Питер Ларкин идет по вытоптанной на снегу траншее. За спиной, на мерзкой слякоти тротуара, остается дорожка отпечатанных следов. «Считаем от солнцестояния, – думает он, – добавим двенадцать недель – и получим сегодняшнюю дату». Зима еще не ушла с северо-запада страны. По улице проезжает на велосипеде укутанный в теплую одежду ребенок: в покрышках колес поблескивает каменная соль. Следом за ним пробегает женщина – на каждой руке такое количество перчаток, что по размеру они достигли боксерских.

– Доброе утро, Ларк, – окликает она его.

– Именно такое, Джейми-Линн, – откликается Ларк.

Она, вальсируя по насыпи разворошенного снега на обочине, высоко вскидывает колени.

– Видел сегодня Мародера?

– Только что отнес ему половину наготовленного Робертой завтрака.

– Субботние деликатесы.

– Он ел с большим удовольствием. И теперь тоже кладет в кофе четыре кусочка сахара.

Нога Джейми-Линн тонет в сугробе до середины икры, и женщина изящно перепрыгивает на тротуар.

– Стремится заполучить еще один сердечный приступ.

– И разве после этого можно говорить, что он не амбициозен?

– Может, я его еще увижу.

И она спешит за угол: пары от дыхания тянутся за нею по пятам, а сама она исчезает на Маркет-стрит, направляясь к отделению «Скорой помощи» Уоффорд-Фоллс: три гаража, столы для пикника, гриль. И, конечно, светодиодная табличка, напоминающая о необходимости сделать прививку от гриппа.

– Джейми-Линн перешла на утренний ритм жизни? – доносится голос от двери магазина «Пряжа и чаи Клементины».

Ларк оборачивается и видит скрытую в тени наличников огромную неуклюжую фигуру. В полосах света мелькают забитые татуировками предплечья. Вокруг клубится и стелется ароматный дым, и Ларк принюхивается:

– Манго?

– Кокос.

Мужчина выходит из тени. Крепкий, с тщательно подстриженной бородой. У ног вьется полосатая кошка, и при взгляде на нее невольно вспоминается растекающееся пятно арахисового масла.

– Клементина, – говорит Ларк кошке, – ты мелкая проныра. – Подняв глаза, он встречается взглядом с мужчиной – тот на полфута его выше. – Когда ты успел перейти на вейп, Йен?

– Прошлой ночью. Меня просто совесть замучила. – Он кивает в сторону витрины магазина по соседству – там виднеется вывеска магазина вейпов – и понижает голос до заговорщического шепота: – Стоит мне закурить сигарету, и чувак оттуда смотрит на меня такими несчастными глазами, что у меня всякое удовольствие пропадает.

Йен лезет в карман рваных черных джинсов и достает мятую пачку «Кэмел».

– Все, что у меня осталось, я завещаю в пользу никотиновой абстиненции Питера Ларкина.

Ларк берет сигареты.

– Я в долгу не останусь. Насколько я слышал, по утрам, когда Терри забирает девочек, Джейми-Линн работает.

Йен изящно затягивается из вейпа размером с казу[1]. Не глядя приоткрывает дверь за спиной, и Клементина тут же врывается внутрь дома.

– Что ты там тащишь?

Ларк вытаскивает из-под мышки предмет размером с противень и помахивает им перед носом Йена, позволяя его рассмотреть.

– Оловянное. Для чего его использовали – неизвестно.

Йен чуть подается вперед.

– По форме напоминает морского дьявола.

Ларк прячет сигареты в карман своего старого пуховика марки Canada Goose.

– Возможно, это когда-то было частью потолка в аптеке. – Он снова зажимает обрезок жести под мышкой. – Мир тебе, брат.

Кокосовый дым клубится над карнизом.

– И тебе.

Ларк идет дальше по тротуару мимо пустой витрины магазина – за последние полгода здесь несколько раз открывалось и закрывалось заведение, торгующее пончиками. У автоматов из «Золотого абажура» утверждали, что оно использовалось для прикрытия делишек мафии, но, если бы Ларку захотелось бросить свои два цента в копилку болтовни навечно застывших завсегдатаев у игровых автоматов, он бы сказал, что там просто были очень дерьмовые пончики. И все же, несмотря на это, на витрине по-прежнему написано «Лучшие пончики Фредди Би» – в стиле газетного заголовка XIX века. В глубине помещения, в темноте, виднеется расположившаяся на верстаке циркулярная пила. Ларк замирает, чтоб поймать и сохранить в памяти застывшее в окне отражение: затянутую вечными серыми туманами зубастую ЭКГ Катскильских гор венчает нарисованный на окне пончик, посыпанный маком.

В пустом магазине мерцают лампы. Из глубины слышится приглушенная мольба: «Да когда ж ты, на хер, включишься?!» Словно в ответ на нее свет загорается и уже больше не гаснет. Долговязый мужчина, похожий на скульптуру Джакометти[2] – даже руки кажутся прутиками, – отворачивается от выключателя на стене. Ларк ждет. Мужчина притворяется, что не замечает его, подходит к окну, прижимается лбом к стеклу. Ларк стучит костяшками пальцев по букве «Б», но мужчина даже не шевелится. Ларк вытаскивает пачку «Кэмел» из кармана и прикладывает ее к самому центру нарисованного пончика.

Изможденное лицо отодвигается от стекла. Мгновение спустя дверь магазина, где некогда торговали пончиками, со звоном открывается, и изнутри выходит, обхватив себя за плечи, дрожащий от холода мужчина. Из одежды на нем лишь джинсы да майка с логотипом группы Danzig.

– Крупп, ты попросту жалок, – говорит Ларк, – надень пальто.

Крупп выхватывает «Кэмел» из протянутой руки Ларка.

– Гнусный потворщик! – Он разглядывает пачку. – И чем я заслужил это райское наслаждение в виде… – он прищуривается и осторожно заглядывает внутрь пачки, – шести целых и одной сломанной сигарет?

– Они были любезно предоставлены Йеном Дж. Фридрихом.

– Он снова бросил?

– Переключился на вейп.

– Еще один стал жертвой пара! – Крупп втягивает воздух сквозь зубы, сильнее обхватывает себя за плечи и, покачиваясь, переступает с носков на пятку: – Сегодня дико холодно.

– Завтра будет еще холоднее. А вейп помогает бросить курить.

– И это говорит человек, который только что поделился со мной бесплатным куревом!

– Зато теперь ты официально единственный известный мне придурок, по-прежнему курящий настоящие сигареты. Серьезно, бросай курить. Это вредно для здоровья. Проведена куча исследований.

Крупп подносит пачку ко рту и выдыхает облачко пара. Затем, нахмурившись и уставившись вдаль, на виднеющиеся впереди горы, принимается хлопать по карманам забрызганных краской джинсов, полностью погрузившись в свои мысли.

Пока Уэйн Крупп все пытается определить последнее местонахождение зажигалки, взгляд Ларка скользит к вывеске расположенного рядом магазина «Крупп и сыновья: Электроника». Единственным представителем этих самых «и сыновей» как раз и является старинный друг Ларка – Уэйн.

– Как продвигается расширение компании? – спрашивает Ларк.

Так и не зажженная сигарета прыгает на губах. Крупп морщится, словно там, в горах, он только что наткнулся на важную подсказку. Как будто отсюда, с Мейн-стрит Уоффорд-Фоллса, можно выяснить что-то о происходящем в долине. Кусок оловянной пластины выскальзывает у Ларка из-под мышки, тот успевает подхватить его локтем и поднять.

Крупп наконец размыкает губы, сигарета вываливается у него изо рта и приземляется на заблаговременно подставленную ладонь.

– Сегодня должен был все это сносить, но у меня просто нет на это сил. – Крупп поворачивается и кивает в глубь помещения: у выложенной плиткой задней стены, рядом с глубокой раковиной, стоит прислоненная кувалда.

– Я должен сегодня кое-что доставить, – Ларк кладет руку на обнаженное плечо Круппа, – но, если ты подождешь до завтра, я готов зайти к тебе и обменять привилегию разрушить эту стену к чертям собачьим на десяток вкуснейших палочек моцареллы Роберты.

Крупп качает головой:

– Меня беспокоит не то, что надо работать, а кое-что другое. Здесь застыло наше прошлое. Знаешь, что я нашел за прилавком? – Он подходит ближе к окну, стучит по стеклу. Ларк убирает руку. – Одну из тех банок, в которых раньше продавали лакричные конфеты Red Vine.

– Они ведь продавались в магазине конфет?

– Раньше, после школы, мы каждый день тратили на них кучу десятицентовиков. Когда ты в последний раз ел Red Vine?

– Тогда еще Клинтон был президентом. А ты носил эту же майку.

Крупп направляется к двери:

– Зайди и понюхай банку.

Ларк неопределенно машет рукой в сторону своего дома:

– Мне нужно идти.

– Я просто сидел на полу, держал эту банку на коленях и рыдал, Ларк. У меня просто текли слезы. Ты можешь в это поверить? Сперва здесь торговали конфетами, потом открыли мастерскую по ремонту обуви, затем – шляпный магазин, после «Фредди Би». А банка все так там и стояла. Хочешь, я тебе ее отдам? Мы могли бы договориться: неделю она будет у тебя, неделю – у меня. – Крупп выжидающе смотрит на него.

– Хорошая идея. – Ларк изучающе разглядывает лицо Круппа: от ввалившихся глаз приятеля расходятся гусиные лапки морщинок. – Слушай, давай увидимся чуть позже, в «Золотом абажуре».

Крупп кивает на жестянку под мышкой у Ларка:

– Ты у Мародера, что ли, был?

– Купил ему штук пять завтраков.

– Субботние блюда. Мне кажется, Джейми-Линн теперь по утрам работает.

– Я тоже ее видел.

Крупп снова подносит незажженную сигарету к губам.

– Увидимся в «Абажуре».

Колокольчик над дверью звенит, и дверь захлопывается за спиной Круппа.

Ларк сворачивает за угол и направляется по Маркет-стрит на юг, оставив за спиной отделение «Скорой помощи». Из тротуара торчат корни старого почтенного вяза. Торговая улица постепенно сужается, заканчиваясь ветхим зданием с заколоченными окнами. Лишь одно открыто – и рядом с ним тибетский флаг. За этим захваченным бомжами домом виднеется припорошенная снегом низкая кладбищенская стена. Стоящая за нею женщина наклоняется, ставя к побитому непогодой надгробью венок.

– Сегодня ему исполнилось бы восемьдесят семь, – восклицает она.

Ларк делает вид, что собирается снять шляпу:

– С днем рождения, Гарри.

За покрытыми ржавчиной, вечно приоткрытыми воротами вьется тропинка, усаженная по обе стороны вечнозелеными растениями. Постепенно она превращается в посыпанную гравием дорожку. Здесь царит какая-то особенная тишина. Земля под гравием размокла, и ботинки Ларка хлюпают по грязи.

Впереди вырисовывается темный силуэт нависающей над тропинкой, склонившейся над путешественником как гриф-падальщик, статуи, создающей половину хромированной арки, внезапно выводящей к расчищенному в лесу ровному участку площадью с пол-акра. В центре ее расположен скромный дом, а весь двор кажется заросшим травой рвом.

Ларк несет свою находку через весь двор, мимо еще одной диковинной статуи, представляющей собой десятифунтовое соитие проволоки и дерева: оплетенной, оплывшей, пробитой острыми шипами, прошитой ими.

Он подходит к скрытой в маленькой хижине наковальне, кладет оловянную пластину на чугунную поверхность. «Пришло время спасти утиль, – решает он. – Спасти то, что было выброшено, потом починено, а затем выброшено снова». Когда-то эта пластина была вырезана со странной, диковинной точностью – она действительно напоминает морского дьявола, – но сейчас его назначение неизвестно. Он выбирает на полке инструмент, которым можно обработать этот кусок металла, – кувалда больше похожа на акулу, чем на молоток, но она прекрасно подходит для того, чтоб получше отбить оловянную штуковину, – и принимается наносить удар за ударом. Наковальня звенит, поглощая энергию, направляя ее в металл.

И вот жестянка утратила всякую похожесть на морского дьявола. Ларк направляется к студии, расположенной на заднем дворе. До этого он работал с материалом. Дальше его ждет объединение. А между этими двумя пунктами ему нужно будет очистить разум, избавиться от всех ассоциаций – и тогда кусок металла станет тем, чем и должен быть: станет частью целого, которому еще только предстоит превратиться во что бы то ни было.

Он подносит пластину к самому краю выпуклой пластиковой амебы, состоящей из наполовину расплавленных колпаков с колес. Раздумывает.

В глубине студии расположена настежь распахнутая гаражная дверь, и из-за нее льются низкие, нестройные ноты классической музыки. Шостакович.

Ларк вспоминает о легендарном русском композиторе: во время блокады Ленинграда, в 1943 году, тот был вынужден есть вареные кожаные ботинки. У ворот города стояли немцы, жители разделывали на мясо павших лошадей, а гений в пальто, надетом поверх трех свитеров, выдыхая пар, играл на промерзшем рояле. Неужели так все и происходило? Ларк шевелит пальцами в толстых сухих носках, поднимает пластину все выше и выше, скользя вверх по серой лаве оплывших колпаков, и, прищуриваясь, разглядывает получившееся.

На земном шаре есть такие места, где зимы долины Гудзона покажутся летом на коралловых островах Флориды-Кис.

Мертвые лошади. Вареные кожаные ботинки.

Чем эта пластина никогда не станет, так это лицом. Ларк направляется внутрь дома, разыскивать железнодорожную шпалу.

Ларк оставляет мокрые ботинки на резиновом коврике и в одних носках спускается в подвал. Длинный коридор освещен миниатюрными точечными светильниками, свисающими с потолка на длинных ножках. На стенах ряды картин – и этот свет создает видимость галереи. Землистый запах растворителя, глубокий арахисовый аромат закрепителя, стерильные завитки запахов масляных красок струятся по коридору. За первой дверью, как и за второй, – пустые, стерильные комнаты. Все больше выхваченных из темноты точками света картин. Для полной иллюзии посещения музея не хватает лишь неразговорчивого охранника в углу, датчиков отслеживания влажности на стене и хихикающих детей, пришедших на экскурсии.

Третья дверь закрыта. Ларк изучает свое лицо в висящем у входа маленьком квадратном зеркале. В свои тридцать шесть он напоминает хищную птицу с добрыми глазами – так ему, по крайней мере, хотелось бы думать, – ну, или хищника, ставшего травоядным.

Целую минуту он размышляет, на кого же похож: это плата за то, что ему разрешат войти внутрь. Впрочем, от него не требуется прийти к какому-нибудь окончательному выводу. Все, о чем просит его сестра, – это чтобы человек, входящий в ее студию, немного успокоился, остудил свои эмоции, которые могли помешать ее работе.

Из-за двери доносится ровный ритмичный стук. Упругие прыжки мяча-попрыгунчика помогают разуму сестры отключиться от реальности так же, как сам Ларк отключается в своей студии. Он представляет, как сестра перетекает из одной позы в другую, пальцы шевелятся как лапки насекомых, и Бетси застывает, созерцая новую деталь на картине.

Ларк стучит.

– Бетси! – зовет он, вглядываясь в зеркало, изучая, как меняется мимика при произношении ее имени, как странно отвисает на последнем слоге нижняя губа. – Я скоро ухожу, у тебя все в порядке?

Мяч вновь мягко стучит об пол и замолкает. Ларк представляет, как он, совершив эпический прыжок, розово-меловой точкой застревает в небесном своде.

Босые ноги шлепают по твердой древесине – так, едва слышно, могла бы ступать мышь. Дверь распахивается, и на пороге появляется Бетси Ларкин: волосы растрепаны, глаза прячутся за очками с толстенными, с шахматную клетку, линзами. Из беспроводного динамика, висящего у самого потолка, рядом с окном, на котором рукой Бетси нарисована тонкая спираль, гремит винтажный хип-хоп. Художница протягивает брату завернутый в подарочную бумагу пакет размером с обувную коробку. На упаковке нарисованы ухмыляющиеся эльфы – похоже, эта бумага осталась после праздника. Вот только Бетси раскрасила их глаза в красный цвет. Из упаковки свисают белые ленты.

– С днем рождения. – В ее голосе звучит заметная хрипотца, она явно не спала всю ночь.

– Господи Иисусе… – Ларк изучает ее впавшие глаза, отмечает, как высохла кожа в уголках потрескавшихся губ. – Дерьмово выглядишь, Бетси.

– Я-то высплюсь, а ты так и останешься уродом.

– Черчилль?

– Чуть перефразированный.

Ларк принимает подарок.

– Мы же договорились: в этом году никаких подарков. – Он невольно взвешивает коробку в руке: легкая, как будто там ватные шарики. Изнутри не доносится ни звука. – Если коробка пуста и я просто должен извлечь из этого урок о вреде потребительского отношения к жизни, я буду зол, что мне пришлось потратить уйму сил на то, чтобы ее открыть.

