Традиционные институты претерпевают значительные изменения в ходе централизации власти и объединения земель французскими королями в классическое и позднее Средневековье. Возникает потребность в расширении органов управления на местах и определении властных полномочий на присоединенных территориях, в том числе приобретенных силой оружия. Весь период существования сословно-представительной монархии характеризовался постоянными изменениями во властных структурах, формированием новых институтов и должностей, на которые оказывала влияние и политическая конъюнктура Столетняя война, борьба феодальных группировок и др. В конце этого периода происходит окончательный распад королевской курии, в результате которого выделяются новые учреждения, формируются сословно-представительные органы, а самое главное — начинает складываться и структурироваться судебная система. Процесс этот еще был далек от завершения, поскольку окончательное оформление «классической» французской бюрократии с ее четкой иерархией должностей и рангов, а также создание государственных органов публичного управления произойдет уже в период утверждения абсолютизма.

В течение столетий монархи учреждали многочисленные должности, в результате чего образовалась довольно запутанная иерархия чиновников. При создании новых должностей прежние зачастую не упразднялись, хотя со временем теряли свою значимость. Новые должности и институты наслаивались один на другой, один и тот же государственный орган мог постоянно менять свое название и отчасти функции, некоторые функции даже дублировались.

Эпоха сословного представительства во многом подготовила формирование государственной машины «Старого порядка», действовавшей в стране вплоть до Великой французской революции. Властным институтам сословно-представительной монархии в отечественной литературе посвящены фундаментальные исследования Н. А. Хачатурян и С. К. Цатуровой. Н. А. Хачатурян в серии статей и в двух монографиях обратилась к истории сословной монархии, возникновению Генеральных штатов и формированию двух важнейших политических структур этого периода армии и административно-финансового ведомства. В монографии С. К. Цатуровой, посвященной тем, кого обычно во Франции называли слугами короля, по определению автора — «офицеров власти», выявляется структура, политическая идеология, характер деятельности важнейшей легислатуры, имевшей не только судебное, но и политическое и административное значение, — парламентской судебной системы.

Начало процесса формирования новых потестарных институтов во Франции, как уже отмечалось, относится к периоду сословно-представительной монархии XIV–XV вв. В начале XIV в. появляется общегосударственный орган сословного представительства, что завершает процесс формирования сословной монархии. Оформление сословно-представительной монархии сопровождалось рядом реформ, важнейшим следствием которых являлось создание бюрократического аппарата in ovo. Этот процесс был связан прежде всего с эволюцией органов центрального управления: из королевской курии (curia Regis) вырастают Королевский совет (Conseil du roi), верховный суд, финансовое ведомство. Реорганизация управления на местах несколько отставала по темпам от центрального, и в XIV–XV вв. сохранялись восходившие к реформам Филиппа II Августа (1180–1223) территориально-административные округа и соответствующий штат чиновников — бальи, сенешали и прево. Главным изменением в этот период была постепенная замена феодальной вассальной службы оплачиваемой государственной службой; при этом штат управленческих служащих состоял из профессионально обученных чиновников и легистов — как правило, должностных лиц неблагородного происхождения.

Уже применительно к началу XIV в. можно говорить о передаче судебных функций королевской курии в пользу верховного суда Франции Парижского парламента и одновременно об оформлении нового органа финансового управления Счетной палаты (Chambre des comtes). Как Парламент, так и Счетная палата формировались на представительской основе, для проведения их заседаний присутствие короля не требовалось. Высшим органом публичной власти являлся Королевский совет.

Совет также возник как преемник распавшейся в начале XIV в. капетингской королевской курии. В Совете предполагалось присутствие короля, который именно там вершил правосудие и принимал ключевые решения. В этот период Совет начинает собираться регулярно, а с середины XV в. по нескольку раз в неделю. Состав Совета в XIV–XV вв. довольно сильно различался как по количеству его членов, так и по их социальному составу и во многом зависел от политики монарха. Так, если при Людовике X (1314–1316), Иоанне II (1350–1364), Карле VI (1380–1422) представительство высшей знати и принцев крови было значительным, то при Карле V (1364–1380) и Людовике XI (1461–1483), а прежде при Филиппе IV (1285–1314) больше мест занимали правоведы-легисты и прочие выходцы из третьего, неблагородного сословия. В период позднего Средневековья в Королевском совете начинают различаться Узкий совет (Conseil étroit ou conseil des affaires), или Тайный совет (Conseil secret), и более широкий Большой совет (Conseilgrand). Уже при Карле V в Тайном совете насчитывалось всего 12 человек. В 1497–1499 гг. происходит разделение Большого совета: от него отделился независимый суд, занимавшийся конфликтами между чиновниками, а также делами, связанными с церковными бенефициями (он сохранил за собой название Большого совета). Однако король мог передать сюда любое дело, по своему усмотрению. После этой реформы уже со времени правления Людовика XII (1498–1515) совет получил возможность концентрировать свое внимание на политических вопросах и делах административного управления.

Успехи централизации власти уже к концу XIII в. приводят к расширению аппарата государственного управления и, как результат, к постепенному оформлению слоя профессионального чиновничества. Процесс становления сословно-представительной монархии наглядно демонстрирует, что, с одной стороны, потестарные институты расширяются численно и функционально, а с другой складываются и развиваются судебные органы. Именно в этот период наблюдается возникновение новых властных элит и прежде всего достаточно замкнутой корпорации государственных служащих. Французское средневековое государство достигло своей зрелости, поскольку с XIV в. складывается особая социальная группа профессионалов, которая была предтечей будущей государственной машины, управлявшей страной вплоть до 1789 г. Типологическая характеристика этого слоя дает основание говорить о профессионалах в сфере властно-управленческих отношений: их деятельность требовала специальной подготовки и особых знаний, они были выходцами по преимуществу из верхушки третьего сословия, и именно служение королю и государству являлось основанием их аноблирования. К середине XV в. чиновничество предстает как особая корпорация, объединенная также единой политической позицией и правовыми представлениями в отношении королевской власти, государства и системы управления. Специфические условия развития большая часть периода сословно-представительной монархии приходится на время Столетней войны (1337–1453), а длительное царствование душевнобольного Карла VI привело к новой вспышке феодальной анархии только способствовали формированию собственных политических представлений чиновничества и выработке убеждения в том, что именно профессиональные чиновники являются подлинной опорой государства и королевской власти.

Генетически все институты центрального аппарата управления, как отмечалось, восходили к королевской курии. Процесс объединения страны, присоединения к королевскому домену все новых земель и даже провинций, усиление центральной власти и рост ее полномочий привели к выделению из нее трех институтов власти, соответствовавших трем основным функциям государственного управления. Законодательная власть была сконцентрирована в Королевском совете, финансовая — в Счетной палате и судебная — в Парижском парламенте. Следует отметить, что в представлении общества одной из важнейших функции королевской власти считалось осуществление правосудия, и зарождение чиновничества было связано прежде всего с судейской системой. Именно в сфере правосудия и правового управления и формируется государственный аппарат. Этот процесс по времени выходит за рамки существования сословной монархии и занимает весь XVI век. Королевская власть наделяет своих служителей чиновников широкими судебно-административными полномочиями, более того, еще и финансовыми. Подобную ситуацию можно проследить на примере особых чиновников в провинциях — бальи на севере Франции и сенешали на юге. Сам факт, что эти должностные лица сочетали в своей деятельности столь разнообразные функции, свидетельствует о том, что управленческий аппарат находился в стадии становления. При этом следует отметить, что в провинции деятельность королевских чиновников зачастую не только не напоминала синекуру, но и была связана с опасностью для их жизни. В землях домена действовали прево, имевшие только административные функции.

Самой древней в королевстве была судебная иерархия, зародившаяся в эпоху первых Капетингов. Хотя существовало множество судебных институтов (частных, сеньориальных и пр.), на первый план выдвигаются королевские судебные чиновники, которые в большинстве регионов назывались прево. Прево обладал той же властью, что и бальи. Прево подчинялись сенешальствам и судебным округам (бальяжам). На практике бальяж и сенешальство были идентичными образованиями, и их насчитывалось около сотни. Помимо уже упомянутых судебных и административных полномочий они исполняли и ряд других важных функций: регистрировать и исполнять королевские эдикты и ордонансы, редактировать местные кутюмы, утверждать право домениальных неотчуждаемых владений и т. д. К концу XVI в. функции бальи (или сенешаля), который чаще всего принадлежал к родовому дворянству, свелись к тому, что он объявлял сбор местного дворянского ополчения (бан и арьер-бан) и сопровождал его к королевским капитанам, председательствовал на провинциальных собраниях, выбиравших депутатов на Генеральные штаты.

В подчинении у бальи находились президент бальяжа, гражданский лейтенант (эти должности часто совмещались), королевский лейтенант по уголовным делам, королевский лейтенант «короткой робы» (выполнявший полицейские функции), королевский прокурор, бальяжные советники, секретари суда и т. д. Как правило, эти чиновники также были местными уроженцами.

Эдикт 1552 г. придал примерно 60 бальяжам функции т. н. президиальных судов по гражданским и уголовным делам (présidiaux). Помимо продажи новых должностей, они должны были выступать апелляционными судами достаточно широкой компетенции. Целью этого нововведения было повышение доступности правосудия для населения и существенная разгрузка провинциальных парламентов.

Политическое могущество власти, обретение ею публично-правового характера зависели от реализации ею своего права высшей судебной инстанции. Именно поэтому период сословно-представительной монархии — это время превращения королевского суда в высшую судебную и апелляционную инстанцию. Парижский парламент стал главным судебным учреждением страны. Эволюция королевской курии, утверждение системы королевских судов в итоге определили оформление системы провинциальных парламентов. Функционирование этой особой системы наглядно демонстрирует, каким именно образом шел процесс складывания институтов власти и их функционирования. Полномочия центрального Парламента — Парижского (а именно туда поступали кассационные жалобы после рассмотрения судами сенешалей, бальи и прево) отчетливо демонстрируют, что Парламент являлся высшим институтом, воплощавшим сам принцип верховной власти.

Сам характер и объем компетенции Парламента свидетельствуют о том, что в рассматриваемое время окончательного разграничения функций государственного управления еще не произошло. Формально Парижский парламент это высший апелляционный суд, однако, как справедливо отмечает отечественный исследователь институтов власти сословно-представительной монархии С. К. Цатурова, одновременно он являлся «главным институтом реализации королевской власти».

Эволюция Парламента (возникшего в 1307 г.) в период сословно-представительной монархии была связана с предоставлением этому суду королевской властью все более широких полномочий. Королевский ордонанс 1345 г. устанавливал количество его советников и распределял их по трем палатам. Как передача ряда дел в исключительную компетенцию Парламента (cas royaux), так и право апелляции служили повышению его статуса, подчеркивали деятельность этих палат как самостоятельных органов королевской власти. Статус суда подчеркивался и тем, что определение Lèse-Majesté (оскорбление величества) касалось и должностных лиц: например, чиновник, выполнявший королевское поручение, считался не только представителем короля, но и носителем частицы монаршей власти. Парламент приобрел особое политическое значение благодаря своему особому праву регистрировать государственные акты. Именно с этим связана его функция контроля за другими субъектами правотворчества государства, включая самого короля: Парламент проверял законность содержания полученного для утверждения документа. Право ремонстрации (столь раздражавшее французских королей периода абсолютизма), т. е. право представлять королю заключение о несоответствии какого-либо королевского акта законам королевства (и, как следствие, отказ его утверждать и придавать законную силу), свидетельствует не только о могуществе данной судебной корпорации, но и о том, что она оценивала законодательную и административную политику короны: именно Парламент решал судьбы королевских указов. Этому еще более способствовала нерасчлененность судебно-административных функций короны.

Естественно, что соединение столь многих полномочий привело к закономерному решению — чтобы избежать волокиты в решении дел, помимо центрального Парижского парламента были созданы парламенты в провинциях: семь парламентских судов, т. н. независимых палат (король делегировал им право вершить правосудие, рассматривая апелляции). Процесс создания провинциальных парламентов бурно шел в XV в. и завершился уже в эпоху абсолютной монархии изданием указа Генриха II (1553) о создании восьмого по счету Парламента в Ренне для Бретани. Первым был создан Тулузский Парламент (для Лангедока) в 1443 г., вторым — Гренобльский (для Дофине) в 1453 г., третьим — Парламент в Бордо (для Аквитании) в 1453 г., затем в Дижоне (для Бургундии), в Руане (для Нормандии) в 1499 г. и Эксе (для Прованса) в 1501 г. В период аннексии Савойи и Пьемонта был создан Парламент в Шамбери (с 1536 по 1559 г.). Характерно, что Парламент в Дижоне был образован буквально по следам политических событий сразу же после гибели герцога Карла Смелого и возвращения бургундских владений короне в 1477 г. При этом сохранялись также старые герцогские и графские суды.

Юрисдикция Парижского парламента охватывала более трети территории королевства. Его судебные полномочия были весьма обширны, и противостоять ему могла только королевская воля. Превращение Парламента в ведущий институт королевской власти оказалось связано с превращением его в профессиональное учреждение уже в середине XIV в. Первоначально Парламент после сессии распускался, и король постоянно должен был набирать новых чиновников. Согласно ордонансам 1345 г. внутри Парламента оформляется группа профессионалов на постоянно действующей основе. К тому же Парламенту предоставлялось право самостоятельного отбора нужных ему людей. Сам состав палат определялся особой комиссией во главе с канцлером.

Институт парламентских чиновников становился все более многообразен, и каждая их группа имела свои полномочия. В XV в. Парламент состоял из трех палат: Верховной (Grand chambre), Следственной (chambre des enquêtes) и Палаты прошений (chambre des requêtes de Palais). К Парламенту также были добавлены восемь чиновников Палаты прошений короля (chambre des requêtes de l'Hôtel). Последняя дублировала, возможно, в целях контроля, Палату прошений парламента. Количество чиновников в Парламенте было к XV в. строго регламентировано. Во главе стояло четыре президента, 30 служащих Верховной палаты, 40 чиновников Следственной палаты; третья палата была самой малочисленной (в ней числилось всего восемь человек). К Парламенту относились и члены суда пэров (их было всего 12, из них шесть светских, шесть духовных): эта палата отвечала за осуществление суда над знатью, и хотя с течением времени стала архаизмом, просуществовала довольно долго. Указы короля принимали силу закона только после утверждения Палатой пэров.

Верховная палата выносила решения и приговоры, могла инициировать собрание всех должностных лиц Парламента для решения особо важных дел. Следственная палата, как явствует из самого названия, занималась расследованием дел и по его итогам выносила предварительное заключение, вносившееся на рассмотрение Верховной палаты. Палата прошений принимала, регистрировала и структурировала жалобы и апелляции от всех регионов. Первоначально гражданские дела не отделялись от уголовных, и только во второй половине XV в. появилась отдельная Палата уголовных дел (Chambre criminelle).

Важное значение приобретает институт парламентских секретарей. Особая группа секретарей отвечала за ведение протоколов. Если должность секретаря суда (greffier) сначала закрепляется за лицами, которые были обязаны вести протоколы заседаний, то с 1405 г. она становится прерогативой исключительно секретарей Парижского парламента. В XV в. имелось уже три секретаря с четко разделенными функциями: секретарь по гражданским делам, по уголовным делам и представлению прошений. Глава ведомства секретарь по гражданским делам имел большие полномочия: он отвечал за функционирование все разраставшейся судебной машины, организовывал регистрацию государственных актов (ордонансов), курировал назначение других должностных лиц и активно участвовал в выборах фактического руководителя административного ведомства канцлера.

Исходным моментом возникновения финансового аппарата, прошедшего долгий и сложный путь развития, стал процесс специализации аппарата управления в целом. Именно финансовое ведомство возникает и структурируется одновременно с судебным аппаратом. Первое свидетельство о выделении специального органа из королевской курии ― Счетной палаты (Chambre des comtes) относится к 1309 г. Окончательное утверждение этого органа произошло к 1320 г. В период между этими датами начинает складываться штат финансовых чиновников. К ним относились казначеи (trésoriers) и непосредственные сборщики налогов (collecteurs). Шло оформление Счетной палаты как органа высшего контроля над всеми лицами, имеющими отношение к королевским финансам. После этого создается должность суперинтенданта финансов, который иерархически был поставлен выше двух казначеев. Согласно ордонансу 1320 г. вводилась также должность секретарей. В 1330-е гг. состав палаты увеличивается секретарей насчитывалось от 12 до 19. Чиновничьи штаты разрастаются в связи со Столетней войной, когда палате передаются дополнительные функции. Большое значение имела передача Счетной палате права чеканки монеты. К середине 50-х гг. XIV в. появились особые чиновники, получившие право контролировать сбор и расходование налогов, которые были вотированы Генеральными штатами — комиссары, или контролеры финансов (général des finances), и их помощники (элю). В 1390 г. происходит новая реорганизация создается Казначейская палата (Chambre des trésoriers). Она состояла из казначеев (3–4 человека), в функции которых входили инкассация и осуществление платежей королевского домена. В это же время контролеры получают статус государственных советников и сфера их обязанностей также четко регламентируется — coop чрезвычайных налогов. Те из них, кто ранее руководил сбором налогов (контролеры-администраторы), составили Палату косвенных сборов (Chambre des aides). Кроме того, был создан новый орган для осуществления контроля за финансами (Courdes aides). Последний осуществлял юстицию во всех вопросах, связанных с системой чрезвычайных налогов, и курировал деятельность местных чиновников по сбору налогов элю (élu). Высшим органом юстиции в сфере финансов считался особый суд (Courdes trésor), подчинявшийся парламенту. Хотя делались попытки ликвидировать эти институты (в 1462 г. Людовик XI на два года прерывает функционирование суда), их сохранение диктовалось перманентным ростом государственных налогов. В конце XIV в. была проведена реорганизация сбора налогов на местах, возникли новые финансовые подразделения — налоговые (податные) округа (election). В XV в. наблюдается рост их количества: так, к середине века их было 52, а к 1461 г. уже 75. Это способствовало созданию более крупных образований в интересах фиска (gouvernements), а затем финансовых округов (généralités). Финансовый округ объединял несколько налоговых округов и имел свои штат во главе с генеральными сборщиками, или контролерами. Новое налоговое подразделение, таким образом, постепенно вытесняло старое деление страны. Финансовые округа сохранялись в течение долгого времени: уже во времена Людовика XIV они создавались в присоединенных областях (Франш-Конте). Генеральный сборщик (receveur général, позднее général des finances) считался самым крупным чиновником после президента Парламента. Характерна эволюция назначения на эти должности первоначально они были выборными: их избирал Парламент; позже правительство превратило их в государственных советников. Это привело к тому, что государственная финансовая администрация усложнилась, равно как усилился государственный финансовый контроль. Но поскольку финансовые злоупотребления — фактор постоянный, то и статус чиновников меняется: уже в 1517 г. корона запрещает чиновникам самим назначать сборщиков и рекомендует населению использовать выборных лиц. Главным результатом этих процессов в XIV–XV вв. следует считать оформление провинциальных парламентов. Процесс формирования высших органов государственного управления и новых институтов административной власти на местах относится к периоду позднего Средневековья.

Властные институты и их полномочия во Франции XVI–XVII вв. претерпевают еще более значительные изменения по сравнению с предшествующим периодом в связи с реорганизацией средневековой системы и созданием ряда новых административных органов и бюрократии. Именно в это время создается та государственная машина, которая управляла страной почти три столетия. Французская бюрократия оказалась наиболее мощной в Европе. Особое значение при изучении данного вопроса имеет проблема социальной репрезентации отдельных слоев в органах власти и постепенного оттеснения высшего дворянства от государственных учреждений и должностей. По данному вопросу, начиная с общей работы Р. Мунье, осуществлено немало исследований как юристов, так и историков, и в особенности в последние два десятилетия. В научной литературе история эволюции и функционирования французских потестарных институтов рассматривалась в двух аспектах: деятельность государственных учреждений и функционирование двора. Последнему также посвящен целый ряд работ, начиная с труда Н. Элиаса. В современной отечественной историографии эволюция государственных учреждений была освещена в исследованиях С. К. Цатуровой и для более позднего времени — Н. С. Копосова и В. Н. Малова. Историей эволюции двора на рубеже XVI–XVII вв. занимался В. В. Шишкин. Наконец, особое место занимает работа Т. Ю. Стукаловой, непосредственно посвященная архонтологии средневековой Франции.

Следует отметить, что в настоящее время даже терминология архонтологии в отечественной литературе еще не установилась. Французский термин officier — у нас переводился и как «оффисье» (В. Н. Малов), и как офицеры (С. К. Цатурова). До них вообще применительно ко всем государственным должностям употреблялся термин «чиновничество» (А. Д. Люблинская), а к штату двора — «придворные». Можно вполне согласиться с В. Н. Маловым, что термин «чиновники» не соответствует историческим реалиям Франции этой эпохи, даже для обозначения должностей государственного аппарата, и тем более некорректно его употреблять по отношению к служителям королевского двора. Поэтому представляется, что наиболее нейтральным для максимально общего определения «слуг короны» будет понятие «должностные лица короны». Именно этот термин и будет употребляться в дальнейшем как обобщающий. Термин же «оффисье» будет употребляться для той группы должностных лиц, которые покупали свою должность и передавали ее по наследству, а для общего обозначения назначаемых должностных лиц понятие «комиссары». Сложности возникали и с русскими эквивалентами названий конкретных должностей, поскольку в русском языке большинство обозначений должностных лиц (в особенности лиц придворного штата) воспринято из немецкого языка (егермейстер, шталмейстер, гофмейстер), и эти понятия не всегда совпадают с французскими по содержанию.

Процесс становления абсолютной монархии во Франции был достаточно долгим и шел с переменным успехом. В нашей литературе имеются различные точки зрения по вопросу периодизации становления абсолютизма во Франции. Для изучения архонтологического аспекта государственной системы Франции и ее эволюции представляется более приемлемой периодизация, предложенная В. Н. Маловым в его исследовании, посвященном деятельности Ж.-Б. Кольбера. Согласно этой периодизации на первую половину XVI в. приходится первый этап, когда административное управление и судебная система еще неотделимы друг от друга (отсюда и название — «судебная монархия»). В то же время формировались новые высшие органы власти, оформились структуры двора, шло проникновение во властные институты выходцев из третьего сословия «дворянства мантии». Второй этап развития абсолютизма датируется второй половиной XVI в. 30-ми гг. XVII в. и определяется В. Н. Маловым как «судебно-административная монархия» в связи с формированием разветвленного и иерархического административного аппарата. Процесс совершенствования различных властных институтов не прерывался даже в самых критических ситуациях, во время Гражданских войн второй половины XVI в. и Фронды. Третий этап характеризуется укреплением новых административных органов, которые концентрируют реальную власть в своих руках и устанавливают контроль над старыми государственными учреждениями («административно-судебная монархия»). По определению того же В. Н. Малова, этот процесс сопровождается ликвидацией ряда прежних высших государственных должностей. В обозначенную схему отчетливо вписываются все изменения в административной, судебной системе, а также в характере двора.

Уже в царствование Генриха II (1547–1559) могущество королевской власти, казалось, сомнении не вызывало, и феодальные кланы уже противостояли не королю, а сами боролись друг с другом за королевскую милость (Бурбоны, Монморанси и Лотарингский дом). Однако «дело коннетабля Бурбона» (спровоцированный короной судебный процесс после измены и бегства за границу этого принца крови в 1523 г.) показало, что политическая оппозиция вельмож далеко не изжита. Начавшиеся во второй половине столетия Религиозные, или Гражданские, войны (иногда их называют Гугенотскими, 1559–1598 гг.) сопровождались постепенным падением авторитета королевской власти. Эти тенденции отчетливо проявились в конце царствования Генриха III (1574–1589), которому повиновались лишь отдельные провинции. Гражданские войны, по сути, выражали социально-политический кризис государства, разрешить который смогли короли новой, пришедшей к власти династии Бурбонов.

Далеко не укрощенная верхушка старого дворянства во главе с принцами крови и прочими «грандами» не раз выступала против абсолютизма и в XVII в. В царствование Генриха IV (1589–1610), в период регентства Марии Медичи (1610–1617) предпринимаются активные выступления знати против центральной власти и ее политики, чему способствовало сохранение религиозного противостояния католиков и гугенотов. При Ришелье, главном министре Людовика XIII (1610–1643), корона пыталась удерживать в повиновении родовитое дворянство «дворянство шпаги» самыми жесткими мерами (показательные процессы и казни мятежников или нарушителей королевских эдиктов графа де Шале (1626), графа де Бутвиля (1628), герцога де Монморанси (1632), маркиза де Сен-Мара (1642) и т. д.). Но эпоха регентства Анны Австрийской (1643–1651) снова продемонстрировала попытки знати восстановить свое прежнее положение (Фронда 1648–1653 гг.). Только в период самостоятельного правления Людовика XIV (1661–1715) наступает политическая стабилизация, завершается реорганизация государственной машины и окончательно структурируется двор, ставший в конце концов «ручным». Окончательное формирование новой властной системы и ее институтов, включая двор, связано с реформами Короля-Солнце 1661 г.

Само понятие «должность» (office) в этот период претерпевает заметные изменения и уточняется. Известный юрист XVII в. Луазо определяет ее как «достоинство, связанное с исполнением публичной должности» (idignité avec fonction publique), т. e. это служба королю и служба государству. Речь идет о королевских советниках и исполнителях установленных королем обязанностей. Первыми советниками короля в XVI в. по-прежнему считались главные коронные сановники или чины (grands officiers de la couronne). В ходе эволюции двора, развития его функций и увеличения числа должностных лиц начинается постепенное разделение коронных государственных и придворных должностей, причем отраженное в массовом сознании. Эту тенденцию выразил известный юрист и памфлетист Ф. Отман, доказывая, что статус придворных и государственных должностей различается, поскольку назначение на высшие придворные должности осуществляется только королем. Соответственно главные должности короны имели, по его убеждению, иной, более высокий статус по сравнению с придворными: «Наши предки обособляли от них тех, кто являлся главными сановниками королевства и всего государства, прибавляя к их должностям гораздо более значительное определение "Французский"».

Регламентом Генриха III 1582 г. была установлена иерархия высших должностей короны. Первое место в ней занимал коннетабль, второе — канцлер. Вслед за ними по значимости следовали должности «главный распорядитель французского двора», «главный камергер», «адмирал», «маршал», «главный шталмейстер» и, наконец, «командующий артиллерией».

Особенностью процесса формирования государственного аппарата во Франции являлась легализованная продажа должностей. Представление о почете, благородстве службы сохранялось, но нередко подданный оказывался облагодетельствованным доверием государя, подкрепляя его солидной суммой, направляемой лично королю. В силу этого он приобретал право распоряжаться должностью — продавать ее, передавать своему наследнику, т. е. она рассматривалась как часть фамильного имущества, как собственность. Именно в раннее Новое время возникает принцип наследственности и должностной преемственности, с которым был вынужден считаться даже Людовик XIV.

Тем не менее главные коронные сановники, равно как и носители высших придворных должностей, обычно назначались непосредственно королем из числа определенного круга — благородных семей Франции. Не покупались и не продавались высшие судебные должности первых президентов парламентов. Главные коронные чины приносили клятву непосредственно королю, а лица более низкого ранга приносили клятву не только королю, но и руководителю ведомства. Продажа и передача должностей в сфере правосудия или финансов совершались согласно определенному порядку. Высшие военные должности, такие как генерал-лейтенант, полевые маршалы, полковники, капитаны рот, квартирмейстеры и т. и. назначались указом короля и приводились к присяге.

Большинство высших должностных лиц короны, а также главные держатели должностей домов королевы и принцев крови, некоторые губернаторы провинций обладали собственным правом назначения на нижестоящие должности. Первые считались главами своих ведомств и соответственно могли набирать штат своих подчиненных. Так, главный камергер (обер-камергер, grand chambellan) набирал дворян королевской спальни камер-юнкеров (gentilshommes de la chambre). Первый гофмейстер двора (premier maître d'hôtel) держал в своих руках подбор большинства должностных лиц в подчиненных ему службах, связанных с приемом пищи: хлебодаров, виночерпиев, служащих «кухни королевского рта» и общей кухни и т. д.; главный егермейстер набирал охотников и егерей и т. д. Должности были тесно связаны с социальной принадлежностью претендентов — одни предназначались только для знати, другие (пажи, конюшие, стрелки гвардии) для неродовитого дворянства; третьи (комнатные слуги, повара, аптекари, конюхи, псари, растопщики) для простолюдинов, выходцев из третьего сословия. Главный распорядитель двора и руководители придворных ведомств лично представляли отобранных кандидатов королю и после монаршего одобрения последние получали официальное назначение, подтвержденное документом. Единственным исключением был командующий артиллерией (grand maître de l'artillerie), который лично назначал своих подчиненных без одобрения короля. Похожим путем формировался штат королевы, принцев и принцесс крови.

В провинциальном управлении губернаторы и наместники короля нередко сохраняли право назначать своих подчиненных, в том числе кастелянов городов, капитанов замков и крепостей.

Однако эта ситуация меняется с начала XVII в. Никто из высших сановников короны и двора не мог сам распоряжаться передачей важнейших должностей. Даже главный смотритель вод и лесов (grand maître des eaux et forets) не мог лично назначать лесничих. Король закрепляет это право за собой. Но при этом и лица, стоящие во главе служб королевского дома, сохраняют право подбирать кандидатов на должности в своем ведомстве. Главный распорядитель французского двора ежегодно утверждал руководящий состав двора (с конца XVI в. достаточно формально), который, в свою очередь, представлял своих кандидатов на занятие придворных должностей на утверждение королю.

Двор в эпоху абсолютной монархии приобретает совершенно новый и особый статус: он не только служит жизнеобеспечению королевской семьи и ее приближенных, но и приобретает важнейшую функцию репрезентации власти. Это проявляется в пышности двора, увеличении придворного штата с 300 человек в конце XV в. до 8000 человек при Людовике XIV, его новой организации, театрализации придворной жизни, концентрации вокруг двора всего культурного потенциала страны. Этот феномен активно подчеркивается и в исследованиях, посвященных двору, и даже в работах по истории искусства. По словам А. Фюретьера, писателя «Великого века», «роскошь двора демонстрирует могущество государя».

Королевская власть, наступая на вольности дворянства и лишая его политических привилегий, компенсировала утрату, привлекая его ко двору и предоставляя не только придворные должности, но и всевозможные пенсии и другие источники обогащения (скажем, право столоваться за королевским столом). Короля играет свита: и ее численность, роскошь жизни (игры, охота, маскарады, театр) все способствовало подчеркиванию статуса личности короля. Об этом в немалой степени заботилась и идеология: уже в 1538 г. появляется формула: король это Бог на земле. Если подобное утверждение поначалу вызывало некоторое удивление, то было общепризнанно, что король — наместник Бога на земле, власть его от Создателя; проводилась и идея о том, что французский король, как держащий свое государство от Бога, выше избираемого императора.

Король при подобных установках уже не являлся первым дворянином, хотя Франциск I, Генрих II и Карл IX подчеркивали свою идентичность с дворянством. В XVI в. не только король, но и весь королевский дом приобретают самый высокий, ни с чем не сравнимый социальный статус, а королевские дети именуются «детьми Франции». Именно в этот период старое обращение к королям Altesse (Высочество) начинает заменяться титулом «Величество» — Majesté. Окончательно оно утверждается при Генрихе III. При этом основным критерием статуса человека, находящегося в штате двора, считалась исключительно милость короля, которой были обязаны положением и должностями, хотя формально они предоставлялись за заслуги перед монархом и государством.

В течение XVI в. возрастало не только количество придворных должностей. Последние регулярно видоизменялись, оформляясь в конкретные службы двора, а определенные функции, ранее присущие одной конкретной должности, могли теперь перераспределяться и передаваться другим держателям должностей. Так, должность главного церемониймейстера и должность главного камергера Генрих III, несомненно, создал своим регламентом не только из-за желания систематизации и разграничения должностей, но и с целью урезать чересчур возросшее влияние герцога де Гиза, занимавшего высшую придворную должность. Придворный церемониал был разработан при Генрихе III и в дальнейшем изменялся довольно мало в зависимости от финансовых возможностей или личных склонностей королей.

Кроме того, на процессе эволюции двора сказывалась и смена династии. Так, при Генрихе IV, когда слились по сути два двора, совершенно разных по составу, характеру и численности штата и на каждую должность приходилось по нескольку человек (ранее занимавших ее при разных дворах), королю пришлось «пристраивать» лишних претендентов. Был придуман необычный социальный ход передавать должности для лиц неблагородного происхождения (камердинеров, дворецких, камеристок) дворянам. Разрешению ситуации способствовало и наличие правила, унаследованного от Валуа: чередование при исполнении обязанностей при дворе. Ранее ротация проводилась по истечении четырех месяцев службы, а со времени первых Бурбонов чаще спустя квартал.

Исторически система придворных должностей оформлялась со времен Средневековья внутри т. н. королевского отеля, дома (Hôtel du roi), объединявшего всех без исключения должностных лиц (в том числе и слуг), служивших непосредственно монарху. Помимо большого двора (самого короля) существовали еще и малые королевы, дофина, ближайших родственников. Так, в детском возрасте (шести лет) будущая королева Наваррская Маргарита де Валуа имела свой двор, насчитывавший около сотни человек, не считая штата конюшни (19 человек). В 1661 г. Людовик XIV окончательно преобразует старый королевский отель в Королевский дом (Maison du roi), который, в свою очередь, подразделяется на военный и гражданский дома короля. Он включал в себя исторически сложившиеся службы. Во главе их стояли должностные лица самого высокого ранга (chefs de charge). Как отмечалось, все светские службы возглавлял главный распорядитель французского двора (эта должность выросла из должности средневекового майордома). За все вопросы, связанные с организацией спальных покоев короля, отвечал главный камергер, которому подчинялись гардеробмейстер (maître de garderobe), службу королевской охоты возглавлял главный егермейстер (grand veneur), королевской конюшни — главный шталмейстер (grand есиуег), королевского стола — главный хлебодар (grand panetier), первый виночерпий (premier echançon) и первый кравчий (premier valet tranchant). К этим старинным высшим должностям при Генрихе III прибавилась новая должность — главного церемониймейстера (grand maître des cérémonies). Следует заметить, что уже в XVI в. расширяется практика параллельного исполнения придворных и государственных (в особенности военных) должностей. Классическим здесь является пример исторического шевалье д'Артаньяна, который помимо того, что был капитаном королевских мушкетеров, являлся главным смотрителем королевских фазанов. Некоторые высшие придворные должности «оседали» в семьях высшей знати, когда дети и внуки наследовали посты отцов и дедов. Например, ряд потомков знаменитого соратника Жанны д'Арк Орлеанского бастарда, графа Дюнуа занимали должность главного камергера (герцоги Лонгвили), а должность главного шталмейстера исполняли представители рода Бельгардов. Смена высших придворных сановников, как правило, происходила при новом царствовании. Иногда дележ начинался заранее. Известен скандал в конце царствования Франциска I, когда дофин (будущий Генрих II) начал заранее делить коронные должности между своими приближенными, чем и вызвал ярость отца.

Одновременно завершается оформление Военного дома короля, т. е. королевских телохранителей и лейб-гвардии. Первоначально в его состав входили две роты гвардейцев во главе с капитанами из числа высшей знати, затем их стало четыре, причем одна была шотландской. При Франциске I шотландцев возглавлял член королевского дома Шотландии Роберт Стюарт, женатый на тетке Екатерины Медичи; 25 стрелков шотландской роты составляли т. н. охрану рукава (gardes de la manche) — личную охрану, постоянно находившуюся при короле. Помимо этого, при Генрихе III состоял отряд «дворян вороньего клюва», состоявший из двух рот по 100 человек, просуществовавший до эпохи Людовика XIV, и отряд стрелков прево королевского отеля (80 человек). Помимо них вплоть до правления Генриха IV в военный дом короля входили только дворяне королевского отеля («почетный отряд дворян»), четыре гвардейские роты и швейцарцы (т. е. лейб-гвардия). Швейцарцы это пеший отряд королевской сотни (Cent-Suisses) во главе с французским капитаном. Из всех рот королевских телохранителей только швейцарская сотня была пешей, все остальные роты были конными.

Наконец, отдельное место в военном доме короля занимала стража ворот (garde de la porte) из 50 солдат во главе с капитаном. Этот отряд сменами по десять человек с алебардами в руках нес охрану перед дверьми королевских покоев и/или ворот королевской резиденции.

В дальнейшем появились подразделения лейб-гвардии, предназначенные для охраны монарха за пределами дворца: отряды тяжелой (gens d'armes de la garde du Roy) и легкой кавалерии (chevaux-legers de la garde du Roy), а также мушкетеры (deux compagnies des mousquetaires à chevae), подразделявшиеся на роту белых (кони были белыми) и, со времени Мазарини, роту черных мушкетеров (на вороных конях). Капитаном всех этих рот являлся сам король. Назначение на должности командиров этих элитных подразделений привлекало особое внимание, если даже в далекую Польшу принц Конде сообщал польской королеве (француженке) о том, что обошли назначением небезызвестного д'Артаньяна ради того, чтобы брат Кольбера командовал мушкетерами. Из своего военного дома король лично предоставлял королеве Франции 18 человек французских и шесть швейцарских гвардейцев.

Одновременно формировался и Дом королевы, отличавшийся тем, что придворный штат в нем составляли и дамы, и кавалеры. Уже к концу XV в. дом Анны Бретонской составлял 90 человек, получавших жалованье за свою службу. Двор королевы возглавляла гофмейстерина (dame d'honneur ou subintendente de la maison de la reine), за ней следовали дамы различных рангов: хранительница гардероба и драгоценностей королевы (dame d'atour) и фрейлины (filles d'honneur) — незамужние девицы, проживавшие во дворце, наконец, придворные дамы (именовались просто dames или autres dames), находящиеся на королевском содержании или просто обладающие правом столования. Количество их варьировалось, а назначение не всегда зависело от королевы. Так, одно время высшую должность в доме Екатерины Медичи занимала герцогиня Буйонская (главным образом потому, что она была дочерью фаворитки короля Дианы де Пуатье). Фаворитка Людовика XIV маркиза де Монтеспан также заняла (в 1680 г.) высшую должность в доме королевы после изгнания своей предшественницы графини Суассонской (племянницы кардинала Мазарини Олимпии Манчини). На высшие должности могли рассчитывать представительницы самых знатных родов: например, во главе дома королевы Марии-Терезы Австрийской, супруги Короля-Солнце, вначале стояла представительница суверенной княжеской династии, сестра герцога Мантуанского и польской королевы Анна Гонзага (супруга принца Пфальцского и известная в свое время фрондерка).

Структура двора отражала социальную структуру королевства. Естественно, как уже отмечалось, высшие должности доверялись только политической элите принцам крови и титулованной знати. Вместе с тем в первой половине XVII в. наблюдается тенденция заполнять придворный штат представителями среднего и мелкого дворянства.

Главный распорядитель (grand maître de France) — высшая должность при дворе, являвшаяся к тому же коронной, т. е. лица, ее исполняющие, не могли быть смещены по желанию короля. Традиционно она предоставлялась представителям высшей аристократии, иногда и принцам крови. При Бурбонах ее занимали принцы крови Суассоны и Конде: при Людовике XIII — его кузен граф Луи де Суассон, унаследовавший ее от отца, при Людовике XIV принцы Конде, отец и сын. С конца XVI в. статус главного распорядителя после реформ Карла IX и Генриха III, желавших урезать амбиции и могущество герцогов Гизов, понижается: из номинального главы двора он становится равным еще трем другим официалам. Формально ему подчинялись гражданские королевские службы, внутри каждой из которой был обширный штат. Главный распорядитель ежегодно утверждал весь штат двора, принимая от имени короля клятву верности от руководителей служб, и представлял затем этот штат королю. В отсутствие главного распорядителя его заменял первый гофмейстер, в распоряжении которого находилось несколько ординарных гофмейстеров, служивших поквартально. Сначала в обязанности главного распорядителя входило возвещать об окончании царствования именно он ломал свой жезл после смерти своего повелителя перед всем штатом двора, затем эта функция закрепилась за главным церемониймейстером.

Главный камергер, обер-камергер (grandchambellan с 1293 г.) первоначально отвечал за спальню короля (русская аналогия — постельничий). Его значение вырастает с 1545 г., после упразднения должности камерариев и возведения этой должности в ранг коронной. До регламентов Генриха III главный камергер руководил церемониями при дворе и очень обширной службой. В дальнейшем его обязанности изменяются, хотя остаются разнообразными: он отвечает за деятельность театров, сопровождает короля на заседания Генеральных штатов, где сидит на скамеечке у ног своего монарха. Именно он подает утром рубашку королю, если отсутствует главный распорядитель двора. Под его началом находились служащие разных рангов и званий. Комнатная служба была многочисленной — в нее входили гардеробмейстер, четыре камер-юнкера, несколько ординарных камер-юнкеров — благородные лица, а также неблагородные — камердинеры, секретари, комнатные слуги, цирюльники, привратники, меблировщики, художники, скульпторы и т. д. все они часто именовались «камердинерами» (наиболее известным камердинером, по-видимому, можно считать великого драматурга Мольера). Должность главного камергера, которая с XV в. предоставлялась потомкам графа Дюнуа герцогам де Лонгвилям, а затем герцогам де Гизам, впоследствии закрепилась за герцогами Буйонскими из рода Ла Тур д'Овернь.

Должность главного церемониймейстера, обер-церемониймейстера (grand maître des cérémonies) была создана регламентом Генриха III в 1585 г. В его компетенцию входили подготовка и проведение всех торжеств. Прежде всего, он устанавливал порядок и «выстраивал» соответственно рангу присутствующих на любой церемонии, где участвовал король: крестинах, бракосочетаниях, коронациях, погребениях, приемах чрезвычайных и полномочных послов, всех официальных приемах при королевском дворе. Поскольку при бесчисленных местнических спорах для организации и обеспечения порядка явно было недостаточно одного человека, то у него в подчинении имелся ординарный церемониймейстер, а также штат помощников, которые непосредственно допускали к королю всех принцев, принцесс, послов, приглашенных дворян, иностранных посланников и т. д.

Главный раздатчик милостыни (grand aumônier de France), носитель коронной должности, возглавлял всю группу духовных лиц, обеспечивавшую религиозную жизнь двора. Со временем эта должность приобретает уже не только церковный, но и политический характер. Так, Ришелье передал ее своему брату. При Людовике XIV главным раздатчиком был племянник римского папы Урбана VIII кардинал Антонио Барберини (которому после смерти дяди пришлось обосноваться за пределами Италии). Ему подчинялось несколько раздатчиков милостыни, капелланы, королевский духовник и многие другие. Как придворный епископ он крестил королевскую семью, их крестников, причащал их, венчал и т. д. В его обязанности входило освобождение заключенных по случаю празднеств в королевском доме. Он курировал также не только богоугодные заведения, но и Коллеж королевских лекторов и Наваррский коллеж. В церкви духовные должностные лица всегда располагались по правую руку от короля, остальное духовенство находилось слева.

Главный прево дома короля (grand prévôt). Непосредственно поддержанием порядка в месте пребывания короля ведал главный прево Франции, юрисдикции которого подлежали служащие королевского дома. В подчинении у прево находились: два заместителя, королевский прокурор, стряпчий по гражданским и уголовным делам, секретари, нотариусы, исполнители судебных приговоров, наконец, отряд стрелков. При апелляции по гражданским делам последние выносились на Большой совет, в уголовных делах прево являлся верховным судьей.

Главный шталмейстер, обер-шталмейстер, конюший (grand есиуег) отвечал за конюшни короля и давал клятву верности самому королю, являясь носителем коронной должности. Все прочие служители конюшен подчинялись ему: конюшие, 24 пажа, кучера, фурьеры, почтальоны, даже кузнецы, конюхи, ветеринары — все они обслуживали 120 королевских лошадей. Эта должность чаще всего передавалась потомкам Лотарингского дома.

Под началом главного егермейстера, обер-егермейстера, ловчего (grand veneur) находились все служители, имеющие отношение к обычной охоте. Главный егермейстер был одним из наиболее важных должностных лиц короны, который всегда принадлежал к именитой знати. В его обязанности входила как организация королевской охоты, так и запрещение частным лицам охоты на оленей, коз, кабанов. Независимо от него существовали должности и соответствующие ведомства главного распорядителя охоты на волков (grand louvetier) и главного сокольничего (grand fauconnier), уступающие ведомству главного егермейстера как по численности персонала, так и по уровню организации.

Становление абсолютной монархии было в гораздо большей степени связано с изменениями в системе управления государством, сменой элит и началом перехода административного управления в руки вчерашних выходцев из третьего сословия. Именно в этот период при сохранении старых властных институтов создается новая система государственных органов, причем часть должностей продавалась, но важнейшие посты передавались правительством доверенным лицам путем назначения. Центральное управление осуществлялось при помощи ряда советов, из которых к концу рассматриваемого периода уже формируются будущие министерства.

Нетрудно выявить, что если в XVI в. — в эпоху становления аппарата управления абсолютной монархии — можно наблюдать постепенный вынужденный отход высшей знати от дел управления, но заменяли ее чаще представители родовитого дворянства, то в XVII в. во Франции на государственные должности назначались по преимуществу выходцы из третьего сословия. Как уже отмечалось, возникают целые кланы, которые распространяют свое влияние на различные сферы управления классическими здесь можно назвать семьи Сегье, Кольберов, позднее Фелипо-Поншатренов. Первое из этих семейств предоставило короне помимо знаменитого канцлера Франции Пьера Сегье пятерых председателей Парижского парламента, 13 парламентских советников, двух генеральных адвокатов и т. д. При этом борьба за высшие должности в управлении по преимуществу велась уже между не старыми феодальными фамилиями или их клиентелами, а выходцами из дворянства мантии.

В соответствии с обычаем должности создавались и упразднялись королем по его усмотрению, и соответственно распоряжался он ими по своей воле. С инициативой создания новых должностей обычно выступали финансовые чиновники (суперинтендант или генеральный контролер финансов), и подобная инициатива определялась чаще всего недостатком финансов в казне. Продажа должностей началась еще при Франциске I. В 1664 г. насчитывалось уже 45 тысяч различных должностей, большая часть которых покупалась выходцами из третьего сословия. Особое значение здесь приобретает система т. н. полетты, которую создал в 1604 г. Генрих IV, при которой должности превращаются в наследственные, но при условии ежегодной выплаты государству носителем должности определенной суммы (шестнадцатой части ее стоимости). Таким образом, государственная служба становится наследственной. Новый порядок вызывал всеобщее возмущение, но был так прост и удобен для власти, что сохранился до эпохи Французской революции. При этом продажа должностей и полетта имели не только финансовый, но и политический смысл — король получал должностных лиц, никак не связанных с клиентелами вельмож. Купля-продажа должностей становилась первым этапом в смене политических элит: власть оказывалась в руках верхушки третьего сословия, а аристократия медленно, но верно оттеснялась от управления государством во всех сферах. В социальном плане это процесс приводил к консолидации специфического социального слоя «дворянства мантии», аноблировавшегося, получавшего налоговый иммунитет. Возвышение этой более профессиональной и лучше подготовленной к ведению государственных дел социальной группы (вопреки недовольству старой аристократии[13]) в конечном итоге и привело к становлению новой, по сути своей корпоративной и замкнутой, политической элиты.

Администрация, сформированная по подобному принципу, разумеется, была предана монарху (и это доказывала неоднократно, включая кризис 1580-х гг., когда некоторые должностные лица Парламента заплатили за это своей жизнью). Однако она, уже в силу того что носители должности либо покупали ее, либо получали по наследству, оказывалась дистанцированной и достаточно независимой от политических группировок и родовых клик и даже от центральной власти (что доказывали «ремонстрации» парламентов королю и их роль в событиях Фронды). Поэтому со второй половины XVI в. короли прибегают к использованию института «полномочных комиссаров короля», которые фактически противостоят оффисье, т. е. должностным лицам, вносящим полетту и передающим должность по наследству. Исполнение должности комиссаров отличалось от оффисье тем, что оно, во-первых, было ограничено во времени, а во-вторых, ее носитель имел чрезвычайные полномочия. Комиссары, а по сути инспекторы становятся эффективным инструментом управления государством, именно они создавали новую модель управления Францией. В итоге в течение рассматриваемого периода во Франции складываются две системы должностей, которые, несмотря на все противоречия между ними, взаимно дополняли друг друга в новой государственной машине.

Однако даже внутри первой системы («оффисье»), где должность получали благодаря ее покупке, было несколько исключений. Порядок не распространялся на высшие коронные чины.

Формирование новой административной системы, как отмечалось, означало не только создание новых должностей короны, но и эволюцию прежних. Из пяти старинных высших должностных лиц короны три сохранили свое значение на протяжении почти всего времени формирования новой государственной машины. К ним относились коннетабль (позднее маршал), адмирал Франции и канцлер.

По своей значимости в иерархии коронных должностей первым считался коннетабль, руководящий военной деятельностью государства, но с 1627 г. на первое место выдвигается канцлер, возглавлявший высшую гражданскую администрацию, прежде всего связанную с правосудием: канцлер «глава Правосудия». Канцлер Франции (chancelier de France) считался первым чиновником королевства и главой системы правосудия королевства, в том числе и всех парламентов. Этой должности именно в XVI–XVII вв. придавалось особое значение, чему служили пышность, окружавшая ее носителя при исполнении обязанностей, равно как само разнообразие этих обязанностей. Канцлер осуществлял составление государственных актов, а кроме того, отвечал за королевские архив и библиотеку. Его первейшей обязанностью было скрепление королевских актов печатью на всех государственных документах королевская печать могла ставиться только в его присутствии, соответственно он хранил печати короля. Последних было две большая печать (король изображен на ней на троне, держащим скипетр и жезл правосудия) и малая, на которой изображен герб Франции под короной; кроме того, имелась печать дофина. Канцлер всегда хранил при себе ключ от ларца с печатями. Как первое должностное лицо королевства он выступал от имени короля на заседаниях Парижского парламента, на Генеральных штатах и ассамблеях нотаблей. Канцлер считался по праву руководителем королевских советов, поскольку в отсутствие короля возглавлял и проводил их заседания. Его роль в управлении до начала XVII в. была определена юристом Луазо в трактате об управлении, где канцлер назван «контролером и исправителем всех дел во Франции». Характерно, что в эту эпоху канцлер имел отношение к управлению финансами. Этот порядок нарушается в конце правления Генриха IV, когда суперинтендант финансов Сюлли становится наиболее приближенным советником короля. В дальнейшем статус канцлера восстанавливается, в особенности когда канцлером был Пьер Сегье. Но Сегье со временем стал мешать Кольберу и в 1661 г. был выведен из Верхнего совета, который отныне стал возглавляться королем. Однако он оставался во всех остальных советах и руководил Частными финансовыми советами. Тем не менее при Короле-Солнце значение этой должности уменьшается. Канцлеру подчинялся обширный штат, в его ведомстве служили чиновники четырех типов. Кроме того, ему подчинялась целая армия более мелких служителей от судебных секретарей до плавильщиков воска.

Пост канцлера никогда не занимали представители высшей титулованной знати. Не случайно Сен-Симон говорил, что канцлер, являющийся герцогом, — «это чудище». Одно такое чудище все же родилось канцлер Сегье в 1651 г. был возведен в сан герцога. Должность канцлера давала ее носителю специальные доходы для того чтобы поддержать ее статус. Она не могла, в отличие от многих других, ни продаваться, ни передаваться. Канцлер мог подать в отставку, лишиться должности только за преступление. Известен только один прецедент канцлер Гийом Пуайе был осужден и лишен должности в 1545 г. Обычно при смене вместо канцлера назначался хранитель печати, как и в случае если канцлер по возрасту или по болезни не мог исполнять свои обязанности. Король сохранял за носителем титул и почести, но отбирал печати, которые либо хранил лично, либо назначал их хранителя (сама должность создана в 1551 г.). Несмотря на пожизненный статус, канцлер иногда мог впасть в немилость, и в этом случае его функции также переходили к хранителю печати. Иногда в роли хранителя печати выступали сами монархи. Хранитель печати, как и канцлер, считался высшим должностным лицом короны.

Коннетабль Франции (connétable de France) был командующим французской армией и хранителем королевского меча: «Все носящие оружие должны повиноваться ему»[14]. В эпоху абсолютизма особые военные прерогативы коннетабля и, в частности, право возглавлять войска могли создавать политические сложности. Коннетабль командовал армией и участвовал в организации ее финансирования, т. е. он был обязан заботиться о ее снабжении, распоряжаться расходами, размещением гарнизонов. Много позже знаменитый генеалогист и историк коронных должностей с. Ансельм заметит: «Коннетабль входит в самый секретный и узкий совет при короле, а королю не следует отдавать приказ о войне без совета коннетабля»[15]. Измена коннетабля Бурбона, который перешел на сторону главного противника Франции императора Карла V в 1523 г., определила в будущем и частые вакансии этой должности, и принцип назначения на нее — короли руководствовались скорее лояльностью, чем полководческим талантом коннетаблей. После коннетабля Бурбона, как известно, эта должность долго была вакантной, и только в 1538 г. коннетаблем стал Анн де Монморанси (ум. в 1567 г.). Затем должность была свободна почти 30 лет (а именно эти 30 лет приходятся на кульминацию Гражданских войн), и в 1593 г. Генрих IV передает ее своему старому союзнику: второму сыну предшествующего коннетабля Анри де Монморанси. Следующий коннетабль (Люинь) вообще не отличался воинскими талантами, но был признанным фаворитом Людовика XIII. И только последний из носителей этой славной должности был действительно достоин ее, но шпагу коннетабля он получил не за военные подвиги, а за политическое предательство своих собратьев по вере — протестантов: герцог де Ледигьер согласился перейти на сторону короля и в награду стал коннетаблем. После его смерти коннетаблей во Франции уже не было. Январский эдикт 1627 г. отменял эту должность, как и вторую, не менее опасную должность адмирала, что было логично при абсолютной монархии главнокомандующим считался монарх, а командующие на поле битвы как бы его замещали. Поэтому в данный период особо развивается институт маршалов.

Маршалы Франции (les maréchaux de France) первоначально подчинялись коннетаблю как командующему армией и исполняли те же функции командующих. Все они — военные профессионалы, о чем свидетельствует наличие в их среде выходцев из других стран, служивших своей шпагой французской короне. В отсутствие коннетабля на церемонии королевской коронации глава коллегии маршалов исполнял его обязанности держал королевский меч. Количество маршалов выросло с 2 до 20 человек в 1704 г. Сохранилась и их особая юрисдикция: суд маршалов вместе с судом адмирала и судом вод и лесов образовывали суд Мраморного стола (напоминание о былом — главном зале Дворца правосудия, уничтоженного пожаром в 1618 г.). Впрочем, судили не лично коннетабль и маршалы, этим занимались профессионалы. Позднее возникает должность прево маршалов, носитель которой разбирал дела о военных преступлениях. В этом суде рассматривались не только дела «военнослужащих», но и преступления, совершенные против общественного порядка бродягами, преступниками, действующими на больших дорогах, и даже виновниками эксцессов в публичных местах вплоть до нарушения порядка в театрах. Кроме того, уже лично маршалы во главе со своим председателем судили в т. и. Трибунале чести, рассматривая конфликты между дворянами. Именно этот трибунал, созданный в 1602 г., вывел Мольер во втором акте своего «Мизантропа». Большинство маршалов также принадлежали к высшей знати (Монморанси, Люксембург, Виллеруа, Лорж-Монгомери, Тюренн). Однако воинская доблесть давала шанс на занятие этой должности и отдельным выходцам не только из высшего дворянства примером могут служить маршал Гассион (1609–1647) и маршал Катина (1637–1712).

В исключительных случаях вводилась должность, скорее почетный титул, для лиц, многократно доказавших свой военный талант успехами на поле брани главный лагерный маршал (maréchal général des camps et années du roi). Его были удостоены только три человека: в XVII в. великий полководец Анри II де Ла Тур д'Овернь, виконт де Тюренн (в 1660 г.), в XVIII в. — герцог Клод де Виллар (в 1703 г.) и граф Мориц Саксонский в 1747 г. Естественно, маршалы имели помощников, лагерных маршалов, позднее военных интендантов, в обязанности которых входили прежде всего финансовые вопросы (выплата жалованья, взимание контрибуций) или пенитенциарные функции.

Подобно коннетаблю адмирал Франции (amiral de France) осуществлял всю полноту власти в морских делах и нес за них всю ответственность. В период мира он являлся как бы генеральным наместником короля, в годы войны возглавлял военно-морские силы. Однако если коннетабли исполняли свои обязанности полководцев непосредственно на поле битвы, то, за исключением Клода Аннебо, который разгромил англичан при острове Уайт (1545 г.), никто из адмиралов на деле не командовал флотом и морскими сражениями. А поскольку в приморских областях (Прованс, Бретань) имелись свои особые адмиралы, то власти, равной власти коннетабля, адмиралы Франции не получали. Должность адмирала во Франции в XVI в. связывалась с именем самого известного (и не за таланты флотоводца) изо всех французских адмиралов адмирала Колиньи, а его политическая деятельность вызывала большие опасения короны. Как и коннетабли, адмиралы считались опасными для власти короля из-за слишком больших полномочий. Тот же январский эдикт 1627 г. отменил должность адмирала, чувствительно задев при этом амбиции и доходы герцога Анри II де Монморанси, занимавшего эту должность с 1614 г. Оскорбленный вельможа закончит свою жизнь в 1632 г. на эшафоте за вооруженный мятеж против короля и Ришелье, а в 1631 г. кардинал отнимет должность адмирала Бретани у герцога де Гиза и купит у Пьера Гонди должность командующего галерным флотом. Это было завершением длительного процесса, начатого Ришелье в 1626 г., по созданию новой должности главного распорядителя, главы и суперинтенданта по морским делам и коммерции. Ее занимали всего четыре человека. В 1646–1650 гг. ею владела вдовствующая королева-мать Анна Австрийская. В отличие от коннетабля должность адмирала была восстановлена при Людовике XIV, но ее передали в качестве синекуры двухлетнему ребенку, внебрачному сыну короля от Луизы де Лавальер герцогу де Вермандуа. С 1683 г. ему наследовал другой незаконный сын короля, граф Тулузский, а затем она перешла к сыну последнего, герцогу де Пентьевру (ум. в 1793 г.), который сумел сохранить ее до Французской революции.

Центр тяжести в управлении в этот период переносится ко двору, точнее в непосредственное окружение короля: именно из него рекрутировались члены государственных органов нового типа, различных советов. «Король в своем Совете», как видно по королевским указам, стал законодательной, исполнительной и высшей судебной инстанцией. Усложнение задач управления приводило к тому, что в старом Королевском совете создавались особые подразделения, которые также стали называться советами в соответствии с характером дел, которые на них выносились: новые органы возникали, рекрутируя свои кадры из представителей парламентских кругов. Все члены Парижского парламента считались «советниками короля» в его парламентском суде. Для того чтобы подчеркнуть связь между парламентом и королевскими советами, членов Совета обычно называли почетными советниками парламента. Однако в советы могли входить и другие лица, так что иной раз их состав напоминал прежнюю cuña Regis, когда король проводил заседание Палаты правосудия.

Новые советы возникали непосредственно при короле. Вероятно, их коллегиальный характер выражал максиму, сформулированную еще в предшествующий период — носитель верховной власти правит один, только если он является тираном. Доверительное отношение монарха, согласно политическим теориям предшествующей эпохи, неизбежно приводит к тому, что он советуется с опытными лицами и принимает решение, основываясь на их мнении. К моменту появления советов их функции были еще не определены и не расчленены: они занимались политическими, административными и судебными делами (хотя уже функционировали парламенты). Поэтому и названия совета часто менялись и не давали точного представления об их прерогативах — Королевский совет, Частный совет, Государственный совет. Только при Людовике XIV были четко сформулированы задачи различных советов и определена их структура в соответствии с направлением деятельности. Первоначальная неопределенность оказывала влияние на состав советов. Характер их деятельности предполагал назначаемость членов Совета. Во Франции многие лица традиционно имели право заседать в совете в соответствии со своими привилегиями: принцы крови, пэры, главные должностные лица короны — главные коронные чины (в т. ч. и носители придворных должностей). Помимо них в составе советов работали подготовленные чиновники. Такое широкое представительство приводило к тому, что Совет с трудом мог принимать решения, поскольку далеко не все заседавшие были наделены государственным умом и обладали нужным опытом.

Потому-то, а возможно, с учетом политического опыта короны борьбы со знатью в XV–XVI вв. начали сперва созываться, а затем и создаваться советы с узким составом. В этом случае все их члены назначались королем. Возглавлялся Совет монархом, без него не решались политические дела. Однако в случае, когда на заседание выносились судебные или административные вопросы, канцлер как высшее должностное лицо возглавлял Совет в отсутствие короля. Этот порядок был окончательно утвержден при Людовике XIV. Советы действовали согласно утвержденным правилам-регламентам, которые впервые были приняты в царствование Генриха II.

При Франциске I был создан Деловой совет, который стал называться Государственным советом. Следующим из официально установленных оказался Частный совет, чей регламент был утвержден в октябре 1557 г. Согласно решению 1563 г. создавался также Совет по финансам. В правление Генриха III (когда вообще регламентировалась не только государственная, но и придворная жизнь) советы реорганизовывались дважды (в 1578 и 1582 гг.). При Людовике XIII в 1611–1630 гг. было принято примерно 25 документов, имеющих отношение к реорганизации советов. Характерно, что при этих реорганизациях особое внимание отводилось управлению финансами. В 1615 г. появляется преемник Делового совета Совет дел и депеш наряду с Советом финансов. Уже в 1661 г. при упразднении должности суперинтенданта финансов Людовик XIV создал Королевский совет по финансовым делам. В 1616 г. возник Военный совет (Conseil de guerre), который вскоре прекратил существование и был восстановлен только в 1643 г. В его состав помимо короля, главного министра. государственных секретарей (статс-секретарей) входили маршалы Франции. Обычно же в советах заседали статс-секретари и их ближайшие сотрудники, а также главный министр, канцлер, государственные секретари (позже государственные министры), высшее должностное лицо, ведавшее финансами (суперинтендант, а впоследствии генеральный контролер финансов), интенданты финансов, глава Королевского совета по финансовым делам, т. е. должностные лица, которые назначались монархом. В их работе также принимали участие государственные советники и докладчики (maîtres des requêtes). Но в советах имелись и служители, которые покупали свои должности. Последними ведали четыре секретаря по финансам. Так, в Частном совете было четыре секретаря и писца, все они имели помощников. Регламентом 1597 г. вводилась специальная должность адвоката Совета.

В Королевском совете (Conseil du roi) обсуждались государственные дела и готовились решения от имени короля. В течение XVI–XVII вв. Совет все более расширял свою компетенцию, но в итоге превратился по преимуществу в верховный орган королевского правосудия. Это сказалось даже на переименовании судов: вместо эпитета «верховный» (souveraine) стал употребляться термин «высший» (supérieure). Королевский совет являлся также высшим органом в решении административных, политических и судебных вопросов, касающихся всего королевства. Они могли приниматься по инициативе короля или в соответствии с предложениями, внесенными кем-то из министров или советников, а также на основании представленных Совету докладов. При Королевском совете имелись бюро, которые оформляли указы и постановления в полном соответствии с процедурой, разработанной юристами. Все постановления Совета всегда выражали волю короля, даже если он не присутствовал на заседании Совета. Менялась только формула постановления.

Состав и количество членов этого Совета часто менялись: некоторые лица являлись членами Совета по праву рождения (принцы крови, герцоги и пэры), других назначал король по собственному выбору. Последние были, как правило, видными королевскими чиновниками, прелатами, губернаторами, бальи. Численность Совета не была постоянной: при сильной власти Совет заметно сокращался, зато при слабых правителях, например при Франциске II и Карле IX, превращался в многолюдное и малоэффективное сборище. С течением времени Совет сделался техническим органом, довольно устойчивым и стабильным, который специализировался на разрешении вопросов, связанных с судопроизводством и финансами, причем в него получили доступ чиновники, принадлежавшие к «дворянству мантии», — выходцы из третьего сословия. Численность королевских советников, которых назначал только монарх по своему усмотрению, варьировалась в разные годы: от 10 до 20 при Франциске I, около 100 человек в 1572 г., 55 — в 1574 г., 33 согласно регламенту Людовика XIV 1673 г., наконец, 30–38 в 1766 г. и 38 — в 1787 г.

Уже со второй половины XVI в. Королевский совет все более диверсифицировался в особые образования. Окончательно эта перегруппировка завершается в первой половине XVII в. Из него выделился в 1550–1650 гг. центральный орган власти — Государственный совет (Conseil d'Étai) с различными функциями, затем два совета, относящихся к политическим делам, кроме того, возникли еще (выше уже упоминались) два совета, связанных с финансами, и, наконец, совет чисто судебного характера. Кроме того, к советам относились различные бюро и комиссии.

Большой совет представлял собой верховную судебную палату, которая выделилась из Королевского совета. В него входили первый президент, президенты, генеральный прокурор, заместитель и его помощники. Особенность этого Совета состояла в том, что его юрисдикция распространялась на все королевство.

В Частном совете (Conseil privé), или Совете по гражданским делам (Conseil des parties), король лично вершил правосудие. Он был высшим судом в гражданских и уголовных делах между частными лицами. Частный совет был одновременно судебным и законодательным органом, хотя исполнял также судебные функции (аналог позднейшего кассационного суда), поскольку на нем принимались законы и постановления королевства в форме эдиктов, ордонансов и королевских грамот, которые канцелярия затем рассылала для исполнения судам и трибуналам. Со временем решения Частного совета по ряду вопросов стали обладать силой закона даже без регистрации в независимых палатах Парижского парламента. Первоначально в него входили принцы крови, герцоги и пэры, помимо них государственные секретари, государственные советники и докладчики (последние две группы обычно и заседали в этом Совете). Члены этого особого Совета, как правило, юристы, «советники короля в своих советах», со времени правления Генриха III стали называться государственными советниками. Часто его членами становились докладчики или председатели независимых палат.

Деловой, или Малый, совет (Conseil d'affaires) вырос из Тайного совета или Узкого совета и играл большую роль на рубеже XVI XVII вв. На нем под руководством короля обсуждались важнейшие вопросы политической жизни. Он представлял собой собрание ближайших советников из трех-пяти человек, которым доверялись наиболее значимые и тайные государственные дела. Подобные советы появились в XIV в., но регулярно их стали созывать при Франциске I. Их регламент еще отсутствовал, поэтому регулярно менялось и количество членов Совета, и его состав. Совет зависел от воли и выбора короля и мог действовать только в его присутствии. Король созывал его по своему усмотрению для личных консультаций. В XVII в. члены этого Совета стали «государственными министрами» и составили настоящее правительство, ведавшее секретными делами государства (ведение войн, заключение союзов, подписание договоров). Новые монархи, как правило, изменяли состав Совета. Так, был полностью изменен его состав при вступлении на престол Генриха II в 1547 г.: из прежнего Совета остались только секретари финансового ведомства. Характерно, что при этом из Совета были выведены принцы крови — король Наваррский Генрих д'Альбре и герцог Вандомский Антуан де Бурбон.

Верховный совет (Conseil d'en haut) — позднее название Делового совета. Этот совет по своим функциям был преемником Делового совета XVI в. и занял наиболее важное место в системе советов. Официальный статус верховного органа этот Совет (как и свое название) окончательно приобретает с начала министериата Мазарини (1643 г.), именно на его заседаниях принимались политические решения, связанные с задачами внешней и внутренней политики, а также с важнейшими финансовыми вопросами. С этого времени он четко структурируется, определяется его компетенция. Он часто называется Государственным советом. Его члены часто именуются «государственными министрами». Некоторые из них заседали там по должности главные министры (кардиналы Ришелье и Мазарини), канцлер (возглавлявший Совет в отсутствие короля), суперинтендант финансов, государственный секретарь по иностранным делам. Прочие члены Совета назначались королем. Характерно, что при Людовике XIV представители высшей знати (даже королева-мать) в этот Совет не приглашаются. Зато участвуют в его работе три государственных министра (Летелье, Фуке, Лионн), которых отобрал лично король. Правда, его состав в дальнейшем мог расширяться в 1709 г. он насчитывал уже семь человек.

В царствование Людовика XIII развивается Совет дел и депеш (Conseil d'affaires et dépêches). В его обязанности входило рассмотрение вопросов, имеющих отношение к управлению внутренними делами королевства, в то время как Деловой совет ок. 1650 г. начинает заниматься исключительно внешней политикой. Как и в Деловом совете, члены Совета депеш либо являлись носителями определенных должностей, либо назначались короной. Название свое он получил из-за того, что среди прочего ведал корреспонденцией между правительством и властями на местах (губернаторами и интендантами). Первоначально его возглавлял канцлер, затем лично король. Собирался он два раза в неделю. В его состав входило не более 12 человек. Совет составляли канцлер (под чьим руководством он и работал), государственные секретари, суперинтендант (затем генеральный контролер финансов), несколько государственных советников (в основном докладчики) и министры.

Первый из финансовых советов Королевский совет по финансовым делам (Conseil royal des finances) — возникает в результате соответствующего решения Карла IX. Совет по финансовым делам имел специализированный персонал и обладал правом регулировать всю финансовую политику короны, следить за взиманием податей, главным образом разверсткой тальи. Поскольку управление финансами находилось в руках суперинтенданта финансов, то финансовые вопросы вплоть до времени Сюлли (сюринтендант в 1599–1610 гг.) решались в совете параллельно или с суперинтендантом или без него. После восстановления должности суперинтенданта Совет финансов сохранился, но изменил свой характер, получив название «Совет по делам государства и финансов» (Le Conseil d'État et des finances) с соответствующими функциями. Иерархически он стоял выше Делового совета. После отставки Сюлли была учреждена директория из трех государственных советников, которым и препоручалось все, что ранее входило в компетенцию суперинтенданта. Однако вскоре должность суперинтенданта была восстановлена и создан (в 1615 г.) Совет по управлению финансами, который и руководил финансовой политикой. Этот Совет приобретал в период правления Людовика XIII и малолетства Людовика XIV все большее значение, поскольку расширялась сфера его компетенции он ведал всем, что имело отношение к налоговой и бюджетной политике, королевским доходам, повышению налогов и т. д.

В 1661 г. при окончательном упразднении должности суперинтенданта финансов Людовик XIV создал Королевский совет по финансовым делам во главе с королем и в составе докладчика (Кольбер) и трех советников. В Совете были представлены как выходцы из дворянства шпаги (один советник), так и дворянство мантии (два советника). Вводится строжайший контроль за расходами, и зарождается прообраз государственного бюджета. Совет по делам финансов первоначально собирался трижды в неделю, затем дважды.

Помимо советов функционировали и былые государственные учреждения, среди них весьма разветвленная система королевских судов. На вершине королевских судов стояли парламенты. Их насчитывалось девять, важнейшим среди них являлся Парижский парламент. В XVI в. Парламент оформился как особая корпорация и являлся высшей инстанцией королевского суда. К XVII в. в состав Парламента входила Верховная палата, Апелляционная палата, Палата прошений, а также Палата уголовных дел. Большая палата включала в себя первого президента, 10 президентов, 37 советников, 12 секретарей. В состав Апелляционной палаты входили 2 президента и 25 советников. В Палату по приему прошений входили 3 президента и 15 советников.

Парламенты имели и административно-надзорные функции. Члены Парламента были несменяемы, с начала XVI в. парламентские должности становятся наследственными. Состав их был своеобразен это выходцы из третьего сословия, которые в результате аноблировались, в этой среде и формируется «дворянство мантии».

Политическая роль этого судебного учреждения определялась тем, что парламент присвоил право регистрации королевских указов (так, парламент Нормандии зарегистрировал Нантский эдикт спустя 12 лет после его издания) и отказывать в регистрации указов — т. н. право ремонстрации, которое вплоть до XVIII в. порождало немало столкновений между монархом и Парламентом. Именно этим объяснялось создание Большого совета (особой отрасли Королевского совета), куда отзывался ряд дел из парламентов. Парламент тем самым утрачивал часть своей компетенции.

Первому председателю (президенту) Парламента (который назначался лично королем) подчинялось 200 главных судов и судей. Именно они считались вершителями королевского правосудия. В свою очередь, в их распоряжении находилось большое количество судебных чиновников. Только должностей судей и королевских сержантов насчитывалось около 20 тысяч человек. Кроме того, в судебных органах числились многочисленные адвокаты, стряпчие, судебные чиновники и исполнители. Большая часть должностей считалась покупной, и продавались они по высокой цене. Так, в XVI в. должность советника парламента стоила 100 тысяч ливров.

Все лица, которые призывались королем на заседания Совета, первоначально относились к числу государственных министров. Отдельные министры могли получать звание «главного министра», как, например, Ришелье, Мазарини. Обычно первые министры концентрировали в своих руках несколько важнейших ведомств и имели несколько должностей. Так, Сюлли являлся государственным советником, суперинтендантом финансов, главным распорядителем артиллерии, суперинтендантом строений и фортификации и т. д.

Чин королевского советника (conseilleur du roi) носили лица, исполнявшие должности не самого высокого ранга в различных управленческих структурах. Представители высшей администрации согласно установлениям 1673 г. приобрели право носить звание «советник короля во всех советах» (conseilleur du roi en tous conseils). К этим лицам относились высшие должностные лица короны и королевского отеля, кавалеры ордена Св. Духа, высшие должностные лица на местах (губернаторы и генеральные наместники провинций), первые президенты парламентов, прокуроры и генеральные адвокаты Парижского парламента. Обычно его применяли к докладчикам и даже к лицам духовного звания (епископам). Подобное пожалование оформлялось особым постановлением короля, когда он хотел вознаградить кого-то за заслуги. Но чаще королевские советники назначались письмами-патентами, количество которых было ограниченно. Окончательно разграничение между этими двумя типами сановников было проведено при Людовике XIV. С момента появления советов монархи стремились сократить их состав с целью повышения эффективности работы. Уже Генрих III определил их предельный количественный состав в 124 человека, оговорив, что они не должны собираться единовременно. В 1673 г. количество советников ограничивалось 30, из них 18 были постоянно работающими, а 12 заседали по семестрам. Выбирались они из трех социальных групп: духовенства, дворянства шпаги и дворянства мантии. В дальнейшем основная часть рекрутировалась из дворянства мантии (докладчики и члены Верховного суда). Итог этой эволюции определился к 1673 г. — в составе 30 членов совета было три духовных лица, три из дворянства шпаги, остальные принадлежали к дворянству мантии. Советники после назначения приносили клятву канцлеру.

Должность государственных секретарей, или статс-секретарей (secretaires d'État), выросла из должности королевских нотариусов. Нотариусы первоначально регистрировали и заверяли решения Совета и акты Канцелярии. Купив должность королевского нотариуса, чиновник мог надеяться позднее стать секретарем, что давало дворянство. Четыре секретаря находились в привилегированном положении. До XV в. их называли «секретными чиновниками», а с XV столетия — финансовыми секретарями. Иногда они играли весьма заметную роль в политической жизни, как Флоримон Роберте при Карле VIII, Людовике XII и Франциске I. Практика XV в. использование финансовых секретарей чиновников, привела к тому, что в середине XVI в. часть секретарей, находящихся при короле для записи его распоряжений, становятся высокопоставленными чиновниками и именуются государственными секретарями. Ко времени вступления на престол Генриха II их было четверо. Согласно постановлению от 1 апреля 1547 г. между ними были распределены обязанности по ведению дел, связанных с отдельными иностранными государствами и французскими провинциями, которые они должны были курировать. С 1559 г. их стали называть государственными секретарями, позаимствовав само понятие у испанцев (так, государственным секретарем был Гомес да Сильва министр Филиппа II Испанского). За каждым закреплялось ведение дел с какими-либо иностранными государствами и французскими провинциями. При Карле IX специализация определялась согласно характеру дел. В дальнейшем каждый из этих государственных секретарей (secretaries des commandments et finances) также отвечал за определенную сферу: один — за внешнеполитические дела, второй — за военное ведомство, третий — за состояние двора и столицы, четвертый за вопросы, связанные с кальвинистской религией. Их значение в политических делах все более возрастало. Выбирались они королем из числа королевских секретарей или нотариусов.

Королевские секретари и государственные различались. При Генрихе III число последних стало ограничиваться тремя (1588). Первоначально функция государственных секретарей заключалась в верификации и контрасигнации принятых решений в Королевском совете. Их подпись обязательно должна была подтверждать подлинность подписи короля, а также то, что решение принято королем и Королевским советом. Помимо подготовки решений, принятых на Совете, государственные секретари должны были также получать все документы относительно дел, имеющих отношение к Совету, и осуществлять делопроизводство. Кроме того, каждый из государственных секретарей нес ответственность за ведение дел с отдельными французскими провинциями. К концу XVI в. все более просматривается тенденция к специализации секретарей совета по иностранным делам и Военного совета. В 1594 г. Генрих IV передал Виллеруа (бывшему статс-секретарю Генриха III, в 1588 г. лишившемуся своей должности) дипломатические и военные дела (они были объединены вплоть до 1624 г.). При Ришелье в 1627 г. окончательно восстанавливается ведомство иностранных дел. При государственных секретарях имелись небольшие бюро, прообраз будущих министерств.

Государственные секретари были обязаны присутствовать во время церемонии подъема короля и в определенные часы должны были находиться рядом с ним. В Деловом совете и в Верхнем совете работали два статс-секретаря: государственный секретарь по иностранным делам в ранге министра и государственный секретарь как нотариус. Именно государственные секретари готовили проекты всех документов: королевских эдиктов, ордонансов, мирных договоров, союзных договоров вплоть до брачных контрактов членов королевской семьи. Характерно, что не только сами государственные секретари, но и их семьи хранили государственные бумаги и официальную переписку как свой семейный архив. Согласно регламенту 1588 г. при каждом государственном секретаре был один помощник (commis) и шесть ординарных секретарей (их назначал государственный секретарь и утверждал король). Согласно распоряжению Генриха IV помощник стал называться старшим помощником (premier commis), а секретари помощниками. При государственном секретаре был один или два первых помощника. Более того, государственный секретарь назначал начальника секретариата, который руководил помощниками. Помощники подготавливали работу государственного секретаря.

Помощники канцлера назывались докладчиками (maîtres des requêtes). Они являлись членами парламентов, заседали в Большой палате, их статус находился между президентами и советниками. В Королевском совете они представляли реляции о судебных делах и нередко о финансовых. В советах их роль все более возрастала, поскольку докладчики канцелярии помогали канцлеру систематизировать донесения и деловые отчеты, а их сообщения (подробные и зачастую аналитические) нередко определяли решение канцлера. Они были участниками трибунала под председательством канцлера по делам о превышении полномочий статс-секретарями, что могло приводить к отрешению от должности последних. Докладчики имели право участия в заседаниях Верхнего совета. С 1598 г. стал действовать возрастной ценз, и эту должность можно было получить только по достижении 32 лет. Помимо всего, докладчики заседали в суде по делам королевского дома, готовили доклады для членов Королевского совета, и, начиная с правления Генриха II, их направляли в качестве специальных посланников в провинции или в армию для различных расследований или просто для контроля за осуществлением правосудия, финансами и за соблюдением порядка. В какой-то мере они являлись предшественниками интендантов.

Поручения, исходящие непосредственно от монарха, исполняли комиссары короля (comissaires du roi). Их направлял Частный совет для выполнения ответственных миссий, с четко обозначенными правами и полномочиями. Комиссарами могли быть послы, государственные советники, хранители печати, суперинтенданты финансов, губернаторы и генеральные наместники в провинциях, наконец, интенданты провинций, которым давалось конкретное поручение. Комиссарами также являлись лица, назначенные на должности первого президента парламента и президентов палаты косвенных сборов. Отношение к комиссарам, наделенным особыми полномочиями, со стороны оффисье было резко негативным, и можно говорить о постоянной борьбе между этими двумя группами должностных лиц. Это отчетливо проявилось во времена Фронды, когда в 1648 г. Парижский парламент прямо потребовал упразднить институт интендантов. Комиссар рассматривался как королевский ревизор, а потому было необходимо, чтобы он имел на руках соответствующие правомочные документы, исходившие из канцелярии за подписью государственного секретаря и скрепленные большой печатью желтого воска. Власть его была строго ограничена содержанием данного документа. Из этих королевских посланников, как известно, возникнут интенданты в армии и в провинциях. Слово «интендант» вошло в обиход уже при Генрихе II так называли тех, кто исполнял специальные поручения на обозначенной территории в определенный период времени.

Интенданты (intendants), точнее, интенданты правосудия, полиции и финансов появляются в середине XVI в., но уже с конца века этот институт распространяется предельно широко. Отчасти он вырос из института комиссаров, когда правительство начинает рассылать по стране своих чрезвычайных представителей. Они могли прибывать в провинции на время, указанное в их документах, а могли выполнять свои миссии по несколько лет. При Ришелье они утрачивают свои экстраординарные полномочия и становятся постоянными представителями правительства на местах. В отличие от других должностей они имели также финансовые полномочия. Для правительства их значение было связано с тем, что интенданты предоставляли в Париж объективную информацию и осуществляли контроль за местными властями. Особое значение приобретают армейские интенданты. Интенданты непосредственно назначались советами и являлись главной опорой королевской власти на местах.

Финансовая иерархическая структура была создана в XVI в. В 1522 1523 гг. канцлер Дюпра провел реформу центральной финансовой администрации. Кроме иных нововведений были созданы Сберегательное казначейство (Trésoriere d'Epargne) под руководством четырех казначеев Франции (Trésoriers de France), в ведении которых находились доходы от государственных земель, и четырех государственных казначеев (Trésoriers généraux des finances), занимавшихся прочими поступлениями. Эти чиновники назначались из числа крупных банкиров и деловых людей. Кроме этого, были созданы три счетные палаты, четыре палаты косвенных сборов (cour des Aides) и др. В 1561 г. вводится должность суперинтенданта финансов, в обязанность которого входило при участии Королевского совета формирование своего рода бюджета, где учитывались бы государственные расходы и доходы. Для сбора прямого налога (тальи) пришлось изменить административное деление страны. В основе финансовой администрации лежали созданные во второй половине века финансовые бюро казначеев Франции. В 1577 г. было создано 16 (затем их число увеличилось до 19) финансовых бюро, в каждое из которых входил один из казначеев Франции, ответственных за сбор тальи и налога на мосты и дороги. Кроме того, в состав финансового бюро входили государственный казначеи, который отвечал за coop остальных налогов, а также генеральный сборщик из среды крупных финансистов. Позднее первые две должности были сведены в одну — генерального казначея (Grand Trésorier). Территории, где они исполняли свои обязанности, стали называть финансовыми округами (генералитетами, généralité). где занимались разверсткой прямого налога — тальи. Они стали основой нового административного устройства страны, которое позднее еще раз изменится в результате введения института интендантов. Ниже финансовых округов находились непосредственные центры сбора налогов податные округа, или малые финансовые округа (election). В податных округах чиновники, которых называли «элю» (élu, дословно — «выбранные») распределяли талью между приходами, затем жители выбирали сборщиков, ответственных за собирание налога, которые, в свою очередь, передавали собранное приемщику тальи. Кроме того, процесс взимания налогов и налогообложения контролировался королевскими парламентами. В их составе существовали столичные и провинциальные счетные палаты по проверке финансовой документации, и палаты косвенных сборов, также ведавшие вопросами налогообложения. Именно в связи с усложняющимися финансовыми проблемами в XVII в. получает распространение институт интендантов и создается разветвленная сеть должностных лиц, которые призваны обеспечивать поступление налогов из провинций в казну. При Ришелье этот институт оттеснил на второй план прежние судебно-финансовые палаты, губернаторов и т. д. При развитой системе откупов налогов естественным следствием этого процесса было, как отмечала в свое время А. Д. Люблинская, «сращивание откупщиков с финансовым государственным аппаратом»[16].

Суперинтендант финансов, сюринтендант финансов (Surintendant des finances) — глава финансового ведомства, в обязанности которого входило упорядочение и распоряжение расходами государства. Название должности окончательно регламентируется в 1561 г. Сама она появилась в результате развития должности интенданта финансов, созданной в 1552 г. Генрихом II. Из трех интендантов, назначенных тогда, один принимал участие в работе Частного совета и тем самым в иерархии оказывался выше остальных. Значение суперинтенданта все более возрастает со второй половины XVI в. В 1561 г. имелось сразу двое суперинтендантов. Регламент предписывал не только регулярные заседания Королевского совета по вопросам финансов (еженедельно), но и присутствие на нем суперинтендантов финансов и других должностных лиц финансового ведомства. Одним из наиболее выдающихся суперинтендантов Франции был Сюлли, крепко державший в руках руководство финансовой политикой при Генрихе IV. Периодически эта должность упразднялась, но затем снова восстанавливалась. В принципе ее укрепляло постоянное ведение воины, поскольку воина требовала денег и суперинтендант должен был организовывать займы у финансистов. После Сюлли суперинтенданты в среднем задерживались на этой должности от двух до шести лет. Среди них наибольшую известность получил Партичелли д'Эмери, чья деятельность, обусловленная стремлением к личной наживе и взиманием крайне обременительных новых налогов, во многом усилила возмущение парижан в начале Фронды. В целом можно считать, что эта должность исполнялась со значительными перерывами и ее участь неразрывно была связана с судьбой Совета по финансовым делам. Последний суперинтендант Никола Фуке (занимавший свою должность с 1653 г.) был арестован 5 сентября 1661 г. по обвинению в хищении денежных средств и затем осужден. В сентябре 1661 г. по регламенту должность суперинтенданта была окончательно ликвидирована, и интендант финансов Кольбер вскоре стал генеральным контролером финансов.

Генеральный контролер финансов (Contrôleur général des finances) отвечал за королевские финансы во Франции после отмены должности суперинтенданта финансов в 1661 г. Сама должность была создана в апреле 1547 г., и ее исполняли два человека, в обязанности которых входила проверка расходов и доходов. Обычно на это место выбирались лица из числа интендантов финансов или докладчиков. Должность генерального контролера первоначально не имела отношения к управлению (что оставалось прерогативой финансовых интендантов или суперинтендантов), и обязанности генерального контролера были связаны только с проверкой. После ареста Фуке в 1661 г. Кольбер возглавил управление финансами, т. к. он являлся интендантом, а с 1665 г. стал генеральным контролером. С этого времени должность оказалась непосредственно связанной с государственным управлением, и обязанности ее носителя были самыми широкими среди административных лиц. Он руководил финансами, сельским хозяйством, индустрией, торговлей, а также состоянием мостов и дорог.

Генеральный контролер всегда был членом Частного совета (где, правда, появлялся редко), Совета депеш, Королевского совета по финансовым делам и позже — Королевского совета по делам торговли. Он обычно становился государственным министром и в этом качестве входил в Верхний совет. Кроме финансовых вопросов (управление казначейством, сбор налогов, чеканка монеты и т. д.) он фактически контролировал экономическое развитие страны в целом и в значительной мере управление на местах в провинции. Большинство провинциальных интендантов назначались по его предложению. Организация ведомства генерального контролера существенно отличалась от прочих. Оно было разделено на несколько бюро, генеральный контролер руководил только главным (казначейством); все остальные состояли под руководством финансовых интендантов. Кроме того, у генерального контролера имелись и помощники в лице интендантов по торговле (4–5 чел).

Финансовый интендант (Intendant des finances) — служащий финансового управления во Франции в эпоху абсолютизма. Должность возникает в 1552 г., когда создается комиссия для руководства субсидиями в связи с военными походами. В 1556 г. эти комиссары стали называться финансовыми интендантами. Интенданты входили в финансовое ведомство, но довольно часто один из них получал более высокий статус: его-то стали называть суперинтендантом финансов. Количество интендантов менялось: в середине XVI в. от трех до шести, спустя век их насчитывалось до 12, в 1661 г. их число вновь сократилось до трех. Каждый из них отвечал за определенный регион, к тому же нес ответственность за мосты, дороги, а иной раз и за сбор прямых налогов. Обычно интенданты по финансам выбирались из числа докладчиков, и почти все становились государственными советниками. Они пользовались широкими правами, по своему рангу приближались к государственным секретарям других ведомств. Однако в отличие от генерального контролера они не имели права непосредственно работать с королем.

Откупщики (fermiers). Система откупов была реорганизована в 1604 г. Сюлли. Он объединил все мелкие откупы и создал систему крупных откупов, что привело к появлению слоя финансистов, занимающихся исключительно сбором налогов. Откупщик мог просто-напросто купить любую должность казначея, сборщика, контролера, поскольку в договоре, как правило, определялся срок откупа (6–9 лет). Откупщик возглавлял группу более мелких откупщиков, которые на деле собирали налоги и пошлины. Откупщики в столице и на местах обычно по ряду обстоятельств являлись и казначеями. Финансовые органы управления разделялись на собственно финансовые и судебно-финансовые. К первым относилось, к примеру, Главное казначейство, Бюро по сбору «разовых налогов», ко второму — Счетная палата и Палата косвенных сборов. Продажа должностей приводила к внедрению откупщиков в финансовый аппарат государства. Именно поэтому должности в финансовом ведомстве были наиболее дорогими. Характерно, что руководители финансового ведомства и суперинтенданты финансов всегда отмечали невозможность полного контроля за Главным казначейством.

Новшества раннего Нового времени коснулись и управления на местах. Средневековые должности бальи, сенешали, прево и губернаторы (административно-судебная компетенция которых была достаточно неопределенной) сохраняются, но начинают дублироваться и даже оттесняются на второй план. Особенностью управления на местах было сочетание губернаторов и полномочных представителей короля. Губернатор в своей провинции был настоящим королем, но губернаторства в это время (в XVI столетии их было 11–13) имели неопределенные очертания. Окончательно их территории сформируются лишь к концу века, обретя более или менее четкие контуры, совпадающие с границами исторических провинций (Лангедок, Бургундия и др.). В центральной части королевства губернаторств не было вообще. Здесь еще оставались крупные феодалы (Неверы, Бурбон-Вандомы) и даже фактически удельные князья из правящей семьи (герцоги Алансонский и Анжуйский, герцогиня Беррийская; наваррские королевы — Маргарита Ангулемская, позднее Маргарита де Валуа), которые обладали правами губернатора. Чаще всего губернатором становился человек из высшего дворянства, которому предоставлялись поистине огромные полномочия, особенно при угрозе смут и недовольств. Губернатор вершил суд для наведения и поддержания порядка. Последнее заставляло его заниматься и общественным порядком в городе, что составляло компетенцию Парламента. В постоянных конфликтах губернаторов с парламентами, нередко при поддержке короля, последние выходили победителями. Губернаторы руководили военной администрацией и отвечали за нее. Они также несли функцию надзора за всеми сторонами жизни провинции. Губернаторские должности традиционно передавались высшей знати и были наследственными. Но постепенно высшая знать отстранялась от власти, и не случайно во время Фронды герцоги Лонгвили требовали возвращения себе губернаторства в Нормандии. Постепенно компетенции провинциальных штатов и губернаторов (в особенности почетных) урезались. С XVI в. власть губернаторов дублируется генеральными наместниками (лейтенантами) короля, которые подчиняются лично монарху. Им передается, по сути, вся военная власть (командование местными гарнизонами и военными отрядами), артиллерия и т. и. В конце века появляются новые исполнители распоряжений верховной власти интенданты.

Таким образом, потестарные институты во Франции XV–XVII вв. существенно эволюционировали и претерпевали серьезные изменения. При сохранении большинства властных учреждений, унаследованных от Средневековья, создается и структурируется новая система управления, при этом наблюдается перемещение реальной власти к новым институтам, а также оттеснение от административных структур представителен старой аристократии. В какой-то мере утрата знатью участия в системе государственного управления компенсировалась тем, что аристократия представительствовала при дворе и занимала большую часть созданных в этот период придворных должностей.

Империя вступила в раннее Новое время с характерной двойственной структурой управления: территориально-княжеская власть венчалась короной, с собственными институтами власти в наследственных землях. Оба полюса были слишком сильны, чтобы сдвинуть вековое противоборство в чью-либо сторону Современные немецкие историки именуют этот период временем «уплотнения» (Verdichtung) социально-политических процессов, высокой динамики общественной жизни, позволившей династии Габсбургов создать в Империи мощный плацдарм в виде австрийских княжеств и выйти из опасного кризиса времен Фридриха III (1440–1493). Время властно требовало тесного взаимодействия с имперскими сословиями: только так династия могла сохранить реальный вес среди своих подданных. В правление Максимилиана I было реорганизовано управление наследными землями, а на Вормсском рейхстаге 1495 г. совместными усилиями императора и курфюрстов были заложены основы общеимперских учреждений: введен «вечный земский мир», учрежден Камеральный суд, позже создан Имперский придворный совет и судебные округа.

Но XVI в. готовил новые испытания. Император Карл V, став хозяином двух корон, распылил свои силы, постоянно отсутствовал в Империи, и созданные прежде институты оказались без должного контроля. Поделив сферу правительственных обязанностей в 1522 г. со своим братом эрцгерцогом Фердинандом, будущим императором Фердинандом I, Карл тем самым переложил на него и бремя ответственности за судьбы престола в самой Германии. Сложилась парадоксальная ситуация: Габсбургам вновь приходилось «внедряться» в Империю из ее юго-восточного угла, из австрийских владений. Другая проблема заключалась в резком расширении всего массива подвластных земель: в 1526 г. Габсбурги получили сразу две короны, Венгрии и Богемии. Приходилось приспосабливать управление к новым владениям, не упуская из виду и Империю. Предстояла сильно затянувшаяся по времени перестройка административного аппарата. И здесь в дело вмешивалась третья, пожалуй, самая разрушительная сила: Реформация и религиозный раскол. Стали распадаться старые, казалось, испытанные временем внутренние скрепы сословного мира, начался процесс «конфессионализации», формирования новых религиозно-культурных общностей, сопровождавшийся противостоянием враждебных религиозных лагерей и тяжкими потрясениями, самым разрушительным из которых стала Тридцатилетняя воина. В таких условиях важнейшей задачей для католической династии было не только предотвратить сползание к религиозной воине, но и выработать модель управления, которая бы устраивала и протестантов, и католиков. Была предпринята уникальная не только в немецкой истории, но и, возможно, в истории Европы перестройка властных институтов, призванных стать инструментом межсословного компромисса. Вестфальский мир восстановил основополагающий механизм управления Империи и обеспечил стабильное будущее в сущности до конца ее истории.

