрастным взглядом врача. Он качает головой и указывает на выход.

Пошевелив пальцами в воздухе, сжимаю их в кулак и иду на выход с тяжелым чувством, которому у меня еще нет определения.

— Каждая операция у Вари — это шанс на успешное продолжение нормальной полноценной жизни.

Твердый голос Холодова за спиной вынуждает меня остановиться, плечи машинально напрягаются, но по большей части от смысла его слов.

— Но в любой момент она может оказаться на той самой грани, которая разделит жизнь на до и после.

Я поворачиваю голову вполоборота.

— Я разрешил тебе присутствовать здесь, чтобы ты понял всю серьезность ситуации. И если ты не готов к ответственности, оставь их.

В голосе звучит четкое требование прислушаться к его словам. И меня это чертовски злит. Настолько, что в ушах пульсирует. Кто он, на хуй, такой, чтобы лезть в наши отношения?!

В кармане вибрирует телефон.

— Передай Ясе, что я буду ждать ее в машине.

Это все, что я ему говорю, перед тем как уйти. Гнев раскаляется во мне с каждым движением. Я сейчас весь на нервах и чертовски зол, так что любое решение, принятое второпях, будет ошибкой.

Кроме того, чтобы уйти.

Я пытаюсь убедить себя, что Холодов уже не один раз спас жизнь девочки, которая оказалось моей дочерью, но этот аргумент перестает работать.

На ходу срываю с себя экипировку и оставляю на подоконнике. Не оборачиваюсь, чтобы не наделать глупостей. Не здесь и не сейчас, Ясе и без того проблем хватает. Да и мое состояние — еще один аргумент против разговора с мужиком, который переходит границы, не заботясь о последствиях. Но пока наши интересы совпадают, я убеждаю себя не идти на конфронтацию, которую он провоцирует с присущим ему высокомерием.

Когда выхожу на улицу, телефон перестает вибрировать, и я даю себе время, чтобы остыть.

Только продышавшись как следует, вынимаю мобильный из кармана и вижу пропущенный от риэлтора. Перезваниваю.

— Демид, ну наконец-то я хоть до кого-то дозвонилась! — раздается на другом конце провода возмущенный голос Алины. — Что с квартирой? Нужна? У меня так-то уже есть желающие. А твоя Юлия трубочку не берет.

Сжимаю переносицу пальцами, проглатывая мучительный стон. Юля, блядь.

— Алин, прости. У меня внештатная ситуация, уехал из города. Дай мне пару дней. Квартира нужна.

— Пару дней. И только потому, что мы знакомы и я в тебе уверена.

Я слабо улыбаюсь.

— Спасибо. С меня причитается.

Сбросив звонок, направляюсь к машине. Тру висок от начинающейся головной боли.

Сев за руль, пытаюсь составить план на ближайшие дни, но ни хрена не выходит. Мысли рассыпаются. Потому что я не знаю, как поступить лучше. Правильнее. Но в любом случае остаться не могу. Мне нужно вернуться, как минимум чтобы решить проблему с бывшей, иначе она запустит свои когти в надежду остаться в моей квартире так глубоко, что я не вырву ее оттуда.

Дверь со стороны пассажирского сиденья открывается, и Яся садится в машину. Звук ее тихого дыхания наполняет пространство вокруг нас. Она смотрит прямо перед собой. Вникуда. Взгляд расфокусирован. Лицо уставшее, бледное и лишено каких-либо эмоций. Она снова закрыта. И как бы я ни желал, чтобы Яся нуждалась в моем крепком плече, я должен понимать, что слишком долго она была независимой. И слова Холодова отчасти имеют под собой рациональную основу. Но пошел он на хуй. Он ничего не знает обо мне. Я не бросал ее. Не бросал их. Это был выбор, который сделали за меня.

— Отвези меня, пожалуйста, домой.

И я выполняю ее тихую просьбу, забив нужный адрес в навигатор. Если бы я только знал его раньше. А не безответно стучался в дом, который остался пустым.

Спустя полчаса паркуюсь во дворе десятиэтажки. Глушу мотор, и какое-то время мы оба сидим в тишине, пока я не нарушаю ее:

— Я могу приехать, после того как улажу пару вопросов?

Яся медленно кивает.

— Конечно.

Пауза.

— Ты собрался ехать сейчас?

Я хмурюсь.

— Да.

Она опускает взгляд на свои пальцы, крепко сцепленные в замок.

— Ты не спал больше двенадцати часов. В этом есть и моя вина.

— Это было моим решением, Яся…

— Просто останься и отдохни, не хватало мне еще переживать за тебя: как ты доедешь в таком состоянии.

— Не думаю, что переживать за меня — хорошая идея.

Яся глубоко дышит, а потом вскидывает на меня взгляд, понятный без слов. Но она все равно произносит:

— Я не хочу оставаться одна.

Больше мне не нужно ничего слышать. Я завожу машину и проезжаю немного вперед, чтобы припарковать машину в кармане.

Мы заходим в квартиру Яси, и она, тихо предложив мне чувствовать себя как дома, оставляет меня, скрываясь в одной из комнат. Усталость берет верх и я, лениво скинув ботинки, захожу в проходную гостиную. Желание упасть на диван с множеством маленьких подушек давит тяжестью на плечи, и я почти поддаюсь ему, но внимание привлекает холодильник, виднеющийся через арку на кухне.

Причина моей заинтересованности — не голод, а фотографии, их так много, что холодильник больше напоминает фотоальбом.

Подхожу ближе, осматривая уютную обстановку небольшой квартиры.

Взгляд останавливается на одном из фото, зафиксированном магнитами на дверце. На нем Варя с теми самыми двумя хвостиками, с вьющимися светлыми волосами, с небесно-голубыми глазами, как у ее матери, и чертовски милой улыбкой.

Девочка улыбается во весь рот и обнимает маленькими ручками бедного кота, будто хочет задушить его своей любовью.

Улыбка непроизвольно растягивает мои губы.

Забавно.

Затем я рассматриваю и другие фото Вари: в зоопарке с обезьянкой, на пони, в каком-то детском центре, в аквапарке на руках Ярославы. И моим вниманием завладевает купальник последней, с трудом прикрывающий пышную грудь. Надеюсь, автор этого фото не Леша. Проводят ли они время вместе во вне рабочей обстановке?

От этой мысли мне хочется избавиться, как от паразита, но не выходит, потому что я нахожу Холодова на другом фото. Селфи. С тем самым котом и Варей, которая сосредоточенно прослушивает свою живую мягкую игрушку большим для нее фонендоскопом.

Я прищуриваюсь и тянусь за фото, но меня останавливает тихий голос Яси:

— Я могу показать фотоальбом. Это малая часть. Мне кажется, я одержима идеей запечатлеть каждый ее шаг.

Оборачиваюсь и встречаюсь с домашней Ясей. В длинной майке оверсайз и неряшливым пучком на голове.

Мой взгляд блуждает по ее груди, которую не в силах скрыть просторная одежда, опускается ниже, на гладкие бедра, выглядывающие из-под края майки, но сексуальный подтекст исчезает, когда я замечаю на ее ногах плюшевые тапочки с ушками.

Мне приходится сдержать улыбку, но выходит не очень.

Яся прочищает горло, вынуждая меня вернуться к ее большим голубым глазам.

— Есть хочешь?

Почесав затылок, пожимаю плечом.

— Если честно, аппетита нет, но от кофе бы не отказался.

— Кофе перед сном? Давай лучше чаю с мелиссой заварю.

Киваю.

— Чай. С мелиссой. Отлично. От фотоальбома тоже не откажусь.

Позднее мы сидим в гостиной на мягком диване с эффектом объятий, который так и манит откинуться и позволить векам сомкнуться, но я не могу. Не тогда, когда Яся рассказывает мне о нашей дочери, показывая большую часть их жизни, которую я пропустил.

— А здесь она пробует первый раз киви, — Яся указывает на фото дочери с перепачканными руками в зеленой кашице.

Я издаю смешок от милой скорчившейся мордашки девочки.

Ярослава перелистывает еще одну страницу, и я снова вижу кота, на этот раз закутанного в плед.

— Надеюсь, этот кот жив?

Яся улыбается, поглаживая страничку большим пальцем.

— Ну с этой кошкой у них любовь, как ты уже понял.

— Да. Правда, немного деспотичная на мой взгляд.

Яся издает усталый смешок, и мне хочется дать ей повод посмеяться еще раз.

— Где, кстати, жертва вселенской любви?

— Кошка не наша. Она того самого врача Алексея. Он иногда привозит ее к нам, чтобы мы присмотрели за ней, когда сам бывает в разъездах.

Вопросы вертятся у меня на языке, но не выходит задать ни одного. По крайней мере, не сейчас.

— Я думаю, на сегодня достаточно, — Яся вздыхает, прикрывает альбом и кладет его на кофейный столик. — Если хочешь, можешь принять душ, а я пока постелю тебе на диване.

Я прикрываю глаза и медленно разминаю шею. В висках немного пульсирует от перенапряжения и усталости, и релакс под теплыми каплями был бы очень кстати.

— Душ. Отличная идея, спасибо.

Яся кивает, встает, берет фотоальбом и прижимает его к животу. Она явно нервничает и чувствует себя не в своей тарелке. Думаю, я разделяю ее чувства.

— Прямо по коридору, первая дверь слева. Белье можешь закинуть в машину, я постираю и кину в сушилку. К тому времени как ты проснешься, все будет готово. Полотенце сейчас принесу.

Я ничего не отвечаю, а Яся натянуто улыбается и уходит.

Заставляю себя подняться, чувствуя еще более сильную усталость. Но ощущения помятости все же придает мне стимул, чтобы дотащить свою задницу до душа.

И стоит мне только переступить порог небольшой ванной, как я застываю на месте, оказавшись среди непривычной для меня атмосферы.

Куча разноцветных бутылочек, различных форм и размеров, кафельные стены обклеены резиновыми фигурками животных. На полу в душе тоже много резиновых игрушек и антискользящий коврик в ярко-розовой расцветке. Все здесь кричит: только для девочек. И кажется кощунством вставать на этот розовый коврик такому взрослому дядьке, как я, поэтому первым делом я складываю его и убираю в сторону, к такой же розовой ванночке.

Затем скидываю с себя одежду и кладу ее в стиральную машину. Надеюсь, что я правильно выбрал, потому что сверху стоит точно такая же, но я делаю вывод, что это сушилка.

Захожу в душ и поворачиваю кран, настраивая комфортную температуру воды. Зажмурив глаза, подставляю лицо под поток и перевожу тяжелое дыхание. Несмотря на усталость, тело максимально чувствительное. Такое бывает от недостатка сна. И теплые, ударяющие по коже капли скатываются вниз по грубым мурашкам. Жар искрит в пояснице и опускается в пах. Черт…

Я открываю глаза и давлюсь удушливым смешком, потому что думать о стояке среди множества чудаковатых рожиц на стенах, которые будто насмехаются надо мной, кажется немного неприличным и даже в какой-то степени сюрреалистичным.

Но реакция тела полностью иррациональна в противоположность здравому смыслу. Возможно, потому что я не перестаю думать о фото из аквапарка. И даже ребенок у Яси на руках не в силах остановить мои извращенные мысли о круглой и полной груди под купальником, а точнее, изменилась ли она после родов… стали ли ее соски больше? Господи, блядь.

Я встряхиваю головой и, послав свой чертов мозг, хватаю розовый бутылек и выплескиваю его содержимое на ладонь.

И когда вижу гель вперемешку с блестками, тихонько смеюсь, чувствуя, как неуместное напряжение в паху начинает ослабевать. Я всего лишь зашел в душ для девочек, а моя жизнь стала уже ярче, чем за последние годы.

Плавными движениями натираю свое тело блестящим гелем, надеясь, что все смоет вода и я не останусь блестящим, как вампир на солнце.

Я слышу какой-то шум сквозь воду и пену в ушах и спешу смыть ее с лица, а когда медленно открываю глаза, встречаюсь взглядом с Ярославой. Она стоит в дверях и сжимает в руках полотенце.

Сильнее, чем следовало, судя по ее побелевшим костяшкам.

Она не торопится ни смутиться, ни уйти. Вместо этого, покусывая нижнюю губу, смотрит на меня.

Ее взгляд ощущается как пламя, поджигающее каждое нервное окончание.

Затем она опускает взгляд, качает головой и кладет полотенце на полку, собираясь выйти, но ее рука замирает на ручке.

Яся не торопится отпустить ее, вместо этого комкает край майки и тянет вверх, открывая свою миниатюрную попку в форме сердца.

Твою мать…

Стоя спиной ко мне, Яся заводит изящные руки за голову и медленно распускает небрежный пучок.

Локоны светлых волос ниспадают волнами на ее хрупкие плечи, которые тяжело поднимаются и опускаются в такт ее взволнованному дыханию.

Она несмело поворачивается ко мне и окончательно сбивает с толку своим соблазнительным телом с мягкими изгибами и полной вздымающейся грудью.

Мой взгляд жадно исследует ее с головы до ног. Оторваться… невозможно. Ярослава невероятна даже после родов.

Она делает несмелый шаг. И этого достаточно, чтобы в горле пересохло.

Второй — и я чувствую, как температура тела критически повышается.

Третий — меня сковывает от напряжения и жара, стекающего в пах.

Это сильнее всего на свете.

Видеть ее настолько открытой, уязвимой и нуждающейся во мне практически невыносимо. Контроль над физическими реакциями моего тела как прерывающийся пульс. Я перестаю с ним справляться, но ее большие печальные глаза напоминают, что мои мысли неуместны. Все, что я хочу сейчас с ней сделать, неуместно. Она устала, разбита переживаниями о дочери, и я буду последним ублюдком, если уступлю место похоти.

Но когда Яся сокращает между нами последнее расстояние и шагает в застекленное пространство под теплые струи воды, я шлю все к черту и осторожно притягиваю ее спиной к себе.

Это мгновение… соприкосновение наших тел рассылает внутри меня импульсы боли.

Я хочу смять всю ее в своих руках, но боюсь, что она не выдержит моих объятий. Неутоленной жажды по ней.

Не удержавшись, соскальзываю ладонью на подрагивающий плоский живот Яси, вжимая ее миниатюрное тело в свое, утыкаюсь носом в макушку, поглаживая пальцами другой руки ее бедро.

Я слышу тяжелый вздох и чувствую, как она вытягивается от моих прикосновений и как тянется к ней определенная часть меня. Прикрываю глаза и проглатываю стон, когда затвердевший член оказывается зажат между моим животом и ее поясницей.

Будь обстоятельства другими, я бы, не раздумывая, толкнул Ясю в стену, намотал ее волосы на кулак и вошел бы в нее одним глубоким толчком… заставил бы выкрикивать свое имя…

Будь обстоятельства другими.

Блядь…

Я сжимаю Ясю грубее, выдыхая скопившееся напряжение и тянусь за гелем для душа, чтобы сместить фокус своих мыслей. Безнадежно, знаю, но…

Скрипнув зубами, выдавливаю на ладонь большее количество мятного сладкого геля и начинаю втирать пену в ее напряженные плечи, шею, укладываю голову Яси себе на плечо, замечая, как слабый стон раздвигает ее мягкие губы.

Черт… хочу их пиздец. Ее. Всю. Целиком и полностью.

— Что ты со мной делаешь… — шепчу хрипло.

Тяжело сглатываю желание и, наклонившись, медленно целую ее в ключицу. Яся впивается в мое запястье, но это не останавливает меня.

Поднимаюсь губами выше, к скуле, руками — к груди, которая едва помещаются в мои ладони. Мягкая, с напряженными сосками, идеально ощущающаяся под пальцами.

Массирую чувственными движениями, украшая молочную кожу белой пеной, которую тут же смывают капли воды, но я снова прохожусь по полукружиям, задевая острые пики, осыпая поцелуями хрупкую шею.

Соскальзываю вниз следом за белоснежной пеной, на живот. Жду, что Яся меня остановит, но она лишь выгибается, когда пальцы спускаются еще и под мое сдавленное рычание пробегают по гладким складкам.

— Останови меня…

Но она прикрывает мой рот подрагивающей ладонью, вынуждая посмотреть на нее.

— Не нужно… не говори ничего… Просто будь со мной… — с придыханием произносит она после очередного моего касания чувствительной точки. — Будь со мной. Пожалуйста, Демид… Здесь и сейчас… Будь…

Но я обрываю ее мольбу требовательным и в то же время мягким поцелуем.

Обхватываю ладонью лицо и разворачиваю к себе, раздвигая податливые губы языком и углубляя поцелуй, одновременно прижимая Ясю спиной к стене…

От ее слов, от того, как она сжимает мои плечи, притягивая ближе к своему трепещущему телу, кровь сильнее приливает к члену.

Но я все равно действую сдержанно, двигаюсь медленно, целую, краду ее прерывистое дыхание, прощупывая границы дозволенного. Ее границы. Которые с каждой секундой все больше и больше размываются. Как и пена у наших ног.

— Тебе необязательно осторожничать со мной… Не сдерживай себя… Я хочу почувствовать… — дрожащий шепот вибрирует между нашими губами, и я снова захватываю их в крепком поцелуе.

Не сдерживать себя — это то, чего я хочу.

Вжав Ясю сильнее в стену, оттягиваю ее голову за волосы назад. Провожу языком по подрагивающим губам, спускаюсь на подбородок и прикусываю, вырывая тихий стон. Член требовательно дергается, и я со сдавленным рычанием скольжу зубами по краю ее скулы.

— Ты этого хочешь? — целую в шею и снова прикусываю, скольжу ладонями по ее влажным бедрам, вдавливаю пальцы в нежную кожу.

— Да, — шепчет она тяжело дыша. Обнимает мой затылок. Сталкивает нас лбами. — Хочу. Хочу, Демид. Хочу чувствовать как раньше. Я так… так соскучилась…

Твою мать. Ее голос. Желание. Громкое дыхание, переходящее в стоны… пытка. Горячая. Всепоглощающая и сладкая.

Вода струится по нашим телам. Яся плавно закидывает ногу на мое бедро. Трется нежной плотью о болезненно твердую длину. Мучает. Прикусывает мои губы. Кровь закипает в венах. Яся двигает бедрами, хнычет и царапает пальцами мой затылок, задыхается у моего лица, а я прикрываю глаза, сдавливаю каменный член в кулаке и медленно вхожу в нее. Медленно… медленно…

Стон вибрирует в горле. Яся снова хнычет. Привстает на носочки. Царапает мои напряженные плечи. А у меня в пояснице будто раскаленная лава скапливается, опоясывает, проникает ниже… в пах… Блядь. Кроет от нее не хило.

Двигаюсь плавно. Позволяя привыкнуть ко мне. Мысль, что у нее никого не было все это время, срывает мои тормоза, и я грубым толчком вхожу полностью. Черт… Замираю на мгновение, продлевая сумасшедшее ощущение. Мы два сплошных напряжения. Со стоном сталкиваемся в чувственном поцелуе.

Я трахаю ее, прижимая к стене душа. Влажный пар клубится вокруг. Мы задыхаемся друг другом. Веду рукой по ее талии, сминаю ладонью грудь, вынуждая Ясю выгнуться вперед. Стискиваю челюсти от движения ее бедер. Оттягиваю пальцами сосок, и она сильнее извивается на моем члене. К черту…

Подхватываю ее второе бедро, помогая скрестить лодыжки у меня за спиной, и вонзаюсь в нее.

Яся запрокидывает голову и несдержанно стонет, я тут же впиваюсь в ее мягкие губы, поглощая этот крышесносный звук с гортанным рычанием. Еще и еще. Перехватывая Ясю под коленями и врезаясь с громкими влажными шлепками в ее тело. Быстро. Жадно. Необходимо. До сорванных криков. До распухших от поцелуев губ. Это такой обжигающий кайф, что нас выносит одновременно и, вздрогнув, мы кончаем… Я прижимаюсь лбом к ее плечу и сдавленно выдыхаю, ловя последние судороги ее оргазма. А потом оседаю вместе с Ясей на пол и притягиваю ее к своей груди. Она буквально растекается в моих руках. Утыкается лицом в шею. Прижимается. Дрожит. И я догадываюсь почему.

Мы не предохранялись. Черт возьми. Забыл обо всем на свете. Тяжело сглатываю. Дыхание все еще неровное. Но я обнимаю ее крепче и стараюсь расслабиться под теплыми струями воды.

Глажу Ясю по волосам. Успокаиваю. Хочу словами, но что сказать — не знаю.

— Прости… я не… — ударяюсь затылком о стену. — Просто будь уверена: я не убегу от ответственности. Мы все решим. Вместе.

Яся не шевелится. Только чувствую ее дыхание, которое постепенно выравнивается.

— Нечего решать, — наконец шепчет она сквозь шум воды. — Я больше не могу иметь детей.

Слышу в ее голосе надрыв, но Яся замолкает и оставляет на моей шее короткий поцелуй. А я пытаюсь осознать то, что она сейчас сказала.

Поднимаюсь вместе с ней, не выпуская из рук, и выхожу из душа. Яся кажется совсем хрупкой и миниатюрной. Бережно заворачиваю ее в большое махровое полотенце и несу в спальню, чтобы уложить в постель. Но уйти не выходит, потому что она вцепляется в мое запястье тонкими пальцами.

— Останься…

В какой-то прострации я с трудом разлепляю тяжелые веки.

Меня вынуждает это сделать невыносимая духота.

Она повсюду, и я не могу понять, почему мне из нее не выбраться. Что-то давит на меня. Мешает пошевелиться. Так жарко, что я едва могу дышать.

Но ответ приходит вместе с медленным глубоким дыханием, которое шевелит волосы на моей макушке. И все встает на свои места.

Демид у меня дома.

Я захожу к нему в душ.

Сбрасываю с себя одежду.

И плавлюсь от его восхитительных прикосновениях, точно так же, как и сейчас: в объятьях тяжелых крепких рук, прижатая к горячему сильному телу. Но мне нужно пространство, чтобы собрать себя в единое целое.

Демид низко стонет, когда я пытаюсь выбраться и, втянув воздух возле моего виска, безапелляционно притягивает обратно к себе, толкаясь в меня утренним стояком. И этого достаточно, чтобы я вспомнила, что мы оба обнажены.

Мозг еще как в тумане.

Пытаюсь сосредоточиться на ощущениях, которые дарит мне мужчина рядом. Которые он дарил мне вчера в душе и позднее в моей спальне, пока я не провалилась в пустую темноту. Туда, где до меня не в силах были добраться даже самые тревожные мысли. Наверное, я нуждалась в этом…

Прикрываю веки, погружаясь в оживающие в голове кадры, но подкравшаяся реальность стирает все, оставляя лишь холодную серость, напоминая мне о моей Вареньке.

Тяжело сглотнув, открываю глаза и устремляю взгляд прямо перед собой.

Дома без нее болезненно тихо.

Не слышно ни топота ножек, ни детского смеха, ни звонких поцелуев, которыми она будит меня…

В горле образуется полый пузырь, и я чувствую, как оно начинает дрожать.

Демид на мгновение помог моему мозгу забыть о своем существовании, лишил меня возможности мыслить и переживать, позволил быть свободной от тревог и заставил чувствовать, как я рассыпаюсь осколками в его руках, а потом собираюсь воедино. Напомнил мне, каково ощущать себя цельной. Желанной.

Осторожно выбравшись из объятий Демида, запускаю пальцы в волосы, чувствуя себя немного потерянной. Сбитой с толку. Вымотанной эмоциональной бурей и в тоже время живой… как никогда раньше.

Я будто цветок, пробившийся сквозь огромную толщу камней, который несколько лет тянулся к солнцу.

Потому что вопреки тяжелому сознанию, тело парит, удовлетворенное отсутствием давней тоски по этому мужчине… по ощущению, каково это быть женщиной. Принадлежать. Довериться ему. И не сгореть под первыми лучами…

Но все меркнет, когда перед глазами всплывает картина из реанимации. Моя беспомощная и беззащитная девочка в плену трубок и проводов…

И прежде чем я успеваю почувствовать подкативший к горлу ком, горький всхлип срывается с моих губ.

Я прикрываю рот ладонью, чтобы Демид не застал меня в таком состоянии, но по виску все равно скатывается первая слеза и мне приходится перекатиться на свою сторону кровати, позволив себе зарыдать сильнее.

Мне необходимо выпустить все эмоции, кружащие в душе, как черные вороны. Подавляющие все прекрасное, что мое тело хочет испытывать, несмотря на серую реальность, вытягивающую из теплого кокона в холод.

Я заставляю себя сесть и вытереть слезы. К черту слабость. Я справлюсь. У меня нет права мыслить иначе. Я должна быть такой же сильной, как и моя маленькая принцесса. Она мой пример. Мой стимул. Моя жизнь.

Рингтон мобильного доносится из глубины квартиры, я тут же подскакиваю на ноги и бегу на поиски телефона, наплевав на свою наготу. Рассеянно хватаю гаджет и зачесываю ладонью волосы назад.

Леша.

Пузырь в горле лопается, и я беспорядочно тычу в экран, чтобы принять вызов.

— Да, — выходит надломлено.

— Все нормально, выдыхай бобер, — на другом конце раздается командный голос Холодова. Господи, этот человек так хорошо меня знает.

Нервно улыбаюсь, вытирая новые непрошенные слезы.

— Ладно, — прерывисто втягиваю воздух, — я в порядке. Говори.

— Варя пришла в себя…

— Я выезжаю! — перебиваю его. Сердце в мгновение ока подскакивает к горлу. И я собираюсь сбросить вызов, но строгий тон заставляет меня поднести телефон обратно к уху.

— Нет. Ты пока нормально завтракаешь и отдыхаешь. Она все равно еще большую часть времени спит. Я просто позвонил, чтобы ты не накручивала себя. Надеюсь, я все доходчиво объяснил и мне не придется тратить время на споры?

Закусываю нижнюю губу. Больно. Призывая себя к мудрости. Леша не посоветует плохого. Именно поэтому я выдыхаю, сдаваясь:

— Хорошо, я позавтракаю и выезжаю.

— Приезжай после обеда. Вам обоим нужно время: Варе — восстановиться после наркоза, тебе — взять себя в руки.

Вздох и медленный выдох.

— Ладно. После обеда. Я буду после обеда.

— Спасибо, что не усложняешь. Буду благодарен тебе за стакан свежего американо. На этом все, отключаюсь.

Я прижимаю телефон к подбородку и, обняв себя одной рукой, стою так какое-то время. Позволяя сердцу и дыханию прийти в норму. Насколько это сейчас возможно.

Покачав головой, иду в ванную, чтобы накинуть на себя халат, но, когда замечаю сложенные вещи Демида, собираю их, проверяя карманы, вынимаю из брюк телефон и запускаю стирку. Затем начинаю бездумно перекладывать вещи с места на место, протираю каждую баночку и мою зеркало, погружаясь в монотонную рутину.

Это помогает на немного абстрагироваться от мыслей, которые слишком упрямы, чтобы прекратить меня мучить. Пока на полке не начинает вибрировать телефон Серова.

Рука с тряпкой замирает на зеркале. Взгляд падает на гаджет, который перевернут экраном вниз.

На секунду я задумываюсь над тем, чтобы ответить или отнести телефон Демиду, но, отбросив глупую идею, возвращаюсь к мытью зеркала.

Я знаю, что мне не нужно этого делать — это личная территория и на данный момент у меня нет прав заходить на нее без его разрешения, но когда мобильный начинает разрываться в десятый раз от входящего, все-таки беру его, чтобы отнести. Вряд ли кто-то будет названивать просто так беспрерывно в течение получаса. А когда вижу на экране имя абонента, останавливаюсь.

«Мама».

Звонок обрывается и экран гаснет.

Сглатываю.

Большой палец сам нажимает на разблокировку и, помимо матери, в пропущенных звонках я натыкаюсь на еще одно имя. Юля.

Закусываю изнутри щеку, сильнее сдавливая металлический корпус телефона, который в следующую секунду дилинькает, и на экране всплывает уведомление из мессенджера.

Юля:

«Твоя мама сегодня вечером улетает. Когда ты вернешься домой?»

Разбудить Демида у меня не вышло, но и к его телефону я запретила себе подходить.

Потому что не хотела знать, кто еще и где его ждет, помимо бывшей у него дома. Это же та самая Юля? Или у него каталог из женских имен?

Вздохнув, сжимаю переносицу и пытаюсь отогнать от себя иррациональный приступ ревности.

Мне нужно избавиться от этого чувства хотя бы потому, что Демид был не обязан хранить обет безбрачия. После моего поступка он в принципе мне ничем не обязан.

Я буду счастлива, если он просто будет в нашей с Варей жизни как ее отец. Хотя после сегодняшней ночи «просто» не совсем подходит к нашим… отношениям.

От этой мысли я начинаю немного паниковать. Перемены, может, для кого-то и положительный опыт, но для меня — нет.

Поэтому так пугает мысль, что Демид, войдя в мой новый мир, перевернет его вверх дном.

Но я должна попробовать хотя бы ради дочери, чтобы у нее был отец, да?

Это же важно. А для своей девочки я желаю только самого лучшего и не хочу придумывать легенду, почему у всех есть папы, а у нее нет. Было бы нечестно лишать ее отца только из-за того, что однажды я показала слабость и спряталась от всего, что могло выбить меня из колеи.

Я помню слова Демида о его сыне и о Юлии, но сегодняшнее сообщение немного размазывает всю картину и заставляет усомниться в версии Серова.

Возможно, их связывает нечто большее? И я не о сыне. Или почему она сейчас в его квартире? Я же правильно поняла сообщение? Она ждет его там? К тому же, по всей видимости, у нее прекрасные отношения с его матерью, чем я, например, похвастать не могу.

Ай… Да ну их.

Я не собираюсь с ней соперничать. Глупости какие-то лезут в голову.

Бросаю взгляд на настенные часы. Десять утра. Нужно чем-то занять себя, иначе до обеда свихнусь.

Завтрак будет отличным поводом отвлечься, хотя аппетита у меня нет.

Зато есть мужчина, который растянулся поперек моей кровати и, проснувшись, будет явно не прочь наполнить желудок.

Заглядываю в спальню, чтобы убедиться в по-прежнему крепком сне Демида.

После того как я попыталась его разбудить, я вышла из спальни без какого-либо результата, оставив его телефон на прикроватной тумбе, но ни очередные входящие звонки, ни работа пылесоса не нарушили покой Серова. Невиданно просто!

Вздохнув, прижимаюсь виском к дверному косяку, лицезрея обнаженного мужчину на смятых простынях.

Он лежит на животе, обняв рукой подушку и согнув ногу в колене так, что его крепкая задница притягивает как магнит.

Я пытаюсь переместить взгляд на мускулистую спину Демида и равномерно вздымающиеся плечи, но снова спускаюсь к заднице и сильным бедрам.

Покачав головой, заставляю себя выйти, почувствовав неуместное возбуждение, согревшее низ живота слишком быстро, чтобы я успела хоть как-то на это повлиять.