На лице сестры появляется кривая улыбка:

– Обычно люди, когда им дарят подарки, говорят спасибо.

Он чуть склоняет голову, заглядывая ей за плечо:

– Как продвигается работа над Эдвардом Хоппером*?

Бетси отходит в сторону, позволяя ему получше рассмотреть картину. Ларкины обычно не показывают друг другу неоконченные произведения. Но сейчас он заплатил за вход и может свободно бродить по студии сестры. Для начала он прямо от входа осматривает огромное полотно, стоящее на центральном мольберте студии.

– «Полуночники в закусочной», – задумчиво тянет Ларк. Он немного удивлен, что сестра выбрала именно эту картину: обычно она предпочитает что-то менее затертое, такое, что уж вряд ли будет растиражировано и напечатано чуть ли не на занавесках в ванной.

– Картина называется просто «Полуночники», – замечает Бетси.

И в самом деле, это та самая жуткая картина Хоппера, изображающая четыре нуаровых фигуры, застывших в большом окне вымышленной закусочной. Что-то жуткое видится в пустой улице за нарисованным окном, что-то такое, отчего перехватывает дыхание. Все это выглядит лишь декорацией, фоновым изображением в кино. А теперь Ларку и вовсе кажется, что он наблюдает через стекло за каким-то экспонатом, словно стоит в инопланетном музее перед диорамой, изображающей человечество середины прошлого века. Он судорожно пытается понять существ на картине, представить, какова обстановка вокруг. Изображение весьма условно: закусочная, окно, улица – манекены расставлены, сцена закончена и совершенно искусственна.

Вот официант в безупречно белой одежде, вот три посетителя (фетровая шляпа, фетровая шляпа, красное платье). Подделка Бетси безупречна вплоть до повторения малейших мазков. Создавая свою картину, она не пытается просто воспроизвести изображение, она разыскивает масло, которое Хоппер использовал в сороковых годах, имитирует его стиль, процесс создания картин. (Чуть позже Ларк осознает весь контраст событий 1942 года: в то время, когда Хоппер рисовал своих «Полуночников», удобно расположившись в студии на Вашингтон-сквер, Шостакович сочинял свою симфонию, сидя за промерзшим пианино, когда на улицах немецкие снайперы расстреливали погибающих от голода ленинградцев.) И, насколько Ларк знает свою сестру, сейчас она наверняка даже питается так же, как Хоппер, когда писал эту картину.

Он содрогается при воспоминании, как она жила, повторяя Джексона Поллока*: как она бесконечно пьянствовала, и Ларка просто трясло от ярости, когда она, что-то невнятно бормоча, шаталась и обсыкивалась.

Ларк проходит в студию, выискивая, в чем же заключается искажение на картине. Вокруг разбросано все то, чем сестра пользовалась, работая над изображением: стопки книг по Хопперу, палитры, на которых методом проб и ошибок подбирались цвета, которые, стоило им не подойти, безжалостно отбрасывались в сторону. На одно лишь смешивание и подбор ушли недели: Бетси всегда была терпеливой. Ее студия – полная противоположность тому простору, где работает он. Скульптуры Ларка рождаются снаружи, среди норд-остов, ливней и шквалистых ветров, пришедших с Арктики. Здесь же, в полностью защищенном и герметичном помещении, все служит единой цели, близкой к одержимости.

И чтобы разглядеть, в чем же заключается искажение на холсте – то самое, которое могла сделать лишь Бетси, ему приходится подойти вплотную к рисунку. В мире существует всего лишь горстка умельцев, умеющих подделать картину столь же искусно, как его сестра. На поколение рождается один или два талантливых человека, способных выдать свою картину за творение старинных мастеров. Каждый из них, для того чтобы одурачить ученых, посвятивших свою жизнь изучению творчества конкретного художника, будет пытаться причудливо сплести меж собой технику и материал эпохи Возрождения. И все равно их умения будут просты и заурядны по сравненю со способностями Бетси Ларкин.

И что у нас тут не так?

Ларк и сам пока не знает. Сейчас это можно лишь почувствовать, как в детстве, когда смотришь на актинидию и узнаешь в ней виденное во сне и способное ужалить лицо.

Проклятье, Бетси, – пытается произнести он, но получается лишь слабо вздохнуть. Свет на картине нарисован столь достоверно, что у него перехватывает горло. Мир внутри холста словно покрыт перламутровым налетом, дымкой льняного рассвета, многие месяцы подряд разгоравшегося над Уоффорд-Фоллс. На миг на него накатывает ощущение, что он только что проснулся. Но самое худшее в этом ощущении, что оно возникает, когда он всматривается в предмет, который держит женщина в красном платье. Ларк разглядывает вещь, зажатую меж тонких пальцев. Возможно, в оригинале это был коробок спичек. И бледность этого предмета наводит на мысли о чем-то призрачном. Вот именно этот предмет и есть то самое искажение, что создала Бетси, превратив простенький спичечный коробок во что-то болезненно принуждающее. И этот предмет, который не должен быть в фокусе, становится фокусной точкой. Он парализует тебя, как может парализовать ни на что не похожая вещь. Фигуры на картине (в закусочной) либо причастны к этой странности, либо старательно пытаются игнорировать ее существование.

Что это? Он хочет произнести это вслух, подавшись вперед и почти прижавшись лицом к изображению. Слова застревают в горле. Кажется, что женщина в красном платье просто подняла эту странную вещицу с земли, прежде чем войти в закусочную. Убрала с безупречно чистого тротуара – на котором нет ни вмятин, ни пятен старой жвачки – небрежно брошенный кем-то мусор. И этот мусор похож на что-то… живое, решает он. Точно: по скорлупе проходит тонкая трещина, из которой пророс волокнистый стебель.

По скорлупе?

Чем дольше он смотрит, тем больше видит. Это просто удивительно, как сестра смогла в таком мелком фрагменте изобразить столь много. Кажется, что фигуры застыли за миг до того, как решат прокомментировать, что же именно женщина держит в руке. Или, может, думает Ларк, они вообще ничего не скажут, и этот странный предмет, никем не замеченный, продолжит изменяться, и в закусочной все будет идти своим чередом, до самой ночи, буднично и тихо, а с руки женщины, лениво опершейся на локоть, будет медленно сочиться новая грязная реальность. Потому что этот странный предмет, который она держит, совершенно неправильный, не такой, как его изобразила Бетси.

Он вдруг абсолютно уверенно, так, как не был уверен никогда в жизни, понимает, что внутри этого предмета таится множество зубов. Множество мелких комочков молочных зубов. Мужчина рядом с женщиной смотрит прямо перед собой. Никто не пересекается ни с кем взглядом.

Перед глазами Ларка вдруг снова всплывает воспоминание о проваренной кожаной обуви. О гниющих на снегу трупах лошадей.

К горлу подкатывает желчь. Желудок словно выворачивает. В углу звонко гремит тарелка ударной установки. На лбу и спине выступает пот. Холст искажается.

Ларк, прикрыв ладонью рот, отворачивается от картины, прижимая к мокрой груди коробку с подарком.

– Картина еще не закончена, – говорит Бетси.

К Ларку возвращается понимание, что он в подвальной студии, стоит ждет, пока пройдет тошнота. И, подчиняясь воле художника, подобно фигурам на картине, старается не думать, что там держит в руке женщина в красном, отворачивается от всего, замирает, уставившись в пустую стену.

Неведение.

Блаженство.

– Что? – откликается он, наконец приходя в себя.

Бетси, скрестив руки на груди, прислоняется к дверному косяку и зевает.

Ларк направляется прочь по коридору, к лестнице.

– В холодильнике есть чем пообедать, – бросает он через плечо (собственно, он и спустился лишь для того, чтобы это сообщить). – Мясная нарезка и маринованные огурцы. Обязательно съешь что-нибудь.

– Я не голодна, – говорит она.

Он останавливается у подножия лестницы. Предмет, который женщина в красном держит в руке, все так же пытается завладеть его разумом. Тянет к нему ножки дендрита, тонкими нитками врастающего в крошечные зубки внутри чудовищного отвратительного винира.

Он оборачивается. Бетси – призрак в расстегнутой, забрызганной краской и совершенно не подходящей ей по размеру ветровке – все так же стоит в начале коридора. Сестра никогда не носила специальной одежды для работы, предпочитая какие-то кардиганы размером с лабораторные халаты, а то и вовсе древние тряпки, больше подходящие для вытирания пыли, а ныне, кажется, состоящие из одной лишь засохшей краски. Она переминается с ноги на ногу, и свет, льющийся из точечных светильников, отражается от ее очков. Ларк пытается осознать, как она вообще могла так извратить «Полуночников», превратить их в источник какой-то жуткой болезни.

– Ты должна поесть, – настоятельно говорит он. Она лишь пожимает плечами. – Ты истощена, как какая-нибудь викторианская дама, обитающая в мрачном поместье.

Она снова улыбается:

– Оно окутано туманом и сложено из известняка. Там обитают мастифы и старая миссис Пул, хранящая семейные секреты.

– Послушай, Бет. – Не до конца оформившаяся мысль наконец проявляется в реальности. – Знаешь, что я действительно хочу на свой день рождения?

– Я уже тебе все подарила. – Она возвращается в студию. В той странной сонной грации, с которой она движется, чувствуется привычная отстраненность, развившаяся за многие годы. Это не похоже на смирение, скорее это признание того, что она не может сопротивляться той силе, что тянет ее обратно к холсту. Ларк, так же как и сама Бетси, прекрасно это понимает, но в этом жесте скользит присущая самой Бетси покорность.

– Я хочу пригласить тебя на ланч, – говорит он.

В коридоре повисает тишина. Ларк и сам с трудом может поверить, что он смог это сказать. Эта короткая цепочка слов звучит в этом доме столь же непрактично, сколь и чуждо.

Бетси останавливается. Засовывает палец под линзу очков и потирает синяк под глазом. Затем она выходит в коридор и приглаживает спутанные волосы таким жестом, словно пытается оттереть грязное пятно на ковре.

– Я не могу пойти.

– У тебя нет выбора. Мой день рождения – а значит, я решаю.

– Мне нужно работать.

– Вернешься и продолжишь.

– Тебе ведь нужно что-то отвезти.

– Я просто немного опоздаю. Вряд ли из-за этого клиент откажется от покупки.

Ларку кажется безумно забавным, как сейчас они использовали одну за другой все те отговорки, которыми мог бы воспользоваться любой нормальный человек. Это звучит так, словно они каждую неделю обменивались этими полушутливыми фразами, а не так, будто сейчас произошло нечто беспрецендентное. Как будто он просто просунул голову в кабинет и застал сестру за бумажной работой, обычной для любого человека.

Из студии Бетси вырывается тошнотворный порыв ветра, окатывает Ларка и пропадает. Мужчина буквально видит, как изнуренный разум его сестры перебирает все возможные оправдания. Пятна на очках и пряди волос Бетси почти что сливаются с мерцанием красок Хоппера. На какое-то жуткое мгновение Ларк буквально готов поклясться, что он видит, как женщина в красном платье тянется к Бетси с картины, пытаясь увлечь свою создательницу обратно в студию, к себе домой.

И в этот миг ему становится неизмеримо тоскливо оттого, что дом Бетси Ларкин находится внутри мира, нарисованного на холсте. Нет, это не осознание случившейся трагедии, скорее это своего рода серая депрессия, воплощенная в этой графической новелле, которая ученическим этюдом повествует об одиноком незнакомце, затерявшемся в большом городе. Раз за разом вырисовывая какие-то мелочи на картинах, художница пытается отразить царящее в ее душе тихое отчаяние, бьющее в зрителя словно кувалдой. На него накатывает ощущение собственной бесполезности. Все эти годы, пока Бетси так нуждалась в помощи, он все собирался ею заняться и так ничего и не сделал. Он увяз в болоте рутины и пошел по пути наименьшего сопротивления.

Отчего это короткое предложение вместе пообедать вызывает у него такую нервную дрожь? За завтраком он никогда не думает о проблемах. Может, он просто голоден?

– Просто мы вдвоем, ты и я, – предлагает он. – В заведении Роберты. Посидим у стойки. Пожуем маффины.

– Нет, – говорит Бетси.

Ларк вздыхает. Но Бетси вдруг скользит к нему, и ветер свистит в рукавах ее ветровки. Ларк замирает – неподвижно, затаив дыхание, ожидая, что в любой момент в ее мозгу что-то щелкнет и она вновь вернется в столь безопасную для нее студию, дабы закончить работу над недописанным клочком «Полуночников», пришедшим в этот мир извне. Но сестра продолжает приближаться.

– Не у Роберты, – говорит она, оказавшись почти вплотную к нему. – В «Золотом абажуре».

– Ты хочешь перекусить в «Абажуре»?!

«Абажур» официально считается гриль-баром, но никто из местных не рискнул бы там попробовать гриль, а на туристов посетители «Абажура» обычно смотрят искоса.

– Да. – Бетси проносится мимо него вверх по лестнице.

– Но почему? – спрашивает Ларк.

Впрочем, он уже и так знает ответ.

Царящий в «Золотом абажуре» специфический запах подчеркивается полуденным отсутствием посетителей. Кажется, что царящие здесь ароматы переродились в звук, стали гулким эхом обжаренного во фритюре теста и жидкости для чистки писсуаров. Такое чувство, что все поверхности липкие от пролитого пива. Впрочем, когда Ларк и Крупп по субботам, в сумерках, занимают свои места в баре, толпа выпивох, выпускающих пар за неделю, вносит некоторое разнообразие.

Оказавшись за входной дверью, Ларк тут же расстегивает пуховик. Стоящая за стойкой Бет Два поднимает взгляд от телефона. Всю жизнь, сколько Ларк себя помнит, здесь по субботам работает именно эта барменша: Бет Один растворилась в туманах легенд. Подтвердить или опровергнуть ее существование мог бы только настоящий архивариус Уоффорд-Фоллс – такой как Уэйн Крупп-младший.

Когда Ларк еще учился в выпускных классах, именно Бет Два продала ему алкоголь по поддельному паспорту, а потом приказала убираться прочь.

– Ты пришел на пять часов раньше, – кричит она ему через весь пустой зал. – И без своего закадычного дружка.

Он, стряхивая налипший снег, топает ботинками по полу. Пластинок в музыкальном автомате довольно мало, и они воспроизводятся в случайном порядке для трех постоянных посетителей, которые кажутся просто привинченными к своим табуреткам.

– Возвращение блудного сына! – кричит похожий на крысу Энджело, вскидывая стакан с «Кровавой Мэри».

– Господи, Эндж, – говорит Джерри Пекарь, который когда-то действительно был пекарем. – Ларк не был блудным сыном пятнадцать лет назад, и он точно не блудный сын сейчас. Ну, или не такой уж блудный.

– Это всего лишь выражение.

– И ты его твердишь столько, сколько я тебя знаю.

– Констанс, – Ларк демонстративно игнорирует двух забулдыг, – как ты вообще позволяешь этим дегенератам сидеть с тобой?

– Они оплачивают напитки, – поясняет пожилая женщина, неспешно помешивающая коктейль из белого вина со льдом.

– Если это можно так назвать. – Бет Два издает звук, похожий на отрывистый смешок. – Хочешь посмотреть, сколько они должны?

– Там целый свиток, – фыркает Энджело.

Люди у стойки расслабленно подчиняются привычному ритуалу, движутся по утвержденному сценарию, легкому, уютному, как дешевая ностальгия. В баре царит комфорт знакомых слов – простой и великодушный.

А затем в помещение следом за Ларком заходит Бетси, и все сменяется лунным пейзажем удивления. В баре словно воцаряется вакуум. В старых фильмах так изображали посещение преступником салуна на Диком Западе: распахиваются двойные дверцы, и все заведение замирает – на столе лежат раскрытые карты, в стакане блестит недопитый виски, захлебывается на громкой ноте хрипящее пианино.

Даже та благодать, что струится от Бет Два, это избирательное и привычное несоблюдение правил, дает сбой. Все таращатся на вошедшую Бетси. Бет Два сжимает в кулаке свернутую тряпку для протирки стойки бара – с такой силой, словно готова кого-то удушить или отхлестать прямо этим полотенцем. Энджело, прикрыв рот руками, давится кашлем. Джерри, прищурившись, делает вид, что он как раз отковыривает этикетку с пива Labatt Blue.

– Эй! – выдавливает Ларк: Бетси идет к столику у окна – он так и знал, что она захочет сесть именно туда. Сестра отодвигает в сторону пожелтевшую от времени занавеску: древняя ткань украшена логотипами команд НФЛ – отметился даже «Хьюстон Ойлерз», который исчез, еще когда Ларк был ребенком.