Чтобы описать формальную сторону деятельности институтов, должностей и функций, понадобится всего несколько страничек. Они в большинстве случаев не менялись с момента возникновения. Но важность имела как раз не формальная сторона, а тесная связь с менявшимися условиями, взаимовлияние общества и институтов в разных, подчас драматичных обстоятельствах. Как сословная иерархия, не будучи «государством» в категориях современной политологии, Империя не знала и не могла познать субсистемного членения на «власть и общество». Современные немецкие исследователи уже отметили необходимость широкого «социального» угла зрения на систему управления: повсюду речь шла о компромиссе и взаимодействии сословий и короны, предполагавшей патронаж, протекцию, наличие родственных связей, землячеств, эффективное использование правовых рычагов, доставшихся от Средневековья. Управление Империей принадлежало венценосцу вкупе с сословиями, оно никогда не мыслилось исключительно однополярным. Соответственно и воля сословий, выражавшаяся на форумах разного уровня, от Рейхстага до съездов курфюрстов или окружных конгрессов, так или иначе была связана с управлением самой Империи. Потому мы не в силах провести строгое различие между представительными функциями и управлением, между делами, ограниченными внутренней общественной сферой и сферой публичной. Рейхстаг, равно как и прочие институты представительства, не может быть отделен от властных структур и также заслуживает внимания в контексте поднятой темы. Такова была особенность Империи.

Эта же особенность предопределяет фонд источников. Напрасно искать ответ на вопросы о задачах вновь созданных имперских учреждений и должностей в рескриптах только лишь имперского двора: они были, но не формировали всю основу, в большей мере влияя на управление наследных земель. 1очкои отсчета всегда выступали общеимперские соглашения. Ключ к пониманию деятельности конкретных правительственных инстанций, их функционального предначертания лежит в них. Три акта сословного согласия определили работу имперских институтов XVI–XVII вв.: решения Вормсского рейхстага 1495 г., Аугсбургский религиозный мир 1555 г. и Вестфальский мирный договор 1648 г. Этот последний важен своей составляющей Оснабрюкским договором (instrumentum pacis osn aburgen sis), регулировавшим отношения сословий с короной, т. е. собственно имперскую часть Вестфальского мира. Он весьма подробно разъяснял статус и работу имперских учреждений в послевоенной Германии. Все три были пронизаны духом согласия и желанием непременно сохранять старый добрый обычай. Не случайно некоторые историки полагают Вестфальский мир лишь возрождением с некоторыми коррективами Аугсбургского соглашения 1555 г.

Основу Империи, как и в Средние века, образовывала вертикаль иерархии: громоздкая пирамида сословных чинов венчалась короной. Ее невозможно выразить категориями «территориальной государственности»: подданство Империи определялось ленной зависимостью, безотносительно к местоположению самого лена. Потому бессмысленно говорить о границах в современном понимании. Так, например, Швеция, получив по Вестфальскому миру балтийские города Империи, должна была посылать на Рейхстаг своих депутатов, поскольку сами эти города сохраняли статус имперских. И точно так же пусть формально, но в делах Империи обязан был участвовать и король Дании ее ленник по голштинским землям. К тому же один и тот же ленник мог обладать двойным и более подданством — от императора и других монархов.

Довольно частые династические разделы и альянсы усложняли картину, дробили и видоизменяли комплекс ленно-правовых полномочий. Потому внешние контуры Империи оставались подвижными. Уступая в одних направлениях, императоры стремились укрепиться на других. Многое здесь определялось интересами правящей династии и давлением «внешних» сил. Переход короны к Габсбургам в XV в. неизбежно превращал блок их наследственных земель Австрию, позже Богемию (после 1621 г.) и Венгрию (в 1686 г.) в важнейшую сферу территориальных интересов. Постоянная угроза со стороны Османской империи побуждала заботиться о юго-восточных границах, совпадавших с границами не только собственно Империи, но и христианского мира. В правление Максимилиана I (1493–1519) добавились хлопоты с нидерландским наследством, доставшимся этому венценосцу от брака с дочерью бургундского герцога Карла Смелого Марией. Возросло и присутствие Империи в Италии второй брак Максимилиана делал его хозяином Миланского герцогства. Итальянские лены отныне были важной составляющей имперской политики Габсбургов.

Новые обретения соседствовали с утратами. В 1499 г. Базельский мир вывел из сферы имперской юстиции швейцарские кантоны. Династический раздел между наследниками императора Карла V, отрекшегося от престола в 1556 г., отдал Нидерланды мадридской ветви Габсбургов, хотя Империя еще некоторое время обладала там верховным патронажем. Тогда же в ходе Ливонской войны (1558–1583) прекратил существование ливонский филиал Немецкого (или Тевтонского) ордена, самый дальний вассал короны: земли его были поделены в 1561 г. между Речью Посполитой, Данией и Швецией.

Согласно Вестфальскому миру 1648 г. Империя лишилась эльзасских земель и трех епископств — Мец, Туль и Верден, отошедших к Франции. Позже, в 1680–1681 гг., к ним добавился и имперский город Страсбург, вынужденный признать сюзеренитет французской короны. Лишь в начале нового века Утрехтский мир вновь вернул Вене Северную Италию и Южные Нидерланды казалось, ситуация возвращалась к временам Карла V.

Император сохранял статус первого монарха Европы и второго лица в христианском мире после папы. Религиозный раскол никак не отразился на его месте в европейской иерархии. Как и в позднее Средневековье, императоры оставались главными патронами Церкви. Вопреки всем коллизиям XVI в. они считали защиту интересов христианского мира своей главной задачей. Во многом, если не решающим образом, это предопределило их позиции в отношении протестантизма и в деле защиты Европы от турецкой угрозы.

Со времен Средневековья императоры сохраняли статус выборных монархов. Ничего не меняло здесь и постоянное пребывание Габсбургов на престоле с 1438 г. Только высшие чины Империи курфюрсты, т. е. князья-выборщики, имели право избирать нового государя: текст Золотой буллы 1356 г. закреплял эту процедуру. В течение месяца после кончины императора архиепископ Майнцский как декан, т. е. глава курфюршеской коллегии, был обязан информировать других курфюрстов о смерти императора и призвать явиться для избрания преемника во Франкфурт. Назначенный как место выборов собор ев. Варфоломея в течение еще одного месяца должен был стать ареной предвыборных дискуссий. Голосование следовало с соблюдением принципов иерархического старшинства: первыми подавали голоса князья Церкви, курфюрсты Трира и Кельна, далее светские выборщики. Архиепископ Майнцский выражал свое мнение последним, тем самым формально не влияя на мнение остальных. Результаты определялись простым большинством, т. е. для избрания было достаточно четырех голосов. Допускались и выборы одного из присутствующих курфюрстов в том случае, если за него голосовало трое его коллег и он сам в качестве правомочного выборщика. Впрочем, подобного рода прецедентов в раннее Новое время не было, и лишь один раз в 1519 г., судя по всему, в рядах курфюршеской коллегии нашлись решительные голоса в поддержку курфюрста Саксонии Фридриха III Мудрого как альтернативной фигуры габсбургскому кандидату. Но отказ самого Фридриха участвовать в борьбе за престол погасил напряженность.

Подобного рода процедура свершалась все 16 раз — от выборов Карла V в 1519 г. до Франца II в 1792 г. Однако из них в семи случаях речь шла еще о выборах наследника при «живом императоре» (vivente imperatore). Так, Фердинанд I был избран римским королем в 1531 г., за четверть века до отречения старшего брата. Сын его Максимилиан II в 1562 г., за четыре года до кончины отца. Рудольф II, в свою очередь, получил титул римского короля в 1575 г. в преддверии смерти отца. Точно так же сын Фердинанда II, будущий Фердинанд III, удостоился избрания в последний год жизни предшественника в 1636 г., а, в свою очередь, его сын получил поддержку курфюрстов в 1653 г. незадолго до смерти отца. Статьи Золотой буллы прямо не исключали подобной процедуры: уже в конце XIV в. таким образом был избран Венцель II Люксембург, а в 1486 г. и будущий император Максимилиан I при жизни отца Фридриха III. В шести из этих семи случаев кандидаты представляли старших сыновей предшественников. Но это никоим образом не ущемляло принцип свободных выборов курфюрстов и не могло свидетельствовать в пользу тенденций к учреждению наследственной монархии. Избранники получали титул Римского короля, сопряженного с древней традицией патронажа над апостольским престолом и считавшегося необходимой правовой предпосылкой к имперской коронации.

В меньшей мере с избранием Римского короля и императора оставался связан вопрос апостольской санкции, т. е. подтверждения правомочности избранника папской волей, выраженной в коронации с участием папы или папских уполномоченных. Уже текст Золотой буллы не указывал на прямую необходимость папского подтверждения выборов. Сама процедура выборов, предусмотренная буллой, и практика раннего Нового времени уверенно указывали на решающий приоритет самих свободных выборов, не ставившихся ни в какую зависимость от мнения главы христианской церкви. Лучше всего это выражалось в избрании и коронации, как двух разнесенных по времени различных актах, и символически — в двух разных пространствах места выбора и места коронации. Венчание следовало в течение трех недель после избрания. Местом коронации должен был служить Ахен, но в нем в раннее Новое время состоялись лишь две церемонии: в 1520 г. (коронация Карла V) и 1531 г. (коронация Фердинанда I). В 1562 г. коронация Максимилиана происходила во Франкфурте там же, где состоялись и выборы. В XVII в. избирали и короновались помимо Франкфурта в Аугсбурге и Регенсбурге, что во многом определялось условиями военных лет. В XVI в. мы сталкиваемся и с последним примером папской коронации императора: им стало венчание Карла V в 1526 г. в Болонье. Отныне апостольский престол выражал свое мнение лишь через своих представителей в этом церемониальном акте. Участвовавшие в выборах князья Церкви голосовали как подданные Империи, т. е. как имперские чины в статусе выборщиков. Их место определялось в первую очередь имперской иерархией, а не позициями в структурах Церкви.

Новое время яснее и точнее обозначило взаимозависимость сословного общества и носителей высшей власти. Водворение мира с конца XV в. и постепенная, растянувшаяся на столетия консолидация сословной элиты сделали зримым образ Империи как коллективной корпорации чинов. Соответственно и отношения с короной рассматривались все в большей мере как отношения цельного корпоративного сообщества с его главой: позиции обоих полюсов обретали ясные контуры. Именно под таким углом зрения следует рассматривать возникновение т. н. выборной капитуляции, своего рода свода обязательств, на соблюдение которых присягал вновь избранный монарх. Впервые мы слышим о ней в 1519 г. при избрании Карла V. Само же название впервые зазвучало в 1558 г. при выборах Фердинанда I. Первоначально, как о том можно судить по тексту 1519 г., речь шла о довольно хаотичном перечне обязательств, предъявляемых короне. Отдельные разделы (т. н. капитулы, от лат. capitula, отсюда и название самого документа — «капитуляция») содержали требования материально обеспечивать курфюрстов во время выборов, не нарушать их привилегии, поддерживать мир в соответствии с постановлениями 1495 г., наконец, не использовать в решении внутриимперских проблем иноземную вооруженную силу.

Тексты последующего времени становились все более объемными. При этом, однако, каждый новый документ отражал и точку зрения на текущие события, был привязан к конкретной ситуации. Особенно показательной в сравнении с предшествовавшими выглядела выборная капитуляция Леопольда I 1659 г. В порядке приоритетов перечислялись обязанности монарха как защитника, «адвоката» Святой Церкви и апостольского престола, гаранта Золотой буллы 1356 г. и положений Вестфальского мира 1648 г., наконец, прав и привилегий курфюрстов и отдельных чинов. Вперемежку значились статьи, требовавшие не использовать вооруженные силы Империи за ее рубежами, передавать выморочные лены без согласия курфюрстов кому-либо, поддерживать конкордат с Римом, не позволяя, однако, вмешиваться тому в имперские дела. Сословия обязывали своего избранника также поддерживать интересы имперских чинов в конфликтах с Францией, всячески ограничивать французское влияние в западном секторе Империи и притом воздерживаться от участия в продолжавшейся тогда франко-испанской войне. Скрепляя капитуляцию своей печатью, император явно осознавал меру ответственности перед сословиями. Сама капитуляция превращалась в своеобразный свод основных законов Империи, в юридическую базу имперской политики.

Князья всегда опасались чересчур сильного влияния курфюрстов. Тревоги лишь усилились в пору религиозного раскола, когда Курфюршеская коллегия с католическим большинством могла превратиться в рупор лишь одной партии. Дарование курфюршеских регалий католическому герцогу Баварии в 1648 г. подтверждало опасения. Потому князья, особенно протестанты, давно настаивали на придании выборным капитуляциям строгого начала. Содержание их должно было оставаться постоянным, не меняясь по прихоти курфюрстов. В 1648 г. под давлением князей и согласно восьмой статье Оснабрюкского договора вопрос о будущем выборных капитуляций должен был быть передан имперской сословной ассамблее. Однако Рейхстаг, открывшийся в 1663 г. в Регенсбурге, так и не смог прийти к окончательному решению. Курфюрстам удалось с успехом противостоять княжеским нападкам, и дело сдвинулось с мертвой точки лишь в XVIII в. Курфюршеской коллегии удалось закрепить ведущую роль, предоставленную Золотой буллой. С другой стороны, сохранялась возможность менять содержание капитуляций, что было на руку как сословиям в целом, так и императору, к выгоде для себя получавшему шанс настаивать на изменениях. Естественно, столь вариабельная конструкция никак не вписывалась в нормативы государственности XIX и XX вв. На этом основании историки-юристы последующих поколений, как уже говорилось, отказывали Империи в «государственном начале». Критика кажется совершенно неисторичной: Империя сохраняла самобытный уклад и использовала тот механизм власти, который представлялся наиболее эффективным в деле сохранения внутреннего единства. Выборные капитуляции содержали обязательства перед основополагающими правовыми нормами прошлого и требованиями текущего дня. Тем самым юридически всегда сохранялись предпосылки эффективного взаимодействия сословий и монарха, не нарушавшего традицию.

Сама капитуляция не была связана с процедурой выборов. Уже в 1519 г. уполномоченные Карла V во Франкфурте настаивали на том, что будущая присяга не станет условием выбора. Подобный взгляд сохранился и в последующем. На практике отсутствие связи воплощалось в двух разнесенных по времени актах избрания и подписания самой капитуляции. Так, выборы Карла V состоялись 28 июня 1519 г., а текст капитуляции был подписан 3 июля. Считалось, что выборный монарх лишь по собственной воле подписывает капитуляцию, но сама она никак не затрагивает его полномочия и достоинство. Символически это выражалось в обращении самого государя «Мы обязаны и желаем...», указывавшего на единство интересов его и курфюрстов.

Права короны определялись долгой традицией и в целом не пережили в XVI–XVII вв. существенных изменений. Они, как и прежде, распадались на сферы отношений с христианским миром и собственными подданными, что соответствовало иерархичному пониманию самой Империи и места ее главы в ряду европейских монархов. Будучи собственно членом Церкви через таинство миропомазания, император становился защитником ее и ее главы папы. Выше уже говорилось о том, как использовали императоры эти полномочия в XVI–XVIII вв.

Как глава сословной иерархии император оставался верховным сувереном. Его статус не смогли поколебать ни соглашения с сословиями конца XV в., ни религиозный мир в Аугсбурге 1555 г., ни Вестфальские статьи 1648 г.: во всех них не ставился под сомнение верховный статус короны, о «территориальном суверенитете», имея в виду права сословий, еще не было и речи. Все имперские чины, включая князей, имперских графов, баронов, рыцарей, городские и сельские общины, какими бы позициями они ни обладали в рамках собственных владений, всегда признавали юридическое верховенство короны. Потому разговор о «распаде» Империи на якобы «самостоятельные государства» в XVII–XVIII вв., особенно после 1648 г., выглядит явной натяжкой.

Современники сводили полномочия престола в две группы: одну, бывшую в исключительном ведении императора (jura caesareae reservata), и другую, содержавшую ограниченные права престола (jura caesarea limitata), т. е. осуществление которых следовало лишь по согласованию с ведущими сословиями, главным образом курфюрстами.

К числу исключительных прерогатив относились все не обусловленные выборными капитуляциями. Среди них жалование выморочными ленами, право представления «препозиции» (т. е. запроса) Рейхстагу, организация почтовой службы, назначение нотариусов, представление камерального судьи и заседателей имперского камерального суда, назначение председателя и членов имперского Придворного совета, дарование привилегии университетам, выдача академических степеней и титулов, представление Империи во внешних делах, утверждение опекунства, объявление совершеннолетия, узаконивание внебрачного потомства.

Воплощением имперского старшинства оставалось право аноблирования и интитуляции, т. е. возведения в дворянство и предоставления титула. Ни один из подданных короны, обладатель имперских ленов, не мог вступить во владение без санкции императора. Для этого требовалось подтверждение ленной службы, чаще всего воплощавшееся в акте публичной инвеституры. Она стала неотъемлемой частью собственно имперской репрезентации в раннее Новое время. Особенное значение публичная инвеститура приобрела в эпоху Реформации, становясь символом сословного единства вопреки религиозному расколу. Так, например, во второй половине XVI в. через нее проходили курфюрсты Саксонии признанные вожди лютеранского лагеря. Сами же Рейхстага превращались в место массового приношения присяги. Властители Империи обретали превосходную возможность наглядно демонстрировать свою власть и главенство.

Дарование сословных привилегий не только выступало символом старшинства, но с успехом использовалось в деле формирования надежных партнеров среди собственных подданных. Помимо предоставления собственно прав на дворянство император имел возможность наделять т. н. правом палатината заслуженных ученых, писателей, художников, представителен духовенства. Смысл этих привилегии заключался в возможностях его обладателя именем короны выдавать академические звания и степени коллегам по цеху. Кроме того, носители «палатината» обретали часть дворянских прав, в том числе на владение рыцарскими ленами. Фактически формировалась прослойка «уполномоченных» престола среди неблагородных слуг.

Лишь в исключительных случаях право аноблирования передавалось отдельным князьям, как, например, баварским Виттельсбахам. Кроме того, им могли пользоваться обладатели имперского викариата (Reichsvicariate, vacante imperio) на отрезке времени от кончины предшественника и до избрания нового императора. Викариатное право принадлежало курфюрсту Пфальцскому по землям швабского права, т. е. для Верхней Германии, и курфюрсту Саксонии по землям саксонского права, т. е. для Нижней Германии.

Разумеется, сословные прерогативы императора затрагивали интересы его непосредственных ленников. Потому раздача титулов рыцарям или горожанам требовала весьма осторожного, тактичного отношения к их господам. Чаще всего выдача дипломов следовала после предварительных консультаций с князьями, в подданных которых числился тот или иной кандидат на дворянство. Но последствия все же были значительны: с 1582 и до конца Империи в 1806 г. только имперское княжеское сословие пополнилось 160 новичками. Тем самым император получал возможность создавать внушительную группу союзников, проводников собственных интересов в разных частях Империи. Конечно, реальная значимость этих креатур была различна. Но в любом случае мы можем говорить о высоком авторитете императорской воли, о «символическом капитале» императорской власти.

Важным рычагом императорского влияния оставались прерогативы в семейной сфере элиты. Император мог утвердить или возобновить на новых условиях тот или иной союз между двумя или более княжескими домами, как, например, «братские соглашения», предусматривавшие передачу выморочных ленов от одной стороны другой в случае пресечения мужского колена. Назначение опекунов, особенно в княжеские дома, также открывало дорогу для собственных интересов. Юных княжеских отпрысков можно было воспитывать при собственной резиденции и из них выковать верных короне будущих династов. Использовали и досрочное объявление совершеннолетия. В 1518 г. таким образом был признан правомочным властителем Гессена знаменитый впоследствии ландграф Филипп Великодушный решение, вытекавшее из заинтересованности Максимилиана I в надежном союзнике в чересчур неспокойном центральнонемецком регионе.

Наконец, император сохранял право патронажа над Церковью, позволявшее ему назначать сразу же после коронации на первые вакантные каноникаты своих кандидатов. Кроме того, правда, не всегда, но пользовались правом переводить на церковное содержание нуждающихся мирян.

Блок «ограниченных прав» касался, несомненно, более значимых внутриимперских дел. Император не мог без согласия курфюршеской коллегии и Рейхстага объявить войну и заключить мир с иноземной державой, принимать те или иные законы, утверждать приговоры Камерального суда и взимать налоги с имперских чинов. В 1648 г. «ограниченный» характер всех этих полномочий был зафиксирован во втором параграфе Оснабрюкского пакта и остался основополагающей нормой вплоть до отречения Франца II в 1806 г.

С 1438 г. корона принадлежала династии Габсбургов. Семейные традиции, свойственные позднему Средневековью, всецело отразились в практике правящего императорского дома. Вплоть до 1564 г. в ходу были династические разделы, выделявшие младшим отпрыскам самостоятельные княжества в структуре общего владетельного массива. Так возникали, дробились вновь и угасали многочисленные побочные ветви. Фердинанд I в 1564 г. еще раз поделил наследство между тремя сыновьями: помимо Нижне- и Верхнеавстрийских владений теперь выделилась Штирия, Каринтия и Крайна, принадлежавшая отныне эрцгерцогу Карлу и его потомкам с центром в Граце (Штирийская ветвь), и Тирольское герцогство, в котором правил ставший впоследствии знаменитым меценат и собиратель эрцгерцог Фердинанд. Он скончался без законных наследников в 1595 г. (внебрачный сын его Карл получил специально выделенное для него графство Бурггау в Передней Австрии), а Тироль позже вернулся в общий домен.

Максимилиан II порвал со старым обычаем: он завещал своим наследникам лишь титулярные апанажи, по сути — кормления с отдельных областей, не связанные с владетельными правами. Шаг императора, несомненно, диктовался правительственной мудростью: многочисленные сыновья в случае предоставления удельных прав попросту могли раздробить на мелкие части внушительный наследственный блок. С другой стороны, пустые титулы подтолкнули сыновей к поиску серьезного территориального подспорья, что спровоцировало в годы правления Рудольфа II (1576–1612) знаменитую «распрю братьев». Младший брат императора эрцгерцог Матиас сперва отважился вмешаться в нидерландскую авантюру, мечтая о наместничестве в восставших против испанцев провинциях, а позже, потерпев фиаско, выступил непосредственно против Рудольфа. Развернувшаяся на многие годы внутрисемейная смута повлекла новые передел наследства, отказ Рудольфа в пользу Матиаса от австрийских земель, а потом от Венгерской и Богемской короны. Противостояние, сильно подрывавшее авторитет династии, закончилось лишь со смертью самого Рудольфа в январе 1612 г. Кончина, в свою очередь, бездетного Матиаса в 1619 г. выдвинула на передний план Штирийскую ветвь, в лице Фердинанда II (1619–1637) занявшую престол.

Окончательно вопрос престолонаследия был откорректирован лишь Прагматической санкцией 1713 г. Согласно ее положениям отныне в случае пресечения мужского колена корона наследовалась по женской линии в зависимости от степеней родства.

Воззрения императоров на свои обязанности, правительственные концепции, сам стиль правления предопределялись условиями эпохи. Религиозные потрясения XVI в. и кровавую драму Тридцатилетней войны следует отнести к безусловно самым значимым импульсам. Для венценосцев, начиная с Максимилиана I вплоть до Рудольфа II и Матиаса, типичным было влияние позднегуманистической культуры, глубокая религиозность, сочетавшаяся с интеллектуальной увлеченностью в духе постижения гармонии мира и служившая, как считалось, целям «общего блага». Уже Максимилиан I ощущал себя космополитическим арбитром, ответственным за поддержание христианского миропорядка на основе личного благочестия и уважения принципов «общего блага». Внук его Карл V руководствовался в первые годы своего правления концепцией италоцентризма канцлера Меркурино Гаттинары, большого поклонника великого Эразма Роттердамского. Реализация ее поставила Карла в состояние перманентного конфликта со всеми соседями, включая папу и дорого обошлась императорским интересам в самой Германии. Но Карл до самого конца смотрел на себя как на верховного гаранта мира, обязанного восстановить рухнувшее единство Церкви и отстоять Европу от посягательств османов. И точно так же его наследники младший брат Фердинанд и племянник Максимилиан II хлопотали о мире, будучи готовыми дать место под общей крышей даже иноверцам-лютеранам целиком в соответствии с пониманием собственных задач как защитников всехристианского согласия.

На пике «конфессиональной эпохи» от императора требовались прежде всего качества религиозного бойца. Таков был идеал для Фердинанда II и — правда, в меньшей мере — его сына Фердинанда III, которому оба старались соответствовать. Война и кипучая деятельность уплотняли общение с высшей совещательной инстанцией Тайным советом и в еще большей мере с ключевыми фигурами собственного окружения, такими как Ульрих фон Эггенберг или Максимилиан фон Траутманнсдорф. Неизбежно возрастала и роль духовников, подобных Мартину Бекану и иезуиту Вильгельму Ламормэну, хотя их влияние на принятие конкретных решений не может быть подтверждено документально и, скорее всего, носило характер лишь существенной, но все же одной из составляющих. Сама модель правления, правда, не становилась от этого более персональной: она лишь резче выделяла круг доверенных лиц.

Габсбурги сумели сохранить лучшие в Европе традиции фамильной солидарности. Перед нами, за редким исключением, многодетные семьи, не знавшие больших раздоров. В их истории раннего Нового времени не было темных и тем более кровавых пятен. Распря братьев в царствование Рудольфа II осталась лишь эпизодом.

Со времен образования Священной Империи сохранялась главная особенность организации двора германских монархов: существовал двор императора как совокупность собственно имперских должностных лиц, и двор собственно короля Германии как хозяина наследственных земель. Если императорский двор как таковой всегда был «атомизирован», распылен по владениям отдельных династов обладателей должностей и представал в цельном виде лишь в рамках надворных съездов (Hoftage), а позже Рейхстагов, то двор короля выступал постоянно функционирующей, зримой величиной, состоявшей из личного хозяйства и административного аппарата. Именно его мы будем иметь в виду в этом разделе.

Габсбурги в XVI в. стремились сблизить свой двор со сферой управления Империей и новыми инкорпорированными землями, сделать его более «имперским», что наложило характерную печать на развитие институтов и должностей. До начала XVI в. он мало чем отличался от дворов прочих территориальных властителей. Заимствование Максимилианом I элементов бургундской придворной организации и преобразования, задуманные в присоединенных землях, повлекли перемены. Они выразились в более строгом разграничении отраслевого управления и во все более энергичном размежевании личного хозяйства и административной сферы. В этом смысле правы те историки, которые полагают, что в эпоху Максимилиана I имперские земли оказались сильнее, чем прежде, вовлечены в развитие институтов, свойственных западному региону, давно уже сложившихся и апробированных во Франции, Бургундии или Англии. Но совершенно неверно из этого делать вывод об ущербности имперского пути: исторические условия Германии долгое время делали попросту ненужными нововведения подобного рода. Тяжелое наследие отца, амбициозность сына, широкая династическая политика, начавшиеся длительные воины, наконец, борьба с сильной сословной оппозицией требовали нового импульса.

При дворе Максимилиана I была введена роспись штатов и создана придворная бухгалтерия, упорядочившая размеры и выплату жалованья. За год до своей кончины в 1518 г. он распорядился довести до конца начатые преобразования, отраженные в т. н. «Инсбрукском уложении» (Insbrucker Libellum). На основании этого документа мы в сущности впервые можем говорить о структуре и численности двора.

В дальнейшем штаты регламентировались специальными королевскими указами, чаще всего именуемыми «Надворными уложениями» (Hofоrdnungen). Фердинанд I создал ту модель двора, которая стала основой для последующих Габсбургов. Формально придворные штаты распускались после кончины монарха. Новый государь был обязан издавать и новые придворные уложения, регламентирующие и корректирующие работу слуг и должностных лиц, — традиция, сохранявшаяся до конца Империи. На деле, впрочем, часто наблюдалось перемещение отдельных лиц и даже целых групп придворных покойного государя ко двору его наследника. Кроме того, уже в XVI в. сложилась гибкая система всевозможных поощрений, денежных пенсий и почетных должностей, позволявшая формально сохранять на местах слуг своих предшественников. Это служило одной из причин постоянного, хотя и не всегда быстрого, роста придворных штатов, их разбухания.

Строго говоря, нельзя говорить о дворе как о внутренне цельном органе. В соответствии с давней сословно-иерархичной традицией мы никогда не видим собственно «один» двор государя. Он всегда носил сложносоставной, «композитарный», вид. Рядом с собственно двором императора находился двор его супруги, наследников престола, наследниц и многочисленных родственников. У всех у них были свои придворные штаты, и все они управлялись собственными регламентами, хотя и утверждаемыми самим королем. Совершеннолетние наследники или супруга имели право назначать на должность в свой двор, но только с согласия, пусть и формального, самого государя. Право императора вмешиваться в придворные штаты родственников обозначало и юридическое старшинство «большого» королевского двора перед остальными. Количество автономных, «малых» дворов напрямую зависело в таких условиях от числа наследников.

Численный состав относительно хорошо прослеживается с упомянутого уложения 1518 г. В нем перечислено 450 человек, включая стражников, советников, секретарей и личных слуг. По подсчетам А. Колера, двор Фердинанда I в 1526–1527 гг., в период его наместничества в Германии, насчитывал 360 персон. В 1554 г. в канун восшествия на имперский престол он увеличился до 550 человек. В то же время штаты наследника, будущего Максимилиана II, состояли из 325 персон. В год смерти Максимилиана II в 1576 г. его двор по численности едва ли превосходил двор отца ок. 530 человек. Спустя 100 лет произошел настоящий скачок: в царствование Леопольда I его окружение уже насчитывало примерно 1000 служащих. Ближе к середине XVIII столетия эта цифра удвоилась: двор Габсбургов, бесспорно, был самым многочисленным в землях Империи.

Как уже говорилось, с начала XVI в. резче, чем прежде, разграничивались личное хозяйство и административный аппарат. Этo, впрочем, не означало отсутствия единой иерархии. Двор образовывал лестницу чинов и званий, привычную для других южнонемецких дворов с некоторыми заимствованиями под влиянием Бургундии, касавшимися, впрочем, в большей мере административного хозяйства и церемониала. Причем в этой последней сфере подражание Бургундии сменилось при Фердинанде I испанским влиянием.

Штаты личного хозяйства распадались на три ступени должностей. Верхушку образовывали обладатели высших придворных постов. Первое место среди них занимал главный гофмейстер (Obersthofmeister, Obristhofmeister, позднесредневековая лат.: magister curiae, summus magister curiae), возглавлявший придворные штаты и надзиравший за всем личным хозяйством государя, зa пределами его компетенции оставались лишь высшие административные инстанции Придворный совет и Тайный совет, хотя по должности он обязан был участвовать в работе всех этих учреждений. Сам пост уже в XVI в. обладал оттенком почетной представительности, а в XVII в. превратился в синекуру под рукой у гофмейстера находился целый штат заместителей. Центральной фигурой среди них был главный камерарий (Oberstkämmerer, obrist camrer, позднесредневековая лат.: magister cubiculariorum), в чем, по мнению некоторых историков, выразилось бургундское влияние, поскольку в других немецких княжествах камерарии подчинялись гофмаршалу, а при бургундском дворе они, напротив, обрели второе место после гофмейстера. Должность камерария, прежде ответственного за сокровищницу и государево жилье, теперь преобразовалась в распорядителя по делам всех королевских резиденций, смотрителя личных покоев государя, его гардероба. Ему подчинялась вся дворцовая челядь, привратники, врачи и ювелиры. Камерарий обязан был организовывать весь годичный цикл придворной жизни, начиная от выездов государя в провинцию или Империю до отправления династических торжеств и приемов. Ему поручалась закупка произведений искусства, изготовление драгоценностей и представление подарков придворным и иноземным представителям. Столь важные обязанности и рост двора требовали непрерывного увеличения штатов помощников, из которых позже в XVII в. выросла служба камергеров. Камерарию непосредственно подчинялись главы пяти ведомств. На плечи главного гофмаршала (Obersthofmarschall, Obristhof marschall) ложилось все материальное обеспечение штатов и резиденции вплоть до пошива платья, заготовки дров и свечей. Он надзирал за дворцовой охраной (трабантами), профосами, фурьерской и квартирмейстерской службами. Его считали ответственным за поддержание надлежащий дисциплины среди придворных, он обязан был пресекать конфликты, расследовать и докладывать о всевозможных нарушениях. Главный шенк (Oberstschenk) управлял столованием государя и следил за винным погребом. Главный кухмейстер (Oberstküchenmeister) курировал королевскую кухню, главный шталмейстер (Oberststallmeister) возглавлял конную службу, а главный егермейстер (Oberstjägermeister) был ответственен за различные охотничьи мероприятия. В начале Нового времени под началом этих должностей разворачивались целые штаты слуг, а сами должности все больше утрачивали рабочий характер. Они превращались в хорошо оплачиваемые, очень престижные и почетные должности.

Под управлением начальников ведомств располагался штат придворных юнкеров (от нем. Jungherr — молодой дворянин, молодой наследник), под которыми до конца XVI в. иногда понимали вообще всех зачисленных на службу дворян. Собственно на юнкерскую должность можно было попасть по достижении совершеннолетия, которое приравнивалось к способности носить оружие (wehrgemacht). При дворе вступление во взрослый возраст сопровождалось церемониалом, сильно напоминавшим возведение в рыцарство: либо сам государь, либо лицо, его замещавшее, перед собранием придворных вручали дееспособному дворянину клинок. В зависимости от подчиненности штатам различались гофюнкеры, камерюнкеры, ягдюнкеры и т. д. Присутствие их при дворе, как правило, имело обязательный характер. Самую низшую ступень в благородной иерархии двора занимали пажи (от лат. pages), несовершеннолетние отпрыски дворянских семейств, как и юнкеры, подчиненные отдельным ведомствам (гофпажи, камерпажи, штальпажи, ягдпажи и т. д.). Впрочем, юнкерская и пажеская службы пожизненно не прикрепляли ко двору. Как и в остальных крупных немецких княжествах, габсбургский двор выступал своеобразной школой дворянской молодежи: в пажи и юнкеры часто зачисляли по ходатайствам собственных сословии или иноземных дворов. Вручение оружия отнюдь не гарантировало прыжок в юнкерский разряд: необходимы были вакансии, а сроки службы предварительно обговаривались с ходатаями. По истечении их дворянин теоретически обязан был вернуться домой.

Личное хозяйство — зримая ипостась харизмы государя. Растущие штаты, высокое жалованье, пышный церемониал превращали габсбургский двор в классический образец церемониально-аристократического двора по классификации Ф. Бауэра. Впрочем, в основе здесь лежали все еще средневековые традиции, свойственные прочим немецким княжествам.

Иную картину дает административный аппарат. Придворный совет, Канцелярия, позже Тайный совет возникли во многом под влиянием бургундской практики в том виде, в каковом ее застал молодой Максимилиан в последней четверти XV в. В 1497–1498 гг. в наследных землях был конституирован Придворный совет (Hofrat, Consilium aulica), схожий по своим параметрам с королевскими советами других стран и выросший из давнего обычая консультации с высокопоставленными чиновниками двора. Помимо бургундских корней свою роль сыграло и огромное желание молодого императора поскорее заполучить совещательный орган, которому было бы под силу разбирать общеимперские дела. Кроме того, проиграв сословиям в схватке за Камеральный суд, в котором у короны оказался минимум представительства, император хотел передать новой инстанции часть судебных полномочий. Не привыкшие к столь огромным задачам сословия просили оставить за Советом лишь дела наследственных земель, но государь остался непреклонен, напомнив в 1510 г., что Австрия — это тоже часть Империи и ее представители обязаны делить места с чинами других имперских земель. Согласно упомянутому Инсбрукскому уложению 1518 г. в состав Надворного совета входила по меньшей мере 21 персона, в том числе канцлер, гофмейстер, шатцмейстер и другие чины. Имена же и число надворных советников в первые годы правления Фердинанда I как наместника Германии нам неизвестны. Некоторая ясность наступает лишь с 1526–1527 гг., с появления целого ряда указов, регламентирующих состав двора. Советниками числились обладатели тех же должностей, что и при Максимилиане, общим числом до 20 человек.

Поворотным моментом стал 1559 г., когда после восшествия Фердинанда на имперский престол Совет был окончательно преобразовали в Имперский придворный совет (Reichshofrat, Consilium imperiale), тем самым узаконив его статус общеимперского учреждения. Впрочем, в нем, как и раньше, разбирались дела наследственных австрийских земель, что придавало всему органу своеобразный двойственный характер. Но еще важнее было окончательное утверждение за Советом судебных полномочий. Тем самым была достигнута заветная цель короны: укрепить свои позиции верховного судьи для имперских сословий — то, чего лишь в половинчатой форме удалось добиться Максимилиану I. К тому же состав Совета назначался только императором.

Полномочия Совета неоднократно корректировались, в частности, Оснабрюкскими статьями 1648 г., но всегда сохраняли основное ядро. Совет выступал высшей инстанцией по вопросам имперских ленов: в нем подлежали улаживанию все споры относительно наследования выморочного имущества и статуса собственности. Своим решением он мог легитимировать внебрачных детей имперских чинов с разрешением вступать в наследство родителей. Сверх того, в Совете разбирались все спорные дела, связанные с раздачей имперских привилегий, титулов, дворянских дипломов и гербов, что в совокупности отражало всю сферу полномочий собственно императорской власти. Совет также выносил решения по уголовным делам имперских сословий, если они не были связаны с нарушением земского мира.

Для XVI в. был весьма показателен стиль работы этого органа: он, строго говоря, занимался не столько сугубо правовым исследованием вопроса, сколько улаживанием самого конфликта. Важность для него имело вынесение приемлемого для споривших сторон решения, выработка компромисса, что особенно было важно императорам «эпохи Аугсбургского мира», стремившимся избежать любого обострения внутри Империи. Не случайна была и критика в адрес Совета со стороны юристов разных религиозных лагерей, считавших процедуру выработки итогового вердикта не всегда законной. Тем не менее гибкий механизм работы привлекал подданных, разуверившихся в волоките Камерального суда, создавал определенную притягательность. Репутацию повышала и сама процедура работы: Совет инициировал назначение особых комиссий для исследования обстоятельств дела на местах. Комиссары занимались сбором всей информации, а не только доказательств по какому-либо конкретному пункту. Итоговое решение выносилось лишь после ознакомления с обстоятельными реляциями комиссаров. Деятельность Камерального суда, напротив, выглядела несравненно более громоздкой: по каждому случаю здесь уполномочивался местный судья, сильно зависимый от властей, работа которого ограничивалась лишь сбором доказательств.

Судебные функции, впрочем, не вытесняли совершенно правительственных. Совет продолжал давать рекомендации по административно-политическим вопросам, но в гораздо большем объеме они отходили теперь Тайному придворному совету.

В ходе Тридцатилетней войны протестантские сословия неоднократно упрекали Совет в предвзятости и «карманности» и требовали ограничить его деятельность только имперским регионом. Фердинанд II в 1620 г. вынужден был пойти на уступки: наследственные инкорпорированные земли изымались из сферы его компетенции. В конфессиональном отношении Совет, однако, оставался рупором католической партии: чаще и охотнее к его услугам прибегали католические подданные короны. В вестфальских статьях протестанты добились паритетного представительства всех конфессий и, кроме того, настояли на поднадзорности его особой ревизионной комиссии по аналогии с той, которая согласно Аугсбургскому религиозному миру 1555 г. назначалась для проверки деятельности Камерального суда. Император вынужден был пойти на попятную и в этом вопросе, но реально деятельность этой комиссии значилась лишь на бумаге. Равенство конфессий также не было соблюдено: протестанты были здесь в меньшинстве и в XVIII в. Император слишком дорожил своим детищем, чтобы жертвовать им даже в относительно спокойное время после 1648 г. Ныне историки все меньше склонны говорить о конкуренции между двумя главными судами Империи: в целом оба учреждения: и Надворный совет и Камеральный суд — дополняли друг друга и вносили свою лепту в укрепление внутреннего мира.

Совет состоял из президента и заседателей, число которых росло: в середине XVI в. их насчитывалось от 12 до 18, в 1659 г. — 24, в 1711 г. — 30. Собрание делилось на скамьи «дворян» и «ученых», под которыми, собственно, следовало подразумевать неаноблированных юристов. Но уже в XVII в. состав Совета был представлен только дворянами, включая дипломированных юристов, получивших низший дворянский титул.

Финансовые дела разбирались Казначейством, Надворной камерой (Hofkammer; Camera aulica). Максимилиан I создал ее для наследственных земель: в 1494 г. — для Тироля, в 1495 г. — для Нижней и Верхней Австрии. Но развить из новых инстанций общеимперский орган, занимавшийся сбором налогов с имперских чинов, не получилось ввиду того, что собственно само имперское налогообложение ограничивалось преимущественно лишь финансированием военных кампаний (т. н. общий пфенниг) и содержанием нескольких верховных институтов (Камеральный суд), для чего не требовался постоянный орган. Кроме того, сословия всегда рассматривали взносы как выражение своей доброй воли и резко противились централизации денежного хозяйства. Карл V, вынужденный постоянно дробить свои усилия между двумя коронами, не мог продвинуть дело вперед, и функции Казначейства ограничивались лишь австрийскими землями. Фердинанд I старался упорядочить его работу. В 1527 г. своим пражским указом он определился со штатом: во главе казначейства значился генеральный шатцмейстер (General Schatzmeister, Tavemicus, magister tavemicorum) им был тогда давний знакомец государя, опытный и хитрый хозяйственник Ганс Гофманн. У него в подчинении числился один камеральный советник (Hofkammerrat), хофпфенниг-мейстер (Hofpfennigmeister) и «камер-секретарь» (Kammer Sekretär). В 1568 г. должность шатцмейстера была заменена президентом камеры (Kammerpräsident). Впрочем, дело с централизацией ведомственной работы даже в наследных землях продвигалась с трудом. Раздел 1564 г. повлек учреждение аналогичных инстанций в Граце и Инсбруке, лишь формально подведомственных Вене, на деле же сильно зависимых от тамошних династов. Особенно это касалось присоединенных королевств и прежде всего Венгрии, где стремление сохранить внутреннюю автономию было всегда особенно сильным. «Распря братьев» внесла дополнительный хаос: эрцгерцог Матиас по мере расширения подвластного ему массива территорий создавал там в сущности параллельные органы управления, в том числе и свое Казначейство, ведавшее доставшейся ему частью Австрии. Положение с финансами было настолько тяжелым, что в 1613 г. потребовалась целая программа реформ. Впрочем, стабилизация хотя и последовала, но на старой почве: на протяжении всего XVII в. сохранялось территориальное дробление, и венский камерпрезидент мог лишь доводить до региональных казначейств распоряжения государя. Те же передавали организацию денежных вопросов местным властям и дожидались их вердикта, реально ограничивая свои полномочия бумажной подочетностью Вене. Изменения проявлялись лишь в разбухших штатах и в отраслевой специализации. Первоначальный секретариат теперь стал Канцелярией надворной камеры (Hofkammer — Kanzlei), которая с Фердинанда II состояла из трех «экспедиций»: по делам Империи и Нижней Австрии, Богемии и Венгрии. Единого и согласованного во всех своих частях финансового управления Габсбургам до XVIII в. создать так и не удалось.

В указе Фердинанда от 8 февраля 1527 г. впервые упомянута должность президента Тайного совета: им значился тогда епископ Тренто Бернар фон Клее. Историки обычно считают эту дату днем рождения знаменитого учреждения. В его состав при Фердинанде входило шесть человек: канцлер, гофмейстер, гофмаршал, верховный канцлер Богемской короны и позже, судя по сообщениям итальянских дипломатов, оба престолонаследника эрцгерцоги Максимилиан и Карл, которых стареющий император привлекал, видимо, в целях совершенствования правительственных навыков у сыновей. Круг дел, подлежавших обсуждению, ограничивался первоначально династическими и внешними проблемами исключительной важности. Впоследствии состав Совета все время варьировался. До Фердинанда II он не превышал восьми советников. При Фердинанде число советников явно выросло: в 1628 г. мы видим уже 15 членов, в 1636 г. — 20. Совет назначался государем, и в основе назначений лежали персональные решения, но почти все участники были тесно связаны с придворной и административной службами, включая церковную стезю. Леопольд I с 1664 г. озаботился реорганизацией этой важнейшей инстанции, и в 1669 г. она была преобразована в Тайную конференцию (Geheime Konferenz), причем первоначально ее состав ограничивался только тремя членами, а позже был расширен до 13.

Как и любое другое придворное учреждение, Совет функционировал лишь при жизни монарха: он распускался после его смерти, хотя наследник мог включить в новый состав и старых членов. Круг обсуждавшихся вопросов охватывал прежде всего «международные», династические проблемы, к которым постоянно добавлялись отношения с собственно имперскими княжескими дворами и дела, касавшиеся управления наследными землями. Так, после кончины Рудольфа II Тайный совет и его глава знаменитый Мельхиор Клезль вынуждены были разрабатывать концепцию финансовой реформы в видах оздоровления сильно пошатнувшегося денежного хозяйства короны. Династические коллизии, раздел 1564 г., позволивший сформировать вокруг родственных династов свои совещательные органы, наконец, затяжной конфликт Матиаса с Рудольфом в начале XVII в. отрицательно сказывались на работе этой важнейшей инстанции: в конкуренции с императором Матиас собрал вокруг себя в сущности свои собственный Тайный совет, во главе которого был поставлен Клезль; однако последний лишь по временам мог присутствовать на Совете и возглавлять его работу.

В отличие от Имперского придворного совета, деятельность котоporo была строго регламентирована, Тайный совет носил персональный характер. По мнению лучшего знатока леопольдинской Тайной конференции С. Зинеля, ее и вовсе нельзя считать некоей самостоятельной инстанцией: по своему составу и режиму работы она всегда оставалась плодом монаршего произвола. Разумеется, последнее слово было за государем, но сам Совет постоянно выступал полем столкновения личных амбиций и точек зрения. Клики и группы формировались преимущественно по признакам землячества, родства или патронажа вокруг сильных личностей. Так, при Фердинанде II тон задавали сторонники Ульриха фон Эггенберга, личного друга императора, «эггенбергская клика», куда входили аббат Кремсмюнстера Антон Вольфрад, президент Военного совета Рамбальдо Коллальто и глава австрийского Казначейства Иоганн Баптист Верда фон Верденберг. С 1633 г. она уступила место людям из окружения престолонаследника, будущего Фердинанда III. Первую скрипку среди них играли Максимилиан фон Траутманнсдорф, Вильгельм Славата и Гундакер фон Лихтенштейн. Как и в остальных сферах придворной жизни, в ходу было совмещение должностей: тот же Траутманнсдорф с 1637 г. состоял директором Тайного совета, будучи одновременно оберстгофмейстером императора. Лишний раз подтверждается мифичность институционного плюрализма при дворах XVII в.: до отраслевой автономии было еще очень далеко. Лучше всего это иллюстрируется персонализацией самой власти, резко возросшей после Тридцатилетней воины: ответственность за важнейшие решения возлагалась не на «институты», а на узкую группу придворных, в руках у которых сосредоточивались все ключевые посты. Конечно, здесь можно увидеть проявления «абсолютистской тенденции», но с очень важной поправкой: в Империи «абсолютистская» ипостась не имела ничего общего с каким-то новым качественным скачком самой власти. Тенденцию хорошо иллюстрирует история Совета в XVII в. Внешне все решения принимались коллегиально, но сам Совет все время эволюционирует в сторону сужения своего «активного ядра». С 1628 г. и особенно с 1652 г. все чаще проходят совещания узким кругом, в т. н. депутациях при участии двух-четырех самых доверенных лиц. При Леопольде «депутации» обрели твердый статус. Отныне они обязаны были предварительно обсуждать и готовить все вынесенные на решение Совета вопросы.

В 1556 г. мы встречаем и первое упоминание о Придворном военном совете (Hofkriegsrat, consilium bellicum) высшей совещательной инстанции по военным вопросам. Инициатором вновь был Фердинанд I, а не Карл V, обреченный разрываться между двумя монархиями. Постоянная турецкая угроза, непрекращавшиеся столкновения на дунайском пограничье вынуждали Фердинанда всерьез задуматься над обороной подвластных ему земель. Потому само учреждение задумывалось первоначально именно как главный штаб по борьбе с османами. Совет планировал кампании и осуществлял управление войсками, а также ведал всеми вопросами обеспечения армий в мирные годы. Но очень скоро обнаружилась необходимость в координации с региональными силами, особенно с властями и сословиями инкорпорированных владений, находившихся под непосредственным ударом турок. Так, после династического раздела 1564 г. был учрежден еще один Совет в Граце, призванный следить за положением дел на границах Хорватии и Славонии и в сущности подконтрольный штирийским Габсбургам. Также обзавелся собственным военным присутствием (Kriegsstelle) в Инсбруке Тироль, долгое время остававшийся самостоятельным массивом в структурах австрийских владений. Все они формально подчинялись Надворному военному совету, на деле же сильно зависели от местных властей. Достичь единства было нелегко, особенно учитывая особый статус венгерских владений, где комплекс военных вопросов был поднадзорен палатину и местным сословиям. Лишь постепенно Габсбургам удалось консолидировать военное управление, чему немало способствовало укрепление их позиции в наследственных землях в ходе Тридцатилетней войны. Другой проблемой, вставшей самым острым образом с XVI в., было финансирование войск, требовавшее тесных межведомственных усилий. Приходилось работать прежде всего с Надворным казначейством в Вене, казначействами подвластных земель, особенно Венгрии (Ungarische Kammer, Camera hungarica), и Надворной канцелярией. Споры вращались вокруг извечной проблемы: Совет требовал все больших расходов, а казначейства стремились их всячески ограничить. Тяжкий опыт войн XVII в. заставил Габсбургов разрубить гордиев узел: в 1697 г. была создана своего рода межведомственная комиссия, депутация по общественным, хозяйственным и военным делам (Deputation des publico-oeconomico-militaris), куда входили главы всех трех ведомств и которая выработала концепцию создания и содержания единых вооруженных сил подвластных Габсбургам земель.

Во главе Совета стоял председатель, ключевыми фигурами в его составе были начальник арсеналов (Obristzeugmeister), надзиравший за крупнейшими базами и складами военного имущества в Граце, Лайбахе (Любляна), Триесте и Праге, а также начальник крепостей и ответственный за фортификационные работы (Bausuperintendant), позже подчиненный верховному комиссару по вопросам военного строительства (Obristbaukommisar), местом пребывания которого с 1560-х гг. стала Вена. Главный провиантмейстер (Obristproviantmeister) ведал продовольственным снабжением, наймом — главный мустермейстер (Oberstmustermeister), а оплатой кригсцальмейстер (Kriegszahlmeister). Фердинанд III ввел должности президента и вице-президента Совета. Кроме того, по окончании Тридцатилетней войны, в 1650 г., был создан пост генерального военного комиссара (Generalkriegskommissar), призванного контролировать все вопросы интендантской службы и готовить годовую смету расходов, которая потом передавалась на рассмотрение финансовым учреждениям. При Совете функционировала Надворная военная канцелярия (Hofkriegskanzlei, Cancellarla Bellica), занимавшаяся текущим делопроизводством и состоявшая из секретарей, регистраторов, экспедиторов и переводчиков.

Во главе Совета с самого начала стояли боевые офицеры, имевшие опыт многолетних кампаний, часто из незнатных фамилий. С середины XVII в. президентами Совета оказывались первоклассные стратеги, такие как Раймонд Монтекукколи в 1668–1691 гг. или принц Евгений Савойский в 1703–1736 гг.

Громоздкий механизм военных ведомств в целом выдержал испытание Тридцатилетней войной — самой тяжелой пробои сил за всю историю Габсбургов раннего Нового времени. Был соблюден баланс интересов сословий инкорпорированных земель и короны даже после подавления чешского восстания в 1620 г. Избавившись от балласта многочисленных промежуточных звеньев, «военных комиссариатов» военных лет, распущенных после 1648 г., Габсбурги смогли содержать пусть небольшую, но все же постоянную армию. В 1650–1651 гг. она состояла из 5000 сабель и 14 500 ружей полкового состава, размещенных большей частью по пограничным крепостям. К концу века численность возросла до 100 000 чел.

Военный бюджет XVI в. состоял на две трети из средств Богемской короны и на треть из австрийских. Постановления 1697 г. исчисляли годовое финансирование в 12 млн гульденов, из которых львиная доля 4 млн приходилась на Венгрию. Но создание собственных войск ничего не меняло в дуалистичной основе самой имперской военной машины: собственно от имперских сословии Габсбурги, как и прежде, получали, пусть и на реорганизованной основе, строго определенные квоты контингентов.

Текущее делопроизводство сосредотачивалось в Надворной канцелярии (Hofkanzleì, Cancellaria Aulica), работе которой бургундский опыт Максимилиана придал более стройные формы. Карл V всю свою жизнь выступал пленником многочисленных канцелярий и секретариатов, учреждаемых и ликвидируемых по мере усложнения задач короны. Фердинанд, обреченный защищать интересы германо-австрийского сектора семейной державы, заложил будущее именно австрийской традиции. Громадный круг династических и владетельных проблем влек стремительное разбухание штатов. К 1556 г. его Канцелярия распадалась на несколько секретариатов. Самыми важными из них были по делам австрийских наследственных земель, собственно Империи, Испании, Бургундии, Франции. Еще один секретариат ведал сношениями с апостольским престолом. Формально отдельные канцелярии занимались администрацией корон Богемии и Венгрии. Реально же их старались как можно теснее привязать к австрийским владениям. В 1637 г. в росписи штатов Фердинанда II они даже не были упомянуты, фигурировали лишь богемская и венгерская экспедиции (Expeditio bohémica, Expeditio hungarica) в составе Австрийской канцелярии.

В первые годы правления Фердинанда I вроде бы давала о себе знать былая средневековая традиция: Канцелярия управлялась клириком, епископом Бернаром фон Клесом. После его кончины в 1539 г. Фердинанд решил не замещать собственно пост канцлера. Вместо него была введена должность вице-канцлера, отправлявшаяся профессиональными юристами. Первым из них при Фердинанде стал Георг Гингер фон Роттенэкк, специалист в области канонического права и патристики. Его сменил на этом посту в 1544 г. выпускник Тюбингенского университета без дворянского диплома Якоб Ионас, а в 1558 г. преемником его стал уроженец Ульма знаменитый Георг Зельд. К тому времени Зельд уже состоял в должности имперского вице-канцлера, получив назначение от Карла V еще в 1547 г. Тем самым Королевская и Имперская канцелярии соединились теперь в одном лице. Отныне речь шла собственно об Имперской канцелярии и канцеляриях Богемии и Венгрии. Фердинанду удалось совершить весьма тонкую операцию, совместить важнейшие должности Империи и короны. От успеха ее зависела и степень контроля над имперскими землями: покойный император Карл оставался «чужим» венценосцем для Германии, Фердинанду предстояло искусно «срастить» владения династии с Империей. Во многом это ему сделать удалось.

Имперская канцелярия (Reichshofkanzlei) во главе с вице-канцлером отныне и наряду с Имперским придворным и Тайным советами стала важнейшим каналом влияния короны на имперские земли. До начала XVII в. пост вице-канцлера контролировался дипломированными юристами из горожан. Императору было важно иметь здесь своих людей, поскольку вице-канцлеры готовили проекты, обсуждаемые на Рейхстаге, и были посредниками на переговорах курфюрстов и сословий. На смену уже упомянутому Зельду в 1563 г. пришел Иоганн Баптист Вебер, верный помощник Фердинанда I и его сына Максимилиана II. Опытные юристы, вице-канцлеры всячески стремились поддержать компромисс между престолом и религиозными партиями. С начала XVII в. эту должность замещают потомственные дворяне, причем в регистре имен начинают преобладать непосредственные подданные Габсбургов. Это был знаковый рубеж: в условиях растущей нестабильности императоры стремились «одомашнить» столь значимую должность, посадить на нее надежных ленников короны. Имперская канцелярия потихоньку превращалась в кузницу опытных юристов и администраторов, преданно служивших престолу. Она сохранила структуру секретариатов, число которых и численный состав постоянно варьировались. Особое место занимал испанский секретариат — вплоть до конца правления Карла VI. Родство с мадридской короной и заинтересованность в испанской силе, особенно на полях Тридцатилетней войны, заставляли венских Габсбургов всегда очень внимательно следить за происходившим на Пиренеях.

Как и в прочих надворных ведомствах, практиковалось совмещение должностей: последний канцлер, епископ Клее, был, как мы помним, одновременно главой Тайного совета. Через канцлера и вице-канцлера шла вся важнейшая корреспонденция, касавшаяся имперских вопросов и состояния дел в наследственных присоединенных землях, он представлял регулярные доклады своему государю, состоял в Тайном совете и имел мощнейшие рычаги влияния на правящий курс.

В 1620 г. была выделена отдельная Австрийская канцелярия (Östeneichische Kanzlei). Как уже говорилось, Фердинанд II, идя навстречу сословиям, ограничил компетенцию Имперского Надворного совета только землями Империи. Тем самым Австрийской канцелярии отошли и все судебные прерогативы, включая функции высшего апелляционного суда. Центр тяжести в принятии главных решений, касавшихся всей Империи, окончательно сместился в Тайный совет, Имперский Надворный совет и в Имперскую канцелярию.

Как нельзя лучше двор Габсбургов отражал стремление опереться на надежную клиентелу среди низшего и высшего дворянства. Его история XVI–XVIII вв. — история постоянно менявшихся фракций. При дворе Фердинанда I нашлось место друзьям детства испанцам и нидерландцам. Позже они будут вытеснены австрийцами и чехами, особенно в правление Рудольфа II. Императоры-штирийцы вновь широко откроют двери австрийцам, уроженцам западноимперских земель и итальянцам, всегда, однако, оставляя подле себя надежную группу католиков из Богемии. Конфискация земель мятежных чешских дворян и испомещение на них новой интернациональной клиентелы — блестящий правительственный шаг, позволивший укрепить позиции в инкорпорированных землях. Так, в первой половине XVII в. венский двор превратился в настоящий сплав региональных и национальных групп. Управление ими не только помогало компенсировать недостаточную эффективность правительственных инстанций, но и ясно указывало на важность и подчас ведущую роль протекции, социальной стратегии в сравнении с бюрократическими усилиями. Император не мог превратить курфюрстов в простых титулованных слуг при его утреннем туалете, зато служба при его дворе была пределом мечтании для многих из благородных ленников имперских князей.

Развитие властных институтов в землях Габсбургов в XVI–XVII вв. хорошо показывает проблематичность строгих суждений. В механизме их функционирования и в самих задачах трудно сыскать резкий разрыв с поздним Средневековьем. В эпоху Карла V династии было важно сохранить прочный плацдарм в самой Империи, не дать «соскользнуть» на периферию в условиях резкого расширения подвластных территорий. Интеграция осуществлялась с опорой на старое наследие, в формах, привычных сословному обществу той поры: речь шла не о расширении компетенций самого государя или подконтрольных ему учреждениях и не о централизации в категориях политологии XIX в. Перед нами картина постоянных компромиссов между властью и подданными, между королем и сословиями инкорпорированных королевств и им же как императором и Империей в целом. Они приспосабливались к особенностям регионов и ситуации и создавали эффект своеобразной «многоукладности». Здесь не видно проблесков «абсолютизма», если под таковым подразумевать модель В. Рошера полуторавековой давности, здесь нет ясно выраженного движения в сторону «современной государственности» — мы не видим ни одного критерия, который бы говорил об отделении власти от общества. Религиозный раскол и Тридцатилетняя война заставляли мобилизовывать силы и содействовали укреплению власти в наследственных землях и инкорпорированных королевствах, отчасти подтверждая тезис И. Бурхардта о государствообразующей функции войны. Но это не делало власть более публичной, скорее, напротив, вынуждало договариваться с региональными элитами. Взаимозависимость династии и местных элит наглядно представала в облике венского двора XVII в. Карин Макхарди недавно предложила именовать державу Габсбургов «координирующим государством», смещая акцент с развития институтов на способность договариваться с элитой. Во всяком случае, термин представляется лучшим, нежели разного рода «ранние» или «конфессиональные абсолютизмы». Перед нами лишь слегка откорректированная модель предшествующих столетий. И в этом нам видится особенность «государственного» развития всей Центральной Европы: она самодостаточная зона, со специфическими условиями и общественными структурами, отличными от тех, которые имелись в западных регионах. Стадиально ее развитие едва ли подходит под «образцовый» стандарт централизованных монархий. Рубежи Средневековья и Нового времени здесь гораздо более туманны.

Собственно численность имперских сословий, хотя и варьировалась в раннее Новое время, но в незначительных границах. Матрикулы Вормсского рейхстага 1519 г. сообщают нам о 383 обладателях этого статуса. В середине XVIII в. их насчитывалось 273, а в 1792 г. перед самым концом самой Империи известный правовед Иоганн Стефан Пюттер составил список из 294 леннообязанных короны. Разные факторы влияли на их число: опала, отчуждение лена, вымирание обладателей. Причем далеко не всегда жалование имперским леном влекло представительство ленников на ассамблеях и место в соответствующей курии. Из упомянутых 160 интитуляций с 1582 по 1806 г. в период между 1653 и 1754 гг. лишь в 19 случаях «новоиспеченные» князья добились представительства на рейхстаге: верный знак не только консерватизма всей имперской организации, но и сознательного нежелания старой элиты разбавлять свои ряды выскочками, интересы которых подчас шли вразрез со старой фалангой.

На фоне незначительных перемен еще резче выступала стабильная первооснова, сама иерархия, увенчанная коллегией выборщиков императора — курфюрстами. Состав коллегии, ясно определенный текстом Золотой буллы, заметно изменился в XVII XVIII вв. Как важнейший институт, она оказалась под ударом религиозного раскола и первые изменения претерпела в годы Тридцатилетней войны. В 1623 г. Фердинанд II жаловал герцога Баварии Максимилиана правами на Верхний Пфальц, что автоматически означало и переход к Виттельсбахам курфюршеского достоинства, поскольку Фридрих V Пфальцский оказался в опале еще в 1619 г. из-за своей поддержки чешского мятежа. Габсбургам не удалось, однако, решительно закрепить выгодное для себя предприятие (после перехода курфюршества к Баварии у католиков оказалось прочное большинство в самой коллегии). По Вестфальскому миру Пфальц был восстановлен в своих правах, но и Бавария не лишилась курфюршеских регалий. Так впервые возник прецедент расширения состава коллегии до восьми выборщиков. Причем кальвинистскому Пфальцу была дарована и новая почетная имперская должность, поскольку Бавария сохранила старый чин трухзеса (т. е. стольника) Империи. В 1692 г. возник новый прецедент с дарованием курфюршества Дому Вельфов в лице протестантской Ганноверской линии. Впрочем, это нисколько не ослабляло католические позиции, ибо Пфальц с 1685 г. принадлежал новой пфальц-нойбургской католической ветви. Протестанты по-прежнему располагали лишь тремя голосами.

Буря реформационных лет наложила печать на работу коллегии. Преодоление открытой конфронтации между католиками и протестантами достигалось прежде всего по линии постоянных консультаций между курфюрстами. Аугсбургское соглашение 1555 г. они могли по праву рассматривать как результат собственных усилий. Вопреки, казалось бы, очевидным религиозным разногласиям позиции коллегии укрепились. Это выразилось в практике курфюршеских соглашений безотносительно к представительству на Рейхстагах. Они получили наименование курфюршеских объединений (kurverein), причем духовные курфюрсты формировали даже свое особое рейнское объединение. Уже в начале XVI в. курфюрсты заявили о своих полномочиях на съезде в Гельнхаузене в 1502–1503 гг. В 1558 г. на Франкфуртском съезде в очень напряженной атмосфере передачи императорских регалий Фердинанду курфюрсты выступили с совместным заявлением, в котором подчеркивали незыблемость своих сословных прав (Unio electoralis novissima). В начале следующего века, когда стала очевидной неспособность Рейхстага погасить религиозные разногласия, император перенес обсуждение важнейших вопросов в Курфюршескую коллегию. После того как в 1613 г. окончательно рухнули надежды оживить Рейхстаг, только курфюрсты оставались последними гарантами мира. С 1613 по 1640 г. курфюршеские съезды (Kurfürstentage) по сути подменили собой всеимперскую ассамблею. Это было, впрочем, удобно и Габсбургам, и князьям: в условиях воины требовалось принятие скорых решении по самым острым вопросам. Императору удавалось до конца 20-х гг. получать поддержку от курфюрстов и даже повлиять на состав коллегии, как в случае с баварской инвеститурой 1623 г. Но в целом курфюрсты никогда не упускали свой шанс сохранить лидерство в рядах имперских сословий. Более того, они быстро и резко реагировали при любых попытках задеть интересы чинов. Так было в 1630 г., когда император вынужден был под их давлением уволить своего главнокомандующего Валленштейна и отложить полномасштабную реституцию владений католической церкви. Более того, тогда Фердинанду II не удалось даже заручиться согласием на выборы своего наследника Римским королем. Некоторые историки считают, что именно эти события поставили крест на «абсолютистских» амбициях Габсбургов в Тридцатилетней войне. Но даже возобновление деятельности Рейхстага в 1640 г. нисколько не отодвинуло на задний план курфюрстов: после войны в 1652 г. они еще раз провозгласили неприкосновенность своих прав. Княжеская курия Рейхстага так и не смогла поколебать их лидерство.

Курфюрст Майнцский оставался эрцканцлером Империи. Его главным церемониальным правом оставалась коронация новоизбранного императора, по которому, впрочем, ему пришлось в XVI в. вступить в спор с курфюрстом Кельнским. Дело окончилось в 1654 г. соглашением о разграничении полномочий: этим правом могли пользоваться оба на территории своих епархий (т. е. в Ахене и Франкфурте). За их пределами (т. е. в Аугсбурге и Регенсбурге) устанавливалась очередность. Реальные возможности эрцканцлера получили особо важное значение в эпоху религиозного противостояния. От его позиции и мнения зависело очень многое в судьбах монархии. Здесь проявлялись главные функции эрцканцлера как представителя короны: он предлагал кандидатуры на пост вице-канцлера, вел работу всех курфюршеских и имперских сословных собраний, зондировал почву относительно мнения чинов, обсуждал с императором целесообразность тех или иных запланированных короной акций, мог по согласованию с короной их модифицировать и выступать со встречными предложениями. Однако в условиях географической удаленности от «имперского ядра», все более возраставшей напряженности, особенно после организации Евангелической унии и Католической лиги, в его руки часто переходила инициатива переговоров с коллегами по корпорации. Эрцканцлер Империи все явственнее превращался во влиятельный и очень активный фактор, особенно в западном секторе Империи. Еще заметнее это проявилось после 1648 г., в эпоху, когда Майнцскую кафедру занимал энергичный Иоганн Филипп фон Шенборн (1647–1673).

Должностные обязанности, по традиции остававшиеся за коллегами курфюрста Майнцского, не претерпели никаких изменений в раннее Новое время. Лишь только курфюрст Пфальцский после Тридцатилетней воины вынужден был делить викариатное право с новоиспеченным курфюрстом Баварии. Собственно, сам имперский викариат и превращал курфюрстов Саксонии, Пфальца, а после 1648 г. и Баварии в ключевые фигуры Империи. Вплоть до выборов нового государя к ним как к викариям по соответствующим землям отходили имперские прерогативы раздавать церковные пребенды, жаловать имперскими ленами (кроме княжеских), возводить в дворянское достоинство и даровать титулы, узаконивать наследников. Правда, все эти акты нуждались в последующем утверждении нового императора.

Впрочем, гораздо более значимой стала их роль как главных представителей интересов имперских сословий после распада Рейхстага, в рамках курфюршеских съездов. Прямые и тесные контакты с престолом позволяли эффективно отстаивать свои интересы. С другой стороны, возрастала роль курфюрстов на уровне регионального управления в имперских судебных округах, коль скоро им принадлежало руководство самими округами по наследственным землям, в них расположенным. Особенно это проявилось в годы Тридцатилетней воины: курфюрсты подкрепляли свои интересы не только материальными ресурсами собственных владении, но внушительной группой окружных сословий — сателлитов.

Как и в позднее Средневековье, Рейхстаг оставался ассамблеей сословной элиты, своеобразной витриной сословного общества Священной Империи.

XVI–XVII вв. не внесли новых акцентов в саму систему представительства: как и прежде, Рейхстаг выступал рупором элиты, его подчеркнуто аристократичный профиль резко бросался в глаза в сравнении с представительными органами других монархий. «Политическим институтом» в смысле государственного учения он не был и не мог быть, поскольку основывался на сословно-корпоративном фундаменте. Рейхстаг представлял Империю как совокупность ленников и не был некоей бюрократической инстанцией между короной и чинами. Он сам был Империей. Потому важно не упускать из виду его социальный состав, его практику как форума элиты: на Рейхстагах решали династические вопросы, готовили помолвки и брачные партии, справляли именины и дни рождения, охотились, обменивались слугами, обзаводились протекцией и связями. Он оставался местом общения и формой социальной жизни сословии.

Ядро ассамблеи формировали две курии, или скамьи: курфюрстов и имперских духовных и светских князей. На рубеже XV–XVI вв. постепенно сложилось и представительство имперских городов. Контуры городской и княжеской курии до поры до времени были достаточно размыты: многие городские общины целенаправленно стремились добиться представительства на Рейхстаге, выходя тем самым из-под контроля местной княжеской власти. Проблема представительства, таким образом, сильно зависела от расклада сил на уровне регионов. Быть занесенным в имперский матрикул, т. е. в число тех сословий, которые представляли себя на Рейхстаге, означало добиться и прямого имперского подданства. Споры шли и вокруг княжеского представительства: сильные территориальные государи не склонны были допускать на Рейхстаг своих соседей, ленное подданство которых постоянно оспаривалось. Особенно острым вопрос стал в первой половине XVI в., когда было введено налогообложение на войну с турками: способ уплаты подати, непосредственно в императорскую Казначейскую палату или опосредованно, через княжескую казну, стал и проверкой правомочности отдельных династов числиться в имперском матрикуле.

И все же в век Реформации Рейхстаг предстал в уже сложившейся форме с явно доминирующим княжеским ядром. Во главе курфюршеской скамьи стоял архиепископ Майнцский. Работу княжеской скамьи возглавляли эрцгерцог Австрийский и архиепископ Зальцбургский. Курфюрст Майнцский как эрцканцлер руководил всей работой форума. Созыв Рейхстага мог быть инициирован только короной, правда, с предварительного согласия курфюрстов, что было закреплено в выборной капитуляции 1519 г. С курфюрстами же обговаривались сроки и место проведения Рейхстага. Император формулировал также и вопросы, выносимые на обсуждение: т. н. препозицию. Она, впрочем, могла варьироваться в зависимости от встречных пожеланий сословий.

Ход обсуждения соответствовал давней традиции куриальных дискуссий, в чем лучше всего воплощалось корпоративное начало. Предложенная императором тема обсуждалась сперва раздельно в куриях курфюрстов и князей. При голосовании каждый князь имел столько голосов, сколько непосредственно имперских ленов представлял, а каждый прелат сколькими имперскими духовными княжествами владел. Кроме того, у каждого был еще один голос как чина княжеской скамьи (virilstimmen). Во второй половине XVI в. в рамках княжеской курии сформировалось и представительство имперских графов. Они образовывали две скамьи: графов Швабии и Веттерау. Все они обладали голосами как имперские князья, а каждая скамья к тому же имела еще и коллективный «голос курии» (kuriatstimme).

За переговорами в куриях следовали дебаты между самими куриями. Городская скамья здесь находилась явно на вторых ролях, поскольку князья и курфюрсты могли и вовсе не ставить ее в известность о ходе дискуссии: она участвовала лишь на завершающем этапе, выражая свое мнение по предложенному проекту. Иногда окончательное решение принималось и без учета пожеланий городов. Мнение курфюрстов и князей оставалось решающим. Итоговый проект отправлялся императору или его уполномоченному. В случае если корона находила ответ чинов неудовлетворительным, она могла санкционировать продолжение дебатов. В любом случае решения Рейхстага вступали в силу только после согласия императора.

Как и в истории других имперских институтов, так и в истории Рейхстага видны серьезные перемены, вызванные бурной эпохой религиозных разногласий и конфликтов. Внешне история его распадается на два этапа: на первом с 1495 г. (т. е. с Вормсских постановлений) до 1653–1654 гг. мы видим нерегулярные созывы с разной частотой по отдельным царствованиям. Всего насчитывалось 40–50 ассамблей, причем подавляющее большинство собиралось, особенно после 1555 г., в Аугсбурге или в Регенсбурге. На втором, когда были приняты знаменитые постановления о создании постоянного представительства, т. н. вечного Рейхстага, с 1654 до 1806 г. сословное представительство оседает в Регенсбурге. Здесь постоянно функционировал комитет сословий, который разбирает текущие дела. Исчезла тем самым необходимость постоянных созывов общих ассамблей. Таково было решение, разработанное в статьях Оснабрюкского договора, решение, направленное прежде всего на поддержание постоянного диалога с короной, дабы не допустить в будущем ослабления сословного полюса в напоминание о кризисе начала XVII в. Если на первом этапе по окончании работы каждого Рейхстага принимались отдельные «постановления», обретавшие по согласованию с короной силу имперского закона, то на втором исчезла сама почва для подобных постановлений. На смену им пришли т. н. имперские резолюции, скреплявшие вердикт сословного комитета и короны. Они лишь вкраплялись в непрерывную линию имперского законодательства и не выступали результатом отдельных актов сословно-императорского компромисса.

Более значимыми были внутренние перемены, вызванные Реформацией и ожесточенной борьбой двух, а позже (с учетом кальвинистов) и трех сословных группировок. Аугсбургское соглашение 1555 г. лишь оформило компромисс, но оставило все курии Рейхстага разобщенными по религиозным признакам. Только в середине века Рейхстагу удалось поправить положение: последовательное апеллирование к его мнению как к высшей переговорной инстанции Империи позволило курфюрстам и Габсбургам, особенно Фердинанду, еще раз сплотить имперские сословия. Кризис был временно преодолен.

Во второй половине XVI в. Рейхстаг постоянно выступал барометром стабильности Империи. Габсбурги сознательно поощряли его инициативу и охотно поддерживали переговорный процесс: и протестантам, и католикам было выгодно сотрудничество, соответствовавшее до поры их собственным интересам. Об этом говорит и необыкновенная плотность в работе форума: никогда он не созывался столь часто, как в правление Максимилиана II и Рудольфа II. В то же время сложность работы требовала серьезных подготовительных мероприятий, следствием чего стало распространение практики т. н. сословных комитетов особых комиссий, выбиравшихся чинами для решения тех или иных вопросов. С ними сотрудничал престол, ключевые позиции в них играли по-прежнему курфюрсты.

Положение стало резко меняться к худшему на исходе века. С одной стороны, развал общеимперских органов, прежде всего Камерального суда, вроде бы позволял активизироваться именно Рейхстагу: часть сословии предлагала передать ему функции высшей судебной инстанции. Но, с другой стороны, в самом Рейхстаге зрел антагонизм между радикальными группировками католиков и протестантов во главе с Баварией и кальвинистским Пфальцем. Судебные полномочия Рейхстага оказались обусловлены все более слабым внутренним согласием. Протестанты всегда были в меньшинстве ив курфюршеской, и в княжеской курии, что подталкивало их вождей к самым радикальным акциям. В 1608 г. ими был сорван очередной Рейхстаг в Регенсбурге. Вновь созванный в 1613 г. форум также не пришел к согласию и был распущен без принятия каких-либо постановлений. С тех пор до 1640 г. рейхстага не собирались вовсе: отчасти их функции, как уже говорилось, отошли к курфюршеским съездам. Лишь перспектива полного хаоса в Империи и военного поражения побудила Габсбургов возобновить его деятельность: по сути переговоры в Мюнстере и Оснбарюке напоминали работу «распыленного» Рейхстага, в ней участвовали все непосредственные чины короны. Вестфальский мир узаконил постоянную деятельность сословного представительства. Но военные годы не прошли даром: именно тогда курфюрсты в полной мере смогли ощутить свою реальную мощь и влияние. Попытки княжеской курии ограничить их полномочия провалились, Рейхстаг вышел из воины с окрепшей курфюршеской олигархией.

Вместе с тем Оснабрюксий договор зафиксировал и новый механизм в разрешении религиозных вопросов. Теперь в случае возникновения споров, затрагивавших вопросы веры, прибегали к практике «раздела по частям» (itio in partis). Смысл заключался в том, что решение принималось не куриальным голосованием (протестанты по-прежнему были в меньшинстве), а делением на католическую и протестантскую половины форума. Протестантскую группу (corpus evangelicojwn, включая кальвинистов) возглавлял курфюрст Саксонии, католические сословия (coipus catolìcorum) — курфюрст Баварии. Обе части обязаны были договариваться друг с другом вплоть до «полюбовного соглашения» (amicabitis compositio). Такой механизм исключал острую конфронтацию, но предусматривал тяжелейший переговорный процесс. Впрочем, во многом страх перед хлопотными дебатами заставлял обе стороны воздерживаться от громких заявлений: на деле принцип itio in parties практически ни разу не был применен.

Вормсский Рейхстаг 1495 г., провозгласив общеимперский мир, навсегда запретил межсословные распри и узаконил высший судебный орган Империи. Сословия уже давно добивались ее умиротворения, но боялись оказаться под жестким давлением короны и потому с начала XV в. стремились учредить независимую судебную инстанцию. Максимилиан I уже с конца 80-х гг. вынужден был вплотную заняться обсуждением этого вопроса. Император, как и чины, прекрасно осознавал необходимость в создании суда, но он никак не хотел делиться прерогативами в пользу подданных. Князьям же важно было удалить будущее судебное присутствие от наследственных земель Габсбургов, сделать его подконтрольным сословиям. Итогом стал компромисс: летом 1495 г. по окончании Рейхстага император утвердил первый устав суда, в котором отразились пожелания и чинов, и короны. Отныне он именовался Имперским камеральным судом (Reichskammergericht, иногда в источниках: Cammergericht) в отличие от старого княжеского Камерального суда Габсбургов, названного так, поскольку он имел постоянное присутствие при особе государя, т. е. при его покоях. В октябре во Франкфурте Максимилиан лично открыл его работу, введя в должность судьи своего давнего друга франконца Эйтеля Фридриха фон Цоллерна. Так возник в сущности первый общеимперский институт, призванный обеспечить земский мир.

Однако скоро обнаружилась нехватка средств к содержанию нового детища, с сословиями по этому поводу шли нескончаемые споры, и в 1499 г. работа суда была приостановлена. Лишь спустя годы, в 1507 г., Максимилиану удалось нормализовать его деятельность. Но продолжалось скитание по городам Империи: «посадить» суд в наследственных землях было нельзя, а пребывание его в любом другом городе Империи ложилось на город столь тяжким бременем, что пугало руководство общин. Так, по очереди эстафету прибежищ принимали Франкфурт, Вормс, Шпейер, Эсслинген. Лишь при Карле V в 1527 г. суд наконец обретет долгий покой в Шпейере. Там он оставался вплоть до 1689 г., когда чудовищные опустошения, учиненные французами в войне за Пфальцское наследство, вынудили вновь и в последний раз поменять пристанище: он перебрался в маленький гессенский городок Вецлар, где и оставался до 1806 г.

Аугсбургский Рейхстаг 1547–1548 гг. упорядочил его финансирование: впредь каждый имперский чин, занесенный в имперский матрикул, обязан был в два срока (на весеннюю и осеннюю франкфуртские ярмарки) уплачивать строго установленный взнос. В 1654 г. было принято решение собирать взносы сперва в отдельных округах и оттуда направлять имперскому сборщику налогов во Франкфурт-на-Майне.

Уже статьи первого уложения 1495 г. выдавали напряженное противостояние короны и регионов. Реальные полномочия возглавлявшего это учреждение камерального судьи были ограниченны: судья не вел заседания и не выносил приговоры, он лишь открывал и закрывал сессии и надзирал за самим процессом, его функции были скорее представительскими. В торжественных случаях он восседал под балдахином с геральдическими знаками Империи и сжимал в правой руке черный церемониальный жезл, врученный первому председателю еще самим Максимилианом в 1495 г. Настоящая работа ложилась на плечи 16 судебных заседателей, или асессоров. Они делились на две скамьи: «ученых» и «дворян». На первой сидели дипломированные юристы, лиценциаты или доктора, на второй представители благородного сословия без дипломов, причем два заседателя должны были принадлежать к высшему дворянству, ибо замещали самого судью. Число их определялось не требованиями судопроизводства, а интересами сословий и короны. Каждый курфюрст имел право предлагать по одному асессору, к ним добавлялись кандидаты других имперских чинов, в то время как император выставлял лишь двоих — от имперской Бургундии и от наследственных австрийских земель. Введение в 1500 г. первых шести судебных округов с правом представительства от каждого округа вполне естественно превращало суд в форум сословных кандидатов: их было 14 из 16. К тому же сам судья, как было упомянуто, хотя и назначался короной, но имел чисто представительские полномочия. В 1555 г. число заседателей было увеличено до 24, за счет того что каждый судебный округ обязан был наряду с юристом послать и одного представителя от имперского рыцарства. Новое уложение 1654 г. еще раз расширило состав суда до 50 персон, из которых уже половина назначалась имперскими округами. Это говорило лишь о победе сословий, коль скоро сами округа формировали непосредственные имперские чины.

Асессоры образовывали ядро, но сам суд обслуживал по тем временам внушительный аппарат чиновников. К их числу относились прежде всего прокуроры и адвокаты, трудившиеся над расследованием самих прецедентов и представлявшие интересы сторон в судебном состязании. На них ложилась вся черновая работа по подготовке собственно процессов. Отдельный штат был представлен нотариусами, обязанными вести корреспонденцию и регистрировать судебные постановления. Работа эта была весьма ответственна, поскольку в ходу была система исчерпывающих письменных реляций по каждому случаю, а кроме того, любое заявление сторон оформлялось в письменном виде и подлежало самостоятельному изучению. Все это требовало аккуратности в учете и хранении документов. При суде имелась и собственная канцелярия. Над ней надзирал архиепископ Майнцский в качестве эрцканцлера, повседневную же работу вели собственно канцлер и штат подчиненных ему секретарей. Главные их обязанности заключались в ведении официальной корреспонденции с имперскими чинами и короной, а также в хранении архива Камерального суда.

Растущее число исков требовало внутренней реорганизации. На Аугсбургском рейхстаге 1530 г. было принято решение в связи с увеличением числа заседателей свести их в два сената во главе с самостоятельными председателями. Они выступали заместителями камерального судьи. В период успешного функционирования суда число самих сенатов порой увеличивалось до четырех. Но постановления 1654 г. окончательно узаконили двухпалатное учреждение.

Цель суда защищать мир в землях Империи. Подразумевалось в первую очередь пресечение межсословных распрей и практики «кулачного права». Напрямую решением этих проблем занимались с 1500 г. судебные округа. Но практическая деятельность самого суда непосредственно касалась этой главной задачи. Суд обязан был рассматривать любые иски, так или иначе затрагивавшие интересы имперских чинов, если последние не находили разрешения на уровне территориальной юстиции. Иными словами, любой подданный имперского сословия, включая крестьян и горожан, имел право инициировать процесс. Непременным условием, правда, становилось вынесение вердикта судами нижних инстанций, с которыми не был согласен истец. Исключение делалось лишь для непосредственных подданных короны: они могли напрямую обращаться в имперский суд. Территориальные князья уже давно стремились создать судебный иммунитет для своих подданных, логика развития отдельных княжеств влекла формирование цельной судебной системы на уровне регионов, ограничившей возможность апелляции к «внешним» инстанциям. Текст Золотой буллы уже фиксировал за курфюрстами право запрета на апелляции для подданных ― privilegium non appellando. Суду приходилось считаться с этим правом, но на деле при благосклонном молчании короны к производству принимались дела и от территорий с правом ограниченной апелляции.

Кроме того, Камеральный суд разрешал конфликты между равными по сословию — имперскими графами, имперскими духовными князьями и имперскими светскими князьями, а также занимался фискальными вопросами, связанными с различными правонарушениями в системе налогообложения. Принимались к рассмотрению и дела, затрагивавшие компетенцию местных судов и законодательства, как, например, в случаях, когда княжеская власть наносила, по мнению истцов, ущерб обычному праву и вводила всевозможные юридические новшества.

Несомненно, суд играл большую роль в системе отношений между короной и ее непосредственными ленниками. Довольно широкие полномочия создавали возможность вмешиваться в территориальную юстицию, тормозить рост княжеской власти. Императоры раннего Нового времени прекрасно видели выгоды, заключавшиеся в судебных компетенциях. Хотя сословия и контролировали большинство мест, все же сама работа суда предполагала наличие единства, внутреннего согласия, профессиональной солидарности, обеспечивавших высокий авторитет. Даже в период нового витка напряженности в Империи на исходе XVI в. была опротестована лишь малая толика всех судебных постановлений.

Впрочем, и это учреждение не миновали испытания XVI–XVII вв. Реформация расколола корпус заседателей по религиозному признаку. Император Карл V пытался использовать ситуацию к своей выгоде, стремясь сохранить за католическими асессорами большинство мест и тем самым, правда, косвенно, повлиять на работу суда. Парадоксальным образом религиозная борьба создавала возможность сделать суд более зависимым от императора. Аугсбургские постановления 1555 г. провозгласили принцип паритета, но на деле среди асессоров всегда было больше католиков. Но источником настоящей беды стали отнюдь не внутренние разногласия. Решения Аугсбургского рейхстага предусматривали организацию т. н. ревизионной комиссии, которая должна была регулярно проверять работу суда. Лишь только после заключения комиссии судебные постановления подлежали исполнению. Сама комиссия состояла из имперских князей, наполовину из протестантов, наполовину из католиков. Деятельность ее протекала вполне безмятежно до тех пор, пока один из членов комиссии архиепископ Магдебургский, будучи лютеранином и сыном бранденбургского курфюрста, не отказался слагать с себя духовный сан католического прелата, что требовалось по условиям 1555 г. Возник громкий скандал, католики грозились бойкотировать сессии комиссии, тем же отвечали протестанты, в случае если архиепископ будет выведен из ее состава. Император Рудольф после долгих колебаний решился все же поддержать католических единоверцев, тем более это соответствовало букве имперского закона. В ответ протестанты привели в исполнение свои угрозы и комиссия перестала собираться. Работа суда оказалась фактически сорвана. Попытки реанимировать его или даже передать его компетенции особым комиссиям Рейхстага также провалились. Понадобилось почти полвека драматичных потрясений, прежде чем по окончании Тридцатилетней войны в 1654 г. деятельность суда была возобновлена. Принятые тогда постановления гораздо тщательнее и осторожнее отнеслись к уязвимым религиозным пунктам.

Еще одним детищем максимилиановских реформ стало создание судебных округов. Современникам было ясно, что эффективность земского мира проистекала из лояльности регионов. Иными словами, будущее Империи зависело от стабильности на уровне территорий. В 1500 г. по обоюдному согласию сословий и короны территория Империи была поделена на шесть округов, к которым в 1512 г. добавилось еще четыре. Географически они охватывали большие исторические массивы. Северный сектор включал в себя территории Нижнесаксонского округа. В Центральной Германии располагались Верхнесаксонский и Франконский округа. На юге, охватывая наследственные земли Габсбургов, тянулись Бургундский, Швабский, Баварский и Австрийский, а западные земли, расположенные вдоль Рейна, были включены в состав Нижнерейнско-Вестфальского, Верхнерейнского и Рейнско-курфюршеского округов. Поначалу окружная система напрямую была связана с деятельностью имперского правительства, созданного при Максимилиане в 1500 г., но малоэффективного в силу крайней разобщенности интересов представленных в нем чинов. Первые округа еще не были судебными в полном смысле слова, а скорее выборными: от каждого должны были выбираться по одному представителю «от рыцарства, докторов и лиценциатов^ для имперского правительства. С 1507 г. было решено выбирать в тех же округах и по одному представителю для имперского суда.

По мере того как идея и практика общеимперского правительства уходили в прошлое, все более весомой становилась роль округов как гарантов земского мира. Решающие перемены произошли в 1521–1522 гг., когда был принято новое уложение о порядке исполнения судебных постановлений имперского правительства. Округам был придан прочный институционный каркас, началась их история как собственно административно-судебных частей Империи. Дополнительным толчком стала и постоянная турецкая угроза. Округам надлежало быстро и эффективно принимать решения по запросам короны, которые касались в первую очередь формирования воинских контингентов и финансирования военных операций. Они становились своеобразными фискальными ячейками Империи.

Уже после Тридцатилетней войны округа окончательно легли в основу имперской военной организации, когда в 1681–1682 гг. при Леопольде I было принято первое военное законодательство в истории Империи. Оно предполагало формирование единой армии за счет окружных контингентов общей численностью в 40 тысяч мушкетов и сабель. Самый большой контингент, почти в 20 %, приходился на долю наследственных земель Габсбургов. Тогда же были созданы окружные военные кассы с самостоятельными бухгалтериями, обеспечивавшими генералитет и офицерский состав. Так, после долгих проб и экспериментов, тянувшихся от позднего Средневековья, сложился наконец механизм всеимперской мобилизации. Он дополнился на исходе века уже упомянутыми распоряжениями по наследственным землям. В итоге сложился двуединый военный организм войск наследственных земель и имперских сословий. При всех недостатках, громоздкости аппарата и недостаточной эффективности он оставался главной опорой во всех крупнейших испытаниях — от турецких войн Леопольда I до коалиционных войн Франца II.

Территория каждого округа в обязательном порядке охватывала владения одного или нескольких имперских князей. Центральным органом управления здесь становились Окружные съезды (Kreisetag), представлявшие владельцев всех непосредственных имперских ленов. Съезды принимали решения по всем текущим вопросам и полномочны были выбирать окружное руководство. Каждый представленный чин обладал одним голосом. В качестве окружных начальников (Kreiseoberst) как правило, фигурировали и старшие по статусу имперские князья. Помимо них назначались также советники, представители собственно окружного начальника, канцелярия, управляющие кассой и архивом. В южных округах с пестрой мозаикой духовных и светских ленов часто избирались два руководителя князь церкви и светский чин. Понятно, что состав съездов напрямую зависел от количества чинов округа: сравнительно малочисленные курии на севере резко контрастировали с многолюдьем южных съездов. Так, например, Швабский округ собирал на своих ассамблеях свыше 100 представителей, в то время как Франконский, Баварский и Нижнесаксонский — немногим более 20.

Структуры территориального управления Империей выдержали кризисы XVI–XVII вв. Они внесли свой вклад в поддержание единства обширных регионов и в целом выступили проводниками интересов короны. Разумеется, были сбои. В ходе Тридцатилетней войны региональное представительство зачастую выступало средством сословной оппозиции. Так, например, в 1625 г. потерявшие надежду на спасение от давления со стороны католического блока протестантские чины Нижнесаксонского округа избрали своим протектором короля Дании и тем самым «вскрыли» Империю изнутри, впустив в ее пределы иноземные войска. Позже подобные демарши предпринимались в Центральной Германии в годы шведского военного присутствия. Но медленное оздоровление правительственных институтов, наметившееся после возобновления работы Рейхстага в 1640 г., стало ощущаться и в округах. Уже накануне подписания Вестфальских трактатов энергично обсуждалась тема возобновления диалога между короной и регионами. Император прекрасно видел выгоды консолидации: округа по сути выступали единственным механизмом контроля над близкими и дальними частями Империи. Оснабрюкские статьи 1648 г. окончательно закрепили окружную систему. Габсбурги сохранили важнейший канал влияния на своих подданных.

Что мы видим в итоге? Империя уцелела в кризисах раннего Нового времени, она оставалась мощным фактором европейской истории. Огромную роль в сохранении внутреннего единства сыграли учреждения, созданные на исходе Средневековья. Они стали результатом осознанной необходимости, когда сложилась «патовая ситуация» (Ф. Пресс) в отношениях между сословиями и короной, когда обе стороны уже не могли добиться большего за счет друг друга. На рубеже веков был переброшен мост, связавший интересы Габсбургов и региональных сил. Достроенный и укрепленный в XVI в., он не рухнул под тяжкими ударами раскола и Тридцатилетней воины. Императору удалось приспособить правительственные структуры к менявшимся условиям. Империя не стала ближе к государственной модели XIX в., а наследственные земли Габсбургов не обрели государственной унификации Нового времени. Но Габсбурги смогли остаться «в Империи», не растеряв своего наследства.

В конечном счете перед нами уникальность именно имперской модели: и статус императора, и придворные учреждения, и региональные структуры постоянно оставляли место для интересов и носителей высшей власти и сословий. Сохранялось пространство собственного созидания: территориальные силы могли укреплять собственный фундамент, но корона всегда обладала шансами вмешаться в региональную конъюнктуру. Так складывался баланс, умение учитывать интересы сторон. Культурное наследие Центральной Европы очень хорошо отразило этот парадоксальный дуализм: великолепие немецких резиденций не смогло затмить имперского блеска Вены.

Политический строй англосаксонских королевств, несмотря на сходство с другими германскими государственными образованиями, обладал определенным своеобразием, обусловленным длительным сохранением родоплеменных пережитков и замедленным становлением феодализма.

Англосаксонский конунг являлся прежде всего военным предводителем, избиравшимся из представителей определенного рода сначала фолькмотом (англ. folkmoot — народное собрание), а позднее — уитанагемотом (англ. mtenagemoot — совет мудрых). Уитанагемот собирался в среднем два-четыре раза в год для решения важнейших вопросов внешней и внутренней политики королевства. В его состав входили: король (иногда с королевой и сыновьями), епископы и аббаты крупнейших монастырей, представители родоплеменной знати (элдормены — англ. ealdorman, eorl; лат. dux)[19] важнейшие должностные лица двора (тэны) и наиболее знатные из королевских дружинников (гезиты), о которых речь пойдет чуть ниже.

Общее число уитанов в англосаксонских королевствах колебалось от 15 до 30, в объединенном королевстве их насчитывалось около 100. Без совета и согласия уитанов не вводились экстраординарные поборы, не могли решаться вопросы о войне и мире. Согласие уитанов было необходимо даже в том случае, когда король хотел сделать земельные пожалования кому-то из приближенных. Уитанагемот являлся верховным судом, в котором судили высокородных лиц, подлежащих исключительно королевской юрисдикции, а также рассматривали как уголовные, так и гражданские дела, не получившие удовлетворяющего стороны решения в судах низших инстанций. Уитаны избирали королей и оказывали влияние на избрание прелатов. Более того, хотя начиная с VIII в. королевская власть осмысляется как власть, данная Богом, уитаны могли низлагать неугодных им правителей. К началу IX в. наметился переход к наследственной королевской власти, при этом сохранилось обязательное утверждение нового государя Советом уитанов. Несмотря на усиление королевской власти, которому в значительной степени способствовало объединение англосаксонских королевств под властью правителей Уэссекса, уитанагемот сохранил за собой ряд важнейших функций.