Наверное поэтому, прежде чем заняться готовкой, я еще двадцать минут, а может, и больше бесцельно брожу по квартире, изредка поправляя фоторамки, статуэтки и картины, в то время как мозг беспощадно возвращается то к самочувствию дочери, то к бывшей Серова, то к мужчине, сопящему на моей кровати. Боже…

Оказавшись на кухне, хватаюсь за ручку холодильника и распахиваю дверцу.

Пару минут наслаждаюсь прохладой на своем разгоряченном лице, а потом достаю яйца и упаковку бекона, чтобы приготовить яичницу. Мысленно делаю себе пометку, что сегодня нужно заехать в магазин. Хотя я не уверена, что в ближайшее время вернусь в квартиру.

Закончив на плите, раскладываю еду по тарелкам, выключаю кофеварку и бросаю взгляд на часы. Уже двенадцать, а кое-кто даже не реагирует на аппетитный аромат, который расходится по всей квартире.

И в любой другой ситуации я бы позволила Серову выспаться столько, сколько того требует его организм, но сегодня я отсчитываю минуты, чтобы увидеть дочь. И через пару часов планирую уже быть в больнице. А до этого я должна поговорить с Демидом хотя бы для простого понимания, что будет дальше. Не изменились ли его желания за одну ночь.

— Демид? — я заглядываю в спальню, снова натыкаясь на восхитительное мужское тело. Но на этот раз лицо Демида повернуто ко мне, и я залипаю на нем: каким расслабленным, беззаботным и юным он выглядит во сне со своей по-мальчишески растрепанной шевелюрой. — Демид? Просыпайся!

Безнадежно вздохнув, захожу в спальню и нависаю над ним.

— Деми-и-ид? — треплю его за плечо. Снова и снова, пока его глаза не разлепляются. Он хмурится, едва отрывая голову от подушки. Затем прищуривается и поднимается бодрее, облизывая губы. — Пора…

Но окончание фразы превращается в визг. Демид быстрым движением хватает меня за халат и дергает на себя. Заваливает на спину и забирается сверху, придавливая весом сильного тела.

— Демид, что ты… — но мои жалкие попытки возмутиться тонут в его горячем рту, когда он затыкает меня требовательным поцелуем.

— Ты нужна мне сейчас, — рычит он сонным голосом, устраиваясь у меня между бедер и распахивая полы моего халата, а потом входит в меня с низким удовлетворенным стоном.

О, господи…

Я выгибаюсь, открываю рот в немом вскрике и в считанные секунды становлюсь влажной, позволяя ему толкнуться глубже, к самой чувствительной точке. Вот же… черт… Мне не хватает воздуха. Ощущений слишком много, и они повсюду. Дезориентируют. Кружат голову и лишают возможности говорить.

Это болезненное проникновение, но слишком быстро от боли не остается и следа, когда Демид выходит и входит с очередным сексуальным рычанием, вновь набрасываясь на мой рот.

Серов немного груб и ненасытен, но каждое его движение все больше и больше захватывает. Подчиняет и сводит с ума. Он трахает меня, блуждая руками и губами по всему телу, рассеивая остатки здравого рассудка. А затем кусает за шею и толкается еще сильнее, вырывая из меня стон, граничащий с криком, когда я кончаю с проклятьями на губах…

Последняя связная мысль, перед тем как Серов присоединяется ко мне со сдавленным низким хрипом, переходящим в шипение сквозь зубы: он всегда так просыпается?

Капелька пота скатывается по моему виску и застревает в волосах. Дрожащее сердце колотится о ребра, пока я лежу, придавленная горячим телом Серова.

Дыхание у него шумное и отрывистое. Мое на его фоне тихое и незаметное, но мне все равно не хватает воздуха.

Я еще охвачена трепетом угасающей пульсации изнутри и жаром снаружи. А когда Демид приподнимается и, оставив нежный мажущий поцелуй на моей ключице, с тяжелым вздохом заваливается на спину, смущение охватывает мою грудь по новой и продолжает не давать нормально дышать.

Это было… неожиданно.

Его раскованность наутро ощущается острее, потому что я вроде как пришла в себя и мыслю более четко, чем вчера. И столкнуться с ураганной энергетикой этого мужчины — не то, к чему я готовилась. А к чему я готовилась? Ах… да. Разговор.

Вот только сейчас не выйдет связать и двух слов.

Серову стоит отдать должное: благодаря его животному поведению на какое-то мгновение моя голова действительно опустела и до сих пор в нее не могут пробраться нужные мысли.

Низкий тихий смех привлекает мое внимание. Я поворачиваю голову и недоуменно хмурюсь, наблюдая, как Демид облизывает губы, запустив руки в копну взлохмаченных волос.

Господи, это такая сексуальная картина… я даже не представляю, как теперь, находясь в своей постели, не представлять этого мужчину.

Затем он внезапно подается в мою сторону и сгребает в охапку, заключая в горячие объятья. А мне ничего не остается, кроме как лечь на его крепкую грудь и почувствовать, как сердце гулко бьется под моей щекой.

— Ты в порядке? — его голос звучит сипло, когда он наклоняется и глубоко вдыхает запах моих волос.

Нежность, с которой он обнимает меня сейчас, пробирается в самое сердце, возможно, мне не стоит позволять этому засесть глубоко внутри, но о чем я? У меня нет сил подняться, не то что противостоять эмоциям.

— Думаю, да, — шепчу я и провожу языком по пересохшей нижней губе. — Но дай мне еще пару минут, ладно?

Серов протяжно вздыхает.

— Прости, — хрипит он виновато, сжимая меня еще крепче и зарываясь лицом в мои волосы. — Я не сделал тебе больно?

Я чувствую, как он напрягается от своего же вопроса, поэтому спешу его успокоить, медленно покачав головой:

— Я не хрустальная, Серов.

Его грудь дергается от удушливого смешка.

— Ты определенно не такая. Но все же мне стоило себя больше контролировать.

Я прикусываю кончик языка, жаль, что это не помогает остановить мое любопытство.

— Ты всегда так просыпаешься? Ну… я имею ввиду… все это безумие…

— Нет, — звучит быстрый сухой ответ. — Обычно я просыпаюсь один.

Мои брови приподнимаются от удивления. Это не то, что я ожидала услышать. А учитывая его сексуальную энергетику и внешность, сомнения срываются с губ скептическим смешком.

— Только не говори, что у тебя никого не было все это время.

— Не буду. Но я ни с кем не засыпал и не просыпался. Только физическое…

— Ладно, ладно, я поняла, можешь не продолжать, — я похлопываю его по груди, чувствуя жгучую неловкость, и собираюсь подняться, но Демид берет меня за подбородок и заставляет посмотреть на него.

— Ты бы предпочла ложь? — его голос звучит более твердо.

— Нет, — уверенно отвечаю, глядя Серову прямо в его магнетические глаза цвета благородного виски. Но все же я первая отвожу взгляд. — Прости, мне не стоило начинать эту тему. Меня это не касается.

Демид надавливает сильнее на мой подбородок и возвращает внимание обратно к своим жгучим глазам.

— Выкинь всю ненужную чушь из своей головы. У нас у обоих эти годы была своя жизнь. Это нормально, Ясь. Но сейчас, когда я снова с тобой, я не хочу заниматься ерундой и думать о том, что было у меня или у тебя. Повлиять на это мы уже никак не сможем, но что касается нашего будущего, — Демид проводит большим пальцем по моей щеке, смягчая голос, — я бы хотел, чтобы оно у нас было одно.

Я открываю рот, но тут же закрываю его, потому что достойного ответа на его красивые слова у меня нет.

Поглаживая мою щеку, он продолжает:

— Я не буду торопить тебя с решением, но скрывать свои намерения тоже не собираюсь. Я хочу, чтобы ты впустила меня в вашу жизнь.

Глаза резко начинает печь, и я прикрываю их, испуская трепетный вздох.

Поэтому я не вижу, как наклоняется Демид, но чувствую мягкий поцелуй в уголке рта.

— Позволь мне позаботиться о вас, — еще один поцелуй, — доверься мне, — и еще, — и я сделаю все, чтобы ты не пожалела об этом.

Ответить он не позволяет, потому что в этот момент раздвигает языком мои губы и утягивает нас в медленный чувственный поцелуй, который доводит и без того зашкалившее сердцебиение до предела.

Но я, отстранившись, прошу дистанцию, сажусь в кровати и запускаю подрагивающие пальцы в волосы.

Мое дыхание прерывистое, сердце пульсирует в горле, а мурашки от поцелуя болезненно бегают по коже. Я знаю, что это волшебство исчезнет, как только я начну тему, которая все испортит. Но я должна.

— Только не думай обо мне плохо. Я не хотела заглядывать в твой телефон и тем более вторгаться в твою личную жизнь, — начинаю, сидя спиной к Демиду. Так проще. — Но звонки были довольно настойчивы, и я решила отнести мобильный тебе, а потом случайно увидела сообщение. Я думаю, я все правильно поняла, поэтому задам лишь один вопрос. Что между тобой и твоей бывшей?

Я слышу, как Демид вздыхает и поднимается следом, но остается позади меня.

— Я тебе уже говорил. Ничего. Она мать моего сына, не более.

Я тяжело сглатываю, и мой голос срывается на тихий шепот:

— Тогда почему она ждет тебя дома?

Затаив дыхание, я прислушиваюсь к своему учащенному сердцебиению в попытке унять его, пока Демид не нарушает тишину ответом:

— Потому что несколько дней назад она появилась у меня на пороге из-за проблемы с жильем и я не мог выставить ее за порог с ребенком.

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их, словно пытаясь защититься.

Это достойный поступок, но это не значит, что он не трогает меня больше, чем мне бы хотелось.

Все сложно, и пока что у меня нет никакого понимания: готова ли я к тому, что она — его бывшая — будет всегда перетягивать внимание Демида на себя и ребенка?

Безусловно, Юля имеет полное право обращаться за помощью к отцу своего сына, возможно, мне стоило бы взять с нее пример, но сейчас не об этом.

Я знаю, что это станет дополнительной проблемой в моей жизни, по крайней мере, поначалу точно, потому что это перемена для всех, и нужно время, чтобы достойно с ней справиться.

А я не уверена, что хочу впускать в свою жизнь дополнительный стресс. Хотя он теперь у меня будет в любом случае, потому что как раньше уже не получится. Не после того, как я позволила Демиду зайти на свою личную территорию… И речь тут не только о квартире.

Моего позвоночника касается его рука, и я резко выпрямляюсь.

— Ты мне не доверяешь, — голос Демида звучит расстроенно. — И я понимаю тебя. И не буду давить. Я… просто не закрывайся от меня и не исчезай больше, — он ласково гладит мою спину грубыми костяшками пальцев. — Я решу проблему с жильем для моего сына, а дальше мы подумаем, как быть, ладно?

Ладно.

Думаю, нам обоим нужно дать немного времени.

С чего то мы же должны начать?

К тому же я зашла слишком далеко, чтобы отказаться от этого мужчины даже не попробовав.

Повернув голову, я упираю подбородок себе в плечо, встречаясь с напряженным лицом Серова.

— У меня никого не было.

Демид непонимающе хмурит брови от внезапной смены темы.

Но его непонимание длится недолго, потому что в следующую секунду его глаза вспыхивают опасным блеском.

— Мы можем начать с малого, — пожимаю плечом, — хотя бы быть честными друг с другом, — заканчиваю шепотом, взволнованная своим принятым решением.

Желваки на его челюсти выступают, и я вижу, как Демид сглатывает.

Вообще, сейчас все в нем кричит, что мне следует занять более безопасную дистанцию, поэтому я соскакиваю с кровати, прежде чем он пытается этого не допустить.

Ему удается ухватиться за халат и завалить меня обратно.

Демид возвышается надо мной, тяжело дыша. Его глаза переполнены эмоциями, а голос падает до сексуальной хрипотцы:

— Думаю, это отличное начало.

Его ладонь проскальзывает на мой живот, и гребаные гормоны верещат хором, запуская все самые необходимые процессы, чтобы мое тело вспыхнуло там, где нужно, но командую здесь я. По крайней мере, сегодня.

Поэтому я уворачиваюсь от горячих губ Серова и толкаю его в грудь, вынуждая упасть на подушку с разочарованным стоном.

— Ты, конечно, огонек, Серов. Но слишком кощунственно тратить с тобой время, которого у меня нет.

— Черт. — Он морщится и надавливает ладонями себе на глаза. — Прости. Я еще не пришел в себя.

— Все нормально. Думаю, за последние два дня на тебя свалилось достаточно, чтобы ты потерялся.

— Сколько времени?

— Час дня. Завтрак уже остыл, но другой сделать я не успею. Варя пришла в себя, и я хочу как можно скорее поехать к ней.

Демид убирает от лица руки и поворачивает голову ко мне.

— Как она?

Я пожимаю плечами, сажусь на край кровати и поправляю халат.

— Наш строгий врач уверяет, что все нормально.

Затем я чувствую, как прогибается матрас, а в следующую секунду слышу шлепки босых ног по полу.

— Тогда не будем терять ни минуты, — бросает Демид и как ни в чем не бывало проходит мимо меня обнаженным, на мгновение шокируя.

Не то чтобы я ничего не видела там, но спустя три года видеть в своей квартире мужчину, расхаживающего в чем мать родила… это немного сбивает с толку.

Наверное, поэтому, затаив дыхание, я неподвижно смотрю, как его голая задница скрывается за дверью моей спальни.

Когда мы приезжаем в больницу, нам сообщают, что Варя еще спит, а это значит, что мое знакомство с дочерью переносится на неопределенный срок.

Впереди двенадцати часовая поездка, и я предпочел бы выдвинуться как можно раньше. Но только для того, чтобы быстрее вернуться.

Мы спускаемся на парковку вместе с Ясей, и на этом наше времяпрепровождение заканчивается. От этой мысли в моем желудке появляется тяжесть.

Мы останавливаемся перед моей машиной и стоим так пару минут в давящей тишине.

Яся делает глубокий вдох и поднимает на меня свои большие глаза, блестящие неясной эмоцией.

— Спасибо, — наконец она нарушает наше неловкое молчание. — За все, Демид. Это правда очень важно для меня. И спасибо, что ты не таишь на меня обиду.

Я слабо ухмыляюсь. Не то чтобы я не таю обиду, меня раздражает, что мы потеряли столько времени, но показывать это я не собираюсь. Как я уже говорил, прошлое не имеет значения, и я не хочу думать о нем, когда все, что мне нужно, здесь, в настоящем.

Прочистив горло, киваю.

— Это тебе спасибо.

Яся удивленно вскидывает брови.

— За что?

— За то, что доверилась мне.

Я касаюсь щеки Яси, подцепляю пальцем прядь волос и отвожу от ее лица. Она смотрит на меня снизу вверх и на этот раз ее глаза блестят по совершенно очевидной причине.

— Я должен ехать.

— Конечно, — Яся понимающе улыбается, быстро смахивая слезы и прочищая горло: — Ты сможешь познакомиться с Варей в любое время. Только, — она переводит дыхание и продолжает тараторить, — только скажи, когда будешь готов, и мы обо всем договоримся. Может, и к лучшему, если вы познакомитесь в более подходящих…

Но следующие ее слова я прерываю глубоким поцелуем. Мне это нужно. Ей это нужно. И запустив ладонь в ее мягкие волосы, я слегка сжимаю их на затылке и притягиваю миниатюрную Ясю ближе, глотая ее слабые стоны, пока я оттягиваю ее голову назад. Подстраиваю под себя. Под поцелуй, который выходит за рамки приличия.

Влажное прикосновение наших языков посылает разряд в позвоночник, и я отстраняюсь. Необходимо остановиться. Иначе я, черт возьми, не уеду.

Тяжело сглотнув, поправляю ее волосы, которые по неосторожности привел в беспорядок и киваю.

— Я приеду сразу, как решу все вопросы по работе и дома.

Я избегаю упоминания бывшей, но Яся понимает все и так, пытаясь отвести взгляд в сторону, но я не позволяю, подцепив подбородок и заставив посмотреть на себя.

— Не забивай себе голову ерундой. Верь мне.

Не в силах вздохнуть, Яся несколько раз кивает и шепчет:

— Ладно. Позвонишь?

— Как доеду, — хрипло произношу, поглаживая большим пальцем ее подбородок. — Если что-то потребуется — звони в любое время.

Мне хочется кое-что сказать по поводу ее врача-друга, но сдерживаю себя, не позволяя превратиться в ревнивого придурка. По крайней мере, пока у меня нет в этом необходимости. Я надеюсь.

Разозлившись на свои мысли, я наклоняюсь и снова целую Ясю, чтобы выбить все дерьмо из своей головы. Но на этот раз она останавливает поцелуй, похлопывая меня по груди.

— Мы ведем себя как два подростка.

Я давлюсь смешком.

— Точно.

Яся приподнимается на носочках и нежно касается губами моей щеки.

— Будь осторожней. И… возвращайся скорее.

Ее тихие слова врываются в мою грудь порывом ураганного ветра, но, не дожидаясь моего ответа, Яся отступает назад и, перед тем как развернуться, посылает мне воздушный поцелуй. А я, как и полагается долбанному подростку, стою и не могу отвести взгляда от ее удаляющейся фигуры с мягко покачивающимися бедрами.

Когда я все-таки сажусь за руль и трогаюсь с места, чувствую на своем лице улыбку. Уверен, что выгляжу как идиот.

Провожу по губам ладонью, но она не сходит. Счастливый идиот.

Я должен был знать, что оставить Ясю будет не просто. Но чтоб настолько тяжело… Нет. Я абсолютно точно был не готов к этому. И никакие здравые аргументы, что это всего лишь временная мера, не успокаивают мое беспорядочно бьющееся о ребра сердце.

Если я в кратчайшие сроки не разберусь с расстоянием, которое нас разделяет, я превращусь в сплошной оголенный провод или, того хуже, стану невротиком.

Потому что, чем дальше я от Ярославы, тем холоднее становятся следы от ее поцелуев и прикосновений, тем тоньше аромат ее цветочных духов.

Я так не хочу терять все это, что, если бы мог, сжал бы каждую эмоцию, каждую молекулу ее запаха и тепла в кулак и запечатал в груди одним ударом.

Но чем ближе я подъезжаю к дому, тем размытей становится все то, что подарила мне Яся.

Я тяжело сглатываю и сжимаю руль в ладонях, призывая себя к холодной ясности.

Все, на чем стоит мне сосредоточиться, это слова Яси:

«Будь осторожней. И… возвращайся скорее».

И все же остаток дороги мысли не прекращают крутиться в голове. Но стоит отдать должное: благодаря этому время пролетает незаметно.

К дому я подъезжаю в начале третьего ночи. И уровень моей эмоциональности к этому часу максимально притуплен усталостью.

Надеюсь, удастся лечь спать незамеченным, потому что сейчас у меня нет ресурсов, чтобы вести какой-либо диалог с Литвиновой.

А судя по тому, что она всю дорогу долбила меня звонками и беспонтовыми сообщениями, меня ждет вынос мозга.

Но когда я открываю дверь и как можно тише захожу в прихожую, я натыкаюсь на преграду, делаю еще шаг — и в следующую секунду грохот нарушает тишину в квартире.

— Твою мать, — ворчу я и на ощупь включаю свет в коридоре. И вот тогда я по-настоящему выпадаю в осадок.

Какого хрена весь коридор заставлен коробками и вещами?!

Это странно, но в незнакомой простой и маленькой квартире с различными картинами, мягкими подушками, игрушками и кучей девчачьих побрякушек я чувствовал себя уютней, чем в своей собственной, которая с появлением бывшей стала для меня абсолютно чужой. На самом деле, до этого момента я и не представлял насколько.

— Новый квартирант попросил забрать вещи.

Я поднимаю взгляд и вижу перед собой Юлю в шелковом халате, неспешно заплетающую себе косу.

— Трубки от меня ты не берешь, а вещи, кроме как сюда, девать мне некуда.

Скрипнув зубами, скидываю с себя пиджак, ботинки и прохожу мимо нее, направляясь на кухню.

Разумеется, в покое меня она оставлять не собирается.

— Если бы ты не строила из себя дурочку и связалась с моим риэлтором, ты бы уже разбирала свои коробки в новой квартире.

Открываю шкаф и достаю початую бутылку красного вина, мне нужно сбросить напряжение, иначе я просто-напросто не вывезу свою бывшую, но тонкие руки, мелькающие передо мной, забирают алкоголь и бокал.

Я в недоумении впиваюсь в Юлю взглядом.

— Сначала поешь. С дороги ведь устал, наверное.

Она оттесняет меня в сторону и, отставив атрибутику моего релакса подальше, начинает крутиться у плиты, разогревая уже приготовленные котлеты и спагетти.

Встает на носочки и достает тарелку. Да и, в общем-то, ведет себя уже очень по-хозяйски.

— Сядь за стол, Серов, не стой над душой.

Мои брови взлетают вверх, и я даже немного теряюсь и действительно сажусь за стол, глядя на весь этот сюр со стороны.

А ведь у нас все это могло быть настоящим, не махни она тогда хвостом к лучшей жизни.

Покачав головой, сдавливаю пальцами переносицу и тихо стону. Все это давно в прошлом. И думать о том, как все бы сложилось, бессмысленно.

Я открываю глаза, когда передо мной глухо звякает тарелка, а потом приборы.

Аромат домашней еды волей-неволей достигает моих ноздрей и провоцирует голодный желудок заурчать.

Стул с тихим скрипом ножек по полу отъезжает в сторону, и Юля садится рядом.

— Ешь давай. Не отравлю. Котлеты мама твоя приготовила. Она, кстати, очень расстроилась, что ты не проводил ее. Ты позвони ей завтра, ладно?

Она серьезно думает, что я буду это с ней обсуждать?

Усмехаюсь и, взяв вилку, втыкаю в сочную котлету, отламываю кусочек и отправляю его себе в рот.

Черт.

Я только сейчас понимаю, насколько голоден, уплетая все, что лежит на тарелке, как дикарь.

Закончив, откидываюсь на спинку стула, вытираю рот салфеткой и бросаю ее в пустую тарелку.

Взгляд в никуда. После еды разморило еще больше. Я даже не замечаю, как Юля отлучилась за бутылкой вина и уже наполняет мой бокал, а после наливает и себе.

Ловко она выкручивает все в свою сторону.

Нажимаю ладонями на глаза, в которые будто песка насыпали, и, встряхнув головой, поднимаюсь из-за стола.

— Спасибо за ужин.

Юля вскидывает брови.

— А вино?

— Отмена по вину. Хочу лечь отдыхать.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, но Юля бросает мне в спину:

— Демид! — И тут же продолжает: — Мы пообщались с твоей мамой насчет жилья и, в общем… обе пришли к выводу, что Марку пошло бы на пользу жить с тобой. Ну, точнее, чтобы мы были вместе как полноценная семья. Это благотворно скажется на его взрослении и психике, которая была нарушена из-за долгого отсутствия мужской руки в воспитании.

Я оборачиваюсь: хочется посмотреть, с каким видом она говорит весь этот бред.

Юля делает глоток вина и поднимется из-за стола, чтобы подойти ближе.

— К тому же твоя мама хотела бы прилетать почаще, чтобы проводить время с внуком и сыном.

— Раз вы так поладили с моей мамой, может, вам лучше переехать к ней?

На мгновение ее глаза сверкают паникой, но Юля тут же берет себя в руки.

— Не передергивай, Демид. Я лишь хочу…

— Я знаю, чего ты хочешь. — Делаю шаг, теперь возвышаясь над ней. — Но повторю тебе в десятый раз: этого не будет. Я не собираюсь включать благородство и жить с нелюбимой женщиной ради ребенка. Так что займись своей личной жизнью и не приплетай в нее меня. Мое терпение однажды может закончиться, Юля, — строго выговариваю ей. — Все, что я должен как отец — пожалуйста, без проблем. Деньгами помогу, хочешь, чтобы мы чаще общались с Марком, тоже без проблем, можем сделать график, в какие дни он будет жить с тобой, а в какие я буду забирать его себе. На этом я предпочел бы закрыть этот вопрос и лечь спать, — грубо заканчиваю я.

Она сглатывает, шумно вдыхая и выдыхая. Злится. По глазам вижу. Но честно? Вот прям от души заебали меня ее выходки!

Разворачиваюсь и ухожу в гостиную, бросая через плечо:

— Завтра будь готова, займемся вопросом вашего жилья.

В ответ — тишина, разве что спустя минуту я слышу лязг тарелок в раковине.

К черту ее.

Заваливаюсь на диван и вытягиваюсь. Полежу пару минут и пойду в душ. Чтобы не отключиться, достаю телефон.

С минуту смотрю в пустой экран, после чего открываю в телефонной книжке номер Яси. Время три ночи. Она просила позвонить, но не думаю, что это хорошая идея.

Тогда захожу в мессенджер, чтобы написать ей о том, что добрался. Но отвлекаюсь на кучу фотографий, ее и Вари, которые Яся мне прислала с подписью в конце:

«Я подумала, тебе будет интересно еще посмотреть, как она росла. Теперь ты сможешь делать это в любое время».

— Мамаська, качу пить.

Я улыбаюсь, целую дочку в макушку и даю ей чашку-непроливайку с трубочкой.

Она сладко присасывается, втягивая щечки, и заканчивает с причмокиванием.

— Се, — прерывисто вздыхает и отпихивает от себя кружку. — Включи мутики.

— Про котят?

Варюша кивает, вытягивая ручки вдоль тела, готовится смотреть.

Я дотягиваюсь до пульта и щелкаю на детский канал.

Дочка начинает подпевать: «Миу-миу-миу», а я улыбаюсь шире, одновременно поправляя одеялко, после чего устраиваюсь рядышком на диване. Но смотрю не на экран телевизора, а на Варю, которая уже вовсю сосредоточена на трех котятах. Бровки слегка нахмурены, а губки надуты, как бантик.

Куколка моя ненаглядная. И ведь большего не надо. Лишь бы она была рядом. Довольная, с розовыми щечками и блестящими глазками, которые каждый раз сужаются от ее улыбки.

От любований меня отрывает мелодия входящего звонка.

Оглядываюсь назад, прищуриваюсь, а когда вижу имя абонента, дискомфорт сжимает мою грудь.

Странная смесь волнения и разочарования вдруг отзывается еще более странным чувством, которому у меня есть объяснение.

Демид не сообщил мне, что добрался и не ответил ни на одно сообщение: ни с фотографиями Вари, ни на вопрос, все ли с ним в порядке, заставив почувствовать себя глупой и навязчивой.

До сих пор мне удавалось об этом не думать только благодаря дочери, которая окончательно пришла в себя в пять утра. Сейчас начало одиннадцатого. И мои нервы вновь начинают подрагивать от неуверенности.

Должна ли я обидеться на прочитанные и проигнорированные сообщения, которые оставили в душе безмолвную дыру?

Думаю, нет, ведь, в конце концов, он мог просто устать из-за изнуряющей дороги. Так рассуждает логичная часть меня. Другая же предпочитает быть скандалисткой, отметающей все рациональные предположения.

Еще несколько секунд я сижу неподвижно, но потом разум побеждает эмоции, и я хватаю телефон. Рассеянно принимаю вызов и отхожу к окну.

— Да?

Делаю вдох и заправляю волосы за ухо.

— Зачем ты шлешь моему мужчине свои дурацкие фото?

У меня непроизвольно открывается рот, я отрываю телефон от уха, чтобы посмотреть на экран и убедиться, действительно ли на нем номер Демида.

Тяжело сглотнув, возвращаюсь к разговору, когда осознание бьет в грудь так сильно, что дышать становится сложнее.

— Простите, а с кем я говорю? — все, что удается выдавить.

— Дуру из себя не делай. Или, прежде чем лезть к мужчине, ты не потрудилась узнать, что у него есть невеста и ребенок?

Пауза. Мой вздох сливается с шумом сердцебиения, которое сейчас находится в горле. Я пытаюсь сглотнуть волну беспокойства.

— Демид знает, что ты звонишь с его телефона?

Едкий смешок кусает меня из динамика.

— Демид сейчас спит в нашей постели. Ему что-нибудь передать?

Передай ему, что я придушу тебя, сучка.

— Передай, что я перезвоню ему позже, — говорю как можно невозмутимей, несмотря на бурю, которая поднимается внутри меня.

— Ты совсем тупая? Я сказала тебе не лезть в мою семью! — шипит на меня в трубку, но не пошла бы она к черту?

Шок постепенно рассеивается вспыхивающим раздражением. Кто она такая, чтобы говорить со мной в таком тоне?

Я прочищаю горло и заставляю свой голос звучать твердо и уверенно:

— Демид часть и нашей семьи. Не знаю, насколько вы близки, но, судя по всему, он не просветил тебя, что у него есть дочь. И я не собираюсь из-за истеричной бывшей, которая однажды предала его, рушить жизнь своей дочери и лишать ее отца. Так что оставь свои угрозы при себе. Демид — взрослый мальчик и сам решит, как ему поступить в этой ситуации. И, в отличие от тебя, я приму любое его решение.

Сбрасываю вызов и утыкаюсь лбом в ладони, удерживая телефон между пальцев. Мой голос не дрогнул ни разу, ни на одном слове. Зато сейчас дрожь пронизывает каждый миллиметр тела.

Мне хочется что-нибудь ударить или разбить. Желательно об голову этой дуры, которая возомнила из себя… кого? Кого, черт возьми, она возомнила?

Но больше всего на свете меня сейчас трясет оттого, что она позвонила с его телефона. Твою мать! Да это самая настоящая насмешка, которая напомнила мне, что эта стерва живет в квартире Демида.

И для него же будет лучше, если он был не в курсе плана своей бывшей. Потому что, если он позволил ей позвонить мне… я придушу его. И вместе с ним окончательно похороню свою веру в мужчин, которой у меня осталось не так уж много.

Телефон вибрирует в руке. Я прочищаю ком в горле и переворачиваю мобильник, читая сообщение от Демида:

«Ты самая настоящая дура, если решишь, что я отпущу этого мужчину. Он мой. Так что иди на хрен, сука!»

Наверное, мне не стоило бы реагировать на выходки этой ненормальной. Мне определенно точно нужно ее проигнорировать. Игнор же вроде как бесит больше всего? И я сегодня в этом сама убедилась. Но я не могу удержаться и отправляю в ответ смайлик с поднятым средним пальцем.

Детский крик врывается в мой сон. Я приоткрываю тяжелые веки и при попытке пошевелиться выгибаюсь от резкой боли.

— Че-е-ерт…

Скалюсь и зажмуриваюсь, дожидаясь, когда боль в спине стихнет.

Затем сдавленно выдыхаю и осторожно приподнимаю голову, понимая, что как вчера завалился, так меня и отключило в черт пойми какой позе.

Неудивительно, что шея затекла, а голова гудит, как чайник. Да и вчерашний помятый костюм не придает мне свежести.

— Твою мать, — надавливаю пальцами на глаза.

Даже не помню, как вырубился.

Тянусь за телефоном, который замечаю на кофейном столике, но, обнаружив, что он разряжен, небрежно бросаю его обратно и заставляю себя подняться.

Что ж так тяжко-то, а?

Со стоном обхватываю ладонью загривок и массирую, наклоняя голову сначала на один бок, затем на другой.

Сижу так еще несколько минут, моргая тяжелыми веками. Смотрю в пустоту. Как в какой-то прострации.