– Э… – продолжает Ларк, все так же беспомощно глядя на Бет Два. Идея устроить праздничный обед принадлежала ему, и она явно потерпела неудачу.

Бет Два протягивает руку помощи:

– Меню?

– Это было бы здорово. – Ларк глупо улыбается. – Спасибо.

– Меню? Ты что, пари проиграл? – спрашивает Энджело.

Джерри наконец набирается сил, чтобы повернуть голову.

– Дам подсказку, – сообщает он Бетси, старательно не глядя в ее сторону. – Со времен выхода песни «Summer of Love» еда здесь с каждым днем становится все отвратительней.

– Так же как и ты, Джерри. – Энджело отхаркивается в салфетку.

Констанс бросает взгляд на занятый столик – Ларк отмечает про себя, что она единственная, кто решился прямо посмотреть на его сестру:

– Не слушай их, Бетси. Картофель фри по-французски совершенно безопасен. Я слышала, его здесь готовят из красной картошки.

– Кто готовит? – хмыкает Анджело. – Шеф-повар?

Так и не рискнув подойти к столику и отдать Бетси меню, Бет Два протягивает сшив Ларку, и тот, окинув взглядом выпивох, садится к сестре.

– Бетси, – чуть понизив голос окликает ее он (хотя на самом деле это глупо – вряд ли здесь есть хоть кто-то, кто еще не понял, что по Уоффорд-Фоллс гуляет Бетси Ларкин; в голове возникает карикатура, изображающая местных журналюг, наперебой строчащих свежие заметки в газеты, провода трещат от стука телеграфа – Местный Говард Хьюз[3], решивший завязать с отшельничеством, явился в ничего не подозревающий городок).

Создается впечатление, что Бетси не может оторвать взгляда от окна. Ларк отодвигает свою половину занавески. Стекло почти все заляпано липкими янтарными капельками. Через дорогу виднеется ряд исторических, хорошо сохранившихся зданий, которые отмечают изначальное расположение некогда находившегося здесь голландского поселения: старейшая пивоварня всей долины Гудзона, здание суда, типография и – прямо напротив «Золотого абажура» – пустырь, оставшийся на месте старинной деревянной церкви.

Церкви, которая, будем честны, стояла здесь более трехсот лет и пережила даже поджог Кингстона британцами, которые затем рассредоточились по окрестным городам всей долины, разрушая дома и мародерствуя. А вот отъезд Ларка, сбежавшего в город в надежде сделать себе имя и бросившего сестру на произвол судьбы и потом вернувшегося домой, так и не пережила.

– Бетс! – вновь окликает ее Ларк.

– Я так давно всего этого не видела, – медленно произносит она.

Он театральным жестом распахивает меню.

– Даже не знаю, хочу ли я сейчас сэндвичей… А вот у Роберты весь день готовят завтраки.

А еще заведение Роберты находится на другом конце города, и оттуда не виден этот пустырь.

– Там осталась одна лишь грязь, – тихо бормочет Бетси. – Как будто там никогда ничего и не было.

Она проводит пальцем по грязному стеклу. Мимо бара медленно ковыляет, толкая перед собой старую магазинную тележку, Эдди-Старьевщик. Мужчина ловит взгляд Бетси в витрине, останавливается, удивленно моргает, а затем, грохоча тележкой, направляется дальше, чуть качая головой. Улица пустеет, и Ларк словно вновь проваливается в «Полуночников» – странное ощущение накрывает его с головой, словно медленно опускающийся колючий капюшон. Он и Бетси стали такими же музейными экспонатами, как и люди на картине, – превратились в восковые фигуры, застывшие в стеклянной колбе. Неужели и полуночники, изображенные на картине, чувствовали то же самое, когда Хоппер, окидывая их пристальным взглядом, малевал им лица и тела?

– Просто никто никогда не хочет ничего ремонтировать, – напоминает ей Ларк.

Бетси наконец отворачивается от окна, встречается взглядом с братом, и Ларк видит, как на ее лице вдруг проявляются новые эмоции, усиленные длительной бессонницей. Кажется, что, когда она начинает говорить, постепенно рассеивается туман.

– Я не собираюсь это повторять, – говорит она. В ее голосе слышится заминка, Бетси словно умоляет ее понять, и от этих звуков у него сердце разбивается. Как будто, если она сможет убедить Ларка, ее брата, единственного человека в городе, которого не нужно ни в чем убеждать, – то изменится вообще все. Ее начнут приглашать на встречи молодежной организации для развития творческого потенциала. Бет Два выйдет из-за стойки, приблизится к их столику и подойдет к Бетси Ларкин ближе чем на шесть футов.

– Мы оба с тобой это знаем, – говорит он, – в отличие от них. – Он проводит пальцем в воздухе, разом охватывая всех: и Бет Два, и местных выпивох, и вообще всех посетителей «Золотого абажура», и даже жителей города. – Люди долго помнят произошедшее. Особенно если происходит что-то подобное, что-то такое… – Он замолкает, не в силах подобрать подходящее слово. Беспрецедентное? Ебанутое? Нездоровое?

– Это случилось так давно, – говорит она. – Когда тебя не было, я была совсем другой.

– А люди вспоминают об этом, как будто это было вчера, Бетси. Я сам это слышал. Знаю, это несправедливо, но что поделаешь.

Она бросает новый взгляд на грязное окно. За деревянным забором, построенным в стиле семнадцатого века, виднеется пустое пятно. Голая земля. И грязь там столь черна, что кажется вечно влажной. К забору прижимаются одинокие сугробы.

– Они даже травой пустырь не засадили.

– Ну ты ведь знаешь, какая бюрократическая волокита с этими местами исторических построек. Вероятно, все просто обленились и махнули на это рукой.

Садовый клуб Уоффорд-Фоллс пытался посадить на этом месте траву, обнести все несколькими рядами жизнерадостных многолетников. Они так и не прижились.

У Ларка никогда не хватит духа на то, чтоб рассказать об этом Бетси. Он будет скрывать это от нее вечно. Дерн так и не пустил корни – так тело отвергает донорский орган, – а гортензии увяли и погибли. И несомненным плюсом капсулированного стиля жизни Бетси является то, что она никогда этого не узнает от какого-нибудь случайно проболтавшегося горожанина.

Он тянется через стол и распахивает перед ней меню.

– Заказывай все что хочешь, – говорит он. – Шикуй. Слышал, картошка фри здесь вполне приличная.

Он бросает взгляд в сторону бара, и тот взрывается внезапным всплеском бессмысленных движений – Джерри принимается трясти бутылкой недопитого пива, Констанс красит губы, разглядывая себя в золоченой пудренице, Энджело нервно рвет салфетку: похоже, они все за ними тайком наблюдали. Ларк переводит взгляд обратно на Бетси и обнаруживает, что она снова смотрит в окно, на пустырь, где раньше была церковь.

Он прочищает горло:

– Значит, «Полуночники» почти закончены?

– Хоппер не любил говорить о своей работе, – не поворачивая головы, сообщает она.

– Виноват, не стоило касаться этой темы. Я и сам не хочу сейчас говорить о работе.

– Я практически этого не помню…

– «Полуночников»?

Бетси постукивает неровно обкусанным ногтем по стеклу.

– Это. То, что я натворила. То, как я это делала.

– Ты сама сказала, что это было очень давно. Если ты так ничего себе и не выберешь, я уступлю тебе свою картошку фри.

– Мне очень жаль. – Она отводит взгляд от пустыря. Затем накидывает на голову капюшон своей мешковатой ветровки и туго затягивает шнурок.

– Откуда здесь взялся капюшон?

– Он прячется в воротник.

– И он вот прямо сейчас тебе нужен?

Она пожимает плечами.

Ларк делает глубокий вдох и резко выдыхает. Звонит телефон, и Бет Два берет переносную трубку, лежащую у кассы. Мгновение спустя отключается и качает головой.

– Реклама! – хмыкает Джерри.

– Робот, – говорит Энджело. – Одно и то же каждый раз.

Ларк выскальзывает из-за стола.

– Картошку фри, – говорит он, прихватывая с собой меню. Бет Два как раз готовит для Констанс еще один коктейль с белым вином. – Мне один фирменный бургер и картошку фри для Бетси.

Бет завинчивает крышку на бутылке шардоне и тянется за горькой настойкой:

– Напитки?

– Два стакана воды. Из крана. Только хорошей.

– Я же не прихожу к тебе домой и не учу, как ваять скульптуры!

– Просто напоминаю.

Она добавляет в напиток темно-малиновой настойки и, забрав у Констанс пустой стакан, передает ей полный, а затем направляется к кассе, чтоб пробить заказ Ларка.

– Эй! – окликает Джери. – У тебя побег, – он тычет пальцем.

Ларк оборачивается: столик пуст.

– Черт… – Ларк спешит к двери.

Уже за пределами бара до него доходит, что, выйдя наружу, он своим появлением рушит статичный, условный «сферический мир Хоппера в вакууме», этот безвоздушный мир, где пыль не собирается лишь потому, что кто-то невидимый тайком ее вытирает. Эту часть города легко сопоставить с унылой сверхъестественностью Хоппера – ее трудно представить как нечто самостоятельное: все это место – охраняемый государством исторический памятник семнадцатого века. Другой конец города, его конец города – там, где расположены все эти магазины, лавка Круппа и даже кладбище, – место, где на самом деле живут люди. А здесь, где Мейн-стрит уходит на запад, пересекаясь вдалеке с трассой 78, слоняются лишь обряженные в наряды колонистов студенты колледжа, стажирующиеся перед тем, как стать гидами на пивоварнях и типографиях. Но сейчас здесь никого нет – экскурсии начнутся только в апреле.

– Бетс! – переходя улицу, кричит он.

Та на корточках сидит у забора, окружающего пустырь, бывший церковный двор. Ларк подходит к ней сзади и видит, что она тянет руку через перекладины, поднимает с земли комок грязи и, разжав кулак, принимается его разглядывать.

– Эй! – Склонившись над сестрой, Ларк мягко помогает ей встать. – Ты сидишь в грязи.

Она подносит ладонь к носу, принюхивается. Затем опускает руку и позволяет грязи скатиться с ее ладони.

Ларк оглядывается по сторонам. На улице никого, лишь Эдди-Старьевщик с тележкой сворачивает за угол.

– Нам скоро принесут картошку фри, – говорит он. – Давай вернемся.

– Я чувствую запах краски, – шепчет она. – Земля пропитана ею.

Поднявшийся ветер сдувает капюшон с головы. На глазах у Бетси стоят слезы.

– Блин, Бетси, – Ларк обнимает сестру.

– Теперь я вспоминаю, – говорит она, – как это было приятно.

Он еще сильней прижимает ее к себе. А затем, все так же держа ее за плечи, отступает на шаг, чтобы она могла увидеть его лицо:

– Послушай. Ты ничего не могла поделать, ясно? Это я виноват, что уехал.

Она начинает всхлипывать.

– Эй… Эй! У нас тут праздничный обед намечается! Не смей плакать! Это все давно прошло. Не плачь за праздничным обедом. Это древняя история.

– Я так устала.

Ларк краем уха слышит бренчание банок, но отреагировать не успевает.

– Привет, Бетси! – окликает ее Эдди. – Я так и думал, это ты! Ну, когда увидел тебя в окне.

Он спешит к ней. Банки в тележке отбивают настоящую аллюминевую симфонию.

– Я так себе и сказал: «Эдди, да ты просто тронулся!» Но, твою мать, это же реально ты! Натуральная Бетси Ларкин! Чтоб я сдох!

Ларк нерешительно машет рукой:

– Ладно, Эдди, мы уже уходим, были рады тебя видеть.

Эдди ускоряет шаг, а потом в десяти футах от тротуара резко останавливается, и банка из-под пива вылетает из тележки.

– Эй! А ведь я там был, помнишь?

– Пошли, – Ларк подталкивает Бетси, заставляя ее перейти дорогу.

– Я обоссался прямо здесь! – кричит им вслед Эдди. – Пока наблюдал, как ты работаешь.

Бетси ссутуливается, как выведенный на прогулку преступник, и стягивает шнурки на капюшоне.

– Псссссссс! – с холодной усмешкой шипит Эдди-Старьевщик, растягивая звуки. – Моча прям по ноге текла, слышала, ведьма?!

Расположившаяся на черном ложементе «Форда F-150» скульптура напоминает закутанного в саван человека. Высокого, как центровой НБА, укутанного в синий брезент и пристегнутого к металлическим скобам. И пусть она пристегнута, завернута и притянута к полу – все равно, стоит пикапу выехать за пределы Уоффорд-Фоллс, как скульптура начинает дребезжать, подпрыгивая на месте.

Небо грозится просыпаться снегом, и, хотя наверняка это произойдет уже ближе к ночи, ветер в предгорьях уже был силен.

В шести милях от города Ларк съезжает с шоссе 212, выбираясь на бегущую в горы дорогу без номера и названия – та все тянется вдоль полузасохшего ручья, петляя из стороны в сторону, и порой ведет вверх под столь острым углом, что пикап будто замирает вертикально, уставившись мордой в суровое серое небо, проглядывающее кое-где меж голых сучьев деревьев.

Из колонок доносится игра струнного квартета, переходящего от грустного, тягучего largo[4] к allegro molto[5], и это звучит просто охренительно. Ларк врубает музыку погромче, надеясь прогнать воспоминания о неудавшемся обеде в честь дня рождения: забыть подгоревший бургер с едва теплой в середине котлетой, сырую картошку фри, к которой Бетси так и не притронулась. Эдди-Старьевщик и вовсе стоял на другой стороне улицы и, хихикая в такт своим мыслям, тыкал пальцем в сторону пустыря, где некогда располагалась церковь, да тормозил редких прохожих, требуя от них, чтобы те посмотрели в окно «Золотого абажура» и увидели там «Бетси Ларкин в натуре!».

В конце концов, Ларк попросту задернул занавеску и, все время пока ел, поддерживал ее рукой, чтобы Бетси не могла ее отодвинуть.

А теперь, когда он пытается прогнать все эти воспоминания, перед глазами вновь всплывает картина Бетси. Предмет, что так и не выпустила женщина в красном, запустил корни в сознание Ларку и постепенно обрел новую форму. Сестра нарисовала эту пакость слегка не фокусе, словно давая ей возможность вырасти, внедриться в реальность, стать более явной в иное время, вдали от картины. Это часть ее дара: ее творения выходят за рамки близости и обыденности. Один взгляд и то, что она создала, посеет семя в твоей душе. Семя, которое будет жить вечно.

Он притормаживает у старого железнодорожного переезда, косится в зеркало на прыгающую через рельсы фигуру в темном одеянии. Скульптура в багажнике дрожит, качается, чуть заваливается на бок, а затем выравнивается. Шины сцепляются с гладким покрытием, квартет заводит новую мелодию, дорога петляет все выше.

В глубине его сознания вновь всплывает воспоминание о безвоздушной атмосфере закусочной, которой никогда не существовало, и в нем, в этом воспоминании, зреет что-то странное. Печка в пикапе включена, но Ларк все равно чувствует, как его охватывает дрожь. В голове эхом отдаются упругие прыжки попрыгунчика Бетси. Ларк прибавляет громкость. Ручей уже давно закончился, с пассажирской стороны видна лишь гранитная стена скалы. Слева же от Ларка, за ограждением, виднеется чаща обрыва, усаженная вечнозелеными растениями.

Квартет сменяется звонком телефона. Ларк смотрит на дисплей на приборной панели – Аша Бенедикт – и, нажав на кнопку на руле, включает телефон.

– Вообще-то у нас для этого есть специально обученные люди. – В голосе его агента проклевываются нотки, напоминающие о буйной молодости в Статен-Айленде – соло скрипки в симфонии манер, полученных в Сохо. Это тоже вариант крутизны: сталь, спрятанная в меде. – И ты мне за это деньги платишь.

– Да мне не сложно, – говорит Ларк. – Полчаса всего проехать.

– Между прочим, эти клиенты – профессионалы в области непосредственной работы с предметами искусства. У них куча специальных транспортных средств, упаковки и обертки. Они посвятили всю свою жизнь тому, чтобы сохранить в целостности произведения искусства, которые являются предметами роскоши и которые обычные коллекционеры только в белых перчатках в руки берут.

– Я тоже могу надеть перчатки.

– Не смешно. Твоя карьера не существует сама по себе, Ларк. Я о ней забочусь. И на нее надо смотреть со стороны – или ты думаешь, что Герхард Рихтер[6] сам разъезжает по округе, развозя свои работы? Заворачивает их в пупырчатую пленку, кладет в коробку «Амазона» и отвозит братьям Кох на своем пикапе?

– Герхарду Рихтеру сто лет. Во-первых, ему бы не стоило садиться за руль.

– А вдруг ты что-нибудь повредишь в скульптуре?

– Я же сам ее в пикап поставил. И она не из цельного куска стали состоит, она собрана из всего подряд. Так что весит всего пятьдесят фунтов.