Как и на континенте, в Британии центром сосредоточения постепенно зарождающихся в рассматриваемую эпоху органов государственного управления был королевский двор. Двор был неразрывно связан с персоной короля, поскольку именно монарх определял его местонахождение (согласно английскому обычному праву территория двора ограничивалась радиусом 12 миль вокруг того места, где находился король). Королевских министериалов этого периода можно условно разделить на две группы: гезитов (англ. gesith — товарищ; лат. comes, comes regis, comites) и тэнов (англ. then, thegan, thegn — слуга, мальчик; лат. minister, minister regis). В англосаксонской литературе «гезиты», как правило, обозначают воинов, сопровождающих военного вождя, живущих в его доме или по крайне мере получающих от него вознаграждение за свою службу. Отряд гезитов имел не только король, но и все военные вожди, а также представители родоплеменной знати (эрлы). Среди гезитов особенно почетными являлись должности личного оруженосца короля (англ. waepen-bora, swyrd-bora; лат. armiger, spatarius) и знаменосца (лат. signifer). В латинских документах VIII в. гезиты часто именуются optimas — «лучшими людьми», что свидетельствует об их высоком социальном статусе. Помимо многочисленных дружинников-гезитов особу короля и королевские покои защищали избранные охранники (англ. thingamenn, от thingamannalip — thegnung, thenung, thening — служба; лат. ostiatius от ostium — вход, дверь). Высокий статус гезитов объяснялся той важной функцией, которую они выполняли в обществе, ведь защита подданных и сохранение мира в королевстве считались важнейшей задачей государя на протяжении всего Средневековья. После Датского завоевания в источниках можно встретить упоминания об особой личной вооруженной охране короля (huscarls, housecarles). Дружинники жили при дворе, ели за королевским столом. После Нормандского завоевания функции начальников huscarls стали выполнять коннетабли (constables).

Между тем, сколь бы ни был высок статус королевских дружинников, ведущие позиции в зарождающейся королевской администрации, безусловно, занимали не воины, а «слуги». Все придворные именовались тэнами, при этом все они имели разный, хотя и трудно различаемый современными исследователями, статус. Как свидетельствует Ассер, биограф короля Альфреда (X в.), «слуги короля (лат. regis satellites) были весьма разумно разделены на три когорты таким образом, чтобы первая группа оставалась и служила при королевском дворе день и ночь в течение месяца, когда месяц заканчивался, приходила вторая группа, а первая отправлялась по домам»[20]. За службу тэны получали от короля награду, выражавшуюся, как правило, в земельных наделах. Близость к персоне короля повышала и социальный статус тэна, что нашло отражение в более высоком вергельде, защищавшем его жизнь. Согласно законам общинник-кэрл, пожелавший стать тэном, должен был иметь по меньшей мере пять гайд земли. Но одной земли было недостаточно, поскольку ко времени правления короля Эдгарда (958–975) статус тэна стал наследственным. После Датского завоевания слово «тэн» перестает обозначать исключительно слуг короля, выделенных из общей массы подданных и обладающих привилегированным статусом в обществе: в это время термином «тэн» обозначают всех свободных подданных без исключения.

Говоря об организации жизни двора и королевского хозяйства, следует отметить, что в Англии никогда не существовало должности, аналогичной майордому франкских королей. И хотя сам термин major domus изредка встречается в текстах, за ним, как правило, скрывается доверенное лицо королевы, помогающее ей управлять хозяйством и слугами. Гораздо чаще для обозначения этого, безусловно, важного должностного лица употребляются англосаксонские термины — oferealdorman (англ.) или «элдормен всего ее хозяйства». Подотчетность оферэлдормена непосредственно королеве препятствовала его превращению в главу администрации всего королевства. Конечно, некоторые духовные или светские лорды порой могли сосредоточивать в своих руках огромную власть, но сама должность майордома так и не возникла.

Большое влияние на королей оказывали упоминаемые в эпических произведениях мудрецы (англ. thyle; лат. oratores). Это были личные советники — самые влиятельные и заметные придворные в англосаксонскую эпоху. В отличие от собиравшихся несколько раз в год уитанов, являвшихся скорее свидетелями королевской воли, чем реальными советниками, тили были призваны реально помогать государю принимать решения по всем важнейшим вопросам. Мудреца не следует путать с поэтом-певцом (англ. scop; лат. poeta, vates), хотя искусство слагать и исполнять песни и пользовалось при дворе большим почетом. Скопы не только развлекали короля и его гостей на пирах, но и были хранителями исторических преданий. Они также могли принимать участие в воспитании королевских детей.

В конце IX в. начинают встречаться упоминания о трех из четырех ключевых придворных должностей: камерарии, кравчем и стольнике (дапифере). Следует подчеркнуть, что ни одно из этих должностных лиц не обладало каким-либо политическим могуществом за пределами двора. По всей видимости, должности камерария и кравчего возникли значительно раньше других, поскольку упоминание о них встречается уже в «Беовульфе».

К сфере деятельности камерария (англ. chamberlain; лат. camerarius) относились прежде всего личные покои короля и все, что в них находилось, включая одежду, драгоценности, личное вооружение короля, документы и т. д. В англосаксонскую эпоху при дворе короля обычно было несколько камерариев, разделявших между собой различные обязанности: например, rail-thegn (hraegel-weard, hraegelthegn) был ответственен за королевский гардероб; bur-thegn (лат. cancellarius, scriniarius) являлся непосредственно хранителем покоев, а также находящегося в них сундука с королевскими документами; постельничий (англ. bed-theng; лат. cubicularius, custos cubile) прислуживал государю в спальне. Постепенно эти обязанности становятся отдельными должностями, а их исполнители лицами, подотчетными главному камерарию.

Одной из важнейших обязанностей камерария было хранение королевской казны. Первоначально ответственность за казну могла лежать на жене конунга и ее доверенном элдормене. Королевские драгоценности хранились в сундуках непосредственно в монаршей опочивальне или прилегающих к ней покоях. Начиная со времени правления Кнута Великого, т. е. с первой половины XI в., большая часть королевской казны находилась в Винчестере, где за нее нес ответственность особый, не обязательно подчиненный камерарию, тэн (англ. bower-thegn, hordere; лат. cellarius). Однако известно, что даже Эдуард Исповедник (1042–1066) держал сундук с драгоценностями непосредственно в своей спальне.

Из подчиненных камерарию тэнов особое положение занимали находящиеся в непосредственной близости от короля постельничие. По всей видимости, на эту ответственную должность назначались прежде всего королевские фавориты. Уже в англосаксонскую эпоху влияние постельничих на политику было поистине исключительным: они были главными неофициальными советниками короля. После Нормандского завоевания должность камерария стала наследственной в доме Веров. Вильгельм I (1066–1087) пожаловал Альберту де Веру титул magistram camerariam totius Angliae in feodo hereditary tenendam. Последним камерарием в этом семействе был Генри де Вер (1593–1625), 18-й граф Оксфордский. Со временем данная наследственная должность превратилась в почетное звание, поэтому неудивительно, что для управления королевскими покоями понадобилось учредить новую должность — королевского камерария (лат. camererius Regis; англ. King's chamberlain).

Первые упоминания о почетной должности кравчего (англ. butler, bearer, byrel) можно найти в англосаксонских эпических поэмах. При этом в них в качестве кравчих часто выступают не только мужчины-тэны, но и женщины жены и дочери конунгов. В обязанность кравчего входила не только подача напитков, но и присмотр за винными погребами.

Самые ранние упоминания о должности стольника датируются первой половиной X в. (правление королей Этельстана и Эдмунда). Для обозначения этой должности используются как производные от древнеанглийского слова «блюдо» — disc-thegn; discifer, так и латинский термин dispensator и производное от слова «трапеза» (daps) — dapifer. В сферу деятельности стольников-дапиферов, которых обычно при дворе было несколько, входила организация королевских трапез, присмотр за кладовыми и обеспечение хозяйства всем необходимым. По всей видимости, до Нормандского завоевания обладатели этой должности не были особо важными фигурами при дворе, поскольку упоминания о них в королевских грамотах встречаются весьма редко. В первую очередь дапиферы заведовали королевским столом и припасами. В подчинении у них находились все слуги, связанные с кухней, поставкой и охраной продовольствия (praecisores). В конце англосаксонского периода исполнитель должности стольника нередко обозначался не как дапифер, а как сенешаль (лат. seneschallus) или стюард (stigward от англ. stig — холл, зал и weard — опека, попечение). Синонимичность понятии «дапифер» и «сенешаль» сохранялась по крайней мере до конца XI в. Например, при дворе Вильгельма II Рыжего (1087–1100) находился некто Удо, мажордом короля, которого также именовали сенешалем или дапифером.

При Эдуарде Исповеднике, когда организация жизни английского двора испытала на себе значительное нормандское влияние, из подчиненных дапиферу-стюарду должностных лиц особое влияние приобрели ловчие (лат. venatores regis) и сокольничие (лат. accipitrarius), в обязанность которых входила не только организация королевской охоты (фактически охота была единственным светским удовольствием, от которого Эдуард не мог отказаться), но и поставка дичи на королевский стол.

В отличие от континентальных государств в англосаксонских королевствах должности, связанные с королевской конюшней, не занимали важного места в придворной администрации. Над многочисленными конюхами (horse-thegn; лат. minister equorum) низкого статуса стоял королевский тэн — hors-thegn (лат. summus minister equorum). В законах Уэссекского короля Ины (688–726) упоминаются также особые слуги короля, связанные с конной службой, — horswealh. Предположительно это были верховые гонцы, в обязанность которых входила доставка королевских писем и указов.

Возвышение должностных лиц, ответственных за конюшню, началось лишь после датского завоевания. При датчанах глава конюшни, как правило, именовался не hors-thegn, а сталлер (stadere; лат. stabularius, comes stabuli). При английском дворе должность сталлера впервые встречается в хартиях Кнута (ок. 1032). В источниках, относящихся к правлению Эдуарда Исповедника, эта должность упоминается довольно часто, но только в официальных документах. Вероятно, этимология слова сталлер восходит не к латинскому stabulator, а к древнескандинавскому stallr, значение которого ближе к современному английскому слову stall (стойло). Это слово имеет общегерманское происхождение и весьма отдаленно связано с латинским stabularius. В Норвегии в XIII в. сталлер совмещал несколько функций: он был глашатаем короля во время публичных церемоний, главой и судьей дружинников, отвечал за лошадей и другие королевские средства передвижения. Какие из этих функций были у английского сталлера — неизвестно. Существует предположение, что сталлер мог исполнять и функции военного командира. Одновременно на службе находилось несколько сталлеров (двое или даже четверо, среди которых один мог считаться главным). Во время правления Эдуарда Исповедника, когда при английском дворе усилилось влияние нормандских традиций, наряду со сталлерами появляются упоминания о маршалах. После Нормандского завоевания упоминания о сталлере исчезают окончательно.

До IX в. в источниках не встречается свидетельств существования в англосаксонских королевствах даже рудиментов королевской канцелярии. Вместе с тем от этого периода до нас дошел огромный корпус королевских хартий, что позволяет предположить существование специальных клерков или даже целого скриптория при королевских дворах. Впрочем, первые упоминания о scriptorium относятся к X в. Следует отметить, что печати, скреплявшие королевские хартии, в этот период были вислыми и двухсторонними (как на папских буллах), а не односторонними, приложенными к листу (как на французских и имперских документах). С эпохи Кнута Великого можно проследить биографии некоторых клириков, которые начали карьеру писцами при королевском дворе, а закончили — епископами и аббатами.

Вскоре после победы в битве при Гастингсе (14 октября 1066 г.) нормандский герцог Вильгельм был коронован английской короной. Свое право на трон Англии Вильгельм основывал не на завоевании, а на родстве с Эдуардом Исповедником и на согласном с обычаями избрании. Возглавляемый архиепископом Йоркским уитанагемот признал Вильгельма законным королем. Желая снискать поддержку населения, Вильгельм клятвенно обещал «соблюдать добрые законы и обычаи времен короля Эдуарда». Это обещание будут повторять и преемники Вильгельма. Вместе с тем Нормандское завоевание не могло не внести определенные изменения в систему управления государством и структуру английской администрации. При этом необходимо подчеркнуть, что, поскольку Англия и Нормандия оставались независимыми друг от друга в политическом плане, эти территории продолжали управляться по отдельности. Этот принцип раздельного управления действовал даже после того, как по договору в Бретиньи (1360) английский король получил континентальные земли в суверенное владение. Разница в организации управления территориями, законах, обычаях и традициях не означала отсутствия влияния континентальной системы на островную. Начало преобразовании английской администрации по подобию нормандской было предпринято еще Эдуардом Исповедником, много лет проведшим при нормандском дворе, но основные изменения были произведены в правление Вильгельма I и Генриха I (1100–1135). В планы государей из новой нормандской династии не входило упразднение древних английских учреждений и должностей.

Подобно другим странам Западной Европы эпохи Средневековья, в Англии вплоть до конца XV в. разделение должностей на придворные и государственные было более чем условным. В любой момент вся сложная система взаимоотношений высших и низших должностных лиц могла оказаться сведенной к простои схеме: в эпоху Средневековья административная система состояла из короля и подданных, при этом статус и степень вовлеченности последних в государственные или придворные дела всецело зависели от воли монарха. Говоря об эволюции многих важнейших административных институтов и должностей из придворных в государственные, следует отметить, что порой она могла занимать несколько столетий.

Курия нормандских герцогов, о которой известно довольно мало, по всей видимости, была очень похожа на курию Капетингов: в ней были те же должностные лица со сходной компетенцией. В Англии же курия Вильгельма Завоевателя и его потомков сочетала традиционные англосаксонские и нормандские черты. Важно отметить, что слово curia имело весьма широкое содержание: оно применялось не только к чрезвычайным собраниям (подобно уитанагемоту, Великий совет — Magnum Consilium созывался три раза в год), но также и к постоянному совету короля, так называемой Малой курии. В источниках слова curia и consilium часто употребляются в качестве синонимов. Несомненно, англичане смотрели на участников Великого совета как на преемников уитанов (в источниках встречаются термины witan и sapientes). Подобно уитанагемоту, королевская курия состояла из постоянно меняющегося числа лиц, приглашенных непосредственно королем: королевских родственников, приближенных, должностных лиц, представителей Церкви, светских сеньоров и случайных участников. Избранные королем из числа придворных члены Малой курии — стюард, батлер, канцлер, казначей (камерарий), коннетабль и подчиненный ему маршал возглавляли судебную, финансовую и военную службы.

Как типичная феодальная курия, Малая курия английского короля представляла собой по сути два учреждения: высшую судебную (Королевскую курию — Curia Regis) и высшую финансовую (Палату шахматной доски — Court of the Exchequer, Exchequer, лат. Curia Regís ad Scaccarium[21]) инстанции. При этом вплоть до начала XIII в. судебная и финансовая функции курии важнейшего административного органа двора и всего королевства были тесно переплетены.

Во главе Curia Regis и Curia Regis ad Scaccarium стоял король или замещавший его юстициарий (лат. justiciarius totius Angliae) — в документах эта должность часто встречается в соединении с прилагательными «верховный» или «главный» (лат. summus, capitalis). Юстициарий действительно являлся главным помощником короля, его заместителем во время частных и продолжительных отлучек на континент. Следует отметить, что эти периоды могли длиться несколько лет: например, Вильгельм I отсутствовал в Англии четыре года подряд с 1076 по 1080 г., а Генрих I дважды покидал королевство на год и дважды — на два года.

Впервые должность заместителя (франц. viceroy; лат. vicarious, procurator), впоследствии получившего название юстициария, была учреждена в марте 1067 г. Вильгельмом Завоевателем сразу для двух доверенных лиц: для брата короля епископа Байе Одона и преданного соратника Вильгельма Фиц-Осборна. В отличие от других приближенных короля, например архиепископа Кентерберийского Лан-франка, только эти заместители пользовались в отсутствие государя всей полнотой королевской власти. При Генрихе I роль управляющего королевством с 1123 по 1126 г. выполнял канцлер Рожер, епископ Солсбери, которого современники именовали «вторым после короля» (secundus a rege). Впрочем, назначение на эту экстраординарную должность означало всего лишь большое доверие со стороны короля, но не полное отсутствие контроля. Находясь в Руане или Кане, король благодаря четко налаженной службе доставки важных донесений был проинформирован о делах в Лондоне или Винчестере не хуже, чем если бы он пребывал в Йорке. На практике король получал донесения и отдавал распоряжения по делам, касающимся Англии, независимо от того, назначал ли он регента перед отъездом в Нормандию или нет.

Самые ранние упоминания о должности верховного юстициария относятся к правлению Генриха II (1154–1189). Первыми юстициариями были Роберт, граф Лестер, и сэр Ричард де Люси; после смерти Лестера в 1168 г. де Люси один занимал эту должность до своей отставки в 1178 г. Только через год король смог подобрать достойного человека на столь высокую должность — им стал Ранульф де Гланвиль, который оставался на этом посту вплоть до конца правления Генриха II. За время пребывания Гланвиля на посту юстициария Англии им, а точнее, под его руководством, был создан полный свод английских законов и обычаев De Legibus et Consuetudinibus Regni Angliae". Вплоть до конца XII в. титул юстициария весьма редко встречается в хартиях, к кому же в этот период данную должность могли исполнять несколько приближенных одновременно. Порой в отсутствие короля члены его семьи также могли претендовать на формальное регентство без всякого назначения.

Во второй половине XII в. в связи с длительными отлучками королей из Англии полномочия юстициария значительно расширились: в его руках оказалось заведование всеми судебными и финансовыми делами в стране. Но даже в этот период одного желания короля доверить управление государством своему избраннику могло быть недостаточно. В 1190 г. незадолго до отплытия в Палестину Ричард I (1189–1199) назначил юстициариями епископа Или Уильяма Лонгшампа, исполнявшего ранее обязанности канцлера Аквитании, а потом и канцлера Англии, а также епископа Дарема Гуго Пьюсета. В отсутствие короля Лонгшамп, являвшийся к тому же еще и папским легатом, на какое-то время сумел сосредоточить в своих руках почти абсолютную власть, что, разумеется, вызвало недовольство могущественных магнатов, избравших лидером младшего брата Ричарда принца Джона (Иоанна Безземельного), и иерархов Церкви, предводителями которых были сводный брат короля Джеффри, архиепископ Йоркский, и уже упомянутый выше Гуго, епископ Дарема. Через полтора года после назначения на пост юстициария Лонгшамп был вынужден отдать оппозиционерам королевскую печать и бежать на континент. Примечательно, что следующего юстициария Ричард I назначил, находясь в Леванте, им стал архиепископ Руана Вальтер де Кутанс. Назначение нормандского прелата на должность юстициария Англии наглядно свидетельствует о том, что в этот период управление государством организовывалось исключительно по принципу личностных предпочтений монарха. Позднее, в 1193 г., будучи уже пленником германского императора, Ричард назначил еще одного юстициария нового архиепископа Кентерберийского Губерта Вальтера, заслужившего уважение короля во время III Крестового похода. Последний не только оставался в этой должности на протяжении пяти лет, но и смог передать ее в 1198 г. своему протеже Джеффри Фиц-Питеру. Вплоть до своей смерти в 1205 г. Губерт Вальтер, занявший после ухода с поста юстициария должность канцлера, продолжал играть важнейшую роль в королевской администрации. Согласно легенде, рассказанной знаменитым хронистом середины XIII в. Мэтью Пэрисом, узнав о его смерти, король Иоанн (1199–1216) воскликнул: «Теперь, слава Богу, я наконец король и повелитель Англии!» Этот анекдот хронист повторяет, повествуя о кончине Джеффри Фиц-Питера в 1213 г.[22] Разумеется, нет никаких оснований предполагать, что Иоанн Безземельный на самом деле говорил или думал нечто подобное, поскольку оба официала занимали свои должности исключительно благодаря благосклонности короля. Впрочем, эти истории свидетельствуют о том, что постепенно в сознании современников люди, занимающие столь высокие административные должности, стали восприниматься в качестве силы, ограничивающей королевский произвол. Примечательно, что назначенный юстициарием еще Иоанном в 1215 г. в разгар его конфликта с баронами верный королю Герберт де Бург сохранил эту должность вплоть до 1232 г., возглавляя также казначейство и королевский суд.

Малолетство Генриха III (1216–1272) и его неспособность к самостоятельному правлению привели к наметившемуся еще в предыдущий период превращению экстраординарной должности юстициария в постоянную. Это тем более показательно, что параллельно с возглавлявшим королевскую администрацию юстициарием существовал правивший за Генриха регент и протектор королевства (лат. rector regis et regni) Уильям Маршал. Фактически в этот период в Англии произошло раздвоение власти, поскольку персону короля представляли одновременно два человека — регент и юстициарий. Тем не менее даже после того как в 1227 г. было официально провозглашено совершеннолетие короля, который с этого момента начал править самостоятельно, Герберт де Бург не сложил с себя обязанности главы администрации. Более того, сместив в 1232 г. вызвавшего его недовольство де Бурга, не собиравшийся покидать пределы Англии Генрих III сразу же назначил нового юстициария Стефана Сеграйва. Вместе с тем именно в этот период функции юстициария как связующего и координирующего звена администрации окончательно перешли к Королевскому совету. В отличие от раннего Средневековья в XIII в. Королевский совет состоял не просто из доверенных лиц монарха, но прежде всего из высших официалов. Последним юстициарием, со смертью которого в 1265 г. эта должность прекратила свое существование, был сэр Хью Деспенсер.

Кроме экстраординарной должности юстициария все остальные должности и службы относились к постоянным. О структуре английского королевского двора эпохи классического Средневековья и об иерархии придворных должностей довольно полное представление дает составленный в начале 1136 г. для короля Стефана (1135–1154) (возможно, последним казначеем Генриха I Нигелом, епископом Или) документ, известный как "Constitutio Domus Regis" («Организация королевского двора»), представляющий собой список основных должностных лиц при дворе с указанием причитающегося им вознаграждения за службу. Согласно этому документу королевское придворное хозяйство было разделено на пять главных департаментов, возглавляемых соответственно канцлером, сенешалем-стюардом (стольником-дапифером), батлером (чашником), камерарием и коннетаблем. На постоянной службе при дворе находилось по крайней мере 100 человек. Еще Генрих I установил точный размер платы, полагающейся придворным, попытавшись таким образом ограничить полный произвол в этом отношении, царивший во время правления Вильгельма II Рыжего (1087–1100). Но проблема коррупции осталась, и поиск решения приводил к появлению отчетов и контролеров. Вместе с тем фиксированная заработная плата свидетельствовала об определенной иерархии должностей при дворе. Самым высокооплачиваемым должностным лицом был канцлер, получавший 5 шиллингов в день независимо от того, выполнял ли он свои обязанности при дворе или за его пределами. За канцлером шли сенешали или стюарды (обычно их было четверо), непосредственно отвечавшие за организацию придворного хозяйства, батлер и камерарий все они получали 5 шиллингов, находясь при дворе, и только 3 шиллинга за его пределами. Коннетабли получали 1 шиллинг и 2 пенса при дворе и 2 шиллинга — вне двора.

Титул канцлера (лат. cancellarius) был впервые введен в употребление Вильгельмом Завоевателем, хотя определенные аналоги этой должности существовали и при дворе англосаксонских королей. Первоначально на должность канцлера назначался духовник короля конфидент во всех делах государя. В этих случаях влияние канцлера на короля могло быть практически неограниченным. Впрочем, управление государства канцлером было скорее исключением, чем правилом, поскольку традиционно канцлер сопровождал короля во всех его поездках. В период классического Средневековья смещенные со своих постов канцлеры получали «повышение», занимая епископские и архиепископские кафедры. Напротив, к концу Средневековья епископы и архиепископы «повышались» до должности канцлера. Занятие этой должности обуславливалось особым доверием короля, и поэтому она всегда была сменяемой.

Помимо личного капеллана короля (франц. chef de la Chapelle le Roi), в подчинении которого были все служащие капеллы, канцлер был королевским секретарем, составлявшим королевские указы, письма и другие документы, он также являлся хранителем Большой королевской печати (лат. magnum singillum). Эта функция делала должность канцлера чрезвычайно важной, поскольку Большой печатью скреплялись все указы и документы, имевшие общегосударственное значение, посольские грамоты и официальные послания короля к иностранным государям. Вместе с тем для использования Большой печати канцлеру требовалось распоряжение (до начала XIV в. обычно в устной форме) короля или юстициария. Во время отлучек канцлера за пределы двора Большая печать передавалась на хранение второму человеку в канцелярии — вице-канцлеру (лат. vice-cancellarius, sub cancellarius), непосредственному главе скриптория.

Постепенно канцлер из секретаря короля превратился в государственного секретаря. Эта метаморфоза способствовала утрате канцлерами классического и позднего Средневековья функций духовного наставника короля. В 1340 г. Эдуард III (1327–1377) впервые назначил канцлером мирянина сэра Роберта Буршье. Канцлер вел всю переписку короля с казначеем и участвовал в заседаниях казначейства. В канцелярии оформлялась вся исходящая от королевского двора официальная документация. За небольшую плату в канцелярии также составлялись «по форме» любые поступающие на королевское имя прошения и заявления от населения. К 1200 г. в различных отделениях канцелярии стали копироваться наиболее важные документы, которые сшивались в длинные свитки (Charter, Close, Fine, Gascon, Liberate, Patent, Scotch, Scutage, Treaty Rolls). Являясь крупнейшим архивом официальных документов, королевская канцелярия была тесно связана с органами правосудия. Впрочем, канцелярия не только отвечала на запросы различных судебных инстанции: целый ряд вопросов относился непосредственно к сфере деятельности канцлерского суда.

Канцелярия выполняла также ряд фискальных функций: многие хартии привилегий и иммунитетов, некоторые указы и предписания оформлялись после уплаты определенной пошлины. В середине XIII в. появилась специальная должность сборщика пошлин, возглавившего в канцелярии особый департамент (Hanaper Department). Ежегодно канцлер представлял в казначейство свиток, содержащий не только роспись всех взимаемых канцелярией пошлин, но также детальный отчет обо всех официальных назначениях, скрепленных Большой печатью.

Уже при Вильгельме Завоевателе в подчинении у канцлера находилось восемь клерков. К концу XII в. он располагал уже довольно разветвленным бюрократическим аппаратом. Среди помощников канцлера на первом месте стоял его непосредственный заместитель, затем шли хранители свитков и глава скриптория (лат. clericus magister scriptoria; scriptor Rotuli de cancellarla), в подчинении у которых находились писцы, миниатюристы, восковых дел мастера и т. д. Согласно ордонансам 1380-х гг. в королевской канцелярии было около 100 клерков разного статуса. На протяжении всего Средневековья канцелярия сохраняла тесную связь с королевским двором: обычно канцлер и его основные помощники переезжали вслед за королем. Вместе с тем публично-правовой характер канцелярии требовал более четкой ее локализации. С XIV в. канцелярия оседает в Вестминстере. Однако, несмотря на появление постоянного «офиса», служащие канцелярии продолжали рассматриваться как придворные: еще в 1333 г. задержавшийся по королевским делам в Вестминстере клерк получил дополнительную плату «за несение службы вне двора».

Начиная с Иоанна Безземельного, английские короли все чаще стали скреплять часть документации личной печатью (лат. parvum/privatum singillum). Делалось это главным образом потому, что хранящаяся в непосредственной близости от короля (первоначально за хранение личной печати был ответственен контролер королевского Гардероба (англ. controller of the Wardrobe)), эта печать всегда была под рукой. Ею скреплялись королевские распоряжения и указы, отправляемые канцлеру и другим официалам (на основании этих документов канцелярия или казначейство выдавали патенты и мандаты, скрепленные Большой печатью королевства или печатью казначейства), обращения к духовным лицам и университетам и т. д. Постепенно (к началу XIV в.) личная печать короля также стала отделяться от персоны государя, приобретая статус Малой государственной печати. Первым хранителем личной печати короля, имя которого дошло до нас, был Питер де Риво, получивший в 1232 г. пожизненно должности хранителя Гардероба, камерария, хранителя придворной казны (англ. treaswy of the Household). Именно при нем была организована придворная канцелярская служба (наподобие канцлерской). В 1311 г. лорды потребовали от Эдуарда II (1307–1327) учреждения особой придворной должности хранителя Малой государственной печати. Эта должность существует и в настоящее время.

Превращение личной печати в Малую государственную привело к появлению т. н. секретных печатей королей для скрепления частных писем. В 1377 г. хранитель личной печати короля получил статус королевского секретаря, в подчинении которого находилось несколько клерков. Вплоть до XVI в. королевский секретарь был не более чем рядовым придворным, компетенция которого не касалась дел королевства. В его обязанности входила исключительно частная переписка короля.

Если непосредственно перед Нормандским завоеванием финансовая администрация была сосредоточена главным образом внутри двора, то уже к началу XII в. организация королевских доходов и расходов превратилась в самую разветвленную сферу администрации. В англосаксонский период хранителем королевской казны чаще всего выступал камерарий, но уже в середине XI в. при дворе существовало три финансовых подразделения Королевской палаты, каждое из которых обладало собственным штатом. Первым и важнейшим департаментом двора, возглавляемым верховным камерарием (англ. master chamberlain; лат. major camerarius) и его помощниками, являлись личные апартаменты короля (лат. camera regis). Вторым департаментом стала Палата курии (лат. camera cuñe), ведавшая доходами и расходами всего двора, также управляемая одним или двумя камерариями. Наконец, третьим подразделением стала Сокровищница (англ. Treasury; лат. Thesaurus), управляемая первоначально двумя камерариями казны (англ. chamberlains of the treasury), а впоследствии казначеем (англ. treasurer, лат. thesaurarius regis), равным по своему рангу верховному камерарию Палаты. Впрочем, необходимо помнить, что в этот период границы между ведомствами, отвечающими за персональные траты короля, обеспечение двора и государственный бюджет, были если и не условными, то довольно зыбкими.

Вскоре после восшествия на престол Генрих I перенес основную часть казны из королевских покоев в независимую от двора сокровищницу в Винчестере, положив таким образом начало формированию Казначейства (англ. Exchequer, лат. Scaccañum), как отдельного от двора государственного института. В 1135 г. Стефан Блуаский в ордонансе "Constitutio Domus Regis", непосредственно касавшемся организации жизни двора, официально закрепил отделение Казначейства от придворного хозяйства. Вместе с тем немалая часть королевских сокровищ продолжала храниться в личных покоях государя. Развитие Казначейства как «публичного», общегосударственного финансового ведомства неизбежно увеличило значение camera curie как «личной» финансовой службы короля, «второго казначейства», постоянно функционировавшего при государе. Являясь частью управленческого аппарата, camera curie всегда обладала значительной политической силой. Близость к королю, собственные финансовые ресурсы, наличие компетентного штата делали ее действенным инструментом реализации королевской воли и желании. Светские слуги, а вскоре и клирики, появившиеся при дворе из-за увеличения объема финансовой отчетности и секретарской работы, являлись доверенными лицами короля. Главной обязанностью камерариев и их подчиненных оставалась забота о персональных нуждах монарха, ответственность за его личное имущество и сокровища, а также распоряжение расходами на содержание двора.

Говоря о структуре camera curie, следует отметить, что уже в конце XI в. она сама делилась на Сокровищницу (англ. Treasury) и королевский Гардероб (англ. Wardrobe, франц. Garderobe; лат. Warderoba, Vestiarium (в континентальной терминологии)). Последний являлся хранилищем драгоценной одежды, регалий и украшений, дорогой посуды, оружия и прочих ценных вещей королевского обихода. В период гражданской войны середины XIII в. и в ходе захватнических войн в Уэльсе, Шотландии и Ирландии Гардероб фактически превратился в военное придворное ведомство. Поскольку в периоды активной внешней политики военным целям была подчинена финансовая система и управление королевства, то Гардероб постепенно стал административно-финансовым центром всего государства. Он получал прямые выплаты из Казначейства, заведовал снабжением и финансовым обеспечением двора и армии короля во время военных кампаний.

Если сразу после Нормандского завоевания Сокровищница продолжала оставаться источником финансирования всего двора, то со временем, примерно к середине XII в., Гардероб перетянул на себя данную функцию. Но и это не означало, что камерарии окончательно перестали быть распорядителями королевских доходов. В Палате остались исключительно личные средства короля, не связанные с обычными повседневными расходами двора. Следует отметить, что к повседневным расходам относились даже пожертвования Церкви и милостыня бедным. Личные средства король мог потратить на себя, покупая украшения, книги, соколов, подарки друзьям, даря деньги слугам и т. д. Ежегодно Палата получала из Казначейства определенную сумму. Другими источниками финансирования являлись доходы от королевских маноров, вакантных бенефициев и держаний лиц, находящихся под королевской опекой, продажи городских хартий, судебные штрафы, выкупы пленных и т. д. Нередко короли передавали личные средства на государственные нужды для покрытия расходов, с которыми Казначейство не справлялось (чаще всего для финансирования военных кампаний). Например, кампания 1368–1371 гг. была профинансирована во многом за счет личных средств короля. Обычно деньги, передаваемые в Казначейство или Гардероб из Палаты, обозначались как заем, который требовал возмещения.

С XII в. хранитель Гардероба (англ. keeper of the Wardrobe; франц. le tresourier de la Garderobe) стал выполнять функции, которые ранее принадлежали казначею королевских покоев (англ. master chamberlain). Согласно ордонансу Эдуарда I от 1279 г. он занимал самое высокое положение среди королевских слуг. Вместе со стюардом он должен был каждый вечер встречать глав отдельных департаментов и принимать их отчет, а ежегодно счета всего дворцового хозяйства. Часто хранитель Гардероба в этот период именуется «казначеем двора» (англ. treasurer of the Household; франц. le tresourierde la cour). С начала XIV в. в связи с постепенным снижением роли Гардероба в административно-финансовой деятельности двора его хранитель передает часть своих административных функций по контролю за управлением дворцовым хозяйством верховному стюарду и часто фигурирует как его «товарищ» без привязки к собственному департаменту.

Ежегодно или по окончании срока службы хранитель Гардероба посылал отчет в Казначейство. Уже при Генрихе III (в 30-е гг. XIII в.) появилась должность клерка, предоставляющего в Казначейство свиток с контрольными расчетами расходов (counter-roll), произведенных в Гардеробе (этот отчет предоставлялся для проверки отчета хранителя). При Эдуарде I это важное должностное лицо именовалось контролером Гардероба (англ. controller of the Wardrobe; франц. le contreroullour de la Garderobe). Первоначально указанные функции исполнял один из секретарей департамента, который и хранил отчет. В конце XIII в. при Эдуарде I за ним было окончательно закреплено название контролера (le contreroullour), тогда же у него появились личные секретари (clerks). Уже в этот период положение контролера носило двойственный характер: с одной стороны, он подчинялся главе Гардероба, с другой он должен был контролировать его деятельность. Это неизбежно превращало ревизионные обязанности контролера в чисто формальные.

Основной задачей контролера была проверка запасов всех субдепартаментов, количества и качества поставляемых продуктов и подготовка докладов о вскрытых нарушениях стюарду и казначею департамента. Каждый понедельник он должен был инспектировать все хозяйственные службы, сравнивая остатки провизии и разного рода материалов с тем, что поступило, и с тем, что было израсходовано. Это делалось для того, чтобы пресечь возможное воровство слуг. Кроме того, он должен был контролировать цены, по которым закупалась провизия для двора, проверять ежегодные отчеты субдепартаментов и на их основе представлять в Казначейство собственный ежегодный отчет о расходах двора. Именно под его контролем в Счетную палату поступали выделенные департаменту средства.

Контролер также отвечал за архив Гардероба, в котором хранились не только документы Гардероба, но и некоторые государственные бумаги из канцелярии и Казначейства, по разным причинам туда попавшие. В XIII в. контролер был главой секретариата Гардероба и хранителем личной королевской печати. При Эдуарде I он фактически возглавлял королевский секретариат, что, естественно, сказалось на росте его влияния. В его подчинении находились семь клерков и несколько посыльных. Со временем обязанности контролера расширились: он стал отвечать за сохранность архива Гардероба и всего двора. С падением влияния Гардероба в начале XV в. контролер теряет секретарские функции, но его контрольно-финансовая деятельность переносится на весь хозяйственный департамент двора.

Непосредственным заместителем контролера был пристав Гардероба, который, как правило, именовался клерком специй (англ. clerk of the spicery; франц. le clerk de lespycerye), вместе со своими помощниками (франц. le subclerk ou le second clerc de ¡espicene, le sergeant souhz Ussher de la Garderohe, le porter de la Garderobe, le esquier frutier, le sergeaunt chandelere etc.) он отвечал за охрану и перевозку некоторых видов продуктов (например, фруктов), столовых приборов, скатертей, воска, свечей и других ценностей из Гардероба. Вместе с хранителем Гардероба он регулярно проводил проверку расходов двора на продовольствие.

Конец XIII середина XIV в. — эпоха возвышения Гардероба, в этот период почти все важные должностные лица королевства начинали карьеру в качестве клерков данного департамента. Хранитель и контролер Гардероба являлись важными государственными должностями оба часто вовлекались в государственную административную работу. Третьим по важности должностным лицом в Гардеробе был казначей-кассир Департамента дворцового хозяйства (cofferer— от англ. coffer — сундук, казна; франц. le cofferer, лат. coffrarius). Формально он являлся хранителем наличных сумм, отпускаемых на содержание департамента из Казначейства, и выплачивал из этих средств жалованье королевским слугам. Как и другие подотчетные верховному стюарду посты, должность казначея-кассира возникла в структуре королевского Гардероба в период его административно-финансового могущества в XIII в. Первоначально он был личным секретарем хранителя королевского Гардероба. Тесная конфиденциальная связь казначея-кассира с главой департамента делала его действительным заместителем руководителя Гардероба. Ему было доверено хранение части архивов и отчетов департамента. Но уже в конце XIII в. казначей-кассир выступает как официальное лицо двора, утверждаемое королем и ответственное за реальное составление годовых отчетов. В ордонансе 1318 г. впервые упоминаются его личный секретарь и два клерка «счетного стола» (франц. deux clerks de la table daccompte), которые впоследствии стали основой для формирования специальной Счетной палаты двора.

Казначею-кассиру подчинялись клерки, приставы и их помощники, а также хранители подчиненных гардеробов королевы и принцев. Он также выполнял обязанности хранителя Гардероба в его отсутствие и лично отвечал за ключи от сундуков с деньгами и таллиями[23]. В XIV–XV вв. казначей-кассир нес ответственность и за ежедневные проверки расходов субдепартаментов. Именно он представлял их сметы на заседании конторы и выдавал средства на повседневные расходы. Его собственные траты должны были проверяться ежеквартально, но на практике это происходило раз в год.

Среди подчиненных казначею-кассиру клерков наибольшим влиянием пользовались секретари Счетного стола (франц. clerkes de la table daccompte); в одном ордонансе 1445 г. их значится двое. Они вели все дела, протоколы заседаний, а также передавали распоряжения вышестоящих должностных лиц. Именно им руководители различных хозяйственных служб ежедневно представляли свои отчеты о расходах (англ. breivements). Клерки обрабатывали их: переписывали, корректировали, подсчитывали и заносили в общий свод расходов департамента за прошедший день, который хранился в Счетной палате. Кроме того, они должны были ежемесячно составлять отчет об общем потреблении продовольствия на основе сведений обо всех партиях товаров, поставленных в различные субдепартаменты двора. В конце каждого года (до дня Св. Илария — 14 января) секретари составляли сводный отчет о расходах двора, который казначей-кассир должен был сдать в Казначейство. В случае невыполнения этой задачи им грозила потеря всего квартального жалованья. Также под угрозой потери квартального жалованья они были обязаны предоставлять лично королю ежеквартальные сведения о расходах двора.

Подобно канцелярии, Гардероб всегда сопровождал короля во всех его поездках, поэтому он никогда не мог оказаться «за пределами двора». Вместе с тем организация хозяйства, ее административная часть предполагала постоянную связь Гардероба с Лондоном или Вестминстером (где хранились счета, книги, архивы). Поэтому неудивительно, что некоторые клерки Гардероба были вынуждены совершать разъезды и пребывать extra cwiam.

Как уже отмечалось, в эпоху правления Эдуарда I Гардероб был главнейшим финансовым органом Англии, превосходя по важности Казначейство. Именно в XIV в. обостряются конфликты между Казначейством и Гардеробом — государственной казной и казной короля. После победы оппозиционных баронов над Эдуардом II в 1324 г. был принят Вестминстерский ордонанс, направленный на усиление контроля Казначейства над финансовыми расходами Гардероба. Этот ордонанс закреплял правило, по которому все доходы короны должны были сначала поступать в Казначейство и лишь оттуда распределяться по инстанциям. Деньги Гардероб получал из казны, все другие источники поступления денег именовались «иностранными». Хранитель Гардероба должен был давать отчет казначею по поводу всех находящихся у него ценностей. Также декларировалось, что хранители королевских конюшен (англ. the keepers of the king's stud), хранитель Великого гардероба, сборщик пошлин из канцелярии (англ. hanaper), поставщики замков и королевский батлер в будущем должны отчитываться непосредственно перед Казначейством, а не перед Гардеробом. Несмотря на эти ордонансы, при Эдуарде III хранители Гардероба продолжали предпринимать попытки получать доходы непосредственно от налогов, минуя Казначейство.

К концу XIII в. из Гардероба в отдельное подразделение выделился Великий гардероб (англ. the Great wardrobe) — хранилище одежды, тканей, специй, воска, мехов и т. д. С 1361 по 1666 г. (т. е. до Большого лондонского пожара) он постоянно располагался в большом здании за замком Бэйнард, рядом с собором Св. Павла и набережной Темзы. С XIV в. Великий гардероб стал подчиняться непосредственно Казначейству, при этом клерк Великого гардероба продолжал рассматриваться как одно из главных придворных должностных лиц. Одновременно с Великим гардеробом выделился Частный гардероб (англ. the Privy Wardrobe of the Robes) — хранилище вооружения и боеприпасов (размещался в Тауэре). Его возглавлял хранитель мантий (англ. gentleman of the Robes). Кроме секретаря, йомена, в штат входили портные и чистильщики. Наконец, немаловажную роль в дворцовом хозяйстве играл Спальный гардероб (англ. Wardrobe of the Beds), который обеспечивал изготовление, хранение, чистку и стирку белья для королевской постели. В это же время, т. е. к концу XIII в., наметилось выделение в отдельные структуры Гардероба королевы, позднее Гардеробов королевских детей. Поскольку крупнейшие бароны всегда копировали королевскую модель администрирования хозяйства, в этот же период появляются частные Гардеробы баронов.

Являясь одной из важнейших придворных должностей, должность верховного камерария (лат. magister camerarius totius Angliae), который впоследствии именовался лордом великим камергером (англ. Lord Great Chamberlain), очень быстро стала наследственной. В середине XII в. она была передана графам Оксфордским и сохранялась за ними на протяжении многих веков. То же самое произошло с должностями верховного стюарда, маршала и коннетабля двора. Они были закреплены за определенными графскими титулами и носили почти исключительно почетный и церемониальный характер. Их обязанности исполнялись только во время важных государственных церемонии, таких как коронация, и не были сопряжены с какой-либо специфической сферой административной деятельности. Например, лорд великий камергер прислуживал монарху во время его облачения в день коронации, а также епископам и пэрам во время церемонии возведения в достоинство.

Реальную работу в королевских покоях, как и в предыдущий период, продолжали выполнять несколько камергеров (или камерариев), которым подчинялись другие слуги. Камергеры были, как правило, людьми рыцарского достоинства. За свою службу при дворе они наделялись землей и получали различные привилегии. Увеличение штата двора и более строгое разграничение полномочий и обязанностей слуг способствовало развитию внутренней иерархии департамента. Если при Эдуарде I камергерами могли именовать всех членов данного департамента, то начиная с правления Эдуарда II так стали называть исключительно старших камергеров королевских покоев. Йоркский ордонанс 1318 г. рассматривает камергера королевских покоев как третье лицо в придворной иерархии вслед за стюардом, а также хранителем королевского Гардероба. Камергер имел одинаковое с ними жалованье и сопровождение (рыцаря и трех оруженосцев). С XIV в. он становится одним из постоянных членов Королевского совета.

В конце XIV–XV в. должность главного камергера приобретает все большее политическое значение. Именно через него осуществлялся доступ к королю, он также разбирал петиции на имя монарха. Нередко он выступал связующим звеном между королем и парламентом, мог быть членом регентского совета, как, например, в период малолетства Ричарда II. Высокое положение должности зависело от способности занимавшего ее лица контролировать королевскую казну, доступ в королевские покои и прохождение писем на имя монарха. С 1429 г., когда был составлен первый официальный порядок следования степеней достоинств и должностей (Order of all States of Warship and Gentry of England), пост королевского камергера давал преимущество занимавшим его лицам среди представителей того же достоинства. В XVI в. высокий статус управляющего Королевской палатой закрепляется в титулатуре должности (лорд-камергер англ. Lord Chamberlain of the King's Household).

Непосредственно в подчинении камергера находились все слуги короля в его личных покоях: привратники, охранники, постельничие и т. д. Количество придворных сквайров варьировалось в зависимости от пожеланий и нужд государя: например, в конце правления Эдуарда III (в 1366–1367 гг.) их было 63 человека, а при Ричарде II (в 1395–1396 гг.) уже 168. Существовала определенная ротация сквайров: в составленной в 1479 г. «Черной книге» Эдуарда IV сказано, что из 40 60 сквайров, состоящих на королевской службе, одновременно должны прислуживать государю 20: они должны были сопровождать персону короля повсюду, прислуживать ему за столом и в других местах.

Таким образом, к концу XIII в. при королевском дворе существовало четыре главных финансовых департамента: Палата, Гардероб, Великий и Частный гардеробы. В отличие от них возникшее при Генрихе I Казначейство (англ. Exchequer, лат. Scaccarium) являлось государственным финансовым институтом. В 1118 г. в королевском указе впервые используется термин «бароны казначейства» (англ.barons of the Exchequer, лат. barones de Scaccario) для обозначения должностных лиц, входящих в состав Казначейства. На протяжении всего XII в. главные должностные лица Казначейства подчинялись непосредственно камерарию.

Первое упоминание о казначее (франц. le tresorer; лат. thesaurarius regis) относится к 1126 г. (первым казначеем стал Нигел, племянник упомянутого выше Рожера епископа Солсбери — капеллана и канцлера Генриха I, при короле Стефане на этом посту его сменил другой племянник епископа Солсбери Адельм). Сын первого казначея Ричард Фитц-Найджел (или Фитц-Нигел) также на протяжении нескольких лет был казначеем. Его перу принадлежит первый трактат оо управлении английским государством "Dialogus de Scaccario", ставший главным источником для изучения Казначейства эпохи Генриха II. Так же как и на должность канцлера, казначеями назначались, как правило, духовные особы. В XV в. на должность казначея стали все чаще и чаще назначаться миряне: сначала простые рыцари, потом бароны и наконец с середины века графы. При Генрихе VIII титул казначея королевства звучал как lord treasurer, lord high treasurer. В 1558 г. была учреждена должность канцлера Казначейства (англ. chancellor of the Exchequer). В отличие от лорда казначея (члена палаты лордов), канцлер казначейства был членом палаты общин.

Сокровищница оставалась в Винчестере до правления Иоанна Безземельного, в XIII в. она была перенесена в Вестминстер, где и собирались бароны два раза в год — на Пасху и в Михайлов день. Уже при Генрихе I по инициативе канцлера Рожера утвердилась практика ежегодных финансовых отчетов шерифов в Казначействе и систематическое копирование этих отчетов в свитки (лат. Magnum rotulum Scaccarii vel Magnum rotulum pipae или англ. Pipe Roll). Казначейство делилось на две палаты: верхнюю аудиторскую (Upper Exchequer) и нижнюю поступлений (англ. Treasury of Receipt, Exchequer of Receipt).

Важную роль в работе нижней палаты играл клерк Казначейства, фиксировавший поступление денег и запечатывавший полученные мешочки с деньгами. Следующими в иерархии были два подчиненных камерарию рыцаря, хранившие ключи от сундука и отвечавшие за взвешивание монет после их подсчета. Вместе с клерком Казначейства они отвечали за выдачу денег по королевскому указу или предписанию баронов Казначейства. Эти трое сопровождали казначея в его поездках в Сокровищницу из Вестминстера в Винчестер. К более низким должностям относились весовщики, плавильщики и чеканщики. Наконец, существовал еще и изготовитель таллии (англ. tally-cutter). На заседания верхней палаты также приглашались канцлер, казначей, камерарий, коннетабль и маршал или их представители.

Принципиальной вехой в истории английского судопроизводства стало правление Генриха II. До проведенных им реформ основная масса тяжб разбиралась или в сеньориальных судах, или в куриях графства, или сотни (последние также нередко находились под властью пользующихся иммунитетом лордов). Как и во Франции, в Англии королевская курия являлась высшей судебной инстанцией. Традиционно в ней разбирались дела, затрагивающие интересы государя, тяжбы между непосредственными держателями короны, а также апелляции на приговоры судов низших инстанций.

Эволюция королевской курии из суда чрезвычайного, разбирающего очень небольшое число дел, в ординарный, доступный всем свободным подданным королевства, наметилась еще при Генрихе I. Именно этот государь утвердил деление королевства на специальные округа, в которые посылалась группа королевских разъездных судей (лат. judices itinerantes, jusitae errantes). Пришедшая в упадок в период войны Стефана Блуаского и Матильды, эта практика была восстановлена и получила дальнейшее развитие при Генрихе II. Председательствуя в судах графств, королевские судьи автоматически превращали разбирательства в заседания королевской курии. При этом, что особенно примечательно, традиционный сакрально-формалистический обрядовый процесс (известный по германским правдам) заменялся на инквизиционный, с расследованием дел через присяжных. Любой свободный человек мог за определенную плату получить приказ короля (англ. breve, writ) на расследование его дела в королевском суде. В случае отсутствия денег или нежелания нести судебные расходы человек мог обратиться к старой сакрально-формалистической процедуре, продолжавшей применяться в местных судах. Впрочем, согласно судебным ассизам Генриха II целый ряд гражданских (прежде всего иски, связанные с землей) и уголовных (особо тяжкие преступления) дел автоматически попадали в разряд placita coronae, т. е. были подсудны исключительно королевскому суду. Дела вилланов и других несвободных людей продолжали рассматриваться исключительно в манориальных куриях их сеньоров.

С конца XII в. наметилось, а век спустя утвердилось окончательно разделение судебных функций королевской курии между несколькими инстанциями. В 1178 г. создается главная королевская курия (лат. capitalis cuña Regis) в составе пяти правоведов (двух клириков и трех мирян), которые и вершили суд именем короля. Позднее этот суд получил название Суда королевской скамьи (англ. Comi of King's Bench; лат. Bancum Regis king's Bench). Поскольку этот суд был неразрывно связан с персоной государя и, следовательно, мог менять свое место расположения, путешествуя вслед за монархом, бароны, а с XIV в. Парламент неоднократно обращались к королям с просьбами установить для него постоянное место пребывания. Лишь в XV в. Суд королевской скамьи окончательно осел в Вестминстере. В состав суда входило в разное время от трех до пяти судей (justiciañi), старший из которых со времен правления Эдуарда I именовался верховным судьей Англии (лат. capitalisjusticiaiius ad placita coram rege tenenda). В отличие от верховного юстициария, должность которого была упразднена в 1265 г., верховный судья уже не играл роль королевского наместника в государственных делах, но представлял короля исключительно в сфере правосудия. Независимой от этого суда инстанцией оставалось только Казначейство в Вестминстере. Важно отметить, что Суд казначейства (Палаты шахматной доски) не только вел дела, связанные с вопросами о сборе доходов, но также принимал к рассмотрению споры между частными лицами.

К сфере выделившегося из курии в конце XII в. Суда общих тяжб (англ. Court of Common Pleas; лат. Commune Bancum) относились гражданские дела между свободными подданными английской короны, не затрагивающие права короля. Огромное количество исков привело к тому, что уже Эдуард I запретил разбирать в этом суде иски на сумму менее 40 шиллингов, оставив их в ведении местных судов. Однако на практике этот запрет был малоэффективным. Поэтому в дальнейшем короли пытались решить проблему загруженности суда за счет увеличения числа судей: если при Генрихе III их было трое, то при Генрихе VI уже восемь человек.

Начиная с XIV в. параллельно с судами общего (англ. common law) права возникает канцлерский Суд справедливости (англ. equity), появление которого связано с практикой апеллирования к королю по искам, отклоненным в общих судах по каким-то формальным причинам. Король через канцлера оказывал помощь просителю в порядке «милости»: фактически дело получало разбирательство не по праву страны, а по «справедливости» и без присяжных заседателей. Канцлер вызывал ответчика в свой суд sub poena, т. е. под страхом штрафа, и применял тюремное заключение к лицам, уклоняющимся от выполнения его решений.

С XIV в. высшим судом в Англии стал Парламент, точнее, палата лордов, разбиравшая жалобы на решения судов общего права и суда канцлера, а также рассматривающая некоторые уголовные дела в качестве суда первой инстанции. Палата лордов вела дела по обвинению своих членов в государственной измене (англ. high treason) и тяжких уголовных преступлениях (англ. felony), а также процессы против высших должностных лиц королевства, обвиненных в злоупотреблениях. В последних случаях обвинение («импичмент») возбуждалось палатой общин, выполнявшей функции жюри присяжных заседателей, как представительницей всех графств.

Внутренняя структура управления жизнью королевского двора в эпоху Средневековья во многом определялась замковой архитектурой. Основными элементами любой резиденции были покои (англ. chamber, лат. camera) и холл (англ. hall). Личные покои государя (впрочем, как и большинства других феодалов), как правило, находились на втором этаже, что отразилось в названии департамента англ. upstairs. Холл, располагавшийся на первом этаже здания (соответственно англ. downstairs), объединял хозяйственные службы и заполнялся низшими слугами. С ростом потребностей феодала, с улучшением домашнего комфорта, увеличением количества слуг развивалась внутренняя архитектурно-пространственная планировка покоев и холла, получавшая и институциональное закрепление. Покои достраивались определенным количеством вспомогательных комнат и личных покоев для господина и его семьи. Вокруг холла, в свою очередь, формировались различные хозяйственные службы. Покои и холл являлись не просто архитектурными элементами дворца они определяли внутреннюю дифференциацию придворных: покои заполнялись преимущественно знатью и рыцарями, холл представителями средних и низших сословий.

В сравнении с организацией управления королевскими покоями структура департамента дворцового хозяйства (англ. Household below stairs — букв. «Двор нижнего этажа»), или просто Хаусхолда (Household), была более развитой и сложной. Внутренняя организация Хаусхолда соответствовала трем основным функциям: хозяйственному и продовольственному снабжению двора; финансовому обеспечению Хаусхолда; надзору за поведением слуг и придворных.

Первоначально штат слуг был невелик и выполнял исключительно хозяйственные обязанности. Один из первых ордонансов, регулировавший придворный порядок, изданный при Стефане Блуаском (1135 г.), сообщал, что слугами Королевского холла руководили сенешаль (франц. seneschal), именуемый в ряде документов стюардом (англ. steward, stiweard, от староанг. std) — холл и weard — хранитель), и виночерпий (англ. master butler). Они имели равные статус и жалованье. Первый руководил приготовлением и поднесением блюд для королевского стола, а второй заведовал хранением вина и разливал его за столом. Им подчинялись низшие слуги, часть из которых получала жалованье и стол, а другая только стол (например, работники скотобойни)[24]. Аналогичные хозяйственные функции слуг холла подтверждались ордонансом Эдуарда I 1279 г.[25]

Выделение Королевского холла в особый хозяйственный департамент с привязанными к нему службами (субдепартаментами) окончательно произошло в начале XIV в. Этот процесс был зафиксирован в серии ордонансов Эдуарда II 1318 и 1323 гг. В них закреплено структурное и функциональное разграничение покоев и холла. Каждый департамент имел собственный штат и руководство, которое не должно было вмешиваться в управление другим департаментом.

Наибольшего влияния Хаусхолд достиг в XIV–XV вв., когда Королевский холл стал центром общественной жизни двора и государства в целом. Его штат значительно увеличился, а функции усложнились. Возникла необходимость в учреждении особых служб для контроля над возросшими расходами департамента на продовольственное и материальное обеспечение двора, выплату жалованья его слугам, для надзора за деятельностью слуг. В это же время высшие должностные лица холла получили определенное политическое влияние при дворе и были освобождены от решения чисто хозяйственных вопросов. Руководители департамента оставили за собой только общее управление делами Хаусхолда, передавая повседневный контроль за его деятельностью своим заместителям и клеркам. Поскольку руководители департамента непосредственно имели дело с придворными финансами и были в определенной степени близки к монарху, то на эти посты претендовали прежде всего представители английской аристократии.

В XV в. прекращение традиции совместных трапез короля и его слуг привело к тому, что отпала необходимость в содержании большого количества стольников (англ. sewers), привратников (англ. porters), приставов (англ. marshalls of the Hall), посыльных (англ. messengers) и других слуг, входивших в состав холла. Королевский холл стал одним из рядовых субдепартаментов дворцового хозяйства (наряду с кухней, пекарней, винным погребом и др.). Его штат к 1478 г. был сокращен наполовину и подчинялся лорду-стюарду не напрямую, а через Гофмаршальскую контору и Счетную палату Хаусхолда.

Вскоре после Нормандского завоевания глава Королевского холла главный сенешаль, или стюард Англии (лат. seneschallus totius Angliae), приобрел статус первого королевского слуги. Все назначения при дворе делались непосредственно королем или же от его имени главным стюардом и хранителем Гардероба. Пост главного стюарда предоставлял занимавшему его лицу преимущество в порядке следования среди всех пэров того же достоинства. Уже при Генрихе II Плантагенете должность стала наследственной. Пост был разделен между графскими домами Лестеров и Норфолков. Деление сохранялось до коронации Генриха III, когда должность в качестве почетного титула была передана графу Лестеру, который заплатил Норфолку выкуп в качестве компенсации за ее потерю. Звание стюарда Англии (англ. Steward of England) стало рассматриваться как дополнение к титулу графа Лестера, а позднее, после осуждения Симона де Монфора (1265 г.), перешло к графам Ланкастерам. Этот титул передавался среди Ланкастеров до тех пор, пока один из них не взошел в 1399 г. на престол под именем Генриха IV и не соединил его с короной. С этого момента должность лорда Верховного стюарда Англии (англ. Lord High Steward of England) учреждалась только на время коронаций и других торжеств.

Впрочем, стоит еще раз подчеркнуть церемониальный характер должности главного стюарда. В 1227 г. насчитывалось пять королевских стюардов, которые и занимались реальным управлением двором. Достаточно трудно определить их статус, положение при дворе и характер распределения обязанностей. В течение XIII в. их количество сократилось до двух. В ордонансе Эдуарда I 1279 г. один из них фигурирует как «главный стюард», а второй как «другой стюард»[26]. С 1293 г. королевский Хаусхолд управлялся уже одним стюардом. Возможно, одной из главных причин сокращения числа стюардов стало возрастание военной роли всего двора в период завоевания Шотландии и Уэльса. Именно с этого времени королевский стюард утверждается в качестве светского главы придворного штата в противовес другим высшим должностям двора, занятым служителями Церкви, и становится членом Королевского совета.

Основные обязанности королевского стюарда были зафиксированы в ордонансе 1279 г. Впоследствии они лишь развивались и уточнялись. Совместно с казначеем стюард должен был осуществлять финансовый контроль над расходами двора, составляя ежедневные отчеты. Он проверял годовые расходы всего двора, в том числе королевского Гардероба и винного погреба. Как и во Франции, в Англии стюард был главой всех придворных слуг, он также отвечал за снабжение двора всем необходимым[27]. Однако в отличие от континента деятельность стюарда не распространялась за пределы двора. Во Франции начиная с XI в. сенешали были главными министериалами и командующими королевскими войсками. В Англии стюарды даже не участвовали в заседаниях Казначейства, правда, главный стюард был постоянным членом Королевского совета, обладателя этой должности также регулярно приглашали в Парламент.

Кроме административно-хозяйственных обязанностей за стюардом закрепились полицейские функции при дворе. Суд стюарда двора появился в конце правления Эдуарда I в рамках общего процесса становления двора как особой административной системы. Он имел собственный штат, отчетные записи (rolls), специальную процедуру. Являясь главой дисциплинарного суда Хаусхолда (англ. court of the verge; лат. Cuna virgae palatii domini regis), стюард прежде всего разбирал дела по нарушению финансово-хозяйственного порядка при дворе, штрафуя виновных за чрезмерные траты и расходы придворных служб. Стюард также имел право уголовной и гражданской юрисдикции над королевскими слугами, где бы двор ни находился. С середины XIV в. суд стюарда, призванный охранять тишину и спокойствие «в резиденции короля и ближайших окрестностях», а также разбирать жалобы на слуг Хаусхолда и поставщиков двора, стал независим от Суда королевской скамьи. Апелляции на его приговоры могли направляться только на имя самого короля. Во время путешествия короля по провинциальным резиденциям полномочия суда переносились на их территорию, что часто было причиной недовольства и жалоб местных жителей в Парламент, поскольку юрисдикция придворного суда главенствовала над всеми другими судами.

Исполнение дисциплинарных распоряжений и приговоров лорда-стюарда находилось в сфере ответственности королевского пристава (англ. king's usher, франц. le chivaler chief ussher) и его помощников приставов Королевского холла (англ. knights marshalls of the Hall, франц. les chivalers marchais de la Sale). В обязанности приставов входила охрана двора от проникновения посторонних лиц. Согласно ордонансу 1318 г. никто из слуг не должен был содержать жену или другую женщину при дворе. Приставы обязаны были следить за этим и ловить проституток (трижды пойманная при дворе отправлялась под арест на 40 дней). В подчинении у пристава холла (рыцаря) находился сержант (франц. serjeant, sereins), выполнявший обязанности церемониймейстера (англ. harbinger, лат. marescallns hospitator), и йомен (франц. valet лат. Valettas), надзиравший за арестованными членами холла.

Согласно статуту Эдуарда III пристав Суда королевской скамьи (лат. marescalcus band regii, франц. marshkal du Banc du Roy) возглавлял особую придворную тюрьму (Marshalsea) и заботился о поддержании порядка и спокойствия во дворце. Отчасти его функции пересекались с обязанностями королевских привратников и королевской стражи, но именно судебный пристав должен был совладать с нарушителями и преступниками благородного происхождения. Первоначально согласно статуту Эдуарда III он сопредседательствовал с лордом-стюардом в суде, отвечал за проведение церемоний и определял порядок доступа к королю. Позднее судебный пристав вошел в штат холла, сохранив за собой чисто полицейские функции. Должность пристава Суда королевской скамьи просуществовала до 1849 г. Судебные приставы, в обязанность которых входит подготовка выдержек из обвинительных актов и прошений, существуют в Великобритании до сих пор.

Обеспечение двора продовольствием находилось в ведении двух подотчетных стюарду служб: пекарня и винный погреб составляли одну, кухня вторую. Кухня, в свою очередь, делилась на кладовую, птичник, судомойню и соусную. Штат кухни составлял несколько десятков человек, причем около одной трети (поварята, кухонная прислуга) не оплачивались, а перебивались различными разовыми выплатами, подачками и приработками. Во главе этого субдепартамента стоял старший клерк королевской кухни (франц. le chief clerk, clerk-contreroullour). Он проверял качество продуктов, поступающих из кладовых, представлял ежедневные и ежемесячные отчеты стюарду, отвечал за качество и количество приготовленных блюд. Во главе пекарни и погреба также стоял клерк, отчитывавшийся каждый вечер перед стюардом и хранителем Гардероба в расходах хлеба, вина и эля.

Во главе каждого из подчиненных стюарду департаментов стоял сержант (во второй половине XIV в. их было около 20). Поскольку структура дворцового хозяйства подразделялась на королевские покои и холл, соответственно для кухни и для погреба существовало по два сержанта: один отвечал за покои, другой за холл. В ряде других больших департаментов также было по два сержанта: например, в холле было два сержанта-пристава, отвечавших за поставку дров и тростника, а также следивших за порядком; из двух сержантов-маршалов один контролировал порядок рассаживания в холле, другой выполнял обязанности глашатая. К четырем главным департаментам (кухне, маршальской службе, погребу и хранилищу специй) также были приписаны клерки, отвечающие за документацию и контроль за расходом продуктов. Самый большой департамент маршальский состоял из 100 200 грумов и валетов, а также троих сержантов. Некоторые низшие хозяйственные службы не имели в своем штате ни сержантов, ни клерков — за них отвечал клерк одного из главных департаментов. К числу последних относились склад свечей и воска, погреб для хранения пива и эля, кладовая для мясных продуктов и дичи, королевский птичий двор и королевская скотобойня, посудомоечная и ряд других.

В XIII–XIV вв. появилась должность королевского торгового надсмотрщика (англ. clerk of the Market; франц. le clerc de marche), который инспектировал рынки вокруг резиденции короля или на пути продвижения двора, особенно те из них, на которых делались запасы для двора или где королевские слуги покупали продукты для себя. Он хранил эталоны мер и весов и при их помощи контролировал проведение торговых операций, а также рассматривал споры между английскими и иностранными купцами. Он имел право накладывать определенные штрафы на нарушителей. Причем за нарушения, обнаруженные у нескольких торговцев, штрафу мог подвергнуться весь город. Таким образом, через королевского торгового надсмотрщика монарх выступал как гарант честной торговли.

Одним из важнейших хозяйственных субдепартаментов двора являлась интендантская контора (англ. Acatry от старофранц. achatour — закупщик, покупатель). В ее обязанность входила закупка продовольствия на рынке, прежде всего мяса и рыбы, и его первичное хранение до распределения по специальным кладовым. Во главе конторы стояли два сержанта и клерк.

Многие из подчиненных стюарду слуг не относились ни к одному из департаментов: врачи, менестрели, сокольничие, егеря, посыльные, лучники и военные сержанты. Большинство из этих должностных лиц имели непосредственный доступ к персоне короля и могли пользоваться его особым расположением.

В 1370-е гг. Гардероб тратил около 80 фунтов ежегодно на содержание королевских собак (50–70) и псарей (15–20). Псари получали 1,5–2 пенса в день. Соколиная охота была занятием более дорогим и более престижным, чем псовая. Сумма, затрачиваемая Гардеробом на королевских охотничьих птиц в XIV — начале XV в., обычно не превышала 200 фунтов, но в 1367–1368 гг. Эдуард III потратил на это развлечение более 600 фунтов. При дворе Эдуарда III было 50 60 различных охотничьих птиц. На службе состояло около 40 сокольничих (лат. falconani), которые получали по 2 пенса ежедневно. Главный сокольничий получал 1 шиллинг в день и находился в ранге сквайра. Птицы располагались в королевских питомниках в Чаринге и Вестминстере, хранитель питомника всегда назначался самим королем. Птиц тренировали на протяжении всей их жизни: для этого их отсылали за пределы двора в королевские маноры.

С воцарением королей из нормандской династии в Англии появилась должность коннетабля (англ. constable; лат. comes stabuli, constabulatius). Впрочем, вплоть до середины XII в. английские коннетабли существенно отличались от своих французских «коллег». Дело в том, что в Англии коннетаблей было очень много, поскольку так именовались не только командиры отдельных военных частей, но также главы гарнизонов крепостей и командиры кораблей (лат. constabularia navigii Regis). Только в период правления Стефана появляется constabularia как родовая, наследственная должность, обладатель которой именовался лордом великим коннетаблем (англ. lord high constable). До 1373 г. должность принадлежала де Боэнам, в 1380 г. она в качестве дочернего приданого Мэри де Боэн перешла к Генриху Болингброку, будущему Генриху IV. От Ланкастеров должность перешла к Стаффордам: вместе с этим родом должность прекратила свое существование в 1521 г. В обязанности коннетабля входил контроль за милицией графств и войсками ополчения. Командование войсками было исключительной прерогативой самого короля или предоставлялось избранным им лицам по особому распоряжению.

Маршальская служба традиционно была связана с лошадьми и транспортом. В XII в. во главе ее стоял magister marescallus (лат.), который позднее будет именоваться маршалом Англии или графом-маршалом. Довольно быстро должность маршала стала наследственной, что отразилось в родовой фамилии ее обладателей Маршал. В подчинении главного маршала находились лица, ответственные за содержание определенного количества лошадей, заготовку фуража и т. д. (лат. marescalcia, marescalcia avium, marescalcia mensurae Regis). В Англии довольно рано вошло в традицию именовать командующего королевскими войсками маршалом, независимо от того, носил ли он этот титул в действительности: например, под 1214 г. хронист Мэтью Пэрис отметил, что король Иоанн назначил Уильяма Солсбери маршалом (лат. marescalcus) в своих войсках.

Подобно главным клеркам других департаментов двора, главный клерк маршальской службы вел свиток, в который он заносил все денежные поступления и расходы, а также фиксировал заработную плату, причитавшуюся каждому члену департамента за день работы. Разумеется, плату никогда не выплачивали ежедневно или вообще регулярно: время от времени главный клерк подводил баланс и вручал тому или иному лицу билль, после чего выплата денег происходила в Гардеробе или в Казначействе. Главный клерк был ответственен не только за выплату жалованья, но также за расход сена, овса, соломы, упряжи и других вещей, необходимых для лошадей, экипажей и их обслуги.

К маршальской службе были приписаны два сержанта: один сопровождал короля, чтобы вести его коня; второй был ветеринаром. В подчинении у этих сержантов находились конюхи, йомены, каретники и т. д. В 1334 г. служба включала 13 йоменов и кузнецов, 20 возниц и столько же верховых для сопровождения экипажей, 54 поводыря для вьючных лошадей, 108 верховых.

Островное положение Англии испокон веков подразумевало особое внимание правителей к мореходству и кораблестроению. Еще в раннее Средневековье купец, трижды переплывший с товарами через море, удостаивался ранга тэна. Флот был не только единственным средством для поддержания экономических и политических связей с континентом, но и средством поддержания мира в подвластных английскому королю землях. Не случайно еще в конце IX в. Альфред Великий начал подготовку к борьбе с датчанами со строительства огромного флота (около 100 кораблей).

Между тем фактически на протяжении всего Средневековья военный флот рассматривался главным образом как средство для перевозки сухопутной армии. При этом важно отметить, что число непосредственно принадлежавших короне судов во все времена было крайне невелико. Например, известно, что подготовку к первой экспедиции во Францию в 1415 г. Генрих V начал именно со строительства королевского военного флота. В результате было построено всего около 10 кораблей. Остальные суда король получил за счет корабельной службы подданных, которая заключалась в предоставлении государю прибрежными городами на определенный срок готовых к бою кораблей, укомплектованных необходимым числом людей. Если предоставленных судов было недостаточно, король мог дополнительно нанять или чаще всего подвергнуть аресту и на время реквизировать принадлежавшие купцам и рыбакам корабли без какого-либо возмещения убытков владельцев. В мирное время наблюдалась обратная тенденция купцы также могли брать в аренду королевские суда. Превращение купеческого судна в военное не требовало серьезной перестройки. До начала XVI в. сама конструкция кораблей не предполагала размещения боевых орудий, поэтому при столкновении враждебных судов сражение велось лучниками и арбалетчиками, располагавшимися на специальных надстройках — кастлях. Эти надстройки были, собственно, единственным отличием торгового корабля от военного.

Во время экспедиций ответственность за флот возлагалась на назначаемых адмиралов (франц. amiral, англ. admiral, лат. admirallus). Впервые должность адмирала упомянута рядом с именем Уильяма де Лейбурна в грамоте Эдуарда I 1297 г. В обязанности адмирала входил контроль над небольшими эскадрами, посылаемыми ежегодно «охранять моря». Обычно собирались две отдельные эскадры для Северного моря, а также для Ирландского моря и Ла-Манша. В 1540 г. в название должности было внесено определенное изменение: Джон Расселл был записан как лорд Великий адмирал (лат. magnus admirallus). Помимо администрации флота лорду-адмиралу подчинялись военные офицеры, которых он назначал лично или через вице-адмиралов, а также суд Адмиралтейства (назначение судей тоже было прерогативой адмирала).

Единственным должностным лицом, отвечавшим за поддержание немногочисленных королевских кораблей, их починку и обеспечение всем необходимым, за создание доков, постройку или наем складов, обеспечение корабельных смотрителей и т. д., был клерк кораблей (англ. clerk of the ships). Сама должность прослеживается со времен Иоанна Безземельного. Клерк не нес ответственности за корабли, пока они находились в море, где за них всецело отвечали их управляющие (англ. master) и корабельные экономы. Управляющий был вторым человеком на корабле после капитана, имевшего власть над матросами и солдатами и осуществлявшего общее руководство экспедицией. Управляющий заботился о сохранности корабля во время похода и о порядке на судне. Капитан мог арестовать любого офицера или матроса на корабле, кроме управляющего.

В эпоху классического Средневековья существовала еще одна важная должность, связанная с морской службой короне, — наделенный судебными полномочиями хранитель побережья (англ. keeper of the coast, лат. custos orarum). Назначения на эту должность делались непосредственно королем. Со второй половины XIV в. упоминания об этих должностных лица прекращают встречаться. С этого времени судебные функции перешли под контроль адмиралов Севера, Юга и Запада. Во второй половине XV в. появляется Суд адмиралтейства.

Быстрый рост флота в первой половине XVI в. повлек увеличение и разветвление бюрократического аппарата, что привело к созданию в 1546 г. Совета поморским делам (англ. Council of Marine Causes or Marine Council; Council for Our King's Fleet, Our Ship's Causes Council, с XVII в. Navy Board). Председателем этого Совета, выполнявшего роль своего рода посредника между советом и лордом-адмиралом, стал вице-адмирал или лейтенант, глава военно-морского вооружения (англ. master of the naval ordnance). В сферу деятельности Совета по морским делам попали все аспекты военно-морской деятельности, исключая непосредственное руководство военными операциями и снабжение продовольствием. Совет не имел ежегодного бюджета, но в руках его офицеров была полная свобода действий над теми денежными средствами, которые выделялись Казначейством. Этот Совет представлял собой не столько коллегиальный орган, сколько объединение должностных лиц, несших индивидуальную ответственность за отдельные аспекты морской администрации. Единственная коллективная функция, отраженная в патентах, состояла в подписании отчетов друг друга.

Вплоть до конца Средневековья основные принципы организации охраны персоны короля не претерпели значительных изменений по сравнению с англосаксонской эпохой. При королевском дворе всегда находилось определенное количество рыцарей (обычно 40–45 человек, в середине XIII в. — до 100), готовых сразиться за своего государя. Несмотря на то что эти рыцари, как правило, занимали разного рода придворные и административные должности, им предписывалось иметь соответствующую их статусу военную экипировку и вооруженную свиту (оруженосцев, пажей, слуг), а также в случае необходимости выставлять обговоренное количество конных и пеших воинов. Даже клерки, которые были, за редким исключением, священниками, во время военных кампаний должны были выставлять определенное количество воинов. Таким образом, военный контингент двора подразделялся на придворных с их свитой и собственно постоянную королевскую охрану (англ. knights and esquires of the household, с XIV в. — knights of the Chamber, франц. dez valletz de la Chamber). Это разделение, внешне изменяясь, просуществовало вплоть до начала Нового времени.

Важнейшей военной структурой двора являлась небольшая группа сержантов-латников (англ. sergeants-at-arms, франц. les sargeantz darmez). По ордонансу 1279 г. их было 20, а по ордонансу 1318 г. 30 человек. В обоих ордонансах рыцари упомянуты поименно, чего удостаивались только лица, занимавшие высокое положение и важные должности при дворе. После подавления крестьянского восстания 1381 г. Ричард II увеличил число своих сержантов до 90 человек, что, по мнению современников, было чрезмерно. Регулярно (в 1390, 1394, 1397 гг.) Палата общин требовала от короля сокращения числа сержантов и возвращения к правилам ордонанса 1318 г. В 1397 г. Ричард снова попытался серьезно модифицировать королевскую охрану: для этого он нанял 300 чеширцев, разделив их на семь отрядов (лат. vigilia), которые сопровождали короля повсюду днем и ночью (эта мера была крайне непопулярна при дворе и в народе). После очередного заговора против Генриха IV в 1400 г. приближенные также советовали ему значительно увеличить королевскую охрану, но, судя по всему, никаких серьезных мер в этом направлении не было принято.

Особое место королевские министериалы занимали в медленно складывавшейся местной администрации. Основу территориальной организации Англосаксонской Британии на протяжении всего раннего Средневековья составляли сотни, заданные еще родоплеменной структурой. Главным органом самоуправления сотни было сотенное собрание (англ. hundred-gemt, hundred-moot), на котором разбирались и решались уголовные и гражданские дела, возникавшие между сельскими общинами и, следовательно, выходившие за пределы сельских сходов. Во главе сотни стоял избранный собранием старшина (англ. hundreds-ealdor, hundredman). Первые указания на появление должностей, связанных с необходимостью представлять персону короля на местах, относятся к рубежу VII–VIII вв. До этого времени король лично управлял народом и лично творил правосудие, благо размеры сложившихся после англосаксонского завоевания королевств были весьма невелики.

Самые ранние свидетельства раздела англосаксонских королевств на особые административные округа — шайры (англ. scir), которые в русском языке принято называть графствами, относятся к правлению Альфреда Великого (871–900). Изначально слово scir означало «должность», что свидетельствует в пользу предположения о том, что деление страны на графства было инициативой королевской власти. Вплоть до середины XII в. в Англии было всего семь графств, границы которых в основном совпадали с границами древних англосаксонских королевств. Во главе каждого графства стояли утвержденные королем и уитанагемотом элдормены. Элдормены возглавляли ополчение и председательствовали в народном собрании (англ. folkmoot, shiremoot), созываемом два раза в год. После Нормандского завоевания произошло постепенное замещение англосаксонского титула элдормена латинским словом comes.

Рядом с элдорменами находились назначаемые королем герефы, представлявшие центральную власть на местах. Gerefa (лат. praefectus) очень общий термин для обозначения любого доверенного человека крупного землевладельца. Первые упоминания о королевских герефах относятся к законам Ины: этим термином обозначался человек, взимавший причитавшиеся королю штрафы. Начиная с VIII в. герефы или префекты часто упоминаются в королевских грамотах в качестве свидетелей. Во времена Альфреда у короля было много герефов: одни стояли во главе шайров, городов или населенных пунктов, другие управляли королевскими поместьями. Несколько раз в источниках встречаются упоминания о главном герефе (англ. heah-gerefa). По всей видимости, это была главная должность в королевстве. Чаще всего назначенный на нее человек должен был управлять крупнейшими городами или областями (такими важными, как Нортумбрия или область Дэнло). В англосаксонских королевствах главный герефа был аналогом каролингского маркграфа (нем. markgraf). Во времена Кнута Великого на эту должность был назначен эрл Уэссекса и Кента Годвин, при Эдуарде Исповеднике сын Годвина Гарольд, ставший впоследствии последним англосаксонским королем. Существует предположение, что должность главного герефы была прототипом должности юстициария при королях Нормандской династии.

Герефы шайров, со временем превратившиеся в шерифов (англ. sheriff), осуществляли надзор за правосудием, отвечали за поддержание правопорядка во вверенных им областях (в их обязанность входил розыск преступников и расследование преступлений), собирали полагавшиеся короне регулярные и экстраординарные налоги и штрафы, контролировали оформление торговых сделок, наблюдали за торгово-ремесленной деятельностью и чеканкой монеты и т. д. Шериф также должен был следить за тем, чтобы землевладельцы графства с доходом, превышающим 20 фунтов (позднее 40 фунтов) в год, принимали рыцарский статус. Сами шерифы или назначенные ими балифы также отвечали за управление королевскими поместьями и манорами.

В эпоху смутного времени борьбы за английский престол между Стефаном Блуаским и дочерью Генриха I Матильдой произошло существенное ослабление центральной власти. В этот период графам удалось сосредоточить в своих руках максимальную власть. Стремясь привлечь на свою сторону наибольшее число магнатов, Стефан существенно увеличил количество графов: за время своего правления он сделал 19 назначений. Быстро осознав все преимущества новой политики, Матильда также начала создавать новые графства. В этот период граф перестает быть просто почетным титулом, превращаясь в военного и административного главу своего графства (англ. omitatus). Именно ему подчиняются шерифы и местные юстициарии. Некоторые из новоиспеченных графов прежде были шерифами и сохранили за собой эти должности после получения титула. Взойдя на английский престол в 1154 г., Генрих II начал проводить политику, направленную на ослабление власти местных магнатов и усиление централизации. С этого времени шерифы постепенно занимают лидирующие позиции в графствах, председательствуя в судах и собраниях. Отныне именно на них ложатся обязанности по защите графства: сбор ополчения, поддержание крепостей, дорог, снабжению войск и т. д.

К середине XIV в. в Англии существовало 27 шерифств (англ. sherievalties) и два палатината. Пять шерифств (Ланкастер, Вестморлэнд, Ратленд, Корнуолл, Вустер) держались на правах лена и передавались по наследству. Наследственные шерифы (могущественные лорды королевства, находившиеся в родстве с королевской фамилией, такие как граф Ланкастер, граф Уорик, герцог Корнуолл) не сами выполняли свои обязанности, а представляли казначею и баронам казначейства вице-шерифа. В этих шерифствах шериф нередко выполнял обязанности сенешаля графства. Шерифство Лондона и Мидлсекса управлялось двумя выборными шерифами. Остальных шерифов назначал король. Одиннадцать шерифов назначались в одно графство, десять — в два (Бедфорд и Бэкингэм; Эссекс и Хартфорд; Норфолк и Суффолк; Нотингэм и Дерб; Оксфорд и Берк; Шроп и Стаффорд; Сомерсет и Дорсет; Суррей и Суссекс; Уорвик и Лейстер). Шерифом Дарема был палатин-епископ, шерифом Честера палатин-граф (этот титул, как правило, даровался старшему сыну короля). Согласно ордонансу 1311 г. шерифов назначал Королевский совет, в котором обязательно должны были присутствовать канцлер и казначей. В случае отсутствия канцлера шерифов назначали казначей, бароны Казначейства и судьи королевской скамьи. Согласно этому ордонансу шериф получал назначение, скрепленное Большой печатью королевства.

Вступая в должность, шериф приносил в Казначействе клятву верно служить королю, защищать законы и людей во вверенном ему графстве. В начале XIV в. лондонцы, воспринимавшие своих шерифов как муниципальных должностных лиц, настойчиво добивались права самим принимать присягу на верность. Вступив на престол в 1327 г., Эдуард III даровал Лондону право принимать присягу и контролировать деятельность своих шерифов, за исключением финансовой отчетности. Шерифы занимали должность, пока король не назначал их преемников. Частая смена шерифов была традиционным явлением. Для XIII в., прежде всего для эпохи правления Генриха III, типичным было назначение на должности шерифов лиц, занимающих ключевые позиции в королевской администрации. В этот период 30 из 37 шерифств принадлежали пожизненно главным куриалам, одно держал бывший хранитель королевской казны, Лондон и Мидлсекс были выборными, остальные наследственными. Разумеется, ни один из куриалов не мог самостоятельно выполнять обязанности шерифа во вверенных ему областях, назначая подотчетных себе вице-шерифов. В 1340 г. был издан статут, запрещающий шерифам занимать должность более года.

Одним из главных требований к кандидатам на должность шерифа было, помимо честности, обладание землями и держаниями, которыми шериф мог бы ответить перед королем и народом за свои деяния. По социальному статусу шерифы принадлежали к рыцарскому сословию, при этом более половины из них были сквайрами.

Дважды в год (на следующий день после Пасхи и после Михайлова дня) шерифы лично должны были являться в Казначейство с собранными деньгами и финансовым отчетом. Только болезнь или исполнение особого королевского поручения могли служить для шерифа оправданием его неявки с отчетом. Но даже в этом случае в специально назначенный день шериф должен был явиться в Казначейство с удовлетворительным отчетом. Опоздание на один день грозило ему штрафом в 100 шиллингов, что повторялось на второй и третий день, не явившийся на четвертый день шериф должен был предстать перед королевским судом.

Для успешного выполнения всех указанных обязанностей шериф имел в своем подчинении ряд помощников (лат. ministri), среди которых обязательно был его главный заместитель вице-шериф, а также писарь, казначей, тюремщик, сержанты, балифы сотен, разъездные балифы, констебли замков и городов. Шериф лично нес ответственность перед королевским судом за деятельность назначенных им балифов.

В отличие от многих других должностей, возникших в Средние века и благополучно существующих в настоящее время, должность управляющего выморочными фьефами исчезла с концом эпохи феодализма. В обязанности управляющего входил контроль за доходами казны, поступавшими от держаний, владельцы которых умерли без наследников; от фьефов малолетних вассалов, не способных нести военную службу, принадлежавших королю до времени их совершеннолетия (наследники мужского пола считались совершеннолетними в 21 год, женского — в 14 лет); от вакантных церковных бенефициев и конфискованных маноров.

Сама должность управляющего появилась в конце правления Генриха II, когда сведения обо всех выморочных фьефах (англ. escheats) из разных графств были сведены в один свиток. В феврале 1236 г. была учреждена должность главного управляющего всеми выморочными манорами и бенефициями к северу от р. Трента (лат. escheator ultra Trentam), позднее подобная должность появилась и для южных областей. Подобно шерифам escheators были подотчетны Казначейству. Впрочем, в 1275 г. функции escheators были переданы шерифам. Однако уже в 1283 г. должности escheators областей к югу и северу от Трента были восстановлены. Согласно ордонансам 1311 г. король назначал escheators во время заседания Парламента или же, до собрания Парламента, — в Королевском совете. Согласно парламентским свиткам escheators должны были сменяться ежегодно и назначаться из уважаемых людей графств, с доходом с земли не менее 20 фунтов в год. В правление Эдуарда II количество escheators было увеличено до восьми. Наконец, в 1341 г. Эдуард III назначил всех шерифов escheators во вверенных им областях.

В 1275 г. Эдуард I утвердил первые регулярные пошлины на экспорт шерсти, овчины и кож. Согласно королевскому постановлению, «в крупнейшем городе каждого графства, где есть порт, два человека должны быть избраны для хранения одной половины печати, и один, назначенный королем, он должен хранить вторую половину печати, и они должны поклясться держать ответ перед королем». Пошлины за ввоз в Англию иностранных вин традиционно взимал королевский батлер. Администрация таможни базировалась в главных портах, а также в стапельных городах (Ньюкасл, Йорк, Линкольн, Норидж, Лондон, Винчестер, Эксетер и Бристоль), где иностранные купцы продавали и закупали свои товары. В каждом порту обязательно было два сборщика, один контролер, один сыщик, человек, отвечающий за взвешивание товаров. Иногда специальные сборщики и контролеры назначались для сбора мелких налогов (англ. petty custom) и субсидий.

Сборщики (англ. collectors of customs) выбирались горожанами, контролер назначался королем. Как правило, по королевскому указу шериф, мэр и балифы города избирали подходящих кандидатов для вакантной должности, после чего созданная королевскими комиссарами коллегия из 12 членов жюри утверждала одного из кандидатов. Избранное лицо в назначенный день являлось в Казначейство для получения соответствующих мандатов. В сборщики чаще всего избирали известных торговцев. Сборщики древних пошлин обычно назначались патентными письмами, выданными Канцелярией и скрепленными Большой печатью. Сборщики новых пошлин назначались Казначейством, патент скреплялся печатью Казначейства. Все сборщики предоставляли отчеты в Казначейство.

Представляющий короля контролер назначался патентным письмом, скрепленным Большой печатью. Контролеры занимали свою должность до тех пор, пока это было угодно королю, нередко пожизненно. В XIV в. контролеру (королевскому клерку) строго запрещалось передавать свои полномочия кому бы то ни было, т. е. у него не было в подчинении никаких лиц: он сам осуществлял все подсчеты, сам же вел свиток.

Ответственный за взвешивание товаров тронаджер (англ. tronager, от tron — городские весы) назначался патентным письмом, подтвержденным предписанием, скрепленным Малой печатью. Как и контролер, он был чаще всего мирянином (йоменом или клерком) и его должность не предполагала владение грамотой.

В обязанности сыщика входил розыск контрабанды. Согласно протоколам сыскной службы Саутгемтопна, «сыщик должен был хорошо знать море, корабли и моряков, смело встречать шторма и злобные шайки, умело разыскивать контрабандные товары, как бы ловко они ни были спрятаны».

До 1334 г. в Англии не соблюдался главный принцип современного налогообложения, заключающийся в том, что устанавливают (англ. taxer) и собирают (англ. collector) налоги разные лица. В 1334 г. были предприняты определенные меры для обеспечения честных подсчетов налогов: с этого времени этими подсчетами должен был заниматься «духовный лидер области» (аббат, приор, декан кафедрального собора) вместе с королевским клерком, не ответственным за сбор налогов. Главные таксаторы и сборщики назначались в каждое графство или округ (например, Лондон, Йорк, Ньюкасл-на-Тине и Хантингтон в XIV в. приравнивались к графству). Прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей, оба должностных лица приносили клятву перед казначеем и баронами Казначейства оценивать добро подданных королевства честно и справедливо и собирать налоги в соответствии с выданными им инструкциями без страха и упрека, не брать ничего, кроме налогов, и предоставлять в том полный отчет. В подчинении у главного таксатора той или иной области находилось 4 6 человек, избранных им из «лучших людей» той местности. Шерифы и другие «важные лица графства» получали инструкции содействовать оценщикам и сборщикам.

Как и сегодня, в Средние века Южная Италия представляла собой культурно-политический регион с судьбой, довольно резко отличавшей ее от североитальянских земель. За тысячелетие приблизительно с 500 по 1500 г. здесь менялись не только племена или царствующие династии, но целые цивилизации: германцы, Византия, арабы, норманны, императорская династия Гогенштауфенов, французы, испанцы. Каждая из них наложила свой отпечаток на формирование институтов власти. Иногда сложившееся в результате Сицилийское королевство Фридриха II, к середине XIII в. объединившее под властью одного сильного монарха все исторические области к югу от Лацио, называют «образцом» средневекового этатизма, государственного рационализма, провозвестником современных бюрократий. Однако даже об этой наивысшей точке развития неправомерно говорить как о системе государственных институтов, ибо она все же была лишена собственной надличностной механики, оставалась слишком неустойчивой и зависимой от политической конъюнктуры, настроения государя и личностей придворных. Это не снимает необходимости изучать особенности функционирования здесь как власти в целом, так и отдельных должностей как на длительных временных отрезках, так и на отдельных синхронных срезах. Именно с таких методологических позиций мы предлагаем не систематическую историю, но ряд очерков из истории государственного управления в Южной Италии.

Около 597 г. лангобарды взяли Капую и чересполосицей подчинили себе часть южноитальянских земель. В то время под властью Константинополя, в целом мало интересовавшегося италийскими территориями и не способного сражаться на два фронта, оставались Венецианская лагуна, Романья, север Анконской марки, узкий коридор вдоль виа Армерина, шедшей с севера к Риму, отчасти сам Рим с прилегающими землями вплоть, на юге, до устья Гарильяно, герцогство Неаполитанское, включавшее полуостров Сорренто и г. Амальфи, побережье Апулии и Калабрии. Во время юстиниановых завоеваний Сицилия считалась собственностью императора и по его законодательству управлялась претором, а в конце VII в. была превращена в фему с юрисдикцией на часть Калабрии[28]. Отныне византийский стратиг единственной фемы «Сикелия» был важным участником политической жизни италийских земель, а после падения Равеннского экзархата в 751 г. стал основным фактически полновластным представителем василевса.

Состояние войны и явный перевес сил в пользу лангобардов в Южной Италии постепенно привели к милитаризации общественной жизни. Это хорошо видно по политической лексике того времени. Слово numerus (в смысле «войскового соединения») применяется равнозначно с civitas, a tribunus из командующего таким подразделением превращается в главу города (известны, например, подобные трибуны Отранто и Сипонто в Апулии). В Комаккьо синонимично используются понятия miles (воин) и cives (гражданин). В Неаполе совокупность горожан называется pars militiae. Военные стали правящим классом, точнее, правящий класс, в том числе местный, милитаризировался.

В то же время уже Прагматическая санкция (554), изданная Юстинианом после победы над готами «по просьбе Вигилия, достопочтенного Римского папы», возлагала большие светские административные полномочия на Церковь в лице епископов. Вместе с крупными местными землевладельцами (primates) они должны были выбирать провинциальных наместников с судебными полномочиями (indices provinciarum). Здесь, как и в других странах, Церковь стала крупным землевладельцем — с той особенностью, что в этой экспансии ее поддерживала власть василевса, нуждавшаяся в сохранении более или менее устойчивого администрирования опустевших, разоренных земель хотя бы ради пополнения фиска. Очевидно, что епископат комплектовался в основном из тех же самых местных латифундистов, умелых администраторов, под покровительство которых переходили землевладельцы помельче. Так, например, Св. Лев Чудотворец (VIII в.), прежде чем стать епископом Катании, управлял владениями Равеннской церкви. И среди всевозможных арендаторов церковных земель мы также постоянно встречаем milites, tribuni, magistri militum, notarii и других гражданских чиновников.

Значение стратига Сицилийской фемы не спасло остров от арабского завоевания, прошедшего довольно быстро в середине IX в. Тогда же многие лангобардские сеньоры, наследники уничтоженного Пипином и Карлом Великим Лангобардского королевства, по примеру самого значительного из них, князя Беневенто, стали вербовать наемников среди африканских и испанских арабов. В результате вся Южная Италия на время была отдана на милость немилосердных арабских банд. Если на о. Сицилия Аглабиды создали новое государство со своей системой администрации, впрочем, не слишком хорошо известной, если на континенте, в г. Бари, в середине IX в. также несколько десятилетий просуществовал независимый эмират, то в целом присутствие арабов на христианских землях расшатало и без того непрочные основы администрирования как греческих, так и лангобардских земель. Сказать о них что-то конкретное фактически невозможно.

Как бы далека ни была Южная Италия от берегов Босфора, Византия не могла себе позволить просто наблюдать, как она превращается в базу возросшего морского могущества Ислама. В конце IX столетия часть Южной Италии была отвоевана. Вождь этой быстрой успешной операции, Григорий, был человеком скорее гражданским, чем военным. Войдя в отвоеванный Бари, один из главных городов Апулии, этот «императорский протоспафарий и баюл христолюбивого господина» (нам еще предстоит увидеть, как мало отношения к реальным административным функциям имели подобные титулы) отправил местного гастальда и представителей городской знати в Константинополь для принесения присяги. Тем самым он показал, что греки пришли сюда не для бескорыстной помощи и восстановления власти лангобардских сеньоров, а для того, чтобы остаться[29]. Было восстановлено фемное устройство во главе со стратигом. Несмотря на то что Сиракузы, древняя столица фемы «Сикелия», осталась в руках арабов, стратиг восстановленной фемы продолжал именоваться сикелийким вплоть до середины X в., когда Византия признала поражение, и фема с центром в Реджо была переименована в Калаврийскую.