Убрав ладонь с шеи, издаю шипящий стон от нахлынувшего дискомфорта.

Мимо меня проносится Юля и, судя по тому, что она не предпринимает раздражающих попыток заговорить, вчерашний диалог принес свои плоды. Я надеюсь.

Из спальни доносятся протестующие крики Марка и недовольный голос его матери. Я же, не желая, чтобы моя голова разболелась сильнее, поднимаюсь на ноги и направляюсь в душ, чтобы смыть с себя усталость от не слишком удачного сна.

Прохладная вода, под струи которой я подставляю лицо, немного меняет самочувствие в лучшую сторону. Поэтому, когда я накидываю на себя халат, не удосужившись насухо вытереться, ощущаю себя куда более живым, чем двадцать минут назад. И планирую завершить свое воскрешение чашкой крепкого кофе.

По пути хватаю телефон и, достав из ящика пауэрбанк, ставлю мобильный на зарядку, пока сам отвлекаюсь на приготовление американо.

Не поворачиваясь, понимаю, что мое уединение нарушено, потому что слышу, как Юля усаживает Марка за стол и присоединяется ко мне на кухне.

Это все настолько нелепо, что, кроме как делать вид, будто я не замечаю бывшую, другого варианта не нахожу. Меня в принципе устраивает, что и она молчит, предпочитая игнорировать мое присутствие.

Открываю мессенджер и, упершись бедром в край столешницы, не глядя щелкаю нужной кнопкой кофемашины.

Звук перемалываемых зерен наполняет кухню, пока я напряженно смотрю на время — час дня, а потом на последнее сообщение от Яси, отправленное в начале двенадцатого. Смайлик с выставленным средним пальцем. Какая жестокая женщина. Казнила, даже не дав проснуться?

Не лучшее пожелание доброго дня, но отличная демонстрация женской обиды за то, что я не ответил на ее сообщения. Но лишь потому, что меня отключило, когда я пересматривал присланные Ясей фото. Правда, ей об этом, разумеется, неизвестно.

Звонить при расхаживающей вокруг бывшей не лучшая идея, поэтому я отправляю Ясе сообщение:

«Это изощренная форма пожелать хорошего дня?»

Кофемашина заканчивает работу и, взяв чашку, я иду за стол, продолжая игнорировать Юлю, которая крутится у плиты. Если забыть обо всем, может создаться ложное ощущение нормальной семейной жизни. Ключевое слово — ложное.

Она заканчивает готовить еду для сына и следует за мной. Я сажусь напротив Марка, занятого очередным дурацким видео из популярного видеохостинга, она — рядом с ним. Забирает у него свой телефон и ставит тарелку с омлетом.

— Мама! Мультики! — Марк тянет руки к гаджету, но Юля вручает ему ложку, и он тут же бросает ее на стол, принимаясь требовать телефон, из-за чего едва не опрокидывает омлет.

— Марк, прекрати немедленно! — Юля срывается на крик. — Сначала ты пообедаешь!

Я делаю глоток черного крепкого кофе, с прищуром наблюдая их конфликт. И я рад, что мне удается удержать недовольство в себе.

— Включи мультики! — вскинув голову, кричит на нее Марк. Его брови нахмурены, а маленькие ручки сжаты в кулаки. В домашней обстановке он куда более вспыльчив, чем в прошлую нашу встречу в ресторане.

— Сначала ты поешь, — требовательно произносит Юля.

— Нет! Мультики! Мультики! Хочу! Мультики! — канючит он, дергая ногами, и, в конце концов, Юля раздраженно рычит, хватает телефон и потакает капризу сына.

— Вот твои мультики! Но ты будешь есть, ясно, Марк?

Он уже не слышит ее, полностью загипнотизированный действием на экране. В итоге Юля берет ложку и сама начинает кормить его. Блестящий выход.

Я делаю еще один горький глоток, убеждая себя не лезть, но это же мой сын?! И я не хочу, чтобы он вырос эгоистичным потребителем, не уважающим своих родителей.

Однако я жду, пока Юля закончит кормить Марка и вытрет ему рот.

— Нет! Не хочу! Пусти! — возмущенно кричит сын с раскрасневшимся лицом, извиваясь на стуле. Юля быстро сдается, и тот мгновенно выбирается из-за стола и убегает в гостиную.

Я приподнимаю брови, бросая взгляд на Литвинову, которая абсолютно точно не в духе. Она тяжело дышит, ее лицо тоже покрылось красными пятнами и, когда она забирает грязную посуду, мне достается быстрый гневный взгляд.

— Ты сама его избаловала, — наконец произношу я, и Юля замирает у раковины. Она бросает посуду и разворачивается, сотрясая руками воздух:

— Ты серьезно?!

Пожимаю плечом.

— Вполне. Судя по тому, какая у него зависимость от гаджетов, это следствие твоей невнимательности к собственному ребенку.

Я знаю, что это звучит жестоко, но кто-то должен ей об этом сказать, пока не стало слишком поздно.

Литвинова приходит в бешенство, и я вижу, как дергаются крылья ее носа.

— А не пошел бы ты к черту! — она обвиняюще тычет в меня пальцем. — Ты и дня не прожил с ним, чтобы учить меня, как надо воспитывать!

Я отрываю ладонь от стола.

— И кто же в этом виноват?

— Ну и сволочь же ты! — сокрушается она и, гневно сорвавшись с места, проносится мимо меня, но я поднимаюсь из-за стола и успеваю схватить ее за локоть.

Юля удивленно охает, слегка оцепенев от моего жесткого прикосновения, но, выпустив руку, я все равно заставляю ее вернуться на место.

Правда, немного придя в себя, она тут же вскидывает подбородок, снова демонстрируя свой дерьмовый характер.

— Что ты из себя возомнил? Решил поиграть в правильного папашу? Папашу, который готов выставить сына за дверь?

Стиснув челюсти, я проглатываю все, что она попыталась вызвать во мне своей провокацией, и вместо этого говорю как можно спокойней:

— Я лишь хочу, чтобы ты задумалась о последствиях, — мой голос тверд. — Его психика уже нарушена. Ты не можешь постоянно пихать ему свой телефон, чтобы чем-то занять. Я думаю, нам нужно подыскать психолога, чтобы не запустить ситуацию. То, как он ведет себя с тобой, ненормально.

— Да что ты?! Ненормально? А может, он берет пример со своего папаши! Думаешь, быть матерью-одиночкой так просто?!

— Нет, не думаю. Я не знаю, как ты жила все это время, где и с кем. Но знаю, что уже несколько месяцев ты прекрасно существуешь на мои деньги. Ты не работаешь и проводишь все свое время с сыном, так какого черта постоянно отмахиваешься от него гаджетом?

Она открывает рот и закрывает его, и так несколько раз, пока не находит подходящее оправдание.

— Он ходит в младшую группу подготовки!

— И это прекрасно, но ты должна дать ему понять, что есть интересное и за пределами мультиков и телефонных игр, которые в большей степени заставляют его перевозбуждаться. У тебя куча свободного времени, так что огрызаться тебе стоит только на саму себя.

— Раз ты такой умный, покажи, как надо! Давай! Вперед! Что? Слабо?!

Я сдавливаю пальцами переносицу и стону. Здравствуй, головная боль.

Сглотнув напряжение в горле, я снова смотрю на взбешенную бывшую.

— Я обязательно покажу. На мой счет не волнуйся. После того, как мы решим проблему с вашим жильем и определимся, в какие дни я буду забирать Марка, он забудет о существовании телефона. По крайней мере, в моем присутствии. Но с тобой он проводит больше времени, и ты должна тоже приложить усилия.

Юля от злости краснеет еще сильнее, пыхтит, но проглатывает все колкости и просто обходит меня.

— Я посмотрю, каким отцом ты будешь, Серов, — бросает она через плечо и скрывается в гостиной.

Отличное начало дня. Средний палец от любимой женщины и вынос мозга от бывшей. Да я везунчик, мать вашу.

Продолжение дня оказывается не лучше, чем его начало.

Скрипя зубами, Юля собирает все свои вещи, которые успела расставить в моей квартире и упаковывает их в коробки, которые стали дополнением к куче в коридоре.

И раз уж она проигнорировала возможность выбрать жилье по своему вкусу и удобству, я сделал это за нее, а точнее, мой риэлтор, подобрав отличный спальный район для ребенка со всем необходимым в шаговой доступности.

Но и тут Литвинова повела себя как последняя сука, жалуясь, что до моего района ей будет сложно добираться и было бы лучше снять квартиру в моем доме или соседнем. Но это исключено. Меня уже порядком напрягает ее маниакальная одержимость мной. И я понимаю, что если не пресеку сейчас ее замашки, то все зайдет еще дальше.

А ведь когда я предоставлял ей возможность выбора жилья, она вполне могла выбрать именно этот вариант — в моем доме или соседнем, но ее же упрямство и манипуляции сыграли против нее. Потому что я не собираюсь собственноручно сажать эту ненормальную себе на шею, она и без того периодически там бывает.

Закончив помогать бывшей с перевозкой вещей, я сразу отправляюсь в главный офис сети своих фитнес-клубов и до вечера разгребаю проблемы, которые накопились за эти дни.

Потом заезжаю в пару центров и общаюсь с администраторами, узнаю, что работает хорошо, а что требует доработки, а после с управляющим проверяю исправность тренажеров на Гороховой и выясняю, что там уже третий день не работает сауна, и сайт переполнен негативными отзывами. Кот из дома — мыши в пляс. Зашибись просто.

Настроение на нуле и, психанув, я сам вызываю слесаря, а следом звоню рекламному агенту и прошу его разместить акцию, чтобы сгладить негатив после инцидента с сауной. Комфорт клиентов превыше всего, и я мысленно делаю пометку сменить управляющего на Гороховой.

Уже дома чувствую себя таким уставшим, будто провел не один изнуряющий бой в тяжелом весе, хотя физически я практически ничего не делал. Но не стоит забывать, что большую часть моих сил высосала моя чудесная бывшая. Литвинова — это представитель отдельного вида женщин, от общения с которыми ты можешь почувствовать себя обескровленным мертвецом.

Забив на душ, сбрасываю кроссовки и с усталым стоном заваливаюсь на диван.

Массирую переносицу, пощипываю ее, чтобы хоть немного снять напряжение с глаз, но все проходит само собой, когда я, приподнявшись, достаю из кармана телефон и вижу на экране пять пропущенных от Яси. Отлично, черт возьми.

Тяжело вздохнув, рывком сажусь и упираю локти в колени.

Сегодня у меня толком не было времени даже подумать о ней, не то что позвонить.

Тыкаю пальцем в экран и вижу ее сообщение, которое заставляет меня нахмуриться.

Проходящий мимо персонал бросает в мою сторону косые взгляды. Я нервничаю как идиот, ей-богу. Потому что мысль о знакомстве с дочерью заставляет меня чувствовать себя неуверенно. И это неприятное чувство, скажу я вам.

Мне, мать вашу, реально страшно.

А что, если я ей не понравлюсь? С девочками, наверное, сложнее, чем с мальчиками, а зная ее маму, просто точно не будет. К тому же я не ее добрый доктор и у меня нет кота, которого можно потискать.

Я абсолютно чужой взрослый дядька для нее, а мне бы не хотелось быть таковым.

И по хер, что я не спал. Вот правда. Сейчас это вынесено за скобки. Есть только долбаный коридор, который я измеряю быстрыми шагами, и плюшевый розовый единорог в моих руках.

Яся сказала: ей понравится.

Я очень на это надеюсь. И если это хоть немного поможет Варе полюбить меня… черт возьми, я буду счастлив. Правда. Мне действительно это важно, потому что они мои. Обе. И я хочу забрать их домой как можно скорее. А если будет нужно, я скуплю всех долбаных единорогов в мире, лишь бы завоевать расположение маленького человечка.

Звук дверного щелчка вырывает меня из мыслей, и я, тут же вскинув голову, замечаю Ясю, которая перебрасывается парой фраз с медсестрой, выкатывающей систему для капельницы.

Она не видит меня, а у меня, мать вашу, ладони потеют.

Сейчас я более осознанно иду на знакомство с Варей. И это осознание какого-то черта все осложняет.

Яся уже собирается закрыть дверь в палату, но видит меня, и мы залипаем друг на друге.

Медленно, очень медленно ее красивые губы растягиваются в мягкой улыбке. И, мля… я хочу их поцеловать, но ноги будто вросли в пол.

— Привет.

— Привет, — выходит сипло из-за нервного напряжения, возможно, и от усталости, но сейчас я совершенно точно не чувствую себя усталым. Адреналин кипятит вены.

— Войдешь? — она кивает внутрь палаты. — Правда, она заснула во время капельницы.

Я прочищаю горло от напряжения.

— Ничего. Я не тороплюсь.

Яся опускает взгляд, прячет улыбку и открывает дверь шире, впуская меня, но как только я захожу… мои легкие сжимаются, затрудняя и без того тяжелое дыхание.

Я так и стою посередине небольшой комнаты, не зная, куда себя деть.

— Она не кусается, — посмеивается тихо Яся и убирает лишние вещи с дивана. — Игрушку можешь поставить на ее тумбочку.

Посмотрев на бедного единорога, я киваю и наконец заставляю себя сдвинуться с места. А когда подхожу ближе, забываю, зачем я это сделал, потому что впервые так близко вижу свою дочь.

Не считая фотографий, разумеется.

И сейчас я в очередной раз убеждаюсь, что это маленькая копия Яси: от пшеничных локонов до формы губ.

Я не могу удержаться и, протянув руку, невесомо касаюсь ее пухлой щечки, вызывая на личике непроизвольную полуулыбку. И, черт возьми, от нее у меня перехватывает дыхание. Затем я трогаю маленькую ручку, сравнивая, насколько она крохотная на фоне моей пятерни. Я так глубоко погружаюсь в этот момент, что забываю о притихшей Ясе и не замечаю, как Варя просыпается.

Только когда ее кулачок разжимается и отодвигается в сторону от моей руки, я, взволнованный этим мимолетным движением, вскидываю взгляд и понимаю, что я разбудил малышку.

Я даже дышать перестаю. В голове проносится мысль, что я напугал ее, и мне становится еще хреновей, но, когда эта маленькая девочка сосредотачивается на моем лице… тут я понимаю. Все, что я чувствовал до этого, — ничто.

Ничто не сравнится с тем, как ее сонные глазки робко и непонимающе изучают мое лицо. На мгновение Варя опускает взгляд ниже и замечает единорога, который вызывает у нее намек на улыбку, и снова она смотрит на меня своими волшебными глазами. Большими, как и у ее матери. Только цвет мой. Крохотная часть, которая есть в моей дочери от меня.

Прерывисто вздохнув, Варя начинает вертеть головой по сторонам в поисках своей мамы.

— Мамаська, это то?

Проследив за взглядом дочери, я нахожу Ясю в шаге от меня. Она улыбается, но в ее глазах стоят слезы, которые вызывают во мне слишком сильные эмоции, и я не уверен, что мог бы их объяснить.

Яся наклоняется и убирает локон с лица дочери.

— Это твой папа.

Глаза Вари расширяются. А мое сердце замирает в груди. Я не ожидал, что Яся скажет об этом… так прямо.

— Папа?

— Ага, — шепчет Яся. — Поздороваешься с ним?

Варя снова переводит настороженный взгляд на меня.

— Пливет, — немного нерешительно лепечет дочка, отправляя меня в нокаут ямочками на щеках.

Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, ощущая, как от волнения мои губы дергаются, растягиваясь в улыбку.

Она снова смотрит на единорога в моей руке.

— Тебе он нравится? — спрашиваю напряженным голосом.

Варя кивает.

— Я принес его тебе. Он твой.

Теперь дочка смотрит на меня с любопытством и, черт, я вижу, как ее глаза увеличиваются от радости. И я никак не ожидаю, что эта девчушка остановит мое дыхание в очередной раз одной только счастливой улыбкой

Развалившись на диване, я вытягиваю ноги и прикрываю глаза, делая медленный глубокий вдох.

Это был отличный день.

Усталость, разумеется, сказывается на мне, но она не в силах заглушить эйфорию от общения с чудной девчушкой, которая за сегодня сразила меня наповал своими милыми улыбочками и ямочками на щеках.

Выматывающая поездка определенно стоила того, чтобы увидеть их. Прикоснуться к ним. Да, я чертов везунчик, потому что Варвара разрешила мне это сделать.

Яся шуршит сначала в душе, потом где-то на кухне: гремит посудой, стучит ножом. А я растворяюсь во всем этом.

Когда в последний раз для меня готовила женщина? И не просто женщина, а та, что не выходит из моей головы и по совместительству мать нашей общей дочери?

— Она очень милая малышка, — шепчу я удовлетворено и чувствую, как губы невольно расплываются в улыбке. — Это преступление — скрывать ее от меня так долго.

Не открывая глаз, слышу шум воды, затем шорох уже рядом: Яся садится на другой конец дивана.

Она молчит, но ее цветочный аромат в считанные секунды достигает меня и начинает щекотать в носу.

Мне нравится, как она пахнет. Мягко, сладко и дразняще. Хочется зарыться в нее носом и задохнуться.

Слегка задремав, чувствую движение с ее стороны. О, кажется, она приближается ко мне, как кошечка, но у меня нет сил, чтобы открыть глаза. А в следующее мгновение эта кошечка забирается верхом на мои колени, мягко просовывает руки под мою голову и… накрывает мои губы своими теплыми и сладкими, увлекая в медленный чувственный поцелуй.

— Знаю, — тихо выдыхает Яся, прервавшись. — Прости. — И снова целует меня, требуя впустить ее язык в мой рот и ерзая своей задницей на моем твердеющем члене.

— М-м-м, — вибрирует грубое мычание в моей груди, но Яся слизывает этот животный звук с моих губ.

Поглаживая рукой ее попку, я слабо усмехаюсь и приоткрываю один глаз.

— А так можно было? — сонно бормочу я.

— Ты слишком напряжен, — произносит она соблазнительно и проводит ладонями по моим плечам. — Думаю, я могу тебе с этим помочь, пока готовится запеканка в духовке.

Я, заинтригованный, приподнимаю бровь, сильнее сжимаю ее миниатюрную попку и сам двигаю ее бедрами, чтобы она скользила по моей эрекции вверх-вниз.

Яся прерывисто выдыхает и путается пальцами в моих волосах, оттягивая мою голову назад.

— Черт, — шиплю я, прежде чем Яся накрывает мои губы своим горячим ртом и с жадностью углубляет поцелуй.

Она крепко целует меня, сжимает мои волосы и приникает ко мне с таким голодом, что мой член начинает ныть от боли.

Будто прочитав мои мысли, Яся приподнимается и, расстегнув пуговицу на моих брюках, просовывает руку в боксеры и обхватывает то, что ей очень нравится в твердом состоянии.

Мы оба глухо стонем и, сжав мой стояк крепче, она проводит по всей длине кулаком сверху вниз, вынуждая меня зашипеть сквозь зубы.

Твою мать.

Она чертовски горячая штучка.

— Ты не против, если я воспользуюсь твоим состоянием и трахну тебя? — выдыхает эта дразнилка между поцелуев, а потом соскальзывает зубами на подбородок и прикусывает его.

Я давлюсь сдавленным полустоном-полусмешком.

— Детка, я весь твой.

Яся, не выпуская мой изголодавшийся по ней член из рук, чувственно проводит своим носом по моему, выдыхая немного уязвимо:

— Только мой?

Я прикладываю все усилия, чтобы открыть оба глаза и одним только взглядом дать понять, что я думаю о ее неуверенности. Правда, когда она напоминает, кто здесь босс, сжав мой член сильнее, моя непоколебимость во взгляде дает сбой. Но я компенсирую строгим голосом:

— Только твой. И ты тоже только моя. — Отвешиваю легкий шлепок по ее заднице в домашних шортиках. — А теперь, будь хорошей девочкой, и сделай то, что ты собиралась. Воспользуйся мной.

Уперевшись в мою грудь ладонями, Яся выпрямляется и смотрит сверху своими чарующими большими глазами.

Этот взгляд… черт! Он производит на меня все то же впечатление, что и впервые, когда я увидел ее в душе своего брата. На коленях. Готовую на все для меня.

«А ведь я мог никогда не узнать Ясю такой…» — Внезапное осознание вызывает неприятное чувство в груди, змеей шевелящееся под ее ладонями.

Не реши я приехать я к брату, не уйди он на пробежку, не вернись она раньше обещанного — и все пошло бы совсем по-другому. На моем месте оказался бы Макс… а я бы не увидел ее больших глаз, смотрящих на меня снизу вверх как на божество.

Яся медленно подцепляет пуговицы, вытаскивает их из петель. Соскальзывает ниже, вынимает рубашку из-под расстегнутых брюк, обнажает мою грудь и начинает гладить ее ладонями, наблюдая за каждым своим движением.

От соприкосновения ее теплых рук с моими мышцами, бугрящимися под кожей, огонь внутри буквально разрастается всполохами, которые следуют за ее руками.

Я прикрываю глаза, когда Яся вдобавок начинает двигаться в своих шелковых шортиках по моему болезненно твердому члену, который она ранее высвободила из боксеров.

Ее прерывистое дыхание — все, что я слышу после своего, тяжелого.

Прищурившись, смотрю на нее из-под ресниц: она мастерски сводит с ума одним только видом выгибающегося на мне тела.

Она так близко… ее тепло дразнит, пробираясь электрическими импульсами под кожу.

Я могу просунуть руку, отодвинуть ее белье и проникнуть в соблазняющий жар влажной киски, но не делаю этого. Потому что сегодня она здесь босс. И я не против предоставить ей эту власть. Если честно, ведущая роль придает этой лисице особую сексуальность.

Яся чуть отстраняется, поддевает топик тонкими пальцами и тянет его вверх, позволяя полным грудям подпрыгнуть от этого движения.

М-м-м…

Стон тяжело вибрирует в горле, вырываясь из меня грубым рычанием. Ничего не могу поделать с собой: сжав ее талию, тянусь к этим охуенным сиськам, но получаю толчок в грудь, который вынуждает меня откинуться на спинку дивана.

Я тихо усмехаюсь, вскидывая бровь, в ответ получаю ее невинную улыбочку. Но Яся не невинная. Уж я-то знаю. Этот маленький обман вызывает еще больший прилив эмоций, горячей волной накатывающий в пах.

— Я собираюсь воспользоваться тобой, ты не забыл? — Яся выдает это со снисходительным смешком и обхватывает свою грудь, сдавливая пальцами соски.

Они определенно стали крупнее после родов. И от этого я хочу их еще больше. Только вопреки желанию я смотрю, как она дразнит себя, ласкает, двигается на мне и стонет.

Это пытка, черт возьми: видеть, как она жадно наслаждается собой, не позволяя трогать ее великолепные сиськи…

Она сильнее оттягивает соски и, запрокинув голову, стонет еще громче.

Ах, черт. Окей. Продолжай, девочка.

И в следующее мгновение она, решив не утруждаться, чтобы снять с себя шорты, просто сдвигает их в сторону и медленно направляет мой изнывающий член в свою киску, с жадностью принимающую меня.

Яся закусывает нижнюю губу, и когда я проникаю глубже, на ее лице появляется гримаса наслаждения, а пухлые губы раскрываются, выпуская громкий дразнящий вздох.

Я зажмуриваюсь, сжимая ее бедра и шипя сквозь зубы, пока она пропускает меня в свой тугой жар. Я в секунде от того, чтобы прервать ее командование и вытрахать из нее все стоны, но в последний момент сдерживаю себя, почувствовав на своих руках ладони Яси.

Она стискивает их, накрыв поверх костяшек, поднимается и уверенней опускается на мою длину, заполняя пространство вокруг нас горячими стонами.

Приподняв бедра, она снова насаживается и выгибается от этого проникновения, со вздохом откидывая голову назад.

Я делаю то же самое, держась за ее бедра и шипя сквозь зубы от пиздатого ощущения, когда головка члена упирается в ее чувствительную точку… Яся распахивает рот и внезапно прижимается к моему лбу своим с уязвимым стоном.

Ее дрожащее дыхание танцует на моих губах, пальцы путаются в моих волосах, и огонь внутри вновь побуждает хорошенько оттрахать ее, но я позволяю ей привыкнуть и самой сделать это.

Яся снова начинает движение, медленно, и это сводит меня с ума. Воздух вокруг нас сгущается. Наше дыхание путается в нем. Наши стоны липнут к губам друг друга. Ее лицо искажается от удовольствия, и я, не удержавшись, толкаюсь в нее, запечатлевая на ее губах звук экстаза, когда она снова выгибается.

Ее соблазнительное тело не перестает двигаться вверх-вниз, молочная кожа сияет от выступившего пота. Вцепившись мне в плечи, Яся ускоряет темп, отчего ее роскошные сиськи подпрыгивают прямо перед моим лицом, задевая его набухшими сосками. Я снова даю себе вольность и прикусываю один, вырывая из Яси чувственный крик. И тут мое терпение дает сбой.

Вобрав в рот всю ареолу соска, сжимаю мягкие бедра и опрокидываю Ясю на спину, проглатывая сорвавшийся визг с ее губ.

Я не позволяю ей перевести дыхание и начинаю трахать быстро и жестко до сводящих с ума звуков влажных шлепков.

До эротических криков, которые пью из ее безвольного рта, обхватывая ее затылок, чтобы она не ускользала от меня, когда я снова и снова врезаюсь в нее со всей своей животной энергетикой, которую все это время с трудом контролировал.

Но к черту.

С ней невозможно удержаться от хорошего траха, и я даю то, что нам обоим необходимо… До сорванных голосов, до врезающихся ногтей в мою кожу, до укусов, которые оставляю на ее губах и шее, как гребаный дикарь… как она любит.

Яся выкрикивает мое имя и выгибается подо мной. Ее сокрушающий оргазм утягивает меня следом, я присоединяюсь к этому безумию, замерев так глубоко в ней, что мы оба перестаем дышать, а после сдавленно выдыхаем, и я падаю на бок, сгребая ее дрожащее тело в свои объятья.

Моя.

Спустя месяц

Я сладко зеваю и потягиваюсь на кровати, но когда хлопаю по пустой подушке рядом, мое умиротворенное состояние быстро сходит на нет.

Нахмурившись, еще несколько минут лежу на спине и смотрю в потолок, а затем поднимаюсь и сажусь на край матраса.

Вздыхаю и кладу подбородок на плечо, убедившись, что в спальне я одна. Прислушиваюсь — в доме тоже стерильная тишина.

Поправляю руками спутанные волосы и встаю. В первую очередь открываю шкаф, чтобы прикрыть наготу, и, так как мои вещи еще не разобраны, достаю футболку Демида, которая прикрывает мои бедра до середины.

Выхожу из спальни и сразу же заглядываю в детскую, которую Демид успел подготовить за месяц, пока мы улаживали вопросы с врачами Вари. И на удивление мой ранний колокольчик еще спит.

Улыбнувшись, тихонько прикрываю дверь и шлепаю босиком на кухню. Там и нахожу свой телефон.

Разблокировав экран, набираю номер Демида. Три длинных гудка — и мое сердце согревает глубокий голос:

— Доброе утро, соня.

— Привет. Хотелось, чтобы ты прошептал мне это на ушко, — сиплю еще хриплым ото сна голосом. — А ты куда пропал?

Демид соблазнительно смеется.

— Не хотел будить тебя, отъехал по делам. Варя встала?

— Нет, спит еще.

— Как проснется, пусть заглянет в холодильник. Я утром сбегал до кофейни, взял ей немного вкусняшек.

Зажав телефон между ухом и плечом, иду к холодильнику и, приоткрыв дверцу, оцениваю масштаб купленных вкусняшек.

— Серов, ну а чего ты всю кофейню в дом не принес? — осматриваю две полки, заставленные коробками с пирожными, тортиками и печеньем.

— Не знал, что ей понравится больше всего, пришлось импровизировать.

— От твоей импровизации у нее жопка слипнется. — Вздыхаю и закрываю холодильник. — Когда ты домой?

— Поздно сегодня буду, малыш.

Я надуваю нижнюю губу.

— Надеюсь, ты компенсируешь все по приезду?

И снова этот хриплый низкий смех.

— Даже больше, дразнилка моя.

Я мечтательно вздыхаю.

— Ну тогда ладно. Потерплю.

Небольшая пауза — Демид прочищает горло.

— Ясь, слушай, — и вот так быстро его игривый голос переходит в официальный тон. — Мне Юля звонила. Просит сегодня забрать Марка до вечера.

— О… — мой рот открывается удивленно.

— Я знаю, ты не обязана, и, если что, мы с Юлей как-нибудь выкрутимся… Но, может быть, ты бы присмотрела за ним, пока я решу все рабочие моменты?

Во-первых, мне ужасно не нравится, как он использует «мы» в отношении своей бывшей, а во-вторых, я адекватная девушка и все понимаю.

— На самом деле это отличная идея.

— Да? — удивленно выдыхает Демид.

— Ну да. Пусть ребята познакомятся. Марк — твой сын, как и Варя — твоя дочь, поэтому нам лучше начать помогать им выстраивать нормальные отношения. В конце концов, дети не виноваты в хитросплетениях судеб.

Пауза.

— Ты подарок, знала это?

Я прикусываю уголок своей улыбки.

— Ты можешь говорить мне об этом почаще.

— Исправлюсь.

— Давай езжай за сыном, — посмеиваюсь, — я пока Варюшу разбужу.

Покачав головой, кладу телефон на стол и снова иду в спальню Вари, присаживаюсь на край кровати и ласково провожу по ее вьющимся мягким волосам.

— Варюша, просыпайся.

Она морщит носик и тут же прячет лицо в подушку.

— Эй, соня, — щекочу ее шейку. — Подъе-е-ем.

Приглушенное хихиканье.

— К нам скоро гости приедут, а ты спишь.

Варюша тут же вскидывает голову.

— Готи?

— Ага, а ты без платья, ай-яй-яй.

— Мамоська, — она опирается на руки и приподнимает попку, чтобы встать. Балансируя на мягком матрасе, Варя хлопает ладошками по щекам и качает головой. — Охохоюськи хохой. А где мои платьфки?

Я улыбаюсь и, положив ладони на бедра, поднимаюсь и протягиваю дочке руку.

— Сначала умываемся, мадемуазель, а потом уже наряды.

Варюша хлопает своей ручонкой по моей и спрыгивает с кровати, хихикая, пока я помогаю ей мягко приземлиться.

И вот тут начинается хаос с кучей вопросов от Вари, пока мы чистим зубы, умываемся, одеваемся и завтракаем, мне даже приходится почаще совать ей ложку в рот, иначе мы не успеем.

Дверной замок щелкает. Варя вытягивает губы в трубочку, выпучивая глаза, а потом неуклюже, с кряхтением соскакивает со стула.

Я убираю тарелки и иду следом за ней, останавливаюсь в коридоре, где Демид уже помогает раздеться Марку, а Варя, как истинная леди, кружится в своем розовом платьице, ожидая, что Марк на нее посмотрит, но он выглядит немного отстраненным.