Им овладевает отстраненность. Вот он едет через горный перевал, который старше любого человека. А его агент тем временем сидит на стуле фирмы Eames. В галерее Аши звучит музыка и прохладные звуки синтезатора льются через колонки в пикап. Здесь же, в горах, лишь тускло поблескивает придорожный лед. На дорогу в любой момент может выскочить олень. Ларк стискивает руль, ожидая, когда дорога в очередной раз резко вильнет, и даже чуть этим наслаждаясь. Олень так и не появляется.

– Дело в том, – говорит Аша, – что мои логисты никогда не опаздывают. А вот ты умудрился.

– Я ходил на обед с сестрой.

– Мило.

– Послушай, Аша, этот твой покупатель до охренения богат и живет в какой-то жопе мира. Плюс сегодня суббота. Думаешь, у него какие-то другие планы на день? Он сидит в своем бункере, читает какую-нибудь Айн Рэнд и размышляет, скоро ли сработают Часы Судного дня – или что-нибудь вроде этого. – Аша издает хриплый, ни к чему не обязывающий звук. Ларк бросает взгляд на лежащую на пассажирском сиденье, рядом с ним, коробку с подарком Бетси – он пока что ее не раскрыл: так, бросил в пикап, особо не задумываясь. Красные глаза эльфов кажутся скорее обкуренными, чем злобными. – И вообще, откуда ты узнала, что я опаздываю?

– Потому что я знаю тебя, Ларк. Я знаю тебя с тех пор, как ты рылся на свалках, разыскивая старые ржавые бамперы от «Шевроле» и вырабатывал естественный иммунитет к столбняку.

– Я до сих пор лично собираю все материалы для статуй. Или думаешь, у меня тут куча стажеров?

Агент вздыхает. В галерее слышится приветствие – кто-то пришел. Ларк представляет, как где-то там начинают сыпаться воздушные поцелуи, раздаваемые так, чтобы ни в коем случае не задеть ничьи прекрасные скулы.

– Не надо переживать, что твой успех превратит тебя в тряпку лишь потому, что это мне надо, Ларк. Уверяю тебя, твоя никчемная репутация синего воротничка не пострадала. Ты как был моим Раушенбергом* в спецовке, так им и останешься.

– Прибереги свои комплименты для «Арт-форума». – Ларку бросается в глаза самодельная вывеска – лакированное дерево, вытравленные и выжженные буквы: «Частная территория». Он резко сворачивает налево, на дорогу из гравия. Укутанную в саван скульптуру начинает бросать из стороны в сторону: – Слушай, Аша, мне пора. Я уже приехал.

– Покупателя нет. Я поэтому и звоню.

Ларк мельком видит меж толстых сосен каменный особняк в дореволюционном стиле – или, по крайней мере, нечто похожее.

– Что?

– Этот твой «человек без планов на день», очевидно, решил забросить свои объективистские удовольствия по заветам Айн Рэнд. Но его помощник на месте – он осмотрит работу, заберет и оплатит. Он ждет тебя рядом с гаражами, там, где дорога виляет подковой. Зовут Брандт Гамли.

– Серьезно? Что за дурацкое имя.

– Ну, не все же могут себе позволить называться Ларком.

– Может, он на Гама откликается?

– Я, когда увижу, что перевод прошел, напишу тебе. Пока не получишь сообщение, не уходи.

– Я не первый раз этим занимаюсь, Аша.

– Постарайся вести себя профессионально.

Деревья расступаются, гравий плавно сменяется асфальтом – кажется, что эту дорогу проложили совсем недавно. Ларк следует по плавному подковообразному изгибу, и дом наконец полностью проявляется перед ним.

– Я даже рубашку заправлю. – Ларк любуется странным великолепием жилища.

Аша завершает разговор, и струнный квартет галопом врывается в пикап через колонки. Ларк разворачивает машину, медленно проезжая по длинной дороге. Гаражей всего четыре, построены они в том же стиле, что и дом: из продолговатых разноразмерных камней, соединенных цементом, а двери выкрашены в ярко-голубой спортивный цвет. Непогода пока не повредила стен: дом построен не больше десятилетия назад: какая-то важная шишка решила обналичить деньги и поселилась в уединении в Катскилле.

Ларк останавливается на самом изгибе подковы, между гаражами номер два и три, и глушит двигатель. Брандта Гамли нигде не видно. Взгляд скульптора скользит по дому. Каменная часть здания – вполне ожидаемо – ничем не примечательна: да, она огромна, но величественный фасад вполне бы уместно смотрелся в каком-нибудь ухоженном переулочке: в двенадцати одинаковых окнах виднеется по свече, мрачные колонны портика обвивает плющ. Картинка с рекламы комфортного жилья, а не пропаганда утонченной эксцентричности.

Эксцентричность проявляется за счет задней части здания: за домом поднимается склон горы, поросший оттеняющим эвкалиптовую синеву поздне-зимнего неба густым каскадом зеленого леса. Отовсюду выглядывают какие-то окна, странные опоры, входы в хоббичьи норы – и все это словно переосмыслено каким-то скандинавским модернистом. В их размещении нет никакой логики – насколько способен зацепиться глаз, видна только верхушка архитектурного айсберга, поднимающаяся вверх по склону. У Ларка складывается впечатление, что причудливый дореволюционный каменный дом – это лишь модель, гостиная, предназначенная исключительно для приема гостей. Настоящее жилище – втиснутая в склон горы котловина. Его слова о бункере оказались правдой – просто он не мыслил достаточно масштабно.

Этот столь разнящийся дизайн невольно напоминает ему о времени, когда Ларку было всего семнадцать и один богатый старик нанял его и Круппа поработать летом. Нужно было расчистить заросший двор, запущенный настолько, что при одном взгляде на него сразу приходили на ум мысли о тридцати семи кошках и заставленном безделушками доме. На заднем дворе стояла пристройка – больше садового сарая, но меньше домика дворницкой. Старик, чье имя Ларк сейчас не мог вспомнить, утверждал, что из основного дома в пристройку ведет туннель. Каждый день, принося кувшин приторно-сладкого лимонада, хозяин дома спрашивал, не хотят ли Ларк и Крупп полюбоваться на этот самый туннель.

«Нет уж, увольте. Заканчиваем работу и сваливаем отсюда».

Ларк вспоминает, что они еще и облицовку дома у этого старого ублюдка вымыли. Грязь осыпалась мокрыми полосами. Осадочные породы, оставленные сотнями бурь.

– Ну и где же Брандт Гамли? – говорит он вслух. – Мистер Гамли. Брандт.

Поразмыслив, он решает, что, пока ждет, можно достать из пикапа скульптуру. Ларк ерзает на сиденье, расстегивая ремни, и внезапно замечает подарок Бетси.

– А, на хер все это, – бормочет он и срывает оберточную бумагу с изображением обкуренного эльфа. Под ней – картонная коробка. Ларк переворачивает ее, рассматривает со всех сторон. Вроде ничего. И все же ее стоит проверить с ювелирной тщательностью. Один раз он уже прокололся, когда много лет назад Бетси подарила ему какой-то пустяк, и, лишь после того, как он выбросил коробку, очень похожую на нынешнюю, сестра проговорилась, что настоящий подарок был спрятан между гофрированными картонными стенками. Пришлось вытаскивать коробку из мусорной урны и потрошить перепачканный картон, чтобы найти спрятанное. Но после того, как он обнаружил то, что искал, подарок стерся из реальности вместе с воспоминаниями о том, что же это было, и теперь в памяти застрял лишь сам акт извлечения влажной и вонючей коробки из пластикового контейнера, стоящего в конце дорожки.

Вспоров перетянувший коробку скотч зубьями ключа, Ларк открывает подарок. Наружу вырывается неприятный запах – словно намек на надвигающуюся тошноту.

Внутри маленький предмет. Ни ваты, ни пенопласта, ни вдавленной по форме упаковки. И все же, когда Ларк тряс коробку, эта штуковина почему-то не гремела. Он встряхивает коробку снова и понимает, что этот предмет вообще не движется.

– Твою мать, Бетси. – В животе оседает кислый жар, словно Ларк только что наелся тухлых моллюсков.

Он даже не может хорошенько рассмотреть, что это. Подарок размером со спичечный коробок, но что-то словно препятствует попыткам подробно его разглядеть.

Это нечто могло бы быть нарисовано на картоне – это бы объясняло, почему оно ничего не весит. У Ларка кружится голова. Объект словно превращает воздух – да и все окружающее его пространство – в нечто призматическое. Он чуть наклоняет коробку, почти что ожидая увидеть неровный след остаточного изображения, какое-то голографическое заикание, но вместо этого восприятие наконец догоняет зрение, и он понимает, что смотрит на реальную модель того, что держала женщина в красном платье.

Спертый воздух, затерявшейся на задворках реальности забегаловки, превращает пластиковую внутренность пикапа в воздушный шлюз, напрочь отсекающий все звуки. Ларк делает глубокий вдох, изо всех сил набираясь решимости. Он собирается прикоснуться к подарку, он уже готов к этому. Ларк не собирается брать его в руки, просто хочет коснуться его пальцем. Он должен знать, каково это – чувствовать, что этот предмет то ли взят с картины Бетси, то ли послужил для нее источником вдохновения. Эта вещь кажется такой… земной, такой эластичной, такой филигранной – и одновременно твердой. Она сшита вручную? Она… дрожит?

Ларк кладет ладонь поверх открытой коробки, как фокусник, изготовившийся показать иллюзию. От близости к объекту кишки словно скручиваются, как мокрая тряпка. В какой-то миг этот предмет кажется старинными карманными часами, а через миг – промокшим коробком спичек, раздувшимся от влаги.

– Ты просто чудо, Бетси, – хрипло бормочет он. Проводит тыльной стороной ладони по лбу, вытирая пот. Стискивает зубы и опускает руку. Перед глазами все плывет. Пикап затуманивается. Краем глаза Ларк замечает мужчину в костюме середины прошлого века и фетровой шляпе, элегантного и одинокого. Рядом – продавец в накрахмаленной белой одежде, застывший за стойкой.

За окном закусочной вечно пустая улица. Городской вакуум. Безмолвная пустота.

Кишки словно переворачиваются, подкатывают под горло. Запах масла и закрепителя давит. Отбросив коробку на пол у пассажирского сиденья, Ларк судорожно распахивает свою дверь, резко наклоняется над гладким, безукоризненным тротуаром и его рвет.

– Мистер Ларкин?

Ларк поднимает взгляд. К пикапу направляется толстошейный мужчина в одежде цвета хаки, застегнутой на все пуговицы. Ларк роется в бардачке, находит пачку салфеток, чтобы вытереть губы, и несколько мятных леденцов, чтобы перебить вкус во рту.

– С вами все в порядке? – Мужчина останавливается у самой границы разлетевшихся по асфальту брызг.

– У вас прямо на дорожке кого-то стошнило, – говорит Ларк, выходя из пикапа и жуя мятные конфеты. Горный воздух бодрит. Он закрывает за собой дверь и сразу чувствует себя лучше. – Брандт Гамли, я полагаю?.. – Ларк протягивает ладонь собеседнику.

Мужчина, не моргая, смотрит ему в глаза и крепко пожимает руку. Судя по поведению и телосложению, он хорошо натренирован. Ларк понимает, что перед ним бывший военный, ушедший в частную охрану.

– Спасибо, что пришли. – Гамли отпускает руку Ларка. – Мои работодатели выражают свои искренние сожаления – они с нетерпением ждали личной встречи с вами. Они ваши давние поклонники.

Работодатели, – отмечает Ларк. – Множественное число. Лицо Гамли кажется неровным, нечетким и размытым. Ларк старается взять себя в руки, но из головы все не выходит оставшийся в пикапе предмет, подарок Бетси. «Постарайся вести себя профессионально», – гремит в голове голос Аши.

Ларк прочищает горло.

– Приятно это слышать. Я действительно сожалею об э-э… – Он неопределенно указывает на лужу рвоты.

– Не думайте об этом. – Гамли бросает взгляд через плечо Ларку и чуть кивает – это своего рода сигнал. Ларк поворачивается как раз вовремя, чтоб увидеть, как открывается одна из гаражных дверей. Появляются трое мужчин, помощники Гамли: брюки цвета хаки, рубашки на пуговицах, короткие стрижки. Один несет ведро и швабру и сразу же принимается за уборку. Второй катит тележку к багажнику пикапа. За ним следует третий.

Гамли кладет руку на плечо Ларка и ведет его к входной двери каменного дома.

– Я уполномочен перевести вам оставшуюся часть платежа. Выпьете со мной?

– Э-э… – Оглянувшись, Ларк видит, как двое мужчин забираются в кузов пикапа и расстегивают замки на жгутах, удерживающих скульптуру на месте. Они действуют столь ловко, что невольно вспоминаются готовящиеся отчалить моряки. Пара с легкостью поднимает закутанную в ткань фигуру, дружно подходит к краю платформы и ставит скульптуру на тележку. Оставшийся мужчина набрасывается на лужу на дорожке с такой яростью, словно драит палубу.

– Ваша работа попала в надежные руки, – говорит Гамли.

– Что ж, ринемся, друзья мои, в пролом[7], – откликается Ларк.

Гамли распахивает входную дверь, пропуская гостя внутрь.

Кабинет напоминает воплощенную в реальности комнату игры Clue[8]. Весьма изысканную и уютную – если не сказать обжитую. Кожаная мебель. Полки, заставленные юридическими книгами, к которым никто никогда не прикасался. Винтажные пепельницы. На дубовом столе скульптура сокола из оникса.

Гамли щелкает выключателем на стене, и камин наполняется теплом и светом. Кажется, что все вокруг сделано напоказ: курительная, в которой никто никогда не курил, библиотека человека, который не утруждает себя чтением.

– Прошу вас. – Гамли указывает на кресло с высокой спинкой. Ларк садится. На коже, которой обито кресло, ни следа. Гамли берет с латунной барной тележки графин, полный янтарной жидкости: это то ли бурбон, то ли скотч. Наливает немного в хрустальный бокал, замирает, словно размышляя, стоит ли наполнять второй.

– Есть имбирный эль, – говорит он, – на случай, если у вас по-прежнему дискомфорт в желудке.

– Меня устроит любой напиток, – отвечает Ларк.

– Лед?

– Не надо.

Гамли доливает напиток во второй бокал, подает Ларку, а затем садится в кресло напротив. Сейчас гостя и хозяина разделяет лишь круглый, покрытый инкрустацией стол из вишневого дерева.

Гамли поднимает бокал. Ларк ожидает услышать тост, но Гамли молчит. Ларк чокается с ним, и оба делают по глотку. Виски торфяной, с густыми парами, кажущимися почти бензиновыми по своей интенсивности.

– Спасибо, – говорит Ларк, – просто изумительно.

– Я могу прислать вам ящик.

– О, в этом нет необходимости.

Гамли улыбается, не размыкая губ:

– Мои работодатели владеют винокурней на острове Айлей, у побережья Шотландии.

– Ух ты, – присвистывает Ларк. – Значит, они занимаются алкогольным бизнесом?

– Полагаю, сами они считают это скорее хобби.

– Ну, это получше, чем коллекционирование марок.

– И в самом деле. – Гамли неспешно потягивает напиток.

Мысли Ларка уже успели унестись на несколько часов вперед, когда он сможет оттянуться в «Золотом абажуре» вместе с Круппом и поделиться с ним всем, что произошло за нынешний день.

Я все ждал, что внезапно выяснится, что я оказался на какой-нибудь охоте на людей. Как будто мне в любой момент предложат подобрать себе арбалет и отправиться ловить по лесу какого-нибудь бродягу.

– Одну минуту. – Гамли протягивает руку к сумке, стоящей около кресла. Достает оттуда iPad, скользит пальцем по экрану. – Полагаю, вы уже можете убедиться, что оплата прошла.

И почти одновременно с этими словами телефон в кармане брюк у Ларка отзывается вибрацией. Тот достает – сообщение от Аши Бенедикт:

«$$$ прошли. ВЕДИ СЕБЯ ПРИЛИЧНО».

Ларк убирает телефон.

– Спасибо, я ценю это. – Он залпом допивает из стакана. – Надеюсь, статуя понравится заказчикам.

– Как я уже сказал, они с большим любопытством следили за вашей карьерой. Кроме того, есть одно важное дело… Но прежде… не желаете ли еще выпить?

– Нет, спасибо. Мне нужно ехать. – Ларк с трудом сдерживает улыбку. А вот и арбалеты.

– Мои работодатели хотели бы, чтобы прежде, чем я перейду к сути дела, я кое-что объяснил. Возможно, то, что вы сейчас услышите, вас смутит, но, вероятно, вы уже через мгновение захотите позвонить в полицию. Я настоятельно призываю вас воздержаться от этого. Полиция все усложнит, и для всех будет лучше, если все останется между нами.