Фемы были к тому времени традиционным наименованием византийских провинций, управлявшихся стратигами. Их определенная автономия гарантировалась т. н. «стратиотика ктимата» (στρατιωτικά κτήματα), т. е. земельными наделами, которыми земледельцы наделялись взамен военной службы, «стратии». Чтобы избежать злоупотреблений со стороны стратига, он по закону Льва VI (886–912) не мог быть родом из вверенной ему фемы, его полномочия ограничивались тремя-пятью годами, после чего он переводился в другую фему или на иную должность. Стратигу Сикелии-Калабрии приходилось обеспечивать оборону Калабрии, строптивого, стремившегося освободиться от византийской опеки Неаполя и Отранто от постоянных нашествий арабских пиратов. Судя по «Сикуло-сарацинской хронике» X в., его усилия были почти напрасны.

В 892 г. византийский генерал Симватикий взял «столицу» лангобардов Беневенто: на завоеванных территориях возникла фема Лагувардия (иначе: Лонгивардия), включившая земли Апулии и Базиликаты. Местные лангобарды ненавидели греков, поэтому совсем скоро стратиг Варсакий перебрался в Бари, который из недавней столицы эмирата превратился на два столетия в главный византийский город Южной Италии. Стратиг обосновался в Бари во дворце Преторион (иначе — «императорском дворце», «дворце катепана»), стоявшем на месте нынешней знаменитой базилики ев. Николая. Из Беневенто же византийцев изгнали, и там обосновался новый герцог. 27-я глава написанного в 948–952 гг. трактата «Об управлении империей» Константина Багрянородного весьма путано (и, кажется, намеренно путано) излагает историю и устройство фемы Лагувардия, включая в нее реально независимые «принципаты» и «архонтии», большие и малые политические объединения, возникавшие в то время в Южной Италии вокруг крупнейших городов[30].

Эта двусмыслица типична для византийской политической мысли, но за ней стоит и реальность политической жизни региона: размытость и подвижность границ, непостоянство объединений, часто возникавший вакуум власти делают сложной для историка реконструкцию не то что системы, но хотя бы каких-то особенностей управления в этих протогосударствах.

В Лангобардской феме наряду с установленными греческими продолжали жить лангобардские институты власти. Основной административной единицей в лангобардских княжествах и герцогствах в VIII–IX вв., по-видимому, был гастальдат, но мы почти ничего не знаем о его реальной деятельности. Гастальды были одновременно домениальными агентами и административными представителями беневентского государя, что отразилось в использовании по отношению к ним терминов actus vi judiciaria. Однако если в управлении герцогскими концессиями их роль очевидна, то следов их общественной, судебной деятельности не сохранилось[31]. Гастальды назначались чаще всего из лично близких герцогу людей, но иногда и из местной аристократии, которая, особенно в Кампании, стремилась к наследованию этой должности. Важной базой управления землями были такие факторы, как непосредственная связь государей со средними и мелкими землевладельцами, а также общеевропейский феномен, известный в историографии по немецкому термину Eigenkirche, «собственная церковь». Сеть епископата и церковная иерархия были развиты здесь слабо, поэтому приходы находились в сильной зависимости от светских властителей, выполняя за эту поддержку ряд административных функций.

Между реальной Лагувардской фемой и лангобардскими княжествами не было четких границ, но все же самые плодородные равнины и плоскогорья, Капитаната (совр. провинция г. Фоджа) достались византийцам, став надолго камнем преткновения. Несмотря на явные противоречия, две системы управления сосуществовали: лангобардские князья иногда обращались за военной и дипломатической помощью к стратигу, а Константинополь милостиво наделял их титулами, вводившими «варваров» в развитую имперскую номенклатуру, что, видимо, тешило их самолюбие. В X в. князь Салерно Гваймарий II и Ландольф, сын Атенольфа I, князя Капуи и Беневенто, стали патрикиями, префектурий Салерно Мансон — спафарокандидатом. Нередко такие титулы получали как латинские, так и греческие епископы Апулии.

Церковная жизнь не могла не стать предметом особой заботы новой власти. Потеря Сиракуз, древней столицы фемы «Сикелия», была оплакана греческими поэтами и монахами. Взамен в ранг митрополита были возведены епископ Реджо Калабрии, епископ Отранто (Апулия), создана новая митрополия Санта Северина (Северная Калабрия). Все они были подчинены непосредственно константинопольскому патриарху, и это не могло не привести к конфликту с Римской курией. Понтификам удалось удержать за собой некоторые другие диоцезы Апулии, например Tápaнто. Борьба юрисдикций не могла не сказаться на всех сторонах жизни южноитальянских земель. Православная литургия вместе с имперской идеологией навязывалась новым италийским подданным Византии, включая иудеев, для укрепления византийского управления, с точки зрения василевса и его окружения, она была даже важнее греческого языка.

Церковь Апулии формально по большей части подчинялась Римской курии, за исключением Отранто, Галлиполи и Кастро. Юрисдикция епископов была строго территориальной: латинский епископ во многих случаях должен был управлять греческими монастырями и приходами. Характерно, что в Кампании, Молизе и Апулии не было митрополий, все диоцезы подчинялись напрямую папе. Византийская традиция государственного управления требовала по возможности, совпадения административной столицы фемы с ее духовным центром. Наверное, поэтому в 953 г. впервые упоминается архиепископ Канозы и Бари, пребывающий в Бари. Папа имел слабое влияние на замещение епископских кафедр в феме Лагувардия, которые даже не платили ему обязательную для всего Запада десятину. И возведение Бари в ранг митрополии явно было делом Восточной империи, поскольку лишь в 1025 г. курия юридически признала свершившийся факт. И это несмотря на то что архиепископ служил по-латински и вслед за ним весь архидиоцез!

Во второй половине X в. Южная Италия стала ареной противостояния двух достойных друг друга соперников, имевших вполне четкие представления о прерогативах своих Римских империй: Никифора II Фоки и Оттона I Великого, в 962 г. венчавшегося в Риме императорской короной. И хотя византийские источники молчат о вторжении германских рыцарей на греческие территории, не случайно в 970 г. впервые встречается новый титул катепана Италии (κατεπάνω Ιταλίας). В византийской административной номенклатуре IX в. этот термин обозначал начальника военного соединения (соединенные вместе слова κατά и επάνω) означают «над», «выше», «сверх»), а в X в. так стали называть военных наместников, ставившихся во главе крупных окраин, например Месопотамии. Наличие в титуле «Италии» будило ассоциации с древним Италийским экзархатом, а может быть, и с недавним Regnum Italicum короля Адальберта, находившегося под протекторатом Константинополя и как бы узурпированного новоявленным германским императором. В связи с этим становится понятным, почему столь неудачным было посольство Лиутпранда Кремонского, понятно недовольство василевса, считавшего вторжение западных рыцарей на территорию фемы оскорблением его, византийской, «Италии»[32].

Вновь основанный катепанат заменил Лагувардскую фему, а нынешняя Калабрия осталась самостоятельной административной единицей. В константинопольской табели о рангах, составленной в 971 975 гг., катепан оказался на 29-м месте, стратег Калабрии — на 62-м. Ясно, что за появлением претенциозного титула стоял план василевса по созданию настоящей италийской провинции, защищенной как от притязаний западного императора, так и от нашествии сарацин, план, не сбывшийся по целому ряду причин. Преемники Никифора, в том числе и достойный его Василий II Болгаробойца, видимо, уже не отправляли туда своих лучших чиновников: не случайно первые катепаны были по столичной иерархии анфипатами патрикиями, а около 1000 г. всего лишь протоспафариями.

Вообще, кроме катепанов и стратегов лишь высшее финансовое, военное и судебно-полицейское руководство формировалось из византийцев. Заместителями стратигов и катепанов по общим делам служили эк-просопу (буквально: «от лица кого-то», «заместители») и комиты, в военных делах турмархи и доместики на высшем уровне, топотириты — на более низком, в качестве командующих подразделениями и комендантов крепостей. Все эти термины и стоящие за ними должности довольно древнего, константинопольского происхождения, известны как по византийским военным трактатам, так и по табели о рангах, надписям на печатях и другим свидетельствам, но в Южной Италии реальное соотношение их рангов и властных полномочий могло меняться от случая к случаю.

Средние звенья пополнялись из местной знати. Лангобардские землевладельцы вступали в византийскую администрацию ради общественного престижа и ради государственной поддержки своих частных владений. Другие же, например иноземцы, наоборот, через административную карьеру обзаводились главной «феодальной» ценностью — землей. Так складывался новый лангобардско-византийский правящий слой, в целом неоднородный, непредсказуемый и не слишком преданный Константинополю. Типичным его представителем был Мело-Измаил, «видный горожанин Бари», поднявший не увенчавшееся успехом, но симптоматичное само по себе восстание против Византии. Симптоматичность его была, в частности, в том, что Мело повел на штурм не только местных, но и норманнов, о которых нам вскоре предстоит говорить.

Несмотря на такую неустойчивость, власть катепанов умела демонстрировать силу и эффективность. Например, катепан Войоанн не только победил восставших в битве при Каннах, но и за десять лет своего правления укрепил новыми городами и замками северную часть Апулии, не случайно получившей название Капитанаты (современники знали, что правильно произносить «Катепаната», но элементарная метатеза, возможно, дала рождение всем известному слову «капитан».

Появившись в Южной Италии в начале XI в., норманнские рыцари-наемники могли убедиться в слабостях своих первых работодателей: византийцев и лангобардских князей. Здесь нет возможности подробно рассматривать историю завоевания норманнами итальянского юга. Ограничусь ключевыми датами. В 1059 г. в г. Мельфи папа Николай II при посредничестве аббата Монте-Кассино Дезидерия примирился с норманнами и инвестировал Роберта Гвискара Апулией, Калабрией и Сицилией, последнюю еще нужно было отвоевать у арабов. В том же году Гвискар взял Реджо, Бари сдался в 1071 г. На этом закончилась эпоха катепанов, власть Византии прекратила свое существование на территории Италии[33]. Тогда же, в последней четверти столетия, постепенно сдались сицилийские мусульмане.

В рамках юрисдикции новой, сильной и совершенно «заграничной» власти оказались территории, управлявшиеся согласно довольно различным традициям, народы, говорившие и, что немаловажно, молившиеся на трех языках: латинском, греческом и арабском. Большую силу и экономическое значение в жизни Южной Италии уже при арабах приобрели многочисленные, монолитные и преуспевающие еврейские общины[34]. Эпоха норманнов в Южной Италии интересна, собственно, тем, что эти рыцари, которые, распространившись по всей Европе, если верить Марку Блоку, «привозили» с собой феодализм[35], здесь, на Юге, смогли создать особую государственность, особые методы управления, вобравшие в себя опыт сразу нескольких цивилизаций. На некоторое время их эксперимент удался, и возведение подвластных норманнам земель в ранг королевства в 1130 г. — главное доказательство быстро утвердившегося международного престижа графской династии Отвилей. Норманнское Сицилийское королевство, «земля трех языков» (terra trilinguis), стало для историков нашего времени своего рода «государством-моделью», прообразом рационального современного государственного устройства[36].

Смысловым эпицентром высшей административной организации Сицилийского королевства при норманнах стала т. н. dohana, duana. Этот термин сохранился в итальянском и французском и стал обозначать таможню. Восходит же он к арабскому diwan. Изучение функций этого «дивана» интересно прежде всего необходимостью сопоставления документов на арабском, греческом и латинском языках[37]. Диван не был единым учреждением. В палермском королевском дворце, как это бывало и в других странах, располагались ad-diwan al ma'mur (буквально «королевское управление» или «Великий диван») и «секретный диван», dohana de secretis с юрисдикцией на Сицилию и Калабрию. Глава дивана, «секрет», назывался по-латински secretaries, по-арабски as-sahib, а почетно также — шейх или, по-гречески, «герои», что-то вроде «старейшины». Ad-diwan al ma'mur ведал королевскими землями, земледельцы платили налоги финансовым инспекторам согласно джаридам, jarida (лат. platea), государственным описям людей и земель, составлявшимся протонотарием. Эти описи действовали не только на королевских землях, но и на территориях феодов по отношению к тем жителям, которые не были зарегистрированы в jarida баронов или церковных приходов.

Dohana de secretis ведала рутиной и специальными вопросами земельного администрирования: межевания, поземельных сделок, взаимоотношении королевских земель и баронских поместий на Сицилии и в Калабрии. В г. Салерно, в Кампании, около 1160 г. была образована dohana baronum, диван баронов, названный так потому, что в нем преобладали местные бароны, как бы континентальное ответвление сицилийской системы. В его компетенцию входило обеспечение местных нужд управления: королевских пожалований, распространение и проведение в жизнь указов, судебные функции. Скорее всего, она заменила и ранее существовавший созданный Рожером II институт провинциальных камерариев во главе с магистром-камерарием, отвечавший за сбор налогов.

Таким образом, управление Сицилийским королевством не было ни регулярным, ни единообразным. Если на острове и в близлежащей Калабрии вассалы короля и церкви не были помехой для прямого административного контроля за подданными, то в других лежавших севернее землях он нуждался в посредничестве вассалов, баронов, зачислявшихся в «каталог баронов» (catalogus baronum), одно из немногочисленных, но важнейших свидетельств существования в Южной Италии феодальных отношений[38]. Норманнская монархия как система управления строилась на традиционно феодальных принципах, но она сумела воспользоваться и византийским, и арабским опытом. Джариды были просто переняты от арабов, в Калабрии такие же описи делали греческие нотарии. «Секретный диван» был творением норманнов, diwan al ma'mur — продолжением предшествующей арабской традиции.

Диван баронов был компромиссом с дезорганизующим началом — феодальной вольницей Апулии и Кампании, завоеванной норманнами довольно хаотично и не слишком основательно. Но он же стал и орудием умиротворения и усиления контроля из центра, частью административных преобразовании королевской власти, добившейся больших успехов в унификации жизни южноитальянского общества в целом. Для обеспечения королевского мира около 1140 г. здесь начинают разъезжать юстициарии, вначале государевы посланцы, а впоследствии, к концу столетия, управители сформировавшихся на месте бывших независимых княжеств провинций: герцогство Апулия было разделено на такие округа, как Капитаната, Teppa ди Бари и др., древнее княжество Капуя вошло в обширную Teppa ди Лаворо (букв. «Земля труда», преимущественно, конечно, сельскохозяйственного, возможно, восходит к античному топониму «Либурия»). Юстициарии рекрутировались из баронов, непосредственных вассалов короля. Они отвечали за правосудие, расследование всех уголовных преступлении и преступлении оскорбления величества, по-нашему — идеологическими вопросами. Вильгельм I распространил юстициариат на Сицилию.

На местном уровне, в городах и сельских общинах, администрирование и сбор налогов при поддержке судей и нотариев осуществляли назначавшиеся сверху баюлы, которые иногда могли получать, по доброму, уже устоявшемуся обычаю, лестные титулы вроде катепана Апулии, стратига Кампании или Мессины. Сама система управления городами, в целом подконтрольная государству, получила в поздненорманнское время название баюлат (baiulatio). Специальные фискальные чиновники помогали баюлам в сборе важнейших налогов: платеарии отвечали за самый тяжелый из них, plateaticwn («площадной», взимавшийся с перевозки и реализации товаров), портуарии соответственно за всевозможные портовые сборы. Иногда городские фискальные службы объединялись в dohane по сицилийскому образцу, откуда, видимо, значение «таможни».

Чтобы завершить эту картину, несколько слов следует сказать о реформировании феодального мира. На ассамблее в Сильва Марка (1142) Рожер II принял статут, согласно которому все сеньоры были поделены на три категории: графов, баронов и рыцарей. Графы могли иметь своих вассалов и воинов на жалованьи, но они были выведены из центрального управления в пользу «семейных» (familiares, согласно византийской номенклатуре), ближайших приближенных, не всегда родственников, составивших Королевский совет. Графы, как и бароны, должны были получать королевское разрешение на брак. Эта норма позволяла государству контролировать формирование линьяжей и, следовательно, предотвращать сепаратизм на местах. Редко одной графской династии удавалось удержать за собой управление каким-нибудь графством дольше двух поколений. Вне графств король назначал своих коннетаблей, иногда из тех же юстициариев. В кризисные годы Вильгельм I направлял в континентальные провинции капитанов с расширенными полномочиями. Вильгельм II подчинил эти земли власти великих коннетаблей и магистров юстициариев: графов Танкреда из Лечче и Рожера из Андрии. В такие моменты они становились настоящими вице-королями Апулии и Teppa ди Лаворо. Это свидетельствует о том, что норманнская монархия воспринимала их как особые территории, констатировала их отличие от Сицилии и Калабрии. Государство было почти что «федеративным». Да и аристократия была приручена лишь поверхностно, ее глухое сопротивление сразу дало о себе знать в период междуцарствия, перехода власти от Отвилей к Штауфенам, несовершеннолетия и затем отсутствия Фридриха II в Сицилии (ок. 1190–1220).

Одна из поучительных страниц в истории сосуществования межнациональных традиций государственного управления в Норманнской Сицилии возникновение должности, известной каждому школьнику: адмирал. Много страниц было исписано для того, чтобы объяснить происхождение этого термина, обозначающего сегодня командующего эскадрой. Находили что-то вроде «морского командующего» (amir al-bahr), «водного начальника» (amir ai-ma), «командующего транспортным флотом» (amir ar-rahl), потому что были уверены, что за окончанием «-ал» обязательно должен стоять арабский артикль, к которому можно было подставить любое приглянувшееся слово. Такая «лингвистика» ничего не объяснила. Очевидно, однако, что греки и латиняне передавали словами αμηράς, amiratus арабский титул «эмир» (изначально вообще «начальник»). Первый авторитетный историк арабской Сицилии Микеле Амари понял, что трансформацию αμηράς/amiratus в современное «адмиралтейство» следует искать «в особых условиях публичного управления Норманнской Сицилии»[39].

В «Деяниях Роберта Гвискара» Вильгельма Апулийского от 1072 г. содержится такое свидетельство:

Перед нами первое упоминание адмирала, amiratus (будем использовать это понятие условно) в контексте норманнского завоевания и освоения Южной Италии. Это, несомненно, норманнский рыцарь, возможно, родственник Гвискара, который получил военную власть над только что сдавшейся столицей мусульман. Условием этой сдачи после пятимесячной осады было сохранение за арабами основных религиозных и общественных прав и распорядков. Новый «эмир» должен был стать гарантом порядка, закрепить победу, в то время когда треть острова еще находилась в руках противников (Ното, последний крупный очаг сопротивления, сдался только в 1091 г.). Никаких сугубо гражданских функций он, как и его ближайшие преемники, не выполнял.

На этом начальном этапе норманнской государственности, до обретения статуса королевства, сицилийско-калабрийский двор представлял собой триумвират, состоявший из логофета, протонотария, или протокамерленга, и адмирала. Очень трудно реконструировать реальное распределение их функций. Протонотарий, исходя из названия должности, скорее всего, возглавлял графскую канцелярию. Южноитальянский логофет лишь много позже сравняется в государственной значимости со своим могущественным константинопольским прототипом, скорее всего, норманны вначале просто заимствовали известный им термин византийской номенклатуры.

Об адмиралах же на заре XII столетия количество сведений увеличивается. Крупным человеком при графах Рожере I, его жене и регентше Аделаиде и при молодом Рожере II, будущем могущественном короле, был адмирал Христодул, благочестивый калабрийский грек, за какие-то заслуги пожалованный Алексеем Комнином титулом протонобилиссима[41]. Он входил в высший графский совет, который уже тогда старался ориентироваться на византийский опыт. Характерно, однако, что в сицилийских актах Христодул всегда называется адмиралом и почти никогда протонобилиссимом, наверное, из своеобразного антивизантийского патриотизма или даже ревности. Напротив, в провизантийском, антинорманнском г. Амальфи (Кампания) нам известны в это время три протонобилиссима, несколько патрикиев, протоспафарии, вестиарии, протовестиарии, дисипаты и антипаты. Византийская чиновная номенклатура была для Южной Италии фактором международной политики, а не только системы управления, если учитывать особую боль василевсов из-за потери южноитальянских земель.

Достойным преемником Христодула был министр Рожера II Георгии Антиохийский, создатель знаменитой палермской церкви Санта Мария дель Аммиральо (известной также как Марторана, по имени основательницы близлежащего бенедиктинского монастыря). Здесь в нартексе можно видеть изображение чиновника у ног Богородицы, а по соседству короля Рожера, коронуемого Христом[42]. Георгий отличился в некоторых морских операциях, что и привело к историографическому недоразумению: что могло быть более логичным, чем объяснить этими военными успехами основное назначение его поста, а в самом Георгии видеть первого современного адмирала, командующего эскадрой? Такое видение лишено исторических оснований[43]. Ничего удивительного в том, что государственный чиновник руководил военными действиями на суше или на море, в Средневековье не было, и норманнская Сицилия не была исключением. Георгий достиг высшей степени, адмирала адмиралов (amiratus amiratorum), до того, как ему были поручены военные действия, а его преемник, не менее талантливый, но менее удачливый адмирал Майон Барийский, вообще не держал в руках оружия. Сицилийский адмирал XII в. был не военачальником, а именно государственным гражданским чиновником.

Георгия величали также архонтом архонтов. В Сицилии греческие нотарии называли архонтами местных должностных лиц, городских и общинных магистратов. Иногда они говорят о придворных архонтах, противопоставляя их архонтам земельным. Одним словом, современники использовали как арабскую, так и византийскую традиции, чтобы выразить то достоинство и ту реальную власть, которыми наделил Георгия король: он был, выражаясь современным языком, премьер-министром. Это подтверждается и арабскими источниками, которые не случайно по аналогии называют Георгия визирем. Влияние Георгия было столь велико, что, когда в 1151 г. его не стало, Рожеру II, который, по свидетельствам современников, созывал умнейших и лучших людей со всех концов средиземноморского мира, некем было заменить своего министра. Впрочем, он успел возвысить до ранга канцлера не менее замечательного человека: Майона из Бари, а Вильгельм I сделал его адмиралом адмиралов (1154).

Как и Георгий, Майон был, что называется, чистым государственником, правда, местного происхождения[44]. Но в отличие от Георгия у него за спиной не было столь сильного государя. Его бурная, но короткая карьера по-своему показательна. Она демонстрирует нам слабость государственности и рациональных способов управления перед лицом феодального общества. После нескольких лет лавирования между интересами государства и поднявшей голову при слабом монархе феодальной знати Майон был убит. Чтобы разрядить страсти, Вильгельм I не придумал ничего умнее, как поставить на его место человека странного для этой роли, но своего в среде феодальной оппозиции: Генриха Аристиппа, архидиакона Катании, последнего сицилийского адмирала адмиралов. Он более известен в истории науки, чем по своей государственной деятельности. И действительно: примерно через год, как только недовольство улеглось, король предпочел избавиться от Генриха, уморив в палермской тюрьме. Должность адмирала адмиралов прекратила свое существование. Причины тому в самой силе этой должности и, позволю предположить, в несоответствии природе общественных отношений в Южной Италии. Один проницательный и хорошо информированный современник, оставивший замечательную хронику под псевдонимом Гуго Фальканда, не случайно писал в те годы о завистливой враждебности (именно так в данном случае следует переводить термин invidia), которую все общество питало к этой должности, несмотря на явную неординарность ее носителей.

Централизаторские устремления Рожера II зиждились на личной харизме короля и на его умении подбирать талантливых чиновников. Однако такой «этатистскии», рациональный подход к управлению, во многом перенятый столетие спустя его внуком Фридрихом II, не мог, видимо, не вызвать реакции, феодальной по своей природе. Но не только. Среди врагов королевской власти следует указать города — в этом отличие норманнской и позже штауфеновской монархий, не сумевших найти компромисс с этой новой силой. Вместе с тем многонациональный фон, на котором зародилась и развивалась монархическая модель Рожера II, постепенно из более или менее гармоничного симбиоза превратился в источник социально-политической неустойчивости и религиозной нетерпимости. Сицилийское королевство и палермская королевская канцелярия сохраняли делопроизводство на трех языках (латинском, греческом и арабском), но жизнь подданных все больше «латинизировалась».

Возможно, реагируя на недовольство и чаяния элиты, во второй половине XII в. власть сама вынуждена была свернуть свои амбиции. Королева Маргарита окружила себя советом из высших прелатов и представителей знати, дюжина значительных графств была роздана им. Ради сохранения единства страны пришлось опереться на феодальный мир, одновременно не дав ему излишней вольности, и пожертвовать унаследованным от Рожера арабо-византийским государственным аппаратом, воспринимавшимся знатью, отчасти справедливо, как виновник крушения ее могущества. Не удивительно, что с 1161 по 1177 г. в Сицилии нет ни одного адмирала, но и королевская власть вплоть до Фридриха II не могла похвастаться былым величием. При последних Отвилях amiratus стал почетным званием, достойным завершением государственной карьеры, dignitas в большей степени, чем officium.

Может несколько шокировать, что мы уделили столько внимания этой должности, так и не очертив ее четких компетенций. Было бы, однако, непростительным анахронизмом и, может быть, даже непониманием природы власти навязывать распорядок там, где его не было и не должно было быть. Адмирал не заменял протонотария, логофета, верховных судей, юстициариев, но разделял с ними часть их функций, в том числе судебных. Чиновник получал место и обязанности не в связи с особым полученным им образованием или «профессиональной» компетенцией — это придет позже, с созданием Неаполитанского университета (1224). Судебные функции высшего чиновника тоже были связаны не с его конкретной компетенцией, а с авторитетом, которое общество придавало его посту.

Однако вспомним, что из сицилийского «амирата» все же возник современный адмирал, т. е. высший морской офицер. В конце норманнской эпохи, на рубеже XII–XIII вв., нам известны адмиралы, сочетавшие руководство флотом с общегосударственными функциями. Например, Гвалтьеро из Модики был «адмиралом королевского флота, магистром королевского секретного дивана и дивана баронов». Флот не был регулярной военной силой, так же как не было и регулярной армии, поэтому такие совпадения функции рано считать правилом. Флотилии создавались от случая к случаю и никакой постоянной иерархии и организации в них быть не могло.

Понадобилось появление особой личности моряка, чтобы его личная слава слилась со «славой» этого государственного титула. Таким легендарным капитаном в конце XII в. стал Маргарит. Нося титул адмирала королевского флота Сицилии, он отличился в восточном Средиземноморье в морских битвах с сарацинами и с византийцами (прелюдии IV Крестового похода). Его знание морей поражало воображение современников, хронист Роджер Хоуденский, квалифицируя его, не случайно играл словами: между admiralis Margaritus и admirabilis Margaritus («удивительный»). Маргарит, этот полукорсар, получиновник, благотворитель монастырей родной Мальты, входил в число ближайших советников, «семейных» при последних норманнских королях. Такой чиновник был полезен, но, как всегда, опасен: в чем-то заподозренный новым властителем Юга Генрихом VI Штауфеном, он был выслан в Германию, потом вроде бы выпущен, но к прежним функциям уже не вернулся.

Характерно, что, сам того не желая, своей славой он окончательно, а не временно связал понятие адмирала с морем. Генуя первой переняла эту эстафету у Сицилии: под 1226 г. «Генуэзские анналы» упоминают первого «адмирала победоносного генуэзского флота». К 1245 же году иерархия генуэзского флота утвердилась. Великая морская республика не замедлила вернуть Сицилийскому королевству эстафету: все адмиралы флота Фридриха II Штауфена (1220–1250), императора Священной Римской империи и короля Сицилии, были генуэзцами. Фридрих II был крупным законодателем, и, как и во многих областях государственной жизни, его нормы относительно должности адмирала, принятые в 1239 г., стали основополагающими для европейской традиции[45].

Фридрих II Гогенштауфен, наследник Сицилийского королевства по матери, Констанции Отвиль, вошел в историю как один из великих государственных реформаторов зрелого Средневековья, «первый современный человек на троне» (Ницше), интеллектуал и непримиримый борец с папством. Молодой Буркхардт начал свое знаменитое исследование культуры Возрождения в Италии с описания штауфеновской бюрократии, «государства как произведения искусства»[46]. Максимализм оценок великого историка очевиден, Сицилийское королевство, реформированное Фридрихом II после 20 лет анархии, вовсе не было совершенным, первым «современным» государством, как это часто хотела представить патриотически настроенная историография Италии и Германии. Исследования последних двух десятилетий показали мифологичность такой трактовки. Однако нельзя отрицать, что, восприняв и переосмыслив норманнскую традицию администрирования, Штауфен во многом оказался у истоков современных принципов управления государством.

Фридрих II стал королем Сицилии в четырехлетием возрасте, потеряв отца и мать (1197–1198) и получив папу Иннокентия III в регенты и опекуны. Сицилийское королевство формально превратилось в лен курии, что, несомненно, отразилось на политическом мировоззрении молодого короля и повлияло в дальнейшем на его политику, направленную на создание абсолютно самостоятельной, независимой от Церкви, всесторонне развитой системы управления именно здесь, в родовом гнезде Отвилей. В Германии, напротив, будучи римским королем и императором, он предоставил и городам, и феодальным сеньорам серьезные автономии и управлением фактически не занимался. Для достижения престижнейшего императорского титула юному Фридриху II, уже включившемуся в управление Сицилией, пришлось на восемь лет (1212–1220) отбыть в Германию. В первое двадцатилетие XIII в. феодализм, что называется, взял реванш над навязанным норманнами «этатизмом»: при временщиках, толпившихся вокруг трона, во всех областях королевства возникли многочисленные самозваные графства. Характерно, что все эти новые элементы стремились обзавестись и титулами устоявшейся королевской бюрократии вроде капитана, юстициария и т. и. Один могущественный временщик, Гульельмо Каппароне, придумал себе титул «хранителя короля и магистра-капитана». Однако безвластие привело к глубокой децентрализации государства, полному разрушению центральной фискальной администрации, отделению острова от континента. Местные сеньоры, ввязавшись в усобицы, стали создавать собственные административные структуры, точнее, их жалкое подобие, необходимые для финансирования бесконечных войн.

Такова была ситуация на Юге в 1220 г., когда в декабре император вернулся в королевство[47]. Свои представления о государственном устройстве он изложил уже через несколько дней в Капуанских ассизах и через год — в Мессинских постановлениях. Его целью было восстановление добрых обычаев времен Вильгельма II, т. е., в его представлении, централизованной монархии образца до 1189 г., основанной на лично связанной с короной администрации, способной противостоять центростремительным действиям земельной знати.

Активным переустройством Сицилийского королевства в 1220-х гг. Фридрих II поставил перед Великой курией (так он называл свой «госаппарат») новые масштабные задачи. Отзыв (ревокация) привилегий временщиков и самозванцев, связанные с ней делопроизводство и переписка потребовали увеличения персонала канцелярии. Если в Германии у Фридриха II, тогда еще римского короля, работало несколько писцов, то сразу после возвращения в Сицилию пришлось нанять 16 новых нотариев, с 1223 г. это число продолжало расти, хотя мало кто из них оставался надолго. Индивидуальные карьеры таких средних чиновников прослеживаются редко. Большинство из них были выходцами из некрупной кампанской знати или из горожан. В Кампании, в г. Капуя существовала тогда знаменитая школа ars dictaminis, искусства деловой переписки и латинской стилистики. Именно созданная этими образованными нотариями особая куриальная латынь, умело смешивавшая классическую цицероновскую ясность со средневековой витиеватой образностью, создала европейскую славу сицилийского двора. Не удивительно также, что многие из них стали первыми итальянскими поэтами сицилийской поэтической школы. Документы штауфеновского делопроизводства, дипломы Фридриха II вместе с «частной» перепиской его чиновников, войдя в т. н. «Письмовник Петра Винейского», стали образцами для подражания при королевских дворах, в епископских канцеляриях и в самой Римской курии[48].

Наиболее успешные из сотрудников канцелярии достигали высот власти, иные довольствовались в награду феодальными пожалованиями. Не менее половины из них подписывались званием магистра, это значит, что они учились в университетах (Болонском или, с 1224 г., Неаполитанском), некоторые обладали не только литературным (точнее, риторическим), но и юридическим образованием и зачастую участвовали в управлении и дипломатических миссиях. Новшеством по отношению к норманнскому времени было активное привлечение клира, что противоречит устоявшемуся в историографии представлению об антиклерикализме императора и созданной им государственной машины. Член канцелярии Гвидо из Каравате входил в придворную капеллу. Император понимал важность их присутствия для налаживания сотрудничества с курией, особенно в редкие моменты мира (перед подготовкой Крестового похода 1228 1229 гг. и в середине 1230-х гг.). Но и в более сложное время они оставались на своих местах.

Формально руководство канцелярией до 1221 г. находилось в руках одного из олигархов междуцарствия канцлера Вальтера Пальяры. После него новый канцлер не назначался, но известно несколько протонотариев, камерарий Риккардо, логофет Андрей и хранитель императорской печати аббат Казамари Иоанн. Все они сыграли важную роль в управлении королевством в 1220-х гг., хотя и сложно говорить о четком распределении функций. В начале столетия диван продолжал свое существование, но потерял межобластное, общегосударственное значение, ограничившись финансовым контролем над Сицилией и Калабрией. В 1219 г. он был разделен между двумя секретами: один находился в Палермо и ведал Западной Сицилией, другой — в Мессине, занимаясь соответственно восточными землями острова и, с помощью камерариев, Калабрии.

Фридрих II построил финансовое управление государством на местах на основе баюлата, рекрутировавшегося главным образом из зажиточных горожан. Баюлы подчинялись камерариям и высшим камерариям (magister camerarius), представлявшим верховную власть в крупных областях вроде Апулии. Они были представителями местной южноитальянской знати и торговой элиты и подчинялись непосредственно императору (за исключением калабрийских, подчинявшихся Мессине). Их основной задачей стало воплощение в жизнь программы отзыва привилегий, т. е. материальное и правовое укрепление центральной власти, управление королевскими доменами, контроль за выполнением баронами их вассальных обязательств, за регулярным поступлением десятины, полагавшейся церковным приходам. В гражданских процессах камерарии выступали апелляционной инстанцией в судах, проводившихся в городах баюлами. Типичным, очень близким к императору и его семье камерарием был Риккардо, женившийся на представительнице рода Отвилей. Он ведал делами двора (и, более узко, «палаты» императора, camera, откуда название должности) с 1212 по 1239 г., но, видимо, с перерывами. Он отвечал и за организацию праздников, финансовое обеспечение не отличавшихся скромностью нужд императора, его многочисленных амбициозных архитектурных и оборонительных проектов, военным жалованьем, займами и их погашением. Несомненно, Риккардо располагал большим профессиональным штатом сотрудников, о которых, правда, известно слишком мало, а для делопроизводства прибегал к помощи нотариев канцелярии.

Третьей инстанцией Великой курии наряду с канцелярией и палатой стал верховный суд. Он существовал и при норманнах, но Штауфен придал ему более строгую общегосударственную иерархическую структуру: коллегию из четырех-пяти верховных судей, justitiam, возглавил верховный юстициарий. Энрико ди Морра, владевший землями в районе Авеллино в Кампании в течение 20 лет (1222–1242), был доверенным лицом государя, выполнял, помимо судебных дипломатические поручения и представлял персону императора в областях королевства. В конце 1240-х гг. его сменил Риккардо ди Монтенигро (недалеко от Монте Кассино, на севере Кампании), переживший на этом посту смерть Фридриха II, затем Конрада и убитый в усобице в 1256 г.

Возвышение роли судей в управлении государством естественно повлекло за собой рост престижа возрожденной юриспруденции, усилило нужду в политически благонадежных юристах. То было время бурного развития этой науки — как основанной на рецепции римского права цивилистики (т. е. гражданского, светского права), так и канонистики, т. е. церковного права. Именно в этом культурно-политическом контексте как государственную реформу следует рассматривать создание в 1224 г. университета в Неаполе (studium generale), считающегося иногда, не совсем корректно, первым государственным университетом Европы в отличие от якобы свободных от государственной опеки университетов Парижа, Болоньи и т. д. Действительно, университет получил, согласно учредительным хартиям, значительную финансовую поддержку власти, но взамен этого строгая система экзаменов, по крайней мере по медицине и праву, была связана с участием королевских чиновников. Университет, конечно, был задуман прежде всего как кузница профессиональных кадров для аппарата, что, однако, не обязательно предполагало умаление интеллектуальной свободы в изучении свободных искусств, богословия, наук о природе, того же права. Тому доказательство творчество Фомы Аквинского, выпускника этого университета и выходца из знатного лангобардского графского рода, породнившегося с императором и давшего ему несколько верных придворных[49].

Одним из организаторов университета был знаменитый итальянский юрист Роффредо из Беневенто, профессор гражданского права, бывший также, что характерно, придворным судьей и дипломатическим представителем Великой курии. Однако и как чиновник, и как преподаватель он работал с перерывами, часто удалялся на научный покои в родной Беневенто, позволял себе сотрудничать даже с папской курией и гвельфскими городами севера. Его университетские курсы лекций, Questiones sabbatinae и De ordine judiciario (этот последний в какой-то мере отражает юридические казусы из Беневенто), пестрят изящными оборотами, стихами, которые, несомненно, привлекали к нему студентов. Литературное мастерство в сочетании с профессионализмом юриста должно было импонировать и вкусам любителей замысловатой риторики и литературным упражнениям латинистов Великой курии.

Карьера Роффредо прослеживается по изданным и неизданным источникам лучше, чем у многих его коллег, но, скорее всего, она отражает общую тенденцию: даже чиновники, сохранявшие верность престолу в сложных перипетиях итальянской политики первой половины XIII в., редко шли ровным путем, cursus honorum. В силу зачастую не известных нам причин важные государственные должности оказывались вакантными на годы, следовательно, они не были незаменимыми. Почти научная рационализация, бюрократизация, отчасти монетаризация управления все же не предполагали постановки его на прямые рельсы повседневной, устойчивой государственной рутины. Функции распределялись, как это было и в других странах, по-прежнему ad hoc, в зависимости от личных качеств каждого чиновника, от его личных связей внутри королевства и за его пределами, от его принадлежности миру или клиру, от отношения к нему императора, наконец, от внешнеполитической конъюнктуры. Посланником ко двору понтифика мог быть назначен как епископ, что логично, так и и человек совершенно светский вроде Петра Винейского или Фаддея Свесского. И авторитет таких южноитальянских чиновников как при штауфеновском дворе, так и среди кардиналов, ничуть не уступал авторитету высших церковных иерархов королевства. Что еще более странно, на первый взгляд Римская курия умела ценить даже таких подозрительных чиновников императора, как астролог Михаил Скот или философ и переводчик Феодор Антиохийский. И астролог, и философ (возможно, по аналогии с арабскими хакимами) были именно чиновниками двора, поскольку участвовали в управлении.

Карьеры Петра Винейского и Фаддея Свесского (Cecca Аурунка) хорошо демонстрируют значение высших государственных должностей в глазах южноитальянского общества и государя. Петр, пожалуй, самый знаменитый исторический персонаж Сицилийского королевства после самого Фридриха II. Лучший латинист капуанской школы, активный участник поэтического кружка, фигура, если угодно, «проторенессансная», он находился у подножия трона фактически все время правления Штауфена, с начала 1220-х до 1248 г. Нося звание протонотария, он не занимался рутинным делопроизводством, но писал своим характерным стилем самые важные государственные антипапские и антигвельфские манифесты, личные письма государя, выполнял сложнейшие государственные миссии (при заключении брака Фридриха II с английской принцессой, на I Лионском соборе, где император был объявлен не только отлученным, но и низложенным). Став одним из верховных судей, он также не участвовал в регулярных заседаниях но был наряду с Фаддеем, верховным судьей, высшей апелляционной инстанцией, поскольку в 1230–1240-х гг. никто не был обличен столь высоким доверием государя.

Это многое объясняет в государственном устройстве: протонотарий Великои курии, верховный судья, наконец, логофет Сицилийского королевства (т. е. буквально «законодатель» или «законоговоритель») почетные звания, а не функции, дарованные государем в благодарность за верность и заслуги перед троном (Петр был из незнатных). Так они и воспринимались элитой, что вовсе не делало власть подобных чиновников номинальной, напротив! Однако и продолжительность такого полета напрямую зависела от расположения императора: в 1248 г., во многом трагическом для королевства и лично для императора, Петр Винейский был обвинен в измене, арестован и через год то ли умерщвлен, то ли покончил жизнь самоубийством. Уже хронист Салимбене считал эту историю одной из важнейших политических ошибок и несчастий великого государя, а Данте посвятил ей несколько замечательных и исторически точных строк:

Данте был не просто знаком с творчеством сицилийского чиновника, в том числе с его письмами из тюрьмы, проникнутыми библейскими и боэциевскими образами. Он изучал жизнь двора Фридриха II, и его свидетельство имеет значение исторического источника. Логофет умел бесшумно (политически тактично?) «отворять и затворять» сердце императора, был единственным сведущим во всех его тайнах. Проимперски настроенный Данте намекает и на апостола Петра, ключника рая. Вынужденный осудить своего героя за самоубийство на адские муки (Петр Винейский превратился в дерево без листвы), поэт оправдывает его как верного придворного, ставшего жертвой банальных придворных интриг. Бессонница и «силы усталые» были вознаграждены: личное состояние логофета было огромным, не говоря уже о влиянии на внутреннюю и внешнюю политику королевства и империи, по переписке известно несколько его протеже в центральном аппарате, письменно засвидетельствовавших ему свою благодарность. Однако внезапное падение его с политического Олимпа не оставило следов его семьи в дальнейшей истории южноитальянских земель. Зато остался т. н. «Письмовник Петра Винейского», известный в сотнях рукописей, ставший школьным учебником риторики и вообще хорошей латыни для многих поколении гуманистов и чиновников всей Европы.

Переменчивость личных судеб не должна скрыть от нас важность государственных начинаний Фридриха II: наделяя особыми полномочиями и доверием верховных юстициариев и судей, он всячески старался предоставить монополию гражданского и уголовного судопроизводства юстициариям провинций в противовес феодальным и церковным судам. На спорных территориях, особенно в Северной Италии, эта политика приводила к настоящей конкуренции между несколькими судебными инстанциями и volens nolens способствовала быстрому развитию правовой культуры Италии в целом. Бок о бок с юстициариями, в основном представителями рыцарского сословия и знати, стали работать профессиональные юристы, выпускники университетов (не только Неаполитанского). И эти разночинцы, как показывают некоторые примеры, могли рассчитывать на довольно многообещающую карьеру, зачастую не только на юге, но и в северных коммунах. Сознавая новаторство этих начинаний, император всячески способствовал такому развитию, шедшему отчасти вразрез с социальными условиями южноитальянских земель, потому что видел в нем единственную надежную основу притязании центральной власти на особую роль в жизни подданных. В этом новшестве, ставшем известным всей Европе, Фридрих II, конечно, предвосхитил некоторые особенности государственности Нового времени.

Римский епископ, за которым закрепился титул папы, являлся архиепископом Римской церкви, т. е. митрополитом церковной провинции, центром которой был Рим. Под его митрополичьей юрисдикцией находился ряд епископий в пригородном районе Рима, Центральной Италии, на Корсике и Сардинии. В разные времена их количество менялось, а в раннее Средневековье насчитывалось около 90 диоцезов, среди них епископства Анконы, Ассизи, Беневенто, Лукки, Перуджы, Пизы, Пистон, Пьяченцы, Римини, Сиены, Сполето, Урбино, Фаэнцы, Феррары и Флоренции. Прочие раннесредневековые города Италии входили в компетенцию митрополий Равенны, Аквилеи и Милана.

Со второй половины VII в. до второй половины IX в. происходит оформление папства как собственно местного, римского, института власти, так и западноевропейского. Это происходит в ситуации разрыва с Византийской империей, который, правда, не предполагал отказ от имперской идеологии и традиции, и сближения с Франкским государством, обеспечившим защиту от лангобардов и способствовавшим созданию папского государства в Центральной Италии — Папской области.

Резиденция папы размещалась в подаренном Константином Великим папе Сильвестру I Латеранском дворце, который получил эпитет «священный» (sacrum palatium Lateranense) при императоре Оттоне I (962–973). Здесь же находились Латеранская базилика (Спасителя, с VII в. Св. Иоанна) и здания, занятые папской администрацией и всеми подчиненными церкви городскими службами. Со времени папы Сергия I (687–701) Латеранский комплекс именовался «патриархией» (patriarchium), а в IX в. стал употребляться термин «дворец» (palatium).

Соперничество римской аристократии и латеранских чиновников за контроль над выборами папы закончилось изданием декрета Римского синода 769 г., по которому мирянам запрещалось участвовать в выборах, а круг кандидатов сводился к верхнему слою римского клира титулярным пресвитерам и диаконам-регионариям Римской церкви. С этого момента формально борьба между аристократией и клиром сменилась внутренним противостоянием в Латеране. При этом большинство пап, занимавших престол в VIII и IX вв., по-прежнему были знатного происхождения.

Каролинги никогда не притязали на старое имперское право утверждения папских выборов. Однако они изменили их порядок (816): в выборах вновь принимали участие «все римляне». Попытки Николая I и Иоанна VIII во второй половине IX в. вернуться к практике декрета 769 г. не увенчались успехом. Это удалось лишь Николаю II в середине XI в., и с тех пор право выбора верховного понтифика неизменно являлось прерогативой высшего римского клира.

Клир можно условно разделить на две группы: священнослужителей, в обязанности которых входило совершение церковных служб и обрядов, и администраторов, ведавших канцелярскими и хозяйственными делами. В его состав не принимались женщины, неграмотные, осужденные и калеки. Хотя доступ в клир был открыт для мужчин всех возрастов, часто карьера клирика начиналась еще в его отроческие годы, когда благочестивые родители посвящали свое чадо церкви. Для продвижения по иерархической лестнице существовали возрастные ограничения (субдиакон минимум 20 лет, диакон 25, пресвитер 30) и осуществлялся принцип последовательности в прохождении церковных степеней (чтец — экзорцист — аколит — субдиакон — диакон — пресвитер). Высшие иерархи церкви избирались, как правило, из числа старейших и опытнейших представителей клира.

Город Рим в раннее Средневековье был слишком крупным социальным организмом для того, чтобы окормляться лишь силами римского епископа, поэтому он разделялся на ряд приходов, центрами которых являлись титулярные церкви (tituli). Большая их часть (20 из 28 во второй половине VIII в.) была основана еще до царствования императора Константина Великого. В каждой титулярной церкви служили два или три пресвитера. Они отправляли епископские функции: разрешали кающихся, с конца VII в. крестили детей и новообращенных во время всенощных бдений на Пасху и Пятидесятницу, совершали евхаристические литургии. Старший являлся первым пресвитером (presbyterprior). Титулярные пресвитеры объединялись в коллегию и составляли особый слой в Римской церкви — пресвитериат. Старейший (по возрасту либо по сроку посвящения в сан) пресвитер всех титулярных церквей Рима становился архипресвитером Римской церкви и главой коллегии.

Важнейшей обязанностью римского пресвитериата была служба в римских базиликах, или «патриарших» церквах: Св. Петра, Св. Павла, Св. Лаврентия, Св. Марии (Santa Maria Maggiore) и Спасителя в Латеране. Папа Симплиций (468–483) ввел практику совершения титулярными пресвитерами ежедневных литургий в базиликах. Окончательно эта система сложилась во второй половине VIII в., когда пресвитеры 28 титулярных церквей распределялись в четыре базилики, а семь пригородных епископов (Остии, Альбано, Палестрины, Порто, Сильва Кандиды, Габий и Веллетри) отправляли мессы в Латеранской базилике, т. е. в приходе самого папы. Некоторые из римских монашеских обителей именовались «монастырями базилик», т. к. их братия там прислуживала. Римский епископ мог совершать богослужение как в базиликах, так и в титулярных церквях. С VIII в. епископы и пресвитеры из римских базилик назывались кардиналами Римской церкви (presbyteri et episcopi cardinales, вероятно, от слова cardo — дверная петля). Их номинация всегда оставалась сугубо папской прерогативой, несмотря на попытки принудить понтифика испрашивать согласие у всего кардинальского корпуса.

Согласно традиции папа Фабиан (236 250) разделил Рим на семь районов, в которые назначались диаконы, субдиаконы, нотарии, к V в. — дефенсоры и с конца VII в. — аколиты. Для каждого звания формировалась отдельная коллегия (schola), подобная коллегии титулярных пресвитеров. Она возглавлялась старейшим представителем соответствующего звания, которого называли примицерием (primicerius). Глава коллегии диаконов-регионариев являлся архидиаконом Римской церкви и фактически вторым после папы лицом в Римской церкви, распорядителем церковных владений. Когда папа умирал, архипресвитер, архидиакон и примицерий нотариев составляли регентский совет до выборов нового верховного понтифика.

Изначально семь диаконов, называемых регионариями, управляли церковным имуществом и осуществляли благотворительную деятельность в своих районах. В связи с тем что в VI в. диаконы стали выполнять разнообразные поручения папы, в том числе и за пределами Рима, число членов их коллегии возросло до 19 человек. Они часто становились ректорами «патримония Св. Петра» (земельных владений Римской церкви) или посланцами папы. Диаконы-регионарии были независимы от титулярных пресвитеров и сами входили в состав пресвитериата. По декрету 769 г. им было предоставлено право активно участвовать в выборах папы и баллотироваться в качестве претендентов на папский престол. С конца VIII в. диаконов-регионариев часто называют диаконами-кардиналами. В титулярных же церквах служили диаконы, не связанные с районной системой.

Нотарии-регионарии (notarii или scriniarii) некогда являлись своего рода официальными историографами, «верно собирающими деяния мучеников». Позже в их обязанности входило ведение церковной документации. Подобно диаконам, они часто становились советниками или посланниками папы. Нотарии отбирались из числа клириков (в большинстве случаев субдиаконов). Примицерий нотариев возглавлял папскую канцелярию и архив (scrinium), находившиеся при папе Дамасе (366–384) в базилике Св. Лавра (in Prasina), а в V7 в. расположившиеся близ входа в Латеранский дворец. Ни один из примицериев нотариев в отличие от глав коллегий пресвитеров и диаконов не стал папой. В VIII в. их место в канцелярии занял библиотекарь (bibliothecarius), на пост которого с 829 г. назначались не только римские клирики, но даже и пригородные епископы.

В архиве хранились собрания (регистры) папских посланий, соборные постановления, записи папских решений, книги отчетности по папским земельным владениям, коллекции книг. Некоторые же важнейшие документы (например, франкские дарения или исповедания веры пап) помещались близ могилы Св. апостола Петра. Старейший из сохранившихся каталогов папских архива и библиотеки относится лишь ко времени Бонифация VIII (1294–1303), но известно, что регистры папских посланий начали составляться в канцелярии папы еще с IV в. Древнейший оригинал целого письма принадлежит папе Пасхалию I (817–824). Самый ранний дошедший до нашего времени регистр (вернее, его часть) составлен в VIII в. из посланий папы Григория I (590–604).

В VII в. для нужд папской канцелярии были собраны и включены в особую коллекцию (Liber diurnus) около 100 формул различных документов. Туда вошли образцы петиций об обмене или аренде папских владений, разрешений на посвящение, строительство или ремонт культовых сооружении, просьб о предоставлении реликвии святых, извещений о епископских вакансиях, выборах, объединении кафедр, актов дарения, продажи или обмена рабов, приглашений епископов на синод в Риме, распоряжений об оказании содействия папским курьерам, инструкции ректорам, актов дарования паллиев и т. д. В папской канцелярии до XI в. использовался папирус, вышедший из употребления в Европе, и был выработан особый римский шрифт.

Особой сферой управления являлись финансы. Из папской казны, пополнявшейся за счет дарений прихожан и доходов от церковных владений, проводились не только щедрые раздачи населению или оплата строительства в Риме, обеспечивавшего работой римских бедняков, часть денег шла на выкуп пленных христиан и выплату жалованья клирикам. В 20-е гг. VI в. традиционная четвертая часть церковных доходов, отчислявшаяся на оплату клира, составляла 3000 солидов в год.

Первое упоминание о важнейшем финансовом чиновнике в папской администрации — казначее или аркарии (arcanus от arca — казна) относится ко времени папы Пелагия I (556–561). Казначеями назначались клирики (чаще всего диаконы, но, например, папа Агафон (678–681) сам ведал финансами). Под управлением аркария состояли акционарии (actionarii), т. е. сборщики податей.

Папский бюджет появился при папе Захарии (741–752). Ежедневными расходами папы ведал сакелларий (sacellarius), своего рода кассир, впервые упоминающийся при папе Сергии I (687–701) и постепенно приобретший большее значение, чем казначей. Во время торжественных процессий сакелларий также принимал петиции, направляемые папе, и время от времени отправлялся посланником к франкскому двору. Сакелларием обычно становился один из старших нотариев.

Патримоний Св. Петра (т. е. владения Римской церкви) сложился при папе Геласии I (492–496). Тогда была составлена счетная книга (полиптик), употреблявшаяся еще и в IX в. При папе Григории I в патримоний Св. Петра входили 15 областей: в Галлии небольшие владения близ Арля и Марселя (последнее упоминание в 613 г.); в экзархате Африка земли в Северной Африке, сохранявшиеся до арабского завоевания, острова Сардиния и Корсика; в Иллирике небольшие владения около города Салоны и в Превалитане; в Италии — Коттийские Альпы, земли на Сицилии, в Кампаньи, Лукании и Бруттии, Апулии и Калабрии, Самнии, Сабинии, Пицене (утрачены уже при Григории I), близ Аппиевой дороги, в Тоскане, Равенне и Истрии. В первой половине VIII в. патримоний Св. Петра в Лации, Кампаньи и Тусции значительно увеличился, и появились новые владения близ Лабикийской дороги.

Все папские патримонии управлялись ректорами (rectores), назначаемыми папой. Эта система сложилась ко времени понтификата Пелагия I (556–561). Существовала традиция принесения клятвы ректорами на могиле Св. Петра. Отправляясь во вверенные ему владения, ректор получал подробные инструкции и рекомендательные письма местным епископам и имперским чиновникам, а также арендаторам и колонам на папских землях. В обязанности ректора входили сбор ренты и ее пересылка в Рим, заключение арендных договоров, защита угнетенных, помощь беднякам и содержание домов призрения (xenodochia), надзор за выборами епископов, контроль за соблюдением церковной дисциплины и осуществление наказании за ее нарушение, принятие мер против еретиков. Ректоры вели счетные книги и отсылали свои отчеты в Рим.

До Григория I управляющими патримония могли быть и миряне, и местные епископы, и клирики из Рима. Григорий Великий вверял управление патримонием римским клирикам из числа нотариев, субдиаконов, диаконов и дефенсоров (известны два ректора-пресвитера и епископ). С этого времени ректор стал рассматриваться как представитель и наблюдатель папы на местах. В пределах Италии смена ректоров осуществлялась через несколько лет. Им запрещалось вмешиваться в компетенцию епископов. Наиболее важными и крупными владениями Римской церкви являлись земли на Сицилии. Здесь было два ректора. Резиденция старшего находилась в Сиракузах, младшего — в Палермо. В VII в. на две части был разделен патримоний в Кампаньи (Неаполь и Гаэта).

Из придворных должностей в Риме с середины VII в. известен пост вестарария (vestararius), ведавшего папским облачением, сосудами и прочей богослужебной утварью. Он же осуществлял общий надзор за церковным имуществом в Риме.

Впервые при папе Агафоне (678 681) упоминается номенклатор (nomenclator или adminiculator), придворный церемониймейстер, ответственный за соблюдение протокола при папском дворе: предварительную работу с просителями и прошениями, представление петиций на рассмотрение папы, распорядок папских аудиенций и обнародование папских решений. Эту должность занимал нотарий-регионарий. В начале VIII в. у него появился помощник (ordinator). Впоследствии номенклатор надзирал за благотворительной деятельностью.

Однако самым важным лицом при папском дворе являлся майордом (vicedominus) Латеранского дворца, стоявший во главе всех придворных чиновников, именовавшихся «придворными судьями» (judices palatini). Этот пост возник в 545 г., когда папа Вигилий, отправляясь в Константинополь, оставил пресвитера смотрителем дворца. Лишь при Григории I должность становится постоянной, и ее занимает, как правило, диакон, хотя впоследствии на нее назначаются даже епископы. В отсутствие папы майордом ведал всеми делами в Риме. Под его началом находился ряд дворцовых служащих: базиликарии (basilicam), целлерарии (cellerarii), кубикулярии (cubicularii), кустоды (custodes) и мансионарии (mansionarii). Функции перечисленных должностных лиц не вполне ясны. Кубикулярии, например, были личными служками папы и сопровождали его во время переездов. Обычно ими становились мальчики из знатных фамилий. Кубикулярии могли впоследствии достичь самых высоких должностей в папской администрации, а некоторые избирались и папами. Вероятно, одной из функций майордома был отбор и воспитание клириков из знатных семейств. Мансионарии во время праздников перевозили литургические книги и сосуды на место богослужения, проводимого папой. В историографии выдвижение майордома связывается со стремлением пап уравновесить власть архидиакона Римской церкви, одного из самых видных лиц, становившегося как правило, папой вплоть до времени Григория I.

«Книга римских понтификов» (Liber pontificalis) называет всех высших чинов латеранской администрации, в том числе и администрации районов, «цветом клира», «цветом церкви» и «церковной знатью» (proceres cleri, proceres ecclesiae, optimates ecclesiae).

Подготовка клира велась в коллегиях, хотя не все будущие папы получали образование в Латеране (Адриан I, Николай I). Клирики незнатного происхождения получали доступ в папскую администрацию через коллегию певчих (schola cantorum, или orphanotrophium). Таким образом, латеранские чиновники вращались в администрации с младых ногтей, приобщаясь к традициям, восходившим к III в., обеспечивавшим преемственность и стабильность в Римской церкви. У всех пап за плечами оставался опыт долгой церковной службы (ок. 20 лет), в течение которой они занимали как духовные, так и административные должности в Римской церкви.

До Григория Великого присутствие мирян при папском дворе было обычным явлением. Григорий I заменил их монахами, однако уже в VII в. последних вытеснили из папской администрации клирики. Правда, при папе часто состоял советник по судебным делам (iconsiliarius), обычно сведущий в праве мирянин. Он мог привлекаться и для консультаций по церковным вопросам. Время от времени вокруг разных пап складывался круг советчиков, безусловно, влиявших на его политику (так было на протяжении всей остготской эпохи и позже во время схизмы «трех глав», т. е. в V в.).

Особого дипломатического корпуса при папском дворе не было, а дипломатические миссии доверялись клирикам разных степеней. Наиболее почетной была должность апокрисиария (apocrisiarius или responsatis), т. е. постоянного представителя папы в Константинополе. Резиденция этого посланника располагалась во дворце Галлы Плацидии. В его обязанности входило не только представительство папы при дворе императора, но и председательство на соборах, проходивших в отсутствие папы. Ряд пап до своего избрания занимали именно этот пост, благодаря чему завели самые разнообразные связи в столице империи. При охлаждении отношений между Римом и Константинополем должность апокрисиария становилась до такой степени рискованной, что часто не могли найти желающих ее занять.

После того как в VII в. прекратилось снабжение Рима зерном за государственный счет, церковь взяла на себя обязанности государства и распределяла продовольствие из собственных закромов. Тогда же в Риме возник институт, который назывался диаконией (diaconia, в Неаполе и Равенне он появился раньше) и копировал восточные образцы подобных учреждений, о чем свидетельствуют греческие или восточные имена святых покровителей римских диаконий. Главная их задача заключалась в снабжении бедных городских слоев продовольствием. Первые диаконии располагались в зданиях бывших продовольственных станций (stationes annonae). Персоналом в диакониях (в конце VIII в. их было 18) стали монахи, поэтому здесь вскоре возникли монастыри, наделенные землями и доходами, необходимыми для исполнения их обязанностей. Основателем диаконии мог быть мирянин, но чаще это делала церковь. Почетную должность назначаемого папой главы диаконии, диспенсатора (dispensator) или патера (pater), мог занимать как мирянин, так и клирик. В начале IX в. через диаконии получал помощь весь Рим. Кроме диаконий церковь содержала дома призрения, госпитали для бедных и странников.

Дефенсоры обеспечивали защиту прав Римской церкви и угнетенных (бедных, вдов, сирот) в суде. До Григория I ими, как правило, становились миряне, а со времени Григория Великого только клирики низших степеней. Формулы назначения не очень ясно определяли функции дефенсоров, и те выполняли самые разнообразные поручения пап.

От византийской администрации остался наместник (dux) Рима, подчиненный экзарху до тех пор, пока существовал экзархат. В 743 г. этот чиновник уже назначался папой, а сам пост просуществовал до 778 781 гг. Во главе римского гарнизона стоял начальник (superista), а Рим был разбит на 12 или 14 военных округов (scholae) во главе с патронами. Между 778 г. и серединой IX в. не сохранилось никаких сведений о римской армии или милиции.

Пост высшего судебного чиновника в Риме, префекта города, исчез в конце VI в., а затем неожиданно снова возник при папе Адриане I (772–795): теперь он назначался папой, а его компетенция ограничивалась уголовными делами, все же гражданские дела были переданы в ведение церковного суда. В судебных трибуналах могли председательствовать наместники Рима и консулы (почетный титул судейских чиновников), исполнявшие также и полицейские функции.

До конца понтификата Григория VII (1073–1085) структура папской администрации, сложившаяся в предыдущий период, не менялась, хотя объем ее полномочий расширялся. Решения синодов Римской церкви, проходивших в базилике Св. Иоанна Латеранского и Латеранском дворце с участием клириков из разных европейских земель, стали регулярно доводиться до сведения западных церквей и обретали обязательный характер для всего западного христианского мира. Если поначалу происходили обсуждения вопросов, по которым следовало вынести постановление, то вскоре главной задачей участников синода стало простое одобрение подготовленных заранее документов. В конце XI в. эти собрания были заменены консисторией, еженедельной сходкой кардиналов, и генеральными соборами, где рассматривались вопросы вероучения, дела церковной дисциплины и управления, в том числе и т. н. causae maiores (т. е. серьезные дела, которые требовали вынесения решения папой), поступавшие из разных европейских диоцезов.

Папский двор, называвшийся Римской курией (curia Romana — термин, возникший при папе Урбане II (1088–1099)), реорганизовывался по образцу королевских курий (curia regis) Северной Европы и норманнской Сицилии. Церковные реформы XI в. предполагали модификацию церковного управления по аналогии с секулярными правительствами. К 1250 г. курия приобретает тот облик, который она сохранит с некоторыми изменениями до XVI в., а папское государство становится самой настоящей монархией. Но папы претендовали на гораздо более выдающуюся роль в средневековом мире. Они короновали императоров, выступали третейскими судьями в спорах королей и формально могли отменять законы светских властей. Канонисты утверждали, что папа обладает «полнотой власти» (plenitudo potestatis), к которой лишь причастны светские правители. Более того, на Западе папа олицетворял собой христианскую церковь. В связи с этим возникли различные образы верховного понтифика: «викарий Христа» (епископы становятся «викариями апостолов»), «священник-царь по чину Мелхиседекову», «царь царей» и т. д. Риму принадлежала супрематия над всеми западными церквами: папа являлся главой западного христианского мира не только по религиозным, но также по судебным, административным и дисциплинарным вопросам. Среди толкователей канонов в XII в. преобладала точка зрения, что сам папа не подлежит компетенции суда, если только он не грешит против веры и не совершает смертного греха.

Папы-реформаторы XI в., освободившись от опеки римской аристократии, превратили кардиналов из участников литургического действа в своих ближайших соратников. При Александре II (1061–1073) кардиналы-епископы и кардиналы-пресвитеры составляют совет при папе и выступают в роли свидетелей, заверяющих папские решения. Но лишь со времени Иннокентия II (1130–1143) подписи кардиналов стали обязательным атрибутом папских дипломов.

Декрет 1059 г. дал кардиналам-епископам право на предварительное избрание папы, которое впоследствии одобряет весь клир. Правда, этот порядок так, кажется, и не был введен в действие, но с момента выборов Урбана II (1088–1099) обе категории кардиналов избирают папу. В 1090 г. к ним присоединяются кардиналы-диаконы. Однако лишь III Латеранский собор (1179) официально провозгласил всех кардиналов единственными выборщиками папы и одновременно отверг принцип единогласия при выборах папы, сменив его на принцип «большей и более внушительной части» (maior et sanior pars, т. e. ⅔ или большинства голосов). С этого времени папы практически всегда избираются из состава коллегии кардиналов (термин «коллегия», collegium, впервые появился в 1150 г., наряду с ним использовались: universitas, conventus, coetus, capitulum). Главой коллегии кардиналов являлся епископ Остии, его заместителем был епископ Порто.

После выборов папа облачался в пурпурную мантию (cappa rubea) и перед входом в Латеранский дворец восседал по очереди на двух креслах (cumies, с конца XII в. — sedes porphyreticae). На первом он получал связку из семи ключей и семи печатей, на втором — скипетр, символы власти над Латеранским дворцом и папскими владениями. Затем после посвящения в сан кардиналом-епископом Остии (с XIV в. главой коллегии кардиналов) он короновался тиарой (camelaucum, phrygium), которая с середины XI в. увенчивалась одной короной, в XIII в. двумя, а с XIV в. тремя (triregnum).

Кардиналами называли высших клириков и в некоторых других крупных западных церквях (например, Равеннской), но в XII в. это звание осталось только в Риме. Тогда между категориями кардиналов сохранялось лишь церемониальное различие (например, очередность занятия мест в консистории). Кардиналы получили право носить красную шляпу как символ своего сана. Теоретически их коллегия состояла из 53 членов, но на практике их было гораздо меньше, так как некоторые титулярные церкви обходились без приоров, а другие объединялись под управлением одного кардинала-пресвитера. В 1159 г. насчитывалось 30 кардиналов, в 1187 г. — 19, при Григории IX (1227–1241) — от 18 до 20. Право их номинации принадлежало папе, но он, как видно, не часто им пользовался. Большинство кардиналов были итальянцами, хотя среди них появились и чужеземцы. Финансовыми делами коллегии кардиналов ведал камерленг (камерарий, camerarius), избранный из состава коллегии. Сюда поступала часть доходов папской казны от выплат за дарование паллия и конфирмацию епископов, сборов «гроша Св. Петра» и платы, поступавшей из государств, которые признали сюзеренитет Римского престола.

С формальной точки зрения звание епископа приравнивалось к кардинальскому. Правда, до середины XII в. кардинал, избранный епископом за пределами римской провинции, покидал коллегию, и тем самым фактически признавалась неравноценность санов. Но уже при Александре III (1159–1181) прелат мог одновременно быть и кардиналом, и епископом неримской провинции, подобно Конраду Виттельсбахскому, архиепископу Майнца, ставшему кардиналом-пресвитером Сан Марчелло. Во времена Климента III (1187–1191) кардиналы-пресвитеры и кардиналы-диаконы в случае поставления епископами оставляли свои титулярные церкви, но не членство в коллегии.

Кардиналами являлись епископы следующих городов пригородного района Рима: Остия (с 1150 г. объединена с Веллетри), Порто-Санта Руфина (бывшая Сильва Кандида, с 1120 г. объединена с Порто), Альбано, Сабина (Тиволи), Тускулюм (Фраскати) и Пренесте (Палестрина). Кроме них — 28 кардиналов-пресвитеров, которые, как и епископы, еще в VIII в. назывались хебдомадариями (hebdomadarii), потому что совершали «еженедельные» службы в римских базиликах, и 19 (к концу XI в. 18) кардиналов-диаконов: 12 диаконов-регионарев и семь служащих в Латеранской базилике дворцовых диаконов (diaconi palatini), один из которых являлся архидиаконом Римской церкви. Со времен Пасхалия II (1099–1118) каждый кардинал-диакон управлял одной диаконией в Риме. В документах XI в. иногда появляются кардиналы-субдиаконы, коллегия которых состояла из семи дворцовых субдиаконов, семи субдиаконов-регионариев и семи субдиаконов коллегии певчих. На богослужении папы в Латеранской базилике присутствовали все кардиналы, а их литургические функции определены в трактате «Описание святилища Латеранской церкви» (Descriptio sanctuarii Lateranensis ecclesiae, 1073–1100 гг.).

С XIII в. в коллегии кардиналов распространилась практика назначения отдельных ее членов протекторами религиозных орденов и римских религиозных учреждений. Первый кардинал-протектор ордена появился в 1223 г. при основании ордена францисканцев, а затем подобными протекторами обзавелись и другие ордена. Эти кардиналы лоббировали интересы ордена в курии или защищали отдельных членов ордена, которые жаловались на произвол своих начальников. Кардинал-протектор назначался папой по просьбе орденского начальства.

Папские генеральные соборы (concilii generales) развились из синодов Римской церкви и имперских соборов, созываемых императором и обсуждавших церковные дела в империи. Они собирались под председательством папы часто как реакция на какой-либо политический или церковный кризис, здесь не только обсуждались внешнецерковные проблемы (ереси, крестовые походы, взаимоотношение церковных и светских властей), но также издавались организационные и дисциплинарные декреты (основание епископий, их превращение в архиепископии, установление конкретных границ церковных владений, канонизация святых и т. д.). Папа созывал соборы, оповещал епископов и определял выступающих по главным вопросам. В ходе работы создавались комиссии экспертов (viri periti) для изучения той или иной проблемы. Декреты же, вероятно, заранее разрабатывались в курии. Папа мог издавать их и без одобрения соборов. Генеральный собор в отличие от римского синода не был наделен судебными полномочиями, все же жалобы поступали на рассмотрение в консисторию.

Канонисты признавали папу в качестве iudex ordinarius omnium, т. е. судьи первой инстанции, к которому можно было апеллировать непосредственно, минуя всех остальных «ординарных» судей, и чье решение в то же время не подлежало обжалованию. Все судебные дела решались в консистории, т. е. в совете кардиналов под председательством папы. В 40-е гг. годы XII в. родилась практика поручения дел одному или нескольким кардиналам, аудиторам (auditores), которые затем рекомендовали вердикт папе. Приблизительно тогда же в коллегии кардиналов появились магистры, т. е. клирики, сведущие в теологии и юриспруденции. Из числа юристов курии были избраны последние четверо пап XII в.

Рост числа обращений в Рим был связан с укоренившейся практикой отправлять на рассмотрение папы споры о церковной собственности. Римская курия издавала решения папы относительно рассмотренных дел. Часто они излагали суть вопроса только на основании петиции. Главное внимание уделялось тому, чтобы вынесенный вердикт не противоречил церковному праву, и при этом, как правило, не проводилось никакого расследования. Чаще всего проситель должен был сам добиваться того, чтобы это постановление было исполнено. Правда, в 1205 1206 гг. в курии появляется судебное заседание для рассмотрения возражений сторон (audientia litterarum contradictarum). Для курии система апелляций являлась значимым источником пополнения доходов, ибо предусматривала плату за услуги и подарки куриальным служащим.

В середине XI в. зарождается институт делегированных судей (iudices delegati) — прелатов или канонистов, назначавшихся для рассмотрения отдельных судебных дел на местах. При Александре III (1159–1181) было установлено, что их юрисдикция превосходит компетенцию ординарных судей и митрополитов. К ним можно было обращаться на любых этапах судебного разбирательства. Делегированные судьи выносили в основном третейские решения. Со времен Целестина III (1191–1198) папский легат не мог изменить их приговора, но должен был его утвердить и исполнить.

И тем не менее тяжущиеся предпочитали решать свои споры в Риме, ибо, во-первых, обращение в курию сразу давало преимущество просителю, а во-вторых, папский вердикт по делу являлся окончательным. Для папства же это было лишней возможностью защитить церковь от давления светской власти и при отсутствии регулярной законодательной деятельности высказаться по поводу законности того или иного решения. Со времени Александра III (1159–1181) папы создают новое право, которое основывается на декреталиях, изданных по конкретным делам. С 1180 г. появляются их частные коллекции (в основном английского происхождения). В 1226 г. Гонорий III (1216–1227) предписал курии руководствоваться подобным собранием (т. н. «Пятое собрание»). А вскоре была составлена и утверждена универсальная коллекция, известная под названием «Свод канонического права» (Corpus juris canonici, 1234 г.), который использовался вплоть до 1917 г., когда она был заменена новым пересмотренным изданием.

При авиньонских папах действовало несколько судебных учреждении.

1. Консистория (consistorium) являлась высшей апелляционной инстанцией. Отсюда дела отправлялись делегированным судьям или в другие суды курии.

2. Трибуналы под председательством кардиналов представляли собой суды, инициированные папой по определенным делам со специально установленным кругом полномочий судей. Как правило, на этих заседаниях не выносилось окончательного решения, а рассмотренные материалы передавались для окончательного вердикта папы.

3. В суде Роты (Sacra Romana Rota, до 1336 г. Audientia sacri palatii) слушания дел проводили специальные аудиторы. Этот пост впервые появляется в 1216–1217 гг., и его занимает какой-либо видный юрист, например, Синибальдо Фиески, будущий папа Иннокентий IV (1243–1254). Во время его понтификата было создано два комитета постоянных аудиторов. Дела поступали на их рассмотрение от папы или от главы канцелярии. По окончании слушаний аудитор должен был сообщить о своих заключениях коллегам, и тогда большинством голосов выносилось окончательное решение. Персонал суда состоял из нотариев, пристава и хранителя печати.

4. Апостолический трибунал налагал церковные наказания (отлучения, интердикты и пр.) или прекращал их действие, а также предоставлял разрешения на заключение брака. Этот трибунал возглавлял великий пенитенциарий, назначавшийся из числа кардиналов-епископов или пресвитеров. Ему было подчинено от 12 до 18 малых пенитенциариев (penitentiarii minores).

В первой половине XI в. секретариатом, или канцелярией, Римской церкви (само название «канцелярия» известно с 1180 г.) руководит канцлер, которым преимущественно становится кардинал-пресвитер или кардинал-диакон. Полное описание функций главы канцелярии было дано папой Николаем III в 1278 г., когда пост канцлера уже был заменен вице-канцлером:

1) контроль за исходящей корреспонденцией и составлением регистров;

2) установление подлинности документов;

3) заверение своей подписью всех исходящих актов (в случае болезни вице-канцлера деятельность канцелярии приостанавливалась);

4) оповещение просителя о решении, принятом в консистории;

5) сопровождение папы во всех переездах.

Канцлеры, как правило, занимали свой пост пожизненно, если не избирались папами. Как канцлеры, так и впоследствии вице-канцлеры действовали только с санкции папы.

По подобию ремесленных цехов при Иннокентии III (1198–1216) была организована коллегия писцов и введена должность корректора, в обязанности которого входило исправление ошибок в грамотах и наблюдение за тем, чтобы они были составлены по всем правилам.

В период пленения пап в Авиньоне папская канцелярия состояла из семи подразделений соответственно производимым операциям: разбору прошений, изучению кандидатов на получение бенефиция, приготовлению проектов писем, созданию окончательного варианта на пергаменте, исправлению писем, скреплению их печатью и, наконец, внесению их копий в регистр.

С 1099 г. известно о существовании в курии финансового ведомства, камеры (camera), во главе с камергером (camerarius, камерленг). Оно создавалось по образцу подобного учреждения в Клюнийском монастыре. Камергер объединил функции архидиакона (у которого остались литургические обязанности), аркария и сакеллария. Он стал главой папского хозяйства и заместителем папы по всем гражданским вопросам как в городе, так и в патримонии. Время от времени в источниках появляются два камергера. Им не обязательно даровалось кардинальское звание, хотя этот пост занимали преимущественно именно кардиналы. При этом, например, в XII в. папскими финансами некоторое время ведали представители ордена тамплиеров. Камергеры в отличие от канцлеров часто покидали свой пост со смертью папы.

В 1192 г. камергер Ценций (Ченчио Савелли, будущий папа Гонорий III) составил «Книгу цензов» (Liber Censuum), оценку папской собственности и доходов. Согласно этому источнику, из-за границы в папскую казну поступали выплаты (census) от аббатств, непосредственно подчиненных папе, а также королевств и княжеств (норманны, Каталония и Арагон, Сардиния и Корсика, Португалия, Англия и Ирландия (1213), Шотландия, Хорватия и Венгрия), признавших вассальную зависимость от римского престола, в том числе и «грош Св. Петра» (Англия, Ирландия, Швеция, Норвегия, Дания, Венгрия и Польша). Кроме того, в некоторых местах проводились единовременные добровольные сборы в пользу папы. В целом папская казна получала менее 5 % ежегодного дохода Ричарда Львиное Сердце с его английских владений.

В авиньонской администрации штат апостолической камеры (camera apostolica) и функции камергера расширились. Он назначался папой из числа епископов. В его основные обязанности по-прежнему входил контроль над сборщиками податей и бюджетом папского двора. Камергер ведал чеканкой монеты на монетном дворе. Кроме того, он составлял инструкции для легатов, нередко выполнявших обязанности сборщиков «ценза», и вел от имени папы переписку с европейскими монархами. В ведении камергера состояли секретари (secretarii) для составления этих посланий. Все спорные финансовые дела рассматривались специальными чиновниками камеры аудитором, вице-аудитором и прокуратором. К концу XII в. в коллегии кардиналов был свой собственный камергер.

Для содействия папе и кардиналам в исполнении их литургических функций в курии существовала папская капелла. Кроме того, на манер светских дворов папе прислуживал многочисленный персонал: эконом (dapifer, позже — senescalcus), виночерпий (pincerna), келарь, коннетабль (comestabulus) и его помощники маршалы (marescalcì), привратники (hostiam) и пр. Под непосредственным контролем папы находились замки на границах папского государства (castra specialia Ecclesiae), где иногда располагался гарнизон под командованием папского викария (например, капеллана) или хозяина замка, вассала Римской церкви.

Авиньонский двор папы насчитывал 300–400 и более человек. Две трети составляли служащие в основных отделениях камеры, канцелярии, судебных и пенитенциарных инстанциях. К началу XVI в. это число возросло до 2000 человек в связи с широкой практикой продажи должностей, в особенности при Сиксте IV (1471–1484). Тогда появляются посты без всяких полномочий. Камергер должен был выплачивать их держателям ежегодный доход с продажной суммы. Эти должности назывались «вакабилии» (vacabilia, т. е. место, которое может оставаться и незанятым), их полный оборот осуществлялся каждые 15 лет. Особенно выгодным делом была продажа этих постов клирикам, откуда те вскоре продвигались наверх.

Папским двором по-прежнему управлял майордом, который принадлежал к числу «дворцовых прелатов» (prelati palatini). Помимо майордома в их круг входил папский камергер, ведавший распорядком дня понтифика и принимавший петиции, аудитор, являвшийся советником папы по богословским вопросам и по тем делам, которые выносились на обсуждение консистории, а еще и обладавший судебными полномочиями, и магистр священного дворца — штатный ватиканский богослов-доминиканец.

Со времен Григория VII пропагандистами идеи папского примата в Европе являлись папские легаты. В XI–XII вв. они еще не подразделялись на разные категории и назывались в посланиях пап «римскими легатами», «легатами апостольского престола» или «нашими легатами». В начале XII в. возник термин «легат со стороны (папы)» (legatus a latere), который употреблялся наряду с викарием (vicanus), что могло обозначать одновременно и легата, и местного представителя Римской церкви. Со времени папы Александра III (1159–1181) legatus a latere — кардинал, тогда как legatus missus (легат-посланник) как правило, папский капеллан или субдиакон. В XII в. легаты, назначенные Римским престолом из числа местных прелатов, назывались «архиепископами-легатами» и обладали более широкими полномочиями, чем legati nati XIII в. Часто они же выступали в роли делегированных судей, а также защищали права и имущество стороны, апеллирующей в Рим, пока рассматривалась петиция. С XIII в. легаты разделялись на три категории: legatus a latere — легат со стороны папы, посылаемый с самыми важными миссиями и обладавший максимально широкими полномочиями, legatus missus — легат-посланник с более ограниченными полномочиями (часто пересылка папских посланий), legatus natus — почетный титул местного архиепископа. Тогда же появились представители европейских монархов при курии прокторы.

Любой папский легат был подотчетен только папе и председательствовал на соборах во вверенной ему провинции даже в том случае, если уступал в звании архиепископам и епископам. Он мог низлагать епископов (последний случай в 1143 г.). Каждая церковь или монастырь должны были предоставлять кров и пищу (procuratio canonica) папскому легату с довольно многочисленной свитой, ограниченной III Латеранским собором 1179 г. 25 персонами.

В XVI в. Римская курия обретает структуру, сохранявшуюся в общих чертах на протяжении всего Нового времени. Перемены в конфессиональном облике Европы и новая реформа католической церкви, запущенная Тридентским собором, требовали большего, чем прежде, разделения полномочии и функции папских чиновников, а также создания большего числа постоянных учреждений, которые занимались бы определенными духовными и светскими проблемами. В XVI–XVII вв. в управлении делами Римской церкви по-прежнему важную роль играют родственники папы. Эта практика непотизма, восходящая к XV в., в некоторой степени компенсировала папам нехватку той династической солидарности, которой могли располагать другие государи Европы.

Количество кардиналов, остававшееся небольшим на протяжении Средневековья, увеличилось до 70 при Сиксте V (1585–1590) на манер 70 старейшин Израилевых: шесть кардиналов-епископов, 50 кардиналов-пресвитеров и 14 кардиналов-диаконов. В 1514 г. папа Лев X официально утвердил превосходство кардиналов над архиепископами и епископами. Сикст V реорганизовал Римскую курию, опираясь на опыт своих предшественников. Еще в 1542 г. при папе Павле III в курии появляется комиссия в составе шести кардиналов с особыми полномочиями. Это была Священная канцелярия (Sanctum Officium), высшая инстанция по всем вопросам веры (в особенности борьбы с ересями, схизмами и отступничеством). Священная канцелярия стала прообразом конгрегаций кардиналов. В 1564 г. Пий IV создал Соборную конгрегацию для исполнения и толкования декретов Тридентского собора, а Пий V в 1571 г. — Конгрегацию индекса для цензуры литературы и составления «Индекса запрещенных книг», а также Конгрегацию по делам епископов. И наконец, Сикст V конституцией "Immensa aeterni" 22 января 1588 г. провозгласил организацию 15 конгрегаций, которые отныне выполняли функции консистории. Это были следующие конгрегации:

1) священной инквизиции;

2) знака благодати;

3) возведения церквей и подготовки решений консистории;

4) снабжения и процветания светских владений Церкви;

5) священных обрядов и церемоний;

6) оснащения флота для защиты церковных владений;

7) индекса запрещенных книг;

8) исполнения и толкования декретов Тридентского собора;

9) облегчения бед церковного государства;

10) университета римских исследований;

11) по делам религиозных орденов;

12) по делам епископов и других прелатов;

13) по ремонту дорог, мостов и водоснабжения;

14) издательства Ватикана;

15) по делам светских владений Церкви.

Священная канцелярия под председательством пап венчала новое устройство курии. Конгрегации формировались не только из числа кардиналов. Технический персонал Священной канцелярии состоял из асессора, комиссара-доминиканца и его заместителя, двух помощников-доминиканцев, фискальных адвокатов, нотариев, квалификаторов, подразделяющих те или иные сомнительные мнения на разряды (еретические, сомнительные, ложные, скандальные и пр.). Конгрегация пропаганды веры, созданная в 1622 г. для миссионерской деятельности, включала 13 кардиналов, двух прелатов, секретаря и консультанта.

Количество конгрегаций не было фиксированным. Помимо этих крупных «священных» конгрегаций при папской администрации действовали конгрегации, имевшие более низкий статус. Эта система просуществовала до конституции Пия X Sapienti consilio 1908 г.

Пий IV конституцией In eligendis (9 октября 1562 г.) установил порядок управления Римской церковью в период выборов нового папы. Коллегия кардиналов брала на себя все административные функции. Кардинал-камерленг и три других кардинала (епископ, пресвитер и диакон), составлявшие capita ordinum, занимались текущими делами. Каждые три дня, пока заседал конклав, эта комиссия обновлялась. Она не обладала папской юрисдикцией, поэтому не могла решать стратегические вопросы (менять систему выборов папы, издавать папские постановления и т. д.).

В XV в. складывается институт представительства интересов европейских государств в Римской курии. Этот процесс тормозился неоднократными решениями пап о том, чтобы кардиналы не принимали протекцию того или иного светского владетеля или государства. Впервые звание кардинала-протектора государства или нации, назначавшегося папой, появилось в 1464 г. Не все государства пользовались этой возможностью. Существовали кардиналы-протекторы империи, наследственных земель австрийского дома, Франции, Кастилии и Вест-Индии, Арагона, Сицилии, Неаполя, Фландрии, Португалии, Савойи, Польши. У Венецианской республики, которая состояла в тесных сношениях со Святым престолом, не было своего кардинала-протектора. Одной из основных его официальных обязанностей было представление кандидатов в епископы и аббаты в консистории, за что он получал «приношение» (проценты с налога на бенефиций). Кардинал-протектор действовал в сотрудничестве с посланником соответствующего государства в Риме.

В XVI в. в папской администрации было две соперничавшие друг с другом центральные фигуры, сферы компетенции которых пересекались, — секретарь тайной камеры (до Павла IV secretarias domesticus, прообраз современного статс-секретаря), фактический глава папского правительства, и кардинал-непот, имевший собственную канцелярию. И тот и другой были личными помощниками папы. Их существование фактически вне коллегии кардиналов и их выбор лично папой свидетельствовали об укреплении единоличной власти Римского понтифика после поражения сторонников соборного управления католической церковью.

Кардиналом-непотом становился близкий родственник папы, и тот обычно поручал ему секретные политические миссии. Он руководил папской дипломатией и рассылал инструкции папским нунциям, сменившим средневековых легатов. Кардинал-непот координировал деятельность курии и фактически выступал в роли посредника между кардиналами и верховным понтификом. Масштабы его полномочии зависели от его способностей и воли папы.

Папский секретариат, преобразованный при папе Иннокентии VIII во второй половине XV в., состоял из 30 писцов (abbreviatores), которые составляли проекты документов, идущих на подпись папе. Его главой являлся тайный секретарь (secretaries intimus). На рубеже XVI–XVII вв. этот секретариат был разделен на два подразделения: Секретариат послании и Секретариат послании к светским государям.

Тогда же завязывается конкуренция между кардиналом-непотом и тайным секретарем, который время от времени занимает в этом тандеме лидирующие позиции и постепенно превращается в статс-секретаря, сфера компетенции которого будет окончательно установлена лишь в начале XIX в. Все началось с тайного секретаря Карло Борромео (с 1560 г.), сам же термин «статс-секретарь» впервые появляется в бумагах венецианского посланника в 1578 г., а в официальном документе Ватикана — в 1605 г. Источники, имеющие отношение к самому секретариату, утверждают, что функции статс-секретаря той эпохи были довольно значительны: он читал письма, в том числе и те, которые были адресованы кардиналу-непоту; затем отправлял их своим секретарям (пяти или шести), те составляли резюме посланий, которые статс-секретарь подавал на рассмотрение папы; обсудив дело с понтификом, он передавал его для изучения в надлежащих учреждениях, которые предлагали секретариату определенное решение вопроса; секретариат оформлял проект ответа, который подписывал кардинал-непот. Кроме того, папа мог использовать статс-секретаря для сообщения с той или иной конгрегацией. Благодаря тому что в секретариат стекались все отчеты, прошения и жалобы, глава канцелярии располагал полной информацией о состоянии церковных дел, о многочисленных доходах и владениях церкви и соблюдении дисциплины клиром. Статс-секретарь занимался подбором персонала для служб папского дворца и канцелярии.

Тем не менее вплоть до папы Иннокентия X (1644–1655) непотизм оставался важнейшим механизмом административного устройства Римской церкви, а статс-секретарь в конкуренции с кардиналом-непотом довольствовался вторыми ролями. Дело в том, что широта вышеприведенных полномочий главы канцелярии часто оказывалась таковой лишь на бумаге, а практика свидетельствовала о всевластии кардиналов-непотов. Со времени Иннокентия X статс-секретарь (тогда Джакомо Панчироли) начинает выходить на передний план. Этому способствовало то, что при трех папах: Иннокентии X, Александре VII (1655–1667) и Клименте IX (1667–1669) эту должность занимали люди выдающихся способностей, да и сами папы спокойно обходились без помощи своих родственников. Однако это не означает, что тогда статс-секретари раз и навсегда заняли ведущие позиции в папской администрации. Окончательно отказался от практики непотизма папа Иннокентий XII в 1692 г.

Флоренция являлась самым крупным городом итальянской провинции Тосканы, хотя и уступала в XII XIII вв. по величине и численности населения Милану центру Ломбардии. С XI в. основу социальной структуры общества, как и в других итальянских городах, составляли гранды (nobiles, ит.: grandi, gentiluomini) — представители древних родов феодального происхождения, обитающие в городе, и торгово-ремесленное население пополаны (cives — горожане, ит.: popolo). Гранды сохраняли признаки феодальной знати земли и замки в округе, башни в городе, объединялись в родовые кланы консортерии (ит.: consorteria — большая семья или родовая группа, включающая зависимых лиц, клиентов и вассалов), но в то же время состояли членами цехов, занимались различными видами экономической деятельности, были связаны с выборными формами власти. В 1293 г. пополаны одержали политическую победу над грандами. Было принято новое законодательство Установления справедливости (ит.: Ordinamenti della giustizia), согласно которым гранды почти полностью отстранялись от управления государством (сохранялось их членство в Совете коммуны).

В XIII в. сложилась цеховая система в составе 21 цеха, став фактором, определяющим социально-политические отношения в городе на протяжении двух столетий. Семь старших цехов объединяли «жирный народ» (ит.: popolo grasso) в отличие от «тощего народа» (ит.: popolo minuto) — членов младших цехов.

Политическая история Флоренции, города-республики с заметными тенденциями пополанской демократии, в значительной степени изучена начиная с XIX в. В первую очередь следует отметить труды Г. Сальвемини и Н. Оттокара, в которых первостепенной задачей являлись исследования социальных проблем, но значительное внимание уделялось политическим институтам. Большой вклад внесли монографии Н. Родолико, посвященные развитию флорентийской демократии в XIV в., но скорее с точки зрения понимания предпосылок восстания чомпи. Нельзя не отметить книгу Д. Марци, в которой детально исследовался штат постоянных должностных лиц — канцлеров и нотариусов. Она выделялась не только основательностью, но и оригинальностью подхода: объектом внимания автора являлись не столько социальные противостояния, сколько созидающая государство бюрократическая работа и пути политических компромиссов. Особая ценность работ американского историка Д. Брукера, хотя изучение потестарных институтов не является в них основной задачей, состоит в том, что в них показан не только механизм функционирования правящих структур, но и реализация его действия в политической повседневности городского сообщества, проявляемая в оценках, настроениях и поведенческих стереотипах граждан. Аналогичные подходы воплотились в монографии итальянского историка С. Бертелли, исследующего динамику развития олигархических форм правления в XIV первой трети XV в. Наконец, изданный в 1981 г. трехтомный труд Г. Гвиди полностью посвящен всестороннему изучению становления и функционирования системы политических органов и правовых институтов флорентийского государства до начала XV в. (1415), включая структуры власти как в городе, так и в контадо. В конце XX в. объектом анализа американского исследователя Д. Наджеми стала эволюция избирательной системы города на Арно в XIV–XV вв., в которой автору удалось четко выделить основные этапы и отразить их специфику. Для второй половины XV — первой трети XVI в. вряд ли можно назвать монографический труд, специально посвященный изучению потестарных институтов, подобно трехтомнику Г. Гвиди. В начале XX в. А. Анцилотти, затем Н. Рубинштейн, позже австралийские историки Д. и Ф. Кент, анализируя политические процессы, уделили значительное внимание системам и органам управления медичейского периода.

От периода XI–XII вв. почти не сохранилось аутентичных источников, на основании которых можно воспроизвести политические структуры города. Известные хроники относятся к более позднему времени и требуют критического подхода. Документальные источники до 80-х гг. XIII в. сохранились не полностью и, как правило, не представляют собой документов первостепенной важности. С конца XIII в. и далее в распоряжении исследователей оказывается разнообразная масса источников: тексты Установлений справедливости и законодательных статутов 1323–1325, 1328, 1355, 1415 гг., протоколы заседаний приората, постановления особых комиссий (balìe — балии), инструкции, избирательные списки, официальная переписка и др. Исключительно богат и ценен материал нарративных источников: анналы, хроники, дневники (diarii), мемуары (ricordi, ricordanze), политико-моральные и политико-правовые трактаты, политические вирши и поэмы, частные письма и др.

С некоторой степенью условности можно выделить следующие этапы политического развития Флорентийской республики. Принято начинать отсчет с периода консульского правления (1115–1207), затем выделяется этап преобладания у власти иноземных должностных лиц, когда одновременно формировались и органы автономного пополанского правления (1207–1282). Далее (1282–1382) следует период пополанской коммуны с заметными демократическими тенденциями. Затем наступает республиканский этап с явно выраженными олигархическими тенденциями (1382–1434). Переход к иной форме государства осуществлялся медленно, революционные потрясения начались в конце периода республики медичейского режима (1434–1530), когда стали усиливаться тенденции перехода к принципату. В 1532 г. возникло герцогство Тосканское территориальное государство с монархической формой правления, или принципат.

Коммуна во Флоренции возникла в 1115 г.: после смерти маркизы Матильды город больше не знал над собой власти духовных или светских феодалов. В 1173 г. император Генрих VI, сын Фридриха I Барбароссы, утвердил право Флоренции на коммунальную юрисдикцию.

Во Флоренции XII в. складывалась типичная для других городов система раннекоммунального управления, которая включала три основные составляющие: народное собрание свободных и полноправных горожан Парламенто (ит.: Parlamento), избираемое путем сложных двухступенчатых выборов, узкий Совет доверия (Senato di centum boni homines, ит.: Consiglio della Credenza) и консулов (Consules, Priores, ит.: Consoli), олицетворяющих исполнительную власть и выполняющих основные потестарные функции.

Парламенто, быстро утрачивающее регулярный характер, избирало городские магистраты и наделяло их исполнительной властью, принимало решения о мире, войне и вступлении в союзы, правах гражданства и других нормах коммунальной жизни.

Но столь обширная ассамблея не могла упорядоченно функционировать, поэтому возникла нужда в более узком представительстве Совете креденца, куда входили 100 человек. Их важнейшей функцией являлись надзор и контроль за главными носителями исполнительной власти —  консулами, которые должны были получать подтверждения своих решений на Совете креденца. Члены этого Совета вырабатывали формулу готового постановления или законопроекта для обнародования на Парламенто. Окончательные резолюции, провозглашенные народом на Парламенто, обязательно утверждались подписями советников креденца. Этот Совет выражал интересы доминирующих слоев города, каковыми во Флоренции тогда являлись гранды.