Демид бросает на меня извиняющийся взгляд, но я понимающе ему улыбаюсь и, подойдя ближе, присаживаюсь на корточки перед Марком и протягиваю ему руку.

— Привет, меня зовут Яся, а тебя?

Марк смотрит на мою руку, затем поднимает взгляд на отца.

— Нужно поздороваться, — подсказывает ему Демид и слегка придвигает Марка ко мне.

— Привет, — бурчит он.

Варя виснет на моей шее, потом выходит вперед, выкаблучиваясь, как деловая колбаса, чтобы привлечь к себе внимание Марка.

— А я плинцесса Валя. Пойдем показу тебе свои платьифки?

Я улыбаюсь и украдкой бросаю взгляд на Демида, который немного расслабляется и больше не выглядит напряженным.

— Не люблю платья. Платья для девчонок, — громче бурчит Марк, и это уже кое-что, да?

Варя ничуть не оскорбляется и, приложив ладони ко рту, хихикает.

— Идем сколей. — Варя сама берет Марка за руку, и он распахивает глаза, явно не ожидая такого, но моя девочка уже тащит его в свою комнату.

Я выпрямляюсь во весь рост и тянусь к Демиду, чтобы поцеловать. И только когда его губы оказываются жесткими и неподатливыми, я понимаю, насколько он все еще напряжен.

— Расслабься, — шепчу. — Все будет хорошо.

— Он непростой ребенок, — выдыхает тяжело Демид и прижимается к моему лбу своим, наконец обнимая меня.

— Ну мы тоже непростые, если ты не заметил.

Демид приглушенно усмехается.

— Точно все нормально?

Я запрокидываю голову, а потом отстраняюсь и начинаю выталкивать его за дверь.

— За нас не переживай, все будет хорошо. — Демид выходит за порог, а я берусь за дверную ручку.

— Если что, сразу звони.

— Господи, Серов. Ну ты как маленький, ей-богу. Это ребенок, а я уже опытная мама, — хочу закрыть дверь, но он останавливает меня.

— Я просто волнуюсь, это нормально, да?

— Абсолютно, а теперь иди давай, решай рабочие вопросы, — я со смешком выталкиваю его. — И скорее возвращайся.

Закрываю дверь и смотрю в глазок.

Еще с минуту Демид не решается уйти и даже порывается обратно, но я защелкиваю замок, и он останавливается.

Вижу, как усмехается и, покачав головой, разворачивается и уходит.

Ну так-то лучше.

А я, поправив волосы у зеркала в коридоре, иду к детям, можно сказать, на помощь Марку, потому что Варя уже разобрала весь свой чемодан и буквально закидала парнишку нарядами. Что с ней будет в пятнадцать? Это же катастрофа для парней.

Как я и говорила, Демид зря переживал, потому что мы вроде как прекрасно ладим. Да, его сын остается тем же ворчуном-молчуном, но все же в нем просыпается интерес, когда мы начинаем играть в прятки. А после обеда все вместе готовим попкорн и садимся за просмотр мультфильмов.

День проходит продуктивно, но все же я замечаю за Марком странности в поведении: он кажется мне воробышком, который распушил крылья и смотрит на всех с подозрением, правда, когда он отвлекается, черты его лица смягчаются и он становится солнечным мальчиком, пока на него никто не обращает внимания.

Но стоит обратить — и Марк тут же обрастает колючками. Особенно когда я пытаюсь проявить к нему ласку и заботу. Он… он будто не знает, как на нее реагировать.

После мультфильмов я достаю принадлежности для рисования, чтобы занять ребят, а сама направляюсь на кухню готовить ужин, но меня прерывает звонок в дверь.

Нахмурившись, иду открывать, но никак не ожидаю увидеть на пороге расфуфыренную бывшую Демида.

— Ты! — шипит она возмущенно. Но я не задаюсь вопросом, когда мы успели познакомиться. Судя по всему, такие, как Юля, следят за мужчинами не хуже агентов ЦРУ. — Где Демид?

С наглостью, присущей только сукам, она оттесняет меня и проходит в квартиру.

Но мне удается сохранить невозмутимый вид и ответить тоном, который определенно придется ей по вкусу:

— Демида нет. Он отъехал по делам. Ему что-нибудь передать?

Юля останавливается и поворачивается ко мне с выражением лица заядлой стервы.

— Да. Передай, что, если он еще хоть раз оставит моего сына, — она окидывает меня презрительным взглядом и фыркает, — не пойми с кем, я лишу его отцовских прав.

Как же. Лишишь.

Я поджимаю губы, сдерживая неуместную улыбку, и киваю. А хочется встряхнуть эту сучку за шиворот и напомнить, сколько Демид делает для ее неблагодарной задницы.

Яся, тебя это не касается. Не лезь.

Успокаивающий вдох.

— Обязательно передам, — растягиваю губы в неестественной улыбке. — Что-то еще?

— Да, заткнись, пожалуйста, — бросает она небрежно и проходит вглубь дома. Даже не удосужившись снять обувь. Ну и сука.

Сжав руки в кулаки, иду за ней, уговаривая себя не поддаваться соблазнительной идее выволочь эту швабру за волосы прочь.

— Марк! Марк, собирайся…

Ее голос странно обрывается, когда она останавливается на пороге гостиной, а от меня не ускользает, с каким неадекватным видом она смотрит на то, что наши дети рисуют за одним столом.

Варюша вскидывает голову, и два ее хвостика подпрыгивают, как маленькие пружинки.

— Датуйте, — лепечет Варюша и показывает свои беленькие зубки.

Но Юля и не думает отвечать моей дочери. И то, что я вижу на ее покрытом красными пятнами лице, вызывает у меня приступ тревоги.

— Это что такое? — шепчет она в каком-то неверии, а потом бросается вперед и, дернув Марка за руку, рывком поднимает на ноги.

У меня сердце сжимается, мне хочется остановить эту сумасшедшую, но я проглатываю все колкости, чтобы не устроить сцену перед детьми. Она его мать. И будет несправедливо принижать ее перед сыном. Но я обещаю себе, что позже все выскажу Демиду, и мы не оставим неадекватное поведение без вмешательства.

— Я же сказала тебе одеваться! Ты что, оглох? — она продолжает грубо вести себя с Марком, который мгновенно замыкается и молча смотрит себе под ноги. Господи, она совсем больная? Это же дети! Иногда им приходится повторять по несколько раз.

— Юля, — окликаю ее, не сдержавшись. Она оборачивается, смотрит на меня бешеным взглядом. Но пошла она! — В доме, где есть дети, обувь снимают на пороге, чтобы не тащить с улицы всякую дрянь.

— Вот как?

Теперь она разворачивается ко мне полностью и сверлит безумным, полным ненависти взглядом, собираясь обрушить всю мощь своего дурного характера. Но ничего, я справлюсь.

— Тогда боюсь, что Демид кое-что упустил, потому что сам притащил на подошве дрянь в свой дом. И не одну.

Ну… я старалась.

— Варюша, иди к себе в комнату, — ласково прошу дочку, а сама уже закипаю, не сводя глаз с этой потаскухи.

— Мамоська, ну я же лисую!

— Принеси, пожалуйста, мамин телефон, НУЖНО ПОЗВОНИТЬ ПАПЕ, — проговариваю с улыбочкой. — Только поищи получше, дорогая.

Юля истерично смеется.

— Вот видишь, Марк, на кого нас променял твой папаша. На двух подзаборных…

Рука взлетает, прежде чем эта сука успевает закончить, и я отвешиваю ей пощечину с такой силой, что она отшатывается назад, наступает на Марка, и мальчик падает, ударяясь головой об пол.

Мое сердце испуганно замирает в груди, а когда раздается детский плач, оно разбивается на множество осколков.

— Господи… — я срываюсь с места, чтобы осмотреть Марка, но Юля хватает меня за волосы и отшвыривает назад. Я врезаюсь во что-то твердое. И нет. Это не стена. Это что-то движется за моей спиной, а потом две большие ладони сжимают мои плечи и разворачивают к себе.

Я оказываюсь лицом к лицу с Демидом.

— Что здесь происходит?

Я открываю и закрываю рот, меня трясет, и я в растерянности от только что произошедшего. А потом оболочку моего ступора разрывает наигранный женский всхлип.

— И ты оставляешь с этой ненормальной нашего сына? Ты посмотри, что она сделала!

Я скидываю с себя руки Демида и поворачиваюсь, чтобы увидеть, как эта дрянь, уже опустившись на колени, притягивает к себе тихо плачущего Марка.

— Господи, у него шишка… — Юля бросает на меня полный ужаса взгляд. Она действительно выглядит напуганной. — Ты могла убить его!

И красный отпечаток на ее лице тоже не в мою пользу.

Демид играет желваками, пристально смотрит на Юлю и, как мне кажется, именно на покрасневшую часть ее лица. Затем переводит строгий взгляд на меня.

— Это правда? — сухо интересуется он, и мне становится плохо, потому что совершенно не нравится, когда этот мужчина говорит со мной без моей любимой мягкости в голосе. И делает он это впервые.

— Да… — судорожно сглатываю. — Нет! То есть… Я ударила ее! Только ее, я не трогала ребенка. Господи, конечно, я не трогала ребенка, я дала пощечину твоей бывшей. Потому что эта… — я кошусь на Марка, который тихонько всхлипывает на руках матери и трет кулачками глаза. — Потому что эта ненормальная спровоцировала меня, — заканчиваю тише, но внутри бушует самый настоящий ураган.

С минуту мы все играем в гляделки, у меня сводит горло от образовавшейся тишины, а потом я поворачиваюсь к Демиду и шепчу:

— Почему ты молчишь?! Скажи, блин, хоть что-нибудь! Ты веришь ей?

— Нет.

От его тона по коже пробегает холодок и что-то болезненное скручивает мой живот, но я заставляю себя проигнорировать это.

— Тогда… тогда почему так ведешь себя?

Демид небрежно взмахивает рукой и его взгляд становится жестче.

— Потому что я не знаю, как поступить! Я думаю, ясно?

— Господи, да о чем тут думать, Серов?! — верещит бывшая Демида, и я резко оборачиваюсь. — Ты должен выставить ее за дверь! А еще лучше сдать в лечебницу для бешеных собак! — выплевывает с неприкрытой ненавистью, придерживая одной рукой сына у своей груди, а второй нервно тыча в мою сторону.

— Следи за языком, — предупреждает он ее с мрачным выражением лица, но это лишь вызывает словесный понос у его придурошной бывшей:

— Это мне то нужно следить?! Мне?! Эта психованная ударила меня и нашего сына! Сделай хоть что-нибудь!

Я сжимаю кулаки от накатывающей волны гнева и в порыве эмоций шагаю вперед.

— Ты лжешь! Я и пальцем его не тронула!

И знаете, что творит эта сука? Она делает вид, что боится меня и крепче прижимает ребенка, бросая умоляющийвзгляд на Демида.

— Держи ее! Держи эту сумасшедшую подальше от моего сына!

— Я не трогала Марка! И ты знаешь это! Прекрати глупую истерику! — выпаливаю в сердцах, делая еще один шаг в ее сторону, но твердая хватка на моем локте возвращает меня на место.

В шоке, тяжело дыша, я вскидываю непонимающий взгляд на Демида.

— Держи себя в руках, Ясь, на тебя смотрят дети, — отчитывает он меня, точно провинившуюся школьницу, а я чувствую, как сжимается мое горло и на мгновение слабеют колени. На мгновение, потому что очень быстро я вспыхиваю возмущением от кончиков волос до пят.

Он… он сейчас серьезно?!

— Я не собиралась ее трогать, — шиплю я и выдергиваю из его цепких пальцев руку, задыхаясь от горькой обиды, стремительно затапливающей мою грудь.

— Я не обвиняю тебя, — произносит он абсолютно бесстрастным тоном, но я вскидываю брови, возмущенно выдыхая.

— Да? А мне так не показалось.

Демид напрягает челюсти, и я вижу, как дергается кадык на его шее.

— Ясь, не усложняй, пожалуйста.

— Да… — мотаю головой, в шоке смотря на Демида. — Нет проблем, я могу вообще уйти.

— Мамоська, — кричит из комнаты Варя, — де твой тилифон?

Я растягиваю губы и делаю успокаивающий вдох через нос.

Демид внимательно следит за моими эмоциями, которые я пытаюсь сдерживать, и его глаза мрачнеют, когда в моих появляется намек на слезы.

— Ясь…

— Иду, милая, — произношу тихо и отступаю назад, чтобы развернуться и отправиться в спальню дочери.

И я даже рада, что у меня появился повод уйти, потому что непрошенные горячие слезы все же вырываются из глаз.

Из-за того, что я подняла руку на постороннего человека, пускай даже этот человек — самая распоследняя лживая тварь.

Из-за того, что моя импульсивность имела последствие — травму ребенка.

Из-за того, что Демид держался слишком отстраненно, скорее всего, поверив своей бывшей лживой суке. Иначе почему он вел себя со мной как с какой-то преступницей? Не обнял, а дернул. Не успокоил, а отчитал. И прямо перед этой подлой стервой.

— Мамоська, потиму ты платишь?

Я прихожу в себя, тяжело дыша в дверях спальни, быстро смахиваю слезы и через милу улыбаюсь для дочки.

— Соринка в глаз попала.

Варя хмурится, внимательно рассматривая меня. А потом выдает:

— Плохая солинка.

Я сдавленно усмехаюсь.

— И не говори. — Протягиваю дочке ладонь. — Пойдем, нужно собрать игрушки, которые вы сегодня раскидали.

Варюша цепляется за мою руку и вприпрыжку ведет меня из спальни в детскую. Она замечает Демида и машет ему с очаровательной улыбочкой, но я в его сторону принципиально не смотрю. Только слышу возмущения его бывшей:

— Я не хочу ехать на такси, а если Марку станет плохо и его вырвет?! А что, если у него сотрясение?!

— Чего ты от меня хочешь? — устало выдыхает он.

— Отвези нас в больницу!

Мне так и хочется развернуться и за волосы выволочь эту дешевую актрису вон, но кто я такая? Смешно, но она имеет такие же права, как и я, будучи матерью его ребенка.

— А Малк пойдет с нами? — Варя задирает голову и смотрит на меня.

Я качаю головой.

— Нет, милая. Марку пора домой.

— Поэтому он плакал?

Он плакал, потому что твоя мама идиотка.

Скулы пронзает болезненный спазм, и я с запозданием понимаю причину: я слишком долго стискиваю зубы.

Это все от стресса. Господи, да я же сама себя загнала в угол! Я вообще не нахожу себе места с тех пор, как Демид уехал с этой ненормальной в больницу. Но и не поехать он не мог. Я не знала, как сильно ударился Марк, и молилась, лишь бы у него не было сотрясения. Он мне понравился, и я бы не хотела, чтобы этот случай заставил его бояться меня.

Боже, о чем я только думала?

Я хочу найти оправдание своему поступку, но не могу. Даже сейчас, с холодной головой, не могу, и от этого на душе такая долбаная тяжесть, что хочется бить себя по груди, пока это неприятное чувство не рассеется.

Размяв рукой шею, открываю рот и несколько раз шевелю ноющей челюстью.

Вот же дерьмо.

Качаю головой, провожу языком по пересохшим губам и уже в сотый раз жалею, что не сдержалась и распустила руки.

А ведь будь я умней — поступила бы иначе, нашла бы слова, проигнорировала, позвонила Демиду, в конце концов, но эта неугомонная баба настолько вытрепала мне душу, что я не смогла удержать контроль.

Стоило ее грязному рту открыться — и все с треском полетело к чертовой матери.

Если я ничего не говорю и не показываю Демиду, это не значит, что я смирилась с необходимостью делить его, как отца, с другой семьей. И нет, я не против, чтобы он проводил время с сыном, наоборот, за, но вот его мамаша… она все портит. Хоть Демид и не давал поводов, но сомнения так и вьют из меня веревки.

После одного предательства хочешь не хочешь, а допускаешь мысль, что тебя могут предать снова, а тут тем более бывшая.

Нет, глупости все это. Демиду просто не понравилось, что я не проявила мудрости. Мне и самой от этого тошно, но что уж теперь.

Голова от самобичеваний становится совсем тяжелой. Мне бы лечь спать, чтобы не изводить себя, но в сторону спальни даже смотреть не могу. Зато на настенные часы — сколько душе угодно. Стрелка уже перевалила за одиннадцать вечера, а Демид так и не вернулся. А еще он не ответил на мое единственное сообщение…

Я могла бы позвонить или написать еще раз, но его игнор сидит под кожей как чертова заноза.

Меня невероятно злит, что он не нашел ничтожной минутки прочитать несколько слов, которые я писала дрожащими от бессилия и отчаяния пальцами.

Я даже порывалась удалить сообщение, но несколько раз останавливала себя, чтобы не превращаться в инфантильную девчонку.

На сегодня достаточно глупостей, и мне не должно быть стыдно за то, что я нашла в себе силы признаться Демиду в своей неправоте и извиниться.

И сейчас, понимая, что он никак не оценил мой искренний порыв… я задыхаюсь от беспомощности. От того, как внезапно между нами протянулась красная линия. И только поэтому мне кажется, что мой звонок будет не к месту. Унизительно не к месту. Тогда я решаю спрятать свою уязвимость за обидой и гордостью. Пусть будет так. Может, я и неправа, но и холодность Серова не прошла для меня бесследно.

Даже находиться одной в его квартире становится неуютно. Я здесь чужая. А его безразличие и вовсе делает меня каким-то изгоем.

Отставив уже холодную кружку чая в сторону, я поджимаю под себя колени и так и сижу, сверля пустым взглядом стену.

Но когда в дверном замке поворачивается ключ, сердце начинает оглушительно грохотать в груди.

Я слышу звон ключей, затем — шорох одежды. А когда тихие тяжелые шаги приближаются, я невольно расправляю плечи и встаю, будто это поможет мне собраться с духом.

Присутствие хмурого и уставшего Демида наполняет гостиную, и мне становится трудно дышать.

Я нервничаю: мне не нравится, что происходит между нами. Это пугает. За сегодня я достаточно осознала, насколько мне страшно потерять этого мужчину и то ощущение, которое возродило во мне женщину благодаря его хорошему отношению.

Мы встречаемся взглядами, и Демид останавливается, убирая руки в карманы брюк.

— Как Марк? — спрашиваю шепотом и невольно вонзаю ногти в ладони.

Почему… почему мы стоим, будто за мгновение стали слишком чужими, чтобы находиться в одном пространстве?

— Нормально. Опасения Юли не подтвердились.

Закусив изнутри губу, опускаю взгляд. Я не могу ничего поделать с чувством ревности, разливающимся в моей груди, когда Демид говорит о ней. Будто… будто эта женщина еще что-то значит для него. И он зол, потому что запутался или потому что жалеет, что мы переехали к нему, ведь внезапно понял, что не готов… к нам.

От этой мысли у меня леденеет сердце.

— Это хорошо, — шепчу тихо и, прочистив напряженное горло, снова смотрю на мрачного Демида. — Ты не ответил на мое сообщение.

Он кивает, молчит и смотрит на меня — совершенно закрытый, какой-то другой, а потом теряет ко мне интерес и, расстегнув верхние пуговицы, уходит на кухню.

— Ложись спать. Я устал и хочу немного побыть один, — бросает он мне, прежде чем скрыться за поворотом.

От возмущения и шока я застываю на целую минуту, а потом горячая кровь приливает к голове и стирает чувство вины.

Никакой вины! Во мне кипит только горечь обиды. Я понимаю, что неправа, но то, как он оттолкнул меня… я не заслужила такого!

Вцепившись в края раковины, я стою и тупо смотрю на бегущую воду, но даже не помню, зачем я ее включил: запить таблетку от головы или смыть с лица дерьмовый день?

Черт его знает.

Череп раскалывается просто пиздец. В висках гулко пульсирует: бух-бух-бух…

Сегодня меня решили разъебать по всем фронтам. Сначала Юля выносила мозг, требуя забрать Марка. А после того как Яся согласилась меня выручить и буквально вытолкала за дверь, мне позвонили из торгового центра, сообщив о возгорании в нашем корпусе. Когда я примчался, МЧС и пожарная бригада уже сделали свое дело, остановив пламя.

Часть зала прилично пострадала, но благо людей успели эвакуировать и обошлось без жертв, кроме администратора, которого увезли на скорой из-за интоксикации дымом. Я позаботился о том, чтобы мой сотрудник ни в чем не нуждался, а потом меня ждал долгий разговор с юристом и правоохранительными органами.

Но на этом вулкан моих проблем не прекратил извержение, и в довесок поступил еще один звонок из другого зала с новостью, что там полетела вентиляционная система.

Меня ждал затратный и трудоемкий процесс — совершенно не то, что нужно в ближайшее время, когда Яся и Варя только переехали ко мне. Не хотелось бы сейчас оставлять их одних надолго, чтобы они не чувствовали себя брошенными, но… похерить бизнес, который сделал с нуля, я тоже не мог и надеялся, что мои девочки войдут в положение и наберутся терпения.

Добил меня звонок от матери и ее безапелляционное заявление, что на выходных она прилетает в Питер и хочет собрать всю семью на свой юбилей в ресторане, который ее любимый Максим уже забронировал.

Блядь, как будто все они сговорились против меня! Вообще ни фига не лучший момент: Ясе эта новость точно придется не по вкусу. За последний месяц на нее и так слишком много навалилось, и я планировал создать максимальные условия для ее «акклиматизации» и уж точно не планировал приезд матери и семейный, черт возьми, ужин.

Но как же я ошибался, когда думал, что звонок от матери — это вишенка на торте, предел пиздеца.

Переступив порог дома я попал в самое настоящее извержение вулкана, в виде моей любимой женщины и бывшей, последствия которого я буду расхлебывать не один день. Но точно не сегодня, иначе в моем черепе пойдут трещины.

Подставляю руку под поток холодной воды, а затем плещу себе в лицо, чтобы хоть немного очухаться.

Закидываю в рот пару таблеток обезболивающего, набираю стакан ледяной воды и запиваю залпом.

А когда поворачиваюсь, чтобы отправиться в душ, понимаю, что последствия я начну расхлебывать сегодня. Прямо сейчас.

Яся стоит напротив, сложив руки на груди и нервно дергая коленом.

— Зачем ты так ведешь себя?

Я прикрываю глаза и мычу себе под нос. Блядь. Почему женщины не могут дать передышку? Все надо выяснить здесь и сейчас. А я не могу сейчас, потому что боюсь сорваться. Потому что я тупо заебался и хочу лечь спать.

Я слышу сухой смешок и снова смотрю на Ясю, которая несколько раз проводит дрожащей рукой по горлу, а потом выпаливает:

— Я не хотела ничего плохо для Марка! Ясно?! Не хотела! Про Юлю врать не буду, ее ударила, но эта сука оскорбляла не только меня, но и твою дочь! — Яся пылко тычет в меня пальцем, а я жестом прошу сбавить тон.

— Варя спит, хочешь, чтобы она стала свидетельницей еще одних разборок?

Яся мгновенно краснеет и подлетает ко мне, шипит прямо в лицо:

— То есть я виновата, что твоя бывшая приперлась и начала вести себя как хозяйка этого дома, при этом унижая нас с Варей?! Ты совсем уже ополоумел, Серов?!

Раздраженно дернув челюстью, я тоже повышаю тон:

— Я не говорил такого! И ни в чем тебя не обвинял…

— Не обвинял? Да ты хоть видел себя со стороны?

Я сжимаю ладонями виски и цежу сквозь зубы.

— Ясь, пожалуйста, блядь…

— Что, пожалуйста? — она размахивает руками перед моим носом. — Иди спать? Но я не робот, Серов! Спать по щелчку пальцев не умею! Я вся на нервах! Ждала тебя… места не находила, но вот пришел ты — и мне стало еще хуже! Так что не смей прогонять меня! Иначе я уйду совсем: соберу вещи, и мы завтра же уедем!

Я провожу рукой по волосам.

— Сбавь тон! Еще раз! Я тебя не обвинял, но действительно зол на тебя. Я считал, что ты умнее этой суки! Ты хоть на секунду задумалась о последствиях? Тебе не приходила в голову идея, что это умышленная провокация? Но чего ты от меня ждала? Чтобы я схватил ее за шкирку на глазах у сына и вышвырнул?! Какой бы тварью она ни была, она его мать, а я отец, который и без того хуево справляется со своими обязанностями! Или что? Я должен был отказался везти их в больницу? Мне бы и не пришлось, если бы ты подумала о последствиях своей импульсивности! Я заебался, Яся! Правда заебался, я пытаюсь поступать правильно, но получается какая-то хуета! Я пришел домой после дерьмового рабочего дня, но вместо отдыха получил вынос мозга!

Яся охает и отшатывается, будто я ударил ее. О чем я и говорил: я на хер не в ресурсе, чтобы вести себя дипломатично.

— Ну прости, что я не напоила твою бывшую курицу чаем с пирогами!

Я тру ладонью лицо и заставляю себя сбавить обороты, услышав в ее голосе уязвимые нотки.

— Я и не прошу тебя этого делать. Но я не думал, что моя бывшая так легко добьется своего.

Только когда последние слова слетают с языка, понимаю: я ляпнул то, что рушит Ясино и без того хреновое спокойствие как карточный домик.

Черт. Да твою ж мать! Я планировал сказать это иначе, но уже поздно. Яся пятится назад и ее глаза наполняются яростным огнем.

— Что? — она качает головой. — Ты совсем охренел?!

— Ясь…

Но она машет рукой и орет, позабыв о спящей дочери:

— Да пошел ты! Пошел ты!

И, сорвавшись с места, быстро скрывается в ванной комнате.

— Просил же, блядь, не сегодня!

Перевернув стул, пускаюсь следом за Ясей, но дверь в ванную, разумеется, закрыта.

Прислонившись к прохладной стене лбом, несколько раз бьюсь, усиливая головную боль.

— Ясь, открой.

В ответ мне достается тишина, нарушаемая журчанием воды. Я стучу и снова прошу ее выйти, но она игнорит. И снова, и снова, пока я не выхожу из себя и не ебашу ладонью так, что дверь едва не слетает с петель. Я зажмуриваюсь, надеясь, что комната Вари достаточно изолирована от шума, потому что ее родители сегодня не в лучшей форме.

— Открой дверь, или я вышибу ее к чертовой матери, — говорю сдержанно, но грубо, и через пару секунд дверной замок щелкает.

Яся смотрит на меня заплаканными глазами, заставляя почувствовать себя самым редкостным ублюдком, а потом проходит мимо с тихим: «Я спать», но я перехватываю ее и прижимаю к стене всем своим телом, готовый к сопротивлению.

Сопротивления нет.

И это вызывает у меня еще большее чувство вины.

Я вздыхаю и зарываюсь в ее шею лицом, одновременно сгребая руками в охапку.

— Прости, — шепчу я и трусь носом о нежную кожу. Поднимаюсь выше и прижимаюсь своим лбом к ее.

— Прости, я не должен был срываться на тебе.

Мое сердце бьется из последних сил, чувствуя себя как никогда измученным, но останавливается, когда я заглядываю в покрасневшие глаза Яси.

— Но ты сорвался. Ты оттолкнул меня и вел себя грубо. Мне не нравится это, Демид.

Ее голос звучит тихо, ровно и почти равнодушно.

— Да. Я рассердился. Потому что знаю, на что способна эта ненормальная, и она зацепится за любую возможность. А я не хочу этого. И мне не стоило просить тебя посидеть с Марком, это было глупо.

Яся отводит взгляд, медленно качая головой.

— Он твой сын, а Варя — его сестра, и ты не можешь держать его в стороне от нас.

Я обнимаю ее лицо ладонями, прошу посмотреть на меня и с измученным стоном трусь своим носом о ее.

— Блядь, Ясь. Прости, ладно? Я повел себя как кретин.

Я очень долго мою руки под проточной водой, а потом прикладываю холодные ладони к щекам и прикрываю глаза…

Вдох и медленный выдох.

От его извинений легче не стало, и я попросила дать мне немного времени. Не зная, чем себя занять, я протерла все столешницы и шкафы в кухне, перемыла остаток посуды с ужина. Вообще, я была бы не против взять паузу до завтра и побыть без него. Он наговорил мне достаточно, чтобы я смогла пережить ночь без его теплых объятий. Ему тоже это будет полезно.

Поэтому я пользуюсь тем, что Демид проводит достаточно времени в душе, стелю себе в гостиной на диване и сразу же ложусь, чтобы избежать его появления. На сегодня довольно нервотрепки.

Я даже не помню, когда в последний раз чувствовала себя такой раздавленной. Слишком много негативных и подавляющих эмоций для одного дня. И еще больше ненужных мыслей, которые сейчас роятся в голове, как черви.

Стиснув челюсти, зажмуриваю глаза и начинаю мысленно считать до ста, чтобы заглушить все ненужное. Мне необходимо уснуть, и только благодаря тому, что я вымотана морально, удается наконец погрузиться в темноту.

Правда, через некоторое время меня вырывает из тишины что-то большое, сильное и теплое. Я несколько раз моргаю и, вдохнув носом, чувствую запах геля для душа и жар кожи Демида.

С запозданием до меня доходит, что Серов несет меня на руках в свою спальню.

А в следующее мгновение я напрягаюсь и пытаюсь встать на ноги, но Демид усиливает хватку и прижимает меня обратно к груди. Я прикладываю к ней ладонь и чувствую, как внутри вибрирует рычание:

— Ты можешь злиться на меня, но это ничего не изменит.

До боли в зубах я с силой сжимаю челюсти.

— Если я нуждаюсь в пространстве — значит, ты дашь мне это пространство.

Я снова хочу высвободиться из его рук, но Демид уже опускает меня на матрас.

— Я дам его тебе в нашей кровати. Ты, блядь, не будешь спать на диване.

От его железного тона в груди вспыхивает раздражение и бессилие как рукой снимает, хотя до этого я чувствовала себя пустой оболочкой. Сейчас же я готова отстаивать свое право, но что-то внутри дергает меня, и я понимаю, что не хочу снова спорить.

Поэтому я убеждаю себя обойтись без выступлений инфантильной девчонки и гордо сворачиваюсь на своей стороне в клубочек. Через несколько секунд матрас состороны Демида прогибается, и я слышу тяжелый вздох, мгновенно сгущающий воздух. Конечно же, о сне теперь и речи нет и, судя по неровному дыханию слева, не у меня одной.

Мы лежим в тикающей тишине некоторое время, а потом матрас прогибается снова и я чувствую невесомое прикосновение между лопаток.

Я уже собираюсь отстраниться, когда за моей спиной раздается низкий, тихий голос Демида:

— У меня был тяжелый день, и я правда жалею, что не смог достойно повести себя в ситуации с тобой и бывшей.

В моем горле что-то дергается, еще одно поглаживание его пальцев вниз по моей спине — и у меня перехватывает дыхание.