Ларк смеется – слишком уж это абсурдно звучит.

Гамли впервые выглядит озадаченным:

– Уверяю вас, мистер Ларкин, это не шутка.

Ларк качает головой:

– Что за… В смысле, это Крупп вас подговорил все это устроить?

Мысль, что Уэйн Крупп, владеющий в заштатном Уоффорд-Фоллсе скромным заведением «Крупп и сыновья: Электроника», может иметь хоть какое-то отношение к Брандту Гамли и его работодателям, управляющими целыми винокурнями, звучит еще более абсурдно, но в голове у Ларка уже все перемешалось.

– Пожалуйста, запомните мои слова о полиции. – Гамли прищуривается.

Ларк вскидывает руки:

– Ах. Точно. У меня же сегодня день рождения. Я все понял.

Он оглядывается по сторонам, в глубине души все еще тлеет надежда, что из-за тяжелых бархатных штор появятся его долбанутые дегенераты-друзья.

– Все происходит, пока мы разговариваем, мистер Ларкин.

Гамли поворачивает планшет так, чтобы Ларк мог видеть экран. Там движется видео. В центре кадра – в небольшой рамке – вход в подвал-студию Бетси.

Ларк моргает, мысли путаются от замешательства, он все еще не верит в происходящее. Видео немного дрожит, но дверь по-прежнему в центре кадра. Камера очень маленькая. Снимают на телефон.

«Кто-то стоит у меня на кухне, – вдруг соображает Ларк. – Кто-то снимает у меня в доме».

– Что за херня? – спрашивает он.

– Подождите минутку, – говорит Гамли и прибавляет звук на планшете.

Ларк слышит слабый ритмичный стук, доносящийся из подвала. Это музыка из колонок Бетси. Кто-то поднимается по лестнице. Слышно непонятное шарканье. Из подвала бочком, чуть не задевая стены, выходит мужчина в застегнутой на все пуговицы форме цвета хаки – из команды Гамли, – и он что-то тащит по лестнице.

Бетси.

Сестру вносят на кухню, и двое широкоплечих мужчин подхватывают девушку столь легко, словно она ничего не весит. Голова Бетси падает на грудь. Обмякшую и неподвижную сестру проносят через всю кухню. Никто не произносит ни слова. Ноги девушки волочатся по линолеуму. Все пропадают из кадра.

Ларк вскакивает со стула:

– Что здесь, на хер, творится?! Что вы с ней сделали?

Гамли ставит видео на паузу и убирает планшет обратно в сумку.

– Не волнуйтесь, ее просто усыпили. – Он кладет руки на колени. – Через некоторое время она придет в себя, и с ней все будет в порядке.

Ларк бросает взгляд на дверь, ведущую из кабинета, и вспоминает дорогу через дом, к этой комнате, но в обратном направлении: за дверью налево, потом по коридору мимо гостиной, еще раз налево, потом через фойе и в переднюю…

А те молчаливые солдаты, забравшие скульптуру из пикапа, они ведь наверняка ждут его в коридоре, опасаясь, что он может попытаться выскочить из кабинета…

– Я знаю, о чем вы думаете, – говорит Гамли. – Но к тому времени, как вы вернетесь домой, вашей сестры уже там не будет. И лучшее, что вы можете для нее сделать – точнее, единственное, что вы можете сделать, – сесть обратно и выслушать, что я хочу вам сказать.

– Пошел ты на хер. – Ларк чувствует, как на него давят стены кабинета.

Черный сверкающий сокол кажется неимоверно четким. Гамли безмятежно смотрит на Ларка из глубины своего кожаного кресла.

– Мои работодатели сожалеют, что им приходится быть столь навязчивыми. Они хотели бы, чтобы я отдельно отметил, что, будь на то их воля, они бы не пошли на это, но у них осталось очень мало времени.

– Господи Иисусе… – В голосе Ларка звучат истеричные нотки. – Что им от меня надо?! – Он одним взмахом руки охватывает роскошные стены кабинета. – У меня нет таких денег! Даже близко нет. Они должны это знать.

– Это не имеет никакого отношения к деньгам.

Ларк делает глубокий вдох, пытаясь прогнать мысли, недвусмысленно требующие немедленно бежать.

– Если вы присядете, – продолжает Гамли, – я расскажу вам, что вы должны сделать, чтобы обеспечить безопасное возвращение вашей сестры. Все довольно просто. Простой обмен. – Он на миг замолкает. – Другого варианта действительно нет, мистер Ларкин. Прошу вас, успокойтесь.

Где-то там, в другой реальности, Ларк вырывается из кабинета, рвется прочь из этой засады, несмотря на предупреждение Гамли, вызвает полицию, сражается, в конце концов! Сражается!

А в этой реальности он садится в кожаное кресло. Из пустого стакана поднимаются пары скотча. Мир обретает четкость и ясность. Ларк словно пробуждается ранним утром после тяжелой болезни.

Он наклоняется вперед и встречается взглядом с Гамли, пытается осознать всю ту чудовищную угрозу, что нависла над его сестрой, заглянуть в глубины своей души, докопаться до того человека, которым он некогда был и который затерялся в нервном тумане Пропавшего года. Того, кого некогда он отбросил прочь, ради блага своей же человечности.

– Не смей, блядь, причинять ей боль.

И голос его звучит почти правдоподобно. Лишь на слове «ей» чуть срывается.

Лицо Гамли совершенно бесстрастно. А то, что он сейчас молчит, и вовсе выглядит как простое одолжение. Он всего лишь позволяет Ларку бессильно сыпать угрозами, отсчитывая в совершенно пустой голове три долгие секунды, прежде чем ответить:

– Дальнейшее благополучие Бетси полностью в ваших руках.

В голове всплывает непрошеная подсказка из тех криминальных шоу, что он так долго смотрел с Круппом, очарованный потрясающим качеством дешевых реконструкций. Статистика похищений. Руководство, которым никогда не воспользуется большинство людей. Шанс выжить зависит от того, когда вы примете меры по спасению. Чистая, неподкупная математика против тех долей секунд, которые способны изменить вашу жизнь. Между тем, как к вам подходит похититель, и тем, как он сажает вас в машину, отвозит к себе в подвал или приказывает идти вперед, в лес, всегда есть несколько мгновений. Существует крошечная теневая зона, в которой пересекаются ваши «свободное» и «похищенное» я. И математика подсказывает, что именно в этот миг вы должны сделать все возможное, чтобы сбежать, – иначе у вас это уже никогда не выйдет.

Поэтому не смей замирать. Двигайся.

– Простой обмен, – повторяет Гамли. Охваченный яростью Пропавшего года, Ларк рассчитывает угол, под которым он сможет вогнать Гамли в глаз осколок стакана из-под виски. – Без обмана.

Ларк невольно задается вопросом, как выглядел тот крошечный отрезок времени, когда можно было спастись, для Бетси. Ухоженные руки помощников Гамли. Сонная дымка, окутавшая разум сестры. Понимала ли она вообще, что происходило?

Безмятежные фигуры с холста «Полуночников» демонстративно отводят взгляды в сторону, делая вид, что они не замечают, как огромные руки хватают Бетси.

– У моих работодателей есть для вас задание, – говорит Гамли.

У него на коленях книга. Должно быть, он достал ее из сумки, но Ларк не помнит, как это произошло. Тот, Другой Ларк все еще здесь, вот он вдребезги бьет стакан, швыряет его в лицо Гамли, выскакивает из комнаты и, промчавшись по коридору, буквально вылетает через парадную дверь.

Настоящий Ларк заставляет себя сконцентрироваться. Почему-то ему кажется, что одежда стала сидеть на нем свободнее, словно возник какой-то воздушный карман между кожей и тканью. Ониксовый сокол хищно смотрит на него с насеста.

Гамли, осторожно держа книгу за уголок большим и указательным пальцами, протягивает ее Ларку: как будто он только что вытащил этот сшив из мусора. А еще так часто держат мелких тварей, способных впиться зубами тебе в кожу. В каждом жесте скользит отвращение. Или почтение. Или и то и другое.

– Возьмите ее, – говорит Гамли, – пожалуйста.

Ларк берет книгу.

Прикасается к переплету.

Натуральный.

И пока руки скульптора скользят по обложке, профессионально оценивая ее на ощупь, в голове сами собой вспыхивают ответы.

Животное. Дубленая кожа. Старинная книга.

– Кожаная обложка, – говорит он.

Гамли допивает из своего стакана остатки виски с растаявшим льдом.

На обложке нет никаких надписей. Ни названия, ни автора, ни рисунка, ни выдавленных символов. Переплет странного темно-красного оттенка, отчего в голове вдруг всплывают ассоциации с Юго-Западом. Книга очень тонкая и странного размера: кажется, что она почти квадратная, но сказать, какая из сторон длиннее, невозможно.

Не в силах сдержаться, Ларк проводит кончиком пальца по переплету. Чувствуется легкий намек на мех. Как пушок на персике. Внутри нарастает нервная дрожь. Ноги дрожат, а живот сводит от боли.

– Откройте ее, – говорит Гамли.

Первый лист, пожелтевший и хрупкий, кажется каким-то подобием рекламного плаката. Надписи составлены из букв разного шрифта и размера. И крупнее всего написан заголовок.

Буквы «З и С» по всему тексту выведены со множеством завитков, так что больше похожи на «О», и при взгляде на эти письмена у Ларка в голове невольно всплывает все то, что он некогда слышал о семнадцатом веке, о том, как выглядели письмена той эпохи, когда в этом регионе строили здания подобные тому, где он сейчас находится.

А еще о злобно поджимающих губы голландских поселенцах в идиотских шляпах.

– Переверните страницу. – В голосе Гамли звучит безграничное терпение, словно время ничего для него не значит. Ларк переворачивает страницу с такой осторожностью, словно держит в руках жизнь сестры, будто достаточно надорвать хрупкий уголок, и Бетси лишится уха или пальца. Появляется название первого безмолвного гимна:

Бессонница

Под этим заголовком выведена сложная схема, удивительно точная в каждом штрихе – уверенные линии, плавно вытянутые кривые. Она сотворена из странного сочетания холодной геометрии и мультяшных фигур, бороздящих поля книги, как морские чудовища – края древних карт. Здесь водятся драконы.

В центре элегантной системы из множества шкивов свободно раскачивается тело кучерявого юноши. Сквозь длинный разрез в боку виднеется абсолютно неповрежденный кишечник, нарисованный с медицинской точностью, отчего кажется, что ты смотришь анатомический атлас. Ноги юноши скелетированы и все испещрены крошечными обозначениями, каждое из которых соответствует тому странному механизму, что вращается вокруг его тела. Зубы мальчишки оскалены. Глаза закрыты.

– Неевклидова геометрия, – шепчет Ларк: все, что он может сейчас сказать, ограничено теми терминами, что он почерпнул из навязчивых идей своей сестры. Эти слова отзываются в его душе странной вибрацией: неевклидова геометрия, нелитургические гимны. Псалтирь, вышедший из-за грани любой известной науки или религии, и уж тем более из-за грани науки и религии той эпохи, когда оба эти понятия были переплетены. – Я все еще не понимаю, что вы от меня хотите.

– Переходите к концу, – говорит Гамли.

Ларк осторожно листает тонкий том, отмечая запутанность схем. По тексту он замечает еще два заголовка, набранных крупным шрифтом:

Во всем этом чувствуется некая грандиозность, безмолвные гимны кажутся симфонией. И выражается это не какими-то беспорядочными каракулями или огромными буквами, а наоборот, уменьшением текста до точек.

Ларк прищуривается, пытаясь разобрать написанное. Слова сами срываются с губ:

– Эфир. Боковые глубины. Полая земля. Метафизические расчеты. Предвестники.

И одно слово, выделенное жирным шрифтом, буквально само подчеркивается у него в голове: «окульптура». Он замолкает.

Осталось перевернуть последнюю страницу.

– Листайте, – предлагает Гамли, складывая руки на коленях.

Кажется, даже сокол с любопытством подается вперед. От запаха превосходного односолодового виски – дизеля, торфяных болот, хрома и масла – к горлу подкатывает комок.

Ларк переворачивает страницу.

Скульптура – истинный безмолвный гимн – схематически выплывает перед ним, словно бросается вперед со страницы, как в детских книгах-раскладушках. Она ошеломляет своей сложностью. Перед глазами – четкие линии, нанесенные столетия назад на страницу, тонкую и шелушащуюся, как луковая шелуха. Комната словно тает, размазывается по краям. И Ларк смотрит на последнюю страницу книги, на разворачивающуюся перед ним грандиозную симфонию, словно скользя вниз по бесконечному туннелю, стены которого струятся перед ним как начальные титры старого фильма о Джеймсе Бонде.

Кульминацию «Безмолвных гимнов» представляет собой великолепная, невозможная по своей геометрии скульптура. Она состоит из всех трех гимнов, сплавленных из перекрученных обломков, – и все это бросает вызов всем известным физическим законам.

«Бессонница» – какой-то головокружительный подсчет, калькулятор трагедии, состоящий из общей суммы горожан, чьи жизни ушли и никогда ничего не значили. Во все стороны спицами расходятся острые тонкие шипы (рыбьи кости?), поддерживающие негеометрическое мастерство скульптуры. И Ларк сразу понимает, что назвать это просто неэвклидовой геометрией нельзя. Это скорее инверсия любого намека на научность, а не просто выворачивание какой-то одной идеи. Масонские треугольники «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса» – отвратительны и вызывают паническую тревогу, стоит только взглянуть на ту гниль, что сочится из них. А мелкие схемки лишь подтверждают это. Подсказывают, что нужно использовать для его создания. Ларк подносит книгу поближе к лицу. В ноздри бьет мерзкий запах, какая-то смутная вонь эпохи Просвещения, и он буквально видит руку создателя этих гимнов – пальцы усыпаны драгоценностями, ногти неимоверно длинны. От одного взгляда на схему «Бога Петли» кажется, что ты заболеваешь. Неужели ему придется выполнить требования этого Нелитургического Псалтиря? Подчиниться каждому его знаку?

Ибо отныне Ларк знает, чего от него хотят похитители Бетси, работодатели Гамли.

И сам Гамли, видимо, осознавая, что Ларк все понял, подтверждает эти мысли.

– Мои работодатели хотят, чтобы вы создали то, что предлагает книга.

Предлагает. То есть эту скульптуру никто никогда не делал.

Естественно.

Ларк захлопывает книгу. Он чувствует себя так, словно только что пробежал спринтерскую гонку. Несколько секунд он переводит дыхание.

– Это невозможно, – выдыхает он.

Гамли чуть шевелится, еле заметно пожимает плечами:

– Завершите эту скульптуру, и ваша сестра будет свободна.

– Это не скульптура, – хрипит Ларк. – Вы не можете требовать у меня, чтобы я ее создал. Ее никто не может создать!

Он поднимает книгу, теперь полностью понимая, почему Гамли обращался с ней с таким отвращением. То, что спрятано под этой обложкой, – неправильно. Кажется, что волокна переплета извиваются под пальцами Ларка, как реснички. Он замечает еще одну особенность книги – задняя часть обложки значительно длиннее, чем последняя страница. Словно книгу разорвали напополам. А значит, этих безмолвных гимнов намного больше и Ларку дали лишь то, что ему положено знать.

– Мои работодатели верят, что вы на это способны. Как я уже сказал, они долгое время следили за вашим творчеством. Вас и вашу сестру тщательно проверили.

Вас и вашу сестру…

– Какое отношение к этому имеет Бетси? Она обычная художница. Отпустите ее!

Гамли спокойно смотрит на него.

– Пошел ты на хер, – говорит Ларк. – И твои работодатели туда же. – Он обводит взглядом комнату, всматриваясь в каждый закуток, где могут стоять невидимые камеры. – Видите меня? – Он поднимает книгу. Голос срывается. – Это чушь собачья. Это все невозможно. Отпустите ее. – Теперь он уже умоляет, из голоса пропал всякий намек на угрозу. Чувствуя себя совершенно опустошенным, Ларк смотрит на вену, пульсирующую на лбу Гамли. – Вы можете забрать меня. Отпустите ее. Пожалуйста.

– Дороги назад нет, мистер Ларкин. И вам осталось ее просто пройти. – Он смотрит на матово-черный циферблат своих серебряных часов. – А теперь я вынужден настоять, что вам пора начинать.

Другой Ларк вонзает осколок стекла в яремную вену Гамли. На лицо брызжет яркая кровь.

Ларк спрашивает:

– Начинать что?

Гамли в ответ вздыхает. Берет телефон, касается экрана, подносит трубку к уху.

– Что вы делаете? – не понимает Ларк.

В телефоне Гамли откликается чей-то приглушенный голос.

– Прирежь ее, – командует Гамли.