Консулы в составе сначала шести-восьми, потом двух, избираемые на один год из фамилий грандов, являлись первой стабильно правящей политической структурой, поддерживающей единство коммунального сообщества. Исполнительную и отчасти законодательную власть консулы осуществляли с определенными ограничениями: не могли принимать важного решения без обсуждения на Совете креденца, в котором они председательствовали, и последующего окончательного утверждения на Парламенто. Консулы обладали военными, судебными и юридическими полномочиями, ведали дипломатическими отношениями, управляли коммунальным фиском, им принадлежало право высшего командования городским ополчением. Капитаны городской милиции от каждого округа и знаменосцы (Vexilliferi, ит: gonfalonieri) предводители городского ополчения подчинялись консулам. Ими назначались представители младшей администрации, среди которых особенно значимыми являлись посты Казначейства (Camera Comunis Florentie) формирующейся системы коммунального фиска (Camerarii camere comunis, Camerarius deputatus ad restitutiones praestantiarum, Offitiali gabellamm), которые ведали поступлениями в городскую казну и статьями расходов. В XI в. преобладал ежегодный прямой налог (fodro) — 26 денариев с очага или фамилии, позже, в XII в., в городе превалировали косвенные налоги (gabelle). Консулами назначались должностные лица, отвечавшие за продовольственное снабжение (Offitiales annönae, ит:ufficiali sul'annona, ufficiali sulla grascia, ufficiali sul'abbondanza), необходимые при частых продовольственных кризисах. Они каждый год рассчитывали потребности населения города и определяли нужды в соотношении с предполагаемым урожаем, а также учитывали имеющиеся в наличии припасы, имели право устанавливать цены на продовольствие и проводить протекционистские меры, обеспечивая нужды всех жителей города.

Вступление коммуны в новый этап политического развития было обусловлено усилением экономического значения пополанских элементов, созданием первых общественно-политических ассоциаций «народа», а также кризисом режима аристократической коалиции, разделившейся на гвельфов и гибеллинов. В таких условиях консулы, выражающие интересы господствующего слоя местной элиты флорентийских грандов, перестали эффективно обеспечивать целостность и стабильность коммунального общества. Возникла нужда в беспристрастных арбитрах, судьях и миротворцах.

К 1280 г. складывается аппарат из трех главных должностных лиц — чужеземцев: пoдecтá, капитан — хранитель мира, которого затем стали называть капитан народа, и экзекутор справедливости[50].

С 1207 г. во Флоренции вводится должность иноземного правителя подеста (Rettor; rector civitatis, Potestas, ит.: Podestà) как арбитра и гаранта политического равновесия в борьбе между грандами и пополанами, гвельфами и гибеллинами, фракциями и кланами, осуществляющими кровавые вендетты по нормам родового права. Лица, избранные коммуной на должность подеста, приводили с собой «фамилию» (ит.: famiglia — в значении «свита»), в которой обязательно находились шесть ученых судей (Iudices potestatis Florentie), возглавляемых главным или сопровождающим судьей (Iudex collateralis potestatis Florentie, ит.: giudice collaterale), нотарий по ведению «Книги изгнанных» и 24 булавоносца (Berrovarii iudices, ит.: berrovierì). Согласно статутам 1323 1325 гг. в штате подеста не могли состоять его сыновья и братья.

Подеста принадлежали исполнительные, контролирующие и судебные полномочия, которые начиная со второй половины XIV в. сосредоточивались главным образом в сфере гражданской юрисдикции. Подеста были обязаны действовать строго в границах автономного коммунального законодательства. Они надзирали за всеми городскими магистратурами, а также руководили гражданской, карательной и фискальной юстицией, контролировали распределение налогов, поддерживали общественный порядок, часто возглавляли коммунальное войско. Но полномочия подеста ограничивались и, в свою очередь, контролировались избираемым горожанами Советом подеста, в котором он председательствовал.

Подеста должен был придерживаться специального регламента, предлагаемого городом: не мог покидать городских стен в течение срока своей должности без разрешения граждан, не мог приобретать недвижимость в городе и контадо. По окончании годового срока полномочий деятельность подеста подвергалась строгой ревизии со стороны коммуны, по этой причине они вносили залог в городскую казну, а если его сумма не покрывала необоснованных затрат, то бывший правитель оставался в городе в качестве заложника. В XIII в. появились особые трактаты-инструкции, условно названные «Учебники подеста»[51], доказывающие, что он рассматривался как главный носитель власти.

Сильное экономически и сплоченное в социально-политическом отношении пополанство испытывало потребность в должностном лице, обязанном отстаивать интересы народа против грандов. В 1250 г. во Флоренции возникла должность капитана народа (Capitaneas et defensor populi Florentini, ит: Capitano del Popolo), главная функция которого состояла в том, чтобы возглавлять городское ополчение, организованное по территориально-административному принципу. Как и подеста, он не мог принимать никаких важных решений без опоры на Совет капитана народа (Consilio domini capitami et populi), в котором он председательствовал. Из Совета капитана народа полностью исключались гранды. Капитан народа также имел свой штат (famiglia), включающий судью по гражданским и уголовным делам, судью по фискальным делам, судью по габеллам, шесть нотариев, восемь кавалеров (рыцарей), 24 булавоносца. Капитан народа контролировал систему компаний народа, ночной дозор и пожарную службу. Со второй четверти XIV в. он ведал главным образом уголовной юстицией. В остальном права, обязанности и ограничения полномочий капитана народа совпадали с теми, которые характеризовали должность подеста.

Должность исполнителя правосудия (Executor ordin amentorum iustitie populi Florentini, ит.: Esecutore di giustizia), введенная во Флоренции с 1306 г., была вызвана к жизни теми же причинами, что и пост капитана народа. Исполнитель правосудия не мог происходить родом из Тосканы. Его основными полномочиями являлись контроль за соблюдением Установлений справедливости 1293 г., защита пополанов и низших слоев населения от грандов, осуществление надзора за тюрьмами, писцами, нотариями, кассирами, контролерами весов и мер. Со второй четверти XIV в. исполнителю правосудия вменялось в обязанность исполнение полицейских функций. Он также должен был возглавлять ревизии деятельности подеста и капитана народа.

Затем возникли и другие мелкие должности иноземных чиновников: судья по апелляциям (Iudex appellationum et nullitatis, ит: Giudice delle appellagione), судья no вопросам имущества мятежников (Iudex super ex bannitis et condemphatis et rebellibus), судья по вопросам продовольствия и др. Согласно статутам 1415 г. сокращались и точно определялись функции власти подеста, капитана народа, исполнителя правосудия, что свидетельствовало об утрате прежнего значения их власти.

Кандидаты на должности должны были являться гвельфами, проживать не ближе чем за 60 миль от Флоренции, находиться в возрасте не менее 36 лет. Претенденты на пост подеста должны были к тому же иметь титул виконта, графа, рыцаря или степень доктора, при этом не состоять на службе у какого-либо господина и не являться вассалом какого-либо монарха или барона. Капитанами народа могли быть только пополаны. Голосовали за каждого по отдельности в особом избирательном собрании и отбирали четыре кандидатуры. Если все они отказывались вступить в должность, находили четырех следующих. Для процедуры избрания чужеземных должностных лиц с середины XIV в. выбирали 16 синдиков (Sindici, ит.: sindachi) — выборщиков, которым полагался свой нотарий. Выборы должны были произойти в течение 30 дней под угрозой очень большого штрафа для синдиков. На все чужеземные должности распространялась система «запретов» (deivtum, ит.: divieto), т. е. данные подеста, капитан, исполнитель правосудия, могли вторично занять эти должности во Флоренции лишь по истечении десяти лет, затем 20 лет, для менее значимых иноземных должностных лиц запрет устанавливался на 5 лет.

Совет коммуны и Совет народа. Совет подеста с 80-х гг, XIII в, стал называться Советом коммуны (Consilium domini Potestatis et Comunis Florentini, ит.: Consiglio del Comune). Туда избирались на четыре месяца 300 человек (число членов менялось), обеспечивающих генеральный (полный) состав Совета. Совет коммуны представлял все сообщество, поэтому туда всегда избирались и гранды. После 1293 г„когда были приняты антимагнатские Установления справедливости, число грандов в Совете коммуны было ограниченно. Совет коммуны являлся законодательным органом, выносящим окончательную резолюцию по важнейшим вопросам внутренней и внешней политики, подвергая голосованию предварительные решения, принятые Советом народа. Специальные функции Совета коммуны заключались в том, что он избирал коллегии синдиков, когда это было нужно, принимал решения о возмещении ущерба, причиненного пожарами, утверждал коммунальные расходы, если они превышали заранее установленный уровень. До 1396 г. Совет коммуны созывался по воле подеста, а с 1396 г. — по распоряжению Синьории. В XIII в. Совет подеста во главе с самим подеста стали называть «Большой коммуной», поскольку эта система органов должна была действовать в интересах всего городского сообщества, включая как пополанов, так и грандов, продолжающих играть значительную роль в военных делах и внешней политике.

Совет капитана народа, который с 80-х гг. XIII в. стал называться Советом народа (Consilium domini Capitami et Populi Florentini, ит.: Consiglio del Popolo), имел такую же структуру, что и Совет подеста. С 1285 г. в Совете капитана народа не могли быть представлены гранды. По реформе 1328 г. в его состав входило 300 человек (количество членов менялось), все пополаны и гвельфы. Председательствовал капитан народа. Как законодательная структура, Совет народа выносил предварительное решение по важнейшим вопросам внутренней и внешней политики. После этого постановления передавались для окончательного голосования и утверждения в Совет коммуны. Специальные функции Совета народа состояли в том, что до 1328 г. именно этот орган избирал значительную часть общественных должностей. Совет народа представлял не все коммунальное общество, но лишь его пополанскую часть, поэтому система власти, состоящая из капитана народа и Совета народа, куда не допускались гранды, стала называться в XIII в. «Малой коммуной». До 1396 г. Совет созывался по распоряжению капитана народа, затем Приората — верховного органа исполнительной власти коммуны.

В ведении этих Советов находились важнейшие полномочия: они принимали решения по частным петициям, что делало их близкими к социальным низам, решали вопросы о выдаче наград, привилегий и прав гражданства, о правах и свободах коммун, зависимых от Флоренции.

В XIV в. наметилась тенденция к тому, чтобы эти Советы становились законодательными органами при Синьории коммунальном правительстве, что означало упадок значимости иноземных должностных лиц в политической структуре города.

Система организации городского сообщества, в котором четко стали обозначаться противоречия между грандами и пополанами, складывалась главным образом во второй половине XIII в. Она включала три составные части: компании народа, создающиеся по топографическому принципу, цехи (по профессиональному принципу), и партию гвельфов — политико-идеологическое объединение граждан.

Компания народа (Sotietas populi Florentini, ит.: Compagnia del Popolo) включала свободных и полноправных граждан одной территориально-административной единицы гонфалона (с 1250 г.), обязанных участвовать в создании отряда городского ополчения. До 1343 г. территория Флоренции была разделена на шесть частей (ит.: sestiera — ⅙ часть города), состоящих из 20 более мелких территориально-административных округов гонфалонов (ит.: gonfalone — знамя, хоругвь)[52]. Гранды не могли состоять в компаниях народа. Во главе компании народа, ежемесячно сходящейся на общем собрании, находились директивные исполнительные органы: гонфалоньер компании (Vexillifer sotietatum populi Florentini, ит: Gonfaloniere di Compagnia); вымпелоносцы (penonerii, ит.: pennonieri), Совет гонфалона (ит.: Consiglio di compagnia), куда входили: нотарий компании; мудрые (Sapientes, ит.: Savi) — избранные компанией народа лица, ведавшие распределением налогообложения в границах гонфалона; казначей (camerarius sotietatum populi, ит.: camarlingo или camerlengo, от ит.: camera — казна, касса); ночные дозорные (ит.: custodi notturni); пожарная служба (ит.: ufficio del fuoco). Согласно Установлениям справедливости, если какого-либо гражданина оскорблял гранд, то гонфалоньер компании был обязан защитить его с оружием в руках, если нобиль убивал пополана, вся компания выступала с оружием и производила вендетту вместе с консортами убитого. С 1343 г., когда город был разделен на четыре картьеры, гонфалонов стало 16 и соответственно 16 компаний народа. Компании народа исполняли функции восстановления внутреннего порядка в случае мятежа, организовывали ночную охрану города и противопожарные меры. Пожарная служба ведала предотвращением и ликвидацией пожаров, а также устройством праздничных иллюминаций. Ночные стражники назначались гонфалоньером компании, с 1325 г. — только из членов младших цехов на шесть месяцев.

Компания народа, связанная системой взаимопомощи и круговой поруки, выполняла важнейшую политическую функцию: готовила список кандидатов от данного гонфалона для избрания на внутренние и внешние должности. Членами компании народа становились свободные лица от 15 до 70 лет, вписанные в реестр граждан города. Они не могли быть грандами, гибеллинами, находиться на подозрении в том и другом. Финансы компании находились в ведении казначея коммуны, чтобы не допустить злоупотреблений со стороны гонфалоньеров компании — своеобразный элемент системы «сдержек и противовесов».

Участие цехов в политической жизни имело свои этапы. С 1282 по 1341 г. явно преобладали старшие цехи. Но в этот период значительную роль играли цеховые уполномоченные (capitudines artium, ит.: capitudini) пяти средних цехов, которые призывались приорами (главными должностными лицами Синьории) для решения наиболее важных государственных вопросов, они же широко участвовали в избрании состава Синьории. В 1342 г. герцог Афинский предоставил значительное количество мест в Синьории младшим цехам (три места из восьми). С 1343 по 1348 г. членам средних и младших цехов, интересы которых часто совпадали, принадлежало большинство мест в этом учреждении. После восстания чомпи (1378–1382) снова обозначился явный перевес в пользу младших цехов, т. к. все посты были разделены поровну с 1 сентября 1378 г. После переворота 1382 г., положившего конец правлению «тощего народа», возникло преимущество старших цехов, в 1387 г. лишь два приора из восьми избирались от младших цехов.

Цехи имели следующую структуру: верховным органом являлся Большой, или Генеральный, совет цеха, директивным — уполномоченные, или консулы цехов, контролирующим — Совет синдиков (Statuari), исполнительными — казначей цеха (камарлинг), нотарий, секретари, канцлеры по матрикулам (цеховым спискам), курьеры. Особое место занимали: иноземец — контролер производства (ит.: ufficiale forestiero), обладавший правом наложения штрафа за плохую работу; должностные лица, отвечавшие за организацию праздников; контролеры мер, весов и качества окраски тканей. Важнейшей политической функцией цехов являлось составление особого избирательного списка кандидатов на должности.

Партия гвельфов являлась третьей общественной структурой, созданной по политико-идеологическому принципу. Важную роль в управлении она стала играть с 1267 г., просуществовав до 1768 г. Могущество партии обеспечила функция управления экспроприированным имуществом бежавших и высланных из Флоренции гибеллинов. На период с 1358 по 1378 г. приходится апогей политического влияния гвельфов, начало которому положил закон (1358), освобождавший эту ассоциацию от контроля со стороны коммунальных структур. Руководящие органы партии получали право обвинить или заподозрить любого гражданина в гибеллинизме без всякого вмешательства Синьории. Осужденный высылался из города, а его имущество конфисковывалось, подозреваемый подвергался «аммонициям» (ит.: ammonizione — предупреждение), т. е. лишался политических прав: имя его вычеркивалось из избирательных списков, он не мог занимать государственные должности. Особенность партии гвельфов состояла в том, что именно в этой структуре гранды сохранили свое значение: если они являлись членами партии, то могли занимать высшие должности в ее органах управления.

От партии гвельфов составлялся отдельный избирательный список на коммунальные посты. Ее представители участвовали в принятии всех важных решении наряду с Синьорией, Советами, цеховыми уполномоченными. Во главе партии стояли капитаны партии (Capitami Partis Guelfe), которым были подчинены приоры партии. Капитаны партии опирались на узкий Совет доверия партии (ит.: Consiglio di Credenza della parte guelfa) в составе 16 членов партии, в важных случаях собирали также Генеральный совет партии в составе 100 человек.

Реформы 1378 г. поставили партию гвельфов под контроль коммунальных органов, уничтожив ее диктат над обществом. С 1382 г. начался упадок партии как политического института: постановление 1393 г. гласило, что «гибеллинов во Флоренции больше не существует». Полномочия партии отныне сводились к представительским и символическим функциям.

В период преобладания власти иноземных должностных лиц, со второй половины XIII в., начали формироваться органы автономного пополанского управления. В 1250 г. было введено подобие первой конституции (primo popolo), фиксирующей победу пополанства и утверждающей Малую коммуну во главе с капитаном народа и Советом капитана народа. Для усиления Малой коммуны был также утвержден узкий Совет старейшин — анцианов (Boni viri civitatis Florentie, ит.: anziani-старейшины), позаимствованный из политического опыта Болоньи, куда избирались 12 членов. С XIV в. Совет старейшин перестал существовать. Они заседали в особом дворце Барджелло и решали вместе с капитаном народа важные дела, касающиеся интересов пополанства, по сути дела важнейшие вопросы внутренней и внешней политики коммуны. После 1293 г., когда пополаны одержат окончательную победу, зафиксированную Установлениями справедливости, Малая коммуна подвергнется быстрой модификации, поскольку потребность в ней уменьшится.

Структура органов пополанского правления приняла завершенный характер только в конце XIII в., когда полностью определилось экономическое и социально-политическое преобладание народа над знатью. Усиление позиций цехов обусловило стремление их представителей к участию в системе государственной власти. В 1282 г. была впервые основана Коллегия приоров (Priores artium, ит.: Priori) трех старших цехов, затем их число увеличилось до шести. Тогда же появилась должность капитана — защитника цехов (Defensor artificium et artium, ит.: Difensore delle arti), предводителя особого цехового ополчения, предназначенного для дополнительной охраны нового политического порядка. Установления справедливости 1293 г. не только провозгласили Приорат главным государственным органом, но и способствовали превращению его в эффективно действующую структуру верховной власти: выбирались два приора на два месяца. Они должны были быть не только вписаны в матрикулы цехов, но и реально заниматься ремеслом или торговлей, не могли иметь рыцарского звания. Для конкретного лица, уже состоявшего на посту приора, устанавливался двухлетний запрет (divieto) на повторное занятие этой должности[53].

Приоры и гонфалоньер справедливости составляли Приорат (Оff itio dominorum priorum et vexillifer iustitie) — основу главной властной структуры республики Флоренции, ее правительства Синьории. Весь срок полномочий (два месяца) они должны были постоянно находиться в Палаццо Веккьо (Старый Дворец) на государственном обеспечении. Возрастной ценз для выборов в Приорат возрастал: в конце XIII в. — 30 лет, с 1394 г. — не младше 45 лет. Функции приоров и гонфалоньера справедливости были широки и неопределенны, особенно в первой половине XIV в. Они являлись главным исполнительным органом власти, но обладали также и законодательной инициативой правом выдвигать петиции (проекты реформ) и статуты, передаваемые на голосование сначала Совета народа, затем — Совета коммуны. Приорат имел контролирующую власть, распространяющуюся на чужеземных должностных лиц и другие структуры государства, вплоть до смещения, если они нарушали коммунальные законы. Важнейшей функцией являлось управление внешней политикой и право участия в разработке основного избирательного списка. В области финансов Приорат представлял на утверждение Советов подобие государственного бюджета, а также обладал инициативой пересмотра фискального законодательства.

Частая сменяемость Приората не способствовала преемственности в политике и эффективному отбору наиболее компетентных и способных администраторов, создавая множество проблем, которые отчасти пытались решить за счет «Инструкций приорам» (со второй половины XIV в.), в которых фиксировались их права и обязанности, порядок официальных процедур, комментарии к использованию законов.

С начала XIV в. значение и функции Приората возрастали: по статутам 1325 г. приорам было дано право лишать должности подеста, капитана народа и исполнителя правосудия. С этого времени Приорат окончательно стал высшим органом власти Флорентийской коммуны. Приоры избирались по территориально-цеховому принципу: с 1343 по 1378 г. выбирались восемь приоров, по два от каждой картьеры, из них два — от младших цехов, три — от средних, три — от старших. Реформирование Приората происходило в период от 1378 по 1387 г. С 1 сентября 1378 г., когда установился режим «тощего народа», избирали пять приоров от 16 младших цехов, четыре от семи старших цехов и рантье. После государственного переворота 1382 г. соотношение постепенно менялось в пользу старших цехов: в 1387 г. избирали шесть приоров от старших цехов, два — от младших и средних. Приорат и гонфалоньер справедливости перестали существовать в 1532 г.

Должность гонфалоньера справедливости, возглавившего приорат и избираемого только из пополанов, была основана в январе 1293 г. согласно Установлениям справедливости. Гонфалоньер справедливости (Vexillifer Iustitie, ит.: Gonfaloniere della Giustizia), хотя и возглавлял Приорат, являлся «первым среди равных» между приорами и даже получал одинаковую с ними плату за службу. Он не мог быть родственником или консортом никого из приоров, вступающих одновременно с ним в должность. Ему предоставлялся отряд из 1000 человек и 1000 строительных рабочих для разрушения замков грандов. Гонфалоньер должен был избираться по очереди от старших и младших цехов, с 1382 г. — только от старших цехов.

Гонфалоньер справедливости представлял республику во всех официальных процедурах. Он ведал имуществом Приората согласно инвентарной описи: знаменами, гербами, комплектом вооружения, землями и крепостями, принадлежащими коммуне, хранил ключи от городских ворот. По понедельникам, средам и пятницам в Приорате принимали граждан: в аудиенциях участвовало не менее четырех приоров, приватные беседы запрещались. Приоры и гонфалоньер пользовались статусом неприкосновенности и имели право ношения оружия на срок полномочий, во время какового их нельзя было привлечь к ответственности, арестовать и подвергнуть пыткам, за исключением доказанного обвинения в убийстве или пролитии крови. Неприкосновенность распространялась на один год после завершения должности по обвинениям, связанным с государственной службой. Лица, наносящие ущерб или оскорбление должностному лицу или членам его семьи, несли двойную или тройную кару.

С начала XIV в. объединение гонфалоньеров компании стало все активнее участвовать в жизни государства. Окончательное превращение этой структуры в политический орган, видимо, произошло только с середины XIV в.[54], когда Шестнадцать гонфалоньеров компании (Vexilliferi sotietatum populi Florentini или Offitium Gonfaloneriorum Sotietatum, ит.: Sedici gonfalonieri di compagnia) стали вторым после Приората авторитетным органом Флоренции, судя по титулу «почтенные» (Venerabili). Срок пребывания в этой должности шесть месяцев, с 1324 г. — четыре месяца, запреты такие же, как и для приоров. Возрастной ценз 25 лет, с 1389 г. — 30 лет. Сначала гонфалоньеров компании выбирали только из представителей старших цехов, с 1343 г. — поровну от старших и младших цехов, с 1348 г. — ⅔ от старших, ⅓ от младших, с 1378 г. девять — от младших, семь — от старших, затем соотношение менялось в пользу старших цехов: с 1387 г. — 12 от старших, четыре — от младших цехов.

Функции гонфалоньеров компании состояли в том, что они привлекались Синьорией к решению всех важнейших государственных дел вместе с приорами и гонфалоньером справедливости. Собираясь отдельно от Приората, они обсуждали его решения, затем публично высказывали мнение своей коллегии. У них имелись свои нотарии и пропосты (Prepositus, ит.: proposto) — заранее назначенные докладчики по обсуждаемым вопросам, которые собирали гонфалоньеров при надобности в Палаццо Веккьо, поскольку они там не проживали, постоянно находясь среди своего гонфалона. У каждого гонфалоньера имелся один нунций (ит.: nunzio — посыльный, посланец), которому выплачивалось жалованье из казны. Магистрат Шестнадцати гонфалоньеров компании был аннулирован в 1531 г.

В 1321 г. был основан еще один высший орган власти Двенадцать добрых мужей (Offitium duodecim bonomm virorum, ит.: Dodici Buonuominï). Коллегия Двенадцати добрых мужей принимала участие в обсуждении и решении всех важных государственных проблем. Приорат сам стремился расширить круг облеченных властью, чтобы распределить ответственность среди многих персон. Срок полномочий — шесть месяцев, с 1328 г. — четыре месяца, запреты те же, возрастной минимум 30 лет. До 1343 г. Двенадцать добрых мужей избирались только из членов старших цехов, с 1343 г. — поровну от старших и младших, с 1348 г. ⅔ — от старших, ⅓ — от младших, с 1378 г. — пять от старших, семь — от младших, с 1387 г. девять — от старших, три — от младших. Приорат не принимал никаких важных решений без этих двух коллегий. Коллегия Двенадцати добрых мужей сохранилась и в XVI в., пережив другие высшие магистраты.

Приорат во главе с гонфалоньером справедливости, Шестнадцать гонфалоньеров компании, Двенадцать добрых мужей составляли правительство коммуны Флоренции Синьорию. В обиходе граждане называли эти посты «старшие должности». Исполнение этих должностей считалось до конца XV в. очень почетным делом, придавало вес и авторитет в обществе, являлось предметом гордости потомков и в последующие века.

Проблема преемственности и компетентности в работе Синьории решалась за счет штата более или менее постоянных служащих. Среди судей и нотариев Синьории выделялись два основных поста: канцлер (Cancellerius comunis Florentie, ит.: Cancelliere) и нотарий риформаджони (Notarius Reformationum comunis et populi Fiorentini, ит.: Notaro delle Riformagioni). Нотарий риформаджони хранил документацию, зачитывал информацию на заседаниях Синьории, регистрировал отсутствующих, при избирательных процедурах предоставлял для голосования черные и белые бобы, собирая их по окончании избрания. Он воплощал для многих граждан образ судьбы, поскольку именно ему вменялось в обязанность извлекать жребии с именами кандидатов из избирательных сумок. Канцлер республики заведовал Канцелярией Синьории (Оffitio Cancellarie Comunis Florentie), руководил составлением протоколов и публичных речей, деловой и дипломатической перепиской государства. Эта должность приобрела особое значение со второй половины XIV в. В ведении этих чиновников находился целый штат: в записях 1352 г. упомянуты 17 курьеров, 18 сборщиков податей (Exactori gabellarum, prestantie), 39 нотариев и др. Деятельность этого персонала в некоторой мере обеспечивала стабильность и частично компенсировала слабость, присущую системе кратковременного дилетантского правления Синьории. Именно из этого слоя профессиональных управляющих формировались кадры бюрократической прослойки[55]. Но Флорентийская коммуна не являлась бюрократическим государством: отсутствовали даже такие признаки, как чиновничий аппарат в сфере внешней политики и постоянный дипломатический корпус, миссии при иностранных государствах осуществляли сами горожане — судьи или нотарии, богатые купцы и городские нобили.

С другой стороны, проблемы некомпетентности членов флорентийского правительства, избираемых на короткие сроки, но вынужденных решать множество разнообразных и сложных вопросов жизни города-государства, пытались решить за счет созыва по решению Синьории особых консультативных совещаний Пратик (ит.: Pratica) или экспертных комиссий, формируемых на время для изучения и обсуждения специального вопроса. В Пратиках принимали участие представители Приората и коллегий Синьории, Советов, а также призванные (Sapientes Communis, ит.: Richiesti). Призванными становились лица, пользующиеся репутацией «мудрых», т. е. обладающие опытом управления и имеющие длительную практику в определенной сфере политики или экономики. Пратики, усложняющие и без того громоздкий государственный аппарат, мало способствовали ускорению решении, но давали возможность использовать разнообразный опыт, накапливаемый способными политиками и администраторами.

Во Флоренции XIV–XV вв. в критических случаях созывали народное собрание Парламентов. Его целью являлось создание краткосрочных экстраординарных комиссий, которые назывались балии (Balie, ит.: Balli, от Balìa — власть, господство), для выполнения специальных функций в течение небольшого промежутка времени: реформировать избирательные списки, проводить в жизнь новые законы по коммунальным расходам, собирать займы, решать вопросы воины и мира.

Со второй половины XIV в. появляется тенденция к созданию долговременных чрезвычайных коллегий, обусловленная межфракционным и межклановым противостоянием, часто сопровождаемым вооруженными столкновениями. В 1372 г. создали коллегию Десять свободы (ит.: Dieci di Libertà), функции которой состояли в том, чтобы примирять враждующие кланы и фракции (Риччи и Альбицци) и предотвращать возникновение политических сект. Затем эта коллегия стала контролировать правосудие, защищать индивидуальную свободу граждан, охранять интересы налогоплательщиков от несправедливого обложения. В 1378 г. основали Восемь гвардии, или Восемь безопасности (ит.: Otto di Guardia), своего рода магистрат государственной безопасности с целью охраны режима от посягательств и заговоров. Возникнув как временный орган, Восемь гвардии стал постоянно действующей коллегией, одной из самых могущественных в коммуне. Во время воины с папским престолом (1375–1378) возникла коллегия Восемь войны (ит.: Otto di Guerra), которая приобрела особую значимость в первой половине XV в. под названием Десять войны (ит.: Dieci di Guerra).

Во Флоренции все должности, кроме постов в Приорате, а также в коллегиях Шестнадцати гонфалоньеров компании, Двенадцати добрых мужей и чрезвычайных магистратах, считались низшими (младшими). В это число, за небольшим исключением, входили посты по управлению контадо и дистретто: подеста, капитаны стражи (Capitanei custodiae), коменданты (Castellanes), судьи (ludices), избираемые из граждан Флоренции, как правило, на один год. Эти посты считались не очень почетными, хотя большую часть избираемых на эти должности коммуна сразу же производила в рыцари, а их властные полномочия зачастую были весьма велики. Множество младших должностей занимали и в самом городе: в канцелярии, налоговом и финансовом магистратах, в комиссиях по распоряжению государственным имуществом, продовольствием, дорогами, мостами, монетой, в благотворительных братствах и т. д. Запреты на эти должности были ослаблены, а доступ к ним облегчался для «тощего народа». Особую роль среди этих постов играли очень важные органы, регулирующие экономическую жизнь города: торговая палата и одновременно трибунал — Совет шести по торговле (Sex Consiliarii Mercantie, ит.: Sei di Mercanzia), ведающий торгово-обменными отношениями и рассматривающий тяжбы между купцами, постепенно формирующий торговое право; и служащие Монте управляющие созданного в 1343 г. банка государственного кредита Монте[56] (ит.: Ufficiali del Monte, от montare накапливать деньги), чаще всего гарантирующего 5 % годовых, поэтому привлекательного для всех, кто хотел вложить капитал без риска.

Избирательная система Флоренции отличалась громоздкостью и сложилась окончательно только в 1355 г. Решающим этапом ее формирования стали статуты 1328 г.

Процесс избрания на должность делился на пять последовательных фаз. Первую фазу можно назвать условно «составлением избирательных списков» (reductiones, ит.: recata — избирательный список специфический термин, не имеющий точного аналога в русском языке). Гонфалоны, цехи, партия гвельфов составляли путем прямого голосования три основных списка достойных избрания кандидатур, куда помещались имена граждан Флоренции, истинных гвельфов, членов цехов, не банкротов. Для внесения кандидатур в первоначальные списки создавались три избирательные комиссии: от партии гвельфов, от 16 гонфалонов, от цехов. Во все три комиссии входили помимо соответствующих должностных лиц специальные выборщики арроти (ит.: arroti — термин, не имеющий точного аналога в русском языке). Нотарии Приората сверяли эти три готовых списка и те имена, которые встречались во всех трех, отбирали для старших должностей, оставшиеся для остальных постов. В результате возникали сводные списки кандидатов на каждую должность.

Вторая стадия называлась «голосование» — «вото» (scniptinium, ит.: voto — голос на выборах). Для ее проведения создавалась специальная комиссия: Приорат, Шестнадцать гонфалоньеров компании, Двенадцать добрых мужей, консулы 21 цеха и 80 (затем 100) арроти из наиболее уважаемых людей в городе. Обсуждение начиналось со списка на должность гонфалоньера справедливости. Зачитывалось имя, из зала удалялись родственники и консорты этого кандидата, монахи-францисканцы обходили присутствующих с чашками, куда члены комиссии бросали черные или белые бобы, затем чашка накрывалась листком с именем кандидата.

Потом наступала третья стадия — «секретная фаза». Специально избранные в качестве секретных должностных лиц (ит.: Ufficiali segreti) два чужеземных монаха считали бобы в каждой чашке, «секретный нотарий» записывал результат в особую тетрадь. Заполнив, ее тотчас же отдавали на хранение в монастырь Санта Кроче братьям-миноритам, где она находилась постоянно, чтобы сверять имена кандидатов с теми, которые находились в сумах.

Для четвертой «фазы аккоппьяторов» (imborsatio, ит.: imborsazione) выбирали коллегию особых должностных лиц (по четыре человека от каждой картьеры) аккоппьяторов (ит.: Accoppiatori в букв. пер. — «соединенные попарно», возможно, имелось в виду их четное число). Они, поклявшись хранить тайну, получали «Секретную тетрадь», отбирали сначала всех, кто набрал ⅔ или более голосов. Имена таких кандидатов на старшие должности аккоппьяторы выписывали на маленькие пергаментные карты (ит.: cedole — жребии), которые раскладывали по соответствующим сумкам: для каждой должности готовились четыре сумки — по одной от каждой картьеры. Фаза аккоппьяторов являлась основным фильтром в избирательной системе Флоренции.

Затем наступала заключительная стадия вытягивания жребия из сумки (extractio, ит.: tratta) — торжественная процедура в присутствии приоров и их коллегий. Нотарий риформаджоне вытягивал из сумы жребий и зачитывал имя. Если у присутствующих не было отводов, кандидат получал должность. Если он оказывался политическим изгнанником, банкротом, осужденным, жребий разрывался. Если отвод носил временный характер (отсутствие лица в городе), жребий сбрасывался обратно в суму. Многие современные исследователи полагают, что это вытягивание не только символизировало вмешательство божьей воли, указывающей на наиболее достойных, но и гарантировало от всяких проявлений фаворитизма, клиентелы и сервилизма, т. е. являлось демократическим элементом в политической системе коммуны.

В 1382 г. режим «тощего народа», получившего некоторые преимущества после восстания чомпи (1378), был свергнут. Во Флоренцию вернулись изгнанники 1378 г. активные деятели партии гвельфов в прошлом, стремящиеся свести счеты со сторонниками павшего режима и требующие возмещения убытков; с другой стороны, «тощий народ» стремился одержать реванш. Балия 1382 г., избранная Парламенте, выработала решения, направленные на усиление значения Синьории как главного органа управления, устранение опасности возрождения могущества гвельфской партии, исключение политического экстремизма и свертывание политических прав младших цехов, хотя они сохранили некоторую долю участия во всех структурах государственного управления[57]. Выделение правящей элиты и сужение ее состава происходило постепенно. Среди факторов, маркирующих этот процесс, следует отметить три наиболее важных: список Зерцало (1397), список Привилегированных (1406) и введение Сумочки (1387). Список Зерцало (ит.: Specchio) реестр лиц, имеющих задолженности по уплате коммунальных налогов, которые не допускались к государственным должностям и не заносились в избирательные списки. Сумочка (ит.: Borsellino) — дополнительная избирательная сума в добавление к основной (ит.: Borsa generale), в которую попадали жребии с именами наиболее уважаемых и авторитетных лиц, отбираемых только гонфалоньером справедливости и четырьмя специально избранными членами старших цехов. Два приора из восьми стали вытягиваться из этой Сумочки. Список Привилегированных (ит.: Beneficiati) содержал имена членов старших цехов, которые (или их предки) платили налоги без перебоев в течение 30 лет и постоянно занимали государственные посты. Если тот, чье имя вытягивалось из основной сумы, отсутствовал или получал отвод, его заменяли кандидатом из списка Привилегированных. Кроме того, в XV в. членов особых коллегий начали избирать только из списка Привилегированных: например, в 1411 г. так был избран специальный Совет двухсот для обсуждения и рассмотрения новых законопроектов.

Вторым обстоятельством, отличающимся от прежнего порядка правления, являлась вызывающая тревогу в обществе тенденция к созданию чрезвычайных коллегий и продлению срока их полномочий. Самую важную роль играла коллегия Десять войны (1388), созданная накануне войны с Джан Галеаццо Висконти (1390–1402). Она управляла ведением военных действии, наймом кондотьеров, а также имела чрезвычайные полномочия устанавливать новые налоги и принудительные займы, диктуемые потребностями воины. С 1424 по 1447 г., во время войн с Филиппо Мария Висконти, Десять войны приобрели особые полномочия по руководству внешней политикой, что ослабляло власть Синьории. Чрезвычайными коллегиями делалось немало полезного для государства, но они усложняли и того запутанный и медленно действующий аппарат управления. Благодаря этим коллегиям определенный круг лиц постоянно пребывал у власти. Когда заканчивался срок полномочий в Синьории или ординарном комитете, представителя правящей элиты немедленно избирали в какую-либо из чрезвычайных комиссий.

В итоге в первой четверти XV в. во Флоренции складывался слой политической олигархии, в котором выдающееся место занимали Никколо д'Уццано, Джино ди Нери Каппони, Мазо и Ринальдо дельи Альбицци, отличающиеся энергией и незаурядными способностями к управлению государством[58]. Они сумели добиться после 1400 г. относительного гражданского мира, расширить территорию государства: включение Ареццо и Пизы, обладавшей удобным выходом в море, позволило снизить налоговое бремя в самой Флоренции, перенеся его частично на население подчиненных городов. Введение в 1427 г. единого унифицированного налогового кадастра, учитывающего движимое и недвижимое имущество, упорядочило налоговую систему. Но олигархическое управление во Флоренции не приобрело стабильности, характеризующей политическое устройство Венеции. Правящий слой флорентийского общества отличала частая смена фамилии, ротация внутри социальных элит, отсутствие сословной замкнутости, сильное стремление к социально-политической эскалации снизу. Эти факторы препятствовали складыванию патрициата как сильной и обособленной правящей группы.

К 30-м гг. XV в. внутри флорентийской олигархии усилилось соперничество за политическое преобладание между фамилиями Альбицци и Медичи, завершившееся победой фракции Медичи. Установился режим влияния Козимо Старшего (1434–1464) на властные структуры республики. Внешне в устройстве государства почти ничего не изменилось: все органы власти сохранились. Основная задача первых Медичи — поместить на главные посты своих сторонников и доверенных лиц, не аннулируя прежнее устройство. Козимо Медичи и его наследники не имели никаких официальных полномочий и титулов, утвержденных императором, а также постоянных должностей. Их правление не обходилось без репрессий: противники Козимо Медичи в 1434 г. были высланы из города. Но в политике Козимо и его потомков превалировали другие методы воздействия на общество, позволяющие им в дальнейшем обойтись без кардинальной перетасовки фамилии, составляющих слои правящей олигархии, расширяемый за счет включения имен новых людей. Влияние Козимо Старшего распространялось благодаря кредитам банка Медичи и матримониальным союзам: посредством сложной брачной стратегии враги превращались в друзей и родственников. При Лоренцо Великолепном добавилось воздействие на общество двора, отличающегося ренессансными признаками, и часто проводимых массовых зрелищ. Медичи умели вести диалог с городскими низами: они ослабили роль списка Зерцало и допустили несостоятельных налогоплательщиков к ряду низших коммунальных должностей (1446). Симпатии низов позволяли на народных собраниях избирать в балии сторонников Медичи, а частый созыв Парламенто создавал эффект повышения политической активности «тощего народа», выгодно контрастирующий с порядками олигархического периода. Балии превращались в инструмент контроля над избирательными списками и обеспечивали их сторонникам постоянное пребывание на ключевых постах.

Козимо, зная наиболее уязвимые фазы избирательного механизма, манипулировал избирательной системой, добиваясь, чтобы его сторонники преобладали в Коллегии аккоппьяторов. Достигнув этого, он стремился усилить полномочия этой избирательной комиссии и продлить сроки ее действия: Коллегия аккоппьяторов, созданная в 1434 г., пробыла в должности пять лет вместо обычных шести месяцев. Аккоппьяторам время от времени предоставлялось право «наполнять сумки рукой», т. е. открытым голосованием самостоятельно определять, сколько жребиев поместить в сумки и на какие именно должности, или переложить из ранее сформированных сумок в новые, производя таким образом тайную «чистку сумок» от имен противников Медичи. Когда в обществе поднимался ропот против вопиющих нарушений избирательных норм, прежние законы на время восстанавливались, что имело место в 1441, 1449, 1455 гг., но избирательные сумы уже были наполнены именами сторонников Медичи. Это лавирование продолжалось все 30 лет, пока Козимо негласно находился у власти. Нарушения всегда имели предел: за 30 лет в Синьорию ни разу не был избран кандидат, имени которого не содержалось в избирательных списках; поэтому аккоппьяторов было трудно обвинить в прямых беззакониях, хотя все более сужался круг имен, отбираемых из списков в сумы, а антимедичейцы лишались доступа к постам. Коллегия аккоппьяторов, ранее исполнявшая скорее технические функции, становилась очень влиятельным орудием власти Медичи. Только в 1466 г., подавив попытку заговора, Пьеро ди Козимо (1464 1469) установил 20-летний срок действия новых медичейских норм избрания на должности[59], и Коллегия аккоппьяторов стала институциональным органом. Состав аккоппьяторов ежегодно переизбирался, что явилось уступкой традиции: флорентийцы отрицательно воспринимали комиссии с несменяемым составом, считая их признаком тирании.

Лоренцо Великолепный (1469–1492) продолжал деформацию механизма действия важнейших политических институтов, до 80-х гг. поддерживая почти в неизменном состоянии структуру правящих органов. При Медичи повышалось значение нескольких чрезвычайных органов: Восьми гвардии и Десяти войны, в руках которых концентрировалось и управление внешней политикой. Руководство финансами все больше сосредоточивалось в руках служащих лиц Монте. Эти структуры постепенно приобретали исполнительную власть и надстраивались над Синьорией. Официальные лица Монте и Совет шести по торговле, являясь профессиональными легистами, начали оттеснять на второй план цеховую юрисдикцию, предопределив упадок цехов как политических ассоциаций.

Производимые изменения до 80-х гг. не отличались значительными масштабами. В 1458 г. был создан Совет ста (ит.: Consìglio dei Cento) с целью ослабления напряженности в обществе, усилившейся в связи с недовольством выборными махинациями. Его функции заключались в том, чтобы санкционировать выборы, одобрять или отклонять постановления, относящиеся к выборным спискам и процедурам. Совет ста, став первой инстанцией для принятия важных законов, быстро приобрел и новые функции, прежде исполняемые балии, избрание служащих Монте и Восьми гвардии. Прочие сферы по-прежнему регулировались Советом народа и Советом коммуны. Совет ста не имел власти утверждать законы без согласия других советов, а его состав традиционно сменялся каждые шесть месяцев. Республиканский принцип сменяемости состава магистратов доставлял Медичи много хлопот, поскольку приходилось действовать в условиях доступа к власти относительно широкого слоя горожан.

Более существенные изменения в сфере законодательной власти произошли при Лоренцо Медичи. В 1471 г. был создан Главный совет (ит.: Consiglio Maggiore), которому он доверил важнейшие функции утверждение наиболее важных постановлений, тогда как Совет ста, Совет народа и Совет коммуны отошли на второй план. В состав Главного совета входили 40 граждан, избираемых Синьорией и пятью аккоппьяторами, а также по 50 граждан, отбираемых от каждой картьеры указанными 40 советниками, в чем выражалась тенденция к замыканию избирательной системы. Главный совет решал вопросы о наказании мятежников, санкционировал новые налоги, одобрял решения, касающиеся должностных лиц. Если к нему присоединялся также Совет ста, то обходились без окончательного решения Совета народа и Совета коммуны.

Лоренцо Медичи в 1480 г.[60] создал еще один коллегиальный орган, который являлся наиболее надежным средством монополии его власти — Совет семидесяти (ит.: Consiglio dei Settanta), сначала с пятилетним сроком действия, который затем пролонгировался еще на столько же времени. Его состав формировался путем очень сложной трехступенчатой процедуры. Члены Совета семидесяти избирались пожизненно, вакантные посты замещались самими советниками, а сфера его компетенции не имела четких ограничений. В нее входили: процесс составления генерального списка на все должности, превращающий этот Совет в постоянную Балию; функции надзора за Монте и налогами; подготовка окончательных вариантов актов и законопроектов для их последующего обсуждения на других советах; формирование коллегии аккоппьяторов и магистрата Восьми гвардии из состава Совета семидесяти. Из членов этого Совета в определенных случаях в течение года могли выбирать приоров и гонфалоньера справедливости на каждые два месяца. При Совете семидесяти находились две постоянные коллегии: Восемь пратики (ит.: Otto di Pratica), занимающаяся вопросами внешней политики и наймом войск, и Двенадцать прокураторов (ит.: Dodici Procuratori — от procuratore — поверенный), которые управляли финансами республики и занимались вопросами налогообложения. Состоящие в них должностные лица назначались только из состава Совета семидесяти. Это приводило к тому, что в руках Совета семидесяти сосредоточился контроль над избранием на должности и большая часть законодательной власти.

Совет ста только санкционировал решения Совета семидесяти, вотировал законы, касающиеся Монте, введения новых налогов и реформ правящих магистратов. Таким образом, эти советы обладали учредительной и нормативной властью в республике. Право окончательного утверждения принадлежало Главному совету. Аппарат, создаваемый Лоренцо Медичи, постепенно освобождался от отживших форм: прекратилось создание чрезвычайных коллегий балий, поскольку в них отпала надобность с созданием Совета ста и Совета семидесяти, уходили в прошлое созывы Пратик и обращение к Призванным.

С одной стороны, новые советы позволяли сужать полномочия Советов народа и коммуны, в которых Медичи чаще всего сталкивались с оппозиционными настроениями. С другой стороны — давали возможность не раздражать общество действием комиссии с чрезвычайными полномочиями, состав которых далеко не всегда был послушен, потому что утверждался основными законодательными советами, и избегать созыва Парламенте, контроль над мнением которого требовал значительных усилий.

При этом политическое устройство Флоренции не утрачивало республиканских признаков и после 1480 г. Две древние коллегии Совет коммуны и Совет народа продолжали действовать. Они утверждали остающиеся вне компетенции Совета ста и Совета семидесяти дела и санкционировали выборный состав Совета ста, продолжали принимать и рассматривать петиции от частных лиц, решали вопросы о наградах и привилегиях, о предоставлении прав гражданства и обо всем, что касалось цеховых корпораций, а также прав, обязанностей и администрации подчиненных коммун. Но их полномочия становились в большей степени второстепенными.

Многие современные исследователи считают, что у Козимо Старшего, Пьеро Подагрика и Лоренцо Великолепного не было намерения установить во Флоренции тиранический режим, поскольку они в большей мере идентифицировали себя с республиканским обществом и комплексом пополанских ценностей[61].

В попытке государственного переворота 1465 г., направленного против Пьеро ди Козимо Медичи (Пьеро Подагрик), физически немощного, но умного политика, был предложен проект реформ Никколо Содерини, предусматривающий восстановление прежнего регламента избрания на должности. В нем была впервые обоснована идея реформы «по венецианскому образцу»: пожизненный пост гонфалоньера справедливости, Главный совет как основной законодательный орган. Этот политический идеал будет использован в дальнейших попытках реставрации республиканских порядков.

Подобная попытка была предпринята в 1494–1512 гг., после изгнания сына Лоренцо Великолепного Пьеро де Медичи (1492–1494), неудачливого и недальновидного правителя. Значительную роль при этом сыграл идеальный вдохновитель реформ, приор доминиканского монастыря Сан-Марко Джироламо Савонарола, выдвинувший проект политических преобразовании, хотя и не чуждый венецианскому образцу, но учитывающий демократические традиции флорентийского общества. Вся основная политическая структура осталась такой, какой была до 1434 г., включая избирательную систему: в частности, жребии с именами членов Совета вытягивались из закрытых сумок. Полнота законодательной власти переходила к Главному совету (более 3000 членов), созданному на венецианский манер, что, по мнению Савонаролы, должно было укрепить республиканские устои и положить предел возвышению оптиматов. Однако попытка превратить столь многочисленный Совет в основной законодательный орган государства оказалась не совсем удачной: в нем вскоре проявились усиливающиеся противоречия между аристократическими фамилиями и городскими низами; очень остро встала проблема кворума, поскольку невозможно было регулярно собирать Совет в полном составе; он оказался неэффективным как совещательный орган при Синьории, особенно в секретных делах. Нужда в более узком Совете заставила избирать из состава Главного совета 80 граждан в качестве консультативной структуры. Совет восьмидесяти (ит.: Consiglio degli Ottanta) утверждал назначение послов и контролировал наем войск. Домедичеискии конституционный порядок был восстановлен с некоторыми изменениями, хотя число граждан, имеющих доступ к управлению, расширилось. Медичейские Совет ста и Совет семидесяти не функционировали.

Насколько оправданной являлась эта реставрация? Прежний строй к концу XV в. изжил себя в условиях создания территориального государства и упадка цехов — главной опоры коммунальных структур. Доказательством этого тезиса может послужить сохранение сильных позиций чрезвычайных исполнительных органов в период 1494–1512 гг. и повышение роли юристов: при Синьории была создана Коллегия аудиторов (ит.: auditori — судьи) для рассмотрения и толкования законов, к которой быстро перешли функции высшей полиции. Сохранила свое значение и коллегия Десяти войны, хотя после 1494 г. она стала называться Десять свободы и мира, но осталась оплотом оптиматов, по-прежнему занятых внешнеполитической деятельностью и войной. В эпоху реформ 90-х гг. XV в. ее полномочия несколько ограничили: важнейшие вопросы войны, мира и найма войск нельзя было решать без одобрения Совета восьмидесяти и Синьории.

Недовольство многих горожан новой налоговой политикой и принуждением к практике религиозной аскезы привели к казни Савонаролы в 1498 г. Вместе с реставрацией прежних республиканских порядков вернулись и их слабые стороны, особенно трудно переносимые в условиях Итальянских войн и определенной привычки общества к тому, что многие проблемы города решали Медичи за счет своего банка и личных связей. Стремление избавиться от недостатков республиканского правления стало причиной дальнейшей модификации его на венецианский лад введения пожизненной должности гонфалоньера справедливости, подобно венецианскому дожу. Пожизненный пост гонфалоньера справедливости занял Пьеро Содерини (1502[62]–1512), ставленник в большей степени народа, нежели оптиматов, избранный полным составом Главного совета: кандидатуры, получившие более половины голосов[63], подвергались вторичному, затем третьему и окончательному голосованию. На пост утверждался тот, кто при третьем голосовании набрал наибольшее число голосов. Пьеро Содерини, опираясь на народ и средние слои общества, пошел по пути расширения демократии, что вызывало недовольство оптиматов, которые хотели иной модели по венецианскому образцу: создания Сената как постоянно действующего органа для ограниченного круга знатных лиц.

1527–1530 гг. последняя попытка реставрации республики во Флоренции и оживления политической активности пополанских слоев. Основные потестарные структуры 1494–1512 гг. Главный совет и выделяемый из него Совет восьмидесяти — были восстановлены. Создание Коллегии сорока (ит.: Quarantia — от quaranta — сорок), в свою очередь избираемой из состава Совета восьмидесяти, которой вместе с главами важнейших чрезвычайных магистратов передавались дела высшей уголовной юрисдикции, свидетельствовало о расширении социальной базы судебной власти. Но этот режим пал по причине враждебного противостояния между оптиматами и народом.

Главы партии оптиматов способствовали возвращению Медичи во Флоренцию. В августе 1512 г. испанские войска Священной Лиги вернули их в город как частных лиц. Кардинал Джованни Медичи (папа Лев X, 1513–1521) созвал Парламенте для легитимации своей власти и назначил Балию (1512–1527), утвердившую новый порядок. Цель Джованни Медичи — не установление тирании, а возрождение режима Козимо Старшего и Лоренцо Великолепного, судя по инструкции, адресованной его племяннику Лоренцо ди Пьеро[64] (1513–1519). 16 сентября 1512 г. вследствие вооруженного переворота и захвата Палаццо Синьории власть перешла в руки медичейской Балии пятидесяти (ит.: Baìlia dei cinquanta), которая произвела назначение на все ключевые посты: она избрала состав Синьории и связанных с ней коллегий, Десяти балии, Восьми гвардии, Двадцати аккоппьяторов, чтобы производить дальнейшие выборы в Синьорию. Выборы осуществлялись открытым голосованием, причем члены балии могли назначать на должности и тех, кто не прошел при голосовании, за их «достоинства, добродетели и пригодность», что утверждало у власти оптиматов сторонников Медичи.

Совет семидесяти и Совет ста, назначаемые Синьорией, были реставрированы в ноябре 1512 г. Совет семидесяти сохранил функцию выборов Двенадцати прокураторов, к которым переходила задача подготовки законодательных актов, а также коллегии Восьми пратики с прежними полномочиями. Та же комиссия из 20 аккоппьяторов формировала Совет ста, который вотировал постановления, касающиеся выборов, вопросов о налогах, реформ Монте, специальных комиссий, назначаемых для решения проблем, связанных с подвластной территорией. Совет народа и Совет коммуны, избираемые Синьорией, были восстановлены главным образом для поддержания видимости республики. Их функции ограничились рассмотрением частных и коллективных петиции, практикой милосердия и реформами администрации внутри городов и местечек контадо и дистретто. Разница с предыдущим медичейским режимом заключалась в способах реализации политической практики: Лоренцо ди Пьеро, а затем Джулиано Медичи (1519–1527) не заботились о соблюдении республиканского антуража.

В 1530 г. республика пала окончательно под натиском войск Карла V. Балия постановлением от 17 февраля 1531 г. предоставляла Алессандро ди Джованни Медичи[65] (1530/1531–1537) наследственное право замещения всех должностей в городе и его округе. Императорским эдиктом (май 1531 г.) Алессандро назначался пожизненным и наследственным «главой» города. В июле 1531 г. начался демонтаж Синьории: постановлением балии был аннулирован магистрат Шестнадцати гонфалоньеров компании. Новый правитель с помощью Коллегии двенадцати реформаторов, в которой состоял и Франческо Гвиччардини, в апреле 1532 г. создал принципиально новый государственный аппарат: вместо Синьории и ее магистратов появились Совет двухсот (ит.: Consiglio dei Dugento) и Сенат сорока восьми (ит.: Senato dei Quarantotto), избираемый из состава Совета двухсот, причем членство в обоих органах являлось пожизненным. Сенат в определенной степени заменил Совет семидесяти: он избирал магистраты особой важности, назначал главных должностных лиц в земли флорентийского доминиона, выдвигал из своего состава Коллегию двенадцати аккоппьяторов, формировал единственный уцелевший от прежней системы магистрат — Двенадцать добрых мужей. Кроме того, установили Высший магистрат из четырех советников герцога, пребывающих на должности три месяца, которых следовало избирать из состава Сената. Верховную государственную власть передали герцогу. Прерогативы Синьории перешли к Восьми пратики. Полностью принцип абсолютизма утвердился, как полагают, только в период правления герцога Козимо I.

Лоренцо ди Пьеро, Джулиано, Алессандро Медичи, затем Козимо I, как и все последующие герцоги, представители другой генерации семьи Медичи. Они оторвались от пополанского корня: находились в родстве с королевскими фамилиями и обладали герцогскими титулами, прочно войдя в высшие ранги европейской знати. Они стали основателями новой формы государства — Принципата, утвердившегося в Великом герцогстве Тосканском и знаменующего превращение города-коммуны в территориальное государство.

В XII–XIII вв. Милан был одним из крупнейших городов Италии: согласно хронисту Бонвезину де Рива, в 1288 г. в городе проживало 200 тысяч человек, 40 тысяч мужчин были способны носить оружие, а также там обитали 1620 юристов и нотариев. Эти данные, хотя и преувеличенные, доказывают значимость и могущество города.

Во многих работах общего характера уделяется значительное внимание организации управления, потестарным органам и механизму их функционирования в коммунальный период: Ф. Джанани изучал самый ранний этап правления консулов; А. Висконти, Ф. Ланцани, Дж. Кёниг в трудах, посвященных коммунальному периоду миланской истории, давали подробную характеристику политическим органам. Эти историки высоко оценивали институт подеста, как властную структуру, проводящую весьма прогрессивный политический курс, поэтому первую половину XIII в. они считали вершиной расцвета коммунальной демократии.

А. Висконти важное значение придавал государственным органам, формирующим централизованное государство при Джан Галеаццо Висконти, указывая на долговременность созданных герцогом потестарных структур. В историографии, посвященной политической истории Милана, большее место закономерно отводится деятельности и личностям синьоров династий Висконти и Сфорца, нежели потестарным институтам. Но имеются специальные исследования потестарных структур периода синьории. В работах Р. Маргаролли показан порядок действия органов, ведающих внешней политикой; К. Чиполла раскрыл функции финансовых систем Милана. Особенно следует выделить монографию К. Санторо, в которой специально изучаются органы управления в Милане на пути от синьории к принципату в период династии Сфорца.

Традиция летописания в Милане начинается очень рано: к материалам хроник XI–XII вв. в XIV–XV вв. добавляется значительный корпус документальных и правовых источников: тексты договоров, редакции статутов, дипломатическая переписка, документы, составленные в канцеляриях Висконти и Сфорца, герцогские грамоты, переплетенные в обширные тома, завещания герцогов, апологетические сочинения миланских гуманистов (А. Лоски), инструкции, составленные для должностных лиц Тайной канцелярии, и другие источники.

В политической истории Милана можно выделить следующие стадии: со второй половины XI в. до 1240 г. — коммунальный период, подразделяемый на два этапа: 1045–1186 г. — правление консулата; 1186 1240 гг. — правление подеста и других иноземных должностных лиц. Второй период синьориальное правление, в котором выделяются три этапа: 1240–1277 гг. — пополанская синьория Торриани; 1277–1450 гг. — синьория Висконти с преобладанием аристократических тенденций. Третий этап: 1450 1535 гг. синьория Сфорца, перерождающаяся в принципат.

Особенности социальной структуры Милана во многом определялись тем обстоятельством, что город сохранял значение военно-стратегического пункта, связывавшего Заальпийскую Европу с Италией. Поэтому сильные позиции в нем удерживала феодальная знать. И хотя Милан являлся крупным центром ремесленного производства оружия, шерстяных и шелковых тканей и находился на пересечении путей транзитной торговли, в нем не сложилась развитая цеховая система: отсутствовали корпорации мелких торговцев и ремесленников. Развитию же политических функций цехов препятствовал с XIV в. синьориальный режим, превращая их в подобие фискальных структур.

Городские феодалы капитаны (capitami, primi milites, ит.: capitani) к началу XI в. объединялись вокруг архиепископа, являющегося представителем императора и главой законодательной власти города-государства, управляющего церковными и светскими феодами, ведающего внешней политикой и председательствующего на правительственных ассамблеях. Городские капитаны, восходящие к родам каролингской и оттоновской знати, подвизались в политической, административной и юридической сферах; владея укрепленными башнями, опирались на многочисленные отряды вассалов; и именно им как военным предводителям принадлежала заслуга в победах над императором Фридрихом I.

Очень активную роль в Милане коммунального периода играли многочисленные объединенные в крупные консортерии вальвассоры (valvassores, secundi milites, ит.: valvassori) — городские рыцари, которые до 1037 г. в отличие от капитанов не имели права наследственного владения своими бенефициями.

В XI в. набирали силу пополаны (cives, viri, populares), все больше вытесняя капитанов из системы управления городом. С конца XI в. (1085) за пополанами было узаконено наравне с капитанами и вальвассорами право участия в избрании архиепископов и членство в Совете, ограничивающем власть церковного главы. Граждане объединялись в соседства (vicini, ит.: vicinanza) ворот (территориально-административная единица города), которые призывались к различным политическим и административным делам в городе.

В первой половине XI в. в ходе коммунальной борьбы против епископов появились политические ассоциации миланских горожан. Окончательно они сложились к концу XII в., отразив разделение городского населения, в отличие от Флоренции, по сословно-социальному признаку. Капитаны и крупная знать объединились в ассоциацию Креденца консулов (Credentia consulomm, ит.: Credenza dei consoli), которая создала для защиты своих интересов в 1201 г. военную компанию Смелых (Societas Galiardomm, ит.: Gagliardi). Во главе Креденцы консулов находился избираемый из ее представителей Совет.

Вальвассоры, некоторые капитаны и крупные купцы, занимающие должности в городском управлении, в 1035 г. основали сообщество Мотта (от лангобардского gemot — лига, конфедерация, ассамблея), отличающееся социальной гетерогенностью, которое также носило военизированный характер. Руководил этой ассоциацией Совет во главе с выборным старейшиной — анцианом. Эта Мотта во второй половине XII–XIII в. все чаще примыкала к пополанам. Упадок Мотты начался с 1338 г., когда из нее выделилась организация купцов-сукноделов.

В 1198 г. возникла Креденца Св. Амвросия (ит.: Credenza di S. Ambroggio) как пополанское сообщество горожан, противостоящее капитанам. Туда входили вначале только ремесленники, а с XIII в. и некоторая часть вышедших из Мотты купцов. Креденца Св. Амвросия представляла своего рода Малую коммуну, объединяющую пополанство и избирающую судей для решения частных споров, которая возглавлялась Советом ста. Пополанская партия противопоставила нобилям вооруженное объединение Сильных (Societas Foitium, ит.: Forti)[66]. Вооруженные группы Смелых, Сильных и вальвассоров являлись средством давления на коммуну и создавали угрозу гражданской войны.

Советы из представителей каждого сообщества объединялись в Генеральном Совете, в состав которого иногда входило до 1000 членов. Но эти советы не являлись субъектами правления и не имели четких полномочий, поскольку их власть зависела от воли составляющих их партии, что являлось причиной крайней аморфности законодательной власти.

Коммуна утверждалась в середине второй половине XI в., как результат ожесточенной коммунальной борьбы (30–70-е гг. XI в.) и последующего компромисса социальных слоев: в этом Милан лет на 50 обогнал другие города Италии. В 1045 г. была выработана первая коммунальная конституция, но только в 1098 г., после соглашения между народом и знатью, окончательно победила коммуна с ее основными признаками автономного политического организма: полнота законодательной власти, собственное войско, самостоятельная внешняя политика, система органов раннекоммунального управления. Полномочия власти между императором Священной Римской империи и Миланской коммуной были разграничены по условиям Констанцского мира (25 июня 1183 г.). Император признал следующие привилегии коммуны: права на гражданскую и криминальную юстицию, формирование городской милиции, владение фортификациями, свободу вступлений в альянсы и лиги. У монарха остались права на утверждение выборных от народа консулов и судей по апелляциям, на взимание специальных налогов для снабжения своих войск.

Главным органом коммунальной власти являлось Народное собрание (Concio, Colloquium, ит.: Arengo — место, площадь, собрание, термин не имеет точного аналога в русском языке), подобное флорентийскому Парламенто, в котором принимали участие свободные и полноправные граждане от 14 до 70 лет. Уже в первой половине XII в. оно утратило регулярность и собиралось для того, чтобы оповестить народ о важнейших политических событиях: объявлении войны, заключении мира, вступлении в союзы.

С 1167 г., когда Милан возродился после разрушения войсками Фридриха I Барбароссы, главным законодательным органом коммуны стал Генеральный совет (Assamblatorium Generale, Consilium Generale, ит.: Consiglio Generale) в составе 900 человек[67], формируемый по топографическому признаку. От каждого из шести территориально-административных округов по числу городских ворот в него избирались по 150 человек. Среди них были представлены три сословия: капитаны, вальвассоры и пополаны. Этот орган в XII в. играл важную роль, заменяя Аренго: помимо исполнения законодательных функций он производил избрание на должности, создавал высшие магистраты, выносил окончательное решение по самым главным вопросам. Но широта ассамблеи препятствовала постоянному руководству коммуной, поэтому из состава Генерального совета в первой половине XII в. стал избираться узкий Совет креденца.

Административные полномочия после 1167 г. все более сосредоточивались в руках Совета креденца (Consilium Credentiae, ит.: Consiglio di Credenza), члены которого, представляющие три сословия, постоянно находились при консулах. Советники должны были готовить проекты решений по всем насущным вопросам, чтобы выносить их на Генеральный совет для окончательного утверждения, они контролировали действия консулов, управляли коммунальным фиском и ведали внешнеполитическими отношениями. В XIII в. стала заметна тенденция к аристократизации Совета креденца, выражающаяся в преобладании в нем капитанов крупных нобилей.

Высшими должностными лицами, осуществляющими исполнительную власть, военные и судебные функции, в Милане являлась Коллегия консулов (Consulatus civium), избрание которых окончательно утверждали Генеральный совет и император сроком на год. Выборы консулов осуществлялись состоящими в должности консулами, которые назначали особых персон, избирающих коллегию выборщиков от трех сословий граждан. Консулы председательствовали в Генеральном совете и Совете креденца, а также являлись главнокомандующими городских войск. Их число в Милане постоянно колебалось. Полагают, что записи формул клятв консулов коммуне, фиксирующие локальные обычаи, составили первоначальное ядро коммунального законодательства. В Милане большинство консулов избирали из числа нобилей, но также нотариев и наиболее уважаемых купцов и ремесленников. Со временем в Коллегии консулов выделились консулы юстиции (consules causarum), рассматривающие споры между гражданами по вопросам собственности и денежных интересов. Аренго, Генеральный совет, Совет креденца и консулы составляли систему Большой коммуны, поскольку в ней были представлены все городские сословия.

После 1167 г. в коммунальном сообществе повысилась роль пополанских слоев вследствие притока в город новых поселенцев. Их значение подтверждается тем, что с 1198 г. к Генеральному совету стала присоединяться пополанская организация Креденца Св. Амвросия, утверждающая в политической сфере интересы цеховых мастеров и купцов. В конце XII в. Креденца Св. Амвросия избирала постоянный орган ― Коллегию консулов купцов (consules mercatorum, ит: consoli dì mercanti) в составе шести человек на год. Они контролировали систему мер и весов, чеканку монеты, опекали находящихся в пути купцов, поддерживали в порядке дороги и мосты. Этот трибунал разбирал споры в торговых делах и тяжбы между кредиторами и должниками. Креденца Св. Амвросия, консулы купцов и капитан народа представляли в Милане Малую коммуну, отличающуюся от флорентийской большей аморфностью вследствие неразвитости цеховой системы и локальных объединении пополанства.

С середины XII в., а особенно активно с 1267 г. наряду с основными органами коммуны разрастался штат выборных коммунальных должностей, к которым можно отнести консулов юстиции, консулов купцов, а также Коллегию консулов по управлению подвластными территориями (ит.: Consoli delle fagge. Fagge — от лат. facta — урок, поручение), усиливающуюся по мере роста миланского дистретто, разделенного на шесть частей (Jagge), где эти должностные лица исполняли судебные, фискальные и административные функции. Возросло значение административного аппарата в составе канцлера, нотариев, писцов, казначея, оценщиков и ревизоров, а также низших должностных лиц управляющих мельницами и продовольственными припасами, надзирателей ворот и тюрем, стражников. Для оплаты этих должностей вводились особые налоги.

Войско было представлено городским ополчением (milites), которое состояло из пеших и конных бойцов, а позже добавились специализированные войска лучники и арбалетчики. Коммунальное войско сохраняло свое значение во внутренней политике города как политический институт.

Усиление пополанских слоев в Милане, как и во Флоренции, вызвало обострение противоречий между народом и нобилями, что обусловило нужду в иноземном должностном лице подеста (rector civitatis), миротворце, стоящем над партиями и локальными интересами. Долгое время институт оставался неустойчивым, перемежаясь с правлением консулов. Первых подеста в Милане назначал Фридрих I Барбаросса, предавая им высшую юридическую и административную власть, что вызвало недовольство консулов и всех граждан, потому что эти наместники не соблюдали местных обычаев и присваивали ресурсы города в пользу императора. В 1186 г. миланцы добились того, что отныне подеста не назначался императором, но выбирался всеми гражданами как представитель коммунальной власти на один год из дружественной коммуны той же партийной (гвельфской или гибеллинской) ориентации, какой придерживался в этот момент Милан, но отдаленной на расстояние не менее 50 миль. Подеста должен был происходить из знатного дома и быть не моложе 35 лет. Был установлен 15-дневный срок после окончания полномочий для отчета подеста и ревизии его правления. Для избрания подеста объединялись советы, возглавляющие ассоциации Креденца консулов, Мотта, Креденца Св. Амвросия.

Обязанности подеста состояли в том, чтобы провозглашать приговоры, наказывать виновных, председательствовать на законодательных советах республики, руководить городской милицией, объявлять войну и заключать мир, т. е. единолично исполнять функции правосудия и политические полномочия консулов, которые становились при нем простыми советниками. Подеста персонифицировал все коммунальное управление, являясь одновременно чужеземным графом и высшим гражданским магистратом. По статуту 1211 г. он получал важные фискальные функции: составление кадастра или «Эстимо» (ит.: estimo — оценка имущества), т. е. инвентарной описи имущества граждан с целью определения их фискальной платежеспособности. Кадастр обозначал тенденцию к уравнению налогового распределения. Власть подеста ограничивалась Советом креденца, с которым он решал важные дела, касающиеся отчуждения коммунального имущества или назначения должностных лиц. Значение Генерального совета падало: его созывали в случае чрезвычайных обстоятельств для утверждения жизненно важных решений. Иногда для усиления собственной власти подеста присваивали право созыва Аренго.

С 1186 по 1214 г. правление подеста чередовалось с периодами власти консулов: 12 раз правила Коллегия избранных из нобилей консулов, 13 раз — иностранный подеста, четыре раза — три консула от основных политических сил города, в 1212 г. — 12 подеста-миланцев. Лишь с 1214 г. эта структура приняла относительно устойчивую форму единовластного правления, когда подеста Уберто ди Витальбо (Виальта) поделил поровну городские должности и места в советах между нобилями и пополанами. Неустойчивость власти подеста в Милане объяснялась силой и единством капитанов, не разделенных по партийному признаку, как во Флоренции.

В первой половине XIII в. власть подеста достигла в Милане пика могущества, о чем свидетельствуют статуты 1225 г., запрещавшие трем сословным ассоциациям создавать автономные структуры власти и выбирать собственных подеста или консулов, что стабилизировало внутриполитическую ситуацию, так как подеста, представляющие волю всей коммуны, перестали зависеть от игры сословных фракций. Это позволило им провести демократические реформы: гарантировать права горожан на владение недвижимостью за городом, ограничить произвол феодалов; утвердить права коммуны на назначение должностных лиц в контадо; уравнять знать и пополанов в доступе к должностям (1214), кодифицировать древние коммунальные обычаи (1216). Подеста Бруназио Порка, которому традиция приписывает эту самую раннюю в Италии кодификацию коммунального права, оставил о себе память в истории города еще и тем, что в административном центре коммуны — Бролетто — начал строительство нового коммунального Палаццо.

При подеста развивался штат коммунальных должностей: коллегия Шести консулов (ит.: Sei consoli), избираемая на один год и состоящая в равных долях из капитанов, вальвассоров и пополанов, которая с 1225 г. была полностью подчинена подеста. При этих магистратах концентрировались постоянные должностные лица: канцлер, писцы, нотарии советов, судьи, казначей коммуны и учетчики, производящие переписи населения и «Эстимо». Функции Шести консулов были четко определены: исполняя судебные полномочия, они избирали судей, заседающих вместе с ними, и назначали подеста в подвластные Милану города. По окончании срока годовых полномочий консулы получали постоянное звание консулов юстиции и права специальной юрисдикции в городе и контадо. Войско пока оставалось городским ополчением ― компании приходов и легионы ворот. В случае воины коммуна нанимала рыцарей.

Институт подеста стал приходить в упадок в Милане во второй половине XIII в., о чем свидетельствует убийство в 1258 г. Бенно деи Гоццадини из Болоньи, обвиненного во взяточничестве.

Наряду с усилением полномочий подеста возрастало значение пополанства: во второй четверти XIII в. пополаны стали преобладать в коммунальном управлении. Поражение Милана в битве при Кортенуово (27 ноября 1237 г.), нанесенное войсками императора Фридриха II, стало поводом к изменению организации коммунальной власти. Отступавшим от Кортенуово ополченцам дал приют Пагано делла Toppe, миланский гражданин и феодальный синьор, гвельф и опытный политик. Этим гуманным жестом рыцарь, вкладывающий средства в торговлю и производство тканей, заложил предпосылки для синьориального правления дома Торриани. В 1240 г. пополанская ассоциация избрала Пагано делла Toppe (1240–1247) капитаном народа и Креденцы Св. Амвросия для защиты народа от давления знати. Пагано провел в жизнь налоговые реформы в пользу пополанства и городских низов, лишив феодалов многих регалий. Так в Милане возникла синьория политическая форма города-государства, основанная на сочетании единоличного правления синьора с полномочиями коммунальных структур и сопровождающаяся внешнеполитической экспансией.

После смерти Пагано делла Toppe его племянник Мартино делла Toppe (1247–1263) был избран капитаном народа, а затем провозглашен анцианом коммуны и синьором народа (ит.: signore del popolo). Защищая интересы народа, Мартино отменил на 10 миль вокруг Милана феодальную юрисдикцию и добился равномерного распределения налоговых тягот между представителями церкви, знати и народа. Укрепляя налоговую систему как основной домен своего влияния, он овладел правом высшего контроля над публичным фиском и процессом снабжения города продовольствием, в котором были задействованы только пополаны. Правитель установил новые фискальные органы, обладающие большими полномочиями: Ведомство кадастров (Officium inventariorum, ит.: Ufficio dei catasti), которое занималось описью всех объектов недвижимости, прежде всего феодальных владений, а также Ведомство таксы (Officium fodrorum, ит.: Ufficio del fodro), взимающее прямой налог с очага в контадо, и Ведомство габелл (Officium gabellamm, ит.: Ufficio di gabelle), ведавшие сбором косвенных и прямых налогов в городе. Опора на пополанско-вальвассорское большинство в коммуне позволила ему закрепить политическое лидерство своей семьи.

Власть Торриани сочеталась с сильными полномочиями чужеземных подеста и капитанов, роль которых возрастала вследствие внешнеполитических сложностей и обострения борьбы между народом и знатью (1253–1258). Мартино делла Toppe, обремененный единоличной ответственностью, налагаемой синьориальной властью, и желающий уменьшить риск в сложных внутри- и внешнеполитических условиях, разделил свои полномочия, доверив власть над войском избранному на пять лет генеральным капитаном Оберто Пелавичино (Паллавичино), который присвоил часть других прерогатив и оказался сильным соперником Филиппо делла Toppe (1263–1265), брата Мартино, вынужденного призвать Карла Анжуйского для защиты от капитана.

Союза с Анжуйцем придерживался также Наполеоне (Напо) делла Toppe (1265–1277), получивший от коммуны полномочия назначать исполнительных должностных лиц, а также дополнительные прерогативы: командование городской милицией, распоряжение общественным имуществом и доходами. Для легитимизации синьориальной власти Напо делла Toppe принял в 1273 г. от Рудольфа Габсбургского пост имперского викария (vicarius impeúalis) в Милане вместе с правом суда в последней инстанции и помилования, издания норм, идущих вразрез с коммунальными статутами, введения чрезвычайных налогов, объявления войны и заключения мира. При Филиппо и Наполеоне делла Toppe, опирающихся на ассоциации народа и имперские регалии, Милан достиг вершины процветания пополанской синьории Торриани.

Но представители семьи делла Toppe не добились окончательной победы синьориального режима: для руководства войсками они нуждались то в генеральном капитане, то в помощи Карла Анжуйского, не смогли осуществить полный контроль над сельской округой. Эти правители опирались на пополанское объединение Креденца Св. Амвросия, ослабленное в конце 50-х гг. выходом из него представителей богатого купечества, недовольных понижением цен на зерно. Опыт реставрации пополанской синьории в лице Гвидо делла Toppe (1302–1310) оказался неудачным, потому что он, ища поддержки пополанства, не утверждал себя в качестве синьора, отказавшись «ради любви к народной свободе» от всех должностей, кроме поста капитана народа, поэтому не сумел централизовать власть и не предложил конкретной политической программы. В январе 1277 г. Торриани в первый раз были разгромлены войском миланской знати в битве при Дезио, а Наполеоне делла Toppe заточили в клетку в одном из замков под Комо. Окончательное же поражение Торриани потерпели в 1310 г.

На смену Торриани к власти в Милане в 1277 г. пришли Висконти, синьория которых продолжалась до 1450 г. В начальный период своего правления (1277–1378) Висконти[69] провели ряд реформ властных структур. На этом этапе они опирались на коммунальный аппарат управления, медленно надстраиваясь над ним и постепенно подвергая реформированию его отдельные сегменты. Синьория утверждалась в процессе замены принципа выборности должностных лиц системой назначений, а также в превращении гражданских ассоциаций коммуны (Мотта и Креденца Св. Амвросия) в чисто формальные организации, лишенные политического влияния. Функции Генерального совета свелись к легитимизации власти очередного синьора и предоставлении ему титулов капитана народа или синьора народа.

Архиепископ Оттоне (1277–1287), являющийся лидером партии миланской гибеллинской знати, совместил в одном лице две высшие власти — церковную и светскую. Он сам назначил главных должностных лиц из числа своих сторонников, а также начал реформу статутов коммуны с целью урезания коммунальной демократии. Архиепископ распустил утратившие влияние на политическую власть ассоциации Мотта и Креденца Св. Амвросия. Он усиливал синьориальную власть, опираясь на жизненно важную для коммуны систему снабжения города продовольствием. При нем был создан в 1279 г. новый институт исполнительной власти — Трибунал снабжения (ит.: Tribunale di provisione) из 12 должностных лиц под председательством викария снабжения (ит.: vicario di provvisione). Эта магистратура существовала до 1796 г. и достигла величайшей значимости, обретя в XV в. статус муниципальной городской управы. Советы по-прежнему функционировали, но под полным контролем Оттоне Висконти. Титул капитана народа и синьора он предоставил на пять лет (1278–1283) маркизу Гульельмо да Монферрато, главнокомандующему сильного войска, сократив как коммунальную свободу, так и авторитет феодальной знати.

Маттео Висконти (1287–1302, 1310–1322), племянник Оттоне, получил титулы капитана народа с полномочиями изменять статуты и одновременно подеста, которому предоставлялся целый штат секретарей и судей (1287), а затем в 1294 г. имперского викария. Но попытки Маттео расширить права персональной юрисдикции привели к его свержению восставшим народом в 1302 г. На восемь лет вернулись Торриани, а Висконти отправились в изгнание. В 1310 г. Висконти удалось вступить в Милан с помощью императора Генриха VII Люксембурга, провозгласившего Маттео Висконти в 1317 г. господином и генеральным правителем (dominus et rector generalis Mediolani). Опасаясь народного возмущения и сильной гвельфской оппозиции, Маттео Висконти стал восстанавливать традиционные коммунальные структуры: подестат, узкий Совет креденца и Генеральный совет из 1200 членов, покорных Висконти, но состав этих органов назначал синьор. Политику отца старался продолжать его сын Галеаццо Висконти (1322–1327).

Адзоне ди Галеаццо Висконти (1327–1337) укрепил власть, добившись в 1330 г. у Генерального совета коммуны звания пожизненного синьора Милана. Это дало ему право полной юрисдикции, законодательную власть и полномочия управления всеми коммунальными коллегиями. Поскольку при нем расширилась подвластная Милану территория, куда вошли города Павия, Бергамо, Бреша, Кремона, Лоди, Пьяченца и др., Адзоне сосредоточился на организации управления в контадо, стремясь превратить конгломерат земель в единое государство. Он сам назначал подеста в качестве своих наместников, а также новых должностных лиц референдариев (referendario — от: докладчик, референт), облеченных финансово-фискальными и контролирующими прерогативами. Он упрочил контроль над законодательной властью: по его инициативе произвели систематизацию законов коммуны и корпораций, а также городов контадо. С этого времени многие из них действовали в неизменном виде до 1755 г.

После смерти Адзоне Висконти власть перешла к братьям его отца: Лукино, известному полководцу (умер в 1339 г.), и Джованни Висконти (1339–1354), архиепископу Милана, который «шпагой достиг пастырства», за что его порицал Данте. Военная реформа Джованни Висконти состояла в замене городского ополчения наемным войском (кондоттой), что позволило ему присоединить Парму, Тортону, Алессандрию, временно распространив власть на Болонью и Геную (1353). Наемное войско оказалось действенным институтом укрепления синьориальной власти, несмотря на его опасность в мирное время и ненадежность в период войны. Джованни лишил коммунальные ассоциации автономии, хотя и обеспечивал курс экономической стабильности.

Правление его племянников Галеаццо II (1354–1378), которому досталась западная часть территорий со столицей в Павии; и Бернабо (1354–1385), утвердившегося в восточных областях со столицей в Милане, воинственных, жестоких, алчных, обнаружило тенденции к тирании. Бернабо Висконти, обожавший псовую охоту, создал новый орган власти — Псовое ведомство (ит.: Uffucio dei cani). Несколько сотен собак были розданы для содержания гражданам Милана, которые каждые две недели отчитывались за них перед этим ведомством. В случае гибели собаки того, кто содержал ее, казнили. Джан Галеаццо[70] (1378–1402), сын Галеаццо II, стал соправителем Бернабо и женился на его дочери ради громадного приданого. В 1385 г. он совершил переворот, коварно захватив и заточив Бернабо с двумя сыновьями.

При Джан Галеаццо Висконти, обладавшем организаторским талантом, проницательностью и методичной последовательностью, завершился процесс централизации управления и возникло подобие единой административной системы. Как и его предшественники, он добился двойной легитимизации власти: от народа Милана получил титул капитана народа, от Венцеслава Люксембурга, короля римлян, — титул герцога (1395).

С 1396 г. синьору принадлежали законодательные, исполнительные и судебные полномочия в области гражданской и уголовной юрисдикции, право вводить новые налоги, объявлять воину, заключать мир. Но одобрение граждан было необходимо в случае принятия важнейших актов, которые обязательно подписывались представителями коммуны, почти утратившей право выборности, но при этом защищенной от феодалов, полностью лишенных герцогом судебно-административных прав. Так, он приказал уничтожить все феодальные замки, не потребные для обороны государства, категорически запретив частным лицам постройку укреплении без его разрешения. Церковь также ему подчинялась в делах получения бенефициев и конфискации монастырских земель, клирики подпадали под гражданскую юрисдикцию и облагались экстраординарными налогами.

Джан Галеаццо сохранил Генеральный совет в составе 900 человек, но редко созывал его для ратификации постановлений, оставив за ним незначительные избирательные функции. Правитель сам издавал директивы административного управления, которые под руководством канцлера коммуны собирались в кодексы источники норм для аналогичных казусов.

Основой городской администрации стал Трибунал снабжения, в составе которого два юриста и иноземный викарии снабжения, возглавляющий структуру, назначались герцогом. Оставшиеся члены магистрата выбирались Генеральным советом. Помимо чисто административных полномочий Трибунал снабжения исполнял судебные функции в пределах городского законодательства. Таким образом, коммунальная власть свелась к административным вопросам, находившимся в компетенции этой коллегии.

Джан Галеаццо создавал централизованную государственную систему, большая часть структур которой действовала до реформы 1755 г., а некоторые и теперь сохраняются. В начале своего правления он основал два новых центральных органа: Тайный совет (Consilium Secretum, ит.: Consiglio Segreto) и Совет правосудия (Consilium Justitie, ит.: Consiglio di Giustizia). Состав Тайного совета в числе 12 человек герцог назначал каждые два месяца. Этот основной законосовещательный орган существовал до конца XVIII в. С 1398 г. Тайный совет ведал политическими и военными вопросами, дипломатической службой, а также выполнял функции судебного трибунала по особо важным делам. Совет правосудия являлся распорядительным органом, помогающим герцогу править, а также ведал экономикой и финансами: в его состав входила администрация казначейства. Функции между этими двумя советами нелегко разграничить: Совет правосудия занимался гражданскими делами, Тайный совет — вопросами государственной безопасности. Герцог регулировал подачу апелляций в Тайный совет, обладая правом их отклонения. В 90-е гг. XIV в. эти органы фактически заменили Генеральный совет.

При этом правителе усиливается система государственного казначейства, называвшегося в Милане Магистрат поступлений (доходов) (ит.: Magistrato delle entrate), подразделявшегося с 1392 г. на две части: одна ведала ординарными поступлениями во главе с магистром доходов (ит.: Maestro delle entrate), другая — экстраординарными во главе с магистром экстраординарных поступлений (ит.: Maestro delle entrate straordinare). Казначейство возглавлялось генеральным распределителем доходов, при Джан Галеаццо — крупным и способным финансистом Никколо Диверси из Лукки, опирающимся на банк Борромеи ведущую банковскую фирму Милана в XV в. Финансами подчиненных Милану городов управлял генеральный референдарий (ит.: referendario generale), который назначал туда референдариев для сбора налогов. Финансовое ведомство строго учитывало доходы общества, взяв под жесткий контроль торговые корпорации, но запрещало отдавать на откуп налоги и пошлины, которые взимались непосредственно государством. Изобретательная протекционистская политика финансового ведомства способствовала экономическому развитию миланского государства.

Повысилось значение давнего коммунального института Коллегии консулов купцов, теперь называвшейся Камера купцов, которая обладала правами широкой юрисдикции в торговле города, контадо и за их пределами: трибунал ведал статьями импорта и экспорта, контролировал транзитные пути, назначал торговых консулов вне миланского государства, регулировал наемный труд.

При Джан Галеаццо Висконти возникли новые структуры исполнительной власти, в частности Ведомство переписки (ит.: Officie delle bollette от bolletta — расписка, квитанция), выполняющее функции почты и паспортной службы с правом цензуры, которое успешно наладило почтовую связь на территории герцогства, но в то же время контролировало частную переписку. Слабой стороной государства Висконти являлось отсутствие полицейского ведомства. Ополчение горожан и вассалов полностью вытеснилось наемными войсками.

С 90-х гг. Джан Галеаццо почти не покидал Павии, сосредоточив реальную власть в очень узком кругу доверенных лиц[71] и нескольких способных секретарей, в том числе Франческо Барбавара, занимающихся тайной дипломатией. Секретари-гуманисты идеологически оправдывали внешнеполитическую экспансию герцога, ведущуюся путем военных захватов (1389–1402), стремлением к созданию единого централизованного государства в Италии, хотя в своем завещании (1388) Висконти, подобно феодальному владетелю, разделил территорию вновь созданного государства на три части между своими сыновьями[72].

После смерти Джан Галеаццо выяснилось, что созданная им бюрократия являлась мощной, но недостаточной опорой власти. Отсутствовал единый свод законов, без которого государство оставалось конгломератом городов, бургов и замков, регулируемых местными статутами и держащихся за локальные привилегии и традиции, пронизанные духом партикуляризма. В 1402 г. развалилась финансовая система, затем распалось на части само государство при бессилии Регентского совета, назначенного герцогом при несовершеннолетнем наследнике Джованни Мария. Совет девятисот и избранные им синдики коммуны передали управление гибеллину Фачино дель Кане (1407–1412), жестокому кондотьеру, оказавшемуся разумным властителем. После его смерти единственным правителем Милана стал Филиппо Мария (1412–1447), сын Джан Галеаццо и последний герцог из династии Висконти, в незаурядной личности которого воплотился тип итальянского ренессансного правителя. Сохранив прежние структуры власти, Филиппо Мария правил, опираясь на кондотьеров. Ведя бесконечные войны, он сумел восстановить государственную систему, созданную отцом.

Войны первой половины XV в. вызвали экономический упадок в миланских землях, ставший причиной государственного переворота, произведенного сразу после смерти Филиппо Мария группой придворных гуманистов и юристов в составе Тривульцио, Босси, Лампуньяни и др., провозгласивших в Милане Золотую Амброзианскую республику. Трибунал снабжения, как главный муниципальный городской орган, избрал Совет 24 капитанов и защитников свободы коммуны (ит.: Consiglio dei Capitani e dei difensori di libertà) в качестве главной исполнительной власти и установил сложный порядок выборов для формирования Совета девятисот, к которому переходили высшие законодательные полномочия и право утверждения Совета капитанов каждые два месяца. Слабость этой политической системы состояла в том, что состав Совета 24 капитанов быстро сменялся, а государство оказалось в руках Совета девятисот, раздираемого противоречиями между аристократической (гибеллинской) и пополанской (гвельфской) партиями. Уже через две недели республиканская эйфория в осажденном венецианским войском городе пошла на убыль вместе с налоговыми поступлениями. Блестящие проекты реформ придворных интеллектуалов на деле свелись к насильственному займу в 200 тысяч дукатов, за уклонение от которого полагалась смертная казнь. Поэтому многочисленное народное собрание предоставило синьорию над герцогством кондотьеру Франческо Сфорца, остановившему наступление венецианцев (1448).

Франческо Сфорца (1450–1466) сначала распорядился раздать хлеб голодающему народу, а затем торжественно вступил в город. Этот воин после захвата Милана стал весьма миролюбивым правителем. В отличие от правителей Висконти Сфорца не стремился к экспансии, возможно, потому, что ощущал слабую легитимность своей позиции, базирующейся только на титулах, предоставленных народом. Он вернулся к органам власти, функционирующим при Джан Галеаццо Висконти, распустив структуры Амброзианской республики.

В Милане оставались традиционные коммунальные магистраты, прежде всего Совет девятисот, хотя и созываемый по воле герцогов, но сохраняющий авторитет в городском сообществе. Совет девятисот осуществлял первоначальную легитимизацию очередного герцога, легализировал наиболее важные и трудные для исполнения инициативы синьоров, официально провозглашая их в Бролетто народу и тем самым формально узаконивая их в глазах горожан. Совет девятисот исполнял эти функции до 1518 г.

В Милане сохранились должности выборных подеста и консулов, исполняющих судебные функции, которые свелись к чисто представительским обязанностям: хранение судебных мантий и других формальных знаков отличия, участие в торжественных процедурах. В городах и приходах, подчиненных герцогству, подеста и капитаны правосудия удерживали традиционные полномочия: власть подеста ограничивалась фактически только гражданской юстицией, капитана правосудия — уголовной. Но их деятельность контролировалась назначаемыми герцогами комиссарами, обладающими широкими прерогативами.

Административные функции Трибунала снабжения, основанного в 1279 г., при Сфорца были существенно расширены. Он по-прежнему состоял из викария, утверждаемого герцогом, и 12 членов, избираемых Генеральным советом девятисот посредством часто меняющихся и всегда очень сложных процедур. К компетенциям этого органа относилась организация общественных работ, снабжение столицы продовольствием, полицейские функции, повлекшие за собой затем и судебно-правовые полномочия. При Сфорца наконец создаются специальные полицейские структуры в виде важной должности Капитана запрета (ит.: Capitano del divieto), совмещавшего функции по охране порядка и контроль над запасами продовольствия. Трибунал распоряжался судьями, контролирующими дороги, воды, таможенные сборы, запасы провианта, кассирами и счетоводами, управляющими коммунальными финансами. Генеральные викарии, назначаемые герцогом, исполняли инспекторские функции и контролировали всех должностных лиц.

Прежде всего Франческо Сфорца возродил учрежденные Висконти Тайный совет и Совет правосудия. Синьор и эти два совета представляли законодательную власть. Именно Тайный совет регулировал весь ход дел в государстве, от внутренней безопасности до организации публичных церемоний. Совет правосудия, назначаемый из опытных юристов, разбирал гражданские дела. Состав обоих советов определялся непосредственно герцогами.

Система финансовых органов также была позаимствована из опыта предыдущего правления. Магистрат поступлений по-прежнему подразделялся на две части. Но было усилено значение главы Казначейства — генерального казначея (ит.: tesoriere generale), при котором находился многочисленный штат адвокатов и фискальных синдиков. Контролирующими органами, проводящими ревизии, являлись генеральные викарии. Казначейство функционировало, опираясь на кредиты флорентийских банкиров Медичи и Спини. Сфорца продолжили протекционистскую политику Висконти, заботясь о снабжении города зерном из контадо.

Сфорца стремился к стабилизации власти на местах, поскольку во второй половине XV в. Миланское герцогство являлось самым большим из государств Италии площадью в 20 тысяч кв. км (почти вся Ломбардия), а число обитателей составляло 1 120 000. Должностные лица, назначаемые Сфорца в подвластные города и контадо, делились на военные чины — коменданты (castellani) и стражники (conestabili), состоящие в охране ворот городов и крепостей, и гражданские — комиссары (comissari), исполняющие политические функции, подеста, облеченные судебной властью, референдарии, курирующие поступление налогов, сборщики налогов (ит.: esattori) и казначеи. Все эти лица получали регулярное жалованье, многих обязательное производили в рыцари, но некоторые должности уже принимали наследственный характер.

Полагают, что Франческо Сфорца довел до совершенства систему местного управления, но она имела и слабые стороны. Правом назначения казначеев, референдариев и сборщиков налогов обладали и руководители герцогского Казначейства, которые для пополнения казны просто продавали посты тому, кто больше предложит, — практика, порицаемая Козимо Медичи Старшим, другом Франческо Сфорца, опыт которого миланский правитель ценил: не напрасно на должность подеста в Милан и контадо часто приглашались политики и знатоки права из Флоренции. Города и крепости контадо интегрировались в экономическую систему и превращались в единый государственный организм — будущее Ломбардское государство. Но юридическая унификация не была достигнута: на границах оставались независимые феодалы; города продолжали владеть традиционными коммунальными привилегиями и свободами.

Главным органом управления и исполнительной власти при Франческо Сфорца стала Тайная канцелярия (ит.: Cancelleria segreta), непосредственно от него зависящая. В формировании этого бюрократического аппарата огромную роль сыграл Франческо (Чикко, как его все называли в Милане) Симонетта из Калабрии (1410–1480), выдающийся организатор и администратор[73]. Тайная канцелярия контролировала всю административную систему государства, ведала дипломатической, деловой и личной перепиской, причем Чикко Симонетта составлял наиболее важные письма к папам и монархам. Впервые во время правления Франческо Сфорца при Тайной канцелярии создается более или менее стабильный корпус дипломатов и послов. Канцлер регулировал работу всех служб, осуществляя непосредственный надзор над подчиненным персоналом, строго следя за сохранением государственных секретов и быстротой исполнения. В 1453–1465 гг. он составил подробную должностную инструкцию для всех служащих Тайной канцелярии, включая писцов и привратников.

Франческо Сфорца и его последователи искали опоры и среди городских низов, о чем свидетельствует предоставление ряду мелких ремесленных специальностей права на создание собственных цехов. Герцог должным образом оценивал политическое значение культуры, покровительствуя гуманистам Франческо Филельфо, Пьеру Кандидо Дечембрио, выходцу из Византии Константину Ласкарису; создавал богатую библиотеку в Павии; щедро финансировал общественные постройки.