— Сегодня в одном из моих центров произошло возгорание. — Теперь моя спина напрягается по другой причине. — Затем по мелочи проблемы в другом зале, волокита с кучей документов и прочее дерьмо, которое придется разгребать еще не один день. К тому же звонила мать, и с ней разговор прошел не легче, чем с пожарной инспекцией, — Демид усмехается, но в этом смехе нет веселья, он глухой и горький. — Я говорю тебе это, чтобы ты попыталась понять: я был тупо не в ресурсе, но обещаю тебе, что в ближайшие дни заглажу свою вину, только мне нужно, чтобы ты вошла в положение моих дел и набралась терпения. К сожалению, у меня есть обязанности, от которых я не могу избавиться по щелчку пальцев.

Он замолкает, а я еще несколько секунд лежу, закусив нижнюю губу, а потом мои колючки втягиваются обратно под кожу и, перекатившись на сторону Демида, я обнимаю его и кладу голову ему на грудь. Прямо напротив гулко долбящего сердца.

— Я надеюсь, никто не пострадал?

Демид тут же обвивает мое тело большими сильными руками и еще крепче прижимает к себе.

— Только администратор.

— Мне жаль, — шепчу, потираясь щекой о его грудь, будто пытаюсь успокоить его сердцебиение. Мы лежим в недолгой тишине, его пальцы ласкают мою кожу, и я произношу едва слышно: — И я готова набраться терпения, если ты больше не заставишь меня чувствовать себя чужой в твоей квартире.

Демид набирает полную грудь воздуха и, зарывшись носом в мои волосы, сдавленно выдыхает.

— Ты мой подарок. Прости еще раз, больше ты никогда не почувствуешь себя чужой в нашей квартире.

Мое утро началось с ошеломляющей новости вместо завтрака.

Вместо — потому что мне теперь и кусок в горло не полезет.

И я очень завидую Варе, которая, ничего не подозревая, накручивает на пальчик свои кудряшки и жует хлопья.

Демид терпеливо ждет моей реакции и, к слову, тоже не прикасается к еде. Но и не забирает своих слов обратно: не говорит, что он не подумал и привезти нас с Варей на юбилей своей матери нелепая ошибка. Нет, ничего подобного. Он ждет, когда я приму этот факт, а меня до трясучки нервирует сама мысль, что он хочет притащить меня на растерзание стаи гиен…

— Ясь, не накручивай себя, — мягко просит Демид, будто отлично видит всех моих тараканов в голове.

— Нет! Я не могу не накручивать себя! Как ты себе это представляешь?

Демид смотрит на меня с серьезным, невозмутимым видом.

— Это абсолютно нормально, — он пожимает плечом. — Ты моя женщина, Варя моя дочь. Почему я должен скрывать вас? Я хочу прийти с вами и расставить все точки над «и». Какими бы ни были мой брат и моя мать, они часть моей семьи, и чем раньше я обозначу свои намерения, тем меньше в дальнейшем будет проблем.

Я трясу головой в ужасе.

— Ты хоть представляешь… — я истерично смеюсь. — Господи! Серов! Твоя мать меня невзлюбила, еще когда я была с Максом, напомню: твоим братом, который изменил мне с моей подругой! Как я должна, по-твоему, чувствовать себя в этой компании?

— Как моя женщина. Я не прошу тебя с ними любезничать. Мы заедем в ресторан, поздравим мать, которую я хочу познакомить с Варей…

— А ты спросил, хочет ли этого твоя мать?

Демид хмурится.

— Она ее бабушка…

— Бабуська?

Я поворачиваюсь к дочери, которая запихивает ложку себе в рот.

— Ешь и не отвлекайся, — наказываю ей поучительным тоном, чувствуя, что Серов не сводит с меня пристального взгляда.

Я же смотрю прямо перед собой. Делаю глубокий успокаивающий вдох и призываю себя придержать язык за зубами.

— Мне все равно, одобрит ли мать наш союз. И если она не захочет общаться со своей внучкой, то это будет ее выбор, ее потеря, потому что Варя — самая чудесная малышка на свете. Но я хочу, чтобы вы были со мной. Рядом. Несмотря ни на что. Как и полагается моим девочкам.

Я опускаю глаза, подавляя слабую потребность улыбнуться. Закусив нижнюю губу, выдаю немного обреченно:

— Что они подумают?

— Да плевать я на них хотел, — следует незамедлительный ответ. А после короткой паузы Демид добавляет: — Тебя волнует, что подумает мой брат? Я правильно понял? Ты переживаешь, что у него появятся вопросы, в какой момент ты забеременела?

Я вскидываю голову и, выпрямив спину, стискиваю зубы.

— Да. И это тоже меня волнует. Потому что я не хочу… — я замолкаю, когда ловлю себя на том, что повышаю голос. Прочищаю горло и продолжаю тише: — Потому что не хочу вообще никак связываться с Максимом и тем более давать ему повод для размышлений насчет ребенка, от которого он хотел избавиться, так и не узнав, что это был гормональный сбой и невнимательность лаборанта.

Я поднимаюсь из-за стола и опираюсь на него ладонями, едва ли не шипя на Серова:

— И уж тем более я не хочу это обсуждать с ним. Я вообще видеть его не хочу.

Лицо Демида ожесточается.

— Варюш, ты поела? — обращается он к дочери, продолжая смотреть на меня. Варя угукает. — Тогда беги к себе в комнату.

Я перевожу взгляд на дочь и, взяв полотенце, подхожу, собираясь помочь ей слезть и протереть лицо. Но она, как маленький червячок, изворачивается, и уносится с поднятыми руками в комнату.

Скрип ножек стула по полу привлекает мое внимание, и я, обернувшись, вижу приближающегося ко мне Демида.

Я даже не успеваю отступить: он обхватывает меня за бедра и усаживает на стол, загремев тарелками.

— Господи, Серов…

Он нависает надо мной, вынуждая отклониться назад, когда опирается на руки по обе стороны от меня. В нос проникает свежий запах его кожи и геля для душа. В груди мгновенно теплеет, и я ничего не могу с собой поделать: его аромат вместе с доминирующим поведением действуют на меня магнетически. Это сбивает с толку.

— Хорошо. Мы никуда не пойдем. Но потом не предъявляй мне претензий, что я не заявил о тебе родственникам, не показал серьезность своих намерений, потому что ты отказалась от этого из-за своей трусости. — Его тон становится жестче. — Не хочешь видеть моего брата? Но его внешность и так каждый день у тебя перед глазами. Так что найди отговорку получше, почему ты боишься встретиться с ним.

Демид резко отстраняется и будто забирает часть моего тепла с собой. Моя грудь вздымается, пока я смотрю, как он уходит размашистый шагом, а у меня внутри вдруг вспыхивает осознание, что он все не так понял.

Я соскакиваю со стола и бегу за ним.

— Ты думаешь, я по-прежнему что-то чувствую к этому предателю?

Демид отмахивается не останавливаясь.

— Я ничего не думаю. Мы никуда не идем, тема закрыта.

Я сжимаю кулаки, готовая зарычать.

— Ты не понимаешь и даже не пытаешься меня понять, раз зовешь туда! Почему я должна каждый раз понимать тебя?!

Демид резко разворачивается и тычет в меня пальцем.

— Я хотел, чтобы ты пошла со мной как моя женщина и ни за что не позволил бы оскорбить или обидеть вас! Но ты даже не пытаешься перешагнуть через свое гребаное прошлое!

Я подхожу к нему и вскидываю подбородок.

— Не пытаюсь? Господи! — Я в отчаянии всплескиваю руками. — Ты просто невозможен! Я вернулась в этот город ради тебя, из-за тебя, и я не пытаюсь?!

— Ты…

Но Демид резко замолкает, и мы оба, тяжело дыша, опускаем головы, почувствовав, как на наших ногах повисла Варюша.

— Не лугайтесь! Позалуйста!

Остаток дня проходит в потрескивающем напряжении. И меня невероятно злит, что я в равной степени как отстаиваю свою позицию, так и понимаю Демида.

Если честно, во всей этой суматохе с переездом последнее, о чем я думала, так это о его матери. Конечно, головой я понимаю, что наша встреча была бы неизбежна в любом случае.

Но я рассчитывала, что у меня впереди будет хотя бы полгода освоиться в Питере и с Демидом. Потому что последние два дня, скажем так, хорошенько встряхнули почву под ногами.

В любом случае, пробовать наладить отношения с этой женщиной я бы хотела, чувствуя себя уверенней в отношениях с Демидом, сближаясь с его матерью в более комфортных условиях.

Но только не сейчас и не в той компании, в которую он хочет меня затащить.

Хотел.

И все же большую часть времени я хоть и провожу с дочерью, потому что Демид задумчив, хмур и молчалив, но постоянно думаю о том, что он должен съездить и уважить мать, поздравить ее, только без нас какого-то черта он этого делать не хочет.

Я вижу, с каким трудом ему дается решение никуда не ехать. В смятении он постоянно смотрит на время и явно над чем-то размышляет. Но вслух больше ничего не говорит. И знаете что? Я устала от этого дня больше, чем от чего-либо.

Кому-то нужно быть умнее или глупее…

Иначе не могу объяснить, почему я открываю шкаф и начинаю перебирать платья. Нет, наряжаться будет чересчур. И я закрываю этот отдел, переходя к другому, откуда достаю джинсы и свитер в пайетках. Но потом начинаю сомневаться и вынимаю брючный костюм, который тоже летит на кровать, и так — еще пять вариантов, пока наша спальня не превращается в хаос.

Тяжело вздохнув после примерки вещей, я останавливаюсь на классических серых брюках палаццо и кремовой блузке свободного кроя, разглаживая рукава и глядя на свое отражение в зеркале.

Приглушенное покашливание застает меня врасплох, и я оборачиваюсь, замечая скучающего в дверях Серова.

— Что ты делаешь? — интересуется он, подпирая дверной косяк.

И сколько он тут стоит?!

— Эм-м… — прочищаю горло. — А разве незаметно? — пожимаю плечом и отворачиваюсь к зеркалу. — Собираюсь на юбилей твоей матери. Надеюсь, тебя недолго ждать?

В ответ тишина.

Затем следуют тяжелые шаги, и в отражении нас становится двое.

Демид перекидывает мои волосы на другое плечо, зарывается лицом в шею, пока его ладони проскальзывают мне на живот. Но предстоящая поездка на юбилей держит меня в напряжении.

— Ты уверена? — бормочет он, потираясь носом и согревая мою кожу теплым дыханием.

— Если честно, не очень, — глубоко вздохнув, я заставляю себя расслабиться. Насколько это вообще возможно. — Так что не заставляй меня пожалеть о своем решении, — стараюсь произнести как можно невозмутимей. Но моя легкая улыбка все равно меня выдает, чуть дрогнув.

Только Демид этого не замечает, потому что на наше отражение смотрю я одна, пока он не отрывается от шеи и не кладет подбородок мне на макушку, встречаясь со мной взглядом в зеркале.

— Мы не задержимся там.

— Тогда поторопись, — заставляю улыбку задержаться на губах, — у тебя есть время, пока я соберу Варю.

Уже в машине моя решимость начинает давать трещину.

Демид, видимо, чувствует мое заведенное состояние и кладет широкую ладонь на подпрыгивающее колено.

Я бросаю на Серова быстрый взгляд и, натянуто улыбнувшись, перевожу взгляд за окно.

Но дома и машины сливаются воедино, потому что я застреваю в мыслях, которые нападают на меня, как стая стервятников.

Я столько думала о встрече с матерью Демида, что как-то подзабыла о Максиме и Лейле…

Сердце запинается в груди.

Я не видела их с того самого дня, как застала в нашей с Максимом кровати.

А теперь сама лезу в акулью пасть в качестве девушки Демида. Мне хочется истерично рассмеяться от абсурдности ситуации. Но в одном Демид прав. Я не буду вечно убегать, и однажды мне придется посмотреть им в глаза, так что я всего лишь опережаю события.

По пути Демид дважды останавливается: у цветочного и ювелирного магазина. Я и Варюша ждем его в машине. Демид лучше меня знает предпочтения своей матери. Мы с ней были максимально далеки, потому что, даже будучи в отношениях с Максимом, я старалась лишний раз с ней не пересекаться без необходимости.

Навигатор показывает, что до конечного пункта остается всего три минуты, и я хочу добавить к тройке нолик.

Трусиха.

Стискиваю зубы, закрываю глаза, дышу, а когда открываю — понимаю, что Демид уже припарковался, но терпеливо ждет моих действий.

— Идем?

Первым порывом хочется открыть козырек и поправить макияж, волосы, которые я наспех уложила локонами. Но вместо этого берусь за ручку и, схватив букет роз, выхожу из машины первая. Порыв ветра пробирается колючками под кожу, точно такими же, которые впиваются в мои пальцы, еще один порыв промозглого ветра пробирает до костей, но я не запахиваю пальто, надеясь, что холод подстегнет сделать меня шаг в тепло ресторана.

Однако я продолжаю стоять, пока Демид отстегивает Варю и надевает ей шапку. Хлопает дверь, а через мгновение тяжелая ладонь ложится на мою поясницу и подталкивает вперед.

Прерывистый вздох — и мои ноги сдвигаются с места. Я крепче сжимаю колючие стебли, убеждая себя, что все делаю правильно.

Я делаю этот шаг для своего мужчины.

У нас забирают верхнюю одежду, выдают номерки, и, пока Демид поправляет хвостики Варюше, я, глядя в отражение витражного стекла, поправляю наспех волосы, блузку и макияж.

Один черт я это сделала, сколько себя не одергивала.

Господи, как же у меня внутри все клокочет!

Я прижимаю ладонь к груди и, прикрыв глаза, делаю несколько глубоких вдохов и медленных выдохов.

Я справлюсь.

Теплая ладонь обнимает талию, а висок царапает горячее дыхание Демида.

— Ты выглядишь потрясающе.

Мои губы дергаются в улыбке, и, повернувшись, я прислоняюсь лбом ко лбу Демида.

— Это просто нервы. Мне все равно, как я выгляжу.

Демид тихо усмехается и оставляет на моих губах короткий поцелуй.

— Идем, чем быстрее сделаем это, тем быстрее все закончится.

Я киваю и подавляю желание рассмеяться.

Взяв с ресепшена букет, беру Демида под руку и делаю первый шаг вместе с ним.

Варюша цепляется за другую руку отца, и это вызывает у меня искренний порыв улыбнуться, но мое лицо слишком напряжено. И второй шаг получается уже не таким бодрым. Приходится сделать глубокий вдох и стиснуть челюсти, чтобы подготовить себя к маске, которую я планирую продержать с достоинством.

Это не мне должно быть неловко, а им. Причем всем.

Я еще не знаю, за каким столом встречу взгляды, к которым на самом деле совершенно не готова. Поэтому судорожно смотрю по сторонам, а когда нахожу знакомые лица, понимаю, что «совершенно не готова» — это вообще не сравнится с тем, насколько я действительно чувствую себя в ловушке. Но продолжаю идти в нее с гордо поднятой головой. В то время как мое обезумевшее сердце прилипает к спине, точно запыхавшийся бегун, который неистово пытается вырваться и убежать в другую сторону.

Нас замечают не сразу, но, когда Максим на кого-то оборачивается, его глаза натыкаются на меня.

Я не особо изменилась за это время, но то, каким бледным становится его лицо, заставляет меня засомневаться.

Лейла видит реакцию своего… мужа и, проследив за его взглядом, вздрагивает… ее действительно передергивает, будто она встретила призрака.

Ни капли намека на высокомерие, к которому я готовилась. Эти двое выглядят по-настоящему растерянно, а еще я ловлю себя на мысли, что за это время братья-близнецы стали еще больше различимы.

Максим вроде такой же холеный, но со спортом, видимо, завязал, слегка ссутулился, и лицо стало каким-то… злым. Как у его отца. Уставшее от жизни и недовольное. Как он, кстати?

Демид ободряюще сжимает мою талию и отвлекает от мыслей, но ненадолго.

Судя по выражению лиц присутствующих, меня никто здесь не ожидал увидеть.

Лейла первая опускает взгляд, и неловкость расползается красными пятнами по ее лицу и шее, затем и Максим опускает свой, делая вид, что возвращается к разговору, который мы прервали своим присутствием.

На меня больше не смотрит. Даже когда пожимает руку Демиду. Я чувствую себя максимально неловко, замечая дергающиеся скулы у Макса, который бурчит: «Привет». Лейла и вовсе сидит с опущенной головой, теребя салфетку в руках.

Я бормочу такое же невнятное «привет». Господи, если сейчас земля разверзнется, я сама туда прыгну.

Неловкость в буквальном смысле душит меня. Особенно когда замечаю взгляд Макса, брошенный на Варю, путающуюся у нас в ногах.

Если честно, я в секунде от того, чтобы рухнуть от зашкаливающей тахикардии. Мне нужно либо выпить что-то, либо сесть.

Но знаете что? Я не опускаю глаз. И за это горжусь собой. Даже несмотря на мелкую дрожь, моя походка уверенная, когда мы приближаемся к юбилярше, а эмоции, в панике кружащие в моей груди, остаются сокрыты ото всех напускной маской, которую, на самом-то деле, я держу из последних сил. Потому что больше всего на свете хочу уйти отсюда, принять дома душ и смыть эти липкие осуждающие взгляды в канализацию.

Но для этого еще рано. Поэтому я следую за своим Серовым, используя его руку как опору.

— Сына! — Его мать поднимается, чтобы принять поздравление от Демида, который сначала предлагает Варе вручить подарок, но та, застеснявшись, прячется за меня, тогда он сам вручает матери пакет из ювелирного и целует ее в щеку.

— С праздником, мам.

Демид отстраняется, нервно поправляет лацканы пиджака и бросает взгляд на меня. И я действую на инстинктах, пребывая в какой сюрреалистичной абстракции.

— Здравствуйте, Галина Петровна. С днем рождения вас.

Натянув улыбку, отдаю ей букет и, смерив его оценивающим взглядом, женщина все же принимает цветы и снова устремляет ко мне свои маленькие прищуренные глаза.

— Здравствуй, Яся. Неожиданно.

Я развожу руки и сцепляю их в замок спереди.

— Да.

Это все, что выходит у меня ответить. Затем мать Серова опускает взгляд и замечает прилипшую к моей ноге Варю.

Затем острый взгляд прожигает меня.

— Твоя? — деловито интересуется несостоявшаяся свекровь.

В этот момент Демид подхватывает Варю на одну руку, а второй притягивает меня к себе.

— Наша, мам. Варя. Познакомься. Твоя внучка.

Тонкие брови Галины Петровны подпрыгивают на лоб. Реакцию Лейлы и Максима я не вижу, потому что стою к ним боком.

— Даже так? Шустрые какие, — посмеивается она, неумело маскируя нервы, вышедшие из-под контроля, поправляя редкие локоны у лица. — Ну что ж, присаживайтесь. Ребенка можно отдать аниматору в детскую зону, чтобы не мешать взрослым беседам.

Варя! Ее зовут Варя! Черствая ты стерва!

Я порывисто втягиваю воздух и улыбаюсь Демиду, который явно собирается оспорить предложение матери.

— Все нормально, я побуду с ней в детской зоне, а ты пока посиди с родными…

— А что это ты не собираешься выпить за меня? Все-таки не чужие люди. Для развлечения детей специально нанят аниматор.

Я сглатываю, бросая взгляд на Демида, его мать и обратно.

— Но… Варя еще маленькая. Я бы не хотела оставлять ее одну.

И я благодарна, когда он приходит мне на помощь.

— Мам, мы на самом деле ненадолго. Варя посидит с нами. Мы скоро поедем.

Галина Петровна выпучивает глаза и делает такое лицо, будто Демид спорол чушь.

— Нет, ну что это начинается? У матери юбилей, а ты решил откупиться подарками и свалить? — она усмехается осуждающе. — Максим, сынок, скажи хоть ты своему брату. Ну что это такое вообще?

Но кроме матери, никто нас уговаривать остаться, видимо, не собирается, и хорошо.

Максим с выражением лица, будто его окатили кипятком, бросает быстрый взгляд на меня, потом на Демида. Его горло дергается. И он поправляет галстук, прежде чем обратиться к матери.

— У него своя голова на плечах. Не маленький мальчик, чтобы уговаривать.

Мать Серовых отмахивается от Максима.

— И ты туда же. — Потом поворачивается к Демиду. — Нет, ну сядьте вы наконец, ей-богу! Посидите, поедите и поедете. Вон исхудал как, даже слышать ничего не хочу. Я для кого тут все заказывала?

Ладонь Демида на моей талии сжимается крепче. Его дыхание становится тяжелым, и я слышу, сколько в нем напряжения.

Мне приходится предотвратить назревающую сцену. Уж не при мне, пожалуйста.

Повернувшись, я кладу ладонь на его вздымающуюся грудь и прошу посмотреть на меня.

— Я думаю, мы можем немного посидеть. Давай мне Варюшу.

Я забираю дочку к себе, но у меня она превращается в червяка, и мне приходится поставить ее на ноги. Конечно же, юбчонка у нее задирается, и я опускаюсь на корточки, чтобы поправить, но Варька вертится как юла.

— Яся, ну отдай ты ребенка аниматору и сядь спокойно за стол. Что ты как курица-наседка?

Я прикрываю глаза и, сделав успокаивающий вдох и выдох, наконец поправляю Варе юбчонку.

— Хочешь поиграть в игрушки? — тихонько интересуюсь у дочки.

Варя открывает рот, глазюки вспыхивают, и она начинает быстро кивать и хлопать в ладоши.

— Дя!

— Ну хоть у ребенка есть мудрость. Может, и правда наша, — слышу бормотание свекрови и строгое одергивание Демида:

— Мама!

— Ой, а что я? Молчу-молчу. Вообще, могли бы и няню нанять, Максим более предусмотрителен…

Я даже не смотрю на нее, когда беру дочку за руку и веду в детскую зону, лишь бы не слышать ее бреда. Только потом уже задумываюсь, а где дети Максима и Лейлы? У него же вроде двое? По возрасту один как Варя, а другой… совсем малыш? Или у них двойня?

Мотаю головой, чтобы избавиться от ненужных мыслей. Меня это не касается.

В загончике для детей оказываются парнишка и девочка чуть помладше Вари, поэтому я, немного успокоившись, оставляю ее под присмотром и ухожу к столу. По мере моего приближения разговор затихает, и Галина Петровна встречает меня улыбкой, которая может заменить нож.

— Ну вот. Самой же легче, правда? Ты, конечно, Яся, как была упрямицей, так и осталась.

Демид стискивает челюсти бросает взгляд на мать. Я не вижу его, но вижу лицо матери.

— Я сказала что-то не то? — включает она дурочку.

Я сажусь рядом с Демидом, он поворачивается ко мне, и в его глазах я читаю сомнения, но улыбаюсь ему с напускным легкомыслием.

— Все нормально, — шепчу и, подавшись к нему, целую в щеку, после чего выпрямляю спину и возвращаю внимание имениннице. — Рада, что ваша любовь ко мне не угасла, Галина Петровна.

Если я и способна на самую ядовитую улыбку, то она сейчас приклеена к моим губам.

С волками жить — по волчьи выть. Вот это точно про мою недосвекровь.

— Яся, привет, — раздается до боли знакомый голос бывшей подруги, и я, как робот с замыканием, медленно поворачиваю к Лейле голову. — Рада тебя видеть, — она пытается улыбнуться, но от нервов ее губы перекашивает, или, возможно, от филлеров, которые она себе наколола.

— Эм-м… привет…

Я не знаю, что это: внутреннее предчувствие, женская интуиция или вспыхнувший взгляд Галины Петровны, но какого-то черта я оглядываюсь и вижу приближающуюся к нам с небрежной улыбкой Юлю. Ну охренеть можно. Все в сборе.

Мое сердцебиение учащается, пока к нашему столику, непринужденно покачивая бедрами, приближается бывшая Демида вместе с сыном, который несет букет белых хризантем.

Но взгляд против воли следит не за милым мальчуганом, а за его матерью с высокомерным взглядом.

На ней бордовое вельветовое платье с открытым декольте, длинными рукавами и юбкой-карандашом до колен. Волосы собраны в низкий пучок. Макияж выгодно подчеркивающий цвет стервозных глаз и губы ядовито-красного оттенка. С такой же ядовитой ухмылочкой.

Меня одновременно тошнит и потряхивает от ее присутствия.

— Всем приве-ет, — тянет она в такт милому порханию пальцев в воздухе. — Галиночка Петровна! — Юля проходит за моей спиной, и я чувствую, как под кожу будто иглы впиваются. — С юбилеем вас, моя хорошая! — А затем происходит слияние двух змей в клубок, когда они обнимаются и начинают картинно целовать друг друга в щеки.

— Привет-привет, Юлечка, — лепечет несостоявшаяся свекровь ангельским голоском, — давай присоединяйся, мы тебя заждались, возьми только стул от соседнего столика. У нас тут внеплановый гость… — Галина Петровна натянуто улыбается, бросив на меня взгляд а-ля: «Ой, а я это вслух сказала?»

Слышу тяжелый вздох Демида, который свидетельствует о его заканчивающемся терпении.

— Да я заметила, — хмыкает Юля и ставит стул рядом со мной.

Отлично просто.

— Маркуша, чего стоишь, иди поздоровайся с папой и поздравь бабушку, — бросает бывшая Демида своему сыну и садится с деловым, спокойным видом.

Поведя плечами, я слегка ерзаю на месте, будто это поможет избавиться от удушливого отвращения сидеть с этой стервой за одним столом в такой близости.

Демид треплет Марка по макушке с теплым «Привет, приятель» и подставляет ему кулак, на который сын неуверенно смотрит и только потом слабо стучит по нему своим кулачком. Насколько ему позволяет это сделать букет, всученный его матерью.

— Ой, ты ж мой золотой, дай баба тебя поцелует, — Галина Петровна притягивает мальчика к себе и начинает зацеловывать, забирая букет и откладывая на соседний стол. К подаренным нами розам. — Ты посмотри, как ты вымахал… Какой большой… прям БОГАТЫРЬ! Весь в папку.

Но Марк не в восторге от бабушкиной похвалы и выглядит сильно зажатым и даже немного хмурым, каждый раз напрягаясь от тисканий в руках будто чужой для него женщины.

Если честно, я разделяю чувства сына Демида. Злосчастное ощущение неловкости нависло над нашим столом, как занесенный топор. По крайней мере, этот топор ощущают минимум четверо. Я, Демид, Лейла и Максим. И двое — мать близнецов и бывшая моего парня — злорадно ждут момента отпустить его. На мою голову.

— Мам, прекрати, — строго произносит Демид, и та вскидывает взгляд. — Ты же видишь, что ему некомфортно.

Галина Петровна недовольно поджимает губы и отпускает Марка.

— Беги, котик, — она хлопает его по попке и указывает направление. — Там есть игровая зона.

Марк стоит на месте, ковыряя пальцем свитер и продолжая вести себя как потерянный котенок. Демид отодвигает стул, берет сына за руку и провожает.

А я с запозданием понимаю, что остаюсь одна в этом серпентарии.

— Не так часто я вижу своих внуков, чтобы одергивать меня, — манерно вздыхает мать Серовых и вздергивает подбородок.

— Галина Петровна, Марк просто стеснительный. Демид неправильно понял. Не накручивайте себя, — приторно-сладко тянет гадюка справа от меня.

Отодвигается еще один стул, я поворачиваюсь на звук и встречаюсь с Максимом взглядом. Его шея вся в багровых пятнах, желваки напряжены; он практически сразу отводит глаза, взвинченно поправляет ворот рубашки, проводит ладонью по груди и кивает.

— Я выйду покурить.

Макс разворачивается в сторону выхода, и Лейла мгновенно подскакивает с места.

— Я с тобой! — на нее обращают внимание, и она виновато отмахивается, задвигая стул обратно. — Просто подышать… Что-то тут душновато стало… Извините…

Лейла на секунду задерживает на мне сожалеющий взгляд, прежде чем отворачивается и убегает за своим мужем.

Ловлю себя на мысли: я бы предпочла, чтобы Лейла осталась. Возможно, при ней на меня не давили бы так сильно.

— Официант! — Юля взмахивает рукой, и парень, захватив планшет, мгновенно оказывается возле нее. — Можно мне, пожалуйста, бутылочку минеральной воды и бокал Шардоне…

— Значит, теперь взялась за Демида? — раздается настоящий, совершенно не притворный голос моей несостоявшейся свекрови, и она вытягивает перед собой руку, принимаясь барабанить наманикюренными пальцами по столу. — Не смогла испортить жизнь одному моему сыну, взялась за другого?

Ну вот. А я-то уж думала, что зря пришла.

— Галина Петровна, вам не стоит говорить о том, чего вы совершенно не знаете, — парирую спокойным тоном и добавляю полуулыбочку.

Юля любезно общается с официантом, пока мы с матерью Серова молча испепеляем друг друга взглядами.

— Совести у тебя нет, — бубнит Галина Петровна себе под нос. — Влезла в семью и забрала у ребенка отца. Приворожила небось? Не боишься бумеранга?

Я качаю головой, сдерживая порыв рассмеяться.

— Я никого ни у кого не забирала. Угомонитесь уже.

Галина Петровна прижимает ладонь к сердцу.

— Ну надо же… какая нахалка!

Я сжимаю руку под столом в кулак, но на лице удерживаю маску непринужденности. Пока она все-таки не дает трещину.

— Демид хоть сделал тест ДНК?

Я пытаюсь дышать, но стены будто начинают смыкаться вокруг меня, давя со всех сторон.

— Я не ожидала от встречи с вами ничего другого.

Усмехнувшись тихо себе под нос, опускаю взгляд и в неверии трясу головой.

Но потом заставляю себя посмотреть на эту женщину.

— На самом деле, мне вас жаль, Галина Петровна. Ваша способность любить умерла, когда муж вас предал. И прожитые годы сделали вас злобной, несчастной женщиной. Так что я не держу обиды на ваши слова только потому, что на другое вы просто-напросто не способны.

Официант успел отойти, и я знаю, что Юля нас слышит, но смотрю исключительно на Галину Петровну.

— Вы настолько сильно погрязли в своей ненависти, что так и не смогли узнать своих сыновей по-настоящему. Наверное, поэтому Демид никогда вам не рассказывал, как подло с ним поступила Юля. А мне рассказал. В ночь, когда я застукала Максима с вашей уже любимой невесткой Лейлой. Но до чужой боли вам нет никакого дела. Возможно, потому, что когда-то вы сами испытали подобное, но никого не было рядом, кто смог бы вас понять, выслушать и избавить от этого груза. Кто поддержал бы вас после предательства. Мне жаль вас, потому что вы, несмотря на всех людей за этим столом, одиноки.

Она открывает рот, вся покрасневшая, но я обрываю ее, поднимаясь.

— Той самой ночью мы зачли Варю. Вашу внучку, на которую вы даже не посмотрели. А потом я сбежала. Но, знаете, как бывает, — я поправляю на животе блузку, — судьба сводит нужных людей и разводит ненужных. — Натянуто улыбаюсь уже обеим мегерам, злобно зыркающим на меня. — Отвечая на ваш вопрос: нет. Мы не делали тест ДНК. Но вы можете попытаться настроить на это вашего сына. Скрывать мне нечего.

Сзади приближаются тяжелые шаги, а затем на мою талию ложится теплая ладонь Демида.

— Ну что, едем?

БОЖЕ! Да!