– Нет! – Гамли вскидывает бровь. – Хорошо. – Ларк прижимает книгу к груди. – Хорошо. Я все сделаю. Только не трожьте ее. Пожалуйста.

– Отмена, – бросает Гамли в трубку и отключает ее. – Вы можете идти, – говорит он Ларку. – Мои работодатели будут следить за тем, как вы работаете.

Ларк сглатывает комок, застрявший в горле.

– Мой пикап?

– Там, где вы его оставили, у подъезда.

Ошеломленный Ларк направляется к двери кабинета. Сокол абсолютно невозмутим.

– Еще одно, мистер Ларкин.

Ларк останавливается, но не оборачивается. Стоит ему еще раз глянуть на Гамли, и тот, Другой Ларк завладеет его душой, он поддастся ярости Пропавшего года и потеряет Бетси.

– Присмотритесь к подаренному вам односолодовому.

– Оно мне не нужно.

– Его уже вам отправили.

Ларк знает, что после разговора он отправился из дома, спрятанного в горах, вниз, к Уоффорд-Фоллу, но абсолютно не помнит ничего о дороге. Вот он выходит из двери меж величественных колонн, а уже в следующий миг практически врывается в дом, где они с Бетси жили последние тринадцать лет.

Он бросает на кухонный стол Псалтирь и коробку с подарком Бетси. Пронесшись по лестнице в подвал, сбрасывает пальто. Свет все так же включен. Как и музыка.

Дверь в студию приоткрыта. Он мельком видит свое отражение в квадратном зеркале, в голове само собой всплывает воспоминание о ежедневном рабочем ритуале, и сердце просто обрывается.

Где-то на задворках своего сознания он замечает, что только что прошел мимо картин Бетси – самых успешных ее подделок, чуть подправленных ее искусной рукой.

Он врывается в студию своей сестры, и изображение на мониторе обретает плоть. На измазанном красками мольберте покоится холст с «Полуночниками». Всего несколько часов назад Ларк спускался в эту комнату, чтобы напомнить сестре, что пора бы перекусить и почистить зубы. Перед глазами так и стоит лицо занятой работой Бетси Ларкин: волосы растрепаны, глаза покраснели. На мгновение его парализует какая-то сладкая боль: Пусть это все вернется! Пусть день отмотается назад. Пусть все пройдет по-другому. Ларк подходит к холсту. Сейчас от него не исходит ни болезненного жара, ни болотных наваждений. Даже рвать от него не хочется. В центре холста, с той же точностью, что выведены схемы в Псалтири, вырезано крошечное отверстие. Странная вещица, что держит женщина в алом платье – та отвратительная энергия, что заперта внутри раздувшейся капсулы и скопирована в подарок к его дню рождения, – отсутствует. Ее забрали вместе с сестрой. Это как бы намекает, что все сделано ради тех искажений, что Бетси творит в чужих картинах.

Он делает музыку тише и выходит в коридор. Проходит вдоль картин Бетси, вдоль ее подделок, созданных с высочайшим мастерством. Каждая картина – сокровищница воспоминаний, песня, уносящая в прошлое, в давно минувшее лето: они вместе с Круппом сидели тогда с пивом в руках и смотрели на потрескивающее пламя походного костра. И все эти картины «искажены» Бетси, так же как и «Полуночники».

Вот как Бетси увидела «Влюбленных» Рене Магритта*, эту целующуюся пару, чьи лица закрыты. Ларк вспоминает, как Бетси рассказывала ему о юном Магритте: художнику было всего тринадцать лет, когда его мать утонула в реке и ее намокшее платье, задравшись, полностью скрыло ее лицо. Конечно, для Бетси это так и остается косвенным намеком, не превратившимся в буквальное пожелание смерти родителей. Вместо этого здесь будет резонанс.

Он с острой болью вспоминает, как во время «Магриттского периода» Бетси бушелями ела зеленые яблоки. В голове всплывают поездки во фруктовые сады близ Олбани. Сезон булочек с фруктовой начинкой, сидра и пирогов.

И вот теперь, на картине, на том месте, где у мужчины должен располагаться узел галстука, вырезано аккуратное отверстие. Ларк загоняет пальцы в дыру и вспоминает, каково же было это искажение: узел – без малейшего узелка, с эффектом плоской накладной петли. Тщательное переплетение тончайших нитей. Он помнит, как, пытаясь разобраться, как это сделано, наклонился поближе – и увидел, что галстук и белая рубашка распадаются на тонкие косички, образующие вышитое крестиком серое лоскутное одеяло. И эта красивейшая кропотливейшая работа полностью противоречила тому, как она смогла передать мягкие, маслянистые текстуры картины Магритта. Это искажение больше походило на манеру письма Дали, на ту странную фотореалистичность, которой нет никакого дела до Магритта.

Ларк проводит пальцем по краям выреза. Удалено, – размышляет он, – очень острым инструментом. Ни единого торчащего волокна. Все выглядит так, словно искажение выжжено медицинским лазером, подобно тому, что два года назад испарил у него на ноге бородавку. Ларк твердит себе, что сейчас, исследуя место похищения Бетси, он ищет улики, но прекрасно знает, что обманывает сам себя. Он здесь, внизу, смотрит и погружается в ее искусство, тонет в ее единственном призвании, как будто это поможет вызвать ее из воспоминаний, поворотить вспять весь этот день. А может, он просто хочет найти способ оказаться как можно ближе к ней, прежде чем сможет приступить к своей безумной задаче.

Он убирает руку от картины Магритта, переходит к следующей и проваливается в воздушное пространство, созданное Мэри Кэссет. «Молодая мать за шитьем»* – такая импозантная в домашней обстановке, вроде бы и амбициозная, но в то же время мягкая, как летний ленивый полдень. Однако в работе Кэссет (и, соответственно, Бетси) нет никакой вялости. На этой картине нет идиллии, свойственной для богатеев, которую часто изображали ее коллеги – импрессионисты-мужчины. Похожее на херувима дитя, опершееся о колени матери и пристально смотрящее на зрителя, нарисовано с целью показать, что героиня картины – молодая мать – способна одновременно выполнять множество задач: присматривать за дочерью и одновременно шить ей новое платье. Ларк знает, почему Бетси выбрала именно эту картину, столь точно, до мазка кисти, ее воспроизведя: этот гребаный ребенок смотрит прямо на тебя. Кажется, что это фотография. А если еще и знать, что Кэссет понадобились целые недели, чтобы запечатлеть этот миг, то спрашивается – когда же девочка взглянула на свою мать?

Мать и дочь на переднем плане. Позади них в дельфтской вазе стоит букет осенних цветов, темно-оранжевых, как карамельки. За вазой видно окно, разделенное рамой на три части – или на иконный триптих, – а за ним поле, окаймленное темными деревьями. И вот в верхнем левом углу, на месте самого темного участка поля, зияет аккуратное отверстие – там раньше было искажение. Ларк протягивает руку, ожидая, что сейчас почувствует то же, что ощутил в тот миг, когда увидел подарок ко дню рождения: затуманится зрение, к горлу подкатит желчь, – но нет, вместо этого всплывает воспоминание, каково же было это искажение Кэссет. А оно было совершенно не в стиле Бетси. Чтобы создать его, она не исказила что-то уже нарисованное, она добавила новое: казалось, что у самого дерева кто-то есть: кто-то размытый, жуткий, женственный. «Подружка Слендермена», – пошутил тогда Ларк. Ее можно было заметить только краем глаза. Когда ты смотрел на нее, возникало ощущение, что ты пытаешься поднести друг к другу два однополярных, отталкивающихся магнита. На глаза что-то давило. Но сейчас ничего этого нет. Подружку Слендермена украли.

– Господи Иисусе… Бетси, – говорит он. В голосе слышится отчаяние.

Он убирает пальцы с картины, гадая, не упустил ли здесь, внизу, какую-нибудь подсказку. В конце концов, это ведь место преступления. В голову закрадывается мысль о полиции. А если Гамли действительно следит за ним каждую секунду? Взгляд скользит по подсветке на потолке. Он представляет, как похитители вскрыли стены, чтобы установить крошечные камеры, и Гамли, ныне сидящий в подземном бункере, притаившемся у склона горы, потягивает превосходный виски, созданный на винокурнях его работодателей, и наблюдает за мониторами.

В кармане внезапно вибрирует телефон, и Ларк вздрагивает от испуга. Показав Ларку видео, Гамли словно бы заставил его покинуть реальный мир – и телефон сейчас единственная ниточка, ведущая к обыденной реальности.

Он смотрит на экран: Крупп. Наверняка звонит прямиком из «Золотого абажура», прямо со своего стула, сидя напротив старых развалюх, устроившихся неподалеку от бара. Звонит и изнывает от любопытства, куда же пропал Ларк – тот ведь уже несколько месяцев каждую субботу появляется в «Золотом абажуре».

Он смотрит на высветившееся на экране имя Круппа. Лучший друг звонит прямиком из мира, сорвавшегося со всех стапелей.

Ларк представляет, как Гамли переводит взгляд на экран поменьше, наблюдая за телефоном скульптора по удаленному доступу. Гамли терпеливо ждет, ответит ли тот на звонок. Откидывается на спинку кресла, кладет ноги на металлическую подпорку, наблюдает.

Ларк скидывает звонок, пусть сработает голосовая почта. Круппа лучше не впутывать в дело. По крайней мере, пока Ларк не раздобудет у Мародера горелку.

Он кладет телефон в карман и идет по коридору, изучая изувеченные картины, остро чувствуя пустоту на месте каждого вырезанного искажения.

Одинокие башни Джорджио де Кирико* отбрасывают длинные тени: отверстие вырезано именно в них. Отсутствует: неправдоподобное искажение тени, вызываемое каким-то невидимым объектом, – при взгляде на него Ларк всегда чувствовал странную зависть.

Цветы О’Кифф*, этот своеобразный плоский рисунок, словно берущий свое начало в народном творчестве, это нечестивое порождение веймарского экспрессионизма, этот вагинальный Мегаполис с аккуратно срезанным лепестком. Отсутствует: подшучивание о недорисованном клиторе, отсылка к очевидным умаляющим автора интерпретациям ее творений – всего лишь несколько мазков кисти, которые, как помнит Ларк, заставляют видеть изображение словно через серый туман.

Потрясающая Фрида Кало, ее «Маленький олень»*, автопортрет в образе гибрида человека и животного – в виде изрешеченного стрелами, как святой Себастьян, оленя с лицом Кало на лесной поляне. Ларк просовывает палец в отверстие, аккуратно вырезанное вокруг кончика оленьего рога. Он вспоминает, как Бетси три или четыре года назад создавала эту подделку. Он обводит пальцем края отверстия, нащупывает грубое плетение холста. Здесь находилось нечто прорастающее – не такое, как искажение у Хопера, больше напоминающее по своей природе дерево. Кончик рога, разветвляющийся на девять крошечных точек – зеркальное отражение девяти стрел, пронзающих самого оленя, – при взгляде на него на Ларка нахлестывала острая ностальгия по необычайному происшествию, случившемуся в раннем детстве: он и Бетси прячутся от отца в шкафу гостиной и делятся между собой яйцом «Кэдбери», украденным из магазина на углу. Ларк пытается возродить в памяти это яркое воспоминание, но без прорастающего искажения – без силы искажения Бетси. Сладость начинки и растущее в душе ощущение родства просто пропадают – так же как пропадет и Бетси, если он не откроет эту ужасную книгу и не совершит невозможное. Ларк чувствует, что стоит ему подняться наверх, и он вновь столкнется с истинной нереальностью этой задачи. Так что он продолжает идти вдоль искаженных работ, впитывая через них ощущение присутствия сестры.

Вот Макс Эрнст* – раньше Ларк попросту не мог к нему приблизиться. Теперь, когда искажение убрано, картина кажется абсолютно заурядной. Ларк в нерешительности останавливается, почти что чувствуя, как его сносит поток теперь уже навсегда ушедшей энергетики. «Триумф сюрреализма» – его любимая картина у Эрнста – выбрана Бетси в качестве своеобразного подарка. Ларк осторожно делает шаг вперед, наклоняясь так близко, что почти может почувствовать на языке масло, которым писала сестра. Он помнит чудо обретения формы для выплеснувшейся наружу иной реальности, ставшей для него явью после безумного возвращения из города. На картине массивное, стремительно возникающее из ниоткуда птицеподобное существо со злобно торчащим клювом, обряженное в рваную, сотканную из лоскутов одежду, – это Эдди-Старьевщик, сотканный из обрывков белья, содранных с веревок и сшитых меж собой с бесшовной, постоянно текучей точностью, находящейся одновременно в постоянном неровном движении. Когда Ларк тринадцать лет назад вернулся домой, он обнаружил, что поразительный талант его сестры попросту расцветает – нет, взрывается, выходит из-под контроля, – и сад, где этот талант взращен, поливается и подпитывается каким-то инопланетным удобрением, разрастается каждое мгновение. Вместе они придумали, как Бетси может рисовать, не выходя за границы, приручив природу своего дарования – чтобы больше никогда не подавить разум горожан. Чтобы больше не было ни беготни, ни странного транса – куда бы ее ни затащила муза.

Ее подделки начались с этой блестящей копии шедевра Макса Эрнста. Ограниченные работой другого художника, стесненные процессом изучения стиля и новых способов композиции. Она с головой ушла в новый проект. И как раз в тот момент, когда Ларк начал расслабляться, убедил себя, что они смогут со всем справиться, смогут жить в этом доме, в котором есть место и для нее, и для него, – случилось первое искажение. По грандиозному плану «установим рамки для бешеной энергии твоего искусства» прошла огромная трещина.

Нарисованное Бетси существо было сформировано из развеваемых ветром клочьев, на пальцах длинных конечностей – заостренные львиные когти, словно выдранные из костюма какого-то шута. И посреди этого ярко вопящая аномалия вытянулась вперед и схватила Ларка, стоило ему забрести в студию к сестре. Человеческая рука, фотореалистичная, кропотливо прорисованная – ее стиль дико противоречил мягкой и податливой силе Эрнста.

Сейчас внутри Ларка что-то трещит и ломается, пока он смотрит на ее самую первую подделку, вспоминая, как сестра, беспомощная и обманувшаяся в своих надеждах, глядела на него, когда они вдруг оба поняли, как можно будет сдержать эту силу. В каждой картине должен быть выпускной клапан, мелкое искажение, через которое бы истекали силы Бетси.

Эта идеально вырисованная человеческая рука, как и прочие искажения, была аккуратно вырезана.

Гамли и его работодателям было недостаточно просто похитить его сестру. Они одновременно уничтожили дело всей ее жизни. Ларк чуть ли не задыхается от несправедливости всего происходящего.

Неужели за ним все еще следят?

Ларк еще раз бросает взгляд на горящие вдоль потолка лампы. В душе нарастает паранойя. А если у каждого светильника по камере? В голове звучит и затихает сводящий с ума голос Гамли: «Прирежь ее». Перед глазами у Ларка все плывет. Он прислоняется к стене, на миг задумывается о том, что он голоден и надо бы перекусить, но потом спрашивает себя, не предательство ли это по отношению к сестре? Как он вообще может думать о еде, когда Бетси похищена?

С ней ничего не будет, – напоминает он себе. Ничего не будет, пока он выполняет поставленную перед ним задачу. Он вспоминает о загадочных, словно бы рассыпающихся под рукой страницах.

Наверху его ждет «Бессоница».

Телефон Ларка снова вибрирует. Тот смотрит на мобильник, но видит лишь, что пришло сообщение с незнакомого номера. Там фотография.

Огромная комната без окон с высоким потолком. Достаточно большая, чтобы вместить целый олимпийский бассейн – правда, пол целиком покрыт то ли глиной, то ли бетоном. Стены и потолок находятся примерно на одном расстоянии друг от друга. Вероятно, это ангар. Впрочем, это все не важно: фотография довольно низкого качества, возможно, сделана в спешке, слишком уж она размыта.

В центре помещения какой-то комок – единственное, что выделяется на фоне этой пустой, даже пустынной, камеры. Ларк увеличивает изображение.

Разумеется, это Бетси. Стоит на коленях, упершись ладонями в бедра. Глаза закрыты, голова чуть наклонена вперед, словно сестра прислушивается… к молитве, произносимой за обеденным столом, что говорит невидимая сейчас Грейс.

Ларк судорожно втягивает воздух и дрожащими пальцами печатает: «Докажи, что она жива».

Он почти что ждет, что в ответ последует что-то вроде: «Не ты здесь командуешь».

Вместо этого приходит четырехсекундное видео. Ларк нажимает кнопку воспроизведения.

Оно начинается с той же точки обзора, что и фотография: от размытых границ этой огромной комнаты. Затем оно словно устремляется вперед – картинка не увеличивается, нет, это оператор приближается. Камера налетает на сестру. Звука нет, но Бетси словно будит какой-то шум. Она вскидывает голову, и камера, несмотря на то что движется с огромной скоростью, каким-то образом застывает, совершенно неподвижно, умудрившись запечатлеть ее лицо.