Монархические тенденции стали более заметными при сыне первого Сфорца Галеаццо Мария[74] (1466–1476), который не произвел никаких нововведений административного плана, опираясь на уже имеющиеся центральные и периферийные органы. При нем повышается значение двора, поскольку значительную роль в государстве играет лицо, занимающее главный придворный пост, — распорядитель расходов герцога (ит.: Spenditore Ducale). Деятельный и предприимчивый Готтардо Панигарола[75], в течение 30 лет, начиная с 1470 г., исполнял эту должность, окруженный многочисленным штатом, чтобы удовлетворять все нужды герцогов и их двора. В области внутренней политики вершил дела канцлер Чикко Симонетта, негласно возглавлявший Тайный совет и официально управляющий Тайной канцелярией. Именно его влиянию приписывают удачную протекционистскую политику, экономически защищающую активное население от внешней конкуренции, способствующую культивации риса в контадо и ирригационным работам, покровительствующую купцам и производителям дорогих тканей.

После убийства Галеаццо Мария Сфорца его вдова Бона Савойская, регентша при семилетием Джан Галеаццо II Сфорца (1476–1494), опиралась на канцлера Чикко Симонетта. Желая обрести поддержку в советах, она увеличила число членов в обоих за счет доверенных лиц: состав Совета правосудия возрос с 4 до 19 членов, Тайного совета с 29 до 39. Но в ее политике заметна тенденция к сужению круга лиц, облеченных законосовещательной властью. Из Тайного совета сначала была выделена особая коллегия из десяти членов, чтобы в рабочем порядке решать текущие дела. Затем, когда Тайный совет несколько раз не поддержал ее решения, Бона создала подобие Высшего государственного совета (1477–1480), называемого официально Сенат (ит.: Senato), куда ею назначались доверенные члены Тайного совета, кондотьеры войск и послы от наиболее влиятельных государств и лиг. Сенату предоставлялись огромные полномочия над всеми верховными магистратурами, в том числе над Тайным советом. Члены Сената назначались на самые ответственные должности в Милане.

В 1480 г. власть узурпировал Лодовико Моро (1480–1500), дядя Джан Галеаццо II, который управлял миланским государством с 1480 г. как регент, а с 1494 г. — как герцог. При опоре на Тайный совет с измененным составом Лодовико Моро удалось путем династических браков упрочить внешнеполитическое положение герцогства. В 1489 г. он женил герцога Джан Галеаццо II на Изабелле Арагонской, дочери короля Неаполя, а через два года сам женился на Беатриче д'Эсте, дочери герцога Феррарского. Он поддерживал все ту же монархическую тенденцию к сужению власти, усиливая бюрократические структуры, особенно Тайную канцелярию с широкими полномочиями власти, постоянно находящуюся при персоне герцога и представляющую подобие правительства. Ее структура была усовершенствована разделением на четыре отдела (branche). Во главе отдела, ведающего политическими делами, стоял генеральный секретарь (ит.: segretario generale), имеющий самый многочисленный штат; вторым отделом руководил секретарь по делам церкви и церковного имущества; финансовый отдел возглавлял секретарь, контролирующий поступления в герцогскую казну, расходы по снабжению двора, назначения на должности, надзирающий за лицами, состоящими на платной службе у государства; секретарь судебного отдела занимался криминальной юстицией. Секретарей назначал герцог. Канцелярия непосредственно руководила Казначейством, Соляным двором, Монетным двором, санитарной службой города. При Лодовико Моро начинает складываться принципат монархическое правление абсолютистского толка.

В 1499 г. Лодовико Моро бежал из осажденного войсками французского короля Людовика XII[76] (1498–1515) Милана, где вспыхнуло восстание. Французы включили Ломбардию в состав королевского домена. Тайный совет заменили Сенатом, куда вошли представители дворянско-купеческой олигархии и французы. Исполнительная власть сосредоточилась в руках наместника французского короля. В 1500 г. попытка Лодовико Моро отвоевать герцогство силами швейцарских войск закончилась тем, что он умер пленником в заточении во Франции.

Попытки реставрации власти над миланским государством при сыновьях Лодовико Сфорца характеризовались сочетанием монархических тенденций и реанимации коммунальных институтов ради опоры в городском населении. При Массимилиано Сфорца (1513–1515) был создан магистрат Хранителей государства[77] (ит.: Conservatori dello stato), получивший значительные полномочия, но плохо управляющий из-за разногласий между советниками. Массимилиано опирался на Трибунал снабжения, которому были предоставлены широкие компетенции в делах фискальных и полицейских. Викарий снабжения, житель Милана, стал главой гражданского правления. Выборы этих магистратов производились 150 выборщиками, избираемыми гражданами, которым предоставлялось право самим определять способ избрания. В 1515 г. Милан был снова захвачен французскими войсками короля Франциска I (1515–1522).

Франческо II Сфорца[78] (1522–1535), получивший Милан при посредстве императора Карла V Габсбурга, правил, ища совета опытных и мудрых секретарей. Он восстановил и реорганизовал должность, существовавшую при Франческо Сфорца, — Магистрат здоровья (ит.: Magistrato della sanità) — подобие ведомства здравоохранения, которое осуществляло санитарные и противоэпидемийные мероприятия, владело правами юрисдикции в подведомственных сферах.

Иноземцы, поочередно захватывавшие город, опирались на административную автономию Миланской коммуны, в которой окончательно победили аристократические тенденции. Граждане имели право выбирать все должности Трибунала снабжения, синдиков, казначея и др., а также определять способы избрания, по традиции используя систему многоступенчатых выборов, главным звеном которой являлись 150 (с 1518 г. — 60) выборщиков — по 25 от ворот. Эти 150 выборщиков предоставляли Франциску I, затем наместнику императора, два реестра: список из трех имен, из которых король определял викария снабжения, и перечень из 36 имен (потом из 18 имен), из которых он отбирал десять членов в состав Трибунала снабжения, два юриста выделялись королем из отдельного списка юрисконсультов. После 1531 г. состав узкого Совета не избирался, а назначался королем или наместником, должности в нем стали пожизненными. 1ак сложился замкнутый аристократический режим герцогства Ломбардского.

Венецианская республика всегда была и в наше время остается востребованным объектом исследования. Причин тому множество, и одна из основных — удивительная стабильность административной системы, сложившейся в конце раннего Средневековья и просуществовавшей вплоть до завоевания Венецианской лагуны войсками Наполеона. Произошедшие с ней за весь этот немалый период времени изменения, обусловленные различными факторами и имевшие в ряде случаев достаточно явные аналоги в других государствах Апеннинского полуострова, не коснулись ее основ, что было случаем для Италии по-настоящему уникальным. Сильная и работающая система власти, минимум внутренних потрясений и тонкое чувство уместности того или иного действия как основной инструмент внешней политики превратили Республику ев. Марка в одно из сильнейших государств Европы эпохи Возрождения, которому в первой половине XVI в. было, по мнению ряда исследователей, вполне по силам возглавить объединение Италии сложнейший процесс, необходимым условием которого являются внутренняя прочность государства-гегемона и его неоспоримый авторитет во внешнеполитических отношениях. Величие Венеции было во многом связано с созданной в Средневековье (в основном в XII–XIII вв.) системой колоний, ставших для метрополии неиссякаемым источником экономических богатств и фактором, благодаря умелой политике сводившим к нулю любую вероятность социального напряжения.

Рецепту долговечности административной системы Венецианской республики посвящено множество монографий самых уважаемых исследователей. Неоднократно работы такого рода становились откликом на современные авторам процессы; в частности, одним из периодов активного изучения этой тематики стала вторая половина XIX в. эпоха Рисорджименто, когда в Италии существовала осознанная потребность в новых политических ориентирах, способных свести на нет конфликты в рамках молодого государства и дать пример для подражания на будущее. В первой половине XX в. общий приоритет социально-экономической проблематики исследовании привел к смещению центра тяжести изучаемых проблем в сторону специфики патрициата как торгово-экономической элиты венецианского общества, обеспечившей себе неоспоримую гегемонию во власти. Начиная со второй половины прошлого столетия основной акцент в изучении этой темы плавно перешел на различные аспекты социологического характера, ставящие во главу угла сложение определенной модели общества (с характерными фиксированными традициями, способами артистического самовыражения и т. д.), обеспечившей стабильность политических институтов; эта тенденция в целом характерна и для историографии наших дней.

Источники, из которых можно почерпнуть сведения об административных институтах Венецианской республики, многообразны. В первую очередь это постановления самих органов управления, главным образом, Большого совета, Сената, Совета десяти, решения магистратур и т. п. В основном, они находятся в архивах (в частности, в Государственном архиве Венеции, Archivio dello Stato di Venezia), но часть их опубликована; так, с 2004 по 2008 г. итальянскими исследователями было осуществлено масштабное издание регистров венецианского Сената с 1340 по 1354 г. в десяти томах. Большое количество документов было опубликовано в прикладных монографиях отечественных и зарубежных специалистов. Наибольшую ценность с этой точки зрения представляют многотомные издания XVIII–XIX вв., где можно найти полные тексты разнообразных документов по внутренней и внешней политике, экономике и культуре Венецианской республики. Во-вторых, огромное значение в рамках этой тематики имеют хроники, написанные как в самой Венеции (Мартино да Каналь, Марино Санудо, «История Венеции» Франческо Сансовино и другие хроники XVI в.), так и в других городах и регионах, в Италии (к примеру, падуанская хроника Галеаццо и Бартоломео Гатари) и за ее пределами. Наконец, нельзя игнорировать широчайший пласт художественного материала, который предоставляют нам венецианское изобразительное искусство, архитектура, литературное творчество; с его помощью можно получить более полное представление об образе власти, сложившемся в венецианском менталитете, уяснить ключевые аспекты понимания сути деятельности административных институтов и имиджа властей предержащих.

Как представляется, при описании органов системы управления Венецианской Республики важно не только охарактеризовать их основные функции, но и показать основные этапы эволюции, подчас неочевидные по причине отсутствия какой-либо социальной реакции на них. В рамках данного обзора правильно остановиться на ключевых административных институтах, рассмотрение которых позволит выработать подходы и к другим, более локальным и узкоспециализированным элементам системы. Кроме того, необходимо сказать несколько слов о социокультурном феномене «венецианского мифа» как о важном факторе венецианского механизма власти как внутри государства, так и за его пределами.

После распада Римской империи и окончательного утверждения варваров в Италии юго-восточная часть Апеннинского полуострова и практически все побережье Адриатического моря остались под властью Византии. Центром владений наследников Рима в этой области стал город Равенна, где располагалась резиденция византийских наместников экзархов; итальянские территории, принадлежавшие Византийской империи, вошли в историографию под именем Равеннского экзархата. Венецианская лагуна, расположенные в ней острова и близлежащие прибрежные земли также находились в ведении этого территориально-административного образования, отдельными регионами которого управляли подчиненные экзарху военные командиры.

Помимо военных властей существовали власти церковные, представленные на местах через разветвленную сеть архиепископств, епископств, церковных приходов. Распад Римской империи и кризис ее светских институтов стали для церковной администрации мощным стимулом к развитию. И в политическом, и в психологическом плане представитель церкви казался простому населению более надежным представителем его интересов, нежели военный командир. Таким образом, во многих регионах Италии, как на территориях, заселенных варварами, так и за их пределами, сложилась любопытная система двоевластия. Венецианская лагуна в данном случае не была исключением. Следует отметить, что в процессе становления и укрепления венецианских светских институтов представители церкви не утрачивали своего влияния. Вопрос о положении церкви и ее взаимоотношениях с центральной политической властью Венецианской Республики по причине своей сложности и многообразности не может быть детально раскрыт в рамках данного исследования. Для нашего обзора необходимо подчеркнуть, что в период раннего Средневековья в Венеции практически на равных действовали два центра власти: светский (военные командиры, «дуки») и церковный (епископы), причем представители церкви удерживали сильные позиции даже на фоне возрастающего влияния избираемых жителями светских правителей.

Рассказ о системе управления Венецианской республики правомерно начать именно с фигуры дожа, находившегося по своему статусу на самой вершине политической иерархии и являвшегося потому олицетворением мощи и величия Светлейшей. Открывая обзор ретроспективой становления должности дожей, мы, во-первых, соблюдем многовековую историографическую традицию, а во-вторых, наметим ряд ориентиров, имеющих большое значение для понимания специфики венецианских административных институтов и, следовательно, являющихся ключевыми для последующих этапов исследования.

В процессе исторического развития Венецианского государства институт дожей претерпел существенную эволюцию: из обладателя практически всей полноты власти, фактического монарха, коим дож был в ранее Средневековье и в особенности в IX–XI вв., он постепенно превратился в фигуру символичную, но лишенную самостоятельности в государственных решениях. Таким образом, в системе управления самого стабильного государства Средневековья дож является знаковой, но в то же время не центральной фигурой. Его высокое положение было не столько реальной кульминацией структуры политических институтов Республики ев. Марка, сколько ее философской квинтэссенцией. Дож не был единоличным правителем и не обладал самостоятельностью в принятии политических решений; особый акцент в данном случае должен быть сделан на его авторитете. Принимая во внимание это обстоятельство, мы можем сразу уяснить интересное и очень характерное для Венеции сосуществование «виртуальной» («демонстративной», или «мифической», т. е. вписывающейся в контекст т. н. венецианского мифа, о котором далее) и «актуальной» политической реальностью. Исследование эволюции полномочий венецианских дожей и характера репрезентативности их политического веса поможет нам задать систему координат, на которой впоследствии будут представлены и другие органы управления Венецианской республики.

Точная дата восшествия на престол первого в венецианской истории дожа учеными не установлена; тем не менее можно с уверенностью говорить о том, что институт дожей сложился уже в самом начале исторического развития Венеции, во времена ее относительной автономии, впоследствии трансформировавшейся в независимость. Как уже было сказано ранее, после распада Римской империи Венецианская лагуна, как и ряд других территорий Апеннинского полуострова, оказалась в сфере юрисдикции византийского наместника (экзарха), управлявшего подвластными ему землями из Равенны. На местах управление осуществляли его ставленники, главы размещенных там военных гарнизонов, именовавшиеся чаще всего дуками (от лат. dux, ducis). Первые упоминания о дуках относятся к VII в. В то время их власть имела четкую и превалирующую военную составляющую, своим статусом они были обязаны постоянным войнам и нестабильному положению, и о дожах в более позднем понимании этого термина применительно к VII–VIII вв. говорить неправомерно. Тем не менее уже в то время был заложен ряд фундаментальных принципов дожеской власти, первым среди которых является принцип выборности. В то же время в регионе активно формировались структуры церковного управления, о которых мы уже упоминали выше; сферы полномочий не были четко разграничены, что зачастую приводило к путанице и конфликтным ситуациям. Интересно, что отголоски этих противоречии сохранились и в современной историографии: упомянутое в хрониках имя «Паулициус», которое, по мнению ряда историографов, принадлежало первому венецианскому дожу, могло образоваться по причине простого выпадения центральных слогов в надписи Paulus Patricius, однозначно указывавшей на то, что носитель имени был представителем церкви[79].

В этот период в характере взаимоотношений между Византией и ее итальянскими территориями произошли существенные изменения. Важным событием в этой связи стал запрет почитания икон, инициированный императором Львом в 726 г. и распространявшийся в том числе на византийские владения в Италии. Иконоборчество вызвало на Апеннинах огромный резонанс и стало причиной ряда антивизантийских восстаний, в ходе которых звучали призывы к реставрации системы ценностей Римской империи. На фоне обострения противоречий в некоторых регионах Италии, пока еще находящихся под юрисдикцией Византии, спешно формировались военные отряды и проводились выборы их предводителей; в большинстве случаев они именовались дуками. В Венеции главой ополчения был избран местный житель по имени Урсус, кандидатура которого получила одобрение большинства участников народного собрания. Важно отметить, что даже после того, как ситуация относительно стабилизировалась и византийцы сумели укрепить свои пошатнувшиеся было позиции, они не предприняли никаких попыток оспорить результаты выборов и оставили Урсуса в должности предводителя войска и фактически правителя в Венецианской лагуне.

Если в решениях византийцев был расчет на скорое изменение положения дел, он оказался верным: спустя некоторое время Урсус погиб в результате заговора и у власти оказались оппозиционные ему военные командиры. В эти годы в северо-восточной части Апеннин было неспокойно; не удивительно поэтому, что на островах Венецианской лагуны нашли прибежище многие беглецы с материка, по различным причинам оказавшиеся в конфликтных отношениях с византийскими властями. Все это оказывало значительное влияние на расстановку сил в борьбе за власть. Около 742 г. в Венеции произошло восстание, в результате которого ставленник экзарха был пойман и ослеплен, а предводитель восстания по имени Урсус Деусдедид был избран правителем (дукой, или дожем). За время своего правления Урсус Деусдедид провел немало реформ, направленных на упрочнение автономии Венеции; в числе прочих действий был осуществлен перенос столицы венецианского поселения из Читтановы в Маламокко, подальше от византийских гарнизонов. Впрочем, спустя 13 лет после прихода к власти Урсус был свергнут и по уже известному печальному сценарию ослеплен и затем убит. Та же участь в скором времени ожидала и его противника, также не сумевшего справиться с военной оппозицией; эти события могут служить яркой иллюстрацией неспокойного положения дел в Венецианской лагуне в конце VII — начале VIII в.

В 751 г. лангобарды завоевали Равенну, тем самым положив конец существованию Равеннского экзархата. Венецианцы никоим образом не вмешивались в эту борьбу, благоразумно ожидая выгодных для себя последствий. События середины VIII в. еще более упрочили автономию Венеции, хотя она и оставалась в составе Византии вплоть до конца X в.[80] Между 764 и 765 гг. дожем был избран Маурицио Гальбайо, знатный землевладелец, известный и влиятельный человек. Необходимо отметить, что его избрание было осуществлено не всеобщим собранием, а специальным Советом представителей. Таким образом, был создан важный прецедент, благодаря которому система выборов дожа приобрела тот вид, который подробно описан историографами более позднего периода истории Венецианской республики.

Оформление всех элементов политического акта выборов дожа и превращение его в почитаемую традицию заняло еще немало времени; данный процесс, как представляется, в целом завершился к XIII в. В это время в обиходе уже активно использовалось слово doge или на венецианский манер doxe. Проводя сравнение полномочий дожа XIII в. и его предшественников-«дуков», следует отметить ряд сходств и различий. К рассматриваемому периоду уже окончательно закрепилась традиция, согласно которой полномочия дожа осуществлялись пожизненно. Вторым важным обстоятельством являлся выбор дожа из среды патрициев, т. е. знатных венецианских граждан.

Говоря о различиях, необходимо отметить изменение спектра реальных полномочий дожа. Если дука периода раннего Средневековья был полноценным и дееспособным военным командиром, обладавшим широкой самостоятельностью при принятии решений, то со временем эта автономность была значительно сокращена за счет набравших силу магистратур, а в отправлении полномочий дожа большее внимание стало уделяться церемониалу, призванному подчеркнуть особое положение дожа как высшего должностного лица мощного, независимого, но в то же время справедливого и политически сбалансированного государства. Вне всякого сомнения, харизма дожа и его лидерские задатки часто становились подспорьем для проведения в жизнь именно тех решений, сторонником которых он являлся: достаточно вспомнить события второй четверти XV в., когда дожу Франческо Фоскари удалось настоять на возобновлении активных действий Венеции на материке, после того как, осуществив первые завоевания, Республика остановилась, словно замерев в ожидании и стараясь оценить последствия произошедших изменений. Дожи продолжали играть активную роль в военных конфликтах; в качестве примера можно привести, помимо ряда возглавленных ими морских завоевательных экспедиций известные события 1381 г., вошедшие в историю под названием войны в Кьодже. Тогда Венеция оказалась на грани поражения в войне, которую вели против нее, объединившись, Генуя, Падуя, Верона и Милан; враг почти проник в лагуну, захватив ключевую крепость на подходах к ней (именем этой крепости назван и весь военный конфликт). Дож Андреа Контарини призвал тогда на защиту Венеции практически все ее население; благодаря всеобщей мобилизации в кратчайшие сроки атаку удалось отбить, и Республика была спасена[81]. Тем не менее к XIII в. и далее система венецианских политических институтов была уже достаточно развита, и ряд полномочий дожа был передан соответствующим магистратурам. Продолжая оставаться во главе политической иерархии по своему статусу, хранителем атрибутов власти и олицетворением несокрушимости республиканского могущества, присутствуя в этом качестве на дипломатических переговорах и обсуждении ключевых вопросов внутренней и внешней политики, принимая иностранных послов и участвуя в решении ключевых государственных вопросов, дож являлся венцом венецианских институтов, сама суть которых была выражена в строгом воспрепятствовании чрезмерной персонификации власти.

Это важное обстоятельство следует отметить отдельно: действительно, вопрос «личности в истории» применительно к Венецианской Республике не слишком актуален. Наличие ярких полководцев и расчетливых чиновников не прибавляет ему остроты: на страницах венецианской истории, заполненных датами и событиями, имена отступают на второй план. В масштабных историографических работах XVIII–XIX вв., по превалирующим тогда законам жанра отводящих особое место личностям, своей энергией и талантом двигающим государство к успеху и достатку, биографические разделы — самые слабые, и писателю редко (за исключением, пожалуй, глав о художниках XV–XVI вв.) удается убедительно доказать правомерность подобных приоритетов. Книги, целиком построенные по этому принципу, к примеру «Дожи» Андреа Да Мосто[82], выглядят чересчур претенциозно (если только не представляют собой жизнеописание в богатом контексте современных событий, как, например, монументальный труд "Le vite dei dogi" Марино Санудо). В истории Венецианской республики личность стоит за политическим институтом, а не перед ним; все, что можно сделать в данной ситуации, прославлять соответствующий институт, с которым связаны имя и карьера. Так в историю вошли имена дожа Мартино Да Каналь, написавшего историю Венеции на французском языке, Марино Фальера, совершившего попытку государственного переворота, Франческо Фоскари, активно поддерживавшего идею венецианской экспансии на Апеннинском полуострове, и т. д. Важно помнить, что дож — это не проекция высшей власти, а должность, от других должностей отличающаяся атрибутикой и номинальным статусом, но по своей природе им идентичная. Подобное обстоятельство стало, вероятно, самым надежным препятствием к узурпации власти и превращению Венеции в синьорию наподобие тех, что повсеместно возникали в Италии со второй половины XIII в.[83] Несмотря на то что избрание дожа было событием с достаточно предсказуемым исходом и эту должность часто занимали представители одного и того же семейства, ее эволюции в направлении единоличного правления был поставлен непреодолимый психологический барьер, заключавшийся в самой процедуре выборности. В этой связи терял актуальность и вопрос «источника власти», столь важный для итальянских государств времен противоборства гвельфов, сторонников папы римского, и гибеллинов, отдававших приоритет императору[84]. Система управления Венецианской республики являлась полностью автономным механизмом, доступ к которому имел относительно обособленный круг людей венецианский патрициат, полноправные граждане Венеции. Тот факт, что на посту дожа оказывались представители достаточно узкого круга венецианских патрициев, совершенно не противоречил идее Республики: политическая свобода здесь была уделом именно патрициев. Республика понималась здесь как «не-тирания», а не как «политическая свобода для всех». Гарантом соблюдения интересов государства выступал в данном случае сложнейший комплекс социокультурных аспектов, получивших выражение как в должности дожа, так и в других магистратурах.

Большой совет еще один базовый элемент системы управления Венецианской республики. В отличие от должности дожа этот институт не уникален: подобные советы существовали на Апеннинском полуострове практически повсеместно и претерпели схожие изменения в процессе эволюции политических режимов сначала к коммуне, а затем к синьории. У истоков венецианского Большого совета находилось всеобщее собрание жителей — Аренго. Этот орган управления появился в Венеции еще в эпоху византийского господства и обладал совещательными функциями при императорском наместнике. В процессе постепенного обретения автономии, а затем и независимости народный совет не утратил своих функции, а, напротив, укрепился в роли одной из основных венецианских магистратур. В компетенции Большого совета находился практически весь комплекс государственных вопросов вне зависимости от их специфики; кроме того, Большой совет осуществлял такую важную операцию, как выбор дожа.

Интересно проследить трансформацию этого представительного органа власти. Изменения, произошедшие с Большим советом с течением времени, были связаны не столько с его функциями, сколько с его составом: постепенная и поступательная аристократизация этого органа управления привела к тому, что к ХII–ХIII вв., в эпоху крестовых походов, он уже значительно отличался от бывшего всенародного собрания, и его участники в подавляющем большинстве являлись представителями знати. В 1143 г. был учрежден Совет старейшин (Совет мудрых), что означало на практике существенное ограничение полномочий народного собрания: отныне помимо выборов дожа оно могло лишь утверждать уже принятые старейшинами решения. В 1172 г. появился Малый совет, или Совет дожа: он представлял группу патрициев из шести человек, в компетенцию которых входило осуществление контроля за действиями дожа, что на практике означало серьезное ограничение его власти. Глава Малого совета имел право замещать дожа в случае его отсутствия или каких-либо происшествий. Спустя некоторое время к шести советникам добавились еще три представителя Кварантии (о ней далее), образовав, таким образом, т. и. Светлейшую Синьорию. По причине образования Малого совета и вследствие значительной разницы в числе участников Совет мудрых стал именоваться Большим советом. Вскоре за ним была закреплена функция выбора дожа, а роль народного собрания была сведена к формальному одобрению принятых законопроектов. Вследствие этого Большой совет, по сути происходящий из народного собрания, в определенный момент оказался его главным антиподом, более практичным органом власти, которому в итоге и было отдано предпочтение. Закрепление форм нового Большого совета происходило на протяжении всего XIII в. В 1207 г., при доже Пьетро Зиани, количество членов Большого совета было определено цифрой 35; выборы их, прежде осуществляемые народным собранием, были доверены специальной коллегии из трех человек, которая помимо этого проводила выборы других магистратов, будучи выбираемой, в свою очередь, из трех выборных округов.

С развитием Венецианской республики как независимого государства усложнялась и система его политических институтов: очевидно, что один орган управления был не в состоянии справиться со всем комплексом возникавших вопросов. В конце XII в. была учреждена Кварантия, особая коллегия, первоначально состоявшая из 40 выборщиков дожа и занимавшаяся юридическими вопросами. В середине столетия (1255) появился Совет испрошенных (Consiglio dei Rogati, или dei Pregadi), в котором участвовали высшие должностные лица венецианской системы управления. Решения по наиболее важным вопросам принимались совместно Большим советом, Малым советом, Советом испрошенных и Кварантией. Число заседающих в Большом совете постепенно росло, и к последней четверти XIII в. их было уже 100. Соответственно увеличилось и количество выборщиков: со временем их стало четыре, затем шесть. Усложнилась и структура этой коллегии: появились выборщики, действующие в течение года для замены чиновников и перевода их из одной коллегии в другую, и те, которые собирались по наиболее важным поводам. Рост количества участников Большого совета повлек за собой путаницу в их избрании: часто возникала ситуация, при которой избиралось чрезмерное количество советников в соответствии с представленными кандидатурами. В то же время необходимо вновь отметить тот факт, что все они, несмотря на их количество, принадлежали к сравнительно узкому кругу венецианских патрицианских (знатных) семейств. Таких семейств было около 30: их генеалогические древа уходили корнями в эпоху Римской империи, их предки стояли у истоков венецианской истории. В числе прочих назовем семейства Контарини, Дзордзи, Дандоло, Морозини, Фальер, Тьеполо, Градениго, Бадоэр; эти фамилии, без сомнения, известны всем, кто так или иначе занимался историей Венецианской республики.

По существу, в XII–XIII вв. активными действиями представителей этих самых патрицианских семейств была произведена незаметная и в то же время очень важная, революционная по своему содержанию реформа: реальные рычаги управления государством перешли от дожа в распоряжение представительных органов власти. С одной стороны, политическая трансформация такого рода могла привести к концентрации управленческих функций в руках какого-либо одного семейства, т. е. к синьории. С другой стороны, однако, все патрицианские семьи оказались по отношению к власти в равных условиях, что гарантировало оперативность отклика на любое злоупотребление, а следовательно, служило надежной гарантией политической стабильности. Важным обстоятельством было отсутствие у какого-либо из семейств даже теоретической возможности добиться юридического оформления своего приоритета: любой шаг в этом направлении мог быть легко обнаружен и пресечен. Единственной лазейкой, по сути дела, мог стать именно принцип наследования власти: предпосылки к этому были, т. к. во власти в различных магистратурах одновременно могли находиться несколько представителей того или иного семейства, и принцип их чередования иногда воспроизводил (хоть и непреднамеренно) механизм передачи власти из поколения в поколение. Ряд практических предложений в этой связи был выдвинут в последней четверти XIII в., вызвав активную полемику реформаторов и консерваторов: предметом спора был даже не столько сам факт наследования мест в органах управления в патрицианской среде, сколько возможность расширения Большого совета за счет новых советников, ранее к знати не принадлежавших. В феврале 1297 г. дож Пьетро Градениго предложил в качестве эксперимента составить Большой совет на шесть месяцев из тех, кто заседал в нем в течение последних нескольких лет. Все те, кто остался на этот период в Большом совете, были представителями знатных семейств, чьи предки выступали в ранге советников на протяжении многих столетий. Вследствие этого произошла т. н. серрата («закрытие») Большого совета: процесс дальнейшего его расширения за счет новых семейств был остановлен.

Таким образом, к XIII в. Венеция окончательно стала олигархической республикой — государством, в котором право занятия административных должностей было прочно связано с принадлежностью к патрицианскому роду. Многим постановка критерия знатности во главу угла при организации системы управления может показаться тупиковым вариантом, исключающим какую-либо ротацию, интеллектуальное омоложение, смотрящим в прошлое, а не в будущее. Однако эти соображения справедливы только в случае малой репрезентативности; спецификой венецианской олигархии было то, что слой патрициата был сравнительно широк. В скором времени после «серраты» Большого совета число его членов (в совокупности с Советом испрошенных, Кварантией и Малым советом) было доведено до 900; к 1340 г. их стало 1212. Население Венеции в то время с достаточно высокой степенью точности могло быть оценено примерно в 100 тысяч жителей; следовательно, в Большом совете заседал один из почти 82 жителей Венеции, что может считаться достаточно высоким уровнем представительности. Новая расстановка сил в обществе получила окончательное завершение в первой четверти XVI в. составлением т. н. Золотой книги, в которую были вписаны патрицианские семейства, имеющие право принимать участие в управлении государством на основании наследования, передачи полномочии и статуса из поколение в поколение. Тем не менее патрициат не потерял способности реагировать на социальные процессы, т. к. сам в определенной степени был им подвержен: так, в XVI–XVII вв. первыми симптомами экономического упадка Венеции стали случаи разорения ряда патрицианских семейств по причине истощения прежних источников дохода.

Большой совет был одним из символов Венецианской республики, олицетворением принципа патрицианского правления и органом управления с наибольшим количеством участников. Вне всякого сомнения, это не могло благоприятно отразиться на его мобильности; в процессе трансформации венецианской административной системы был учрежден ряд новых органов управления, которые вкупе с существовавшими ранее были призваны осуществлять руководство в пределах более узкой специализации.

Система управления Венецианской Республики включала в себя множество магистратур — коллегиальных институций, компетентных в какой-либо области политической, экономической и социокультурной жизнедеятельности государства. Рамки обзора не позволяют нам перечислить и охарактеризовать все венецианские магистратуры, что представляется полновесной задачей для масштабной монографии; остановимся на наиболее важных из них.

Совет испрошенных или, иначе, Сенат (это название появилось лишь в XIV в.), был учрежден в 1229 г., но начал реально действовать, как представляется, не раньше, чем с середины столетия. Непосредственной причиной его создания была необходимость оперативного принятия решений по вопросам внешней политики, которая и стала его первоначальной специализацией; со временем, впрочем, компетенция Сената была расширена. Принцип отбора советников отображает само его название: в заседаниях участвовали те, кто был «испрошен», или «попрошен», дожем присутствовать на дискуссиях. Заседания проходили под председательством самого дожа, а также т. н. Светлейшей Синьории ближайшего круга его помощников; участие в них принимали 60 советников, ежегодно избираемых для этого Большим советом (со временем их число увеличилось за счет особой коллегии из сенаторов, именуемой Zonta (объединение, группа, союз), учрежденной в XIV в. и поначалу имевшей временный статус, но затем ставшей постоянной «ячейкой» Сената), члены Кварантии, Совета десяти, прокураторы ев. Марка, члены контрольной магистратуры Адвокаты коммуны (Avogadori di Común) и ряд чиновников, «испрошенных» участвовать непосредственно в определенных заседаниях в качестве экспертов по тому или иному вопросу, послы, представители венецианской администрации в колониях, командиры войск и т. д.

Сенаторы никоим образом не препятствовали работе Большого совета, т. к. им же и избирались; по сути, Сенат был продолжением Совета, обладая при этом значительно большей мобильностью при аналогичной полновесности решений и авторитете лиц, принимающих участие в дискуссиях. Подготовкой вопросов для Сената занимались шесть «мудрейших» патрициев, входивших в состав образованной в 1380 г. Коллегии мудрых — фактически венецианского кабинета министров. Кроме них в Коллегию мудрых входили специалисты по различным аспектам внутренней политики и делам колоний: по пять «мудрейших» курировали соответственно вопросы венецианской террафермы (владений Венеции в Италии) и колоний на море.

Учреждение Кварантии стало одной из ключевых вех в процессе трансформации системы управления Венецианского государства и перехода от более или менее единоличного правления дожа к управлению через представительские органы власти. Изначально Кварантия представляла собой коллегию из 40 патрициев, выбираемых (через сложную систему выборов) для непосредственного выбора дожа. После выбора дожа Кварантия, однако, продолжала свое существование как составная часть Сената, занимавшаяся в основном вопросами судебного и экономического характера. Дальнейшая эволюция административных институтов Венецианской республики лишила Кварантию большей части ее исполнительных функций и превратила ее в орган юридического и финансового контроля: ее советниками ежегодно составлялись проекты государственного бюджета, затем направляемые на рассмотрение и утверждение Большим советом, а также осуществлялось руководство сферой судопроизводства. Кроме того, в ведении Кварантии находилась деятельность венецианского Монетного двора. Члены Кварантии выбирались Большим советом сроком на один год. Обозначившийся со временем приоритет юридической тематики привел к образованию во второй половине XV в. дополнительных отделений Кварантии — Criminale и Civil (последний, в свою очередь, вскоре был разделен на Quarantia Civil Vecchia и Quarantia Civil Nuova), занимавшихся делами в сфере соответственно гражданского и уголовного права.

В этой должности очень характерным для Венеции образом переплелись политика, религия и внимательное отношение к символам, выражаемое через престиж занимаемой ступени в социальной иерархии. Должность прокуратора Св. Марка была учреждена в IX в. для общего контроля за ходом строительства центральной венецианской базилики (возведенной в 828 г. специально для хранения мощей Св. Марка, согласно легенде тайно вывезенных из египетской Александрии двумя венецианскими купцами). Изначально прокуратор был один и назначался непосредственно дожем; впоследствии, как это было с рядом других магистратур, число членов коллегии увеличилось до девяти, а прерогатива назначения перешла к Большому совету. В сферу деятельности прокураторов входили различные вопросы общественного характера, как то: надзор за содержанием сирот, ведение деятельности богоугодных заведений, организаций милосердия и помощи населению в различных кварталах Венеции. Благородство миссии и одновременно ее государственный характер (ибо именно от лица государства велась вся эта работа), приближенность к высшим должностным лицам возводили прокураторов на самую вершину венецианской структуры власти: по степени оказываемых почестей и общественного уважения они уступали только самому дожу Местом заседаний коллегии прокураторов стали боковые залы дворца на площади Св. Марка, что также подчеркивало их значимость. Должность прокуратора рассматривалась как важный этап государственной карьеры, на котором получивший ее патриций мог набрать вес в обществе или более чем достойно завершить свою работу на административных постах.

Совет десяти, об истории и функциях которого следует рассказать подробнее, появился значительно позже уже рассмотренных нами институтов управления. В отличие от должности дожа и деятельности Большого совета, начальный период существования которых практически лишен точных датировок по причине отсутствия достоверных свидетельств, в отношении Совета десяти мы можем оперировать точными датами и с уверенностью проследить предпосылки его создания: Совет десяти был образован для борьбы с последствиями заговора Тьеполо-Кверини.

Заговор Тьеполо-Кверини является, безусловно, одним из важнейших эпизодов истории Республики Св. Марка; для исследователей это событие представляет интерес как серьезный тест на прочность всей венецианской системы управления, пройденный, как известно, с минимальным замешательством и скорым успехом. Во главе заговора, целью которого был захват власти несколькими семьями и, как следствие, превращение Республики в синьорию, встал Байамонте Тьеполо, сын Якопо Тьеполо младшего, внук дожа Лоренцо Тьеполо и правнук дожа Якопо-старшего. Уже одно перечисление имен членов его семьи дает исчерпывающее представление о положении Байамонте в венецианском обществе: упомянем лишь, что «серрата» Большого совета его никоим образом не коснулась, и венецианские законы давали ему полное право принимать непосредственное участие в управлении государством. Все его родственники занимали посты в различных венецианских магистратурах; сам он незадолго до описываемых событий был избран в Кварантию. Таким образом, как кажется, причин для недовольства и открытого выступления против республиканских устоев у него не было. Однако, по предположению ряда исследователей, именно комфортное положение во власти и могло стать тем ключевым фактором, который подтолкнул Тьеполо к попытке полного захвата управления в свои руки. К тому же, этому решению благоприятствовала общая политическая ситуация: за несколько недель до выступления Венецией была предпринята попытка завоевать город Феррару, закончившаяся полным поражением. Экспансия против Феррары активно поддерживалась дожем Градениго; оппозицию ему составляли гвельфы, сторонники папы, активно пытавшиеся, как следствие, воспрепятствовать захвату папского города. В конечном итоге Венеция потерпела поражение. К военным неудачам добавился наложенный папой интердикт, запрещавший всем христианам вести какие-либо отношения с венецианцами. Обычная практика воздействия на противника, неоднократно используемая Святым престолом в военных и дипломатических конфликтах, как и прежде, оказалась эффективной: прибыли от торговли резко сократились, сделки застопорились, множеству планов не дано было осуществиться. Это не могло не вызвать недовольства в венецианском обществе, которым и хотели воспользоваться заговорщики Байамонте Тьеполо и примкнувший к нему Марко Кверини, возглавлявший венецианское войско в окончившейся фиаско войне с Феррарой.

По их замыслу, выступление должно было состояться на рассвете 14 июня 1310 г. Выступив из дворца Кверини, бунтовщики должны были общей группой дойти до Риальто и затем разделиться: предполагалось, что часть под предводительством Марко Кверини отправится к площади ев. Марка, в то время как остальные, возглавляемые Байамонте Тьеполо, должны были продвигаться к городскому рынку и складам с продовольствием. Однако в планы заговорщиков вмешались непредвиденные обстоятельства: сильная буря, разыгравшаяся ночью, продолжилась наутро сильным дождем, и оглушительный гром почти заглушал голоса бунтовщиков, скандировавших: «Свобода! Свобода!» Тем временем о бунте узнали во дворце дожей: туда были спешно созваны члены Малого совета, главы Кварантии и некоторых ведущих магистратур, специальный посол был направлен оповестить военный гарнизон в Кьодже и на островах Торчелло и Мурано. Таким образом, к моменту появления заговорщиков на главной площади Венеции все необходимые меры уже были приняты, и отданные распоряжения не допускали ни малейшей вероятности пощады возмутителям спокойствия. Марко Кверини был убит охранником дворца практически сразу же после появления возглавляемого им отряда на площади Св. Марка; его сторонники рассеялись и обратились в бегство. Аналогичным образом войскам дожа удалось справиться с отрядом Байамонте Тьеполо. Важно отметить, что заговорщики не получили абсолютно никакой поддержки населения. Тех, кто не пал на поле боя, ожидала тюрьма, многих — казнь.

Несмотря на столь скорое и безапелляционное подавление восстания, многие в высших государственных органах Республики разделяли сомнение, что угроза повторения событий полностью исключена. Основные виновные были наказаны, но кто-то, без сомнения, остался на свободе или, более того, во власти, учитывая широкий круг знакомств Байамонте Тьеполо и Марко Кверини. В качестве превентивной меры 10 июля 1310 г. был образован особый орган контроля — Совет десяти: его члены наделялись широкими полномочиями в целях борьбы с заговорщиками и устранения всех последствий восстания, включая и тех, кто был вовлечен в него косвенно или принимал в нем непосредственное участие. В документе, объявлявшем о создании Совета десяти, был указан и срок прекращения его работы 29 сентября 1310 г.; таким образом, предполагалось, что двух с половиной месяцев будет вполне достаточно для полной нормализации обстановки.

Структура Совета десяти была не нова и повторяла в общих чертах принцип организации других венецианских магистратур. Многие из них состояли именно из десяти членов: как считалось, это количество было оптимальным для эффективной деятельности и полностью исключало возможность чрезмерной концентрации власти в руках кого-либо из магистратов. В таком виде Совет десяти просуществовал до конца сентября, однако к завершению отведенного ему срока выяснилось, что ситуация продолжала оставаться напряженной, и последствия заговора еще не были устранены в полной мере, по причине чего мандат Совета был продлен на два месяца. Аналогичная процедура повторилась и по прошествии двух месяцев, и несколько раз в дальнейшем, пока в 1311 г. не было принято решение об увеличении срока работы Совета сразу на пять лет. Наконец, 20 июля 1335 г., после неоднократных временных постановлений, Совет десяти был преобразован в постоянный орган власти и получил официальный государственный статус как еще один институт венецианской системы управления; следовательно, сроком окончания его деятельности должно было стать прекращение дееспособности всей этой системы. В соответствии с этим была расширена и сфера обязанностей членов Совета десяти: поскольку в 1335 г. о заговоре Тьеполо-Кверини остались лишь одни воспоминания (а сами его участники были повешены еще в 1310 г.) и стабильности власти более ничто не угрожало, компетенции Совета десяти был вверен общий контроль за ситуацией в государстве, включая решение разнообразных вопросов, так или иначе способных вызвать резонанс в обществе и оказать какое-либо влияние на баланс социальных сил.

Деятельность Совета десяти неиссякаемый источник волнующих тайн, непостижимых, как затопленные корабли в море истории, а потому обладающих магнетическим притяжением для любого, кто погружался в его глубины. В многотомных историографических трудах о Венеции, изданных в XVIII–XIX вв., Совету десяти уделялось особое внимание, посвящались отдельные главы, сильным местом которых подчас становились не исторические факты, а мастерство описания, с помощью которого авторы создавали атмосферу мрачной тайны, стараясь передать весь драматизм политической жизни, ритм и ход мощной государственной машины в действии. В появлении романтического образа Венеции, где, по выражению Байрона, «дворец налево и тюрьма направо», магистраты Совета десяти, стоявшие как раз посередине между этими двумя учреждениями, сыграли далеко не последнюю роль. Заседавшие в нем советники принимали решения по наиболее важным политическим вопросам; Совет десяти — готовый сюжет для трагедии, к которому в разное время обращалось великое множество авторов, от Карло Гольдони до Фенимора Купера; это острая и неприедающаяся приправа к блюду под названием «Республика по-венециански», оставляющая в памяти терпкий привкус романтической драмы. В структуре венецианских институтов власти Совет десяти был главной опорой, основным носителем и самым мощным орудием той самой пресловутой «государственной пользы», ragion di Stato, решающего аргумента, оправдывающего любое действие.

В то же время необходимо отметить, что специфика этой венецианской магистратуры заключалась не в этой самой повсеместно описанной таинственности, а в чрезвычайно богатой полифонии обсуждаемых вопросов, требовавших в то же время точного и ясного ответа. Совет десяти, созданный при чрезвычайных обстоятельствах с четко заданными функциями и заранее оговоренной датой роспуска, оказался настолько нужным органом власти, что постепенно стал главным институтом по решению политических вопросов, фактически главной судебной инстанцией, где проводились заседания, допросы, выслушивались доводы сторон, принимались решения по ключевым вопросам жизни государства. При этом в Совете применялась уникальная для того времени система голосования. После оглашения всех обстоятельств дела участникам заседания задавался вопрос, считают ли они, после ознакомления со всеми обстоятельствами, обвиняемого виновным; в случае положительного ответа большинства присутствующих на голосование выносилась мера наказания, процедура подачи голосов проводилась четыре раза и решение принималось только в случае единодушной поддержки в течение всех четырех голосований. На рассмотрении судебного дела обычно присутствовали 17 человек: члены Совета, дож (которому передавались полномочия председателя) и шесть советников дожа (т. н. добавленные, или zonte, aggiunte); голосование проводилось несколько раз, что исключало возможность фальсификации и подтасовки его результатов. Кроме того, была предусмотрена возможность блокирования решения Совета десяти: право наложить на него вето имели «Адвокаты Коммуны». Принятые Советом десяти законопроекты подлежали утверждению в Большом совете. Все это вызывает законные сомнения в реальности политической силы этого органа управления (решения, обставленные декорациями чрезвычайности, на самом деле могли блокироваться и отменяться), а также в приоритетности функции законотворчества (решения не были окончательными и должны были неминуемо проходить еще одну стадию рассмотрения, в Большом совете). Как представляется, именно в ответах на эти вопросы скрывается истинный смысл учреждения магистратуры Совета десяти, столь органично вписавшейся в венецианскую систему управления, в самой сути которой был заложен принцип стойкого неприятия любой попытки узурпации власти. При всем многообразии обсуждаемых тем Совет десяти обладал двумя главными характеристиками был оперативен и заменяем. Реальной причиной его появления (в то время как восстание лишь ускорило этот процесс, предоставив существенный повод) стала набирающая актуальность тенденция «экономии пространства», возникающая в любой политической системе, где вопрос о принадлежности власти решен давно и навсегда путем прямой корреляции доступа к рычагам управления со знатностью, в свою очередь, выраженной через столь социально воспринимаемое понятие, как гражданство. Эта тенденция вызвала преобразование Больших советов, разделения полномочий внутри магистратур, повышение работоспособности в рамках сложившейся и устоявшейся системы, позволяя экономить не столько время, сколько оперативное пространство.

Наряду с Сенатом, Кварантией, Малым советом, магистратурами Совет десяти стал частью системы управления нового стиля, в полной мере заработавшей с начала XIV в. и дополнявшейся впоследствии еще более специализированными магистратурами. Со старых времен остались только институт дожей, Большой совет (в значительной степени реформированный и по составу, и по компетенции) и некоторые магистратуры высшего статусного порядка, такие как, к примеру, прокураторы Св. Марка. Система управления Венецианской республикой была полностью подчинена патрициату, что в полной мере выразилось в «серрате» Большого совета в конце XIII в., законодательно оформившей передачу власти из поколения в поколение на ретроспективной основе традиции, заслуг прошлых лет, знатности рода. Дробление институтов власти привело к развитию такого важного компонента восприятия права на власть, как престиж службы, вызвало появление ряда новых титулов и наименований, дополнило понятие «карьеры». Это приобрело особое значение в XVI–XVIII вв., когда вследствие потери ряда колоний, изменения финансового климата Европы и утраты Венецией лидирующих позиций в экономике континента многие семьи остались практически без средств к существованию и стал очевиден факт материального расслоения патрициата: сохраняя за собой неотъемлемое место во власти, они не лишались своего высокого социального статуса, что, в свою очередь, могло приносить им определенные дивиденды, в особенности при попадании на удачную должность. Система взаимодействия административных институтов ставила существенные препятствия злоупотреблению властью, при этом образовывая замкнутый цикл, при котором наиболее выдающиеся представители патрициата могли открыто претендовать на самые престижные посты в управлении, а оказавшиеся в трудном положении — небезосновательно рассчитывать на поддержку, в первую очередь в виде должностей, дающих возможность проявить себя как в самой Венеции, так и в ее колониях.

Венецианская республика была колониальным государством: небольшая по своими размерам, хоть и густонаселенная, метрополия управляла обширными территориями, расположенными за ее пределами. В колониальной экспансии Венеции XII–XV вв. исследователями выделяются «морское» (Адриатика, византийские территории, побережье Северной Африки) и «материковое» (т. н. терраферма города Тревизо, Падуя, Верона, Виченца с прилегающими областями, ряд городских центров Ломбардии, некоторые порты Юго-Восточной Италии) направления; осуществленные завоевания поставили перед венецианским государством вопрос о создании эффективной модели управления «на расстоянии», достаточно автономной и в то же время крепко связанной с центром.

Необходимо отметить актуальность темы развития и быта венецианских колонии в историографии; интерес к ней, ранее второплановой и пользовавшейся заметно меньшим вниманием со стороны исследователей по сравнению с перипетиями внутренней политики Венецианской республики, особенно заметно возрос в последние десятилетия XX в. Среди работ отечественных историографов следует отметить масштабные монографии Н. А. Соколова, С. П. Карпова (в рамках изучения Латинской Романии), С. В. Близнюк (в контексте изучения истории о-ва Кипр); важно отметить, что в исследованиях, выходящих и в нашей стране, и на Западе, рассматривались не только XII–XIII вв. (времена Крестовых походов и утверждения Венеции как колониальной державы), но и события более позднего периода, в рамках которого внимание уделялось множеству различных аспектов, от политики до культуры, общественных отношений, ментальности. Вероятно, определенным стимулом движения исследователей в этом направлении послужили геополитические изменения в современном мире, вследствие которых возрос интерес к синтезу культур, взаимодействию в сфере управления, вопросам «уживаемости» различных социальных и этнических групп в переменчивых условиях, создаваемых экономической и политической конкуренцией.

Колонии «кошель» Венеции и ее «вотчина»: оттуда в Республику Св. Марка поступали основные доходы. Полифония культур и этносов, разнообразие исторических путей и актуальных интересов венецианских морских колоний исключали возможность создания на этом направлении единой схемы, уместной в любой ситуации. В ряде колоний создавался полноценный венецианский административный корпус, с начальством и достаточно развитым бюрократическим аппаратом, в другие направлялись лишь несколько чиновников и военный гарнизон для их защиты и проведения в жизнь их решений. Во главе администрации чаще всего становился подеста, должностное лицо, назначаемое центральным венецианским правительством. Некоторые колонии, обычно не имевшие большого стратегического и экономического значения, но тем не менее важные для упрочнения венецианских позиций в том или ином регионе, отдавались на откуп целым семьям, которые переезжали туда на постоянное жительство. Чиновников из Венеции на местах было все же сравнительно немного; управление колониями, безо всякого сомнения, не было бы возможным без поддержки и вовлеченности в этот процесс местной знати. Следует отметить, что в отношении колоний иным был сам смысл, вкладываемый в понятие «присутствие во власти»: если отправление какой-либо должности в самой Венеции воспринималось как знак почета и эквивалент определенного социального статуса, то здесь на первый план часто выходил фактор доходности как один из самых убедительных доводов в пользу участия в рискованных предприятиях вдали от родного дома.

Несколько иной была ситуация в колониях на материке, составлявших комплекс т. н. венецианской террафермы. Первый шаг к завоеваниям на Апеннинском полуострове был сделан в первой половине XIV в., когда Венеция вследствие войны с падуанским синьором Каррара приобрела город Тревизо с округой (1339). В 1404–1406 гг. экспансия на терраферму получила существенное продолжение: отчасти в силу стечения обстоятельств, отчасти благодаря умелой дипломатии Венецианская Республика установила свою власть над некоторыми городскими центрами террафермы, среди которых были Верона, Виченца и Падуя. В 1419–1420 гг. Венеция добавила к своим владениям на материке Беллуно, Фельтре, Удине и Аквилею. С приходом к власти нового дожа Франческо Фоскари (1423–1457), ярого сторонника продолжения завоеваний на терраферме, Венеция вступила в долгую войну с Миланом, в результате которой сумела отвоевать у Висконти Брешию, Бергамо, Кремону и Крему (мир в Лоди 1454 г.). К концу XV в. владения Республики Св. Марка простирались практически на весь современный регион Венето и часть Ломбардии. Специфика этих территорий заключалась в том, что, будучи расположенными сравнительно недалеко от Венеции в географическом плане, они сильно отличались от нее по ряду социальных, экономических и культурных факторов. Противоречивое сочетание географической близости и социокультурной отдаленности требовало особого подхода к организации системы управления.

Об основных должностях венецианской администрации было сказано уже в т. н. Золотых буллах документах, официально закреплявших переход городов террафермы в сферу юрисдикции Венецианской Республики[85]. В тексте упоминались венецианские ректоры подеста и капитан; кроме того, было особо оговорено, что венецианские чиновники должны были занять все посты, подпадавшие под формулу merum et mixtum imperium, т. e. связанные с гражданскими и судебными функциями, а также военные должности. Как следует из тех же Золотых булл, а также из документов, изданных позднее, подеста осуществлял высшее руководство в сфере гражданских отношений, а также имел судебную власть, капитан же курировал военную сферу и все, что было с ней связано, включая контроль над состоянием крепостей и других оборонительных укреплений. Как и все основные чиновники Венецианской Республики, подеста и капитан избирались на заседаниях Большого совета. В первые годы венецианского господства на терраферме сложилась практика ежегодной смены ректоров; несколько позже эти сроки были увеличены до 16 месяцев, хотя нередко изменялись в зависимости от конкретного случая.

В своих действиях венецианские ректоры в основном руководствовались решениями Большого совета. Обычно они поступали на места в виде предписаний, касавшихся отдельных частных случаев, и при этом очень редко содержали отсылки к какому-либо прецеденту. Можно сказать, что подеста и капитан были своеобразным передаточным звеном, через которое осуществлялась связь между центром и подчиненными ему территориями. Инициатива с их стороны не отрицалась, но и не всегда приветствовалась; нередко центральные магистратуры Венеции принимали решение, противоречащее мнению одного из ректоров, и проводили его в жизнь. Венецианские ректоры, следовательно, были не столько автономными управленцами, сколько представителями интересов Венеции на подчиненных ей территориях, игравшими роль общих кураторов положения дел и контролировавшими самые разные сферы деятельности.

Ректорам в работе помогала группа компетентных чиновников, как правило, назначаемых Сенатом и ответственных за какую-либо область отношений — судебную, финансово-экономическую, военную. В юридических делах их советниками были направляемые из Венеции судьи со специализацией как в гражданском, так и в уголовном праве. Ряд чиновников (т. н. camerlengi или camerarii, члены Налоговых палат) курировали вопросы экономики, торговли, товарообмена, налогов, занимались подсчетом прибылей и расходов. Аналогичным образом специальные должностные лица осуществляли контроль за состоянием оборонительных укреплений, условиями содержания гарнизонов и прочими вопросами безопасности. В отличие от должностей этих чиновников, связанных с задачами более практической и более узкой направленности, положение подеста и капитана было во многом схоже в большей степени по атрибутике, в меньшей степени по значению со статусом дожа Венецианской республики: они являлись представителями Венеции, могущественного и богатого государства с богатой и славной историей, и их пребывание на терраферме должно было всецело этому образу соответствовать. В связи с этим особое внимание уделялось церемониалу — пышности одежд, обстановке парадов и встреч, особой процедуре вступления в должность и смены ректоров и т. д. Несмотря на тяготы послевоенного времени, практически сразу после завершения военных действий в городах террафермы была начата масштабная реставрация бывших синьориальных дворцов, переданных венецианской администрации; все гербы, надписи и другие знаки различия прошлых лет заменялись на изображения крылатого льва и девизы Республики Св. Марка.

Отдельной проблемой организации системы управления на терраферме стал поиск компетентных чиновников. Для большинства венецианских патрициев, плохо знавших Италию и не видевших в ней особых перспектив экономической выгоды, должности на терраферме не представляли никакого интереса. Терраферма была им незнакома и не казалась гостеприимной: в последнее время оттуда приходили только плохие известия. Все, от языка до быта, казалось им чужим; в первое время венецианцы, отправлявшиеся на службу, скажем, в Падую, везли с собой из Венеции даже поваров, чтобы те готовили им привычные блюда. Во дворцах размещалась внушительная охрана; многие горожане еще ждали возвращения потомков бывших синьоров, Скалигеров и Каррара, образ Республики-освободительницы мог в любой момент смениться в общественном мнении на образ Республики-поработительницы, а венецианская терраферма так же быстро стать антивенецианской. Отметим и невысокие размеры жалованья за службу: едва ли это могло заинтересовать венецианских патрициев, которые, оставшись дома, могли пополнить свое состояние существенно большими суммами. В первые годы венецианского присутствия на терраферме размер жалованья чиновников не только не увеличивался, но даже уменьшался (известен случай, когда ректоры Виченцы в конце октября 1404 г. оказались практически без средств к существованию), и лишь со второй половины XV в. ситуация начала изменяться к лучшему, во многом по причине постоянного возвращения к этой теме на заседаниях Большого совета по инициативе терпящих убытки патрициев.

Становление институтов власти и в морских колониях, и на терраферме всегда было непростым процессом. В отношении владений Венеции на континенте дополнительным затрудняющим фактором были непонимание выгоды, отсутствие информации, социальные предубеждения. Со временем ситуация изменилась: Венеция утратила лидирующие позиции на море и не имела более возможности играть роль ведущего государства Европы. В этих условиях Италия постепенно стала для венецианцев приоритетным направлением деятельности; рыбак и негоциант стал землевладельцем. Именно там, на венецианской терраферме, в XVI–XVII вв. расцветут виллы, совершенно особый вид искусства ландшафтов и интерьеров, на которых уже в XVIII в. с удовольствием останавливался для отдыха и импровизированных концертов путешествовавший с приятелем по р. По Карло Гольдони[86]. В первой четверти XV в. количество патрициев, уклонявшихся от службы на терраферме, было столь велико, что Большой совет назначал специальные штрафы за каждый отказ такого рода; впоследствии должность на терраферме (как и в морских колониях в свое время) стала важной ступенью государственной карьеры, поднявшись на которую можно было научиться всем тонкостям дипломатии, управления, поиска компромисса и прочей политической эквилибристики и смело идти дальше вверх или оставаться с высоким социальным статусом и стабильным источником дохода.

В завершение нашего обзора необходимо сказать несколько слов о т. н. венецианском мифе — комплексе элементов различного характера, призванных подчеркнуть величие, мощь, богатство истории и уникальность Венецианской республики. Гибкость, дееспособность и историческая долговечность венецианской структуры управления были связаны не только с продуманной организацией административных институтов, но и с богатой, тщательно создаваемой и оберегаемой традицией. Именно о ней и пойдет речь в заключительном разделе нашего обзора; без упоминания о венецианском мифе исследование системы управления Республики Св. Марка было бы неполным, и эта тема в последнее время набирает заметный вес в историографии. В данном случае основным источником информации являются предметы искусства, ибо именно в них венецианский миф получил свое конкретное выражение; аналогичным образом необходимо присмотреться к литературным произведениям, в частности к описаниям истории Венецианского государства. Тем не менее следует отметить, что все эти источники, по сути, повторяют и воспроизводят то, что незримо присутствовало во всей системе институтов управления Республики, являясь его основой и главным «цементирующим» материалом. Венецианская республика — один из редчайших примеров столь долговременного сохранения традиций о прошлом, на которых основывалась вера в столь же уникальное будущее. «Горизонты мифа» (по удачному выражению французской исследовательницы Элизабет Крузе-Паван, автора одноименной монографии) широки, и охватить их в нескольких строчках не представляется возможным; постараемся отметить реперные точки его развития как социокультурного явления.

Термин «миф», принятый в современной историографии, следует понимать не как «сказку», но как «сказание», а также как «чудо»; это преисполненный величия рассказ о чудесном государстве, родившемся, будто бы по воле высших сил, среди бескрайних вод и в них обретшем процветание. Венеция уникальна и по природе, и по истории, а следовательно, вскоре после рождения предсказуемо наступает период славы и могущества, когда она без какого-либо, скажем откровенно, преувеличения становится ведущим государством Европы (читай: мира), «главным банкиром», успешным предпринимателем, бесстрашным завоевателем. Всем этим Венеция обязана безупречности своей административной системы, патриотизму граждан и благоволящим к ней небесам.

Все это может быть прочитано с ироничной интонацией, которая здесь совершенно неуместна: венецианский миф был основан на абсолютно реальных фактах. Географическое положение центра Республики ев. Марка, бесспорно, уникально; в развитое Средневековье Венеция действительно держала в своих руках все основные финансовые потоки Европы, ей принадлежало «полмира» от торговых кварталов Константинополя до Крита, Кипра, городов североафриканского побережья — и приоритет на море, который никто (по крайней мере до XVI в.) не осмелился оспорить. Идея «избранности» Венеции, заложенная в основу «мифа», получает, таким образом, историческое подтверждение, что уникально уже само по себе. Следовательно, здесь нет речи о том, чтобы выдать желаемое за действительное. Жанр прославления родного города был на первых ролях в городской культуре, но никогда авторы не могли похвастаться столь нечастым применением приема художественного преувеличения. Таким образом, первой важной чертой венецианского мифа является его «немифичность», если понимать слово «миф» как вымысел; пестрое покрывало риторики было наброшено на прочный каркас исторических фактов.

Вторая особенность венецианского мифа — его аудитория. Внутри Венеции не происходило каких-либо событий, которые считались бы значимыми по шкале политических ценностей среднестатистического итальянского города (особенно в эпоху коммун): здесь не было борьбы за власть и связанной с ней перетасовки социальных сил. Идея стабильности венецианских институтов, следовательно, была мало востребована в самой Венеции в силу своей очевидности для подавляющего большинства населения. Главной аудиторией в данном случае были иностранные гости. Первое произведение, которое с полным основанием можно причислить к источникам «венецианского мифа», была хроника, написанная дожем Мартино де Каналь на французском языке: совершенно очевидно, что автор не только допускал, что его будут читать за пределами Венеции, но и сознательно шел к этому. Вклад самих иностранцев в развитие мифа едва ли не больше, чем вклад венецианцев: «венецианское чудо» часто рассказывалось на иноземном языке. Одним из ярчайших примеров в данном случае является творчество Филиппа де Коммина, посла французского короля Карла VIII в Венеции, прибывшего в лагуну в 1495 г. В своих воспоминаниях он без устали писал о необычности, уникальности, неповторимости этого города: казалось, что весь он стоял на воде, и постройки — церкви, монастыри, дома — словно восставали прямо из моря. Венецианцы, прекрасно зная, какой эффект производит их родной город на впечатлительных иностранных гостей, устраивали наиболее почетным из них специальные экскурсии, начинавшиеся обычно с «венецианского ожерелья» — Большого канала, искусно обрамленного фасадами дворцов. Гости обращали внимание не только на берега, но и на обилие лодок: движение было весьма затрудненным, Большой канал был основной артерией, и это бурление жизни в мраморно-золотых декорациях набережных производило неизгладимое впечатление: тот же де Коммин называл Большой канал «лучшей улицей в мире». По Большому каналу, пройдя мимо Арсенала, экскурсионная процессия торжественно прибывала ко Дворцу дожей. В подавляющем большинстве ошеломленные участники обращались к дожу со словами бесконечного уважения, испытываемого к нему как к правителю города, которому нет равных ни по красоте, ни по могуществу; впоследствии многие повторяли это в своих записях.

Элементы, так или иначе подлежащие трактовке в контексте венецианского мифа, имеются в большом количестве произведений. Сравнительно малоизученным среди них остается неоконченный трактат "De República Veneta". Его автор Пьер Паоло Верджерио был родом из Падуи, служил при дворе падуанских синьоров Каррара и затем, после того, как город был завоеван венецианской армией, а бывшие правители изгнаны или казнены, на некоторое время переехал в Венецию. Наброски "De República Veneta" были сделаны, как представляется, в 1411 г. (этот вопрос остается дискуссионным). Общий тон повествования задается уже первой фразой: «Венецианская республика превосходна системой своего управления». В дальнейшем основная идея трактата — уникальность Венеции — подкрепляется рядом других аргументов; их поиск начинается с далекого прошлого (когда жители страны венетов, владевшие обширными территориями на континенте, приняли решение обратиться в сторону моря) и завершается настоящим: Венеция в изображении автора предстает величественным государством, связанным благодаря торговле со всеми крупнейшими городами мира. Основу ее процветания составляет море. Эта мысль проходит через все повествование, подчас превращая Венецию в остров посреди бескрайних морских просторов; море служит для жителей города защитой, оно приносит им выгоду, с ним связана их жизнь, их окружение, их внешний вид, их помыслы, свидетельством этого является даже воздух, наполненный, по словам автора, каплями воды. Подобные рассуждения занимают в трактате значительно больше места, чем, к примеру, рассказ о венецианских органах управления; о каждом из них говорится всего несколько слов (о Совете старейшин, Совете десяти, магистратурах, осуществляющих контроль над торговлей). Заключительный пассаж посвящен происхождению знатных патрицианских семейств, некоторые из которых ведут свою историю от древних римлян (Марчелло, Квирини, Корнелио), а также от городов, из которых когда-то в прошлом прибыли в Венецию их предки: Тревизан, Пизауро, Полано и др.[87]

По своему замыслу и по стилистике сделанных набросков трактат "De República Veneta" близок к «инкомиям» — произведениям, становившимся способом прославления того или иного города и писавшимся, как правило, их жителями. В эпоху Возрождения подобные труды появлялись во многих городах Апеннинского полуострова (особенно в этом плане заметно творчество флорентийских гуманистов). Произведение Верджерио при внешней наивности (которую едва ли можно списать на неоконченность) является подтверждением того факта, что венецианский миф был выражением общепринятого взгляда на Венецию, «суммой впечатлений»: самого Верджерио, выходца из Падуи, из-за войны потерявшего место учителя при синьориальном дворце и статус главного городского сочинителя, едва ли можно упрекнуть в экзальтированном патриотизме по отношению к Светлейшей Республике. Тем не менее в его трактате (причины написания которого также вызывают много споров) переданы все компоненты мифа, что говорит, во-первых, о популярности этих идей в венецианском обществе того времени, а во-вторых, о том, что «миф» о Венеции (здесь уже понимаемый как «сказание») был широко известен на материке.

Политика и культура всегда взаимосвязаны; как писал Соломон Волков, «те, кто утверждает обратное, тоже делают политическое заявление». Богатый инструментарий мифа мог быть успешно использован — и использовался — в политических делах, причем как за пределами Венецианской Республики, так и внутри нее, а именно в колониях. Прикладной характер мифа еще одна важная его черта. Миф и политическая система тесно переплелись, стали частью друг друга, их синтез практически не позволяет нам определить сейчас, где заканчивался миф и начиналась чистая политика. Сам характер власти и замкнутость слоя власть предержащих стали частью мифа, что прекрасно отражено, к примеру, у Фенимора Купера, описывавшего «мрачные своды Дворца Дожей, священного места, куда вход дозволен только посвященным». Миф, как и религия, основан на вере в совершенство, которое в Венеции подтверждалось на иррациональном уровне, от противного: государство с изъянами в этой ситуации просто не смогло бы существовать. Элементы мифа в административной системе выражались в постоянных отсылках к величию Венеции через систему знаков власти, гербов, девизов, изображений святого Марка и крылатого льва, ритуалы церемоний, обстановку дворцов, кодекс обращений, торжественность заседаний и государственных мероприятий.

Филипп де Коммин в своих описаниях неоднократно употребляет слово triomphant, в контексте «торжества» города над стихией, над обстоятельствами, навязанными судьбой. Здесь присутствует очевидный отсыл к риторике Римской империи: Венеция, как и Рим, вправе гордиться своим могуществом, великим прошлым, великим настоящим и предполагаемо великим будущим. Не случайно ряд исследователей выдвигали тезис о том, что Венеции в эпоху Итальянских войн, в особенности после распада Камбрейской лиги, было под силу стать главным государством Италии, а то и объединить под своей властью весь полуостров (остальные государства-конкуренты в тот момент действительно угрозы не представляли). Этого не произошло по разным причинам, к которым историки еще не раз обратятся в своих работах. Несомненно, что для совершения столь радикального переворота необходим особый инструментарий как политического, так и духовного свойства. В этой связи важно отметить, что венецианский миф при всех предпосылках к этому не имел ярко выраженной националистической составляющей, утверждал превосходство Венеции, а не венецианцев (заслуги которых отмечались в связи с их ролью в жизни государства). Вероятно, причина этого — в замкнутости власти и ограничении доступа к гражданству, что автоматически снимало проблему поиска других критериев избранности, в том числе национальных. Венецианский миф остался, следовательно, культурным и лишь отчасти социокультурным феноменом, не распространившись дальше определенных пределов, зачастую легко преодолеваемых явлениями такого масштаба. Однако он надежно связывал воедино структуру управления Венецианской республики, не распавшуюся даже тогда, когда времена величия безвозвратно ушли. Во многом благодаря умению беречь прошлое не в ущерб настоящему венецианское общество находило — пусть и до определенного момента — аргументы для того, чтобы стабильность не превратилась в застой, даже при общей отрицательной направленности обстоятельств, что под силу лишь действительно великому государству.

Обширные территории Пиренейского полуострова входили в состав Римской империи как провинция Испания к (Hispania). Это название закрепилось за ними и использовалось как средневековыми хронистами и королевскими писцами, так и учеными последующих эпох. В отдельную область, а затем и королевство выделилась лишь Лузитания, о которой обычно писали особо. Таким образом, под средневековой Испанией понимается целый ряд государственных образовании, рождавшихся и уходивших в Лету, сливавшихся и распадавшихся, имевших различную систему управления и формы государственности, но неизменно находившихся в тесном взаимодействии и взаимном влиянии, что, безусловно, нашло самое непосредственное отражение и в потестарных институтах. Последнее обстоятельство наряду со сложившейся историографической традицией позволяет нам объединить в общий раздел вестготский, аль-андалусский, кастильский, наваррский, каталонский и арагонский материалы.

Средние века и раннее Новое время были для Пиренейского полуострова эпохой сильнейших политических трансформации, что, разумеется, придало властным институтам и возникшим здесь должностям известное своеобразие. Вестготское королевство, возникшее на месте римской провинции, унаследовало многое в представлениях о природе и функциях публичной власти у римлян, что ярче всего прослеживается по сочинениям ученых-эрудитов той эпохи, законам. В то же время германские порядки обладали не меньшим влиянием, поначалу переплетаясь в сфере управления с римскими, а постепенно и потеснив их, благодаря чему частноправовые отношения в Испании, как и в остальной Западной Европе, преобладали, нагляднее всего воплощаясь в таком институте, как Двор.

Испанской особенностью следует считать и то обстоятельство, что оформление государственности и выработка теоретической и законодательной базы политической власти шли при активном участии церковных иерархов. Влияние христианской церкви, безусловно, присутствовавшее не только на Пиренейском полуострове, здесь, однако, приобрело институциональную форму в виде Толедских соборов, акты которых до сих пор остаются неоценимым источником по интересующему нас предмету.

Еще одним немаловажным фактором, под воздействием которого складывались придворные должности Вестготского королевства, был опыт северного соседа — Франкской державы.

Раннесредневековые источники, к сожалению, сообщают мало сведений о местном управлении, гораздо больше внимания уделяя должностям центрального аппарата, хотя и они представляются весьма расплывчато, что во многом было связано с соединением в них публичных и частноправовых функций.

В VIII в. Вестготская монархия пала под ударами мусульман, и на территории Испании возникло обширное государство, по природе своей теократическое, получившее в современной научной литературе название Аль-Андалус. После недолгого периода становления власти, когда все управление было сосредоточено в военных структурах, Аль-Андалус пережил административную реформу, следствием которой стало быстрое формирование центрального аппарата с четко выраженной иерархией должностей, который специально предусмотренным образом сообщался с местными органами управления.

Особенностью центральной администрации Аль-Андалуса было ее разделение на две части государственную канцелярию и финансовое ведомство, которое отличалось наибольшей централизованностью. Такой порядок стремились сохранять даже во времена политического упадка.

Примечательно, что система управления, созданная в Кордове, воспроизводилась по мере возможностей и после исчезновения Халифата с политической карты — в разрозненных мелких мусульманских государственных образованиях, имевших скорее монархическую форму правления, нежели теократическую.

История Аль-Андалуса изобилует сочинениями, опираясь на которые можно реконструировать общую картину должностей и потестарных институтов, среди которых и хроники, и истории, и юридические трактаты, и сборники фетв, и биографические словари, и художественная литература, и надгробные эпитафии.

Мусульманское присутствие оставило глубокий след в системе управления и в наименовании должностей, существовавших уже в рамках христианских королевств Испании. В наследство Кастилии и Арагону досталась, кроме того, конфессиональная многоукладность, свойственная мусульманскому обществу и аппарату, вызвавшая к жизни многие характерные только для Испании должности, в ведении которых находилось управление мусульманскими и иудейскими общинами или контроль над ними.

Рядом с обширными мусульманскими владениями на севере полуострова продолжали существовать небольшие христианские графства и королевства, не имевшие ни возможности, ни потребности сохранять вестготский опыт. Об их управлении осталось не так много свидетельств, которые собираются по крупицам в хрониках и актовом материале. Частноправовые начала устроения власти имели здесь первостепенное значение, что проявилось и в концентрации публичных и частных функций во дворце государя Palatium, и в формировании королевской курии, испытавшей сильное франкское влияние, и в высокой самостоятельности территориальных управителей. Последнее обстоятельство было напрямую связано с условиями Реконкисты и постепенно привело к складыванию сеньориального управления. Однако роль монарха по-прежнему была весьма высокой, чему в немалой степени способствовало право государя распоряжаться ресурсами всего королевства, а не только своим патримонием. Можно утверждать, что его власть была значительно крепче и обеспеченнее, чем власть других европейских монархов.

Уже во второй половине XII в. на заседаниях королевской курии появлялись представители от городов, что дает исследователям основание говорить о возникновении на Пиренейском полуострове одних из первых в Европе сословно-представительных органов кортесов. Прошения, поступавшие в королевскую курию от сословий, и принимавшиеся королем решения и законы нашли отражение в актах кортесов.

С успехами Реконкисты на Пиренейском полуострове сложился особый институт королевских управителей пограничных земель, концентрировавших в своих руках власть над обширными территориями.

Ещё одной своеобразной чертой местного управления начиная с XIII в. явилась развитая муниципальная администрация, бравшая на себя функции по управлению городом и округой. С конца столетия королевская власть начала активно поддерживать консехо, т. к. была в них заинтересована и, стремясь контролировать городские органы самоуправления, назначала туда королевских должностных лиц.

XIV в. принес много нового в систему центрального аппарата, переживавшего эпоху реформирования и упорядочивания, с одной стороны, которая хорошо известна по королевскому законодательству и регламентам, а с другой стороны, сильно разросшегося в том числе и за счет почетных должностей. В это же время оформляется как самостоятельный и централизованный орган королевской администрации канцелярия. Публичные должности постепенно переходят в ведение юристов, отделяясь от частных дворцовых.

Известным своеобразием отличалась система управления Арагонской Короны, поскольку она представляла собой в классическое и позднее Средневековье конфедеративное государство, объединявшее под рукой одного монарха земли, которые обладали автономным статусом и собственными органами сословного представительства и центрального аппарата. Стремление отстаивать свою политическую независимость в рамках Арагонской монархии наиболее ярко проявилось в оформлении специального, призванного контролировать деятельность государя, органа — т. н. Дипутасьон, возникшей в Каталонии и имевшей серьезный политический вес.

О потестарных институтах и должностях, существовавших на Пиренейском полуострове в классическое Средневековье, мы узнаем, кроме того, из фуэро, королевского законодательства, в том числе из обширных сводов законов, таких, например, как Семь Партид короля Альфонсо Мудрого, из грамот, королевских и сеньориальных, из монастырских и соборных формуляриев и документов, из актов городских советов, самыми знаменитыми из которых являются установления Барселонского совета — т. н. «Обычаи».

В позднее Средневековье к уже традиционным источникам прибавляются королевские Ордонансы, регламентировавшие жизнь двора, устанавливавшие правила работы канцелярии и других ведомств; юридические трактаты, обязанные своим появлением обострившемуся интересу к римскому праву и потребностям переосмыслить вопрос о природе королевской власти, унифицировать систему управления государством; подробнее и многочисленнее становятся хроники.

Государство, сложившееся на Пиренейском полуострове после вестготского завоевания, формировалось на скрещении германских и позднеримских традиций и под сильным влиянием христианской церкви. Это сказалось и в представлениях о природе королевской власти и государства, и в составе и характере государственных институтов.

В вестготскую эпоху существовало абстрактное понятие государства, не персонифицированное полностью в государе. Вестготское право и правовая мысль различали короля, королевство и подданных как составляющие части государства. Король (rех, princeps) должен был осуществлять политическую власть ради общего блага. Он же представлял государство; владения короны как института не совпадали ни с королевством, ни с владениями короля как частного лица, и после смерти монарха первые переходили его преемнику на престоле, последние же делились между его детьми согласно нормам наследственного права. Первоначально государь мыслился как глава вестготов-завоевателей — Rex Gothomm, но позже стал именоваться и Rex Hispaniae. При Леовигильде (568–586) в символике королевской власти к мечу и знамени вестготских королей были добавлены римские скипетр, корона и пурпурная мантия, а Рекаред (586–601) присоединил к своему титулу по примеру римских императоров титул Flavius, которым пользовались и его преемники. Король при восшествии на престол приносил подданным клятву в том, что он будет править по справедливости и защищать веру, церковь и королевство. Он обладал всей полнотой власти согласно законам и, в частности, возглавлял административный аппарат королевства и органы правосудия, мог назначать и смещать должностных лиц.

Понятие королевства (regnum, patria, terra) объединяло в себе его территорию и население, независимо от этнической принадлежности. Его территория считалась единой и не должна была расчленяться. Королевство обладало собственной казной, не тождественной королевской, и его интересы ставились выше интересов короля.

Подданные (subjecti, subditi, populus) составляли третий элемент государства. Отношения, которые связывали их с королем и государством, имели публично-правовой характер. В частности, в ответ на клятву монарха и подданные приносили клятву верности королю. Взаимная клятва понималась как заключение пакта между королем и народом, т. е. составляющими государства. Изначально источником политической власти считалось собрание всех свободных вестготов, которые делегировали ее вождю или королю. Позже его место занял съезд знати.

Право подчеркивало разницу в этих трех понятиях: король, королевство, народ (или подданные), в частности, рассматривая как особые преступления contra principem, contra patriam и contra gentem. Королевская власть воспринималась как инструмент для достижения общественного блага. В функции государя входила защита королевства от внешней и внутренней опасности, обеспечение правосудия через законы и суды, защита и покровительство церкви. Эта теория не всегда, естественно, воплощалась в жизнь, и на практике элементы частноправовых отношений были достаточно сильны. Это проявлялось, например, в институте верных короля — fideles regis, которые, вырастая из королевской дружины и свиты, формировали в то же время и его двор как институт управления.

Таким образом, королевская власть в вестготской Испании (в отличие от Франкского королевства) никогда не имела исключительно патримониального характера. Существовала отчетливая разница между королевским домом и королевством (или родиной), общностью, объединенной территорией и населением, которой король управлял, но которая не принадлежала ему по праву собственности, из-за чего он не мог распоряжаться ею или разделить ее между наследниками. Монархия составляла единственное выражение верховной власти. В последней четверти VI в. Леовигильд, установив свою власть над всей страной и изменив королевский церемониал на византийский манер (неизвестный ранее вестготам), заметно укрепил королевскую власть. Сделав своих сыновей Герменегильда и Рекареда соправителями, а затем и наследниками престола, он ввел в политическую жизнь новый фактор, который в VII в. стал особенно актуальным.

В самом начале VII в. с угасанием королевского потомства Леовигильда власть в Испании переживает институциональный вакуум и, как следствие, смуты. Все это послужило причиной формирования доктрины и письменного законодательства касательно двух фундаментальных тем публичного права: проблемы происхождения и легитимности власти и установления порядка наследования престола.

Автором политической доктрины легитимности христианской королевской власти стал Исидор Севильский (ок. 560–636). В «Этимологиях» и «Сентенциях» он сделал упор на легитимность как важнейшую составляющую истинной королевской власти. «Короли характеризуются, писал он, справедливым управлением (и отсюда даже происходит их название: reges a regendo et recte agendo), в противном случае имя и статус короля могут быть утеряны».

Теория легитимности, сформулированная Исидором как политическим мыслителем, конечно, была умозрительной, оторванной от реальной жизни испано-готского общества. Значительно более характерно для этого общества другое представление о легитимности королевской власти, которое прослеживается у хронистов поздней Римской империи и у того же Исидора в его исторических трудах: дурной король не будет тираном, но им будет узурпатор королевской власти, мятежник, восставший против того правителя, который обладает легитимной властью.

Каким же был законный путь к власти в Испании VII в.? Этот вопрос заставляет обратиться к старой проблеме наследования в вестготской монархии. Известно, что вестготское право V и VI вв. не стремилось зафиксировать письменно нормы наследования, в то же время на практике бытовало общегерманское представление о выборном характере королевской власти. Впрочем, в течение этого периода она, как правило, передавалась внутри правящей фамилии. Этот вопрос впервые был подвергнут юридическому регулированию на IV Толедском соборе.

IV Толедский собор (633) обладал четко выраженным учредительным характером. Принятый этим собором объемный 75-й канон был посвящен важным и насущным политическим вопросам и установил принцип выборности при замещении вестготского трона. V, VI и VIII Толедские соборы (636, 638 и 653 гг.) выработали нормы проведения выборов. Выборщиками были епископы и палатины (придворные магнаты и советники), а для того, чтобы быть выбранным, необходимо было удовлетворять определенным требованиям: быть готом, знатного рода и добрых обычаев; не иметь зависимого происхождения, не быть постриженным или подвергнутым наказанию острижением. VIII собор постановил, что выборы должны проводиться в Толедо или в том месте, где почил монарх, и недвусмысленно лишил права быть выбранными тех, кто пытался занять трон при помощи заговора или народного возмущения.

Однако и теперь по большей части эта система не применялась. Из девяти монархов, живших после IV Толедского собора, только двое Вамба и Родриго или, возможно, трое, если считать Хинтилу достигли власти в силу выборов. Остальные обретали корону иначе: Хиндасвинт по наследству и в результате предшествовавшего соправительства, другие — по назначению правящего монарха. Все это предполагало нарушение установленной процедуры выборов, что, впрочем, не воспринималось в большинстве случаев как основание для нелигитимности. Мосарабские и астурийские хроники, испытавшие влияние вестготской историографии, называли «тиранами» Хиндасвинта и Эрвигия, провозглашенных королями в результате дворцовых интриг. Но ни одно из других невыборных замещений трона не воспринималось как незаконное. В свою очередь, соборное законодательство запрещало как незаконные методы соприсяжничество и восстание, но никогда не высказывалось против наследования, соправительства или королевского назначения, что на практике широко использовалось. За всю историю Вестготской Испании ни к кому из королей, пришедших к власти одним из указанных способов, не относились как к «тирану», не обладающему легитимным статусом. Видимо, выборность была предпочтительной процедурой замещения трона для вестготской аристократии. Однако на практике она применялась прежде всего в тех случаях, когда царствующий монарх не назначал преемника.

Сравнительно редкое применение выборной процедуры при реальном вступлении на вестготский престол не исключало возможности формального акта выборов или провозглашения нового монарха знатью и епископами в рамках официальной церемонии восшествия на престол, зафиксированной в источниках VII в. Новый правитель должен был принести клятву защищать католическую веру, покровительствовать Церкви и управлять народом справедливо. После этой клятвы подданные, в свою очередь, клялись в верности королю: придворные магнаты — лично на Совете, а прочие подданные в присутствии специальных королевских посланников (discussores iuramenti), которые ради этого объезжали земли королевства.

Монетные изображения вестготских монархов в диадемах заставляют думать о возможной коронации короля во время его провозглашения, но из всех церемоний, включенных в Ordinatio principis (документ, трактующий коронационный порядок), наиболее символичным было помазание короля. Вестготская монархия в Испании впервые в христианском мире ввела помазание своих королей, возрождая древний обычай царей Израиля. Помазание, придавая сакральный характер личности монарха, стало самым весомым критерием легитимности. Поэтому короли, обладавшие сомнительными правами на титул, как Эрвигий, спешили принять помазание, а хроники последнего вестготско-католического периода особенно внимательны к точной дате помазания государя.

В «Истории Вамбы» Св. Юлиана содержится очень яркое описание помазания этого короля. Вамба (672–680), возможно, не был первым помазанником, но именно его помазание впервые зафиксировано источниками, после него все вестготские короли проходили этот ритуал. Косвенные данные источников, в том числе постановления IV Толедского собора, позволяют предположить, что и до Вамбы существовали короли-помазанники. И напротив, очень трудно обозначить определенный момент, когда помазание было введено раз и навсегда. Скорее всего, поначалу оно не воспринималось как обязательное: например, Лиува II (601–603), юный сын Рекареда от незнатной женщины, был помазан, а Виттерих (603–610), пришедший к власти, убив этого короля, напротив, помазан не был и всячески демонстрировал возврат к готским обычаям и неприятие церкви. Возможно, именно IV Толедский собор благодаря своему учредительному характеру способствовал оформлению понятия «король-помазанник» применительно к христианской монархии. Во второй половине VII в. регулярность, с которой новые короли принимали помазание, и серьезность, с которой к нему относились, подтверждается скрупулезной регистрацией его даты, при помощи которой теперь обозначалось начало каждого царствования.

Институты центральной системы управления вестготской монархии не обладали фиксированным юридическим статусом и функциями, и их деятельность и полномочия не были отрегулированы; часто невозможно обозначить даже их конфигурацию. Поэтому обрисовать устройство верховных органов управления Толедского королевства (такое название государства вестготов принято в научной литературе благодаря той центральной политической роли, которую на протяжении веков играл Толедо) возможно лишь в самом общем виде.

Власть вестготского монарха распространялась на все сферы публичной жизни королевства. Однако осуществление этой власти требовало привлечения и сотрудничества различных институтов, которые помогали государю в управлении и обеспечивали нормальное функционирование центральных служб администрации. Постоянным органом, занимавшимся текущими делами управления, был институт должностных лиц при дворе Дворцовая служба (Officium palatinum), который во многом повторял структуру императорского двора позднего Рима. Также собирались политические ассамблеи, разные по своей природе и полномочиям (см. ниже).

Officium palatinum состоял из начальников различных служб дворца старших дворца (maiores palatii) и из подчинявшихся им младших официалов (juniores или minores palatii). Как правило, это были магнаты, обладавшие графским титулом (comes), в ведении каждого из которых находилась определенная служба. Граф-казначей (comes thesaurorum) стоял во главе казначейства и архива. Граф патримония (comes patiamomi) отвечал за управление публичным фиском и имуществом короны — патримонием. Граф нотариев (comes notariorum) возглавлял королевских писцов и нотариев. Граф охранников (comes spataliorum) был начальником королевской охраны. Граф-спальничий (comes cubiculorum) считался смотрителем королевских покоев. Граф-стольник (comes scanciarum) ведал столом и дворцовым погребом, а граф-конюший (comes stabuli) — королевскими конюхами и конюшнями. Наконец, к дворцовым должностям принадлежал и граф города Толедо (comes civitatis Toledanae) — правитель и судья королевского города Толедо. В Officium palatinum входили также епископы прилежащих к Толедо диоцезов и жившие при дворе знатные юноши. Кроме того, короля окружали свита, соратники и графы (socii, satellites и comites), исполнявшие его поручения.

Члены Of fidum palatinum входили в состав более широкого института, который получил название Дворца (Palatium) или Королевского двора (Aula regia, Aula regis). Оба термина часто употреблялись в текстах и документах того времени без определенной точности и не строго. Officium palatinum был только одним из элементов Aulae regis. По крайней мере с VII в. в нее вливаются и магнаты, не занимавшие определенных должностей при дворе, но связанные с королем узами, сходными с коммендацией, что было проявлением германской традиции. Они были наиболее влиятельной частью придворного окружения короля (seniores palatii, illustres viri ex officii palatini) и нередко обладали титулом графа. Наименование viri illustres было заимствовано вестготами из системы иерархии аристократии Поздней империи и прилагалось без строго определенного значения к представителям придворной знати. В Aula regis присутствовали и высшие сановники местной администрации герцоги, графы и судьи (duces, comites vi judices[88]), и призванные королем ко двору представители знати (procures), и члены королевской свиты. Сюда входили и епископы Толедского региона или те, что временно находились при дворе.

Aula regis — политическая ассамблея, собиравшая высшую светскую и церковную аристократию королевства, — рассматривала наиболее важные дела: вместе с Aula regis король вырабатывал законы, обсуждал политические и военные вопросы, выносил судебные решения. Aula regis выступала также в качестве королевского совета или королевского суда (audientia regis), но всегда как совещательный орган, и государи не были обязаны подчинять свои решения ее мнению или добиваться согласия ее членов. Здесь же в основном проходили немногочисленные в VII и VIII вв. выборы королей.

Толедские соборы (Concilii Toledanae) тоже играли важную роль в публичной жизни Испании VII в. Они представляли собой еще один совещательный орган государственной власти, созывавшийся государями. Со времени правления Рецесвинта (649–672) аристократы из числа viri illustres, назначаемые королем, участвовали в наиболее важных из Толедских соборов и подписывали их акты. Вместе с тем соборы вмешивались в важные мирские дела и осуществляли по отношению к светской администрации директивные и инспекторские функции, а по своему составу превратились в смешанные церковносветские советы. Все важнейшие вопросы, встававшие перед Испанией на протяжении многих лет, решались на Толедских соборах, и все королевские законы проходили здесь обсуждение и одобрение.

Наконец, были большие ассамблеи, в которых вместе с магнатами из Aula regia участвовало много воинов из вестготского войска (exercitus). Такие собрания не имели характера постоянного и регулярного института в политической жизни королевства, однако они представляли собой форму наиболее широкого народного участия в публичных мероприятиях власти, которая была зафиксирована для Вестготского королевства. Собирались они только в чрезвычайных обстоятельствах, предполагавших созыв войска, представлявшего собой не только военную, но и политическую силу. Подобные ассамблеи уходили корнями в VI в., а в толедский период собирались лишь дважды. В 631 г. вестготское войско, находившееся в Сарагосе, сместило с престола Суинтилу и провозгласило королем Сисенанда; в 673 г. в Ниме все войско со своими военачальниками присутствовало на большой судебной ассамблее короля Вамбы.

В Позднюю империю вся территория Пиренейского полуострова, на котором раскинулось Вестготское королевство, делилась на пять провинций (provinciae): Таррагонская, Картахенская, Бетика, Лузитания и Галисия. Их центральными городами были соответственно Таррагона, Картахена (а затем Толедо), Севилья, Мерида и Брага. Территории к северо-востоку от Пиренеев, входившие в состав Толедского королевства, составляли шестую провинцию Нарбоннскую Галлию, или Септиманию, с центром в Нарбонне. Вероятно, на основе проходившей на севере полуострова укрепленной линии — limes hispanicus, защищавшей вестготов от враждебного населения Кантабрийских гор, в VII в. были образованы особые военизированные территории. Они тоже назывались провинциями, и их возглавляли герцоги (duces). Одной из них могла быть провинция Кантабрия с укрепленным городом Амайа в качестве главного центра, герцогом которой был Педро, отец астурийского короля Альфонсо I. Другой возможной провинцией следует назвать более западную — Астурийскую.

В римское время титул правителя такой провинции бывал разным и со временем менялся: к концу римского владычества — ректор провинции (rector provinciae). Вестготы сохранили римское административное деление на провинции, только во главе их стояли теперь вестготские военачальники герцоги (duces). Вестготы обычно называли duces (dux) — вождями высших предводителей войска, которые еще в V в. возглавляли военные подразделения вестготских племен. Но в Испании природа и функции этой должности несколько изменились. Так, вождь, поставленный в Мериде в конце V в., руководил войском и воплощал вестготскую власть над всем регионом; в то же время он решал вопросы гражданского управления и в согласии с католическим епископом занимался делами публичными. Первоначально вестготским вождям подчинялись и продолжали управлять провинциями римляне ректоры и судьи провинций (rectores и judices provinciae). В середине VI в. функции ректоров также перешли к герцогам, которые стали во главе военной и судебной администрации, а в источниках провинция нередко стала именоваться ducatus.

Герцоги занимали высшую ступень на лестнице местной власти в Толедском королевстве. Касаясь их в своей «Истории Вамбы», Св. Юлиан использует выражение Officium ducum (герцогская служба), как если бы существовала их особая общность (ordo). При этом одни герцоги оставались исключительно военными предводителями, а другие, продолжая руководить гарнизонами и военными отрядами, становились во главе провинциальной администрации.

С уверенностью говорить о многих институтах вестготской местной администрации почти невозможно, главным образом потому, что основными источниками являются тексты законов, использующие полисемантичные и неточные термины, тем более что зачастую в силу инертности и традиционности раннесредневекового права они содержат застывшие реалии предшествующей эпохи. Поэтому будет корректно дать лишь общие очертания местной системы управления вестготов, останавливаясь на том, о чем можно говорить уверенно.

В VII в. местная администрация состояла из двух групп должностных лиц. Земли патримония (Patrimonium), относившегося к фиску, которые представляли собой весьма значительную часть королевства и были заселены работавшими на них сервами, управлялись прокураторами или вилликами (procuratores или villici). Они собирали с сервов налоги и повинности и представляли их в судебных делах. Остальные территории с городами и юридически свободными деревнями относились к юрисдикции провинциального управления.

В испанистике много обсуждается проблема сохранения римских институтов в управлении вестготскими землями. Сегодня историки склонны считать, что в V–VI вв. пережитки или остатки римской системы существовали и функционировали. Известны и попытки королевской власти вводить должности по римскому образцу: Амаларих (507–531), например, учредил должность «префекта Испании», впрочем, довольно быстро исчезнувшую и более никогда не возобновлявшуюся. Самым романизированным пространством было муниципальное, уже само по себе являвшееся римским наследием. К муниципальному управлению относились магистраты, курия и куриалы. Эти институты местной власти известны на Пиренейском полуострове практически на протяжении всего вестготского периода. Они исчезали постепенно, в зависимости от обстоятельств каждого конкретного города и местечка, без усилии центральной власти; к моменту столкновения Вестготского королевства с мусульманами испано-римские структуры местного управления, без сомнения, уже канули в Лету.

Пустота, образовывавшаяся вследствие отмирания муниципального управления, заполнялась королевскими официалами. В городах вестготы ставили должностных лиц, которые управляли городом и окружающей его территорией. С упадком муниципального строя они стали восприниматься как правители территориальных округов, несмотря на сохранение прежней терминологии — они назывались графами городов, земель или городскими судьями (comites civitatis, comites tenitorii или judices civitatis). Эти правители назначались королем и были подотчетны только ему, не подчиняясь даже герцогам провинций (duces provinciae), и обладали всей полнотой административной, судебной, финансовой и военной власти. В своем распоряжении они имели помощников — графских викариев (vicani comitis).