Прикрыв глаза, я разворачиваюсь и, притянув Демида за затылок к себе, целую без капли стеснения, погружая в его рот свой язык. Это короткий поцелуй, но глубокий и чувственный. С благодарностью, что мой мужчина появился в нужный момент.

Он смотрит на меня в замешательстве, а я даже не могу скрыть широкой улыбки, когда отвечаю довольно-таки сдержанно:

— Да. Ты соберешь Варюшу? Я схожу в туалет.

Мне необходимо перевести дыхание. Избавиться от отравляющих чувств после общения с матерью и бывшей Демида.

На сегодня лимит моего терпения однозначно исчерпан.

Я даже не буду подходить прощаться.

Не после гадких слов, которые мне наговорила его мать, но и я в долгу не осталась. Мне так много еще хочется ей высказать. Так много…

Впрочем, сказанного вполне достаточно, чтобы поставить двух змеюк на место. Я тоже умею кусаться. У всякого терпения есть предел.

— Ясь…

Тихий голос Лейлы заставляет меня замереть, и я с запозданием закрываю кран и поднимаю взгляд, встречаясь в зеркале с отражением бывшей подруги.

Лейла робко стоит в дверях туалета. То прячет глаза, то смотрит через зеркало прямо в душу. Будто внутри нее сейчас происходит борьба.

— Я знаю, ты не обязана…

— Не нужно, Лейла, — качаю головой, но это побуждает ее закрыть дверь и подойти ко мне, встав рядом. Плечом к плечу.

И снова она смотрит на меня через зеркало, будто напрямую посмотреть в глаза нет сил. Это к лучшему. Я тоже не горю желанием.

Меня будто откидывает назад. В прошлое. И так горько становится. Но уже нет ни злости, ни сожаления, ни ревности. Даже обиды не осталось. Разве что пустота, которая когда-то была охвачена огнем потери и разочарования.

Зачем-то опять вспоминаю все, чертова мазохистка: как подруга вечно хвалила моего жениха и отзывалась слишком фривольно, но тогда мне казалось, что это все шутки, как этот самый жених клялся мне в любви и как все его слова развеялись прахом, когда я увидела обнаженные сплетенные тела, спящие в нашей кровати.

Я ведь даже будить их не стала. Никаких истерик и криков с требованием объяснить все. Ничего. Хотелось просто сбежать. Почему-то сейчас все так ясно встает перед внутренним взором. До боли. Хотя болеть уже нечему. Эти двое для меня давно стали никем.

У всего есть срок давности.

Даже у предательства.

— Я бы хотела извиниться перед тобой, — раздается тихий голос Лейлы, и мой взгляд проясняется.

Ее любовь, кстати, к ярким вещам, видимо, прошла. Больше нет пестрых блузок, броского макияжа и сумасшедших каблуков. Рядом со мной стоит девушка, которая потеряла ту самую изюминку, из-за которой я когда-то в нее влюбилась. Будто жизнь в ней затухла. Вот ведь как бывает.

Извиниться…

Мне даже хочется рассмеяться, но я сдерживаюсь. Ну, по крайней мере, не прозвучало картинного: «Мне жаль, что все так вышло».

Тогда им обоим было не жаль.

— Я всегда думала, — начинаю, встречаясь с бывшей подругой взглядом в зеркале, — думала, что я почувствую, если вдруг встречу тебя… или Максима… Будет мне больно, или все перекроет злость? Или наступит безразличие? Не знаю зачем, но я думала об этом. Нечасто, конечно. А потом вспоминала вас в нашей кровати, и все мои глупые размышления сходили на нет. Все как-то вытравило отвращение. А сейчас и его не осталось.

Покачав головой, я невесело усмехаюсь и опускаю глаза.

— Так что я не нуждаюсь в твоих извинениях. Уже не актуально, Лейла.

Теперь я поворачиваюсь к ней лицом.

Лейла медлит, но делает то же самое.

— Подругами нам все равно не быть, но раз уж мы принадлежим одной семье, то, думаю, уважения было бы достаточно.

Я слабо улыбаюсь ей и собираюсь уйти, но Лейла цепляет меня за руку с нервным:

— Подожди!

Я резко оборачиваюсь и бросаю взгляд на ее пальцы, сжавшие мое запястье. Лейла быстро отпускает меня, а когда я смотрю на нее, вижу, как она взволнована.

— Я хочу кое-что спросить у тебя… — Лейла сглатывает, — твоя дочь… она точно от Демида? Просто… я знала о твоей беременности от Макса и подумала…

— Нет, — резко перебиваю, немного разозлившись. — Она не от Максима. Можешь не переживать.

— Я и не переживала, просто хотела знать.

— Теперь знаешь, — натянуто улыбаюсь и, больше не желая находиться с ней в одном помещении, ухожу.

Вот и все. Теперь ее любезность и непривычная растерянность мне понятны.

Ей не нужно было мое прощение.

Она хотела успокоить себя.

Вот и все.

Когда я возвращаюсь в зал, мое сердце дергается в груди от громкого плача Вари.

Господи!

Я тут же срываюсь с места и бегу к детской зоне. Сердце уже бьется в горле. Тело пронизывает дрожь. Я ничего не понимаю.

Варя плачет, спрятав лицо на плече Демида, который жестким тоном отчитывает Марка, убегающего вглубь игровой комнаты.

Серов порывается пуститься за ним, но его останавливает администратор, требуя снять обувь.

— Демид…

— Не лезь, Яся! — грубит он, даже не глядя в мою сторону.

— Объясни, что произошло! — срываюсь и я.

— Ма-ма-сь-ка, бо-бо, бо-ит, — икающе плачет Варюша и тянется ко мне, а я замечаю предвестник будущего синяка у нее под глазом.

— Боже, иди ко мне, милая, все хорошо, мама рядом, — я забираю дочь на руки и прижимаю к своей груди. — Что случилось?

Демид смотрит в сторону, крепко сжав челюсти.

— Марк ударил ее.

— Ох…

Я покачиваю Варюшу, поглаживая ее по головке. Она успокаивается.

— Наверное, он случайно…

— Он сделал это нарочно!

Демид раздраженно взъерошивает волосы и выдыхает.

— Марк специально ударил ее в глаз, прокричав, что это она виновата, что у него нет папы.

Он трет лицо и наконец поворачивается к нам.

— Как она?

— Ничего, сейчас успокоится.

Демид сокрушенно качает головой, выглядя совершенно растерянным. Но эта растерянность балансирует в опасной близости от злости.

— Мне жаль, малышка, — он целует Варю в макушку, а потом притягивает и меня. — Вот почему все, что я делаю, идет через одно место?

Я запрокидываю голову и кладу ладонь ему на щеку.

— Не все зависит от тебя.

Демид глубоко вдыхает и касается ладони губами.

— Я поговорю с Марком, идите в машину.

— Можно с Марком поговорю я? Думаю, ты сейчас заведен.

— Конечно, я заведен! — он снова повышает голос. — Он ударил мою дочь!

— Но он тоже твой сын, мы должны считаться и с его чувствами. Да, он поступил плохо, но ругать его сейчас будет не лучшей идеей!

— Ясь… Я думаю, сейчас не время включать твое…

— Сейчас самое время! — настаиваю, преисполнившись решимости, и вручаю ему Варю.

— Иди умой ей личико, а я пообщаюсь с Марком, пока его мамаша не заявилась.

Сбросив обувь, я захожу на территорию игрового многофункционального комплекса в виде средневекового замка.

Мне стоит радоваться, что детей здесь можно пересчитать по пальцам одной руки. И на поиски Марка у меня уходит от силы пять минут.

Остается только добраться до него. В другой конец комплекса.

Перебираясь, как не самая грациозная обезьяна, через канатные лазы и пространственные сетки, морщусь, когда то и дело наступаю на крепления из алюминиевых втулок.

И вот, преодолев все препятствия, я наконец спускаюсь в самый нижний сектор. Как можно осторожней, чтобы не спугнуть Марка, потому что очередную полосу препятствийя уже точно осилю с трудом.

Поэтому тихо сажусь в противоположный угол и жду, когда он заметит меня сам.

Первая реакция Марка — страх: вздрогнув, он порывается сбежать, но затем напряжение немного покидает его и, опустив взгляд на свои ярко-желтые носки, мальчик остается на месте.

Ну это уже кое-что, да?

— Ты не против, если я посижу здесь с тобой?

Марк, насупившись, продолжает смотреть букой.

Так. Ну ладно. Никто и не говорил, что будет легко.

Поерзав на месте, пододвигаюсь ближе.

— Марк, послушай… твой папа не хотел быть грубым…

— Хотел, — бурчит он, сжимая свои ручонки в маленькие кулачки. — Ему все равно на меня.

— Ну конечно же нет! Ему не все равно!

Марк вдруг вскидывает на меня взгляд, наполненный такой злобой, что мне становится не по себе.

— Все равно! Все равно! Все равно! — Он подскакивает на ноги и кричит мне в лицо: — Он не любит меня! Вы украли у меня папу!

У меня перехватывает дыхание и голос срывается на шепот:

— Марк…

— Я вас ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ты плохая! Это все из-за тебя!

Он разворачивается, чтобы сбежать, но я ловлю его и с силой притягиваю к себе.

Марк мычит, сопротивляется, брыкается и продолжает кричать ужасные слова.

Ужасные для ребенка.

И пусть мне больно, когда Марк пинается или попадает по мне кулаками, я не отпускаю — наоборот, прижимаю к себе и терплю, пока он не выбивается из сил.

Мы оба тяжело дышим, и по мере того, как обмякает маленькое тельце, я ослабляю свои объятия. Но не выпускаю.

Медленно начинаю раскачиваться с ним взад-вперед и осторожно поглаживать его по спине.

Господи… что эта ненормальная наговорила ему? Он же еще ребенок… откуда в нем столько ненависти?

Горячая слеза срывается с ресниц, и я раздраженно стираю ее ладонью с щеки.

В горле такой ком стоит, что в пору бы разрыдаться и выпустить все эти тошнотворные эмоции, но не сейчас. Сейчас я должна найти нужные слова, чтобы остановить этот кошмар. Но что я могу сказать пятилетнему ребенку, чтобы он понял меня хотя бы на один процент?! Как мне донести до него, что его не бросили и его не ненавидят?

Я делаю глубокий вдох, продолжая раскачивать Марка на своей груди и, судя по намокшей блузке, он тоже плачет. Так тихо, что мне становится страшно.

— Я понимаю твои чувства, Марк. И я не обижаюсь на твои слова. Ты просто маленький мальчик, который запутался. Но я хочу помочь… Позволь мне помочь… — говорю с дрожью в голосе. — И поверь, мы никогда, НИКОГДА не сделаем тебе ничего плохого. Ни я. Ни Варя. Она так обрадовалась, что у нее появился братик.

— Правда? — Марк шмыгает носом, и у меня в груди все заполняется светом от маленькой искорки надежды.

— Конечно, милый! Ты ей очень понравился. И мне… мне тоже ты очень нравишься. И я буду рада, если ты станешь приезжать к нам в гости почаще…

Марк прерывисто вздыхает, трет глаза кулаками, но продолжает лежать на моей груди.

— Варя теперь не захочет дружить со мной.

Я опускаю взгляд и убираю его короткие локоны за уши.

— Она простит тебя. Но, прошу тебя, не обижай ее больше. Она ведь совсем еще малышка и, уверена, не хотела ничего плохого.

— Нет. Она… она просто хотела поиграть со мной. А я нет…

Мои брови слегка хмурятся.

— Почему? Вы же так хорошо поладили с ней.

Марк замолкает, теребя свою кофту.

— Мама мне запретила, — тихо произносит он. — Она сказала, что вы с Варей плохие и она против, чтобы я играл с вами…

Я прикрываю глаза и, стиснув челюсти, перевожу дыхание. Вот что за конченная сука!

— Но ты мне нравишься, — нерешительно добавляет он. — Мне кажется, ты не плохая.

Я отстраняю Марка и, взяв его личико в ладони, смотрю ему прямо в глаза:

— Послушай меня внимательно, Марк. Никто твоего папу никогда у тебя не заберет. Ладно? Да, бывает, что взрослые живут отдельно, как твои мама и папа, но случилось так, что твой папа полюбил другую женщину, меня, и у нас тоже родился ребенок. Это твоя сестренка Варя. Да, мы не сможешь жить все вместе, потому что мы с твоей мамой немного… — я поджимаю губы и повожу плечами, — не дружим. Но я буду счастлива, если ты позволишь мне любить себя, Марк, как вторая мама. В моем сердце есть место и для тебя, и для Вари. Ты только представь — у тебя будет папа и сразу две любящие мамы: та, что подарила тебе жизнь и та, что подарила тебе сестренку. Правда здорово?

Марк с трудом хлопает склеенными от слез ресницами, а потом неуверенно кивает.

Мои губы растягиваются в взволнованной улыбке.

Я глажу его щечки большими пальцами.

— Но папа все еще злится на меня?

Я прикусываю нижнюю губу.

— Я думаю, он просто испугался.

— А ты?

Я тихонько усмехаюсь и провожу ладонью по его голове.

— Я тоже.

— Тогда почему папа ушел, а ты осталась?

Я беру Марка за руки и наклоняюсь к нему, говоря заговорщицким тоном:

— А ты знаешь, для чего нужны два родителя?

Он удивленно качает головой.

— Пока папа злится, мама нормальная, а когда терпение мамы заканчивается, то папа уже отходит.

— Яся! — раздается голос Демида, и я по инерции оборачиваюсь. — Все нормально у вас?

И снова смотрю на Марка.

— Ну, что скажешь? У нас все нормально?

Марк кивает, пожевывая нижнюю губу.

— Тогда пойдем мириться с сестренкой?

— Пойдем.

Демид — это сплошное высоковольтное напряжение. И когда он видит меня и идущего со мной за руку Марка, кажется, напрягается еще сильнее. Как будто Серов нервничает, потому что ни черта не понимает. В его глазах буквально горит вопрос: «Как?»

— Ну что, успокоилась?

— Да.

Удерживая Варю на руках, Демид делает шаг нам навстречу. Марк высвобождает из моей руки свою, и я чувствую, что он опять хочет закрыться.

Взгляд — снова в пол. У меня складывается ощущение, что крик взрослого для него — основательный стресс. И именно поэтому присутствие Демида заново заставляет Марка нервничать.

— Он хотел бы извиниться, — говорю я одними губами, глядя на взвинченного Серова. — Прояви понимание, — добавляю очень тихо.

Серов в замешательстве, сомневается, но все же опускает Варю на пол, поправляет ей платье и, упершись руками в колени, переводит внимание на сына.

— Прости, что накричал. — Демид прочищает горло. Проводит ладонью по волосам. Вздыхает. — Я просто испугался.

Марк ковыряет носком пол. Молчит. А потом несмело поглядывает на меня.

Я улыбаюсь ему, наклоняюсь и сближаю их с Варей. Моя звезда с подбитым глазом тоже начинает скромничать. Стоит, теребит подол платья. Тоже испугалась.

— Варюш, Марк хочет тебе кое-что сказать. Выслушаешь его?

Кивает, отчего ее хвостики забавно подпрыгивает.

Я же немного дистанцируюсь и теперь наблюдаю за ребятами со стороны.

Марк делает маленький шажок.

— Ты… — смотрит на сестру исподлобья. — Ты извинишь меня?

Внезапно мы с Демидом становимся лишними и поэтому предоставляем детям возможность наладить контакт самостоятельно.

Серов становится рядом, напряжение в нем по-прежнему мощное, кожей чувствую. А потом притягивает меня к своему боку, обхватив за талию, и целует в висок.

— Как тебе удалось? — шепчет он, пока мы оба наблюдаем за сближением наших детей.

Я пожимаю плечом, делая вид, что не понимаю, о чем он.

— Что именно?

— Да… все, — он усмехается немного сдавленно. — Я не смог… а ты… Ты должна была больше меня злиться на моего сына, но поступила так мудро. Черт, Ясь, я не заслуживаю тебя.

Ну конечно же, он заслуживает. Но говорю я другое.

— Ничего я не должна. Конечно, я не поощряю подобное и точно так же переживаю за свою дочь, но орать в истерике смысла не вижу, мы с Варей прошли через такое, что это так… царапины. Да, Варюша? — подмигиваю дочке и треплю за хвостик. Присаживаюсь на корточки. — Пойдем одеваться?

— Подем. — Варя смотрит на Марка, затем на меня. — Мама, Малк хосет к нам готи.

— Они с папой спросят разрешения у его мамы, и если она будет не против…

— Что здесь происходит?! — раздается вопль Юли под цокот каблуков. Вспомни говно…

Я беру Варю за руку и встаю. Вот тут я чувствую потребность встать на ее защиту, тем более после того, что мне поведал Марк.

Демид выступает вперед и берет напор бывшей на себя.

— Все нормально. Наши дети учатся находить общий язык.

Но Юля обходит Демида и, зыркнув на меня, хватает Марка за руку и дергает на себя.

— Мы вроде с тобой договорились, Марк! В чем дело?

Но Серов вмешивается и, взяв Марка за руку, притягивает к себе.

— Юль, проблем нет. Дети немного повздорили, но уже все хорошо.

— Хорошо? — она распрямляет плечи, впиваясь в Демида злобным взглядом. — Ничего хорошего не вижу. Я не собираюсь терпеть это. Если бы я знала, что здесь ее…

— Юля, — предостерегающе гремит Демид, — за языком следи.

Я понимаю, что сейчас нам с Варей лучше удалиться. Подхватываю дочь на руки и подхожу к Демиду.

— Мы подождем тебя на улице.

Он кивает, а я разворачиваюсь и собираюсь уйти, но угроза Юли врезается в мою спину:

— Держи свою дочь подальше от моего сына!

Прикрыв глаза, выдыхаю и перехватываю Варю поудобней.

Не реагировать.

Не реагировать!

Эта сука только того и добивается, чтобы я взорвалась, поэтому, проглотив горечь, продолжаю путь к гардеробу. К черту эту ненормальную. Пусть Демид сам с ней разбирается. Хотя в моей голове уже созревает понимание, что эта больная не позволит нашим детям общаться.

Я слышу, как за моей спиной Юля и Демид переходят на повышенные тона, но заставляю себя одеться, одеть Варюшу и поспешить на улицу. От греха подальше.

Но, выйдя из ресторана, я натыкаюсь на Максима, который замирает с сигаретой во рту, встретившись со мной взглядом.

На мгновение мы с Максимом так и замираем: я стою на верхней ступеньке, он — на нижней. Смотрим друг на друга, а у меня внутри мандраж еще сильнее становится.

Я пережила с ним встречу в более опасной обстановке, но почему-то сейчас, один на один, она проходит тяжестью по моим плечам.

Я немного теряюсь и не знаю, почему не могу просто отойти в сторону или проскользнуть мимо, словно бы он пустое место. Наверное, потому, что Максим тоже мешкает и даже забывает о том, что в его руке дымится сигарета. Сейчас он смотрит на меня по-настоящему, не так, как в ресторане.

— Хорошо выглядишь.

Он пытается улыбнуться, но улыбка выходит вымученной, а я еще больше чувствую себя не в своей тарелке. Зачем все это?

Я не отвечаю, натянуто улыбаюсь и киваю: мол, спасибо.

Максим тоже понимает, что этот нелепый разговор душит нас обоих, а затем берет себя в руки, встряхивает головой, небрежно выкидывает хабарик и собирается зайти внутрь, сам не свой, дерганный, но вдруг останавливается, поравнявшись со мной, и делает шаг назад, спускаясь на одну ступень ниже.

Я замечаю, как его взгляд опускается на мою дочь, которая сейчас пребывает не в лучшем настроении, и впервые она не пытается очаровать моего собеседника. Мне становится тоскливо от ее тихого настроения, и я поглаживаю малышку большим пальцем по руке.

Не дождавшись внимания от Вари, Макс снова переводит взгляд на меня.

— Я слышала, у тебя двое детей? — опережаю его.

Он опускает глаза, убирая руки в карманы пальто, и, качнув головой усмехается.

— Поздравляю, — сухо добавляю я.

Макс делает глубокий вдох, дергает плечом и выпрямляет спину.

— Послушай… я понимаю, что прощения просить поздновато, — он нервно чешет затылок, отводит взгляд в сторону. — Мне жаль… все как-то херово вышло… ситуация вся эта…

— Я думаю, тебе лучше вернуться к своей жене, — резко перебиваю его ненужную болтовню. Лучше бы он продолжал молчать.

Максим резко вскидывает на меня глаза, и я добавляю мягче:

— Все нормально. Я давно пережила эту ситуацию.

Он нехорошо усмехается.

— Ну да. Пережила, — кривит губы. — Быстро ты нашла утешение в объятиях моего брата? Сколько ей? — кивает на Варю, и меня мгновенно окатывает волной раздражения.

«Сколько ей?»

Это звучит так пренебрежительно, что у меня внутри все передергивает.

— Даже если и нашла. Это давно не твое дело. И уж точно не тебе упрекать меня в этом. Возраст моей дочери тебя не касается. Надеюсь, у тебя все отлично и ты получил все что хотел. — Вздергиваю подбородок, крепче сжимая дочку за руку. — На этом я предпочла бы закончить разговор. Всего тебе хорошего, Максим.

Он давится смешком, поворачивает голову в сторону, выпячивает нижнюю губу.

А я почему-то вновь вспоминаю картину маслом — он и Лейла спят в нашей постели, но сейчас понимаю одну простую вещь: я рада, что узнала об этом именно так. Что мне не пришлось выслушивать их нелепые оправдания, почему они так поступили. А может, и обвинения. Я избавила себя от грязи.

Я уже собираюсь обойти его, когда меня останавливает его насмешливый тон:

— И тебе тоже всего хорошего, но, судя по всему, у тебя итак все прекрасно.

Вот это «все прекрасно» настолько ядовито сказано, что отравляет зловонием воздух.

Прекрасно.

Он действительно так считает. Имбецил чертов. И даже на секунду… он не пытался задуматься и представить, что мне пришлось пережить за эти три года. Что я потеряла маму в самый сложный период своей жизни, а потом было рождение ребенка, который практически жил в реанимации. Конечно же, Максу не было до этого никакого дела, и проще всего сказать, что у человека все прекрасно. А что он преодолел на пути к этому прекрасному, мало кому интересно.

И ведь я даже не могу обвинить Макса в черствости. Просто он такой. И всегда таким был: эгоистичным, любящим себя и совершенно не думающим о других.

К сожалению, подобные вещи учишься различать слишком поздно. Слишком поздно, чтобы успеть не обжечься. Но теперь это больше не имеет никакого значения.

Макс несколько мгновений смотрит на меня нерешительно, но в конце концов уходит, хлопая дверью ресторана. А я остаюсь стоять посередине лестницы.

Втянув носом воздух, веду плечами, чтобы сбросить с себя неприятные ощущения после разговора с бывшим.

Подождав, пока Варюша спрыгнет со ступенек, иду к припаркованной машине, но шум за спиной вынуждает меня обернуться.

Мое сердце опасливо сжимается, когда я вижу женщину, едва не упавшую и вцепившуюся в перила, и Марка, с распахнутой курткой и без шапки, который, видимо, врезался в нее…

— Марк! — окликаю его, быстро возвращаясь ко входу. — Ты куда? Почему один? — настороженно интересуюсь, но тут же замолкаю, когда он впивается в меня заплаканным осоловевшим взглядом, а потом разворачивается и пускается наутек.

— Марк! Марк, стой! — но я не успеваю схватить его. — Марк!

Я хочу броситься за ним, но не могу оставить Варю. Меня будто разрывает на части.

Господи, господи, господи…

— Ма-а-арк!

Я хватаю Варю на руки и бегу за Демидом.

Дверь распахивается, и я дергаюсь от испуга, едва не упав назад вместе с дочерью, но Демид ловит нас.

У меня перехватывает дыхание, я открываю рот, но Серов жестко впивается мне в плечи и пронзает напряженным взглядом.

— Куда он побежал?!

— Туда! Скорее, Демид, пожалуйста… он раздетый…

— Жди меня здесь!

Не теряя ни секунды больше, он бежит в указанном направлении, а я хватаю Варюшу за руку и хочу пойти позвать остальных, но сталкиваюсь с Юлей.

Позади нее из ресторана доносится шум. Вопли Галины Петровны и бас Максима.

— Где они?! — орет стерва, а у меня едва язык ворочается.

— Марк сбежал…

Марк так и не находится.

Поэтому вернувшись, Демид первым делом сажает нас с Варей на такси и отправляет домой.

Он действует без лишних разговоров и расспросов, но я и не собираюсь донимать его в таком состоянии.

Демид пугающе холоден и сосредоточен на звонках, двигается на автопилоте, помогая нам с Варей сесть в такси, придерживая телефон плечом и одновременно сообщая нужную информацию о своем сыне.

Я пытаюсь успокоить его, сжав ускользающую из салона руку, хочется хоть сколько-нибудь его поддержать, но Демид лишь коротко целует холодные костяшки моих пальцев и закрывает дверь.

Достав телефон, я быстро печатаю сообщение:

«Все будет хорошо, ты обязательно найдешь его. И сообщи мне, пожалуйста, когда станет что-то известно».

А следом набираю еще одно, отчаянно нуждаясь в каких-либо новостях:

«Держи меня, пожалуйста, в курсе. Я тоже переживаю».

Если я проведу вечер в тишине, то просто сойду с ума.

От незнания.

От бездействия…

В голове снова и снова прокручивается последний кадр, когда я видела Марка… видела и упустила… Господи. Я зарываюсь носом в ладони и прикрываю глаза, чтобы не расплакаться.

Я так расстроена, что не могу контролировать разум, который, как падальщик, отщипывает от меня по кусочку, впуская в кровь жгучее чувство вины.

Я могла его остановить. Я могла не допустить всего этого…

В гнетущих мыслях, периодически сжимая маленькую ручку дочки, добираюсь до дома. Легче, конечно, не становится, телефон тоже молчит, как чертов партизан, зато больная фантазия кричит, оглушая предположениями…

Раздев Варюшу, отпускаю ее поиграть к себе, а сама слоняюсь по дому, не зная, чем себя занять, лишь бы не думать. Не думать, что сейчас с Марком и где он…

С ним все хорошо. Они его найдут. Я верю в Демида, он не бросает в беде. Главное доказательство — его несносная бывшая. Единственный плюс, что я сейчас дома, а не с кучкой ненормальных родственников, — здесь мне не придется терпеть неадекватные нападки бывшей Демида.

Ей-богу, она была готова вцепиться мне в глотку просто потому, что я стою рядом и дышу с ней одним воздухом. И, как мать, я могла бы понять агрессию Юли…

Но если ей нужно кого-то винить в случившемся, она может начать с себя.

Я еще не знаю, что произошло между ней и Демидом после того, как я ушла из ресторана, но, судя по тому, как выбежал Марк… ничего хорошего.

Уверена, эта сука не разрешила Демиду взять его. И кому лучше сделала? Эгоистичная идиотка. Я даже не хочу представлять, сколько Марк натерпелся с такой матерью.

Где он сейчас? Маленький глупыш. А мы, взрослые, просто идиоты…

В конце концов я сдаюсь и иду готовить Варю ко сну, а закончив читать ей сказку, первым делом беру телефон в надежде увидеть там хоть что-нибудь от Демида, но ничего… тишина.

Поправив дочери одеяло и поцеловав сопящую малышку, иду в кухню под глухие удары обеспокоенного сердца.

Ставлю чайник и снова беру телефон.

Закусывая губу, дергаю коленом. Это жестоко — держать меня в неведении, но обвинять в чем-то Демида сейчас глупо. Уверена, он позвонил бы, будь у него хоть малейшее понимание ситуации, но он не звонит, и от этого тревожность нарастает сильнее. Настолько, что я не замечаю, как прокусываю губу и только металлический привкус во рту заставляет меня перестать.

Положив телефон, отрываю салфетку и прикладываю к губе, когда телефон оживает от звука входящего сообщения.

Бросаюсь к мобильному и хватаю его во вспотевшую от нервов ладонь, а стоит увидеть, что сообщение от Демида — сердце пропускает удар.

Открываю и проглатываю стон облегчения, прижимая телефон ко лбу и выдыхая скопившееся напряжение.

«Нашли. Скоро будем дома, подготовь спальное место и горячую ванну».

Я глубоко втягиваю воздух и чувствую, как губы расходятся в улыбке, а с глаз срываются слезы облегчения.

Юля может быть какой угодно матерью, но, если бы с этим мальчиком что-нибудь случилось, я бы не простила себе. Потому что я тоже упустила его…

Я уже направляюсь в ванную, чтобы наполнить ее горячей водой с пеной, когда в дверь раздается стук.

Нахмурившись, я пытаюсь сообразить, успел ли бы Демид доехать, но, судя по всему, он был явно не рядом с домом.

Взяв себя в руки, иду к двери, но для начала смотрю в глазок.

Юля.

Господи, она когда-нибудь остановится?

— Демида еще нет дома, — говорю я громко, устало прислонившись лбом к двери, но вздрагиваю, когда Юля бьет в нее кулаком.

— Без тебя знаю. Он сказал мне приехать, открой!

Сомневаюсь.

Тру лицо ладонями и пропускаю волосы через пальцы.

— Открой, если ты не хочешь, чтобы я выломала эту дверь!

— Я не открою, — говорю достаточно громко, чтобы она услышала.

— Конченная сука! Это мой сын, и я дождусь его здесь! — Юля начинает тарабанить и только потому, что Варя спит, я психую и открываю, вынуждая эту ненормальную отшатнуться назад.

Я выхожу, прикрываю дверь и шагаю вперед, чтобы прорычать вполголоса:

— Не смей здесь орать, моя дочь уже спит.

Юля вскидывает брови, а в ее глазах горит столько яда, что тошно в них смотреть.

— Ах, прости, пожалуйста, раз твоя дочурка спит, я, пожалуй, пойду, — лепечет идиотским голоском, а до меня доходит: она пьяна. — Да срать я хотела на твою дочь, ясно? Твоя дочь спит в теплой кроватке, а мой сын неизвестно где!

— И кто в этом виноват?! — не выдерживаю я. — Ты настроила бедного ребенка против всех, и в том, что случилось, виновата только ты!

Меня обрывает пощечина, голова дергается в сторону.

Ах ты ж дрянь…

Жжение мгновенно растекается по щеке, и я медленно возвращаю взгляд к этой суке, потирая место удара.

Юля надменно вскидывает подбородок и начинает тыкать в меня пальцем.

— Не смей винить меня! Это ты во всем виновата, ясно? Я сыну сказала правду: вы забрали его отца, потому что он только и делает, что носится с вами, забыв о нас! Явилась сюда со своим отпрыском, все взбаламутила! Какого черта тебе не жилось спокойно, а?! Какого черта в чужую семью полезла, прошмандовка?!

— Закрой рот, — цежу сквозь дрожь в горле. Сжимаю руки в кулаки, но сдерживаю себя. Нельзя. Однажды я подняла руку и потом пожалела. А так хочется, господи, как же хочется втащить ей прямо по наглой роже. Но с пьяной связываться еще опасней. Поэтому я заставляю себя сбавить обороты. — Уходи отсюда. Не доводи до греха.