Ларк делает глубокий вдох и задерживает дыхание. Кажется, на лице сестры нет никаких повреждений. Душу наполняет чувство облегчения, Ларк глубоко вздыхает и сползает спиной по стенке.

Приходит второе видео. Ларк запускает и его.

Бетси открывает глаза.

Художница пробуждается. Привет, леди! Добро пожаловать в ад.

Пока вас не назовут по имени, я не узнаю, как вас зовут, так что для меня вы «леди». Я полагаю, что вы художница, потому что наши пленители последние восемнадцать месяцев увлечены именно картинами – у них как раз закончился любовный роман с инсталляциями. Ну, знаете, инсталляции – это такая выставка, на которой ваши родители, приехавшие прямиком из Айовы и решившие заглянуть в музей, не могут скрыть своего отвращения. Звучит это обычно так: мама пытается быть любезной и хмыкает с притворным любопытством, а раздраженный и успевший проголодаться к обеду отец говорит совершенно незнакомому человеку: «Не могу поверить, что люди платят за то, чтоб полюбоваться на это дерьмо».

Иногда это темная комната с мумифицированным буррито на подоконнике и телевизором 1987 года выпуска, на экране которого беззвучно крутится порно, записанное на кассету.

Иногда – туннель, ведущий к медленно тающему гигантскому кубу льда.

Или разные дурацкие формы, пушистые воздушные шарики, стены из подгузников.

Если вы думаете, что обычные исполнители странные и противные, то вам точно надо познакомиться с инсталляторами. Постепенно оказывается, что чем дальше ты продвигаешься по дорожке «давайте-трахнем-растение-и-назовем-это-искусством», тем длиннее становятся манифесты. Появляются бесконечные оправдания. ПРИЧИНЫ, по которым вы это делаете. Слушай, Парнишка Со Стеной Из Подгузников, честное слово, мы бы все очень хотели, чтоб ты никогда ничего подобного не «инсталлировал».

Я привыкла думать, что музыка – это нечто иное. В свою защиту могу сказать, что мой крошечный закуток индустрии поп-кантри музыки действительно был совсем не таким. Был ли он вызывающим, хотелось ли от этой музыки позакатывать глаза и пыталась ли я ею что-то доказать? Ну, в принципе, да. Но это было не в стиле: «Ознакомьтесь с моим манифестом». ОДНАКО однажды мне удалось поработать с известным продюсером одной онлайн-платформы. Его звали не «РХ5!! МамкинЁбарь!» – или что-то вроде этого. Это был Гэри, единственный двадцатиоднолетний человек по имени Гэри, которого я знала. В общем, Гэри рассказал мне о своем знакомом «коте», с которым он работал. (Гэри называл людей «котами»). Итак, этот «кот» носил сценический псевдоним – Браал, – и вся группа Браала состояла из одного человека. Вы знали, что такие группы вообще еще существуют? Как ни странно, да, они не исчезли – особенно из мира блэк-метала, с которым я была совершенно незнакома до тех пор, пока Гэри не рассказал мне об этом «коте» Браале. В молодежной христианской поп-кантри культуре (ну, знаете, которые в начале выступления орут «Привет всем!») не так уж много групп блэк-метала, но Гэри быстро ввел меня в дело. Все началось некоторое время назад, с тех норвежцев, что раскрашивали лица, носили перчатки с шипами, поджигали церкви и в конце концов начали убивать друг друга. КАК БЫ ТО НИ БЫЛО, это выплеснулось за пределы Скандинавии и докатилось даже до Френч-Лика, штат Индиана, откуда и была родом Spectral Pall. Это как раз и есть группа Браала из одного человека. Spectral Pall. По какой-то причине в блэк-металле полно групп, состоящих из одного человека. Вероятно, поскольку в те времена многие участники групп очень часто убивали друг друга, люди решили, что безопаснее играть в одиночку. Браал играл на гитаре, бас-гитаре, клавишных, на маленькой виолончели, когда это требовалось для медленных красивых партий, а также «пел» – то есть визжал, как человек, которого сжигают заживо. Проблема была в том, что он не мог правильно отыграть партию ударных и решил, что ее можно запрограммировать на цифровой барабанной установке, но у него ничего не вышло.

И вот на сцену выходит Гэри. В студии, распивая хард-зельцер, Гэри сообщает мне, что он ожидает в первый же день получить от Браала несколько незаконченных треков, риффов, идей для песен, демо и так далее. Но что он получает на самом деле? Вместо этого от Браала приходит толстый конверт. И что же внутри него? А внутри этого конверта лежит сшив из пятидесяти страниц с набранным на компьютере меморандумом о намерениях! И Гэри тогда такой: этот «кот» че, собирается в аспирантуру поступать? И, как выясняется, это целый манифест о том, что Браал со своим проектом Spectral Pall готов выйти за пределы всего этого земного дерьма и создать грандиозную космическую увертюру. И это при том, что ему тупо нужно помочь запрограммировать барабанный ритм. Этот идиот решил, что для Гэри, типа, важно понять всю глубину музыки Spectral Pall до того, как он удосужится отправить ему несколько партий ударных, чтобы вставить под дорожку неразборчивых воплей, исполняемых Браалом.

Вся суть моей истории в том, что нельзя считать себя чересчур уж исключительным. Парнишка Со Стеной Из Подгузников тоже стремится к успеху. И какой-нибудь страховой агент однажды подгонит ваш дом, жизнь и автомобиль под скучные философские рамки.

Короче, леди, возможно, это звучит отвратительно, потому что мне очень жаль, что вы оказались здесь, но после всех этих долбоебов, что я лицезрела последнее время, приятно увидеть настоящего художника. Честно, респект. Хотя я бы, конечно, предпочла, чтобы от вашего лица убрали эту штуковину и засунули ее обратно в тень, где ей и место. Это, должно быть, крайне неприятно, когда вот это вот все застревает прямо напротив твоих глазных яблок. Судя по тому, как они на вас камеру направляют, снимают живое видео. И комната, где вы сейчас сидите, запрятана очень глубоко в лабиринте. Я ее даже раньше никогда не видела. И я полностью уверена, что понятия не имела о ее существовании до того, кто вы во все это влипли. Иногда это место напоминает мне карту в компьютерной игре типа «Зельды». Например, я могу ощущать внешние границы, но при этом не могу их видеть, пока что-то не изменится. План этажа раскрывается мне со временем.

Я играла в «Зельду» очень давно, когда звукорежиссер в студии чистил треки и мне было нечего делать. Я бы все отдала, чтобы снова вернуться в то время и снова сыграть. Да что там сыграть – снова заняться хоть чем-то, сделать хоть что-то! Пусть даже это что-то окажется таким дерьмом, что ты просто дождаться не можешь, когда все это закончится. Стоматолог, очереди в туалет, пробки. Просто сидеть в машине, слушая музыку, когда тебе сзади сигналят какие-то придурки. Это просто мечта!

И знаете, что я вам скажу, леди: я восхищена вашей стойкостью. У вас перед лицом эта штука, а вы стоите на коленях, как монах. Может, вас чем-то накачали?

Вот блин…

Вот и они. Бандиты в штанах цвета хаки (БШХ). Четверо, все как под одну болванку отлиты. Я пока что не разглядела вход в комнату, где вы находитесь, но я более чем уверена, что дверь странна даже для них.

БШХ расходятся веером. Боже милостивый, требуется целая вечность, чтобы пересечь эту комнату. Ее вообще можно комнатой назвать? Она больше на стадион похожа. Я во время своего третьего тура предполагала, что у меня будет арена примерно такого размера – клубы тогда стали слишком малы, чтоб вместить всех моих бешеных фанатов.

Вот уж точно, хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах, как говаривала моя бабушка. Похоже, так и есть, если, конечно, не считать, что не существует ни Бога, ни каких бы то ни было моих планов. Но все, понятно, относительно.

Стоп. А что эти БШХ делают? Похоже, они расставляют по комнате маленькие круглые предметы, похожие на подставки. Подставки, на которых лежат картинки: одна похожа на оленьи рога, потом инопланетная леди, следом что-то вроде узла галстука – это трудно разобрать. И, наконец, человеческая рука.

Пока я жду, когда они закончат заниматься этими подставками (в конце концов, если считать все странности, что я здесь видела, по моему личному рейтингу странностей это будет на девятом или десятом месте), мне пора бы должным образом представиться. В смысле, где мои манеры? Моя мать была бы в ужасе.

Меня зовут Рианна Лейн Бойд. Откликаюсь я на Рианну – ни в коем случае ни на Лейн, ни на Бойд. Возможно, вы помните мое имя по таким широко известным в узких кругах хитам, как «Джинсы твоего дружка» или «Канарейка в угольной шахте», – вы могли их застать на радио KRDM в районе метро Грейтер-Де-Мойн или поймать мое выступление в плейлисте восходящих звезд на вашем стриминговом сервисе. Если последний вариант – то я получила 0,005 доллара за каждое прослушивание, так что спасибо: мелочь, а приятно.

Вот я на обложке моего первого и единственного альбома, который, если верить статистике, вы вряд ли купили. Я бегаю в лабиринте, созданном из живой изгороди: меня снимает сверху полуизвестный фотограф, забравшийся на специальный кран. (Важно: Я тогда еще не видела «Сияния», и поэтому лабиринт из живой изгороди вызвал у меня в душе эмоции, которые я могла бы назвать британской утонченностью, смешанной с некой легкой для понимания чувственной метафорой для подростков, которые стали бы моей основной аудиторией, если бы все шло по плану и глупый несуществующий Бог смеялся хотя бы чуть-чуть поменьше. Метафора заключается в следующем: эмоции подростков подобны лабиринту, и я, как артист, могу полностью их понять, но в то же время я могу найти с помощью своей музыки центр лабиринта и провести вас по нему. Важно отметить, что на обложке альбома я нахожусь не в самом центре лабиринта – хотя и довольно близко к нему. Ну, в смысле, я и сама в этом не до конца разобралась, мы вместе этим занимаемся, а пока что я буду носить милый притягательный наряд, который вы не можете себе позволить. Мы справимся со всем этим благодаря мощи поп-кантри, поддерживаемой приглашенными музыкантами, которые все это финансируют, а еще благодаря новомодному непринужденному созданию электрических мелодий и меланхоличной акустической гитары. Идея заключается в том, что я как бы отказываюсь от корней своей молодежной группы, вдохновляя аудиторию почувствовать блеск индивидуальности, когда они проходят студенческие годы вместе со мной – и все за этим разгоняются сильнее: бренду Рианны нет предела.)

Похоже, БШХ уже расставили все подставки с картинками. Я так и не поняла – они их расставляли в беспорядке или по шаблону? Если я хоть чуть-чуть их понимаю – а за столько лет я узнала их очень хорошо, – то правильный ответ – последний. Сложная схема вплоть до безумия. И полагаю, леди, что вы до сих пор под колесами, способными утихомирить даже слона. Мне это все так знакомо.

А теперь, когда я знаю, где здесь выход, дайте-ка мне пойти вслед за БШХ, чтобы я могла окончательно представить расположение этой арены на карте.

Дверь выглядит очень нарочито. Она похожа на один из тех средневековых пыточных гробов, в которые запихивают, чтобы или наколоть на шипы, как бабочку, или придушить, как котенка. Уверена, они забрали ее из какого-нибудь восточноевропейского подземелья, где она точно не должна была быть выставлена на продажу. Впрочем, для них на продажу выставлено все. В одном из отелей Лондона, где я встречалась с этим придурком из A&R[9], я как-то видела нечто подобное. Там у всего была цена, от подушек до биде: достаточно было посмотреть на предмет через специальное приложение дополненной реальности, которое просто надо было скачать. Я так и сделала и…

О…

Теперь понятно.

Вас засунули в заднюю часть их частной коллекции. Если я хочу, чтобы моя воображаемая карта была верной, мне нужно проложить дорогу через это покинутое крыло. Не знаю, хватит ли у меня духу на это прямо сейчас. Ну, в смысле, учитывая, кто я сейчас, духа у меня всегда предостаточно, так что я все это говорю в переносном смысле – если я правильно запомнила этот термин со времен своего хренового домашнего обучения.

Крыло для инсталляций. Конечно, от того, что творил Парнишка Со Стеной Из Подгузников, можно просто закатить глаза, но то, что с ним случилось, способно вызвать ночные кошмары даже у меня – если бы я, конечно, могла заснуть. Может, он и был просто дурачком, таскающим инструменты, но даже он не заслужил того, что с ним сделали. Никто такого не заслуживает.

С тех пор как я здесь была, это место стало иным, диким, необузданным. Теперь оно похоже на предоставленный самому себе заповедник вечно дикой природы. Они теперь редко сюда заходят – им быстро все наскучивает, и они легко перескакивают дальше, мечутся от одной навязчивой идеи к другой.

БШХ продвигаются тактическим строем, оружие наготове, лазерные прицелы снуют из стороны в сторону. В воздухе висит низкий звук, нота, которую сразу и не услышишь, – мне она напоминает о мертвом парнишке, упавшем на автомобильный гудок. Шанс увидеть БШХ в шоке крайне мал и очень ценен, так что я ненадолго расслаблюсь и окунусь в их страх. Это, конечно, не так приятно, как могло бы быть, – они хорошо обучены. Небольшая частная армия наемников, возглавляемая Королем придурков, мистером Брандтом Гамли. Совершенно дурацкое имя. Я до сих пор помню, как его дыхание пахло «Тик Таком», когда он пришел за мной.

Зрачок одного из лазерных прицелов скользит по чему-то пульсирующему в темноте. Раньше я удивлялась, почему они не включили свет в крыле для инсталляций, но теперь понимаю: некоторые вещи лучше оставить в темноте. Иначе развидеть их не получится. С другой стороны, человеческий разум всегда хорошо справляется с заполнением пробелов. Это похоже на то, как я составляю карту этого дома – чувствую границы, затерянные средь дальних пределов гор, и могу представить, что там скрывается.

Сейчас БШХ работают как отлаженная машина, общаясь друг с другом короткими жестами. Я могла бы ими даже восхититься, если бы не ненавидела до глубины души. Есть люди, которые способны отделять автора от произведения, но я к ним не отношусь.

В такие моменты я в миллионный раз понимаю, какую лотерею я выиграла. Понятно, что для меня все кончено, и в то же время я даже не настоящий призрак. О, если бы я могла до смерти напугать БШХ, но я даже тарелку разбить не могу! Раньше я пыталась орать в полный голос. Я думала, может быть, тогда я смогу прорвать барьер, не дающий мне заниматься всем этим призрачным дерьмом: я орала, и орала, и все ждала, что Гамли, или БШХ, или даже кто-то из них вскинет руку, призывая к тишине, прищурится, напряжется, пытаясь услышать этот отдаленный звук…

Но нет. Ничего. Все, что я могу, – смотреть.

И слушать.

Я ненавижу, что мне по-прежнему доставляет удовольствие слушать ее. Все, что у меня сейчас есть, – это время. Так что я смогла себя полностью изучить, стать для себя терапевтом – поэтому, обдумав произошедшее, я вернулась туда же, откуда и начала: мне просто нравится, как звучит ее голос. Несмотря ни на что, есть нечто такое в тембре ее голоса, в звоне ее голосовых связок, отчего я просто схожу с ума. Есть такая часть обучения вокалу, называемая регистенция: она представляет собой соединение регистра и резонанса. Когда звук «затрагивает струны вашего сердца», это и есть тот эффект регистенции, который дергает за все ниточки. Теория такова: каждый из нас – особая снежинка, рожденная с каким-то врожденным, фиксированным проходом от ушей к мозгу, прямо к эмоциональному ядру нашего существа. Мы учимся ценить музыку, мы взрослеем и отказываемся от музыки, которую слушали наши родители, мы занимаемся кучей важных дел, но всегда в нашей душе есть этот особый туннель, ожидающий заполнения этим сочетанием регистра – формы, высоты ноты и резонанса, – лирической или даже какой-то более скрытой и необъяснимой вещи, которая заставляет нас чувствовать. Это похоже на то, когда вы разговариваете по телефону с кем-то, кого никогда не встречали, и вам кажется, что его голос звучит сексуально. Для некоторых регистенция – хроматическая минорная мелодия, похожая на тему «Звездных войн». Для других – та херня, которую исполняет Браал. Для какой-то крошечной горстки людей это было то, как я пропевала слово «любовь». Возможно, у кого-то от этого даже бежали мурашки по коже.