Приблизительно таким же образом трансформировалась и система провинциального управления — с той лишь разницей, что довольно долго римские должности сосуществовали с германскими, о чем уже шла речь. Однако римская местная администрация исчезла быстрее, чем муниципии. На протяжении V–VI вв. большие территории Испании оставались практически «ничейными» и управлялись собственной местной элитой. Хотя в источниках VI и VII вв. понятия rector и даже rector provinciae продолжают присутствовать, этот факт скорее говорит о силе римского влияния в среде эрудитов, чем о действительном сохранении римской традиции во власти; мы можем только предполагать, что в их компетенции находились судебные, налоговые и прочие вопросы.

Законы VII в. наделяют провинциальных герцогов (duces) обширными публичными функциями — по отправлению правосудия, сбору налогов и т. д., что заставляет говорить о «военизированности» местного управления, начиная с Хиндасвинта (641–652). Это, впрочем, не означало восстановления системы управления на уровне провинции, т. к. наиболее важной административной единицей в это время была земля — ternionum — большой округ, включавшийся в провинцию, главным должностным лицом которого был судья (iudex — само его название указывает на римское влияние). Власть судьи простиралась на весь округ, кроме земель фиска, и касалась различных сторон управления. Часто бывало, что такие судьи, будучи членами Королевского совета (Aula regia), имели титул графов, и тогда вверенные им территории назывались comitatus. Многие вестготские графы имели прочные позиции и собственность в своих «землях» и в течение VII в. с процессами феодализации стали превращаться в феодальных правителей, передающих свою власть по наследству. Результат этого процесса хорошо заметен в капитуляциях, которые заключались некоторыми графами с мусульманскими завоевателями в начале VIII в. согласно этим соглашениям, графы сохраняли власть над своими территориями. Так произошло в округе Ориуэлы с графом Теодомиром и его сыном и наследником Атанагильдом и с графом Касио и его преемниками, принявшими ислам и родовое имя Бану Каси — в землях Борхи-Туделы-Тарасоны.

Герцоги провинций и графы, или судьи земель (duces provinciae и comes, или indices territoriorum), представляли собой высших должностных лиц местной администрации, назначавшихся королем и получавших от него вознаграждение, в том числе и земли «в кормление» (in stipendio). Граница между «своими» землями и землями, полученными от короля в качестве вознаграждения за отправление должности, в течение VII в. стиралась.

На самом нижнем уровне местного управления находились ассамблеи — собрания общинников, свободных мужчин деревни. Исидор Севильский в «Этимологиях» пишет об обычае крестьян собираться на ассамблеи (compita) на пересечении дорог для решения дел, затрагивавших общие интересы. В другом месте он называет такие собрания conventus rusticorum. Эта традиция упоминается и в письменном законодательстве, начиная с «древних» законов и вплоть до принимавшихся королями во второй половине VII в.

Один из законов Рецесвинта, видимо, указывает на существование двух типов собраний: более узкого характера — туда входили местные старейшины или знать (seniores loci) и более общего характера — публичные собрания жителей (conventuspublicus vicinorum). Такие ассамблеи занимались вопросами, касавшимися собственности на землю и форм ее возделывания; на них обсуждались общие дела и приводились в исполнение приговоры к телесным наказаниям.

Судопроизводство до VI в. (по мнению других исследователей, даже до середины VII в.) было раздельным для испано-римлян и вестготов. Для первых суд осуществляли ректоры провинций и графы городов, для вторых военачальники разных уровней: центенарии (сотники), милленарии и тиуфады (тысячные) (centenarius, millenarius и thiufadus). Кроме того, именем и властью судьи наделялись и любые официалы короля: герцоги, графы, викарии, дефенсоры, защитники мира (duces, comites, vicarii, defensores civitatis, adsertores pacis) etc, По делам фиска судил нумерарий (numerarius).

К середине VII в. произошла унификация юрисдикции. Отныне и для готов, и для испано-римлян правосудие отправлял официал, который подчинялся ректору провинции и имел право судить и гражданские, и уголовные дела, а также его викарий. Таким образом, судебная система Толедского королевства базировалась на двух принципах: общая юрисдикция гражданских и уголовных судей как для римлян, так и для вестготов и совмещение судебных функций с другими функциями публичной власти. Судьями были графы, или судьи земель (indices tenitori orum), и их викарии и местные судьи (indices locorum) — в меньших округах или сельской местности.

Во главе вестготского правосудия стоял король, который иногда судил лично в окружении членов Королевского совета, среди которых были аристократы, обладавшие особым статусом знатоков права и судей королевского суда. Бывали экстраординарные ситуации, когда заседание королевского суда проходило в присутствии всего войска.

Вестготские короли обладали знаменитой сокровищницей (это были драгоценные камни и металлы, собранные во времена перемещений вестготов по землям Римской империи), хорошо известной среди писателей-современников, как франкских, так и мусульманских. В VI в. сокровищница обогатилась, слившись с сокровищницей свевских королей, знаменитой своим золотом.

При вестготском дворе хранение королевской сокровищницы было доверено одному из магнатов, входившему в Дворцовую службу, — графу-казначею (comes thesaurorum). Другую часть имущества составлял патримоний короны — прежде всего большие земельные владения, некогда относившиеся к имперскому фиску в Испании, а также отобранные королевской властью и бесхозные земли. Граф патримония (comespatrimonii) был официалом, возглавлявшим фискальную службу королевства. К высшему рангу относились и его помощники нумерарии (numerarii). Фискальной властью обладали графы, или судьи земель, а также их подчиненные, а в конце эпохи и герцоги. То же относится и к вилликам и управляющим на землях королевского патримония. Существовали, наконец, в муниципальных куриях еще с римских времен нумерарии более низкой категории, чем уже упоминавшиеся, которые собирали налоги.

В 711 г. Вестготское королевство пало под натиском мусульманских войск. Победы мусульман были столь стремительными, что очень скоро большая часть полуострова оказалась под их властью. С этого времени и в течение восьми столетии в той или иной форме на Пиренейском полуострове существовали исламские государства, которым на каждом этапе политического развития были свойственны разные формы государственности и властных институтов. Следует особо остановиться на фигуре правителя, характерной для каждого из упомянутых этапов. Что касается территориальной и местной систем управления, судебной и фискальной, то они тоже во многом выстраивались дворцом и находились в зависимости от типа центральной системы управления.

Во время завоевания полуострова мусульманами верховной властью обладал Муса ибн Нусайр (был отозван из Испании в 714 г.), который действовал как завоеватель и правитель занятых территорий, рассматривая их в качестве продолжения северо-африканских владений, которыми он тоже управлял от имени халифа с момента их завоевания. Подобным же образом и Муса, и Тарик (ум. в 720 г.) командовали войском, подписывали договоры о сдаче городов, делили добычу, откладывая халифу пятую часть, распоряжались об устройстве мусульман, переселявшихся из других регионов Халифата, предстояли на молитве и занимались строительством мечетей. Они также чеканили монету, при необходимости назначали своих заместителей и были достаточно независимы от Дамаска, чем периодически вызывали там беспокойство.

До 756 г., т. е. на протяжении 40 лет, Аль-Андалус (так называют политическое образование, появившееся на Пиренейском полуострове с приходом мусульман) управлялся вали (wait), который назначался обычно правителем Ифрикии (Сев. Африка) или самим халифом. На практике решающий голос при назначении вали принадлежал сирийским войскам, находящимся на полуострове, в связи с чем редкий вали удерживался у власти дольше двух лет. Исключение составляют Укба (732–739) и Иусуф (747–755), последний вали. Основной функцией вали была военная, однако они, будучи во всем представителями халифа, осуществляли и фискальную, и судебную, и административную, и исполнительную, и религиозную власть, обладая весьма широкой автономией.

Центром Аль-Андалуса сначала была Севилья, а позже Кордова, занимавшая центральное положение на мусульманских землях и не связанная в восприятии ни с вестготской монархией, ни с первыми вали, что казалось халифам менее опасным.

Смена династии в метрополии, приведшая к власти Аббасидов (750–1258) и вычеркнувшая со страниц политической истории Востока Омейядов, привела к существенным институциональным изменениям в Аль-Андалусе. Абд ар-Рахман I (756–788), единственный из Омейядов, выживший как политическая фигура благодаря своему бегству в Испанию, стал первым эмиром (amïr) Аль-Андалуса. В титулатуре эмира некоторое время сохранялись слова «сын халифов», а до 772 г. на пятничной молитве упоминался халиф. Эти мероприятия имели политический характер и были призваны прежде всего закрепить легитимность власти Омейядов в Аль-Андалусе и подчеркнуть его религиозную общность с метрополией. В целом власть кордовского эмира была совершенно независимой от Багдада, и он вел себя как халиф, что проявлялось и в дворцовом церемониале, и в образе правления.

Уже Абд ар-Рахман I изменил порядок провозглашения правителя. В учрежденную им церемонию, которая проводилась затем всеми Омейядами при стечении народа и при участии аристократии и составляла важнейший элемент передачи власти, была введена присяга на верность. Войско лишилось возможности провозглашать эмира, отныне правитель сам назначал своего преемника лично (иногда в форме завещания). Как правило, власть передавалась по наследству по мужской линии, но вовсе не обязательно старшему сыну.

Все это существенным образом отразилось на административной системе Аль-Андалуса, которому предстояло превратиться из провинции Халифата в самостоятельное государство. Эмиры целенаправленно изменяли систему управления, позаимствовав для этого многое из Багдада. Так, были введены по аббасидскому образцу высшие должностные лица, которым делегировались важнейшие политические, фискальные, судебные и военные полномочия. Территория Аль-Андалуса была поделена на провинции, во главе каждой из которых стоял вали.

Не менее значительными были перемены в религиозной сфере. Новые правители видели свою задачу не только в том, чтобы воевать с христианами севера или возводить мечети, но и в том, чтобы политический режим носил гораздо более выраженный мусульманский характер. В связи с этим, например, значительно сократилось количество христиан в мусульманской администрации.

В 929 г. Абд-ар-Рахман III «вернул» себе, как говорят источники, титул халифа (halif) и правителя правоверных. С этого времени Аль-Андалус стал Халифатом (его иногда называют Кордовским по его столице), таким образом не только de facto, но и de iure приобретя самостоятельность. Это событие, впрочем, никак не отразилось на властных структурах. Система замещения трона и органы управления остались прежними.

Напротив, изменения, произошедшие с развалом Халифата в 1031 г., затронули все уровни власти и были необратимыми. Ни один из правителей мелких политических образований тайф (taifa) — никогда не претендовал на титул халифа и правителя правоверных или на восстановление политического единства Аль-Андалуса. Основанием для их власти была способность организовать управление и защиту определенной территории. Титулатура этих правителей была разной: хаджиб (häyib), эмир (amïr), малик (malik), сахиб (sähib), даже султан (sultan весьма абстрактный термин для обозначения обладающего властью). Они сохраняли традицию назначения преемников, принесения присяги на верность, атрибуты власти — хотя и формально. Эмиры тайф использовали наемные войска, что забирало значительную часть ресурсов и приводило к введению новых, не коранических (т. е. не установленных Кораном) налогов, что делало их власть весьма сомнительной с точки зрения закона. Этому же служила общепиренейская феодальная практика того времени вассальных и союзных отношений с «неверными» в политических интригах против конкурентов-единоверцев и, как следствие такой политической ситуации, религиозная толерантность, переходящая в безразличие. Не удивительно, что и альморавидам, и альмохадам, приносившим на полуостров идею ислама и исламского государства, удавалось легко справиться с тайфами и восстановить единство мусульманских территорий.

При Альморавидах (1111–1150), а затем и при Альмохадах (1150–1212) Аль-Андалус включался в северо-африканские империи, превращаясь в их провинцию. Тогда здесь вводилась должность вали — наместника правителя (эмира) державы. Наместнику делегировались самые широкие полномочия во всех областях государственного управления, он же командовал военными подразделениями. Эмиры же приняли титул «эмира мусульман», что было своеобразным компромиссом по отношению к Аббасидам, которые подтверждали их власть. Благодаря этой зависимости от халифов, апеллируя к Багдаду или Тунису, тайфам удалось возродиться и свергнуть альморавидов и альмохадов.

До того как первый эмир провел административную реформу, центральной системы управления как таковой в Аль-Андалусе не существовало — все механизмы управления были сосредоточены в военных структурах. Позже вокруг эмира группировалась арабская аристократия, которая и занималась всеми делами управления. Достаточно быстро сложилась система должностей со своей строгой иерархией, назначения на которые производились исключительно по воле эмира, а затем халифа, который делегировал должностным лицам свои полномочия, принимая особую присягу на верность. Во главе этой системы находились разные люди, не всегда принадлежавшие к арабской аристократии, имевшие общий титул визиря (wazïr) и являвшиеся советниками и соратниками правителя.

Титул визиря прилагался к тем, кто занимал высшие административные или политические позиции, или к советникам государя; особенно часто он начал появляться с конца IX в. Этот титул не предполагал обладания в обязательном порядке каким-либо политическим постом, но все высшие сановники носили его, что превратило его со временем в почетный. Во времена тайф должность визиря предполагала исполнение обязанностей секретаря и обычно замещалась людьми учеными, хотя в целом так мог именоваться любой, кто был прямо причастен к администрации. В эпоху альморавидов визири в основном были берберского происхождения, а их функции были весьма расплывчаты. При Альмохадах, вообще не знавших четкой системы управления, все должности, в том числе и визиря, пришли в упадок, а когда были отчасти восстановлены, имели усеченный характер. В Гранадском эмирате визирь больше всего соответствовал придворно-министру. Их было несколько, например, визирь пера отвечал за королевскую переписку. Гранадский визирь по своим функциям сближался с хаджибом (см. ниже) классического периода. Визири занимались административными, политическими и военными делами.

Важнейшей фигурой кордовской администрации был хаджиб (hаyib) — первый визирь. Он ведал дворцовым хозяйством, и его статус и обязанности были очень похожи на статус и обязанности меровингских майордомов. Как правило, хаджиб был арабом и аристократом. Полномочия и реальную политическую власть хаджиба трудно переоценить. Он, в частности, охранял дверь в покои правителя, пропуская только тех, чей визит был согласован, и занимался всем, что было связано с придворным этикетом и церемониалом. После реорганизации политико-административной системы Абд-ар-Рахманом II (822–852) первый визирь превратился в своего рода первого министра, местоблюстителя халифа, стоявшего во главе всех служб двора, центральной и провинциальной администрации и войска. Хаджиб мог совмещать свою должность и с другими видами деятельности. Например, хаджиб Аль-Хакама (961–976) руководил большей частью военных кампаний, произошедших в его царствование. В связи с этим не вызывает удивления тот факт, что при сильном и правившем долго Абд-ар-Рахмане III (912–961) место хаджиба оставалось вакантным.

Среди других визирей следует особо назвать дху-ль-визиратайн (dhu-l-wizaratain), состоявшего в помощниках у хаджиба, и визирей, возглавлявших канцелярию (сначала он был один, а с правления Абд-ар-Рахмана III их стало четыре). Высшие сановники могли собираться под началом государя или хаджиба на совет правительства — маджалис ал-масуахва (maÿalis al-maswahvá).

Многочисленными и разнообразными были дворцовые должности, чаще всего отправляемые рабами по большей части европейского происхождения. Высшие должности именовались фата (fata) — официал, и двое из таких фата стояли во главе дома халифа. Другие ведали снабжением дворца сахиб аль-хауль (sāhib al-jaul), отдельными дворцовыми зданиями и постройками сахиб аль-бунйам (sāhib al-bunyam), почтой, гонцами и посланцами сахиб аль-буруд (sāhib al-burud). Надо сказать, что почтовое ведомство, весьма влиятельное на Востоке в связи с тем, что ему были подконтрольны провинциальные должностные лица, в Аль-Андалусе не приобрело ни такого значения, ни таких полномочии. Тем не менее, источники рассказывают о нем начиная с X в. Среди официалов известен и главный сокольничий сахиб аль-байазира (sāhib al-bayazirä), начальники различных дворцовых мастерских.

Вся центральная администрация Кордовы располагалась во дворце и делилась на два крупных подразделения: государственную канцелярию или секретариат — китаба (kitaba), который придавал легитимность всем издаваемым указам, и главное управление финансами — диван аль-хизана (diwän al-jizana), которое вело учет всех доходов и расходов государства. В эпоху Халифата канцелярия была разделена на четыре визирата, дабы ускорить ее работу. Во главе канцелярии стоял государственный секретарь (kātīb), обладавший рангом визиря и получавший такое же жалованье. Практически все мусульманские политические образования, существовавшие на Пиренейском полуострове после распада Халифата, воспроизводили систему канцелярии, принятую в Кордове.

Центральная администрация располагала довольно сложной системой службы сношений с местными органами управления. Управляло этими службами влиятельное лицо, как правило, клиент или раб эмира или халифа, располагавший большой властью благодаря доступу к информации. Вообще, центральная администрация и дворцовые службы включали в себя огромное количество людей разного социального статуса, многие из которых были клиентами или рабами. Из рабов формировалась дворцовая охрана, они практически монополизировали частные службы дома правителя, особенно те, что управлялись евнухами, число и влияние которых в государственных делах сильно возросло при халифах.

Самой централизованной службой Аль-Андалуса было управление финансами. Возглавлял его визирь, под его началом работали казначеи, управлявшие, распределявшие и хранившие фонды; они происходили из аристократических арабских семей и богатых семей мосарабов и иудеев. Их функции были весьма разнообразными, и их можно описать вернее всего, сказав, что они занимались всем, что было связано с деньгами. Так, существовал пост начальника таможни, пост сборщика налогов и т. д. Они в свою очередь управляли большим числом «интендантов» и счетоводов. Вся эта структура воспроизводилась на провинциальном уровне.

Средства, хранившиеся в казне, делились на три части: те, что предназначались на религиозные нужды (ими ведал кордовский кади), частные, т. е. находившиеся в распоряжении правителя и его дома, и публичные фонды, из которых удовлетворялись потребности государства.

В эпоху северо-африканских династий казной ведал секретарь, в Гранадском эмирате это был или сам эмир, или позже начальник фиска, затем визирь. Имуществом эмира в Гранаде занимался вакиль (wakīl).

Вали периода завоевания Аль-Андалуса практиковали некое подобие местного управления, используя вестготское деление на диоцезы. С установлением стабильной мусульманской власти на территории Аль-Андалуса стали выделяться несколько провинций — кур (kūra). Другие земли представляли собой сеньориальные владения, управление которыми было доверено определенным сеньорам; и наконец, пограничные земли, обладавшие особым статусом и администрацией, во главе которой стоял каид (qaīd).

Эмир или халиф назначали правителей куры, наделяя их фискальными и административными функциями, а также военными, в чем им помогали каиды. Обычно пребывание на должности управляющего курой было непродолжительным из политических соображений.

Каждая из кур делилась на иклимы (iqlīm), объединение которых могло называться хавз (hawz, откуда произошло испанское alfoz), амал ('ama!) или назар (nazar). Сеньориями, равнозначными по статусу курам, управляли сеньоры, осуществлявшие функции вали.

Из должностных лиц местной администрации следует назвать три важнейшие фигуры. Первая из них сахиб аль-сук (sāhib al-sūk, в испанской традиции превратившийся в сабасоке), господин рынка, должность которого обязывала его следить за порядком и безопасностью на рынке, за торговыми сделками. Аль-мухтасиб (sāhib al-muh tasìb, в испанской традиции превратившийся в альмотасена) следил за ценами и качеством товаров и ремесленных изделий, разбирал возникавшие в связи с этим дела, а также отвечал за сбор торговых пошлин. Сахиб аль-шурта (sāhib al-šurtа) был начальником местной полиции и очень влиятельным лицом. Он поддерживал общественный порядок, пресекал нарушения и накладывал штрафы за преступления, которые не попадали в суд кади, отвечал за безопасность ночью и ночной дозор. В Кордове сахиб аль-шурта нередко совмещал свою должность с командованием дворцовой охраной. Он являлся главой исполнительной власти в государстве. Появившись в помощь сахибу аль-суку, должность сахиба аль-шурта, в свою очередь, была поделена на две, позже на три части: «главный» сахиб аль-шурта занимался делами аристократов, «низший» — плебса, третья должность была учреждена для рассмотрения дел, имевших место среди представителей промежуточного статуса.

Сахиб аль-мадина (sāhib al-madina, в испанском варианте сальмедина), господин города, назначался, видимо, только в Кордову, в других городах подобного должностного лица не было. Он занимался всеми делами, которые относятся к сфере внутренней политики, и замещал эмира или халифа в его отсутствие. На местном уровне такими вопросами ведал правитель провинции.

Судебная система. Высшая судебная юрисдикция принадлежала эмиру, или халифу, который делегировал свои полномочия кордовскому кади (qādi), власть которого практически не лимитировалась, поскольку в исламском государстве он выступал как блюститель права и религии и осуществлял в теории свои функции по отношению ко всей общине правоверных Аль-Андалуса. Он также имел титул имама (imām), кади кадиев (qâdī l-qudāt), кади л-джама'а (судьи общины qādī l-ŷamâ'a). Общеизвестно, что кади в первую очередь был религиозным лидером общины, что побуждало его и заниматься политическими делами и попечительством, и ведать вакуфной собственностью, так что под его началом находилась казна общины (байт аль-мал — bayt al-mâl). Исполняя судебные функции, он также уделял большое внимание тем делам, которые были связаны с моралью, верой. В его компетенции находились и гражданские дела, в то время как уголовные и экономические преступления обычно разбирали сахиб аль-шурта, сахиб аль-сук и сахиб аль-мадина.

Когда речь шла о разбирательстве незначительного дела, кади мог передать его своему помощнику хакиму (hâkim) или сахибу аль-ахкаму (sâhib al-ahkâm), чье присутствие в мусульманской судебной системе фиксируется источниками для Кордовы, Валенсии и Толедо XI в. и для Севильи XII в. Рядом с кади всегда находились во время суда юристы и советники муфтии (muftî), высказывания которых фиксировались и хранились в архиве кади, но решение он выносил единолично. Здесь же присутствовал писец, т. н. свидетели ('адл, шахид — adl, dâhid), в задачу которых входило засвидетельствовать и записать происходящее во время судебного процесса. Шахид также составлял разные документы, акты, соглашения, его деятельность часто пересекалась с деятельностью уатака (wattâq) — нотария.

Кади назначался пожизненно, судил независимо и свободно. Кордовские кади были по происхождению арабами, за исключением одного, бывшего вольноотпущенником. В свою очередь, в каждую куру правитель назначал кади, часто по представлению с места. Их функции были идентичны функциям кордовского кади.

Сахиб аль-мазалим (sâhib al-mazâlim), господин несправедливости, принимал всех, кто оказывался жертвой несправедливости и несправедливо вынесенного решения. Эта должность просуществовала долго, пережив халифат, тайфы, альморавидов и альмохадов. Примерно тем же занимался и сахиб ар-радд (sâhib al-radd от арабского radd вернуть, отменить), чьи функции во всей их полноте известны плохо.

Форму политических и административных институтов раннесредневековой христианской Испании определяла прежде всего политическая ситуация, сложившаяся на полуострове. После вторжения мусульман политические центры христиан сместились далеко на север, оказавшись на территориях, в наименьшей степени испытавших влияние вестготов. Новые королевства были маленькими и слабыми и не могли поддерживать старую организацию власти.

В Испании не было крупной земельной собственности и знати, которая владела бы ею, и монархия сохранила важнейшие ресурсы власти, обеспечивая оборону против мусульман. Король непременно руководил военными действиями и занимался управлением территорий королевства через должностных лиц, которые всегда назначались его волей.

Государство воплощалось в государе. Долгое время сохранялась традиция выборов короля из членов одного рода представителями общин, объединенных в королевство. Выборность королей была в данном случае не столько вестготской традицией, сколько результатом политических обстоятельств, определявших особенности развития. Нередко выборы представляли собой чистую формальность. В Астуро-Леонском королевстве выборность королей просуществовала до начала XI в., но в постоянной борьбе с тенденцией передать власть по наследству, которая с каждым разом проявлялась все сильнее. С начала XI в. принцип наследования престола утверждается окончательно, и одновременно появляется право примогенитуры, хотя оно и не получает внешнего выражения. Допускается без какого-либо ограничения право младших детей и женщин наследовать власть. В Арагоне и Наварре существовал обычай, согласно которому король назначал преемника с одобрения знати. Такая процедура объединяла, как правило, оба принципа, поскольку короли провозглашали будущими монархами своих наследников. В Каталонии власть передавалась наследникам по прямой мужской линии, и только при отсутствии таковых по женской или боковой линии. Постепенно монархия из выборной превращалась в наследственную, однако без предоставления королю права распоряжаться унаследованными землями, что защищало королевство от дробления. Король мог распоряжаться только своим патримонием, но опирался в своей власти на экономические ресурсы всего королевства. Благодаря этому, в частности, его власть считается более сильной и независимой, чем власть других европейских монархов этого периода (еще одним фактором была Реконкиста, постоянно побуждавшая поддерживать и расширять границы королевства).

Государь король или граф стоял во главе государства, и в нем сосредоточивалась полнота власти над объединенными в королевство землями; он управлял ими лично или посредством представителей, которым своей волей доверял управление определенной территорией. Высшая власть всегда принадлежала королю. Также не следует забывать, что общность, составлявшая королевство, обладала своей собственной идентичностью благодаря одинаковым обычаям, языку и порядкам и была неделимой. Такую общность создавали уроженцы этой земли, почему они и назывались подданными-уроженцами (naturales) и были связаны с государем посредством верности — fidelitas, которая также называлась подданством по происхождению — naturaleza. Под воздействием феодальных порядков стало употребляться и понятие vassallaje natural — подданнический вассалитет. Его можно было получить в наследство или благодаря долгому проживанию в королевстве. Когда подданство приобреталось группой людей, живших, например, в одном городе, обычно это фиксировалось в их собственном фуэро; они также обладали своими собственными местными органами власти.

Не были подданными-уроженцами (naturales) мавры и иудеи (их обычно называли súbditos — подданные), а также чужеземцы. Они воспринимались как королевское население, находящееся под покровительством монарха и выплачивающее определенные налоги. Мавры и иудеи селились своими общинами — в морериях и худериях соответственно, обладали автономией в сфере управления и закона.

Это обычная форма правления, восходящая к римской, германской и христианской традиции, уподоблявшей власть короля власти Бога на небесах. Это королевская власть, основанная на публичном праве, оснащенная политической властью, а не патримониальной, зиждущейся на частном праве. Впрочем, вследствие влияния феодальных порядков в ней появляются определенные черты, иммунитетные привилегии например, свойственные патримониальной концепции власти.

Королевская власть на деле подчинялась закону, обычаям земель и в каждом конкретном случае ограничивалась индивидуальными или коллективными привилегиями подданных, к которым относилось то или иное королевское решение. Однако теоретически власть короля ничем не была ограничена, ему принадлежала исполнительная власть, он издавал законы и творил правосудие, он занимался международными отношениями, заключал мир и объявлял войну, назначал и смещал всех помощников и должностных лиц, созывал войско и командовал им, планировал кампанию и изыскивал для нее средства, строил крепости и распределял добычу. Кроме того, король своей властью назначал епископов, создавал диоцезы, созывал соборы. Королевские ассамблеи de jure обладали лишь совещательной функцией.

В раннесредневековых пиренейских королевствах не существовало того, что, собственно, называется центральной администрацией, даже несмотря на возрождение вестготских порядков и органов управления при Альфонсо II (792–842). Существовал некий институт, получивший название Дворца (Palatium) и подразумевающий одновременно и резиденцию короля, и службы, которые мы могли бы определить как домашние. Альфонсо II по существу создал гораздо более современное устройство управления, чем то, что хотел возродить: на смену Королевскому двору (Aula regia) пришел Дворец, или Дворцовая служба (Palatium). Это центральное ядро королевской администрации полностью сформировалось ко времени правления Альфонсо III Великого (866–910).

С IX в. Двор, или курия (curia), в северо-испанских королевствах претерпевал изменения, постепенно приобретая «франкские» черты. Внутри Дворца группировались люди разного происхождения, выполнявшие очень разные поручения короля, как частного, так и публичного характера. Среди официалов мы не видим больше графов, зато появляется майордом (maiordomus, maiordomus in domus regis, также maiorinus, иногда — seneschal praepositus, primus palatii), который известен с IX X вв. Он всегда принадлежал к элите общества и соединял в своих руках все главные функции по управлению дворцом и двором. Из других должностей следует назвать такие: главный кантор (primicerius или primiclerus), служивший в королевской часовне; конюший (strator, в Наварре stabularius)', нотарий (notarius), который ведал канцелярией короля, составлял и хранил документы; стольник (maestresala, trinchante, dapifer); камерарий, отвечавший за королевские покои и облеченный полномочиями казначея (camerarius, thesaurarius), марискал (mariscalus), в чьем ведении находились королевские конюшни; кравчий (scanciarius); келарь, или эконом (cellerarius, в Наварре argentarius), занимавшийся королевскими рентами.

Примерно в это же время появляется должность королевского аль-фереса (alférez del rey, он также именовался signifer, anniger regis, spatarius regis, с XII в. в Арагоне и Каталонии senyaler). Генетически должность альфереса восходит к вестготской должности графа, возглавлявшего королевскую охрану (comes spatariomm), а этимологически к арабскому al-faiis — всадник. Он стоял во главе королевской охраны, нес знамя в бою, во время церемоний меч, символ судебной власти короля. В отсутствие короля именно он вел войско в сражение.

Кроме этих должностных лиц высокого ранга известно и о других: о спальниках (cubicularii), чашниках (copecos), сайонах (sayones), которые занимались в том числе и частными делами короля, о челяди и слугах (pueri, servitiales), очевидно, более низкого происхождения. В Palatium входили и люди из вооруженной свиты: королевская охрана (milites regis), верные короля (fideles regis или gardingos). К нему относились и т. н. королевские советники (consiliarii regis), и придворные магнаты (magnates togae palatii; использование термина тога призвано здесь указывать на причастность этих вельмож к делам государственным, т. е. прежде всего к Королевскому совету) — светские и церковные магнаты, связанные с королем особыми узами верности. Некоторые из них обладали графским достоинством. Существовал и титул придворного графа (comites palatii), а кроме того, титул графа носили правители округов королевства, которые временно относились к королевской курии (curia).

Таким образом, речь идет о весьма гетерогенном институте, который в связи с этим трудно передать на русском языке одним термином, поскольку он может выступать и в качестве Дворцовой службы, и как судебная инстанция, и как Королевский совет. Без сомнения, он был менее многочисленным, чем может показаться на первый взгляд, поскольку разные функции могло совмещать одно и то же лицо. Значимость и участие официалов и магнатов в вопросах управления были очень различны.

В Palatium не существовало разграничения властей; теоретически все вопросы могли решаться там, и судя по многочисленным упоминаниям об этом, Дворцу принадлежал решающий голос, несмотря на это, Королевский совет имел лишь совещательный характер.

Palatium, собиравшийся в качестве ординарной курии (cuña ordinaria), где присутствовали ее важные члены, был постоянным и обычным органом управления и королевской судебной палатой, на которой рассматривались и гражданские, и уголовные дела разной степени тяжести, в том числе и преступления предательства.

Из ординарной курии благодаря двойственности ее функций судебных и политических ив связи со сложностью публичных дел выделился Совет (Concilia), более узкий по своему составу, также имевший совещательное назначение и собиравшийся часто. Спорадически король собирал, наоборот, расширенный Совет, в который входили представители высшего клира и магнаты из малого или Ординарного совета (Concilia ordinaria). В этом случае речь шла о совете, полной курии, экстраординарной курии, созванной курии и общем Собрании двора (concilia, curia piena, curia extraordinaria, curia pregonada и corte generai). Этот последний тип собраний был призван обсуждать вопросы особой важности, именно на таких собраниях обычно вводились законы, сообщалось о бракосочетаниях в королевской семье и объявлялось об установлении мира. Расширенная курия, как бы она ни называлась, представляет особый интерес, поскольку впоследствии именно из нее вырастут кортесы (Cortes), включив в свой состав представителей от городов.

Система управления раннесредневековых испанских королевств многое заимствовала из вестготской и каролингской систем. В то же время она должна была быть приспособлена к особой пиренейской политической ситуации, постоянным и существенным элементом которой в течение всего классического Средневековья была Реконкиста.

Новые территориальные округа никак не были связаны с вестготским административным делением, память о котором стерлась. Принципом их организации была прежде всего географическая общность, учитывавшаяся в стратегических интересах, или просто воля государя. Такие округа назывались commisa, mandationes, territoria, comitatus, а в Наварре и Арагоне, как правило, использовался термин почесть (honor), поскольку монарх жаловал их, оказывая честь, в качестве бенефиция. Кроме того, использовалось понятие город (civitas), если речь шла о территории, на которой находился важный город, и альфос (alfoz) в приложении к сельской местности, в том числе прилегающей к городу. Во главе этих территорий стояли магнаты властители, правители, судьи, принцепсы, графы (potestates, imperantes, indices, principes, comites). Разнообразие названий не являлось следствием различных функций, разницы в полноте власти или степени самостоятельности в управлении. При этом статус графа предполагал обладание графским достоинством. Граф получал земли в управление от короля временно, граф мог быть смещен, назначен правителем в другие земли или на другую должность, мог быть отстранен от всего и превратиться в безземельного графа (comes sine terra). Особым статусом обладали барселонские графы и кастильские графы (после отделения от Леонского королевства): они по существу были монархами своих земель.

Территориальные правители, независимо от того как они назывались, обладали всей полнотой власти, делегированной им государем. В их компетенции было поддерживать мир и принимать необходимые для этого меры; заниматься вопросами заселения и следить за повинностями и податями вверенного населения, графам, кроме того, подчинялись все службы фиска; правители издавали приказы; отправляли правосудие, председательствуя в суде, и назначали судей, а также всех других своих помощников; графы обладали и полномочиями военачальников.

Назначавшиеся королем управители территорий на практике могли передавать свою должность по наследству — король в этом случае снова жаловал ее наследнику. Не было странным, если землей продолжала управлять дочь или супруга.

Первым помощником правителя был викарий (vicanus), который мог выступать его местоблюстителем по отношению ко всей территории или к ее части, на викария могли возлагаться судебные и военные обязанности, его должность вряд ли бывала постоянной. В остальном система управления землями строилась на тех же частноправовых принципах, что и центральная, поэтому двор и дом правителя представляли собой одновременно и институт власти, сосредоточивавший и домашние, частные, и публичные службы и должности. Одной из них была должность майордома (mayordomus — управляющий дворцом), заместившего вестготского виллика (villicus) и превратившегося в весьма важную фигуру территориальной администрации. Со временем майордома стали называть маиорино, мерино (maiorinus, merino), он возглавлял управление определенной территорией, собирал налоги, сеньориальные подати и военные повинности, командовал войском и творил суд. В каталонских графствах майордом получил название от bajulus (лат. носильщик, вестник), что в Каталонии дало bâtie, а в Кастилии bayle. Начиная с X в. мерино и байлы представляли собой официалов, наделенных широкими публичными полномочиями. В классическое Средневековье королевские должностные лица назывались в Арагоне байлами (bayles), а в Каталонии — батлами (bаtles).

По королевскому распоряжению управители земель и мерино назначали подчинявшихся им сайонов (sayones), которые прежде всего имели отношение к исполнительной власти, в том числе судебной: они вызывали стороны для слушания дела, задерживали обвиняемых, принимали доказательства, приводили в исполнение приговор, взимали штрафы. Их функции бывали самыми разными, включая, например, и сбор налогов, и взимание военных повинностей, и проч.

В течение XI в. с развитием феодальных институтов постепенно изменяется и принцип построения системы управления территориями — здесь все чаще возникают земли сеньориального подчинения, которые жалуются королевской властью во владение пожизненно или на время в качестве бенефициев сеньорам (senior). В XII в. земли, юрисдикция над которыми принадлежит сеньору без участия королевских официалов, уже никого не удивляли. Среди таких земель выделяли реаленго или рехинатико (realengo или reginático) — земли, напрямую подчинявшиеся королю; соларьего (solariego, от испанского solar — родовая земля, часто со стоявшим на ней замком) — земли, жаловавшиеся знати; абаденго (abadengo) — земли, юрисдикция над которыми передавалась аббату; инфантасго (infantazgo) — сеньориальное владение, выделявшееся кому-либо из королевских детей; маэстрасго (maestrazgo) владения духовно-рыцарских орденов (поскольку юрисдикцию осуществлял магистр ордена Maestre de la Orden). Также к концу XI в. появилась новая должность главный мерино (merino mayor), которому должны были подчиняться все прочие мерино, а под его рукой устанавливался мериндад (merindad (как институт власти главного мерино) или merinático (как округ)). Именно мериндады стали основными административными единицами раннесредневековых пиренейских графств, наряду с concejo, которые в русской историографической традиции принято передавать как консехо, и землями (alfoces или tierras).

Города, местечки и сельские поселения подчинялись королевской или сеньориальной юрисдикции и не имели собственных публичных органов управления. Однако здесь продолжала существовать практика общинных собраний, которые периодически выполняли и некоторые публичные функции (засвидетельствовать сделку, завещание) и решали внутриобщинные вопросы. Теперь на них не всегда присутствовали все жители, но обязательно — т. н. омбрес буэнос, которые впоследствии будут называться омбрес буэнос абонадос (hombres buenos, hombres buenos abonados — люди доброй славы).

Только с течением времени и неравномерно для разных королевств и графств, королевских, сеньориальных и епископских земель эти собрания трансформируются в консехо, появление которых знаменует собой приобретение городами и поселениями автономии в внутреннего управления. В консехо, как правило, входили местные должностные лица, назначавшиеся временно. В качестве таковых известны сабасоке (zabazoque, от арабского sāhib al-suq) — официал, отвечавший за порядок на рынке, сальмедина (zalmedina, от арабского sāhib al-madina) следивший за порядком в городе, алькальд (alcalde, от арабского al-qadi), судьи, присяжные и верные (indices, jurados и fieles).

Судебная система также претерпела некоторые изменения с появлением сеньориального режима на территориях раннесредневековых испанских монархий. Высшая судебная юрисдикция по-прежнему принадлежала королю, хотя бывали случаи передачи судебной юрисдикции во всей ее полноте и сеньорам. Юрисдикция более низкого порядка теперь относилась к власти светских и церковных сеньоров, консехо.

В классическое Средневековье государственная власть на Пиренейском полуострове в отличие от ряда других государств сохраняла контроль над территориями королевств[89] и над должностными лицами. По-прежнему основной политической формой оставалась монархия, однако испытавшая некоторые изменения, связанные, во-первых, с процессом феодализации общества, во-вторых, с появлением сословно-представительных учреждений и, в-третьих, с возросшим интересом к римскому праву, что не замедлило проявиться на государственном уровне. Не останавливаясь подробно на этих сюжетах, обратимся к системе управления испанскими королевствами, сосредоточившись на Кастилии и Арагонском королевстве.

Главой каждого королевства был монарх, наделенный всей полнотой власти, правда, теперь ограниченной волеизъявлением кортесов. Король занимался международными отношениями, объявлял воину и заключал мир, созывал войско и командовал им. Ему принадлежала высшая законодательная функция (в Арагоне — при совещательном голосе королевской курии или кортесов) и обязанность творить правосудие. Государь назначал должностных лиц, управлял государственными ресурсами. Он активно участвовал в вопросах церковной организации: в выборе епископов, установлении границ, создании и соподчинении диоцезов, основании монастырей и т. д.

Конец XIV–XV в. были отмечены в Испании дискуссиями о природе и функциях королевской власти. Сторонники сильной королевской власти настаивали на ее божественном происхождении и абсолютной полноте. Их противники во главу угла ставили договор (pacto) между монархом и его подданными, который и являлся, по их мнению, основой для власти государя; особенно сильны такие настроения были в Каталонии.

На практике королевская власть на закате Средневековья ограничивалась законами, фуэро, привилегиями городов, юридическим статусом знати. Например, на первых же кортесах, созванных Фернандо I (1412–1416) в Барселоне в 1413 г., король был уведомлен о том, что основная задача Генеральной депутации (Diputación del General), созданной при кортесах, защищать закон от правителя.

В последние годы жизни Хуан I Кастильский (1379–1390) задумал провести масштабную реформу государственных органов управления, но успел заняться только институтами исполнительной власти, сделав их более эффективными. В рамках предполагавшейся реформы прошли кортесы в Вальядолиде в 1385 г. Здесь была сформулирована новая концепция королевской власти, трактовавшая ее природу и функции. Кастильский государь провозглашался равным императору, получавшим свою власть только от Бога, но осуществлявшим ее посредством закона, который ограничивал и его самого, и его подданных.

Значительные изменения произошли в XIV XV вв. в управлении королевским двором. Прежде всего резко возросло число придворных должностей и за счет их специализации, и за счет простого увеличения штата. Возникали должности, как бы уточнявшие функции других официалов. На протяжении всего периода короли Кастилии и Арагона старались, с одной стороны, сократить придворный штат, что не принесло желаемых плодов, а с другой стороны, ограничить сферу ответственности придворных официалов дворцовыми задачами. На публичных должностях все чаще появлялись летрадо (letrados) — юристы или теологи с университетским образованием. Тем не менее некоторое смешение и наложение друг на друга должностей государственных и придворных сохранялось. В то же время главные придворные должности главного канцлера, главного майордома, главного камерария (canciller mayor; mayordomo mayor; camarero mayor etc.) постепенно превращались в почетные, а не исполнительные, и их получали в основном в качестве пожалования представители высшей знати.

Королевская курия, обладавшая целым комплексом полномочий, в это время перерастает в несколько самостоятельных учреждений, о которых пойдет речь ниже и которые de facto функционировали и раньше, а теперь получили официальное оформление. Это, во-первых, кортесы во-вторых, аудиенсия (audiencia) или королевский трибунал, и, в-третьих, Королевский совет.

С ростом централизации возникали должности, связанные с контролем за деятельностью местных властных структур и королевских должностных лиц на местах.

Королевская курия (curia), в которой собирались магнаты и высшие церковные иерархи, по-прежнему оставалась основным совещательным органом при короле, рассматривавшим текущие дела. По делам особой значимости созывалась расширенная курия, или общее собрание двора (curia plena или corte general).

Из малой курии выделилось особое подразделение — канцелярия, занимавшаяся составлением и приданием законной силы королевским документам, получением писем и хранением печати; кроме того, в канцелярию попадали те судебные дела, что относились собственно к курии, и те административные и политические вопросы, в решении которых принимали участие правоведы и Совет.

Во всех пиренейских королевствах канцелярия была первой из всех дворцовых служб, которая выделилась в особое ведомство. В Кастилии это произошло при Альфонсо VI (1065–1109), немного позже в Наварре, а в Арагоне уже в XIII в. Во главе нее стоял главный нотарий (титул notarius maior появляется с XII в.), который при Альфонсо VII (1126–1157) в Леоне и Кастилии стал называться канцлером (cancellarius, canciller), ему был подчинен нотарий, занимавшийся документацией и раньше. Канцлер всегда был лицом духовным: например, канцлер Леона был архиепископом Сантьяго, а канцлер Кастилии — архиепископом Толедо. Впрочем, это верно, когда речь идет о дворцовом титуле, на практике каждодневной работой канцелярии ведал другой канцлер, который мог и не быть клириком. Например, в Арагонском королевстве эту должность обычно занимал доктор права. В распоряжении канцлера находились нотарии, писцы (scribae regis, scriptores curiae) и официалы, отвечавшие за печать. В Арагонском королевстве канцелярия пользовалась особым вниманием королей, была наилучшим образом организована и в наибольшей степени развита, ее канцлер имел большое влияние и возглавлял Королевский совет.

Советники (consiliarii, conselheiros, consejeros) известны по источникам и XIII в., однако Королевский совет стал играть значительную роль только в первой половине XIV в. Этот институт не обладал конкретными функциями, но принимал участие в решении всех важнейших вопросов управления и работал как особая часть курии, фактически выделившаяся из ее состава.

В Кастилии он был учрежден официально, а его устав оформлен на кортесах в Вальядолиде в 1385 г. Именно тогда Хуан I постановил, что Совет (Consejo) должен состоять впредь из 12 человек, по четыре от каждого сословия, и что через него должны проходить все важные дела. Совет превратился в постоянное представительство от кортесов Депутацию кортесов (Diputación de las Cortes), по арагонскому образцу. Два года спустя, достигнув мира в стране, король ввел еще два важных новшества: на смену представителям городов в Совет пришли университетские доктора и магистры, что было во многом связано с тем, что Совету придавался статус высшей судебной инстанции, рассматривавшей апелляции. В XV в. совет в Кастилии претерпел ряд последовательных изменений состава и количества участников, находясь в зависимости от политической и придворной ситуации. К моменту восшествия на престол католических королей Совет насчитывал 12 человек: двух аристократов, двух прелатов и восемь легистов.

Совет (Conseyl) в Арагоне начинает восприниматься отдельно от курии в правление Альфонсо III (1285–1291), а конституируется при Пере Церемонном (1336–1387), претерпевая самые серьезные изменения. В это время Королевский совет был включен в королевский двор, но касался публичных функций правителя, а его члены получали жалованье, называвшееся quitaciones, в отличие от raciones (так называлось жалованье, выплачивавшееся государственной казной), которое получали официалы королевского дома.

Из экстраординарных собраний полной курии родились кортесы, на которые приезжали представители от городов, церкви и знати. Первые сведения о присутствии представителей от городов на ассамблеях такого рода относятся ко второй половине XII в. (кортесы Леона 1188 г.), а постоянно созываться кортесы стали в течение XIII в.: в начале столетия в Кастилии, в 20-х гг. в Каталонии, в середине века в Арагоне и немного спустя в Валенсии. В начале XIV в. кортесы появились в Наварре. Они не ограничивали власть короля, но и не были просто совещательным органом. Их политический вес зависел от силы королевской власти и ее экономической заинтересованности в кортесах.

В Кастилии обычно практиковались совместные ассамблеи кастильских и леонских представителей, в Арагонском королевстве кортесы Арагона, Каталонии и Валенсии собирались отдельно. В отличие от кастильских эти сословно-представительные учреждения добились периодичности созыва: арагонские собирались раз в два года, а каталонские и валенсийские — каждые три года; все три сословия заседали здесь отдельно и независимо друг от друга. Для налаживания контакта были созданы должности тратадоров и эмбахадоров (tratadores и embajadores — переговорщиков, или заседателей, и посланников), которые должны были налаживать взаимосвязь между «сословиями» и с королем. Из каталонских кортесов выделилась Генеральная депутация кортесов, в которую входили представители сословии, ее функцией было следить за выполнением решении и за судьбой вотированных субсидий. Эта система была принята в остальных королевствах уже в XV в. Наваррские кортесы были сходны с арагонскими.

К концу XIV в. палата податного сословия в кастильских кортесах постепенно превратилась в замкнутое собрание представителей от 16 городов и местечек, которые обладали правом посылать своих делегатов на кортесы, король лишился права приглашать на кортесы кого и сколько хотел. В течение XV в. принимается целая серия установлений, ограничившая участие простых горожан в кортесах представителями от городов теперь могли быть только кабальеро и идальго. С правления Энрике IV (1454–1474) король предлагал кандидатуры представителей, которых он желал бы видеть на кортесах. Постепенно значение двух первых палат кортесов сокращалось, и они превратились в институт, преимущественно выражавший интересы аноблированных олигархии крупнейших городов.

В Арагонском королевстве дело обстояло иначе. Альфонсо V (1416–1458) увеличил с 16 до 40 количество городов, выдвигавших своих представителей на каталонские кортесы. В то же время существовала очень большая разница в развитии и интересах аграрных и небольших городов, с одной стороны, и столиц, прежде всего Барселоны с другой. Споры об аграрных вопросах не были редкостью в кортесах. Депутация, которая до этого была просто постоянной комиссией, работавшей между двумя собраниями кортесов, теперь превратилась в самостоятельный институт с правом принимать решения. В 1413 г. было установлено, что Депутация Каталонии (Diputación de Cataluña) должна состоять из трех депутатов (diputados) и трех судей-оидоров (oidores), которые бы менялись путем кооптации каждые три года, и постоянно пребывать в Барселоне. Вскоре Депутация уже имела свои собственные средства. В 1419 г. по ее примеру была создана Депутация в Валенсии.

Должностные лица аппарата управления в пиренейских королевствах в ХII–ХIII вв. по-прежнему сочетали публичные и частные функции и группировались вокруг Дворцовой службы (Palacio) или, как теперь чаще говорили, вокруг Двора (Corte) и следовали за своим монархом и его двором во всех его перемещениях. В это время начинают употребляться названия должностей и должностных лиц не только на латыни, но и на романсе, старокаталанском или каком-либо другом средневековом наречии региона.

В целом, во всех пиренейских королевствах в XIII в. наблюдается умножение и усложнение должностей, но они схожи между собой. Главными должностными лицами были альферес, майордом и нотарий или канцлер, обладавшие публичной властью. Альферес, как и в раннее Средневековье, был военачальником и командовал в отсутствие государя королевским войском, он нес за королем его меч на официальных церемониях. До XII в. он был самым доверенным лицом короля, но к середине столетия потерял свои военные функции и значение, оставаясь только королевским знаменосцем.

Во главе дворцовой администрации стоял майордом. С XII в. он именуется главным майордомом (mayordomo mayor), т. к. в это время существовали также младший майордом и майордом королевы (mayordomo menor и mayordomo de la reina). В Каталонии этой должности соответствовал сенешаль (senescal de Catalunya), появившийся в XIII в., в ведении которого находилось, кроме всего прочего, руководство военными кампаниями. В Арагоне согласно ордонансам Педро IV от 1344 г. было четыре главных официала, три из них майордомы: майордом Арагона, майордом Каталонии (наряду с сенешалем Каталонии), майордом Валенсии и Майорки. В Арагонском королевстве майордом также назывался прокурадором (procurador); с конца XIII в. его функции были ограничены дворцовыми делами.

Под началом главных майордомов находились другие майордомы и официалы, причем значительное число должностных лиц обслуживали потребности двора и дворца как таковых. Среди них можно назвать чашника, который в это время мог называться королевским чашником, или стольником, или виночерпием, иногда главным чашником (сорего del rey или maestresala, он же scanciarius, pincerna, escandam, сорего mayor). В Наварре чашник еще назывался архитриклинием (architriclinus), и под его началом состояли талиатор, апотекарий — официал, ведавший винным погребом, виночерпий (talliator, apotecarius, pincernae). К должностным лицам, подчинявшимся майордому, относился и главный камареро (camarero), который отвечал за все имевшее отношение к королевским покоям, к его платьям и украшениям, и даже мог заниматься королевским имуществом; ему были подчинены другие камареро: в Наварре — паузатарий (pausatarius), в Кастилии — апосентадор (aposentador), в Арагоне посадер (posader). Все они занимались размещением короля и двора при его передвижениях (надо учитывать, что все пиренейские дворы до позднего Средневековья оставались кочующими). В распоряжении майордома были спальники (cubicularii), смотревшие за королевскими покоями, одеждой и ложем. Их возглавлял главный спальник, который в Арагоне назывался по-каталански cambrer maior, с 1344 г. — камарленк (camarlench). Ему подчинялись постельничии, аптекари, врачи и писцы короля, а также главный казначей (tesorero mayor). Функции последнего в XIII–XIV вв. в Леоно-Кастильском королевстве передаются камареро или репостеро (repositarius, repostero) короля, а в Арагоне официалу финансовой администрации казначею фиска (maestre racional). Репостеро изначально был официалом, отвечавшим за хранение особо ценных предметов при дворе и занимавшимся вещами, находившимися в личном пользовании членов королевской фамилии; репостеро бывало, как правило, несколько при кастильском дворе, а в Арагоне с 1344 г. существовало два главных репостеро (reposteros mayors), остальные были под их началом. Оформилась и должность королевского ключника, или эконома (dispensator regis или ieconomus, позже despensero mayor), он ведал дворцовыми кладовыми, закупкой провизии и проч. и отвечал за снабжение двора всем необходимым, в Арагоне он занимался только кладовыми, а остальным закупщик (corprador). Майордому подчинялся и конюший (strator, stabularius, maior equorum, caballerizo), позже главный конюший (caballerizo mayor). При дворе существовала дворцовая и личная королевская охрана: militia regis — в Кастилии, familia regis — в Арагоне, охраняла короля и во дворце, и в бою.

Главный капеллан, придворные клирики, личная охрана короля, конюшие (caballerizos), привратники (porteros), сокольничие (halconeros), егеря (monteros) — официалы, появившиеся на основе должности сайона. В XV в. в Кастилии главный егерь (montero mayor) был одной из высших должностей при дворе, под началом которого служили другие егеря.

В то же время период XIII–XIV вв. отмечен стремлением власти ограничить функции дворцовых должностей. Особенно отчетливо это проявилось в создании законов, регламентировавших их деятельность. В Леоне и Кастилии эти законы появились в составе Семи Партид короля Альфонсо X (1252–1282). Согласно их установлениям среди дворцовых официалов выделялись три основные группы:

— канцелярия, должностные лица которой имели отношение ко всей документации короля и королевства, в том числе и секретной, и к хранению печати; к ней относились королевский духовник, он же капеллан дворца, канцлер, советники короля и королевские нотарии и писцы; существовавшие до Альфонсо X должности канцлеров Леона и Кастилии становятся с этого времени лишь почетными, а в качестве исполнительных должностей действуют главный королевский канцлер (canciller mayor del rey), главный канцлер королевы (canciller mayor de la reina), главный канцлер тайной печати (canciller mayor del sello de la poridat). Внутри канцелярии существовали должности главного нотария Кастилии, главного нотария королевства Леон, главного нотария королевства Толедо, главного нотария Андалусии (notano mayor de Castilla, notano mayor del reino de Leon, notarlo mayor del reino de Toledo, notano mayor de Andalucía), ведавшие делами соответствующих регионов, и большое число низших чинов. Весьма важным изменением в структуре двора в XIV–XV вв. стало приобретение королевской канцелярией характера и значения центрального органа управления, аккумулировавшего всю деятельность по письменному оформлению королевских решений;

— должностные лица, ведавшие личной охраной короля и дворцовым хозяйством: майордом, ключник, репостеро, апосентадор, судьи двора, гвардейцы и др.;

— должностные лица, участвовавшие в управлении государством: аделантадо, мерино майор.

В королевстве Арагон отдельные законы, регламентировавшие должности, появлялись при Педро III (1276–1285), Альфонсо III (1285–1291), Хайме II (1291–1327), а в 1344 г. Педро IV Церемонный издал «Установления о дворе» (Ordinations de Cori), которые подробнейшим образом описывали структуру управления арагонского двора. Во главе его стояли майордом и камареро, функции которых касались в основном дворца и дворцового хозяйства как таковых. Согласно «Установлениям», еще одной ключевой фигурой в управлении был канцлер, должность которого обычно занимал епископ или архиепископ, доктор права, хотя иногда она доставалась и светскому лицу. Канцлер возглавлял королевскую канцелярию, мог председательствовать на заседаниях Королевского совета и принимал участие в отправлении правосудия. По структуре арагонская канцелярия была близка к папской: в нее входили вицеканцлер, протонотарий, ведавший королевскими печатями; регент, следивший за повседневной деятельностью канцелярии; 12 писцов, составлявших документы (escribanos de mandamiento), их помощники (escribanos de registro), официалы, ставившие печати (selladores), гонцы (mensajeros de maza). В каждой из частей Арагона был свой вице-канцлер. В конце XIV — начале XV в. полномочия канцелярии были определены весьма четко. В первую очередь канцелярия занималась оформлением в виде документов решений короля и Совета. Кроме того, она превратилась в институт с широкими фискальными и юридическими функциями. Арагонская канцелярия работала лучше, чем кастильская.

Во главе королевской администрации находился и магистр фиска (maestre racional), который в отличие от майордома занимал должность публичного характера; она возникла еще при Альфонсо III, и отправлявшее ее должностное лицо ведало королевскими финансами и патримонием. В подчинении магистра фиска находились: казначей (tesorero), который вел счета, управлял королевскими рентами, получал и хранил собранные суммы; писец (escribano de ración), выплачивавший жалованье (raciones) официалам, составлявший расписки о выдаче жалованья и занимавшийся ведением счетных книг. Среди помощников этих высокопоставленных официалов были разные должностные лица, в том числе сборщики налогов, именовавшиеся по-разному: receptores, recaudadores, cogedores, и те, чье обозначение производилось от названия подати, которую они собирали, — portazgueros, alcabaleros и т. д.

В XIV в. в Кастилии фискальным институтом была Камара (Cámara), которая собирала налоги и контролировала расходы. Camarero и tesorero назначались королем и напрямую отчитывались перед ним, но подчинялись, что любопытно, главному майордому. Ему также подчинялись майордомы и мерино, отвечавшие за отдельные королевские владения. Хранение фондов было поручено альмохарифу (almojarife), который во времена Альфонсо X в Кастилии именовался казначеем (tesorero). С правления Хуана I появились специальные должностные лица, которые занимались приходными и расходными счетами: главные и младшие счетоводы — контадоры (contadores mayores, contadores menores), их должность стала регулярной позже. При Энрике III (1390–1406) главные счетоводы приняли на себя многие функции главного майордома, подчинив себе и казначея (tesorero), ставшего лишь хранителем поступавших денег. В 1437 г. была учреждена Главная расчетная часть (Contaduría Mayor). Здесь было два главных счетовода (contadores mayores), у каждого был заместитель, подчиненные и писец. К их юрисдикции относились и судебные дела, связанные со сбором и уплатой налогов.

Еще одним значительным изменением в структуре двора этого периода стало появление должности коннетабля (condestable, condestave). Как уже говорилось, функции прежнего графа (comes stabuli) перешли к главному конюшему (caballerizo mayor) и были заменены чисто военными. Скорее всего, это произошло под французским влиянием ввиду тесных контактов в XIII–XIV вв. и арагонского, и наваррского, и кастильского дворов с Францией: так, Хуан I Кастильский в 1382 г. ввел должность коннетабля по французскому образцу как высшую в королевском войске. Коннетабль (а в Наварре он назывался маршалом (mariscal)) к концу XIV в. в пиренейских странах стягивает на себя все военные функции, вытесняя из этой сферы других высших должностных лиц — прежде всего альфереса, майордома, сенешаля и др. При нем были учреждены должности двух маршалов (mariscales, mareshales) — помощников в военных делах. Сам же коннетабль отвечал за состояние войска, мог командовать им в отсутствие короля, обладал судебными полномочиями по отношению к воинам, следил за состоянием крепостей и замков, являясь, таким образом, одним из самых высокопоставленных людей в государстве. Лишь с рубежа XV–XVI вв. должность становится главным образом почетной.

В середине XIII в. была учреждена и имела большое значение на протяжении всего следующего столетия должность морского адмирала (almirante de la mar, термин, восходящий к арабскому 'al-amlr, правда, в таком контексте попавший сюда не с юга полуострова, а из Сицилии). В Арагоне ее ввел Хайме I Завоеватель (1213–1276); адмиралу со временем стали помогать вице-адмиралы, которых обычно было три. В Кастилии флотом командовал главный морской адмирал, или морской аделантадо (тalmirante mayor de la mar, или adelantado de mar), в обязанности которого входил, кроме того, надзор за морской торговлей, контрабандой и т. д.

В Наварре все административные обязанности принадлежали майордому, которому помогали мерино, называвшиеся также пребостами (prebostes). Казначейство в этом королевстве называлось Палатой счетов (Cámara de Comptos) и оформилось в отдельную службу при Карле II Злом (1349–1387).

В основном она остается неизменной, сохраняя высшую юрисдикцию за королем и королевской куриеи (curia regia), где происходят судебные заседания. Сюда же поступают апелляции. На протяжении классического Средневековья лица, обладавшие разными должностями при дворе, в то же время отправляли правосудие и носили в этом случае имя судей курии (judices curiae). С XIII в. в Кастилии были учреждены постоянные судьи при дворе — королевские алькальды (alcaldes del rey), в то время как главный хустисья двора (justicia mayor de la corte) и главный королевский альгвасил (alguacil mayor del rey) занимались требовавшими судебного вмешательства делами внутри дворца. В это же время появляются должности главного алькальда и главного хустисьи (alcalde mayor и justicia mayor), занимавшие их официалы назначались королем и трудились в королевской курии, разбирая петиции и дела, попадавшие в высшую судебную инстанцию королевства. В Арагоне уже в начале XII в. при дворе существовал придворный судья (judex palatii). В 1344 г. Педро Церемонный учредил должности двух альгвасилов, обладавших юрисдикцией над официалами и слугами дворца.

Правосудие также находилось в руках сеньоров, светских и церковных. Однако в XII в. как в королевской курии, так и в консехо появились судьи, в обязанности которых входило выносить решения соответственно праву. Это были алькальды (alcaldes) в Кастилии, сальмедины в Арагоне (zalmedinas) и вегеры (vegueres) в Каталонии. Поначалу они назначались королем или автономными консехо для разбора какого-нибудь одного дела, затем — на определенный срок.

С XIII в. при всех дворах появилась должность собрехуис (sobrejuices); это были судьи, которые разбирали дела по всему королевству на местах по мандату короля. С XIII в. короли Леона и Кастилии посылали в города т. н. алькальдов на жалованье (alcaldes de salario), а также веедоров и пескисидоров (veedores и pesquisidores — досл. наблюдателей и расследователей); в XIV–XV вв. те же функции отправляли алькальды фуэро и коррехидоры (alcaldes de fuero и correjidores). В это время особые судебные полномочия в отдельных областях королевства получали от короля такие должностные лица, как главные мерино и главные аделантадо (merinos mayores и adelantados mayores).

Во второй половине XIV в. начали постепенно оформляться самостоятельные судебные органы, которым теперь принадлежало по большей части право разбирать апелляции, ранее относившиеся к королевской юрисдикции. Органами складывавшейся центральной судебной системы были: Аудиенсия, потом канцелярия (Audiencia, Chancillería) в Кастилии, Аудиенсия (Audiencia) в Арагоне и Двор или курия (Cort), в Наварре. На кортесах 1387 г. в Кастилии было объявлено об учреждении канцелярии (Chancillería), или Аудиенсии (Audiencia), высшей судебной инстанции по гражданским делам, которая заседала по триместрам в городах Медина дель Кампо, Ольмедо, Мадрид и Алькала де Энарес. На кортесах в Сеговии 1390 г. Хуан I постановил, что Аудиенсия должна состоять из 16 судей-оидоров (oidores, из них шесть прелатов и десять докторов права), 11 алькальдов (alcaldes, двое из которых занимались тяжбами за идальгию и восемь ведали ординарными делами) и четырех нотариев (notarios). На протяжении XV в. состав этого органа менялся. В 1390 г. король ввел даже часы работы оидоров. В 1425 г. кортесы в Паленсуэле утвердили шесть должностей оидоров и шесть — алькальдов, в таком виде они и просуществовали до реформ Католических королей. Основным местом пребывания Аудиенсии стал Вальядолид (в том числе благодаря связи со здешним университетом), хотя сначала предполагалось разместить ее в Сеговии. Было также установлено общее право апелляции по поводу решений, вынесенных сеньориальными и городскими судами.

В Арагонском королевстве существовала должность главного хустисьи (justicia mayor), который был высшим гарантом арагонских свобод. Он трактовал законы и обычаи королевства, мог сам отзывать дело, если обнаруживалось, что судья нарушил фуэро, вести судебное разбирательство, в котором заседали инфансоны и король. Хустисья был подсуден только королю с кортесами и назначался королем пожизненно; если он заболевал или отсутствовал, могли быть назначены два заместителя. На кортесах в Монсоне 1390 г. были введены четыре следователя (inquisidores), по одному от каждого сословия, которым вменялось в обязанность защищать деятельность хустисьи. В 1467 г. кортесы добились права для Генеральной депутации составлять список претендентов на должность заместителей главного хустисьи.

В XIII–XIV вв. в Кастилии на уровне местного управления самыми заметными фигурами оставались мерино, наделенные очень широкими полномочиями: они осуществляли власть в экономической, финансовой, административной и судебной сфере. Они по-прежнему подчинялись главному мерино (merino mayor), только теперь главных мерино было два леонский и галисийский (merino mayor de León и merino mayor de Galicia).

С середины XIII в., когда в ходе Реконкисты под власть христиан отошли обширные новые земли, ранее принадлежавшие мусульманам, начинает появляться титул аделантадо (adelantado) — так называли официала, которому поручалось управление пограничными землями, включая, разумеется, военное руководство. Со временем под их начало стали попадать не только соседствовавшие с мусульманами территории. Назначение аделантадо означало подчинение его юрисдикции всех мерино вверенного ему региона аделантамьенто (adelantamiento). Однако на практике одни земли управлялись мерино, другие аделантадо, только в Мурсии и в пограничных районах обязательно был аделантадо.

Особый режим территориального управления сложился в Бискайе, Гипускоа и Алаве. Он был представлен эрмандадами (hermandades) с центральным политическим органом Генеральные хунты Эрмандады (Juntas Generales de Hermandad), которые соответствовали кортесам. Здесь принимались решения о мерах по поддержанию порядка и управлению, по защите традиционного права. На заседания хунт регулярно собирались выборные депутаты.

В Арагонском королевстве, в XIII–XIV вв. представлявшем собой конгломерат или даже, как принято писать в арагонистике, конфедерацию нескольких политических образований, обладавших достаточно высокой степенью самостоятельности в вопросах внутреннего управления, были учреждены королевские должности управителей (procuradores), деятельность которых с начала XIV в. координировал главный губернатор (gobernadorgeneral). В дальнейшем прокурадоры тоже именовались губернаторами, что, впрочем, никак не отразилось на их функциях.

Территория Арагона делилась муниципии (municipios), или универсидады (universidades), которые с середины XIII в. стали объединяться в союзы для поддержания порядка. Король стал покровительствовать им и ставить во главе такого союза (хунты) должностное лицо собрехунтеро (sobrejuntero, буквально — тот, кто стоит над хунтой).

В Каталонии существовали округа, или вегерии (veguerías), во главе каждого из которых стоял вегер (veguer — наместник), назначавшийся теперь королевской властью. Он отправлял судебные, административные и военные функции и был подотчетен губернатору Каталонии. Такие же полномочия были и у байлов (batlle, batl управитель), назначавшихся в муниципии.

Валенсия делилась на округа, управлявшиеся хустисьей (justicia), отправление правосудия было основной его функцией, но он также занимался административными вопросами, налогами и защитой округа. С начала XIV в. в Валенсии начали складываться такие же вегерии, как и в Каталонии (к середине века их было четыре), только здесь они получили название губернаторств (gobernaciones) и подчинялись прокурадору или губернатору королевства Валенсия.

Важнейшей составляющей местного управления на Пиренейском п-ве с XIII в. стали консехо в Кастилии и универсидадес в Арагоне (появились уже в X в.). Конечно, следует учитывать, что испанские города, в которых и возникли консехо, были очень разными по размеру, статусу, степени самостоятельности в решении внутренних дел. Самыми независимыми были города, находившиеся непосредственно под властью христианских монархов: они не попадали в сеньориальную зависимость и получали широкие привилегии. Должностные лица, входившие в состав консехо, могли быть разными по своим полномочиям, числу и т. д.

Высшим проявлением власти сообщества было общее собрание всех полноправных горожан (vecinos). Такие собрания легко устраивались в маленьких городах и местечках. В больших городах с округой было несколько советов, выдвигавших для общего управления своих представителей. Так зарождалась система консехо, в целом подчиненная королевской администрации, но независимая в решении внутренних вопросов. Представителями короля в городах могли быть официалы с самыми разными названиями: domini, dominantes, merinos, potestades и т. д. В муниципалитете короля представлял алькальд или другой уполномоченный, а связь между властью и городом осуществлялась при помощи специальных гонцов — королевских и городских.

Во главе кастильского консехо, или муниципалитета, стоял судья (juez), ему помогали алькальды, выбиравшиеся консехо: двое как минимум, а обычно их бывало больше. Функции надзора были возложены на присяжных (jurados), которые составляли капитул (cabildo). Судью и алькальдов назначали на год без права быть выбранными вновь. Кроме того, в состав консехо могли входить: главный альгвасил (alguacil mayor), хранивший знамя города; альферес, или алькайд (alférez, alcaid), командующий муниципальным ополчением; верные (fieles), заботившиеся о поддержании порядка на рынке и скреплявшие печатью акты городского совета; аламины (alamines), в обязанности которых входило следить за качеством товаров; аларифы (alarifes) — инспекторы общественных и частных работ; веладоры (veladores) — ночные сторожа и др. С ростом самостоятельности консехо и усложнением системы управления росло и число официалов, заботившихся о порядке на рынке, об имуществе и землях консехо, занимавшихся нотариальной деятельностью, сбором налогов, глашатаев и проч. Консехо также располагали своей собственной милицией под командованием капитана консехо (capitán del consejo).

В арагонских универсидадах, или муниципиях, избирались хунты присяжных (jurados), которые, заботясь об интересах города или местечка, издавали распоряжения и карали за их нарушения. Их собрания назывались капитоль (capitol), а собрание советников (comederos), которые были помощниками и консультантами присяжных, называлось консельо (consello). Важные решения считались легитимными, если принимались совместно капитолем и консельо. Алькальд рассматривал гражданские тяжбы и выбирался народом. Судьи занимались уголовными и полицейскими делами и, как правило, назначались королем.

В Каталонии в муниципиях имелись хунты, в состав которых входили богатые и влиятельные граждане (probi homines, pahers), и совет, ими назначаемый. Заседавшие в совете назывались советниками (concellers) или пациариями, консулами, присяжными и т. д. Представителями королевской власти в городах были вегеры (veguers) и их помощники батлы (batís). Хайме I реорганизовал муниципальную систему, особое внимание уделив Барселоне. С 1274 г. в Барселоне постоянно находились один вегер и один батл, пять советников, выбиравшихся собранием лучших людей. Советники, в свою очередь, назначали Совет ста (Соnсеll de Cent), куда входили горожане всех состояний. И советники, и Совет переизбирались ежегодно. Барселонский муниципий имел право чеканить монету и назначать должностных лиц — консулов, которые представляли город и защищали интересы его торговли в других государствах. Совет ста обладал торговой юрисдикцией, которая делегировалась двум морским консулам.

Выборные магистраты советники, рехидоры (consejeros, consellers, regidores) — появились в конце XIII в. и стали заседать повсеместно в муниципалитетах (consejo, conseil, regimiento) с середины XIV в. Этот порядок поддерживался королевской властью, поскольку позволял лучше контролировать местную администрацию и постепенно ограничить ее самостоятельность. В конце XIII в. города сами нередко обращались к королю за помощью, а иногда корона выступала с собственной инициативой, назначая в консехо официалов, которые назывались пескисидорами, эмендадорами, а чаще всего коррехидорами (pesquisidores — расследователи, emendadores, corregidores), которые должны были работать совместно с рехидорами.

Муниципалитеты с эпохи классического Средневековья могли действовать совершенно независимо от королевской власти, особенно проявляя самостоятельность во времена политической нестабильности и смут. В духе свойственного пиренейским консехо сепаратизма, который подпитывался Реконкистой, города вели войны без королевского соизволения, вторгаясь на мусульманскую территорию или на земли соседнего города или сеньора. В то же время города нередко объединялись в союзы или братства (hermandades), стремясь оградить себя от бесчинства сеньоров и поддерживая порядок на подвластной им территории. Для руководства эрмандадами издавались особые распоряжения и назначались алькальды. В Кастилии королевская власть некоторые из таких союзов признавала и опиралась на них, другие запрещала. В Арагоне существовало два вида городских союзов: комунидадес (comunidades — сообщества), которые могли объединять только города, имевшие одинаковое фуэро, и получавшие на то разрешение короля; и эрмандады вольных городов, аналогичные кастильским.

В XV в. эрмандады обладали широкими полицейскими функциями: каждый город и местечко в соответствии со своим размером выставляли для поддержания порядка на дорогах и в округе всадников и пеших воинов и должны были преследовать правонарушителей на своей территории. Особенное значение эрмандады приобрели после 1476 г., но и до этого достаточно эффективно функционировали, в том числе и по просьбам кортесов, нередко являясь союзниками королевской власти.

На протяжении практически всей истории пиренейских королевств в их состав входили мусульманские и иудейские общины, обладавшие по королевскому законодательству своей собственной системой управления и своими должностными лицами.

Функции должностных лиц мусульманской общины варьировали в зависимости от ее положения в королевстве, размера, позиций в городе. Чаще всего главной фигурой в администрации мусульманской альхамы был алькади, кроме того, существовала должность главного алькади королевства. Все алькади назначались королем, обычно пожизненно, но с правом смещения. Алькади мог быть и судьей, и главой местной общинной администрации. В крупных городах он занимался судебными гражданскими делами, а уголовные дела мог разбирать в присутствии баила и аламина, последний, кстати, в некоторых случаях также мог возглавлять мусульманскую администрацию. Аламин отвечал за соблюдение королевских прав и привилегий мусульман в альхаме. Его полномочия бывали очень широкими. Кроме упомянутых должностей были: аделантадо, сабалакен, писец, альфаки и др. Состав общинной администрации и полномочия официалов зависели от конкретного места и его истории. Кроме того, в мусульманских альхамах, существовавших под властью христиан, присутствовали и наделенные особыми полномочиями королевские должностные лица байл, сальмедина, алмотасен.

Следует отметить особый характер политического устройства Арагонского королевства, которое уже с XIII в. принято называть Арагонской короной. Она объединяла Арагон и Каталонию (XII в.), а затем присоединила королевство Валенсию (1238) и Майорку (1229 и 1235), Сицилийское королевство (1282), Корсику и Сардинию (1323, 1296), Неаполитанское королевство (сер. XV в.), Афинское герцогство и Неапатрию (1380 г.; были потеряны с появлением турок). Все эти земли обладали разным статусом внутри Арагонской короны. Например, Каталония и Валенсия собирали свои кортесы, имели свои органы местного управления и обладали довольно широкой автономией в решении внутренних вопросов. С XIV в. каждые три года созывался парламент и на Корсике, в котором представительствовали депутаты от духовного, военного сословий и от королевских городов. С 1421 г. сословия получили право собираться по собственной инициативе. Наместником короля здесь был главный капитан (capitán general), с 1415 г. получивший титул вице-короля, которому подчинялись два главных губернатора, в чьем ведении находилось также и правосудие высшего порядка, в то время как ординарное судопроизводство отправлялось викриями (veguers). С 1478 г. тут было официально установлено вице-королевство. Королевство Майорка, хотя и было самостоятельным и управлялось монархами, которые признавали себя вассалами Арагонской короны, не созывало кортесы, а присоединялось к Каталонским. Итальянские владения, чаще всего признававшие в той или инои форме зависимость от Арагонской короны, обладали особым статусом, и, как правило, местная элита активно участвовала в управлении. Всем королевствам и землям этого обширного политического объединения, просуществовавшего не одно столетие, предоставлялась автономия в делах внутреннего управления, гарантировалось уважение их обычаев и отправление правосудия на основе фуэро и местного права. Только в конце XV в. такая политика была пересмотрена и подверглась серьезным изменениям в правление Католических королей.

В конце IX в. венгерские полукочевые племена пришли в Карпатско-Дунайский бассейн, где по прошествии времени у них возникло государство. В отличие от многих других кочевников, создававших в ходе и после Великого переселения народов ранние государственные образования в Европе (гуннов, аваров, хазар и др.), венгры смогли сохранить и свою государственность, и себя как этнос.

Обозначенные в заголовке хронологические рамки в целом охватывают всю эпоху Средневековья и начальный период раннего Нового времени. В развитии потестарных институтов и должностей в Венгерском королевстве в течение этих восьми столетий мы выделили два периода: со времени возникновения государства у венгров до 1526 г., и с 1526 г. до конца XVII в. 1526 г. — важный рубеж в его истории — обусловлен не простои сменой правящих династии в результате гибели в битве при Мохаче в тот год венгерского короля Лайоша II, последнего представителя династии Ягеллонов в Венгрии. Действительно, после пресечения «национальной» династии Арпадов в 1302 г. до 1526 г. в Венгрии последовательно правили Анжуйская (1307/1308–1382), Люксембургская династии (1387–1437), Ягеллоны (1440–1444, 1490–1526), Габсбурги (1437–1439, 1444–1457) и один из Хуньяди (Матьяш, 1458 1490). Однако утверждение на венгерском престоле австрийской ветви династии Габсбургов в 1526 г. привело к заметной трансформации властных институтов и должностей в изменившихся исторических условиях. До 1526 г. в этой сфере также различаются в целом два этапа, водоразделом для которых служит складывание сословий в XIII–XIV вв. и складывание соответствующих органов власти.

Венгерское королевство появилось на карте Европы в начале XI в. значительно позже многих других раннефеодальных государств, образованных варварскими народами на развалинах Западной Римской империи. К этому времени венгерское общество не только внутренне созрело для подобных перемен. Возглавлявшая его элита активно использовала опыт государственного строительства соседей, в первую очередь государств наследников Франкской империи и Византии: в организации административно-территориальной структуры, в создании органов власти, законотворчестве, судопроизводстве, церковном устройстве. Заметную роль в этом играли династические браки венгерских королей и вливавшиеся в состав местной правящей элиты иностранцы (в том числе свита королев, отряды находившихся у них на службе рыцарей, посланные из Рима и Германии христианские миссионеры и т. д.). Уже при первых королях в Венгрии появляются основные должности и институты власти, которые можно увидеть в других государствах Западной Европы того времени. Но при всей схожести, обусловленной в том числе и заимствованием западноевропейской практики, аппарат управления в средневековом Венгерском королевстве обладал особенностями, которые были порождены местными условиями. Среди них прежде всего следует назвать позднее складывание раннефеодального государства и незрелость общественных отношений, пестроту включенных в состав королевства территорий и полиэтнический состав населения. К важным особенностям средневекового Венгерского государства следует также отнести довольно частую смену правивших династий, причем чужеземного происхождения, в результате чего принцип выборности королей возобладал над наследственностью.

В венгерской историографии история государственного управления рассматривается в контексте истории развития средневекового Венгерского государства с учетом вышеназванных закономерностей и особенностей, но в то же время в неразрывной связи с европейскими институтами власти эпохи, в первую очередь германскими и австрийскими. Отдельные стороны управления достаточно хорошо изучены в венгерской исторической науке XIX — начала XX в.: такие как институт королевских секретарей, канцелярия, система королевского судопроизводства, отдельные должности. Однако конкретная история должностей стала разрабатываться только в последние десятилетия в рамках архонтологии. Эта интердисциплина в составе гуманитарных наук призвана не только восстановить существовавшие на разных этажах власти должности, порядок их замещения и имена занимавших их чиновников, но и ответить на вопрос, как складывались списки функционеров и какие факторы на них влияли. Весомый вклад в эти исследования внесли Пал Энгель, изучавший институты власти и должности в правление Анжуйской и Люксембургской династий (XIV — середина XV в.), и Золтан Фаллленбюхль и Дёзё Эмбер, работы которых посвящены чиновничеству Габсбургской Венгрии послемохачской эпохи. Другим направлением исследований венгерских историков, наиболее интересно представленным в работах Андраша Кубини, стал королевский двор со всей совокупностью составлявших его служебных и социальных структур.

Источниками для изучения истории властных институтов и должностей в Венгерском королевстве служат в первую очередь королевские декреты и грамоты (не только королевские, но и государственных чинов, а также церковных властей). Что касается последних, то число сохранившихся от домохачского периода грамот не слишком велико, поскольку: 1) в первые два века существования Венгерского королевства письменное делопроизводство еще не стало нормой, из-за чего незначительным было количество грамот, дипломов и т. п.; 2) многие архивы погибли во время турецких войн. Богатая информация о разного рода должностях и их носителях как центрального государственного аппарата и королевского двора, так и областного уровня содержится в кодексе венгерского феодального обычного права «Трипартитум»[91], созданном в начале XVI в. королевским судьей Иштваном Вербеци. Для периода «турецких войн» (1526–1687) большее значение приобретают документы, исходящие из государственных учреждений (Венгерской королевской и Венской придворной канцелярий, Венгерского и Венского придворного казначейств), а также т. н. «Королевские книги» ("Libri regir"), в которых точно зафиксированы пожалования любого характера (в том числе земель, должностей, титулов, дворянства), предоставленные королем своим подданным.

Создание Венгерского королевства историческая традиция связывает с деятельностью первого короля Св. Иштвана (967/969?–1038) из династии Арпадов, а факт появления королевства с дарованием князю Иштвану римским папой Сильвестром II королевской короны в 1000 г. Тем не менее основы Венгерского государства закладывались еще предшественниками Святого короля, в первую очередь его отцом князем Гезой во второй половине X в. Еще раньше предок Гёзы и Иштвана, вождь племени медьер легендарный Арпад, давший имя первой королевской династии Венгрии, в конце IX в. привел венгерские племена «на новую родину». Он захватил верховную власть над большей частью страны, обеспечил своему племени лучшие земли по среднему течению Дуная. Сам Арпад стал крупнейшим земельным собственником, создав таким образом основу будущего королевского домена.

Иштван подавил сопротивление своих родственников, боровшихся с ним за верховную власть в стране, а их владения (в том числе Трансильванию) присоединил к своим. Королевский домен он поделил на несколько десятков (сначала 45) административно-хозяйственных единиц королевских комитатов, в центре которых выросли замки с зависимым от монарха военным и гражданским населением (т. н. королевские замковые комитаты). Он же заложил основы церковной организации в королевстве, создав первые архиепископства, епископства и аббатства. С помощью династических браков, дипломатии и силой оружия венгерские короли приращивали территорию государства. Крупнейшим приобретением стали Хорватия и Славония, вошедшие в состав Венгерского государства в конце XI начале XII в. (при Ласло I и Кальмане I) на правах автономного королевства. Власть над Далмацией, подчиненной силой при короле Кальмане (в начале XII в.), оказалась непрочной, т. к. борьбу за нее с Венгрией на протяжении долгого времени с переменным успехом вела Венеция. В XII в. территория средневекового Венгерского государства (т. н. историческая Венгрия) в основном сформировалась: она была намного обширнее сегодняшней и включала в себя Трансильванию, Закарпатские земли, часть Сербии, Боснии, Хорватию, Славонию, Словакию, современный Бургенланд (Восточная Австрия), т. н. Видинскую Болгарию и временами Далмацию. Некоторые из этих стран и областей в составе Венгерского королевства пользовались разной степенью автономии. Королевской резиденцией до конца XII в. оставался Эстергом, но короновали и хоронили монархов вплоть до первой четверти XVI в. в Секешфехерваре, где также, как правило, находилась королевская канцелярия. После татарского нашествия 1241–1242 гг. король Бела IV перенес королевскую резиденцию в Буду ставшую столицей государства.

В XIII в. в социальной структуре королевства происходят заметные изменения: складываются сословия. В ходе борьбы с аристократией мелкие и средние свободные воины-землевладельцы (сервиенты) добились признания своих привилегий и имущественных прав, а также их защиты со стороны короля, сплотившись, таким образом, в новое благородное сословие (nobiles). Важным шагом на пути складывания предпосылок сословно-представительной монархии было то, что в 1267 г. дворянство добилось права проведения ежегодных собраний представителей от «благородного сословия» для обсуждения наиболее важных для королевства вопросов. Этим были заложены основы системы сословного представительства, нашедшей выражение в Государственных собраниях высшем сословном форуме королевства.

Города в королевстве считались владениями короны, и на этом основании попадали под королевскую юрисдикцию, получив статус «свободных королевских городов», а вместе с ним право на самоуправление. Однако в целом городов в стране было немного, и в своем развитии они заметно отставали от западноевропейских, в связи с чем и бюргерство не приобрело в Венгрии той общественно-политической роли, которую оно играло в Западной Европе. Так, представительствовать на Государственных собраниях городское сословие стало только со второй половины XV в., и то спорадически. Эти особенности социального развития отразились на складывавшейся в XIV–XV вв. сословно-представительной монархии и ее институтах.

XIV–XV вв. — время расцвета и наивысшего могущества феодального Венгерского государства. Королями Анжуйской династии Карлом Робертом и Лайошем I Великим были проведены реформы, укрепившие королевскую власть перед лицом крупных феодалов. Вновь в полную силу заработала система «пожалованных должностей», в результате чего верная служба короне стала для аристократии единственным средством удержаться на вершине социальной лестницы, а служба влиятельным вельможам давала шанс дворянству повысить свой социальный статус через систему фамилиаритета[92]. В пользу центральной власти были реорганизованы судебные органы, канцелярия, вооруженные силы, налоговая система. Правление в конце XIV — первые десятилетия XV в. единственного представителя династии Люксембургов короля Жигмонда, напротив, ознаменовалось разгулом баронской вольницы и ослаблением центральной власти. Однако с точки зрения складывания системы государственного управления это царствование внесло заметные изменения. То обстоятельство, что Жигмонд (Сигизмунд) был избран императором Священной Римской империи, способствовало еще большему сближению венгерских властных институтов с западноевропейскими и их ускоренному развитию. Во второй половине XV в., в правление короля Матьяша, сильная королевская власть взяла верх над баронской олигархией, в чем королю сильно помогло дворянство. Матьяш создавал новую, покорную и верную ему знать, способствовал укреплению экономических и политических позиций дворянства, поддерживал города, формировал на новых принципах систему управления. В противовес довлеющим над королем придворным чинам из могущественных прелатов и баронов, действовавших в том числе и через Королевский совет, он выдвигал канцелярию и свой суд, усиливая в них бюрократическое начало. При Матьяше в этих учреждениях появилось немало дворян и выходцев из бюргерства.

Однако переломить складывавшиеся в Венгрии в течение веков общественно-политические тенденции не удалось и этой выдающейся личности. С приходом к власти после смерти Матьяша Ягеллонов бароны вернули ослабленные перед лицом центральной власти позиции. Но в борьбу со знатью за контроль над центральной властью вступило взращенное Матьяшем дворянство. Последние десятилетия перед Мохачем проходят в этой бессмысленной борьбе, открывавшей дорогу в Венгрию туркам. Государственные должности и центральные учреждения испытывают на себе последствия этого противостояния. Во всех центральных органах представительство получают дворяне (в Королевском совете, в казне), которые даже пытаются вести самостоятельную внешнюю политику. В то время как государство и общество переживали глубокий кризис, королевский двор процветал, штат его пополнялся новыми людьми, среди которых было много иностранцев чехов, поляков, немцев. Женитьба Лайоша II на Марии Габсбург усилила при дворе влияние австрийских немцев.

Как и другие государственные образования подобного типа в Европе, раннефеодальное Венгерское королевство носило патримониальный характер. Его властные институты базировались на преобладании королевской земельной собственности, охватывавшей уже при Иштване I Святом ⅔ территории страны. На королевском домене покоилась вся примитивная система управления, которая была неразрывно связана с королевским двором (curia regia), его хозяйственными, административными службами, вооруженными силами, подчиненными непосредственно королю, судопроизводством и т. и. В современных источниках король назывался «естественным господином» (dominus naturalis) страны, который как глава семьи непосредственно управлял своим народом. Государю принадлежала верховная власть во всей своей полноте: законодательная, судебная и исполнительная. Как свидетельствуют законы, изданные первыми королями (Иштваном I, Ласло I и Кальманом I), король сам творил законы, хотя и пользовался советами приближенных. Из обязанности монарха поддерживать мир и справедливость следовало то, что он являлся верховным судьей. В «Наставлениях» Св. Иштвана, адресованных сыну-наследнику, содержится легенда, повествующая об одном из судебных решений короля, в котором он прямо называет себя исполнителем божьей кары. В судопроизводстве такое понимание роли монарха выражалось в том, что на протяжении всего Средневековья сохранялся персональный суд короля. Даже если он отправлял правосудие не сам лично, а через назначенных им чиновников, оно вершилось от его имени и по его поручению, в целом сохраняя с некоторыми изменениями свое изначальное название: «суд личного присутствия короля».

Статус королевской власти, а также примитивный характер государства на ранних этапах истории Венгерского королевства, как и везде в Европе, обусловливали специфику организации государственного управления. В источниках сама королевская власть сравнивалась с дворцом. На практике это означало, что во дворце сосредоточивалось все управление государством, все органы власти. Основные королевские резиденции (Эстергом, Секешфехервар, позже Вуда) были лишь местом временного пребывания королей, двор которых постоянно перемещался, обеспечивая свое содержание в условиях натуральной экономики за счет разбросанных по стране королевских поместий.

Аппарат управления отличался крайней недифференцированностью: одно лицо совмещало разнообразные функции. Кроме того, деятельность служащих королевской курии складывалась из выполнения поручений монарха как их патрона, «главы семьи», к которой они относились как члены его свиты. Король передавал им какие-либо обязанности (поручения), исходя из доверия к ним, не в малой степени основанного на узах личностного характера. Их служба вознаграждалась доходами от королевских владений.

Должности сложившегося королевского двора можно разделить на три категории, исходя из социального статуса их носителей. В соответствии с законами феодальной иерархии высшие чины принадлежали в первую очередь к крупнейшим земельным магнатам. В XIII в. в ходе складывания сословий крупные светские феодалы стали именоваться баронами, а те из них, кто был обладателем высших должностей при королевском дворе, назывались «истинными баронами», или «баронами по должности». Как и повсюду в средневековой Европе, высшие должности наряду со светскими лицами занимали представители верхушки духовенства. В первую очередь это относится к канцлерам. Должности «второго эшелона» при дворе отдавались в более раннюю эпоху королевским сервиентам, а со складыванием сословий — дворянам. К ним относились те, кто замещал высших сановников или лично обслуживал короля (например, камерарии), а также пажи и оруженосцы, придворные рыцари. Наконец, огромная армия служащих двора (конюхи, кучера, повара, музыканты, садовники, прачки и т. п.) рекрутировалась из простолюдинов. Если первые короли обходились весьма скромным штатом придворных, то со временем дворцовые службы разрастались, и двор венгерских Ягеллонов (1490–1526) насчитывал уже не одну сотню служащих разного ранга. Помимо короля своими дворами располагали королева и принцы, что значительно увеличивало численность дворцовых людей. Их дворы в целом структурно дублировали двор короля.

Итак, практически все высшие должностные лица королевства вышли из свиты короля, его личного — домашнего — хозяйства, дворцовых служб и определялись потребностями самого государя и его двора. На первых порах люди двора не разделялись на тех, кто, будучи занятым в хозяйственной сфере, обеспечивал повседневные, бытовые потребности монарха (стол, кладовые, конюшни, спальня, безопасность и т. п.), и тех, кто, занимался вопросами государственного управления. Лишь со временем из королевской курии начали выделяться особые должности и самостоятельные отрасли управления. При этом публичные (государственные) по характеру должности постепенно дистанцировались от внутридворцовых, и вокруг первых стали складываться целые учреждения. В источниках эта двойственность структуры королевского двора отразилась в терминологии. По отношению к нему в более позднее время (в XV в.) в латинском языке употреблялись два названия: curia и aula. В целом не представляется возможным с точностью установить, по какому принципу формировались curi и aula. В то же время исследователи обращают внимание на то, что curi была прежде всего связана с судебной властью короля (и соответственно с должностями, имеющими отношение к судопроизводству), a aula в большей степени с внутренними хозяйственными службами (и соответственно представляющим их должностным аппаратом).

Внутридворцовые должности прошли долгий путь, в начале которого они имели вполне реальное наполнение и значение, что обеспечивало их первостепенное место в системе управления. Их ядро составляла классическая тройка: стольник, кравчий, конюший. Все три появились в Венгрии по германско-франкскому образцу предположительно еще при Иштване I, хотя письменные упоминания о них относятся к более позднему времени (середина XI–XII вв.).

Наиболее важную роль из троих играл управлявший королевскими конюшнями и выездами конюший (magister agasonum, венг.: lovászmester), поскольку королевский двор постоянно перемещался. Он также отвечал за лошадей, предназначенных для королевского войска. Но в отличие от Франции конюший венгерского королевского двора не взял на себя функций командующего королевским войском. К XV в. он уже ведал не столько королевскими конюшнями, сколько размещением королевского двора во время его передвижений, взяв на себя, таким образом, функции квартирмейстера. В источниках второй половины XV в. встречаются также указания на то, что конюший рассаживал гостей короля во время торжественных приемов.

Стольник (magister dapijerorum, senescalcus, венг.: asztalnokmester, étekfogómester) был главным распорядителем королевской кухни и королевского стола.

Кравчий (magister pincernarum, венг.: pohámokmester) надзирал за королевскими виноградниками, винными погребами и самими виноградарями, снабжая королевский стол винами из королевских поместий. В обязанности стольника и кравчего входило непосредственное обслуживание короля за столом, проба кушаний и напитков.

Очевидно, с самого начала при венгерском дворе существовала и должность королевского привратника (magister janitorum, венг.: ajtónállómester), хотя первые упоминания о ней восходят только к 1261 г. Эта должность как самостоятельная не столь характерна для западноевропейских дворов. Изначально главный привратник возглавлял королевскую охрану, т. е. отвечал за безопасность короля и его семьи. Кроме того, королевские привратники могли выступать в качестве королевских вестовых и вестовых, снабжавшихся особой печатью.

Со временем характер этих ведущих должностей менялся. Они все больше утрачивали действенный характер, превращаясь в своего рода почетный титул, приличествующий представителям высшей знати при королевском дворе. В действительности их функции перешли к заместителям (стольникам, кравчим, привратникам, конюшим), над которыми в XIV в. при реформированном Анжуйском дворе появился новый начальник: гофмейстер, или магистр королевского двора (magister curiae regiae, udvomicorum magister, венг.: királyi udvarmester). Правда, есть данные, что он также возглавлял персонал служивших во внутренних покоях короля камерариев (camerarius, cubicularius, kamarás). Как бы то ни было, в XV в. камерарии составляли уже особую службу во главе с отдельным чиновником: главным камерарием (magister cubiculariorum regalium, венг.: fokamarás). Зато на хофмейстера в XV в. были дополнительно возложены обязанности привратника, так что обе должности на время соединились. В то же время гофмейстер, как и должно было быть, приобрел свое «истинное лицо», приняв на себя ответственность за соблюдение церемониала и протокола при дворе.

Наивысшего расцвета двор венгерских королей достиг при Ягеллонах. Как уже упоминалось, при них неимоверно разбух придворный штат, обеспечивавший пребывавшему в постоянных празднествах двору блеск и помпу. У Лайоша II был не один, а два главных камерария, два главных гофмейстера, около полусотни камерариев и т. д. Полторы сотни состоявших на казенном жалованьи придворных из дворян, т. н. придворных рыцарей (milites curiae; венг.: udvari lovagok), объединенных в корпорацию под началом капитана, были призваны выполнять любые поручения короля. Королевская гвардия насчитывала около тысячи конных и приблизительно столько же пеших воинов, украшавших королевские процессии. Из разных комитатов к королевскому двору прибывали в большом количестве отпрыски знатных и дворянских семей, становившиеся пажами (iuvenis; венг.: apród). В счетных книгах королевского двора от 1525 г. перечислены имена 70 таких юнцов. При дворе они не только духовно и физически готовились к посвящению в рыцари, но и выполняли при своих господах различные службы (были оруженосцами, прислуживали за столом) и поручения.