Юля гримасничает, запрокидывает голову и демонстративно смеется, издевается надо мной, но я на намерена в этом участвовать.

Поэтому я разворачиваюсь и собираюсь вернуться в квартиру, но не успеваю и за ручку взяться, как кожа на затылке вспыхивает: меня дергают за волосы с такой силой, что я падаю на пол… и в глазах белеет от вспышки острой боли в мениске.

— До греха не доводить?! — Я пытаюсь подняться, болезненно шипя сквозь зубы. Колено адски болит. Но получаю толчок в плечо и падаю на задницу. И на этот раз меня чертовски злит ее выпад, я вскидываю злобный взгляд на нависшую надо мной Юлю. — До греха не доводить, да?! Да кто ты такая! Кто ты такая, черт возьми!

Эта ненормальная оскаливается и бросается на меня, я чудом успеваю дернуться в сторону, а она вдруг оступается и подворачивает ногу…

Я слышу хруст каблука, или кости, который проникает прямо под кожу, а когда оборачиваюсь, вижу, как Юля, странно взмахивает руками и падает назад. Она с криком кувыркается по ступеням вниз, а потом все погружается в тяжелую тишину…

Первые несколько секунд я так и сижу, как замершая птица, у которой сердце пытается проломить клетку из ребер, а когда до меня доходит, что Юля молчит и не шевелится, ужасное предчувствие срабатывает как удар по голове, и я сдавленно выдыхаю, прежде чем легкие сдавливает животный страх.

С трудом я поднимаюсь на ноги, тело будто отказывается подчиняться, и, прихрамывая, кое-как спускаюсь, но замираю, заметив растущую темную лужицу из-под волос Юли.

В груди все леденеет, и я сползаю по стеночке.

— Господи, — шепчу и протягиваю дрожащую руку к ее шее, чтобы нащупать пульс, но пальцы одеревенели и не слушаются.

Встав на колени, я даже не чувствую боли, что еще секунду назад не позволяла мне нормально передвигаться, сейчас все исчезло.

Осторожно повернув голову Юли набок, я снова пытаюсь нащупать пульс. — Черт… Нет-нет-нет… ты не посмеешь… не посмеешь, слышишь!

Я злюсь.

Я напугана.

Я… я не знаю, что делать, и сильнее прижимаю пальцы к яремной вене, но паника так сильно давит на меня, что я уже не понимаю: чувствую ли я слабое биение на самом деле или мне кажется.

А Юля безмолвно лежит с неестественно вывернутыми ногами и шеей…

Онемение накатывает на меня одновременно с тошнотой. А когда я поднимаю свои руки и вижу на них ее кровь, в глазах все белеет, а в ушах нарастает гул словно от электрических проводов, через который пробивается сигнал открывшихся дверей лифта.

Я не боюсь крови и мне довольно-таки часто приходилось с ней сталкиваться, но это другая кровь. Она пахнет смертью.

Приближающийся цокот каблуков на лестничной площадке вынуждает меня поднять глаза.

А в следующую секунду я встречаюсь с побледневшим лицом Галины Петровны, которая отшатывается к стене с прижатой к груди ладонью.

— Убила… — шепчет она едва слышно, а потом обхватывает лицо ладонями и орет во всю глотку: — УБИЛА!!!

Казалось бы, эмоции уже должны улечься, опуститься на дно, ведь я нашел сына, и с ним все в порядке.

Он со мной, в машине, тихий, как мышонок, и я постоянно слежу за ним в зеркало заднего вида. Но чувство вины все еще душит меня. Всего этого было можно избежать, будь я внимательнее к сыну, а не к его истеричной матери.

Я не должен был обращать внимания на провокации бывшей, после того как Марк изъявил перед ней желание поехать с нами.

Как же, блядь, там ведь Яся и моя дочь, с которыми Юля запрещает общаться сыну. Глупый ход, Юля, очень глупый!

В конце концов мне пришлось поставить ее перед фактом: Марк поедет со мной. Я снял с нее груз ответственности, пожалуйста, развлекайся спокойно, но это же Юля, она не может без сцен. Мне кажется, она создана для того, чтобы превращать мою жизнь в ад. Жизнь моей семьи и своего сына.

Даже во время поисков, когда я, блядь, разрывался от звонков, она, черт возьми, долбила телефон каждые пять минут.

Ее поведение, конечно, можно оправдать: она мать и ее сын пропал, но она не понимала одной простой вещи — я не мог отвлекаться на непрерывные истеричные выпады, которые только нервировали и не давали сконцентрироваться.

Я и без них был в полном ахуе. Не знал, за что взяться. Куда, к кому бежать. Меня просто прибивало к земле от чувства тотального бессилия и невозможности исправить все здесь и сейчас. Но во время всего этого хаоса я осознал одно: если бы с моим сыном что-то случилось, я никогда бы себя не простил.

Я снова смотрю в зеркало заднего вида.

— Ну ты как, приятель?

Марк сидит насупившись, шмыгает и вытирает нос рукавом куртки. Не отвечает. Но я принимаю его молчание. Он стал свидетелем не самого приятного, если можно так сказать, разговора с его матерью.

Господи, Юля когда-нибудь убьет меня своими выходками. Каждый раз, когда я должен с ней встретиться и заговорить, каждый гребаный раз я чувствую себя стоящим на краю обрыва. Все эти манипуляции… как же они меня заебали! Я знаю, что она хочет лучшего для своего ребенка, но мы должны делать это лучшее правильно, и если не вместе, а порознь, то в любом случае адекватно. Иначе все пойдет наперекосяк.

Хотя… все уже давно наперекосяк, а я тщетно пытаюсь это исправить.

Единственный человек, который помогает мне не сойти с ума, — Яся. Даже сегодня, в отличие от Юли, она не обрывала мне телефон и не выносила мозг, а ведь я знаю: она переживала не меньше всех нас, и на девяносто процентов уверен — винила и себя в случившемся. Но как же я благодарен ей за проявленное понимание и терпение.

Я сворачиваю во двор, который в полночь обычно пустой и тихий.

Сегодня его освещают вспышки красно-синих мигалок, толпятся люди, стоят полицейские и служебные машины. Прищуриваюсь.

Подъезжая ближе, я понимаю, что пиздец творится именно возле моей парадной. Мне приходится припарковаться на соседней парковке.

Тревога змеей сворачивается в груди, и мне хочется потереть это место ладонью, чтобы притупить неприятное чувство.

Заглушив машину, оборачиваюсь к Марку.

— Посиди здесь, хорошо?

Он выглядывает вперед, хлопая длинными, слипшимися от слез ресницами.

— Марк, — прошу посмотреть на себя. — Сиди здесь, пока я не приду, понял?

Кивает.

Рывком отстегиваю ремень и выхожу из машины, на ходу запахивая пальто. Дергаю ворот, чтобы прикрыться от порывов холодного ветра.

Проталкиваюсь сквозь толпу глазеющих и перешептывающихся любопытных соседей.

— Извините… Позвольте… Я пройду…

Но внезапно меня останавливает сотрудник оперативных подразделений, схватив за плечо.

— За ленту не заходим.

Скидываю с себя его руку. Вдох. Выдох.

— Я здесь живу.

— Придется немного подождать.

А потом я замечаю Ясю, и все переворачивается в груди, скукоживается, затягивает таким узлом, что меня простреливает острой болью.

Она вся в слезах, ее руки в крови, блузка тоже запачкана, и мне становится так хуево, что в глазах белеет. Но я все равно вижу, вижу наручники на руках, под которые ее ведут два мужика в форме. Яся бледная, губы дрожат, а когда наши взгляды встречаются, я получаю еще один невидимый удар в грудь.

Это последнее, что на хрен вырывает у меня тормоз, и я перепрыгиваю сраную ленту и в считанные секунды оказываюсь перед Ясей. Беру ее лицо в ладони, не обращая внимания на предупреждения. Лишь крепче сжимаю его.

Ее взгляд такой пустой, будто она силится меня узнать, но узнает не сразу. Это просто вырывает мне из груди сердце.

— Демид…

Яся задыхается, слезы вырываются из ее глаз с новой силой. Пытаясь хоть ненадолго совладать с дрожащим подбородком, она что-то говорит мне, но я не могу разобрать.

— Отошел в сторону!

— Секунду! — рявкаю, не отрывая глаз от Яси.

— В-варя… п-присмот-три… п-п-присмот-три за ней…

— Детка… — слова выходят с болью, будто я наглотался иголок, а в следующую секунду Ясю вырывают из моих рук, и я не успеваю продолжить, потому что меня самого грубо отпихивают в сторону. Но я все равно слышу ее призрачный шепот, будто зависший в воздухе: «Я ничего ей не сделала…»

Что за херня…

В полнейшем раздрае дергаюсь в ее сторону, но меня удерживают на месте силой, а потом я вижу людей в форме скорой помощи, выходящих из парадной с носилками, на которых лежит тело, прикрытое простыней.

Сердце гулко бьется в груди, когда я замечаю длинные темные волосы, свисающие локонами с каталки и мое сопротивление моментально улетучивается.

Кровь стынет в жилах. Я узнаю хозяйку этих волос до того, как при неосторожном движении ее рука безжизненно соскальзывает, стягивая простынь и открывая лицо Юли, а вместе с тем и ее голову с окровавленным виском.

Тошнота хватает за горло, я чувствую, как все тело немеет, но потом что-то теплое касается моей руки, что-то маленькое и несмелое, я опускаю взгляд и вижу прижавшегося ко мне Марка.

Когда до меня доходит, что он смотрит на свою мертвую мать, я хватаю его на руки и как можно быстрее скрываюсь в парадной, под гул в ушах подхожу к лифту, прижимая парня к себе. То, какой он тихий и неподвижный, пугает меня. Черт, черт, черт… какого хера…

Я захожу в лифт и первые секунды тупо стою, сам ничего не понимая, а потом заставляю себя нажать кнопку нужного этажа.

Делаю длинный вдох и прерывистый выдох.

Несмело накрываю голову Марка ладонью и прижимаюсь поцелуем к его виску. Я не могу подобрать слов, потому что не уверен, смогу ли ответить на вопросы, которые могут возникнуть в его маленькой головке.

Мелкая дрожь расползается по всему телу, замораживая меня и затрудняя движения, но я усилием воли выхожу из лифта и как в плотном, вязком тумане бреду к своей квартире, двери которой открыты.

В парадной мельтешат люди, но я не обращаю на них внимания, переступаю порог квартиры и опускаю Марка на пол, действуя на автопилоте.

Гул мужских голосов переплетается с голосом моей матери. Твою мать!

Я тут же срываюсь с места, утягивая за собой сына, потому что боюсь оставлять его одного, а когда понимаю, что мою мать допрашивают, пока на диване хнычет маленькая напуганная Варя, меня накрывает.

— Выйдите из моей квартиры! — повышаю голос, обозначая свое присутствие.

— Ой, а вот и сынок мой… — слышу лепет матери, но не реагирую.

— Гражданин Серов, у меня к вам тоже есть вопросы…

— Я отвечу на все ваши вопросы в отделении. Выйдите из моей квартиры.

Мужчина явно собирается вступить со мной в полемику, и я срываюсь на крик:

— Дайте мне пять минут! В конце концов, вы пугаете моих детей!

Второй мужчина кивает.

— Ладно, пошли, мы в принципе здесь закончили, нужно еще соседей допросить.

Однако первый не сводит с меня цепкого взгляда, произнося твердым голосом:

— У вас пять минут.

Пошел на хуй.

Я отворачиваюсь и, взяв Марка за руку, иду к Варе, которая сидит на диване с заплаканным личиком. Ублюдки ебаные.

— Иди сюда, малышка, — я подхватываю Варю на руки, и она цепляется за мою шею, как маленький испуганный зверек.

— Где мамочка? — всхлипывает она. — Качу к маме…

Я тяжело сглатываю, в голове полный пиздец, пока я пытаюсь понять, что блядь здесь произошло.

Яся — убийца… да на хуй это! Если однажды она подняла руку на Юлю, это не дает мне или кому-либо еще никаких оснований обвинять ее в подобном. Юля кого хочешь может довести. Могла… Я не знаю, что произошло здесь на самом деле, но я, черт возьми, разберусь.

Я усаживаю Варю на кровать, она трет кулачками глаза, опускаюсь перед ней и притягиваю к себе Марка.

— Послушайте меня внимательно. Я должен сейчас уехать, но я вернусь, хорошо? Я обязательно вернусь, но вы… вы должны пообещать мне, что будете приглядывать друг за другом, ладно? Я… Я… — опускаю голову, сжимаю зубы и надавливаю пальцами на веки. — Черт возьми… а-а-а-а, — рычу, чтобы перебить эмоции. Смахиваю ладонью с лица гребаные слезы и набираю полную грудь воздуха.

— Посему ты пакаешь?

Вскидываю голову и встречаюсь с удивленными глазами дочери. Сглатываю, усмехаюсь невесело.

— Я… эм… В глаз что-то попало, — я пытаюсь улыбнуться, но получается хреново.

— Ты плачешь, потому что моя мама умерла?

Внутри все замирает, и я медленно перевожу взгляд на Марка. Хотелось бы мне соврать ему так же легко, как дочери. Что его мама не мертва и он увидит ее завтра. Но я не могу… мне нечего ему сказать.

Я сглатываю ком в горле, опускаю взгляд и снова смотрю на сына. Как же так-то, блядь? Тру кулаком лоб. Тяжко — пиздец. У меня мясорубка из чувств внутри, будто все внутренности перемололо, а этот пацан сидит как из камня сделанный.

— Сейчас вы должны лечь спать, я очень вас прошу поспать и дать мне время, а завтра мы обо всем поговорим, хорошо? — Сам слышу, что голос искажен эмоциями, поэтому прочищаю горло, пытаясь протолкнуть гребаный ком, снова мешающий говорить и дышать, а потом целую Марка в лоб, Варю — в макушку и встаю на ноги.

— Разрешаю включить мультики и лечь на одной кровати, чтобы вы могли приглядывать друг за другом, окей? — натянуто улыбаюсь.

Ребята переглядываются, но в итоге соглашаются со мной неуверенными кивками. А я, чувствуя себя разваливающимся на куски, выхожу из спальни и осторожно прикрываю за собой дверь. Господи, как же это… блядь…

Упираю руки в бока, запрокидываю голову и задерживаю в груди воздух, пока легкие не начинают гореть, а потом шумно выдыхаю. В душе не представляю, с чего мне начать разгребать этот пиздец.

Нужно поговорить с матерью. Не лучший свидетель в пользу Яси, но что я еще имею? Ни хуя. Просто ноль, мать вашу. В башке пусто, а на душе тонна дерьма, которая тянет ко дну.

Простонав и агрессивно растерев лицо ладонями, рычу от отчаяния и злости и иду искать мать.

Ее нет ни на кухне, ни в гостиной, ни в одной из спален. Она оказывается в парадной возле дознавателя. Ей же больше всех нужно. Черт ее подери.

— … они очень плохо ладили с Юлечкой, — мать утыкается в платок, бубня тихим голосом, — а такая девочка была хорошая. Такая хорошая. Не то что эта гадина. Я никогда не одобряла выбор сына, эта Ярослава мне с самого начала не нравилась, а тут влезла — и разбила такую па…

Но договорить она не успевает: я в два шага приближаюсь к ней, буквально хватаю за шкирку и затаскиваю в квартиру, захлопывая за собой дверь.

— Сына… — охает она в шоке, — ты совсем обалдел?

— Закрой свой поганый рот, — цежу сквозь зубы, нависая над ней. — Закрой свой чертов рот, мама, и больше не смей лезть!

— А что… что я сказала-то? Правду! Или ты хочешь прикрывать убий…

Я грубо хватаю мать за плечи, толкаю к стене, обрывая ее слова, и она испуганно распахивает глаза, но мне похуй. Меня трясет, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не потрясти ее за голову как бедную курицу перед тем, как над ней занесут топор.

— Заткнись, — угрожающе рычу, — заткнись, черт возьми!

— Да как ты сме…

— Смею! Смею, мама. И я предупреждаю последний раз: следи за языком, потому что я доберусь до правды, я доберусь до нее, и если твои слова окажутся ложью…

Грохот в дверь прерывает меня, затем раздается басистый голос:

— Ваше время вышло. Вы должны проехать с нами для дальнейшей беседы, гражданин Серов.

Пауза. Сверлю мать взглядом, прожигаю насквозь, а потом припечатываю жестким тоном:

— Яся не убийца.

Тяжело дыша, отпускаю ее, небрежно, будто держал в руках самую настоящую грязь. Она испуганно хватается за грудь и смотрит на меня выпученными глазами.

Еще никогда в жизни я не испытывал к ней такого презрения. Даже когда она терпела измены отца, не вызывала во мне такой гадливости, как сейчас. Будто только в этот момент я осознал, в кого давно превратилась моя мать. В мерзавку.

— Ты остаешься с детьми, — я нервно провожу ладонью по волосам, — и не дай бог, мама, не дай бог, ты плохо отнесешься к Варе. Я, черт возьми, сам тебя спущу с этой же лестницы! Это моя дочь, ясно тебе? И ты, блядь, примешь ее, как родную, хотя она и есть родная! Не смей обижать ее, не смей, мать. Я клянусь: порву за нее. И за Ясю порву. Они мои, нравится тебе это или нет, они, блядь, мои! И ты будешь их уважать!

Прижимаясь лбом к холодной бетонной стене, я заставляю себя проглотить горечь слез, просто дышать и не думать о месте, в котором меня заперли, как животное в клетке.

Но как о нем можно не думать? Оно давит меня своими стенами, будто огромные пальцы — крошечное жалкое насекомое.

Шумно втягиваю носом воздух, которого здесь практически не чувствую, и что-то во мне ломается.

Прижавшись затылком к стене, сползаю по ней на пол, хватаюсь руками за голову и раскачиваюсь из стороны в сторону.

Нет, нет, нет… я ни в чем не виновата. Они ошибаются. Скоро все это закончится, меня не посадят, это не может быть правдой… не может ведь?

А что, если у меня не будет никаких доказательств? Откуда им взяться?

Вдох-выдох, вдох-выдох. Но это не приносит мне и толики облегчения. Становится только хуже.

Паника… ее так много внутри, что я чувствую, как она кипит в моих венах. У меня нет ни малейшего представления о будущем, но я успокаиваю свое сердце хотя бы тем, что если со мной что-то случится… Я нервно сглатываю. Что-то нехорошее… У Вари будет Демид. И я знаю, что он хорошо позаботится о нашей дочери.

Однако это знание не подавляет подступивший к горлу страх. Животный, разъедающий изнутри точно кислота. Потому что… потому что я хочу тоже о них заботиться, быть рядом и видеть, как растет моя дочь, просыпаться с Демидом, быть его утром, днем и вечером, хочу прожить с ним каждую долбаную минуту и стареть вместе с ним… Мне страшно, невероятно страшно лишиться всего этого. Я не могу… не могу… господи… сколько дают за убийство?

И сколько мне еще сходить с ума в этой дыре?

Сколько, сколько, сколько…

Среди затхлых стен, где я даже не могу вдохнуть полной грудью.

Где одиночество и тишина творят в моей голове страшные вещи.

Где я задыхаюсь страхом неизвестности.

Почему все это происходит со мной? Почему? Неужели я недостаточно настрадалась в своей жизни? Неужели я не заслужила передышки?

Горло дергается, и я сглатываю эмоции, раздирающие его. Зачесываю дрожащими пальцами волосы и сжимаю их на затылке до боли в голове.

Я до сих пор чувствую холодный металл на своих руках и хочу избавиться от этого отвратительного ощущения.

Вскакиваю на ноги и, как обезумевшая, тру пальцами свои запястья до жжения, до онемения кожи. Тру, будто хочу стереть их до костей, но внезапно останавливаюсь…

Тяжело дыша, перевожу взгляд на свои дрожащие пальцы и запекшуюся под ногтями кровь. Ее кровь… я убийца.

Нет, нет, нет… не смей винить себя в этом!

Живот сводит от потребности вывернуться наизнанку. И я начинаю метаться из стороны в сторону, тряся руками, будто это поможет избавиться от въевшейся под кожу крови…

Но в конце концов хватаюсь за края старой раковины, не в силах больше сдерживать тошноту… И из меня вырывается поток горькой желчи…

Сплевываю вязкую слюну.

Зажмуриваюсь.

Твою мать.

Как же жжет в горле…

Трясущейся рукой я открываю кран и, слив немного воду брызгаю ею себе в лицо, чтобы хоть ненадолго привести себя в чувство.

Это помогает лишь на секунду: как только холодок обманчивой свежести улетучивается, реальность снова обрушивается тяжестью мыслей, которые, точно крысы, окружают меня.

Господи… я не в себе.

Сполоснув рот и вытерев его предплечьем, отшатываюсь и сажусь на койку, смотрю в одну точку, пытаясь прокрутить в голове все, что случилось до того, как я оказалась за решеткой, но помню только неподвижное тело Юли, застывшее в неестественной позе.

Эта картина выжгла себе место под веками, я вижу ее, даже когда закрываю глаза. Господи. Я запомню это на всю жизнь. А потом этот ужасающий взгляд Галины Петровны и ее вопли, что я — убила…

Я хотела закричать: это не правда, я ни в чем не виновата, но шок так крепко вцепился в меня узловатыми пальцами, что из скованного горла не вырвалось ни звука.

Даже когда вышли соседи, я слышала их голоса, но уже не понимала ни слова.

Паника холодком ползла по позвоночнику. Выше и выше. Чтобы обернуться вокруг шеи ледяной удавкой.

Такое же ощущение я испытала, когда мои руки сковали наручниками. Они были настолько тяжелыми, что мне хотелось рухнуть или провалиться сквозь землю, чтобы не слышать плач моей дочери, которую они разбудили, а я не могла ничего поделать, они не позволили мне даже успокоить мою малышку…

Вокруг меня все крутилось, будто меня распяли на чертовом колесе, я почти ничего не соображала. Только помню мгновение, когда теплые руки Демида коснулись моего лица, когда прозвучал его голос, полный тревоги… Но я так быстро этого лишилась, что теперь сомневаюсь, как было на самом деле.

Дальше — все как в тумане, меня привезли в отделение полиции, повели в кабинет досмотра — комнату с решеткой и приколоченным стулом, на него меня усадили. За решеткой был стол, за которым сидел мужчина в форме и листал какие-то бумаги. Позже он представился дежурным изолятора временного содержания.

Он удостоил меня одним только сочувствующим взглядом, в котором я успела прочесть немой вопрос: «Ну как же тебя так угораздило?»

Цокнул, скривив губы и буркнул что-то насчет реального срока, грозящего мне. Про то, что это место не для таких, как я. И что-то еще …

Но сердце так громко билось в ушах, что я слышала его через слово.

Кто-то басом прокричал, чтобы я сняла ремень и вложила его в протянутую через решетку руку, потом украшения и даже резинку для волос.

Все было так сюрреалистично, что я начинала думать: может быть, я просто вижу кошмар, а когда закрою и снова открою глаза, он исчезнет?

Но он не исчез.

Ничего не исчезло.

Это был не кошмар, а самая настоящая реальность.

Кое-как онемевшими губами я ответила на банальные вопросы по личным данным, ответы мужчина записывал в какой-то журнал, повторяя вслух каждое мое слово. Будто эхо рикошетило от стен.

Закончив с оформлением, меня заставили подняться на нетвердые ноги и проследовать в другое помещение с кучей матрасов и покрывал. Предложили выбрать что-то получше, но мне было настолько все равно, что ватными руками я взяла первый попавшийся комплект в охапку, но не смогла удержать — все рухнуло на пол. Цокнув, дежурный поднял вещи и донес их по длинному коридору в мою… камеру.

В крохотную комнатушку: бетонный квадрат с зарешеченным окошком, койкой и столом, рядом с которым я не сразу заметила раковину и унитаз.

А еще здесь было слишком тихо. Все это сводило с ума. Действовало на нервы.

И хоть камера и была довольно чистой и аккуратной — никакого мусора или грязи, спертый многолетний запах будто въелся в стены и отравлял воздух.

А сейчас отравляет и мои легкие.

Поднявшись на ноги, я взлохмачиваю волосы, чтобы избавиться от мыслей, которые мучают меня, носясь по кругу.

Я не знаю, сколько прошло времени с того момента, как меня заперли, я плохо ориентируюсь… во времени и ощущениях. Кажется, я здесь уже очень долго. Мечусь от стенки к стенке. Рву на себе волосы и кусаю нижнюю губу до крови. Потому что ни черта не чувствую, кроме тревоги, давящей на грудь, и тошноты, скручивающей живот.

С каждой бесконечной секундой, проведенной здесь, стены смыкаются все ощутимее, и воздуха становится меньше.

А что, если я не вынесу всего этого и умру? Это было бы так просто и невозможно одновременно, я должна жить ради моей малышки. Жить и бороться. Я должна вернуться к ней. Но как?

Сердце бьется ненормально быстро, будто пытается вырваться и улететь к дочери, причиняя физическую боль. Испугавшись, я прикладываю к груди руку и молю его успокоиться. Я не умру. Не здесь и не сейчас. Ни в любое другое время, пока буду нужна своей малышке.

Медленно выдохнув, делаю длинный прерывистый вдох и заставляю себя сесть на койку, а лучше лечь и заснуть…

Хлопок двери где-то в коридоре вырывает меня из этого состояния, и я замираю.

Дверной замок щелкает. Сжав кулаки, я вскакиваю на ноги, а потом я вижу его … и воздух покидает легкие с шумным выдохом иррационального облегчения, прежде чем я бросаюсь в объятия, которые мгновенно окутывают меня теплым чувством безопасности.

Он здесь. Он пришел!

— Тише, детка, тише, — его губы прижимаются к моим волосам, а сильные руки стискивают невозможно крепко. Моя дрожь передается Демиду, отчего его голос искажается до неузнаваемости: — Успокойся, моя девочка. Мы все решим. Со всем разберемся.

Я хочу сказать ему все, что не успела, но он опережает меня, обхватывает лицо ладонями и целует. Бесцеремонно. Будто это жизненно необходимо ему. Глубоко и грубо, а я впитываю всю силу его губ. Рук и тела, которым он прижимает меня к стене.

Сердце подскакивает к горлу, я с жадностью зарываюсь пальцами в волосы Демида и сквозь слезы отдаю ему себя без остатка в этом поцелуе.

Будто все, что у нас есть, — только эта минута.

Мы поглощаем прерывистое дыхание друг друга, пока в легких не заканчивается воздух и, через силу отстранившись, соприкасаемся лбами и тяжелым дыханием, которое у нас сейчас одно на двоих.

С колотящимся в горле сердцем я трусь носом о нос Демида и не хочу, чтобы эта минута заканчивалась. Я не хочу, чтобы он уходил. Но он же не уйдет отсюда один? Он пришел, чтобы забрать меня!

Глаза жжет от слез, а я такая слабая… у меня больше нет сил с ними бороться, но и заплакать не выходит, потому что у меня внезапно не получается сделать вдох.

Демид тут же крепко сжимает мое лицо, смахивает большими пальцами слезы и произносит тихо-тихо:

— Дыши, Ясь. Дыши, родная.

Легкие сдавливает, и у меня ни черта не получается.

Тогда Демид подхватывает меня на руки и усаживается вместе со мной на койку, устраивая меня у себя на коленях. Лицом к лицу. Одна его рука в моих волосах. Другая — на спине. Он гладит меня, убаюкивая своим теплом и тихим голосом. А потом кладет мою ладонь на свою грудь, а свою — на грудь мне, равномерно вдыхая и выдыхая.

— Расслабься, милая, расслабься и дыши со мной.

Его прикосновение, его голос… все это постепенно заглушает панику. Зажмурившись, я пытаюсь сделать дыхательную гимнастику. Но будто разучилась…

— Вдох, — командует Демид, и я втягиваю воздух сквозь боль в груди. — Выдыхай.

И я выдыхаю, а потом прижимаюсь к его шее лицом и беззвучно плачу.

— Вот так, детка. Ты умничка. Дыши.

И я дышу, сотрясаясь на его груди. Он позволяет мне прийти в себя, дает столько времени, сколько нужно, целуя мои волосы, гладя меня и успокаивая своим шепотом, будто для него ничего не изменилось и он не испытывает ко мне отвращения, которое я видела в глазах его матери…

Немного отстранившись, Демид подцепляет мой подбородок и просит посмотреть на него, но его лицо размыто из-за пелены слез.

Он бережно вытирает их, и я отзываюсь на эту ласку, прижимаясь щекой к шероховатой ладони.

— Как она? — наконец я обретаю дрожащий голос. — Как моя девочка?

Демид гладит меня, убирая волосы с лица.

— С ней все хорошо, я уложил их спать с Марком.

Марк…

Мое лицо искажается от боли, когда я слышу имя бедного мальчика. Я не знаю, какие у них были отношения с Юлей, но она была его матерью и он слишком рано ее потерял.

То ли я слишком громко думаю, то ли Демид проницателен и ему не нужны слова, которые застревают у меня в горле.

— Марк — крепкий парень. Держится… молодцом, — Демид немного нервно дергает уголком губ.

— Он знает?

Демид печально улыбается мне, отчего моя грудь болезненно вздымается.

— Он видел ее.

— Господи, бедный малыш, — ахаю и прижимаю ладони ко рту, отчаянно мотая головой. — Я ничего ей не сделала, клянусь, Демид. Я не…

— Я знаю, — он прерывает меня, убирая от лица мои руки и стирая большим пальцем новую слезу. — Я знаю, Ясь, я ни в чем не виню тебя и не остановлюсь, пока не докажу твою невиновность. Я вытащу тебя отсюда.

Дрожа, я прижимаюсь к нему сильнее и впиваюсь пальцами в его мышцы, будто боюсь, что он исчезнет. По крайней мере, его слова вызывают волну нового страха.

И когда до меня доходит, что он не заберет меня домой прямо сейчас … в груди разрастается давящий ужас.

Демид видит мои эмоции и стискивает челюсти до выступающих желваков.

— Послушай меня внимательно, — он снова обхватывает мое лицо ладонями и прижимается ко мне лбом. — Никаких разговоров, поняла? Не отвечай ни на один вопрос, пока я не найду адвоката. Я клянусь тебе, детка, завтра я найму лучшего адвоката, и мы все решим. Но до этого не вздумай говорить ничего лишнего, Ясь. Вообще никому.

Он тяжело вздыхает и прижимается губами к моему лбу.

— Твоя мать сказала достаточно…

— Моя мать пожалеет о каждом гребаном слове, — рычит он и сгребает меня в охапку. — Я обещаю тебе, — шепчет он сдавленно, зарывшись носом в мои волосы.

А я молчу, чтобы собраться с мыслями, но в его объятиях так сложно сосредоточиться. Хочется просто заснуть в них навсегда.

— Она была пьяна… — шепот срывается с моих искусанных губ, и я не останавливаясь пересказываю Демиду каждое мгновение с той самой секунды, как Юля постучала мне в дверь. Вновь погружаюсь в это безумие, проживая его с каждым словом.

— Успокойся, — говорит он, когда я наконец замолкаю, и прижимается губами к моему виску. — Я верю тебе. Верю. Но прошу тебя: ни с кем не говори, пока я не найму адвоката. Мы все решим, детка, обещаю, просто тебе нужно немного побыть сильной, хорошо?

Демид легко толкает меня лбом, просит посмотреть на него, но я не могу, мой подбородок дрожит.

— Я хочу домой… — произношу срывающимся голосом, и Демид с тяжелым вздохом прижимает меня к себе, принимаясь раскачивать в своих руках.

— Скоро. Слышишь меня, я обещаю тебе: скоро ты будешь дома, нужно немного потерпеть. Нужно немножко побыть сильной, а потом… потом я заберу вас и увезу на хрен из этого города.

— Правда? — всхлипываю я, вдыхая запах Демида как можно глубже, зная, что он скоро уйдет.

— Правда, детка, — он касается губами моей макушки, и его горячее обещание шевелит мои волосы: — Куда хочешь, туда и уедем.

Я не знаю, могу ли верить словам Демида, но мне очень этого хочется. Как же мне этого хочется!..

Уйти было сложнее всего.

Смесь ярости и сожаления, оттого что мне пришлось оставить ее одну в этой гребаной бетонной коробке, равносильна внутренней ломке. И эта ломка усиливается, когда я вспоминаю, как Яся цеплялась за меня со всем отчаянием… с надеждой в глазах, что я заберу ее с собой…

Но я не забрал.

Стиснув зубы, отгоняю эти мысли, заставляя себя сосредоточиться на сегодняшнем дне. Нужно выстроить план действий. А с чего начать… черт его знает.

В голове какой-то вакуум. Я не знаю, где мне найти хотя бы малейшую зацепку. Мать молчит и, судя по всему, ей абсолютно плевать на судьбу Яси. Да и кто бы ей сейчас поверил, если бы она изменила показания?

Но мать и наедине со мной отказывается рассказывать, как все было на самом деле. Только вот не пойму, откуда в ней столько ненависти? За что она так с Ясей? Ей же реальный срок светит. Пиздец какой-то.

Даже брат пытался с ней поговорить, но ни черта не вышло.

Адвоката помогла найти Лейла, у ее отца связи по всему городу и в нужных кругах. Так что за дело взялись быстро и оперативно. Через час у меня встреча с ним, поэтому детей пришлось отвезти к брату вместе с матерью, на которую я теперь смотреть не могу.

Она могла бы не допустить всего этого, как минимум придержав свой грязный язык за зубами, но нет, моя мать задалась целью разрушить как Ясину жизнь, так и мою, потому что мы, черт подери, связаны. Красной нитью связаны. Которую мать хочет разорвать собственными руками, только я не допущу этого.

Перед встречей с адвокатом я заезжаю в полицию и передаю пакет с вещами и продуктами для Яси. Сегодня меня к ней не пускают, потому что адвокат уже использовал время свиданий для разговора с подзащитной, и я еще ни черта не знаю. Только чувствую, как вся эта неизвестность лишь сильнее сдавливает мои внутренности тревогой.

Пульс учащенно бьется в горле, я сжимаю шею одной рукой, другой — управляю рулем. Чувство страха с каждой секундой разъедает изнутри самой настоящей кислотой. Меня накрывает беспомощной яростью, а от мысли, что суд признает Ясю виновной, сердце сжимается в отрицании. Переворачивается в груди и затягивает все узлом. Болезненным и распирающим.

Я ненавижу себя за то, что не был рядом с ней в момент, когда все это произошло, и за то, что не могу успокоить ее и сейчас. Я даже думать не хочу, что она чувствует и через что проходит. Совершенно одна.

Чувство беспомощности ревет в моей груди. Вызывает физическую боль.

Выдохнув скопившееся напряжение, которое ни черта не проходит, я заезжаю во двор.

Адвокат ждет меня у парадной.

Не теряя времени глушу машину и выхожу навстречу порывистому ветру. Втягиваю голову в плечи. Дергаю ворот пальто, стремительно шагая к высокой фигуре под козырьком. Мужчина делает последнюю затяжку, тушит сигарету об урну и, сняв кожаную перчатку, протягивает мне руку.

— Вечер добрый.

— Прошу прощения за ожидание, пробки.

Отвечаю на рукопожатие, открываю дверь, приложив брелок к домофону, и пропускаю адвоката вперед.

— Ничего. Ожидание иногда полезно. Успел пообщаться с соседями.

Нажимаю на кнопку лифта, и двери сразу открываются. Почесав затылок, захожу в кабину за адвокатом, который действительно не тратил времени зря.

— Я пообщался с жильцами на вашей лестничной площадке и могу сказать, что ваша мать хорошо поучаствовала и там.

Я тру лицо ладонями.

— Дела на самом деле у нас не очень. Галина Петровна — единственный свидетель и не в нашу пользу.

— Яся не убивала ее, — бурчу себе под нос.

Двери открываются после мелодичного звонка, но вместо того чтобы выйти, я смотрю на адвоката, почувствовав на себе его цепкий взгляд.

— Вы видели, как все произошло? Или можете предоставить Ярославе алиби?

Стиснув челюсти, качаю головой.

— Нет. — И выхожу из лифта.

Адвокат следует за мной, пока я подхожу к квартире, бренча связкой ключей в кармане пальто.

— Если до суда я не найду никаких фактов или свидетельств, которые помогут доказать невиновность Ярославы, максимум, на что можно рассчитывать — это смягчение приговора.

Смягчение… Кадык болезненно дергается в горле.

Я даже думать об этом не хочу.

— Женщина из двести пятой сказала, что у соседа из двести восьмой стояла камера, вроде как незаконно установленная, но при осмотре вашего этажа я ее не обнаружил. Вам что-то известно об этом?

Я звоню в дверь соседа.

Нервничаю пиздец. Если его камера действительно была незаконно установлена, он ведь мог ее снять во избежание лишних вопросов. Главное, когда он это сделал. И он ли. Следователи могли найти ее первыми, и от этой мысли я хватаюсь за горло и сдавливаю его, чтобы заглушить стон отчаяния.

Чертова камера может стать единственным и решающим аргументом в освобождении Яси. Блядь. Я хватаюсь за эту надежду как сумасшедший. И я на самом деле сойду с ума, если она превратится в пепел. Я не могу… у меня нет права подвести Ясю. И Варю тоже.

Только один шанс, и я не имею права его проебать.

Бахаю кулаком по двери и, стиснув зубы, бьюсь об нее лбом.

— Твою мать, ну давай! — рычу я и снова бью в дверь. — Открывай же!

— Ч-что вам нужно? — раздается настороженный голос по ту сторону.

Зажмуриваюсь и, втянув носом воздух, опираюсь ладонью о косяк и отстраняюсь.

— Я… эм… — нервно скалюсь и щипаю переносицу. — Откройте, пожалуйста, у меня важный вопрос. Это касается моей…

— Я занят, уходите! У меня ничего нет!

Адвокат подходит к двери, становится рядом со мной плечом к плечу.

— Уважаемый, мы осведомлены, что у вас была установлена в подъезде камера. Я хотел бы задать вам пару вопросов, мы можем поговорить официально, через вызов, но я прошу вас не отказывать нам, вы можете помочь доказать невиновность совершенно непричастной к преступлению девушки…

— Нет! Уходите! Мне не нужно, чтоб тут рыскала полиция! Я… я не хочу себе проблем!

— У вас не будет никаких проблем! Проблемы сейчас у моей девушки, ясно?! — не выдерживаю. — Она под угрозой! Черт возьми, ее обвиняют в преступлении, которое она не совершала! Если вы не поможете, невиновная девушка сядет в тюрьму!

Адвокат сжимает мне плечо, и я напряженно выдыхаю, отхожу в сторону и начинаю растирать лицо, пытаясь взять себя в руки.

— Мы можем обговорить условия, — начинает адвокат спокойно и более дипломатично. — Если на камере есть личная информация, даю слово, она останется нетронутой. Я не прошу вас делать ничего незаконного, нам просто нужно просмотреть одну запись. Мы можем сделать все анонимно, и никто не узнает, что вы помогли нам.

Пауза затягивается тяжелым гудящим молчанием.

— Я не знаю… — слышу, как парень колеблется.

Я снова подхожу к двери, стискивая волосы на затылке.

— Послушай. Нам нужен только определенный отрезок времени. Можешь сам отмотать. Хочешь денег? Назови сумму. Черт возьми… да проси все что хочешь. Эта девушка… она важна для меня, понимаешь? Блядь… да я даже не успел сделать ей предложение! У нас есть дочь и… — нервно сглатываю. — И она очень скучает по своей маме. Так что это видео, если оно у тебя есть… единственное доказательство ее невиновности. И если ты дашь нам доступ к записи, она сыграет важную роль в ее освобождении.

Я тяжело дышу, ожидая ответа, но его не следует. Поворачиваю голову и смотрю на адвоката. Он выглядит настолько безэмоциональным, что мне хочется встряхнуть его и заорать прямо в лицо: «Да сделай хоть что-нибудь!»

Потому что даже через дверь я буквально чувствую нерешительность этого парня. И у меня уже вовсю клокочет внутри от ускользающего шанса достать это гребаное доказательство.

Так не может все закончиться.

Я, блядь, отказываюсь в это верить.

Замок внезапно щелкает, и дверь приоткрывается, в образовавшуюся щель выглядывает одним глазом сосед с дредами.

— У меня есть то, что вам нужно. Но мне нужны гарантии, что ко мне не придут легавые, мне это на хер не впало.

Облегчение стремительно разрастается в груди, ощущение такое сильное, что мне требуется перевести дыхание, прежде чем заговорить.

— Никто не придет. Я скажу, что это была моя камера. Я скажу что угодно, черт подери!

Но нерешительность на лице парня остается прежней, он все еще думает над тем, стоит ли помогать нам, отводит взгляд, его длинные узловатые пальцы на косяке подрагивают, будто он сомневается: продолжать разговор со мной или захлопнуть дверь прямо перед моим носом.

— Если на записи будет необходимое нам доказательство, дело закроют, а я заплачу вам хорошие деньги. И даю слово, что никто не будет вас трогать.

Ожидание нервирует, но я убеждаю себя держать контроль над собой. Ни к чему сейчас поддаваться эмоциям, иначе дверь точно закроется.

Парень чешет затылок, надувает щеки и выдыхает так, что его горло дергается.

— Ладно. Но в квартиру я вас не пущу. Принесите флешку, я скачаю видео.

Яся

Яся дремлет у меня на груди, пока я поглаживаю ее пальцами по обнаженному плечу.

Мы толком не спали, поглощая друг друга всю ночь. От еды Яся отказалась, и издуша мы переместились прямо в кровать, мокрые и не отлипающие друг от друга.

Она нуждалась во мне, а я в ней.

И я не стал играть в благородного рыцаря. Кто я такой, чтобы отказывать любимой женщине в теплоте и ласке, которую она выпивала из меня затяжными поцелуями.

Это было медленно, грубо и одновременно нежно. Не знаю, как я могу назвать этот секс, но такое у нас явно было впервые. Нет, черт возьми, это не секс… мы действительно занимались любовью, растворяясь друг в друге без остатка. А сейчас Яся лежит тихо как мышка, и я не уверен, что она спит полноценно, потому что иногда чувствую, как ее пальцы гладят мой живот.

Убираю спутанные волосы с ее лица и вижу, как подрагивают пышные ресницы. Такая красивая. Моя нежная девочка.

Беру ее руку, лежащую на моей груди, и целую костяшки пальцев. Яся сонно мычит, трется щекой о мои мышцы, прежде чем распахивает ресницы и я встречаюсь с ее затуманенным взглядом. Смотрит на меня в какой-то прострации.

— Сколько время? — шепчет она осипшим ото сна голосом и морщится, прочищая горло. А потом приподнимается на локте, и мой взгляд соскальзывает на ее идеальную грудь, которую она прячет от меня рукой и окончательно садится, запуская свободную руку в волосы. — Черт, сколько я проспала? — на этот раз выдыхает она растерянно, оборачиваясь через плечо.

Я приподнимаюсь следом и целую ее в лопатку.

— Не волнуйся, они подъезжают, Макс отписался мне пять минут назад, — сообщаю я и хочу поцеловать Ясю еще раз, но она тут же оживляется и вскакивает с кровати, принимаясь судорожно искать одежду по номеру, но, видимо, вспомнив, где я ее раздел, бежит в ванную, а я со стоном заваливаюсь на подушку.

Тру лицо ладонями. Это будет сложный день.

Откинув одеяло, выбираюсь из постели и плетусь за Ясей, которая стоит над своей одеждой, но не прикасается к ней.

Взяв с полки в ванной махровые халаты, один натягиваю на себя, другой накидываю на плечи Яси и прижимаюсь носом к ее макушке.

— Давай мы просто избавимся от нее, — предлагаю шепотом.

Яся затягивает на себе пояс халата и кивает, после чего я веду ее в гостиную, а сам отлучаюсь, чтобы позвонить на ресепшен заказать еду и предупредить о том, чтобы они впустили наших гостей и выдали им ключ-карту.

Вернувшись к Ясе, я застаю ее стоящей у окна. Она нервничает, дергает коленом и, закусив согнутый указательный палец, всматривается в окно в надежде увидеть свою дочь.

Я подхожу к ней со спины и обнимаю, нежно целую в висок.

— Детка, прекрати изводить себя, скоро ты ее увидишь.

Яся переводит дыхание, будто на ее плечи сейчас легла вся тяжесть мира, а затем слышится, как распахивается дверь и…

— Мамоська!

Яся в мгновение напрягается, а после сразу вырывается из моих объятий и бежит в коридор. Я следую за ней и застаю уже картину, как моя любимая падает на колени и ей в объятия влетает дочь.

Из Яси вырывается скрипучий болезненный звук вместе со всхлипом, и в груди становится тесно.

Я, черт возьми, зажмуриваюсь от нестерпимой волны эмоций. Мне приходится потереть ладонью в области сердца, но развернувшаяся картина воссоединения дочери и матери просто сжимает меня за горло. Особенно когда я замечаю стоящего в стороне Марка, который настороженно смотрит, как Яся зацеловывает Варю.

И я могу лишь догадываться, что сейчас в его голове. Думает ли он о своей матери, скучает ли по ней, хочет ли, чтобы его сейчас так же обняли и затопили любовью. И почему, черт подери, я не могу ему этого дать. Какой же я кретин… Но как только я делаю шаг в его сторону, Яся вскидывает заплаканное лицо и замечает Марка.

— Ох… малыш… — ее голос искажен от слез, — иди к нам. — Она протягивает руку.

Марк нерешительно смотрит на нее, но все же медленно подходит, и Яся притягивает его к себе, тут же принимаясь зацеловывать. Затем она обнимает его маленькое лицо ладонями, убирает волосы, и я вижу, как начинает дрожать ее подбородок.

В горле мгновенно возникает ком. Я не сомневаюсь, что в ее любящем сердце найдется место для двоих детей, но в том, что она будет испытывать чувство вины перед моим сыном, я тоже не сомневаюсь.

Прочистив горло, я прижимаю кулак к губам и, тяжело дыша, смотрю, как Яся рассыпается на части, пока обнимает маленькую Варю и Марка.

— Мамоська, не пакай.

— Не буду, моя милая, не буду, — с надрывом выдыхает Яся и зацеловывает волосы дочери. — Мамочка просто очень соскучилась…

Она обнимает их обоих и начинает плакать навзрыд.

Я практически до хруста стискиваю зубы.

Мне становится не по себе при виде ее такой, разгромленной собственными эмоциями, но почему-то остановить ее рука не поднимается.

Она имеет право на каждую эмоцию и слезинку, ведь все эти дни жила на грани, считая, что может потерять самое дорогое в ее жизни.

Я тоже был на грани. К тому же я уже терял эту женщину, когда одним утром Яся просто сбежала и оставила меня, заставив прочувствовать потерю всего, что я толком-то и обрести не успел. И я абсолютно точно не собирался терять снова, когда наконец-то обрел.

Кто бы мог подумать, что судьба столкнет нас вновь и подарит мне еще один шанс добиться эту женщину. И я совру, если скажу, что это было просто. Тяжело, потому что на каждом шагу нас будто нарочно сбивали проблемы. Но я убежден, что после всего пережитого мы все четверо заслужили свое долго и счастливо. Разумеется, проблемы и сложности неизбежны, но, по-моему, мы учимся на ходу.

Надеюсь, я найду путь к сердцу своего сына, ведь теперь я единственный, кто несет за него ответственность.

И вместе со мной, Ясей и Варей он будет чувствовать себя комфортно и полноценно. По крайней мере, я приложу все усилия, чтобы моя семья была счастлива и ни в чем не нуждалась. Я больше не допущу ничего, что может забрать у меня моих любимых. Смелое заявление? Да. Но я готов это доказать на деле.

Боковым зрением замечаю движение, и мой взгляд перемещается в сторону, встречаясь с чопорным лицом матери.

Сердце мгновенно становится тяжелым, но уже по другим причинам, и я смаргиваю непрошенные эмоции, которые уж точно не собираюсь демонстрировать перед этой женщиной.

И я не хочу, чтобы она видела Ясю, и тем более, чтобы Яся в таком состоянии столкнулась с ней.

Поэтому, пользуясь тем, что все трое заняты душераздирающими объятиями, проскальзываю в коридор и, схватив мать под локоть, тащу ее в кухню.

— Прекрати так со мной обходиться, — шипит она, выдергивая свою руку, но только потому, что я позволяю ей это, когда затаскиваю за кухонный островок.

— Я буду обходиться с тобой так, как ты этого заслуживаешь, — припечатываю я.

Она зло смотрит на меня, пыхтит и поправляет на себе пальто. Пульс в ушах начинает громыхать от осознания того, что она не чувствует и толики вины за свою мерзкую выходку. Тогда я выкидываю палец и тычу ей прямо в лицо, оскаливаясь:

— За то, что тебя не привлекли за дачу ложных показаний, скажи спасибо Ясе, — рычу я. — Клянусь богом, она святая женщина, потому что даже я, родной сын, был готов проучить свою мать!

Она багровеет и дергается от моих слов.

— А теперь ты извинишься перед моей женщиной и поедешь ко мне в квартиру, чтобы собрать все наши вещи…

— Я тебе не прислуга…

— Будешь ей! После всего, что ты натворила, ты, черт возьми, будешь кем угодно, ясно?! У тебя есть неделя, чтобы собрать все наши вещи в моей квартире, потому что мы с Ясей и детьми не вернемся туда. Упакуй все по коробкам, чтобы грузчики ничего не упустили. Но для начала ты извинишься перед Ясей.

В квартиру ни один из нас действительно больше не возвращался.

Мы остались в том же номере отеля, пока я решал все вопросы с похоронами Юли, так как родственников не удалось найти.

Я знал, что у нее есть двоюродная сестра в Штатах, но у меня не было ни ее имени, ни фамилии, ни тем более номера телефона. Это было как искать иголку в стогу сена, да и временем, скажем так, я не располагал.

Прощание с Юлей было коротким в узком кругу из моего брата, его жены и моей матери. Марка, по рекомендации психолога, я брать не стал, ребенок и так испытал сильный стресс, который не скоро забудется, если вообще забудется.

Во всяком случае, мы будем стараться, чтобы эта трагедия осталась просто печальным воспоминанием в памяти сына и не испортила ему психику.

Что касается меня?

Я не испытывал чувств к бывшей, но глупо отрицать, что мы с ней не чужие люди, и, конечно же, подготовка и сами похороны легли на мои плечи тяжким грузом.

Груз становится еще тяжелее, когда мы с Марком стоим у могилы его матери, куда я привел сына, чтобы он попрощался, ведь сегодня мы уезжаем из Санкт-Петербурга.

Знакомый предложил мне развивать свою сеть фитнес-клубов в Сочи, он сейчас занимается там медицинскими клиниками и довольно успешно. Я счел это шансом начать нашу новую жизнь как можно дальше от города, где у моей семьи слишком много болезненных воспоминаний. К тому же я договорился со своим знакомым насчет Яси, и он пообещал помочь ей с трудоустройством в одну из своих клиник.

По-моему, белая полоса начинает виднеться на горизонте, но пока еще мы здесь, на кладбище, с Марком, который, засунув руки в карманы куртки, стоит и ковыряет плитку носком ботинка.

Я поправляю цветы, смахиваю с надгробия веточки и пыль, присаживаюсь на корточки и смотрю на выгравированные золотом инициалы, на фото еще такой молодой и красивой женщины…

Она могла бы прожить долгую счастливую жизнь, но почему-то выбрала путь, который привел сегодня нас к ее надгробию.

— Я присмотрю за нашим сыном, — шепчу тяжелым голосом и чувствую, как губы непроизвольно кривит невеселая ухмылка. — Ты знаешь, я не очень хорош в воспитании, но, надеюсь, из меня может получиться неплохой отец. Да, — вздыхаю и провожу ладонью по лицу, снова смотря на застывший взгляд Юли. — Думаю, я смогу. Ведь ты не оставила мне другого выбора…

Закусив нижнюю губу, поворачиваю голову и изучаю насупившегося Марка.

— Ну что, приятель, — произношу немного севшим голосом и прочищаю горло. — Попрощаешься с мамой?

Молчит.

Протянув руку, подтягиваю его за куртку ближе и обнимаю, все так же сидя на корточках.

— Можешь коснуться ее, — произношу тихо и провожу ладонью по холодному камню памятника. — Думаю, ей было бы приятно.

Впервые Марк поднимает на меня внимательный взгляд.

— Ты же говорил, что она на небе? Зачем мне трогать этот камень?

Я чешу затылок.

— Ну… э… Как бы тебе объяснить. Это место, — я обвожу рукой памятник и оградку, — оно специально сделано, чтобы прийти и пообщаться с теми, кто теперь слишком далеко от нас. И этот камень… он как бы связан с твоей мамой, понимаешь?

Марк закусывает молнию на вороте куртки.

— Хочешь, я оставлю вас наедине?

Марк медленно кивает.

— Хорошо. Я подожду за калиткой.

Я поднимаюсь на ноги, еще мгновение медлю, а потом все же выхожу. И теперь наблюдаю со стороны, как Марк продолжает стоять на месте, а потом осторожно подходит и обнимает надгробный камень своей матери.

Черт возьми…

У меня заходится сердце.

Подношу кулак к губам и задерживаю дыхание, пока легкие не начинает жечь, а потом резко выдыхаю и взъерошиваю волосы. До мурашек, блядь… закрываю глаза и тру ладонью грудь, но боль нестерпимо распирает ее от представшей картины.

Положив голову на памятник, Марк крепко прижимается к нему и поглаживает камень, а потом целует его и уходит, тихо обронив:

— Пока, мамочка.

Никаких слез. Ничего вообще. Не парень, а кремень. «Не то что я», — усмехаюсь мысленно и стискиваю челюсти, когда горло перехватывает от эмоций. Быстро тру лицо ладонями, чтобы привести себя в чувство.

Марк подходит ко мне и задирает голову, я выдыхаю и опускаю руки, а потом его маленькие пальчики обхватывают мои.

— Пойдем?

Две недели спустя

Уже минимум двадцать минут я слышу приглушенные голоса Марка и Демида: первый сообщает, что не будет есть яичницу, второй — что отказывается выбрасывать еду, объясняя пользу завтрака с яйцом.

А я лежу и улыбаюсь: кто бы знал, что их препирательства будут таким милым поводом для пробуждения.

И я совершенно точно не собираюсь вмешиваться в спор. Думаю, Демид должен справиться с этой небольшой проблемкой сам, а я воспользуюсь случаем и просплю завтрак.

Но топот маленьких ножек намекает, что мое спокойствие подошло к концу.

— Мамоська! — кричит Варюша, вбегая в спальню, с кряхтением забирается на меня, чтобы чмокнуть в щеки, и с хихиканьем заваливается рядом. — Мамуся!

Я прячу лицо в подушку и мычу.

Но Варя подползает ближе и поднимает мои волосы.

— Мамуся, — шепчет она. — Доблое утро. А покачай меня на качельках.

Я снова мычу в подушку и дергаю головой.

— Ну ладно, поплошу папочку.

Я решаю проявить милосердие и поворачиваюсь, встречаюсь нос к носу с дочкой.

— Думаю, твоему папе сейчас не до качелек.

Варюша улыбается.

— Ага, они лугаются с Малком. Он не хочет кушать.

— А ты покушала?

— Ага! Я умничка, так папа сказал.

Я усмехаюсь и нажимаю пальцем на кончик носика Вари.

— Самая настоящая умница. А теперь иди порисуй, мама еще немного поспит, хорошо?

Варюша кивает, кое-как сползает через меня на пол и убегает из спальни.

Глубоко вздохнув, переворачиваюсь на спину и с улыбкой смотрю в потолок.

— Это было очень хитро, — Демид появляется на пороге и застает меня врасплох. — Я думал, ты спишь, маленькая симулянтка.

Я хихикаю и, прикусив нижнюю губу, гостеприимно откидываю одеяло, соблазняя его своим полуобнаженным телом.

— Я готова оказать тебе моральную поддержку.

Демид улыбается, опускает голову, будто раздумывает, а потом запирает за собой дверь и, сняв футболку, с разбегу прыгает в кровать.

Я с визгом перекатываюсь на другую сторону, но Демид тут же заключает меня в объятия.

— О, еще как окажешь, дразнилка.

Он проскальзывает рукой под мой топик, щиплет меня за сосок и я опять взвизгиваю.

— Демид… — Его ладонь перемещается на подрагивающий живот, ниже, а в следующую секунду ловкие пальцы пробираются мне в трусики, и мое дыхание обрывается слабым всхлипом: — Что ты… Господи…

Он медленно обводит чувствительный клитор, и я зажмуриваюсь от мгновенно обрушившихся ощущений.

Второй рукой Демид разворачивает меня лицом к себе, и его губы завладевают моими в нежном поцелуе.

Наши языки соприкасаются, пока пальцы с натугой входят в меня, и я выгибаюсь от болезненного ощущения, которое мгновенно оборачивается удовольствием. Второе проникновение — и я чувствую собственную влагу от возбуждения.

Он тоже это чувствует и стонет мне в рот, углубляя поцелуй.

Просунув руку между нами, я нащупываю в его шортах стояк и обхватываю, заставляя Демида протяжно промычать.

Он разрывает поцелуй и прижимается к моему лбу своим. Задыхаемся тем, что происходит сейчас. Смотрим друг другу в глаза, не прекращая ласки. Но мне мало, я хочу почувствовать его без преград и проскальзываю под резинку шортов, чтобы обхватить уже затвердевший член.

— Черт, детка, — шипит Демид мне в губы, и я вижу, как меняется его лицо от удовольствия, когда начинаю медленно поглаживать тяжелую длину в такт движений его сильных пальцев, которыми он так сладко трахает меня.

До дрожи в животе и невольно закрывающихся глаз.

До пульсации во всем теле и закусанных губ.

До сумасшествия, которое у нас одно на двоих.

— Тише, детка, — шепчет Демид, возвращая меня в реальность, — я не хочу, чтобы нас прервали.

Но когда он с силой вводит в меня два пальца, я выгибаю спину и громко выдыхаю остатки своего стона.

Демид усмехается и снова меня целует, сводя с ума движениями языка и пальцев во мне, окончательно отключая мой разум и пробуждая тело ото сна.

Не забывая ласкать его, я все больше и больше раскачиваюсь на волнах нарастающего удовольствия. Моя грудь вздымается в отчаянной попытке надышаться. Почувствовав это, Демид вновь отрывается от моих губ, чтобы посмотреть, как я задыхаюсь в его власти.

— Видела бы ты себя сейчас… красавица моя…

Я пытаюсь улыбнуться, но Демид начинает проникать грубее, и все, что у меня выходит, — открывать рот в безмолвной попытке застонать.

Демид сдавленно матерится, вынимает пальцы и толкает меня на живот, выбивая из груди весь воздух, нависает надо мной и прижимается губами к уху.

— Прости, детка, у нас мало времени.

Он рывком отодвигает трусики в сторону и входит в меня одним сильным толчком, а я зажмуриваюсь и зарываюсь лицом в подушку. Господи, как же хорошо…

Слышу, как Демид хвалит меня через собственное пыхтение, за которым он прячет истинные звуки удовольствия, а затем выходит и с силой снова входит в меня.

Над ухом опять раздается хриплое ругательство, и если бы я могла, рассмеялась бы, ведь то, как он сдерживает себя, чтобы нас не услышали дети, — одна из милейших вещей на свете.

— По-твоему, это смешно? — раздается надо мной предупреждающий, грозный шепот, и я понимаю, что все же хмыкнула вслух.

Пытаюсь усмехнуться еще раз, но смешки застревают в горле вместе с последующими стонами, когда Демид отводит мое колено в сторону, сильнее раскрывая меня для себя, и берется за дело всерьез.

Шлепок по заднице будоражит, но мой визг тонет в подушке, потому что Демид утыкает меня в нее лицом, когда проникает настолько глубоко, что я закатываю от наслаждения глаза и комкаю пальцами простыню.

— Чертовски хорошо, — выдыхает с глубоким рычанием Демид, приподнимается и начинает вколачивать меня в матрас. С силой. Страстью. Жаром. Растягивая меня до сладкой боли. До дрожи, которая пронизывает нас обоих. Я чувствую это, когда он зарывается лицом в мою шею и прижимается к моему телу своим, а наши пальцы сплетаются, как и мы, в единое целое.

Слишком много трений. Со всех сторон. Шелк простыней. Наши скользящие на них тела. Бедра Демида вбиваются в мои, его сердце долбится напротив моей спины, его губы целуют мою шею, а когда он кусает меня, я всхлипываю и рассыпаюсь на мельчайшие вибрирующие частицы удовольствия.

Демид не прекращает трахать меня, растягивая мой оргазм до неконтролируемых конвульсий, а потом входит на всю длину и со сдавленным шипением кончает…

Мы так и лежим неподвижно, наслаждаясь постепенным угасанием оргазма в наших телах, пока Демид медленно не скатывается в сторону и не утягивает меня в свои объятья, чтобы соединить наше прерывистое дыхание в ленивом затяжном поцелуе.

— Я люблю тебя, — шепчет он, потираясь носом о мой и сжимая меня в своих сильных руках крепче. — Я чертовски люблю тебя, Ясь.

Я улыбаюсь, но из-за переполненности эмоциями выходит лишь выдавить два хриплых слова:

— Я… тоже…

Внезапно дверь скрипит, будто ее пытаются открыть, и я тут же дергаюсь, чтобы прикрыться одеялом, но Демид не выпускает.

— Мамоська!

По двери отчетливо хлопают ладошками.

Я привстаю насколько могу и смотрю на нее с ужасом, сердце колотится в груди, мы в секунде от того, что нас застанут дети в таком виде, но мой котяра спокойно улыбается.

— Двери с замком — лучшее решение, когда у тебя дети, — шепотом поясняет, но с той стороны опять начинают колотить.

— Мамоська, я покакала, де бумафка?!

Я зажмуриваюсь, хохочу и утыкаюсь лицом в крепкую грудь Демида.

В такие моменты и понимаешь, что такое простое семейное счастье.

ДЕМИД.