Итак, внутренние службы двора продолжали развиваться на протяжении веков, но высшие должности, их обеспечивавшие, из действительных превращались в репрезентативные. Если вначале в силу особенностей двора и самой королевской власти эти дворцовые служащие, как правило, являлись доверенными людьми короля, то позже непосредственный характер взаимоотношений утрачивался, а вместе с этим ослабевало и их влияние на государственные дела. Тем не менее высокий статус этих должностей при дворе сохранялся. И конюшии, и кравчии, и стольник, и главный привратник, и гофмейстер принадлежали к числу «истинных баронов» — и все входили в состав Королевского совета. Можно отметить еще одну особенность, связанную с эволюцией должностей, призванных обеспечивать внутренние повседневные потребности двора. Каждая из них, конечно, со временем обрастала весьма солидным штатом заместителей и рядовых служащих. Так, наряду с главным конюшим в XV в. при дворе упоминаются и специальный начальник конюшен (magister stabuli), и специальный квартирмейстер (distributor hospitiorum domini regis). Но практически ни одна из высоких должностей этой группы не превращалась в учреждение, а тем более отрасль управления.

Совсем иная картина вырисовывается с другой группой должностей, к которым можно отнести надора-палатина, судью Королевской курии, казначея, тезаурария, персоналия. Их генезис в целом схож с рассмотренными выше дворцовыми службами, но впоследствии их компетенция стала выходить за пределы королевского двора; приобретая все больше и больше публичный характер, они имели перспективы превратиться в государственные и даже составить основу для складывания целых учреждений.

Первое место среди таких должностей в средневековой Венгрии принадлежало надору-палатину[93]. Латинское название этой должности — palatinus, comes palatii. На ранней стадии развития Венгерского государства можно найти ее аналог в западноевропейской системе государственного управления в лице пфальцграфа, хотя с самого начала палатин располагал при дворе большей властью, чем его франкский коллега. Правда, данный факт свидетельствует о более примитивной организации венгерского королевского двора по сравнению с франкским. В Венгрии эту должность создал еще король Иштван I, ориентировавшийся как раз на франко-германскую практику.

Палатин был самым высоким придворным чином в стране, и в XI — начале XII в. еще был тесно связан с королевской курией и персоной короля. Изначально он совмещал две важнейшие функции: судебную и хозяйственную. Как доверенное лицо короля палатин был призван разрешать конфликты, возникавшие внутри королевской курии. Тo есть он был первым куриальным судьей и в этой функции замещал короля, который в силу своих прерогатив был бы должен (но из-за разросшихся и усложнившихся задач королевской власти не мог) лично вершить суд над своими людьми в т. н. суде присутствия короля (praesentia regia).

Кроме правосудия на палатине лежала забота о материальном обеспечении королевского двора, для чего ему был вверен сбор доходов с королевских поместий, которыми он распоряжался во благо двора. В этом качестве он ведал королевской сокровищницей (aerarium), или казной. Этим не ограничивалась сфера деятельности этого высшего придворного чина. В курии он командовал королевскими воинами (miles). Хозяйственные и военные обязанности палатина в целом совпадали с обязанностями ишпанов королевских комитатов (см. о них ниже), что и отразилось в венгерских названиях этого высшего сановника королевского двора: надор (nádor), надор-ишпан (nádor ispán), ишпан двора (palotai ispán). Оба слова пришли из древнеславянского языка и соответствовали славянскому «надворный жупан»[94].

Первоначально, как свидетельствуют законы короля Св. Ласло (конец XI в.), сфера судебной деятельности над opa ограничивалась только людьми королевской курии (воинами, слугами). У него как у куриального судьи находилась королевская печать, которую он должен был передавать своему заместителю, если уезжал из курии. Однако уже в законах короля Кальмана (конец XI — начало XII в.) допускается вмешательство надopa-палатина в судебные дела комитатов, в случае возникших там к неудовольствию местного люда споров между королевскими судьями. Начиная с этого времени, выйдя за пределы королевской курии, судебные функции надора-палатина все больше приобретают общегосударственный характер. Роль надора-палатина в государстве возрастала еще и потому, что он замещал короля и как глава королевского ополчения, взяв под свое начало королевские военные контингенты в комитатах. В XII в. он считался наместником короля, представляя того во время отсутствия. Разъезжая по стране, надор проводил в комитатах судебные сессии (т. н. надорские куриальные съезды, concursus curialis). Так сложился надорский суд как особая судебная инстанция. Золотой буллой 1222 г., которая возникла как результат острой борьбы между могущественными магнатами и стремящимися не попасть под их власть королевскими сервиентами (будущими дворянами), надору-палатину передавалась роль посредника между королем и обществом, и в подтверждение этого поручалось хранение одного из экземпляров Золотой буллы. Значение должности надора подчеркивалось также тем, что он мог замещать короля как судью даже в день персонального королевского суда в Секешфехерваре.

Формирующиеся сословия пытались взять под свой контроль эту высшую должность в государстве и уже в конце XIII в. добились того, что для назначения надора-палатина требовалось согласие Королевского совета. Тем не менее еще в правление Анжуйской династии в XIV в. надоры продолжали оставаться «людьми короля», получали от него за свою службу земельные пожалования. Все это сделало их самими могущественными магнатами королевства, которые могли оказывать сильное влияние на политику королевства, особенно в период ослабления королевской власти в правление последних Арпадов[95]. Палатины входили в число «истинных баронов» королевства, причем самых могущественных. В Королевском совете они занимали место подле короля. В качестве вознаграждения в XIV в. они получали обеспечение в виде трех-четырех наиболее богатых комитатов, а комитат Пешт закреплялся за палатинами навечно. Однако в наследственную эта должность не превратилась ни в эпоху Арпадов, ни при последующих династиях.

В сословно-представительной монархии должность надора-палатина (при том, что он сохранил все прежние функции) приобрела новое значение: она превратилась в сословную. Надор по сути возглавил сословия и представлял их интересы перед лицом центральной власти в целом и короля в частности. В середине XV в. сословия впервые избрали надора. Король Матьяш I на время вернул практику назначения надоров, но потом, надеясь на поддержку этого должностного лица в вопросе об утверждении на троне своего незаконного сына, возобновил выборы. В 1485 г. было созвано специальное Государственное собрание в связи с выборами надора и законодательным закреплением его обязанностей. Ему в обязанность вменялось созывать Государственные собрания в случае избрания короля и предоставлялось право первого голоса. В его функции входило улаживание противоречий и споров между короной и сословиями. Надор был после короля первым из судей, а в отсутствие монарха его наместником, на которого ложились все королевские полномочия, кроме права предоставления земельных пожалований и привилегий. В особых округах — у половцев и ясов — он был верховным судьей. В случае смерти короля надор становился опекуном малолетнего короля. Наконец, он занимал пост главнокомандующего всех войск в королевстве. Среди бандериальных господ, т. е. тех высших феодалов, которые обладали правом по призыву короля выступать на воину со своим войском под собственным знаменем, ему принадлежало первое место. Из сказанного мы видим, как далеко от первоначального содержания в раннефеодальном королевстве ушла должность палатина ко времени складывания сословно-представительной монархии. В то же время обращает на себя внимание чересчур широкий характер его полномочий, что отражает специфику организации власти в средневековом государстве.

В ходе развития властных институтов палатины передавали некоторые из функций своим заместителям. Из них, в свою очередь, вырастали новые, уже вполне самостоятельные должности. Одной из них была должность судьи королевской курии, или государственного судьи.

Эта должность прошла путь развития, во многом схожий с надором-палатином. Она появилась в 30-е гг. XII в. как раз в связи с тем, что из-за частых отлучек надopa-палатина его обязанности в курии стали переходить к его заместителю, должность которого изначально называлась удвар-ишпан (лат.: comes curiae, венг.: udvarispán). Удвар-ишпан управлял королевским дворцовым хозяйством, собирал доходы с королевских поместий и осуществлял надзор за их населением, управлял королевскими финансами и казной, а также замещал короля в качестве судьи в суде королевского присутствия (praesentia regis). То есть в начальный период эта должность совмещала в себе две функции: судебную и хозяйственную, как это было и в случае надopa-палатина.

Однако со временем отправление правосудия вышло на первый план и в деятельности удвар-ишпана, а его судебная власть распространилась за пределы королевского двора, постепенно охватив всю страну. Золотая булла 1222 г. оформила его право вершить суд вне пределов двора повсюду в королевстве, если судебный процесс был начат удвар-ишпаном в курии. Исключение составляли наиболее тяжкие преступления. Бывший удвар-ишпан в соответствии со своими новыми обязанностями стал называться судьей королевской курии (judex curiae, judex curiae regiae, judex curiae regis). И хотя, как мы видим, подобное наименование должности уже в XIII в. не вмещало ее действительного содержания, в латинской терминологии оно сохранилось на века. Однако в венгерском языке за ним закрепилось название «государственный судья» (országbíró), соответствовавшее реальному полю деятельности этого сановника. Правда, в венгерской историографии остается открытым вопрос о времени появления венгерского термина. В иерархии государственных чинов Венгерского королевства государственный судья занял второе место после надора-палатина, а при необходимости замещал последнего. Носители этой должности превратились в могущественных магнатов, которым принадлежали огромные владения в стране. Известно много случаев, когда должность становилась ступенькой к посту надора-палатина.

Государственные судьи принимали активное участие в политической борьбе. По этой причине в последние десятилетия царствования династии Арпадов и на протяжении всего XIV в. они, как правило, не занимались своими прямыми обязанностями, т. е. лично не заседали в суде королевской курии, а перепоручали председательство заместителю из числа своих фамилиариев: вице-судье королевской курии (vicejudex curiae, венг.: alországbiró). Что же касается королевских финансов, королевской казны и прочих хозяйственных дел двора, то они уже в начале XIII в. перешли в ведение нового чиновника двора: таверника, что, собственно, и сделало возможным обособление должности государственного судьи.

Упоминания о заместителе удвар-ишпана (magister cubiculariorum) впервые встречаются в венгерских источниках в конце XII в. Круг обязанностей этого должностного лица изначально складывался в тесной связи с изменением функции надора-палатина и судьи королевской курии, будущего государственного судьи. На первых порах будущий таверник руководил деятельностью хранителей амбаров и кладовых королевских поместий. К нему постепенно переходили хозяйственные обязанности удваришпана, который все больше занимался судопроизводством.

Управление финансами в раннефеодальном Венгерском королевстве отражало персональный характер власти монарха. В то время еще не различались государственная и собственно королевская казна. В королевскую казну поступали в первую очередь доходы от его собственных владений и поместий. В описи короля Белы III (1131–1141) относительно доходов казны от дорожных, таможенных и рыночных пошлин сказано: omnia sua sunt. На доходы от королевских владений содержались двор, войско и т. д. Эти особенности финансовой системы Венгерского феодального государства отражались в системе управления.

Уже в начале XIII в. заместителя удваришпана начинают называть главным таверником (magister tavemicorum, венг.: kincstartó), что отражало изменение и расширение функций этого должностного лица, приобретавшего общегосударственное значение. Если в XII в. заместитель удвар-ишпана ведал преимущественно доходами собственных королевских поместий, то в XIII в., когда королевский домен сократился и доходы от него потеряли прежнее значение, в ведение главного таверника попали другие источники поступлений в казну, в первую очередь от королевских регалий, в том числе различных таможенных (внутренних и внешних), рыночных пошлин, поборов за речные перевозки, доходов от горных промыслов, монополии на добычу благородных металлов, соли и т. д. С появлением и развитием городов, которые в Венгрии входили в число королевских владений, контроль над их доходами также перешел к главному тавернику. Реформы Карла Роберта Анжуйского в первой половине XIV в. коснулись монетной чеканки и налогов. В системе государственных доходов налоги (с крестьянского надела, военный и др.) стали приобретать все большее значение. Все это повысило значение главного таверника. В XIV в. в его компетенцию входила также и монетная чеканка. Его функции уже не ограничивались управлением доходами и финансами, а распространялись и на судопроизводство. Вместе с государственным судьей главный таверник вел дела в Суде королевского присутствия, хотя и занимал позицию после своего «коллеги». Его судебной власти подчинялись привилегированные территории, в первую очередь свободные королевские города, что было закреплено реформой Лайоша I Великого в 1376–1378 гг. С конца XIV в. главному королевскому тавернику помогали вершить правосудие «товарищи» из числа бюргеров. Таким образом, происходило постепенное превращение главного таверника в один из сословных чинов. В судебной палате у него появился свой постоянный аппарат канцелярия (officium tavemicale), где нотарии и их начальники протонотарии работали с официальной перепиской, а также с апелляциями, поступавшими в суд главного таверника.

Должность главного королевского таверника была одной из самых высоких в Венгерском королевстве. Ее занимали светские лица, как правило, принадлежавшие к знатным семьям, таким как, например, Кёсеги, Чак, Аба, Другет, Лакцфи и др. Хотя эта должность не передавалась по наследству, нередко она доставалась детям высших сановников королевства. С другой стороны, она могла стать важной вехой на пути к самым высоким постам: надора, судьи королевской курии и др. Как и другие высшие сановники, главные таверники получали от короля обеспечение в виде земельных пожалований и целых комитатов. Они входили в число королевских советников. В 1377 г. должность была подкреплена статусом «истинного барона».

В XIV в. по мере расширения судебных полномочий и задач главного таверника управление доходами казны постепенно переходило к его заместителю: казначею (thesaurarius). Впервые эта должность упоминается в связи с денежной реформой Карла Роберта в 1340 г. Но уже к концу века казначей (к тому времени уже главный) полностью заменил главного таверника в хозяйственных и финансовых делах казны. О значении должности говорит тот факт, что ее носитель получал титул барона, который, однако, не передавался по наследству. В отличие от главного таверника казначей не стал независимым сословным чином, а продолжал оставаться скорее доверенным лицом короля.

Но по мере развития системы государственных доходов появлялись налоги, вотировавшиеся сословиями, среди них — военный, установленный во второй половине XV в. В связи с этим возникло такое учреждение, как Казначейство (camaina regia, венг.: kincstár). Оно занималось сбором налогов (даже от королевских регалий) с помощью специальных служащих, правда, пока еще из числа фамилиариев таверника и казначея. В начале XVI в. дворянство, пытаясь (не без успеха) добиться большего для себя участия во власти, потребовало от короля, чтобы казначеи выбирались сословиями на Государственных собраниях, с тем чтобы поставить под свой контроль,, отличие от главного таверника главный казначеи не приобрел судебных полномочий.

Важным свидетельством эволюции системы организации финансов в Венгерском феодальном государстве было выделение в особую сферу управления доходами королевских земельных владений, перешедшего последовательно от таверника и казначея к будайскому коменданту (praefectus castri, castellanus; венг.: várnagy), коменданту королевского замка в Вуде. Коменданты королевских крепостей, назначавшиеся королем, совмещали функции гарнизонных командиров с хозяйственными, административными и судебными (вершили суд над зависимым населением крепостных округов). По мере превращения Буды в столицу королевства росло значение коменданта будайской крепости, в которой находилась королевская резиденция. Особенно это стало заметно в XV в., в ходе успешной централизации страны. Будайские коменданты возвысились настолько, что не справлялись со своими обязанностями, и часто их замещали вице-коменданты (vìcecastellanus).

При слабых Ягеллонах сословия добивались контроля над государственными доходами, и с этой целью на Государственном собрании 1518 г. выбрали двух казначеев, между которыми попытались разделить управление государственными (чрезвычайными налогами, устанавливавшимися сословиями) и непосредственно королевскими доходами. В 1521 г. они избрали уже четырех казначеев: двоих из баронов, двоих из дворян. Более того, сословия предприняли попытку установить контроль и над королевским казначеем, поставив рядом с ним контролера от сословий. Но это им не удалось, как и в целом их стремление полностью подчинить финансы королевства сословиям.

Королевский двор составляли не только придворные должности, но и его институты, к которым можно отнести Королевскую канцелярию, Королевский придворный суд, Королевский совет.

Наибольшее институциональное оформление среди этих органов получила Королевская канцелярия. Генезис этого учреждения прослеживается из истории должностей, формировавших его в течение долгого времени. Он проходил в самом тесном переплетении со становлением системы королевского судопроизводства. На начальном этапе существования Венгерского королевства еще не возникло потребности в Канцелярии как постоянном органе, т. к. письменное делопроизводство в Венгрии вплоть до XIII в. было развито крайне слабо. При Иштване I составлением грамот занимались прибывшие из 1ерманскои императорской канцелярии нотарии.

Как и в соседних государствах, придворная канцелярия венгерских королей выросла из Придворной королевской капеллы. Составлявшие ее корпус клирики (капелланы) не только выполняли пастырские обязанности, но при случае привлекались и к делопроизводству. Издание грамот при Ласло I Святом и Кальмане I (конец XI — начало XII в.) уже доверялось главному капеллану[96], который начиная с XII в. стал именоваться ишпаном (графом) капеллы (comes, или magister capellae regiae). Он скреплял грамоты большой круглой королевской печатью, хранение которой придавало этой фигуре особую важность. Главный капеллан был очень влиятельным лицом при дворе, доверенным человеком короля, его духовником. Через своего капеллана король получал информацию о положении дел церкви в стране; он входил в Королевский совет. Тем не менее в XII в. никакой определенности в деятельности ишпана капеллы и подчиненных ему служащих по источникам не прослеживается.

Ближе к середине XII в. в документах встречается самое раннее упоминание о канцлере (cancellarius), первоначально именовавшемся также нотарием. Некоторое время канцлер делил обязанности с ишпаном капеллы. Позже должности канцлера и нотария разделились, первый занял более высокое положение в формировавшейся как учреждение Канцелярии. Она отделяется от Придворной капеллы; последняя постепенно вытесняется из королевского делопроизводства. В первые десятилетия XIII в. должность канцлера окончательно закрепляется за эстергомским архиепископом — главой венгерской католической церкви; он именуется уже верховным канцлером (summus cancellarius, венг.: fökancellår). Но как главе церкви ему было трудно одновременно реально выполнять обязанности главы Королевской канцелярии, которые переходят к его заместителю: вице-канцлepy (vicecancellarius, subcanceUarius, венг.: alkancellár). К концу эпохи Арпадов (начало XIV в.) должность верховного канцлера превратилась в одну из самых высоких в государстве и носила ярко выраженную политическую окраску. Без него не решалось ни одно важное государственное дело, он входил в состав Королевского совета. Канцлеры вмешивались и в королевское судопроизводство. В XIV в. у них появился собственный суд, т. н. суд особого королевского присутствия (specialis praesentia regia), где они председательствовали, представляя короля.

Изменились положение и функции нотариев (notarius, венг.: jegyzö). В Канцелярии работали по крайней мере несколько нотариев, лично составлявших грамоты. Кроме того, они нередко посылались для ведения дел в провинцию, отправлялись в посольства с дипломатическими поручениями. За заслуги нотарии получали от короля высокие церковные должности. В документах эпохи нотарии Королевской канцелярии назывались по-разному: notarius, notarius secretarias, notarius specialis, но выявить различия между ними историки не могут. У кого-то из них хранилась одна из королевских печатей (перстень), которой в отдельных случаях опечатывали жалованные грамоты. В социальном отношении нотарии чаще всего были духовными лицами знатного происхождения. В конце эпохи Арпадов должность давала высокое положение при дворе. Нотарии имели перспективы должностного повышения. Известны случаи их продвижения в вице-канцлеры и даже в канцлеры. Роль нотариев в жизни двора трудно переоценить. Это были не только наиболее грамотные, но и высокообразованные его служащие. Из их числа вышли авторы нескольких выдающихся хроник.

В штате канцелярий в XIV в. работали уже корректоры (conector litterarum), проверявшие текст; писцы (scriba, венг.: ímok); архивисты (conservator), хранившие документы и копировавшие наиболее важные из них.

В Анжуйскую эпоху (XIV в.) в Королевской канцелярии появилась новая должность тайного канцлера (secretus cancellarius, венг.: titkos kancellár), что было связано с расширением дипломатических контактов и международных связей венгерских королей этой династии, Карла Роберта и Лайоша I Великого. Предположительно она развилась из должности notarius secretarias, из чего можно сделать вывод, что на первых порах он был доверенным лицом короля и выполнял конфиденциальные дипломатические поручения. С этого времени Королевская канцелярия разделилась на две части: Большую, или Старшую (cancellarla major), и Тайную (cancellarla secreta). Первая занималась по большей части внутренними делами (оформлением и заверением жалованных грамот, привилегий и т. и.); а в компетенцию второй входили иностранные дела и те, которые считались тайными.

В первой трети XV в. Жигмонд (Сигизмунд) Люксембург реформировал Канцелярию, выделив из нее еще одну — Малую канцелярию (cancellarla minor, венг.: kisebb kancellária), для производства дел в сфере королевского судопроизводства. Так появился новый центральный судебный орган — Суд личного присутствия короля (personalis praesentia regia) во главе с тайным канцлером. Однако это слишком запутало положение дел в канцеляриях, из-за чего Матьяш I Корвин в 1464 г. объединил Большую и Тайную канцелярии и аннулировал Суд верховного канцлера. В то же время во главе Малой канцелярии он поставил персоналия (personalis praesentiae regiae, венг.: személynök), которому поручил вести Суд личного присутствия короля. Персоналии никогда не входили в число баронов, они происходили из дворянского сословия — из тех дворян, которые служили при дворе и были заняты в королевском судопроизводстве.

При Матьяше в соответствии с его централизаторскими замыслами Королевская канцелярия получила право участвовать в Королевском совете, а также в подготовке вопросов для предстоящих Государственных собраний, а потом в исполнении их решений. Среди служащих Канцелярии особенно поднялись секретари, которые возглавили «отделы» Канцелярии. Королевская канцелярия была высшим заверительным местом, где подтверждались королевские грамоты. Служащие Королевской канцелярии в XV в. обладали, как правило, хорошей профессиональной подготовкой, некоторые из них учились в университетах за границей, чаще всего юриспруденции. Они составили в Венгрии тот узкий круг высшей интеллигенции, которая явилась проводницей идей Возрождения в стране.

Таким образом, мы можем наблюдать одновременное складывание двух институтов центральной власти: Королевской канцелярии и королевского судопроизводства, неотделимых друг от друга. Подытоживая сказанное об эволюции королевского судопроизводства, мы должны выделить следующее. Уже в XIII в. у надора, а потом и у судьи королевской курии (государственного судьи) появился собственный суд, вышедший за пределы дворцового судопроизводства и распространившийся на все государство. Но при этом не исчезло судопроизводство самого короля, распространявшееся на особые случаи.

В основе королесвкого судопроизводства в Средние века лежало понятие, что источником светского правосудия является король, который мог судить по любому делу, что же касается господ (высшей знати), выполнявших судебные функции, то они действовали лишь как заместители короля в суде, представлявшие его персону. Самый ранний суд этого типа, как уже упоминалось, назывался Судом королевского присутствия (praesentia regia), и короля в нем представляли сначала надор, потом судья королевской курии; в XIV в. он был заменен судом особого королевского присутствия (specialis praesentia regia) во главе с канцлером; в первой половине XV в. — Судом личного королевского присутствия (personalis praesentia regia) во главе с тайным канцлером, которого во второй половине XV в. заменил персоналий. Товарищами персоналия по суду были не только прелаты и бароны, но и четыре протонотария. Протонотарии (prothonotarius, венг.: itelömester, föjegyzö) — старшие нотарии, занимавшиеся подготовкой судебных приговоров, были сведущими в юриспруденции людьми, нередко имевшими специальную подготовку. Поэтому суд персоналия был более профессиональным, чем суды надора и государственного судьи. Он получил название Королевской судебной палаты (tabula regi a judiciaria) и все больше оттеснял суды, возглавляемые баронами, тем более что в отличие от них заседал постоянно, по крайней мере в правление Матьяша.

Стремясь ослабить влияние баронов, Матьяш отобрал у надора не только уголовные дела, но и многие дела гражданского иска, передав их персоналию, т. е. подчинил напрямую себе. В последующий период, при Ягеллонах, высшие баронские суды восстановили свои позиции, но суд персоналия и его место в судебной системе королевства сохранились.

В предмохачскую эпоху Королевская судебная палата объединяла в себе суды надора, государственного судьи, канцлера и персоналия. Эти высшие должностные лица назывались ординарными судьями королевства (judices regni ordinarii), или верховными судьями, поскольку перед ними как судьями, замещающими короля, мог был начат любой судебный процесс. Каждый из этих судов имел свою особую компетенцию. Суд надора «специализировался» на спорах между королем и сословиями; суд государственного судьи был высшей апелляционной инстанцией для дворянских комитатских судов; суд персоналия решал уголовные дела, требовавшие срочного рассмотрения (например, незаконные захваты владений феодалами). Главный таверник, который, как уже упоминалось, также имев судебные полномочия, не входил в число верховных судей королевства, так как его судебная компетенция распространялась только на часть свободных королевских городов, и не имел судебной власти над благородными сословиями. Другая часть свободных королевских городов подчинялась суду персоналия, действовавшему, однако, отдельно от его главного суда. Сфера действия Королевской судебной палаты не распространялась на автономные территории. В Трансильвании, Хорватии и Славонии, в Спише[97], земле секеев[98] имелись свои суды, соответственно трансильванского воеводы, хорватско-славонского бана, спишского ишпана.

Одним из трех институтов королевского двора в средневековой Венгрии был Королевский совет. Состав и компетенция Королевского совета начального периода жизни Венгерского государства очень размыты. К XIII в. он состоял из духовной и светской знати епископов, некоторых ишпанов, придворных, членов королевской семьи, составлявших окружение короля. Они собирались от случая к случаю, если королю требовался их совет. Со складыванием сословий появляется стремление господ и дворян определять состав Королевского совета и сферу его компетенции в тех вопросах, которые касались их интересов. Впервые эти пожелания сословий были зафиксированы в законах 1290 и 1298 гг. Первыми постоянными членами Королевского совета стали по долгу службы прелаты, а позже — бароны, занимавшие высшие светские должности. При Жигмонде Люксембурге состав Совета расширился, включив в себя не только «истинных баронов». В периоды междуцарствия или феодальной анархии, в частности в первый период правления Жигмонда в начале XV в., по некоторым делам Королевский совет выносил самостоятельные решения, подписывая документы от имени не короля, а короны. Матьяш I попытался лишить Королевский совет былого значения, превратив его в бюрократическое учреждение под началом Королевской канцелярии. Даже при слабых Ягеллонах, когда знать небезуспешно пыталась вернуть себе утраченные при Матьяше позиции, львиная доля дел (около 80 %) улаживалась секретарями Королевской канцелярии, и только около 20 % оставалось Королевскому совету. В начале XVI в. участия в нем добились дворяне, посылавшие туда 20 своих представителей, которых выбирало Государственное собрание. Но на самом деле делегированные сословиями советники не играли самостоятельной роли, а проводили политику тех враждующих между собой магнатских группировок, к которым так или иначе относились сами, будучи фамилиариями тех или иных баронов. Таким образом, Королевский совет оставался органом баронов и прелатов. Без учета мнения Королевского совета ни Уласло II, ни Лайош II не принимали решений. В его состав входило около 50 прелатов и баронов.

Начальный этап складывания сословий в венгерском обществе относится к XIII в. Уже во второй половине XIII в. будущие дворяне, называвшие себя тогда королевскими сервиентами, съехались на первое общее собрание (communis comgregatio), потребовав от короля восстановить и соблюдать их права и привилегии, дарованные Иштваном Святым. Но складывание высшего сословно-представительного учреждения в Венгрии — Государственного собрания, подобного другим высшим органам сословно-представительной монархии в Западной Европе, относится уже к XV в. В середине XV в. Государственное собрание стало собираться регулярно. В 1445 г. в него были впервые приглашены представители отдельных городов. Бароны и прелаты, а также члены Королевского совета приглашались на форум персонально и заседали отдельно от дворян и бюргеров. Принципы представительства дворянства в ту эпоху еще не были отработаны. Но до Мохача, особенно в первой четверти XVI в., преобладала практика поголовного участия дворян в собраниях. Государственное собрание в Венгрии не только вотировало некоторые налоги (в первую очередь чрезвычайный военный), оно стало законодательным органом. На нем рассматривались вопросы, связанные с внешней политикой (заключение мира, объявление войны), с замещением трона, избранием короля, выборами надора. Судебные полномочия государственных собраний распространялись на дела по обвинению в измене и оскорблении величества, которые решались вместе с ординарными судьями королевства.

Отличительной особенностью высшего сословного форума средневековой Венгрии было слабое участие в нем бюргерства ввиду общей отсталости этого сословия. Поэтому на государственных собраниях сталкивались в основном три политические силы: королевская власть, феодальная знать и дворянство. Во второй половине XV в. при сильной королевской власти, в правление Матьяша Корвина, государственные собрания послушно исполняли волю монарха, поддерживая его централизаторские усилия. Однако с приходом к власти слабых Ягеллонов, в конце XV первой четверти XVI в., в зависимости от политической ситуации эти политические группы выступали в разных комбинациях, ожесточенно борясь за свои узко сословные и политические интересы, чем в конечном счете ослабили оборону страны и открыли дорогу турецким завоеваниям. От Государственного собрания исходили законы, сдерживавшие развитие городов и бюргерства, а также ухудшавшие юридический статус крестьянства королевства. В начале XVI в., в разгар борьбы между крупными феодалами и дворянством, последнее стремилось расширить свое участие в управлении страной, осуществляя контроль за финансами, обеспечив присутствие своих представителей в Королевском совете и даже самостоятельно осуществляя внешнеполитические контакты. Дворянство отказывалось исполнять решения неугодных ему государственных собраний, проводимых по инициативе короля, противопоставляя им свои собрания и свои решения.

Одна из особенностей властных институтов Венгерского королевства в Средние века, как уже упоминалось, была связана с его полиэтническим характером и тем, что на протяжении веков в его состав на разных условиях включались новые территории. Они были представлены при дворе венгерского короля должностными лицами, носившими название бан.

В эпоху формирования хорватской государственности банами в этой стране назывались подчиненные государю областные правители. После того как Хорватия вместе со Славонией в конце XI начале XII в. вошла в состав Венгерского королевства, высший чин, представлявший подчиненные королевства перед венгерским королем, был хорватско-славонский бан. В отдельные периоды хорватский и славонский баны выступали отдельно, но Матьяшем I были окончательно объединены. По Золотой булле 1222 г. бан входил в число четырех высших должностей в Венгерском королевстве. Он замещал персону короля в Хорватско-Славонском королевстве, командовал крепостными гарнизонами, в период оформления сословий представлял сословия своего королевства перед венгерским королем, вершил над ними правосудие на собственном судебном собрании, управлял доходами казны королевства, треть которых отходила к нему. В XIII в. он имел собственную монету, называвшуюся банский денарий. Из фамилиариев бана выделился его заместитель, вице-бан. А из судебных собраний бана сформировался высший орган сословного представительства, Сабор. Судопроизводство королевства сосредоточилось в судебной палате бана, из которой можно было апеллировать к венгерскому королю. Хорватско-славонский бан был не единственным баном в Венгерском королевстве. После татарского нашествия возникли банские чины в южных пограничных областях, именовавшихся банатами: Сереньский, Мачойский. Все трое банов входили в число «истинных баронов» королевства, заседали в Королевском совете и имели свои бандерии, крупнейшие в Венгерском королевстве. В результате турецких завоеваний Мачойское и Сереньское банаты прекратили существование, а вместе с ними — и должности банов.

Особым статусом в Венгерском королевстве пользовалась Трансильвания. Обособленность этой области обусловливалась несколькими факторами. Венгерские племенные герцоги этих областей долго не хотели подчиняться Арпадам, пока их не покорил Иштван I; у правителей Трансильвании еще до Иштвана I сложились тесные связи с Византией, откуда в Трансильванию распространялось православие. Этнический состав населения этого региона был изначально довольно пестрым и усложнялся с течением времени. Поэтому венгерские короли предоставляли известную автономию Трансильвании, в состав которой входило семь восточных венгерских комитатов, области секеев и области саксов — выходцев из германских земель, попавших в эти места в ходе процесса колонизации.

Король по своему усмотрению назначал в Трансильванию воеводу, который, в свою очередь, назначал ишпанов в комитаты, возглавлял судопроизводство, администрацию, военную организацию автономии. Под его знаменем собранные в трансильванских комитатах войска шли на войну по призыву короля. В делах управления воеводе помогал вице-воевода, выбиравшийся им из числа фамилиариев. Трансильванский воевода с XV в. имел собственную канцелярию. Он был одним из самых высоких придворных чинов в Венгерском королевстве, одним из самых могущественных баронов. Хотя должность не была в средневековом Венгерском королевстве наследственной, она фактически закреплялась за несколькими родами. Такое положение позволило трансильванскому воеводе Яношу Запольяи, представителю могущественного венгерского баронского рода, после гибели в битве при Мохаче в 1526 г. последнего венгерского короля из династии Ягеллонов претендовать на венгерский трон и получить венгерскую корону.

Как показывает рассмотренный материал, структура организации власти в средневековом королевстве учитывала его территориально-этнические особенности. В состав высших должностных лиц королевства и придворных чинов входили наряду с теми сановниками, властные полномочия которых простирались на основные территории королевства, также те, кто обладал высшей властью в инкорпорированных землях. Хорватско-славонский бан и трансильванский воевода пользовались теми же правами и имели такой же высокий статус, как и венгерские высшие чины, занимая в высшей иерархии в разное время третье и четвертое, а иногда и второе место. В отличие от властных должностей самого королевства они представляются в функциональном отношении менее структурированными и поэтому более архаичными.

Основу местного управления феодальной Венгрии заложил Иштван Святой своей административной реформой. Он захватил территории, находившиеся под властью других племенных герцогов его родственников, присоединил к своим владениям и разделил разросшийся таким образом домен на административные округа т. н. королевские замковые комитаты, или графства (comitatus, венг.: vármegye). Центром такой административной единицы стал королевский замок (в большинстве случаев городище), которому подчинялась округа с принадлежавшими королю поместьями. В историографии существует также мнение, что Иштван I взял за основу сложившиеся здесь еще до прихода венгров границы между отдельными землями, получившими свое название от древнеславянского слова «межа». Отсюда происходит и венгерское название комитата «медье» (венг.: megye), сохраняющееся до сегодняшнего дня. В любом случае основатель Венгерского государства ставил своей целью уничтожить самостоятельность племенных герцогов и добился ее. Иштван создал около 45 комитатов, к XIII в. их число приближалось к 70.

В XI–XIII вв. сформировалась административная структура комитатов. Во главе замкового комитата стоял ишпан, или граф (icomites, венг.: ispán) — назначаемый королем чиновник из числа его доверенных лиц, как правило, из местной родовой знати. Венгерское название должности также происходит от древнеславянского «жупан». Ишпан управлял королевским имуществом, обладал судебной и исполнительной властью, ведал сбором податей, таможенных и рыночных пошлин, а также возглавлял военные силы комитата. За свои труды он получал треть собиравшихся здесь доходов. В осуществлении разнообразных и многочисленных функций ишпану помогал ряд должностных лиц.

В XIII в. в источниках встречаются первые упоминания о кастеляне (major castri; венг.: várnagy); он замещал ишпана в управлении непосредственно замком-крепостью. Во время войны ему принадлежала также судебная власть в замке. Военным помощником ишпана был командир гарнизона (major exercitus, венг.: hadnagy), должность которого оформилась к концу XII в.

Институт королевских судей (judex regius) эпохи Арпадов напоминает королевских посланцев Карла Великого и был, скорее всего, создан по его примеру. Это были посланцы короля в комитатах (как правило, по два на комитат), в определенной мере ограничивавшие юрисдикцию ишпана. В их компетенцию входил суд над ворами и грабителями, который они, правда, вершили только в присутствии ишпана. Королевский судья получал от короля специальную печать для оформления составленных им документов. Среди королевских судей ранней эпохи выделялись судебные приставы (pristaldi), специализировавшиеся на земельных спорах. С ослаблением королевской власти королевские судьи превратились в должностных лиц, подчинявшихся ишпанам.

Проживавшее в королевских владениях комитата население замковые люди (populus castri, castrensis; венг.: várnép) делились на сотни, а те — на десятки, возглавлявшиеся соответственно сотниками и десятниками. Эта категория населения, имевшая полусвободный статус, начала складываться еще в эпоху Иштвана I частью из прежних княжеских слуг, частью из новых, поселенных в комитатах королевских слуг. Они занимались охотой, скотоводством, ремеслами, промыслами, обслуживая замковое хозяйство. Большая часть этих людей в ходе усиливавшейся в XI–XII вв. дифференциации, превратились в XIII в. в феодально зависимое крестьянство. Но небольшая часть замковых людей, выполнявших военную службу в комитате в пользу короля, т. н. иобагионы замков (jobagiones castri), образовали слой свободных воинов, королевских сервиентов (servientes regis). Они представляли собой аналог западноевропейских milites и впоследствии, в XIII в., в период складывания сословий, влились в состав дворянства как его низший слой,

В ходе складывания Венгерского государства на протяжении долгого времени наряду с королевскими замковыми комитатами продолжали существовать родовые территории (стоянки), на свободное население которых сначала не распространялась комитатская юрисдикция. Однако уже в XII в. ситуация стала меняться — тем более что четких границ между королевскими замковыми комитатами и родовыми стоянками не существовало, и нередко последние вкраплялись в пределы комитатов. В результате свободное венгерское население стало чаще обращаться к суду замкового ишпана и в конце концов подчинилось ему.

В процессе складывания феодальных сословий менялся характер королевских замковых комитатов и их властных структур. В первые десятилетия XIII в. вместе с ослаблением центральной власти полным ходом шел процесс разрушения системы королевских замковых комитатов. Усилившимся в ущерб королевской власти крупным феодалам принадлежали огромные владения, которые включали в себя целые комитаты, полученные ими как путем королевских пожалований, так и прямыми захватами. Так, власть могущественного феодала Мате Чака распространялась на 12 комитатов в северо-восточной части королевства. Вполне понятно, что он и ему подобные магнаты стремились к независимости от королевской власти. Авторитет королевских судей в комитатах упал, в результате чего перед лицом магнатов без защиты остались королевские сервиенты — формирующееся мелкое дворянство.

Консолидирующееся дворянство с помощью королевской власти пыталось обезопасить себя в комитатах. В 1232 г. Бела IV предоставил сервиентам (формирующемуся дворянству) комитата Зала право вершить суд по делам лиц, потерпевших притеснения от магнатов. Так в комитатах появились первые должностные лица судьи служилых людей или сервиентов, или солгабиро (judex sewientíum, judlium; венг.: szolgabíró), выбираемые дворянскими общинами комитатов. (Для удобства назовем их дворянскими судьями.) Впоследствии эта практика стала повсеместной, и таким образом из королевских стали оформляться дворянские комитаты, где начинали складываться местные сословные органы дворянского самоуправления: администрация и суд. Постепенно стали налаживаться связи между судебными представителями комитатского дворянства и ишпанами комитатов. Во второй половине XIII в. дворянские судьи и ишпаны стали совместно издавать грамоты, скреплявшиеся печатью ишпана. Роль дворянских комитатов со временем возрастала, т. к. именно они обеспечивали собираемость налогов в королевскую казну (в первую очередь военного) и поддержку боеспособности королевства за счет местного дворянского ополчения.

По закону верховный ишпан (supremus comes; венг.: föispån) по-прежнему являлся проводником воли монарха во вверенном ему комитате и всеми доступными средствами должен был обеспечить выполнение распоряжений, поступавших от королевской администрации. Магнаты стремились превратить должность верховного ишпана в наследственную, но в целом им это не удалось: верховных ишпанов в XIII–XV вв., как и прежде, назначали короли, к тому же не всегда пожизненно. Во второй половине XV в. появились наследственные верховные ишпаны: несколько высших постов в государстве обеспечивались определенным комитатом. Так, надоры одновременно были верховными ишпанами комитата Пешт.

В обязанности ишпана входила защита местного дворянства перед лицом как магнатов, так и простонародья; он возглавлял дворянское ополчение комитата в случае войны; председательствовал в комитатском дворянском суде. Однако начиная с XIV в., верховные ишпаны, занятые, как правило, государственными делами, принимали все меньшее участие в реальном руководстве жизнью комитата, перепоручая это вице-ишпанам (vicecomes; венг.: alispán).

Высшим органом власти дворянского комитата являлось Комитатское дворянское собрание (Congregatio generalis), первые упоминания о котором относятся ко второй половине XIII в. В нем участвовали все дворяне, проживавшие в данном комитате или имеющие в нем собственность, хотя до XVI в. в них допускались и представители непривилегированных сословий. Комитатские собрания решали все вопросы, касающиеся комитата: административные, судебные, налоговые; они делегировали депутатов на Государственные собрания. В XVI в. судебными делами в ряде комитатов стали заниматься специальные Комитатские суды (седрии).

Собрание выбирало должностных лиц комитата, кроме верховного ишпана и вице-ишпана. Вице-ишпаны до XVI в., как правило, назначались верховными ишпанами из числа их фамилиариев и получали вознаграждение от своих патронов. Однако по мере усиления дворянства оно стало требовать права выбирать вице-ишпанов из своей среды, пусть и с согласия верховного ишпана. В ряде мест уже в XV в. дворянство добилось успеха. В руки вице-ишпанов перешло реальное руководство делами комитата: они председательствовали на судебных заседаниях, замещали ишпанов на общем собрании. Им адресовались распоряжения центральных властей.

На дворянских судьях (солгабиро) лежали важные задачи по осуществлению правосудия: они участвовали в судебных заседаниях; вели допрос свидетелей, в том числе выезжая на места; вызывали в суд, исполняли приговор. Кроме того, они помогали в распределении и сборе налогов, в составлении списков местного дворянского ополчения, в охране порядка. В каждом комитате обычно выбиралось четыре судьи из числа состоятельных и влиятельных средних дворян сроком на один год. В помощь дворянским судьям Комитатское дворянское собрание ежегодно выбирало также 8–12 присяжных заседателей (juratus assessor, венг.: esküdt) из зажиточных местных дворян.

Важное место в комитатской администрации занял нотарий (notarius). Он вел комитатскую переписку, оформлял протоколы заседаний общих собраний и судебных заседаний, записывал их решения, составлял комитатские грамоты и т. п. Трудно переоценить значение нотариев в деятельности комитатов, поскольку большинство служащих комитатской администрации и судьи, и присяжные были неграмотными. Спрос на нотариев был велик, т. к. в стране не хватало людей их профессии. Первоначально нотарии были, как правило, фамилиариями верховных ишпанов или вице-ишпанов, и их деятельность не носила постоянного характера: их призывали в случае необходимости. По мере увеличения делопроизводства в дворянских комитатах росла нужда в услугах нотариев. Комитаты стали нанимать их на постоянной основе и сами устанавливали им жалованье. Но дефицит профессионалов в этой сфере приводил к тому, что еще в начале XVI в. один нотарий подчас обслуживал несколько комитатов.

Хотя дворянские комитаты XIII начала XVI в. были призваны стоять на страже интересов местного дворянства, их отношения с феодальной знатью были весьма сложными. Крупные феодалы, владевшие землями в комитате, также являлись частью местной сословной корпорации, каковой являлись дворянские комитаты. Благодаря своему богатству, государственным должностям и положению в обществе они могли оказывать существенное влияние на политику дворянских комитатов.

Замковые комитаты были не единственной территориально-административной единицей в королевстве. Ко второй половине XIII в. относится складывание в королевстве городов и городского права. Города Венгерского королевства возникали на базе замков, а также из привилегированных общин госпитов, призывавшихся венгерскими королями для заселения Венгрии, особенно после ее опустошения татаро-монгольскими полчищами в 1241–1242 гг. Большое влияние на этот процесс оказали переселенцы из немецких земель и городское право немецких городов, в частности Магдебурга. Так как города возникали на королевских землях, то король был их господином. Такие города назывались свободными королевскими городами (liberae regiae civitates, civitates), их число в начале XVI в. не превышало 11.

Как и в других странах Европы, горожане в Венгрии пользовались личной свободой. Свободные королевские города подчинялись юрисдикции короля, которого с XIV в. представлял главный королевский таверник. До XV в. его товарищами были магнаты и дворяне, а с середины XV в. — представители городской верхушки. В начале XV в. свободные города получили право обращаться непосредственно в Суд личного присутствия короля, возглавляемого персоналием.

Города имели право на собственный суд, самоуправление, налогообложение, нормотворчество (издания статутов, не противоречивших общегосударственным законам), право на ярмарки. Они пользовались такими феодальными правами, как содержание мельниц, сбор таможенной пошлины, задержание товара и т. и.; подобно крупным феодалам, обладали правом выносить смертный приговор (jusgladii). В королевское войско города должны были снарядить определенное число воинов, а также снабжать его оружием и провиантом.

В XIII в. начинает формироваться внутренняя организация и самоуправление привилегии свободных королевских городов. Городским головой на первых этапах существования города был судья (judex). Он и 12 выборных присяжных из числа уважаемых горожан (jurati cives, majores, seniores) составляли Городской совет (magistratus, senatus), управлявший городом. В начальный период они выбирались всей городской общиной (общим сходом всех жителей города), а с XIV в. — Внешним советом (electa communitas), состоявшим из наиболее зажиточных граждан в количестве 60–100 человек.

В XIV в. в отдельных городах (впервые в Шопроне) появилась должность бургомистра, компетенция которого вначале ограничивалась контролем за городскими финансами. В XV в. бургомистры в ряде городов заменили судью в качестве городского головы. Из должностных лиц города важную роль играли начальник городской полиции, следивший за порядком в городе, а также городской нотарий.

Особую группу городов в Венгерском королевстве составляли горные, или шахтерские, города. Поскольку в эпоху расцвета Венгерского средневекового государства рудники принадлежали к королевским регалиям, то положение, устройство и управление горных городов в целом были такими же как у свободных королевских городов, хотя их самоуправление было в большей степени ограничено. Однако в правление Ягеллонов в конце XV первой четверти XVI в. значительная часть королевского имущества, в том числе некоторые горные города, были заложены крупным феодалам, в результате чего пострадали их привилегии и свободы. Тем не менее семь горных городов обладали правом представительства на государственных собраниях.

Наиболее многочисленными поселениями городского типа в Венгерском королевстве были рыночные местечки, т. н. аграрные города (oppidum; венг.: mezövåros), занимавшие промежуточное положение между городом и селом. От городов их отличало то, что основным занятием их жителей было сельское хозяйство (земледелие, виноградарство, животноводство), которое носило товарный характер. В отличие от сел рыночные местечки имели схожую с городом топографию, высокую концентрацию населения, заметный процент которого был занят в ремеслах. Рыночные местечки, как правило, имели собственные рынки или ярмарки. Они начали возникать во второй половине XIII в., к концу XV в. их число в королевстве — при активной поддержке центральной власти достигло около 800. Наиболее значительные из них возникали в Большой Венгерской низменности (Альфёльде), в районах специализированного виноградарства и скотоводства.

В правовом отношении они находились под властью частных феодалов, хотя их господином мог быть и король. По своему юридическому статусу население аграрных городов приравнивалось к крестьянству и подлежало юрисдикции поместного суда феодала. Но некоторые наиболее крупные аграрные города (например, Дебрецен, Цеглед, Кечкемет, Надькереш, Сольнок) имели те же органы управления (Внешний и Внутренний совет, судья, выборные присяжные и т. и.), что и свободные королевские города, а также смогли приобрести ряд привилегий, обеспечивших их преимущественное положение по сравнению с селами. Так, за выкуп они получали самоуправление, возможность уплачивать подати единой суммой; они пользовались рыночным правом и т. д.

Вскоре после заселения Карпато-Дунайского бассейна венгры перешли к оседлости. Основным видом поселения у них стали села, между поселенцами которых на начальном этапе развития раннефеодального государства еще сохранялись достаточно прочные кровнородовые связи.

До мохачской катастрофы 1526 г. в Венгерском королевстве насчитывалось около 20 тысяч сел, принадлежавших королю, церкви, частным феодалам. Единое феодально зависимое крестьянство сформировалось в Венгерском королевстве в XIII в., но большая его часть вплоть до XVI в. обладала личной свободой, располагая правом перехода. Это обстоятельство во многом сказалось на властных структурах венгерской деревни в домохачскую эпоху.

Крестьянское население деревень объединялось в общины, пользовавшиеся разной степенью самоуправления. Села делились на привилегированные и непривилегированные. Вопросы повседневной жизни решались на крестьянском сходе, собиравшем всех членов общины. Во главе общины стоял избиравшийся в привилегированных селах из зажиточных крестьян с согласия феодала сельский староста (Judex, villicus), которому помогали несколько (3–12) присяжных. В компетенцию сельского старосты входили мелкие дела, но в привилегированных селах его суду подлежали и уголовные преступления (от кражи до убийства). Деревенское судопроизводство вершилось на основе неписаного обычного права. Помимо судебных функций старосты с помощью присяжных распределяли между крестьянами-общинниками полагавшиеся феодалу повинности и отработки. Они помогали в распределении и сборе податей в пользу государства (налога с ворот), а также церковной десятины.

Феодально зависимые крестьяне подчинялись также поместному суду своего господина, который формировался вместе с феодальными иммунитетами. Наиболее могущественные феодалы получали в качестве королевской привилегии право меча в своих владениях (jus gladii).

Церковная организация в Венгрии формировалась одновременно с государственными структурами под сильным воздействием королевской власти. Король Иштван I, крестивший Венгрию, создал основы церковной организации. Он учредил первые восемь епископств и два архиепископства, основывал монастыри, создавал церковные приходы, строил церкви, ввел церковную десятину. Все это обеспечило в дальнейшем большую степень подчинения церкви государству в Венгерском королевстве, где короли обладали правом управлять церковью. Они активно вмешивались в вопросы церковного устройства, создавая новые епархии, объединяя, разделяя уже существующие. Монархи влияли на церковное законотворчество. Им принадлежало право патроната над церковью.

Создавая церковную организацию в своем королевстве, основатель Венгерского государства по большому счету не нуждался в одобрении и согласии главы христианской католической церкви, римского папы. Фактически он владел правом инвеституры, которым пользовались в XI в. и его преемники. Венгерские короли отказались от права инвеституры в конце XI в. под влиянием клюнийских реформ, поднявших авторитет папства. И тем не менее, обладая правом патроната, венгерские короли осуществляли надзор за деятельностью церкви, проводили мероприятия, затрагивающие организацию церкви, ее хозяйственную жизнь, судебную сферу. Хотя избрание архиепископов, епископов, аббатов и других прелатов проходило в Венгрии в соответствии с каноническим правом, требовалось согласие короля, обычно предлагавшего своего кандидата на должность. Избрание подтверждалось папой (в случае выборов архиепископа) или другими высшими иерархами церкви, а потом снова одобрялось королем. При назначении на низшие церковные должности короли начиная с XII в. все более активно использовали право патроната. В более позднюю эпоху короли закрепили за собой право т. н. центрального патроната, т. е. право назначения на высшие церковные должности.

Одной из важных привилегии венгерской церкви, как и везде, была судебная автономия. Судопроизводство же в отношении светских лиц и дел приносило высшему духовенству и папе огромные доходы. Однако венгерским королям, особенно Матьяшу I, удалось ограничить компетенцию церковных судов: они были лишены права выносить решения по большинству дел, в результате чего поток доходов, сменив русло, потек в королевскую казну.

Эта политика венгерских королей не уменьшила участия церкви и духовенства в управлении государством на всех уровнях. Уже говорилось о том, что некоторые высшие должности в феодальном Венгерском государстве, как и повсюду в Европе, занимались прелатами, как, например, должности в Королевской канцелярии. Клирики служили королевскими секретарями. Вплоть до начала XVII в. королевская казна также часто управлялась прелатами. Среди верховных ишпанов было немало представителей высшего духовенства.

Церковные учреждения выполняли такую чрезвычайно важную функцию в повседневной юридической практике, как заверение законности тех или иных судебных и имущественных сделок, а также королевских земельных пожалований. В раннюю эпоху, до XIII в., по просьбе частных лиц эту задачу выполняли т. н. пристальды, или судебные приставы (pristaldus), выступавшие официальными свидетелями по юридическим сделкам. Однако, как уже упоминалось, начиная с XIII в. стало распространяться делопроизводство в письменной форме. Поскольку носителями грамотности в своем большинстве были клирики, то церковные учреждения капитулы и конвенты взяли на себя функции заверителъных мест (loca autentica et credibilia). Только в них и в Королевской канцелярии можно было получить заверенные соответствующими, полученными от короля печатями копии жалованных грамот и судебных решений. Они выдавались после соответствующей юридической проверки, осуществлявшейся под контролем королевских представителей, т. н. королевских людей, заменивших пристальдов. Это были дворяне, проживавшие в данном комитате, которые, получив специальный королевский мандат, были обязаны под угрозой штрафа выполнять различные процессуальные действия. Ja производство заверенных грамот и их копии они получали вознаграждение, размеры которого с 1298 г. регламентировались в централизованном порядке в масштабах всей страны. К концу XIII в. по всей территории королевства действовали заверительные места, компетенция которых распространялась на отдельные епархии или комитаты, но были и такие, которые оформляли грамоты по всей стране. Заверительные места сохраняли свое значение вплоть до Мохача, но потом из-за резкого сокращения монастырей и конвентов в ходе турецких войн и Реформации их функции перешли к комитатским и городским властям, а также к Венгерскому казначейству (о нем см. ниже).

После мохачской катастрофы 1526 г.[99] к середине XVI в. Венгрия распалась на три части. Центральные области были захвачены турками и присоединены к Османскому султанату; на восточной окраине выделилось самостоятельное Трансильванское княжество — вассал турецкого султана; само королевство (вернее, то, что от него осталось) попало, как и Чехия, под власть австрийской ветви Габсбургов на основе личной унии. Венгерская государственность при этом сохранялась, но в системе управления произошли важные изменения, которые определялись рядом факторов. Венгрия стала частью огромной империи Габсбургов (т. н. Дунайской монархии), в результате чего ее интересы не могли стать единственными и центральными для правящей династии. Королевский двор из Венгрии переместился за границу; Габсбурги не жили в Венгрии, а приезжали туда лишь во время проведения государственных собраний, и то не всегда. Австрийские Габсбурги проводили в своих владениях, в том числе в Венгерском королевстве, политику централизации, стремясь создать единую унифицированную монархию. Важнейшие по своим последствиям административные реформы провел Фердинанд I Габсбург[100]. По времени этот процесс в целом совпал с зарождением австрийского абсолютизма, который повел наступление на вольности и привилегии сословий, в том числе в Венгрии. Сословия же, в первую очередь политически активные знать и дворянство Венгрии, сопротивлялись этому более ожесточенно, чем в других владениях Габсбургов, вплоть до открытых выступлений. В результате сословные институты власти в королевстве сохранялись еще в конце XVII в., с чем Габсбурги были вынуждены в той или иной степени мириться. Глубокий отпечаток на всю систему управления наложили непрекращавшиеся войны с турками, которые велись в основном на территории Венгрии и требовали огромных финансовых и человеческих усилий.

Согласно статье 5 закона 1547 г. сословия и корпорации Венгрии признали над собой власть Фердинанда и его наследников. Фактически это означало признание наследственного характера власти Габсбургов в Венгрии. Однако, поскольку закон не устанавливал, кто из сыновей наследует трон, венгерские сословия считали, что продолжает действовать принцип выборности короля, и это право принадлежит им. Они упорно цеплялись за это право, пока на Государственном собрании 1687 г. добровольно не отказались от него как бы в благодарность Габсбургам за освобождение Венгрии.

После 1526 г. по закону отношения между Венгрией и Габсбургами определялись исключительно королем. В соответствии с унией король в Венгрии обладал полнотой исполнительной, финансовой, военной власти, руководил внешней политикой, законодательную власть он делил с сословиями, представленными в Государственном собрании. Пользуясь особой властью в судебной сфере, короли, особенно в XVII в., вмешивались в деятельность судов как путем давления на принятие решений, так и приостанавливая их работу. Король назначал судей Королевской судебной палаты, которая выносила решения от его имени.

Венгерские сословия постоянно подчеркивали независимость венгерских властных институтов от имперского двора и требовали, чтобы все касающиеся Венгрии вопросы король решал только через венгерские органы управления. Но даже если бы Габсбурги и хотели этого, то не смогли бы осуществить, хотя бы потому, что ослабленная в экономическом и военном отношении Венгрия самостоятельно не могла справиться с тяготами турецких воин, которые в большей или меньшей мере разделяли с ней все подвластные австрийским Габсбургам земли. В 60-е гг. XVI в. венгерское руководство было вынуждено согласиться с тем, что часть властных полномочий (в первую очередь финансовые и военные вопросы) они делят с венскими придворными учреждениями. На самом же деле часто они решались без привлечения венгерских государственных учреждений и должностных лиц.

Среди центральных правительственных органов Вены наибольшее влияние на ход венгерских дел оказывали Придворный совет, Придворный тайный совет, Придворная канцелярия, Придворная казначейская палата и Придворный военный совет. Судьба венгерских правительственных учреждений оказалась напрямую связана с ними. Часть органов власти переместилась из бывшей столицы Венгерского королевства в Вену, часть перестала существовать. Тем не менее, несмотря на исключительную ситуацию, в которой оказалось Венгерское государство, на примере истории его властных институтов и должностей можно проследить общую для Европы того времени тенденцию. Шло формирование бюрократической монархии, в которой феодальные придворные должности, основанные на знатности носителя, утрачивали свое значение, их место занимали профессионально подготовленные служащие государственных учреждений, подчиненных центру.

После 1526 г. двор венгерских королей на территории королевства перестал существовать. Он стал частью венско-пражского двора Габсбургов, интегрировавшего в себя австрийский герцогский, чешский и венгерский королевские, а также императорский дворы. Этот двор собирал вокруг правящей династии аристократию из всех владений Габсбургов, но также из Италии, Испании и т. д. Венгерским подданным Габсбургов при этом дворе отводилось не самое почетное и важное место как в силу маргинального положения Венгрии, так и из-за непривычного поведения и манер венгерской аристократии. Со своей стороны венгерская знать не слишком охотно тянулась к венско-пражскому двору. Таким образом, интеграция венгерской феодальной элиты в состав элиты Дунайской монархии шла трудно и медленно.

В создавшихся условиях большинство придворных должностей при венгерском короле деградировали быстрее, чем могли бы при сохранении национального королевского двора. Должности главных стольника, кравчего, конюшего, хофмейстера, привратника, камерария приобрели исключительно репрезентативный характер, представляли собой скорее титулы, которыми монарх жаловал своих сторонников, чаще других появлявшихся при дворе. Вместе с тем сохранение высших придворных должностей служило признаком существования Венгерского государства. При этом они не требовали больших расходов и, тем не менее, нередко надолго оставались вакантными. Их носители представители высшей венгерской аристократии выполняли свои обязанности только во время знаменательных событий в жизни королевства, например при коронациях монархов во время торжественных церемоний и приемов, съездов Государственных собраний и т. д.

Говоря о значении придворных чинов в эту эпоху, мы прежде всего должны отметить следующие закономерности. В XVI в. эти должности еще не были столь закрытыми, как в XVII в., когда они стали доступны лишь узкому кругу высшей знати. В этом сказывались глубокие изменения, которые произошли в составе венгерской господствующей элиты в XVI в. Иерархия придворных должностей прослеживается слабо. Так, в таверники чаще можно было подняться из конюших и камерариев, реже из стольников и привратников. Доказательством того, что хофмейстер был сановником более высокого ранга, чем вышеназванные, может служить то обстоятельство, что обладание этим титулом наиболее часто открывало путь к высшим должностям в королевстве: государственного судьи и надора. Значение хофмейстеров подчеркивалось тем, что в XVII в. (после 1608 г.) они наблюдали за порядком проведения государственных собраний.

Довольно редко должности совмещались: как правило, они служили ступеньками в продвижении к более высоким постам. Карьера молодого Пала Палфи, вернувшегося на родину после учебы в Италии, началась в 1625 г. с того, что он был назначен королем префектом Венгерского казначейства. Одновременно ему была сначала пожалована должность кравчего, а в 1641 г. — гофмейстера двора венгерского короля. В 1646 г. Палфи из префектов поднялся до поста государственного судьи, после чего на Государственном собрании 1649 г. он был избран надором и оставался им вплоть до своей кончины, последовавшей в 1654 г. Первые выдающиеся успехи на государственном поприще Миклоша Эстерхази были отмечены пожалованием его в хофмейстеры в 1618 г. Но уже в 1622 г. он расстался с этой службой (вернее, титулом), став государственным судьей. Вершиной головокружительно быстрой карьеры Эстерхази стало его избрание надором, состоявшееся в 1625 г. Эти две высшие должности в Венгерском королевстве, как мы помним, развились из придворных, но переросли их уже в Средние века. Их статус, очевидно, не нуждался в поддержке в виде внутридворцовых (аулических) должностей. По крайней мере, нам не известны случаи их совмещения.

Надор оставался первым по рангу сановником Венгерского королевства. Но Габсбурги стремились оттеснить его на задний план вместе с другими высшими сословными чинами. В XVI — начале XVII в. должность по большей части оставалась вакантной (до 1608 г.). Управление страной находилось в это время у Наместнического совета, состав и функции которого сформировались в 40-е гг. XVI в. Он состоял из наместника, назначавшегося королем из прелатов, и 6–10 королевских советников (locumtnens et consiliarii regiminis Hungaricï). Наместнический совет занимался внутриполитическими, военными, финансовыми делами; в его компетенцию входили также переговоры с турецкими властями на бывших венгерских территориях. Судопроизводством внутри Совета занимался т. н. надорский судебный наместник (locumtenens palatinalis in judicialibus). Однако во второй половине XVI в. у Совета были изъяты финансы и военные дела, в результате чего его деятельность ограничилась в основном администрированием и судопроизводством.

Замена надора Наместническим советом отвечала политике Габсбургов, поскольку ограничивала вмешательство сословий в управление делами государства. Венгерские же сословия, наоборот, были крайне недовольны положением и требовали его отмены. Статьи Венского мира 1606 г. предусматривали восстановление поста надора в качестве наместника короля, что было закреплено решениями Государственного собрания 1608 г. (статья 3) в качестве компромисса между королем и выигравшими первую схватку с Габсбургами венгерскими сословиями.

Сословия выбирали надора из четырех кандидатов (двоих католиков, двоих протестантов), представленных королем. Надор возглавлял Государственное собрание (обе его палаты). Как и прежде, надоры должны были выступать посредниками между королем и венгерскими сословиями. Это условие приобрело особый смысл в период борьбы сословий с растущим австрийским абсолютизмом и нередко ставило надоров в крайне сложное положение. Некоторые надоры в XVI в. (Миклош Эстерхази, Пал Палфи и др.) смогли добиться восстановления авторитета должности. Но они, с одной стороны, уже осознавали анахронизм сословной организации венгерского общества и государства, с другой — могли оценить преимущества четкого функционирования бюрократической системы абсолютистского государства, представленного правящей династией, что было особенно важно в условиях перманентных войн с турками, в которых на карту ставилось само существование венгерской государственности.

Должность государственного судьи в турецкую эпоху утратила былое значение. Его судопроизводству подчинялась лишь часть страны: т. н. Верхняя Венгрия (современная Словакия). Суд осуществлялся в основном посредством передвижных судов протонотариев. С 1608 г. государственный судья стал заместителем надора в Государственном собрании, возглавив его Верхнюю палату.

Третье место в иерархии высших светских чинов занимал хорватский бан (должность трансильванского воеводы как таковая перестала существовать с образованием Трансильванского княжества). В связи с турецкими захватами хорвато-славонская территория, подвластная хорватскому бану, сократилась, превратившись в узкую приграничную полосу, которая была организована как военная граница. Она стала одним из военных округов (т. н. главных капитанств) королевства и напрямую подчинялась Придворному военному совету. Институты гражданского управления в этих условиях были свернуты и восстановлены только в XVIII в. Функции хорватского бана в связи с этим изменились. Наиболее выдающиеся носители этих должностей Миклош Зриньи старший (сер. XVI в.), Миклош Зриньи — младший (сер. XVII в.) были в первую очередь полководцами.

Таверник с XVI в. занимал четвертое место в ряду высших светских чинов, и в случае отсутствия надора и государственного судьи он председательствовал в Верхней палате Государственного собрания.

Персоналий в раннее Новое время стал председателем Нижней палаты Государственного собрания. До середины XVII в. персоналии назначались по-прежнему из дворянства, но позже среди носителей должности встречаются и представители знати, особенно новой.

Судопроизводство ординарных судей, представленное до Мохача судами надора, государственного судьи, таверника и персоналия, в XVI в. были отодвинуты главными судьями наместничества. В результате суд вершил судебный местоблюститель надора. В XVII в. и эта практика была упразднена; функции ординарных судей перешли к протонотариям, ставшим разъездными судьями.

Среди должностей сословного характера следует назвать хранителей Святой венгерской короны, которая была учреждена по требованию сословий еще в 1464 г. Святая корона, связывавшаяся в венгерской традиции с личностью первого короля Иштвана Святого, уже в Средние века стала обязательным условием и непременным атрибутом коронаций венгерских королей. Но в раннее Новое время в условиях борьбы венгерских сословий с Габсбургами она приобрела особое значение, став как бы гарантией соблюдения новой династией прав и привилегии привилегированных сословии Венгерского королевства. С 1551 по 1608 г. Святая корона находилась за пределами страны, у Габсбургов. Но после победы сословий в движении Бочкаи условиями Венского мира 1606 г. предусматривалось возвращение короны на родину и установление ее охраны. Это и было осуществлено на Государственном собрании 1608 г., которое восстановило должность хранителей Святой короны. Ими были избраны двое светских лиц из четырех кандидатов (двоих католиков, двоих протестантов), предложенных королем. Корона должна была постоянно храниться в королевской крепости в Пожони; один из хранителей должен был постоянно находиться при ней со специальным гарнизоном, жалование которого обеспечивали король и сословия, т. е. Государственное собрание. Наиболее известным в истории хранителем венгерской короны был граф Петер Реваи, теоретически обосновавший необходимость того, чтобы Святая корона находилась в стране и охранялась сословиями, в посвященном ей трактате, который он опубликовал в Вене в 1613 г.

Королевский совет стал именоваться при новой династии Венгерским советом (Consilium Hungarïcum), чтобы отличать его от других подобных институтов, состоявших при монархе. Его членов по-прежнему назначал король из числа тех, кто обладал соответствующим имущественным, социальным положением и должностью. Но с перенесением королевского двора за пределы Венгрии Королевский совет утратил самостоятельное значение. Действительно, большая часть советников, будучи высшими должностными лицами государства (надор, государственный судья, эстергомский архиепископ, высшие военные чины и т. д.), не могли неотлучно находиться при особе короля.

Фердинанд I в середине XVI в. попытался преобразовать Совет, превратив в постоянно действующий консультативный орган с немногочисленным составом участников, состоящих на казенном жалованье. Однако венгерская феодальная политическая элита не пошла на это, побоявшись потерять самостоятельность, настаивая при этом на своей зависимости от сословий (т. е. государственных собраний). В 1588 г. венгерские сословия на Государственном собрании попытались не только регламентировать деятельность Венгерского совета, но и расширить его функции, дав ему право выносить решения. Однако Рудольф II не согласился на это. В результате Габсбурги время от времени собирали совещания венгерских советников по тем или иным вопросам, касающимся Венгрии. Например, в начале 60-х гг. Фердинанд не раз приглашал венгерских советников в Вену для обсуждения с ними вопроса о венгерской коронации своего сына эрцгерцога Максимилиана. При обсуждении вопросов, которые предстояло вынести на обсуждение готовящихся государственных собраний, Венгерский совет вносил свои предложения, но для этого было не обязательно его собирать. Чаще всего король ограничивался письменными предложениями от первых лиц венгерской административной иерархии, входивших в Совет. Начиная с 80-х гг. при венско-пражском дворе более или менее постоянно находились один-два венгерских советника.

В ходе сословных антигабсбургских выступлений сословия добились по условиям Венского мира 1606 г. того, чтобы постоянно находившиеся при императорском дворе венгерские королевские советники принимали участие в работе правительственных органов при обсуждении венгерских дел. Но эти требования не восстановили Венгерский совет в его прежнем значении. Причина кроется не только в отсутствии королевского двора на территории королевства. В распоряжении Габсбургов появился ряд учреждений, опираясь на которые они постепенно вытесняли из государственного управления сохранявший сословные черты Венгерский совет. Действительно, даже упомянутые двое венгерских советников при венско-пражском дворе оказались связаны не с Венгерским советом, а с Венгерской канцелярией, поскольку как раз она действовала при дворе на постоянной основе. Численность членов Венгерского совета на протяжении XVII в. постоянно сокращалась. Так, между 1600 и 1637 гг. 39 человек получили это звание. Но из них на жалованье казны в 1594 г. находилось девять человек, а в 1637 г. только пять. Характерно, что среди советников значились не только высшие чины из баронов и прелатов, но и люди более низкого статуса, в первую очередь военные и чиновники (например, вицекапитаны пограничных крепостей, секретари Казначейской палаты, протонотарии и т. п.). Число светских консилиариев значительно превышало клириков (из упомянутых 39 только пять).

С приходом к власти в Венгрии Габсбургов Королевская канцелярия переместилась к их двору в Вену. Та линия, по которой она развивалась, подобно аналогичным институтам других западноевропейских стран, превращаясь в регулярное учреждение, прервалась. Король не нуждался в особой Венгерской канцелярии, так как при дворе действовали другие учреждения, которые, по крайней мере на первых порах, ее заменяли. Вследствие этого Королевская канцелярия, значение которой, как мы видели, заметно выросло в XV — начале XVI в., в XVI в. переживала глубокий кризис. Чтобы отличаться от других действовавших при венско-пражском дворе канцелярии, она стала называться Венгерской королевской канцелярией (Hungarica suae maiestatis aulae cancellarla). Должность верховного канцлера по-прежнему принадлежала эстергомскому архиепископу, а канцлера и вице-канцлера одному из епископов. За редким исключением эти сановники не играли заметной роли в руководстве своим учреждением уже потому, что были заняты делами своих епархий на родине и не всегда могли находиться при дворе. Эти должности нередко оставались вакантными, особенно в XVI в., в чем король был дополнительно заинтересован, поскольку их доходами управляла и распоряжалась казна. Тем не менее хранение большой королевской печати обеспечивало главе Венгерской королевской канцелярии высокое положение.

Для ведения венгерского делопроизводства Фердинанд I учредил при дворе Венгерскую экспедицию, фактически подменявшую собой Канцелярию. Возглавлявшие ее королевские секретари играли при дворе важную роль в решении поступавших из Венгрии дел, т. к. они постоянно находились при короле и готовили эти дела на представление ему и Тайному придворному совету. Королевские секретари за редким исключением принадлежали к светскому сословию, но не к знати; за единственным исключением (Миклош Ишманфи) ни один из них в XVI и XVII вв. не был пожалован в бароны. Они получали от казны жалованье, размер которого оценить весьма сложно. В то же время при особе короля в габсбургской Венгрии одновременно не состояло больше одного секретаря. Для такой специализации управления, какая наблюдалась в ту же эпоху во Франции и в ходе которой в центральном аппарате появилось четыре королевских секретаря, в Венгрии не было ни возможностей, ни необходимости.

Стремясь в таких трудных условиях сохранить и расширить свое участие в управлении государством, венгерские сословия не оставляли без внимания и Венгерскую канцелярию. Они добивались того, чтобы все дела, касающиеся Венгрии, оформлялись королевскими грамотами только в этом учреждении и чтобы с ними считались все и везде во владениях Габсбургов. С другой стороны, они добивались того, чтобы исходящие от невенгерских инстанций распоряжения не распространялись на венгерские дела. Габсбурги, в свою очередь, старались ограничить компетенцию Венгерской канцелярии изданием жалованных грамот и судебных решений, выносимых от имени короля. Кроме того, как уже упоминалось, признание части венгерских дел (финансовых и военных в первую очередь) смешанными, т. е. оставлявшими прерогативу придворных органов, сужало и сферу компетенции Венгерской канцелярии. Даже решения Государственного собрания 1608 г., ратифицировавшего победоносный Венский мир 1606 г., не смогли изменить ситуацию в этом вопросе. В них лишь оговаривалось, чтобы канцлеры назначались только из венгров (1608; ст.10).

Тем не менее можно говорить о том, что уже в первые десятилетия XVII в. Венгерская канцелярия постепенно выходила из кризиса, круг ее деятельности как центрального государственного учреждения постоянно расширялся по сравнению с XVI в. В середине XVII в. к прежним функциям добавилось делопроизводство, касающееся дипломатической сферы (переговоры с Трансильванией, Польшей, Молдавией, Валахией; донесения послов в Турции), различные обращения чешских, австрийских органов власти, адресованные венгерскому королю. Через нее также проходили письменные запросы Венгерского совета, предназначенные государю. Резко возросший объем делопроизводства потребовал модернизации канцелярии. Но только в 90-е гг. реформа состоялась, в результате чего Венгерская канцелярия подобно другим придворным учреждениям превратилась в центральный коллегиальный орган власти с резиденцией в Вене.

После установления власти Габсбургов над Венгрией Венгерская казначейская палата, или Венгерская казна (Camera Regia Hungarica), была единственным центральным административным органом на территории Венгерского королевства, действовавшим непрерывно и на постоянной основе. Благодаря этому обстоятельству ее компетенция выходила далеко за пределы руководства хозяйственной жизнью страны, ее финансовыми делами и распространялась на другие области управления. Венгерская казначейская палата возникла в 1528 г. в ходе административных реформ Фердинанда I, стремившегося к унификации системы управления в своих австро-венгерско-чешских владениях (т. н. Дунайской монархии). Резиденция Венгерского казначейства в 1531 г. была перенесена из Буды в Пожонь (Пресбург), ставшую более чем на полтора столетия столицей королевства.

В задачи Палаты входило управление доходами от королевских владений, королевских регалий, а также сбор и (с XVII в.) распределение военного налога. Ей подчинялись таможенные службы, среди которых особую роль играли пограничные таможни, собиравшие пошлину под названием «тридцатина», которая давала казне значительные поступления. Венские власти с переменным успехом стремились изъять у Венгерского казначейства часть наиболее важных доходов и передать их в подчинение центральным австрийским финансовым органам, например таможни на западных границах с Венгрией, монетную чеканку, шахты и т. д. Венгерская казначейская палата играла важную роль в обороне страны: она обеспечивала ремонт и строительство крепостей и других оборонительных сооружении, выплату жалованья военнослужащим, их снабжение продовольствием. Она распоряжалась и церковной десятиной, значительная часть которой также должна была направляться на военные нужды. Чтобы пополнить доходы казны, Венгерское казначейство целенаправленно работало над тем, чтобы вернуть отданные в залог частным лицам в эпоху Ягеллонов многочисленные королевские владения и доходы.

Деятельность нового учреждения и его состав регулировались специальными королевскими инструкциями, наиболее значительные из которых издавались в 1528, 1548, 1561, 1599, 1672 гг. Палата не зависела от сословии: ее возглавлял назначавшийся королем президент, или префект (Camerae Regiae praefectus, praeses), преемник средневекового казначея. В течение XVI в. сложилась организационная структура и штат Казначейской палаты. Она состояла из трех отделов: бухгалтерии (или счетной части), ревизионной части и канцелярии.

Казначей (perceptor) возглавлял бухгалтерию, или счетную часть (кассу). С ним в паре работал контролер (contrascriba, controlar). В отдельные периоды у казначея был заместитель (vicegerens). К казначею и контролеру поступали все денежные доходы казны: десятина, тридцатина, доходы от принадлежавших короне и фиску земельных владений, рудников, соляных шахт и многое другое. Они осуществляли необходимые выплаты: чиновникам, учреждениям, гарнизонам пограничных крепостей; на ремонт крепостей, обеспечение необходимым короля и двора во время государственных собрании, закупку провианта для войска и т. п. Таким образом, через руки этих двух финансовых чиновников проходили огромные денежные суммы как наличными, так и в виде разных ценных бумаг. Все поступления и расходы должны были обеспечиваться квитанциями, расходными и доходными ордерами и строго фиксироваться в соответствующих бухгалтерских книгах. На основании этой документации они регулярно составляли отчеты для казначейства.

Казначей (перцептор) и контролер подстраховывали и одновременно контролировали друг друга. Их деятельность, в свою очередь, проверяли ревизоры особого — ревизионного отдела Казначейства, центрального в нем. Он осуществлял контроль и надзор за результатами деятельности бухгалтерии, через которую проходили все денежные доходы и расходы казны. Ревизорскую работу вели главный ревизор (magister rationum) и два его помощника: заместитель ревизора (vicemagister rationum) и помощник ревизора, или коадьютор (coadiutormagistri rationum). Вместе с количеством дел в XVII в. росло число коадьюторов, которые должны были проверять бухгалтерские книги, финансовые отчеты чиновников, счета и т. п. Все это предполагало строгую финансовую дисциплину, которая имела целью избежать как небрежности, так и злоупотреблений со стороны казначея и контролера. Канцелярскую работу в отделе вели особые писари (scribae, jurati notarii officinae rationariae, officinistae), зачастую имевшие нотариальную подготовку. Документация ревизионного отдела, таким образом, отделялась от остальной. Делопроизводство велось на латыни, но во второй половине XVII в. в Казначейство стал проникать немецкий язык; дела на нем велись отдельно.

Общая канцелярия Казначейства возглавлялась секретарем (secretarias). Как и в Королевской канцелярии, секретарь в Казначействе был заметной фигурой. Он был наиболее информированным чиновником, поскольку через его руки проходила вся документация учреждения, все решения совещаний, которые он был обязан посещать и протоколировать. В его распоряжении находились помощники (хотя и не всегда) и несколько нотариев, составлявших документы, а также простые писцы.

В штат Казначейства входил королевский делопроизводитель, иначе — прокуратор королевских регалий, или прокурор (causarum regalium director), — профессиональный юрист, в задачи которого входила защита интересов казны, ведавшей имуществом короля и короны во всех спорных случаях. Этот чиновник представлял сторону обвинения от казны на судебных процессах, связанных с конфискацией имущества, в частности, государственных изменников. В таких случаях он также вел судебное расследование. В разгар сословных антигабсбургских движений в XVII в., особенно в его начале, таких процессов известно немало, так что прокуроры сыграли в них заметную роль, нередко фальсифицируя процесс в угоду Габсбургам. Прокуроры все без исключения были дворянами и принадлежали к высшему слою чиновного аппарата. Тем не менее никто из них не поднялся по служебной лестнице выше статуса советников Казначейства или Канцелярии.

Территориально компетенция Венгерской казначейской палаты распространялась кроме непосредственно Венгрии на Хорватию и Славонию. Но из-за большой протяженности границы королевства и в связи с задачами обороны в 1567 г. из Венгерского выделилось Сепешское казначейство (Camera Scepusiensis) как дочернее, зависевшее от Пожони учреждение, призванное управлять финансами Верхней Венгрии (Partes Regni Hungariae superiores)[101]. Иногда оно действовало в более низком статусе — Управления (Administrado). Его резиденция находилась в основном в Кашше (совр. Кошице), а также в Эперьеше (совр. Прешшове). Структурно Сепешское казначейство в целом повторяло Венгерское, хотя в более скромных масштабах. К середине XVII в. руководство Сепешским казначейством осуществляли двое советников, одновременно имевших статус советников Венгерского казначейства. Один из них, старший по возрасту, был старшим по званию (senior consiliarius) и фактически руководил учреждением.

Венгерское казначейство было коллегиальным учреждением. Решения принимались префектом совместно с советниками. Советниками Казначейства в количестве трех-пяти человек до 60-х гг. XVI в. являлись главный казначей, главный ревизор, секретарь, имевшие право голоса на совещаниях. Однако позже за этими чиновниками сохранилось лишь совещательное право, нередко вместе со званием советника. Действительными же советниками становились специально назначенные лица. При Казначействе существовал архив, хранившийся сначала у секретаря, а затем у особого чиновника — хранителя архива. Кроме того, в Казначействе трудились охранники, курьеры и другие мелкие служащие.

Венгерскую (Пожоньскую) и Сепешскую казначейские палаты связывали с центральными учреждениями в Вене весьма сложные отношения. Формально они подчинялись только королю, но на деле во многом зависели от Придворного совета и Придворного казначейства, поскольку, как уже упоминалось, отдельные сферы государственного управления, в первую очередь финансовая и военная, были признаны общими (смешанными). Вследствие этого ни Венгерское, ни Сепешское казначейства не могли самостоятельно, без согласия Вены решать кадровые вопросы: назначения, жалованье персонала и т. д. Прошения и донесения со стороны венгерских казначейств и отдельных лиц подавались на имя короля, решения, в свою очередь, выносились от имени короля. При этом испрашивалось мнение Венгерского казначейства, и оно в большинстве случаев во всяком случае, в кадровых вопросах учитывалось.

В отличие от других органов власти оба венгерских казначейства действовали на постоянной основе. Работа в этом финансовом органе требовала регулярного присутствия сотрудников на рабочем месте. Инструкции предусматривали постоянный штат работников, подробно регламентировали их обязанности, продолжительность рабочего дня, количество заседаний совета в неделю и т. д. Штат Казначейства: префект, советники, служащие бухгалтерии, ревизионного отдела и канцелярии, технические работники (писари, курьеры и т. д.) набирались на конкурсной основе, проходя довольно строгий отбор. Их кандидатуры согласовывались в разных инстанциях и утверждались королем (на самом деле Придворным казначейством). При назначении на должность учитывались профессиональные навыки и опыт кандидатов.

Служащим Казначейства от казны полагалось жалованье. Сведения о его выплате фиксировались в счетных книгах Казначейства и в случае надобности могли быть подняты и представлены в сводных справках. Однако жалованье не могло полностью обеспечить существования служащих, которые часто жаловались на это обстоятельство в вышестоящие инстанции. Но и положенное содержание не выплачивалось регулярно и полностью, т. к. в XVI–XVII вв. казна испытывала огромные трудности в связи с войнами. Поэтому служащие Казначейства, как правило, имели земельные владения, доходами с которых поддерживали свое существование. Часто они приобретали земли за время своей службы в Казначействе, в том числе в виде пожалования от короля. Несмотря на контроль, финансовые чиновники, особенно на местах, например, на таможнях, находили возможности незаконно обогащаться за счет взяток, попустительства контрабанде, махинаций с документами и т. п.

Социальный и этнический состав служащих Венгерского и Сепешского казначейств менялся в течение XVI–XVII вв. В XVI в. префектами без исключения были прелаты, в XVII в., напротив, только светские лица, в абсолютном большинстве случаев принадлежащие к высшей знати. Должность префекта, сама по себе очень высокая и престижная, давала возможности для дальнейшего продвижения по служебной линии. Так, Пал Палфи, возглавлявший Венгерское казначейство с 1625 по 1646 г., в 1646 г. занял должность государственного судьи, а в 1649 г. был избран государственным собранием надором королевства. Что касается остальных служащих, то общая тенденция такова, что в их составе (в высшем и среднем звеньях) в XVII в. возобладал дворянский элемент, в то время как в XVI в. часто встречались работники Казначейства из городского сословия. Вследствие этого и венгерский этнический элемент усилился по сравнению с немецким, который преобладал среди городского сословия.

Таким образом, хотя и с большими оговорками, но все же Казначейство в Венгерском королевстве в XVI в., а особенно в XVII в. можно считать учреждением, которое успешно развивалось как бюрократическая структура государства раннего Нового времени.

Государственные собрания в Венгерском королевстве действовали на протяжении всей эпохи турецких войн. На них венгерские сословия отстаивали перед Габсбургами свои права и привилегии, а также свободу вероисповедания в условиях проводившейся властью Контрреформации. Кроме того, этот сословный институт защищал венгерскую государственность перед опасностью ее поглощения Габсбургами.

Государственные собрания созывались монархом, который вместе с «нацией», т. е. собранием, обладал правом издавать законы (Трипартитум, ч. II, тит. 3; Венский мир 1606/3, 1635/18). Королю также принадлежало право законодательной инициативы, санкционирования, отклонения и оглашения законов. Принятые в результате продолжительных дебатов между сословиями и королем законы подвергались окончательной редакции в Венгерской придворной канцелярии, в результате чего окончательный вариант часто существенно отличался от первоначального, причем не в пользу сословий. Это обстоятельство служило предметом серьезных разногласий между венгерскими сословиями и венско-пражским двором. Законом 1608 г. была окончательно оформлена структура Государственного собрания. Оно делилось на две палаты (табулы): Верхнюю, в которой заседали прелаты и бароны, и Нижнюю, где было представлено комитатское дворянство (по два-три депутата от комитата), свободные королевские города, церковные учреждения, отсутствующие магнаты через своих послов; а также депутаты от Хорватии и Славонии. В Нижней палате также получали место члены Королевского совета (не высшие), судьи и протонотарии Королевской судебной палаты. В XVI в. в силу сложной ситуации в стране новая династия, в первую очередь Фердинанд I Габсбург, созывали собрания каждые два года и даже чаще. В первой половине XVII в. Габсбурги прибегали к созыву сословий значительно реже, что вызывало недовольство последних. В середине XVII в. законом была установлена трехгодичная периодичность созыва этих сословных форумов. Но на деле закон не соблюдался. По мере усиления абсолютизма австрийских Габсбургов центральная власть все меньше зависела от венгерских сословий в вопросах финансового и военного обеспечения ведения войн против османов. Во второй половине XVII в. состоялось всего три государственных собрания (1655, 1661, 1687 гг.), на последнем из которых венгерские сословия отказались от права избирать короля в пользу установления наследственной власти Габсбургов, а также от древнего права сопротивления.

Компетенция государственных собраний в турецкую эпоху была весьма широкой: избрание королей, принятие законов, избрание надора, хранителей короны, голосование по военному налогу, объявление общей мобилизации, возведение в ранг свободных королевских городов, установление границ; определение функции местной комитатской администрации, регламентация внешней торговли, вывоза и ввоза драгоценных металлов и многое другое. Попытки государственных собраний поставить под свой контроль финансы успеха не имели: Венгерская казначейская палата не была подотчетна Государственному собранию, а ее чиновники и советники не были депутатами государственных собраний. Хотя государственные собрания сдерживали наступление австрийского абсолютизма в Венгрии, следует констатировать, что в целом они были малоэффективны, несмотря на ожесточенную борьбу на них по многим вопросам. Одним из базовых вопросов, вызывавших глубокие разногласия между Веной и Венгрией, был религиозный. Депутаты, особенно дворянские (но также и городские), большинство которых в XVII в. составляли протестанты, ставили условием рассмотрения финансовых и военных вопросов улаживание религиозных противоречий и признание прав и имущества протестантов. Эти споры, затягивавшие ход собраний на долгие месяцы, приводили к тому, что собрания распускались без принятия принципиальных решений, и центральная власть пыталась решать интересующие ее вопросы в обход собраний. Тем не менее особенности исторического развития Венгрии в этот период обусловили сохранение своего рода сословно-абсолютистского дуализма не только на протяжении XVII в., когда абсолютизм еще полностью не вызрел, но и в XVIII в.

В эпоху турецких войн дворянские комитаты стали важнейшими органами местного управления. В условиях непрерывных войн, разладившегося управления, переноса королевского двора и ряда центральных органов власти за границу комитаты были призваны обеспечить функционирование государственной машины, обеспечивая на местах выполнение государственных решений. Главными задачами дворянских комитатов с точки зрения центральной власти было обеспечение сбора налогов, мобилизация дворянского ополчения, снабжение войск постоем и провиантом, организация строительных и ремонтных работ военных объектов. Комитатские власти были должны также поддерживать общественное спокойствие, преследуя уголовных преступников и смутьянов. В этих условиях наивысшего развития достигло самоуправление дворянских комитатов, хотя в целом они сохраняли ту же структуру, тот же административный аппарат, которые существовали до Мохача.

Высшим органом власти — законодательной и распорядительной — были Комитатские дворянские собрания. Управленческое ядро комитата — вице-ишпан, четыре солгабиро, нотарий — годами занимали свои должности, хотя выборы происходили ежегодно. Это были наиболее состоятельные и политически активные дворяне комитата. Именно из них, как правило, на общем собрании выбирались делегаты государственных собраний от комитатов (ablegati). Общее собрание снабжало их обязательными для выполнения инструкциями, определяло жалованье путем установления специального налога. Наиболее талантливые из этих послов составили и политический актив государственных собраний, влияя на их ход и решения.

Верховные ишпаны за редким исключением не вели дела своих комитатов, будучи заняты на высших государственных, особенно военных, должностях. Изменился статус нотариев. Они стали членами дворянской общины комитата, избирались на свою должность и получали за нее жалованье от комитата. В XVII в. в комитатах появляются новые должности. Объем работы вице-ишпанов так вырос, что в некоторых комитатах у них появились заместители, или вторые вице-ишпаны. Прокуроры представляли комитат на судебных процессах, а также выступали обвинителями по уголовным делам. Появились т. н. табульные судьи — члены апелляционного суда в комитате. Рост социальной нестабильности вызвал к жизни должность начальника комитатской тюрьмы, или полицейского. У всех руководящих должностных лиц имелась своя охрана, т. к. служебные поездки были связаны с большой опасностью, исходившей не только от промышлявших повсюду шаек разбойников, но также и от недовольных крестьян, и от вылазок турецких отрядов.

Реформация имела в Венгерском королевстве такой успех, что к концу XVI в. около 80 % населения исповедовали лютеранство или кальвинизм. Контрреформация, принявшая особенно грубые и насильственные формы при Рудольфе II в конце XVI — начале XVII в., осуществлялась при прямом участии и поддержке со стороны Габсбургов. Они, как венгерские короли, широко использовали в этих целях свое право патроната. Религиозная борьба самым непосредственным образом отражалась на властных структурах государства. В то время как центральные власти при занятии высших должностей отдавали прямое предпочтение католикам, протестантское большинство страны, к которому долгое время относились также магнаты и дворяне, требовали по крайней мере равенства в этом вопросе. Статьи Венского мира 1606 г. отразили эти чаяния восставших венгерских сословий вместе с требованием свободы веры. Но в нарушение договоренностей венский двор продолжал кадровую политику, поддерживавшую Контрреформацию. Этому способствовало то обстоятельство, что в первые десятилетия XVII в. практически вся венгерская аристократия по разным причинам вернулась в лоно католической церкви. Венгерские государственные собрания в XVII в. большую часть времени заседаний посвящали безрезультатным спорам с королевско-императорской администрацией по религиозным вопросам.

Постоянные войны с турками поставили новые задачи перед организацией обороны страны и ее вооруженными силами. Уже сражение при Мохаче показало уязвимость и отсталость феодальных ополчений, мобилизовавшихся по призыву короля. К Мохачу в 1526 г. пришла незначительная часть войск феодалов. Среди них отсутствовал крупнейший государственный чин трансильванский воевода Янош Запольяи, располагавший самым многочисленным частным войском — бандерией. Тем не менее на протяжении XVI и XVII вв. бандерии крупных феодалов в составе королевской армии сохранялись, как и дворянское ополчение комитатов, во главе которых стояли ишпаны комитатов.

Параллельно с феодальным ополчением формировалась система пограничных крепостей, особенно на западных границах, охранявших подступы к наследственным владениям Габсбургов. Она дополняла «Военную границу» — оборонительный рубеж с обеспечивавшими ее административными структурами, создававшийся еще в конце X начале XVI в. и получивший завершающее оформление при Фердинанде I. Пограничные крепости комплектовались воинскими гарнизонами, состоявшими на государственном жалованье, которое, однако, выплачивалось нерегулярно, что крайне отрицательно сказывалось на состоянии боевого духа пограничников. Австрийские власти изъяли военные дела, в том числе управление границей, из компетенции венгерских органов и подчинили их Придворному военному совету.

В XV в. вооруженные силы королевства возглавлял верховный капитан (supremus capitaneus) — надор как военный заместитель короля. При Габсбургах наряду с этой старой высшей военной должностью появился верховный королевский капитан, или генерал (generalis capitaneus). Поскольку почти на всем протяжении XVI — начала XVII в. место надора пустовало, то верховного капитана, как и генерала, назначал король. Однако, хотя должность верховного капитана отделилась от надорской, она в определенной мере сохранила сословный характер. Это проявлялось в том, что государственные собрания ставили условия для кандидата в верховные капитаны. Главным требованием сословий было, чтобы верховный капитан страны назначался из венгров. Он возглавлял те войска, которые были поставлены на деньги от военного налога, вотированного Государственным собранием, а также дворянское ополчение комитатов. Под началом генерала в Венгрии сражались иностранные войска. Начиная с середины XVI в. количество верховных капитанов королевства стало расти по мере деления территории королевства на новые военно-административные округа (т. н. верховные капитанства), число которых через век достигло восьми (три из них — в Славонии и Хорватии). Окружные верховные капитаны подчинялись Придворному военному совету и в XVII в. нередко назначалась из иностранцев. Они являлись непосредственными командирами начальников гарнизонов пограничных крепостей — капитанов пограничных крепостей. Под их началом в наиболее крупных крепостях служили вице-капитаны и лейтенанты. Верховные капитаны вместе с капитанами составляли военную верхушку королевства и были крупными феодалами. Вице-капитаны и лейтенанты обычно были выходцами из верхних слоев дворянства, хотя и среди них встречались аристократы. Однако ни в XVI, ни в XVII в. в Венгрии еще не появились регулярные армии и их командиры еще не стали государственными чиновниками. Они занимали свою должность не на постоянной, а на временной основе, могли в любой момент отказаться от нее. Они долго вели переговоры с королем и правительственными органами (Придворным военным советом, Придворным и Венгерским казначействами) об условиях своего назначения. Капитаны набирали офицеров из числа своих фамилиариев. Следует сказать, что сословная организация венгерского общества задерживала формирование современных армий, так необходимых в борьбе с османами. В XVII в., особенно во второй его половине, венгерские военные контингенты не отвечали современным требованиям ни по организации, ни по техническому оснащению, ни по боевой подготовке. По этой причине в период освобождения Венгрии от турок в 80–90-е гг. XVII в. они использовались лишь как вспомогательные при основных армиях западного образца, оснащавшихся австрийскими Габсбургами и их западными союзниками для ведения войн на территории Венгрии. Отстранение венгерских военных сил от основных военных кампаний освободительной войны, в свою очередь, повлияло на поведение Габсбургов на освобожденных территориях и на организацию в них властных структур.