Долгими ночами, жуя полученный от Гэри мармелад, я обдумывала свою собственную теорию. Может, моя часть музыкальной индустрии лишена возможности надолго зацепить слушателей из-за того, что вокал постоянно подслащивается и подгоняется под общую колодку. Люди ищут какое-то краткосрочное, быстрое решение, позволяющее артистам здесь и сейчас звучать «лучше» (или, по крайней мере, более отточено), но чем они жертвуют, размышляла я, так это шансом заполнить эти туннели, ведущие к душе. С другой стороны, возможно, и у них есть шанс, потому что кто сказал, что подогнанный под одну колодку и подслащенный цифрой звук не подходит для определенного процента слушателей?

КАК БЫ ТО НИ БЫЛО, я сейчас все это рассказываю, потому что мои туннели буквально заполняются ее голосом. Мое не-тело дрожит. Я слышу ее голос, звучащий далеко за крылом инсталляций, так что оставляю БШХ блуждать по темноте среди вспышек лазерных прицелов. Карту этого места я знаю. Я часть этого макета. Возможно, я не смогу пробиться вовне, чтобы сообщить БШХ, или Гамли, или им о своем присутствии, но музей сам по себе представляет лабиринт из потаенных уголков, вырытых в горах, – и потому это совсем другая история. Эти проходы, словно прогрызенные огромными червями в теле скалы, все эти комнаты и переходы, по которым я сную вот уже восемь лет, – у нас свои связи. Между мной и музеем сложились свои взаимоотношения. Хочу отметить, что «музеем» я это место называю потому, что не могу придумать ничего получше. То есть «Горный комплекс» звучит слишком громоздко. Многие годы я перебирала названия вроде «Зона-51 на севере штата», «Лабиринт» с заглавной буквы «Л», как в фильме Боуи, и еще миллион других, но я уже их все забыла. Заголовки никогда не были моей сильной стороной. Даже название для моего альбома придумали мои кузины. Спасибо, Шина и Элли.

Когда ты выходишь из крыла инсталляций, кажется, что ты делаешь выдох после того, как долго сдерживаешься, – и это касается даже меня (или того, что от меня осталось). Ее голос теперь звучит громче. Я уже нахожусь намного ближе к жилому крылу. Нужно проскочить через сад скульптур и… Стоп. А это что?

Здесь появилась новая работа – я ее раньше никогда не видела. Примечание: я не понимаю скульптуру. Ну, в смысле, всем понятно, что те древности, о которых вы узнаете в школе, по крайней мере, имеют какой-то смысл. Все эти мускулистые чуваки с крошечными членами, ангелы и библейские сцены. Парень в смешной старинной итальянской шляпе откалывает стамеской глыбу мрамора и пять недель вырезает из нее женскую грудь. А вот современные штуковины меня просто раздражают. Их создатели помешаны на поиске нового объекта. Что касается меня, то всякий раз, когда я вижу кучу старых консервных банок, скрепленных обертками от конфет или что-то типа этого, я чувствую, как мне читают совершенно очевидную лекцию о загрязнении окружающей среды, или о современной жизни, или о промышленной революции, или о чем-то в этом роде. А есть, например, скульптуры, которые выглядят как странные игрушки, подобные тем, что я собирала из лего и кукольных деталей, когда мне было шесть. И есть еще нечто отдельное – Слегка Стимпанковое. (Помню, что женщина, которая их делала, носила цилиндр.)

Но это новое творение представляет собой нечто иное, выходящее за рамки обычных категорий. Я просто не могу понять, из чего оно сделано. Я одновременно нависаю и кружу над ним, разглядывая его со всех ракурсов. Первое, что приходит на ум, когда видишь это, – замороженный дым. Что-то расплавлено, или разлито, или дезинтегрировано, а затем установлено на место, где сейчас находится в совершенно новом состоянии. Твердое оно, жидкое или газообразное: кто может сказать? Все выглядит так, словно одно состояние материи переходит в другое, это будто снимок замороженного времени.

Эта статуя размером с довольно высокого парня. В принципе оно и выглядит почти как высокий парень, но в какой-то миг оно перестает быть тем, что мы понимаем под человеком. Это нельзя назвать попыткой создать скульптуру классического типа. У этого создания нет ни пресса, ни лица, ни крошечного члена. Насколько я могу судить, вообще никакого члена, и если бы я сейчас пыталась его обнаружить, это бы больше говорило обо мне и моих тараканах, а не о самой скульптуре. И все же эта скульптура кажется более бессмысленной, чем вся та хрень из консервных банок и конфет, что появлялась здесь и исчезала многие и многие годы. Она кажется гораздо более безумной, чем все, что я видела, и в то же время чудится, что она скорее сотворенная, чем сделанная – если так можно сказать. Как будто какой-то монстр породил эту скульптуру. Возможно, поскольку их вкусы изменились в последнее время, эта статуя им понравилась. Если большинство других скульптур «поиска нового объекта» выглядят так, будто их сделали дети, то эта выглядит так, будто ее вылепило инопланетное существо с ОКР. Думаю, что оплавленные и изменившие форму обломки за спиной этого «существа» должны быть обрубками крыльев.

Ее голос, звучащий теперь намного громче, отвлекает меня от разглядывания новой скульптуры.

– И все-таки ты напеваешь. Ты опять напеваешь. Ты постоянно напеваешь какую-то мелодию и совершенно этого не осознаешь. Нет, знаешь что, это даже не напев. Напевы звучат приятно. А когда из твоего горла раздается этот звук, кажется, что мелодию просто выкидывают, как мусор, из твоей глотки – оттуда, где у нормальных мужчин находится адамово яблоко.

Я отрываюсь от скульптуры и направляюсь к их резиденции. Сад остается позади меня, капающее эхо гротов и журчащего по ним ручья затихает вдали.

– У меня тоже есть адамово яблоко. – Его раскатистый голос. Он идеально выговаривает каждое слово – можно будет расслышать даже на палубе суперъяхты.

– То есть насчет мусора ты не споришь. – О, этот тембр, этот звон ее голоса, в котором чувствуется слабый привкус табака – настолько дорогого, что одна пачка стоит как целый автомобиль. – Что это вообще за мелодия? Бах?

– Я дам тебе подсказку.

– Мне не нужны подсказки, я хочу, чтобы ты просто получше следил за собой.

– Двадцатый век. Сразу после войны.

Она смеется. Я дрожу.

– Ты, должно быть, шутишь. В твоих устах это звучало как барочная музыка.

– Проблема не в моем горле, а в твоих ушах. – Он снова начинает напевать мелодию, медленно, как властный учитель игры на фортепиано, разочарованный тем, что ученик не может сыграть гамму. Его голос, когда я пробираюсь сквозь извилистые границы внешней резиденции с ее редко используемыми гостиными и кабинетами, совершенно необъяснимо меня раздражает. Словно я ощущаю какую-то загробную версию регистенции. Словно мои ушные каналы наполняются какой-то вызывающей отвращение уверенностью, порожденной привилегиями четырех или пяти жизней.

– Нам нужно уяснить временные рамки, – говорит она. Резкая, как удар хлыста, смена темы разговора заставляет меня вспомнить их личный спа-салон с его комнатками с регулируемой температурой и дверями, похожими на массивные печи.

– Та первая минималистская выставка, шоу в лонж-баре «Клюв» в Нью-Йорке. – Его раздражение меня забавляет. – Филип Гласс дебютировал с «Курантами». Питер Селлерс пролил водку с тоником тебе на платье и, пытаясь вытереть этот ужас рукавом, заикался, как встревоженный англичанин.

– Похоже на Вивальди. Бах. Вроде того, что мы видели в Вене.

– Ни то, ни другое. Мы пришли слишком поздно. Ты путаешь с Гайдном.

– Они все для меня одно и то же.

– Отец струнного квартета.

– Я не очень охотно слушаю струнные квартеты с тех пор, как люди научились записывать музыку.

– Мещанка.

– Сосредоточься. Брандт намекнул Ларкину, насколько все быстро надо сделать?

– Нет, он сказал ему не торопиться. Да, дорогая сестра, Брандт все контролирует. Он не в первый раз работает. А ты по-прежнему нервничаешь, как будто впервые за триста лет делегируешь кому-то обязанности. Иди выпей.

Внезапно передо мной оказывается их главная гостиная, и они полностью проявляются передо мной.

Хелена и Гриффин Бельмонты.

Начну с нее, божественноголосой Хелены, Сучьей Королевы Зоны-51 на севере штата. Представьте себе живое воплощение слова «властная» (и, кстати, это слово, как и многое другое, за последние восемь лет я выучила, наблюдая за ней). Если ваши ощущения мира хоть чуть-чуть похожи на мои, то вы представляете даму старого голливудского типа, импозантную, красивую, притягательную, гламурную и все такое прочее. Курит сигарету в длинном черном мундштуке, как Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани» (они смотрели этот фильм на моих глазах). Шикарная, ослепительная, эрудированная, способная на все дать язвительный ответ и в то же время не настолько мрачная, чтобы скрыть свое врожденное обаяние. И да, это все относится к ней, но это лишь крошечные осколки ее личности. В ее властности нет высокомерия. На публике она сверхстарательно излучает эту однопроцентную чопорность, этот эффект золотистого нафталина. (Я это знаю, потому что слышала, как она, находясь под определенными препаратами, используемыми для наркоза в ветеринарии, недоступными или практически неизвестными в широких кругах, однажды поздней ночью признавалась в этом Гриффину.) Она даже двигается особенно: так, как двигаются самые классные девочки, из тех, кого я знала по Вествильской школе. Они не были самыми богатыми, красивыми или популярными. Нет, просто они двигались так, будто весь мир лежит у их ног, и при этом они действуют столь резко, столь грубо, что ими все восхищаются и их все уважают. Это их подлинное самосознание, столь цельное, что в нем не найдешь ни малейшей трещины.

Посмотрите на нее сейчас, когда она идет по столь глубокому ковру, что по нему плыть можно. (Привезен из Дубая. Я действительно много узнала о коврах, подслушав их разговор после той поездки. Вы знали, что в коврах есть нечто от высокой моды? Смотрите, существуют диковинные ковры, предназначенные для подиума. Они являются наиболее полным воплощением концепции ковров самым художественным способом, который только возможен. Следующая ступень – когда оно выплескивается на стены того отеля в Дубае и висит там в номерах. Никто не покупает подиумные версии ковров, кроме таких людей, как Бельмонты. А таких, как они, не так уж много.) Короче, как бы то ни было, вот Хелена этой неторопливой походкой крутой девчонки направляется к барной тележке времен сухого закона, которую они взяли в музее, посвященном истории бутлегерства (они как раз сейчас владеют этим музеем). Хелена Бельмонт, покровительница художников и музыкантов, продюсер инди-фильмов, продюсер, надо сказать, с весьма серьезной репутацией, гордо несущий знамя ее продюсерской компании Lacuna Salad. И, когда зрители видят на экране стильный, вычурный логотип этой компании, возникающий перед трейлером фильма, по залу проносится нетерпеливый ропот.

Она наливает зеленый ликер в шейкер, инкрустированный драгоценными металлами – на аукционе он обошелся ей в двадцать три миллиона восемьсот тысяч долларов, – и запускает смешивание напитка с помощью NFT через встроенный чип (что только не узнаешь за восемь лет молчаливого наблюдения?).

– Коктейль, брат?

По моей несуществующей коже бегут мурашки. Она заглядывает брату через плечо. Гриффин, как раз лениво листающий богато иллюстрированный манускрипт, в ответ тычет пальцем в картинку, под которой написано: «А ты как думаешь?» – это их старая семейная шутка. Что-то вроде «Разве я когда-нибудь отказывался?». Их родственные узы крепки и невидимы, они способны объясняться между собой без слов.

Что я могу сказать о Гриффине? Он сидит, закинув ногу на ногу, и листает огромный фолиант столь рассеянно, словно это простенькая книжонка, повествующая о знаменитых ирландских пабах, а не какой-нибудь бесценный артефакт тринадцатого века, кропотливо созданный дюжиной молчаливых монахов в продуваемом всеми ветрами аббатстве. Хотя, если честно, у них везде раскиданы такие фолианты. И это дает довольно хорошее представление о том, что собой представляют Бельмонты – люди, у которых средневековые рукописи стоимостью в миллионы валяются повсюду, как детская коллекция «Найди Вальдо»[10].

Гриффин Бельмонт – высокий и хорошо сложенный мужчина – предпочитает носить рваные джинсы и черные рубашки. Тут надо пояснить, что он не разгуливает в льняных костюмах, как некоторые бездельники из его когорты. Но все же он определенно не демонстрирует заученную невозмутимость нормального человека столь же достоверно, как Хелена. Гриффин совершенно не смотрится крутым чуваком. Если бы не их истинная страсть – если бы они были простыми богатеями со странными увлечениями, – Хелена производила бы впечатление девицы, влюбленной в искусство, а Гриффин бы казался меценатом, обожающим, когда вокруг него крутятся молодые начинающие дарования. Он очень азартен и просто обожает спонсировать молодых артистов, застрявших на грани «продолжать ли мне или бросить все», склоняя чашу весов в пользу «продолжать» (именно так я и попалась). Но они далеко не простые богатеи, так что и говорить тут нечего.

У Гриффина угловатое лицо со скулами, торчащими, как у Зуландера[11]. (Я видела этот фильм, когда они устроили в личном кинозале двойной показ «Образцового самца» одновременно с… сейчас вспомню… «Жестокими играми». Они легко заметили параллели относительно «Богатых-людей-играющих-с-судьбами-простых-смертных», и это показалось им очень смешным. Гораздо более смешным, чем шутки в «Образцовом самце».) У него на лице немного пластики, но ничего сверхужасного. Он часто пожимает плечами с видом человека, для которого этот жест подходит ко всему на свете. Ведь все происходящее совершенно не важно. Крылья судьбы не касаются Гриффита Бельмонта – за исключением тех случаев, когда дело доходит до достижения цели, которая поглотила три столетия его жизни. Эта цель не стоит пожатия плечами. Лишь она одна способна разжечь пламя в его весьма упитанном животике.

Хелена подходит к брату, держа в руке стакан, наполненный зеленой, кажущейся магической жидкостью, от которой сочится темный дымок, как от задутой свечи. Мне потребовалось время, чтобы окончательно понять: Бельмонты часто смешивают разные «коктейли», но назвать их пьяницами нельзя – насколько я знаю, брат с сестрой вообще не употребляют никакого алкоголя, хотя и владеют виноградниками и винокурнями по всему миру.

Гриффин откладывает иллюстрированный манускрипт в сторону и принимает напиток из рук сестры. Не удивлюсь, если среди страниц этой книги до сих пор блуждает монах, ее написавший, молчаливый, как и при жизни, а сейчас выглядывающий наружу и гадающий: «Какого хрена?»

Когда-то давно при этой мысли я бы решила, что у меня разбушевалось воображение. Но сейчас уже ничего не исключено – особенно после того, что я видела. И кем я стала.

Они чокаются стаканами

– За отца, – говорит Хелена.

Я дрожу – на этот раз вовсе не из-за звука ее голоса.

Каждое упоминание их отца меня, мягко говоря, нервирует.

Они неспешно потягивают курящиеся дымом напитки – странное рагу из бактерий и органических стимуляторов, недоступных для большинства людей, за исключением тех, кто имеет доступ к небольшой экспериментальной лаборатории в Джакарте.

– О! – Гриффин явно разогрет напитком. – Угадай, что я нашел.

– Порази меня.

– Ну предположи хоть что-нибудь. Хоть что-то.

– С тобой невозможно ничего предполагать. Ты какое-то бедствие. У тебе глаза горят. Тот факт, что ты играешься со всем происходящим, как ребенок, глубоко меня поражает. Особенно если учесть, сколько лет прошло с тех пор, когда ты был ребенком.

– Тот факт, что тебя нервирует все, что я делаю, заставляет меня нервничать. Это уроборос раздражения.

– Не уверена, что это правильно.

Он встает и осторожно пробирается по лежащему на полу невероятно плюшевому ковру. Он подходит к одному из этих столов с откидной крышкой – ну, знаете, типа того, за которыми сидят и пишут письма всякие занятные люди в исторических произведениях, где сюжет идет рука об руку с петляющими каракулями хозяйки дома. Этот стол, если я правильно помню, позаимствован из здания суда в Аппоматтоксе, где, если мне не изменяет память (мама, благослови тебя Господь за те дни, что я провела на домашнем обучении!), подошла к своему недостойному концу Агрессия Севера. Порывшись в столе, Гриффин достает оттуда свиток.

Вернувшись к дивану, он разворачивает его, показывая Хелене. Это набросок, эскиз, состоящий из линий, вписанных в измерения и планы – так художник готовится к созданию более масштабной картины, которая появится в будущем. Портрет лохматого мужчины с глубокими складками на лбу – человека, на плечах которого лежит тяжкое бремя. Человека, который повидал в жизни кучу всякого дерьма. И, как часто на подобных набросках, он состоит из одной лишь головы и шеи, исчезающей под воротником, – но даже по расплывчатым линиям, видным в нижней трети рисунка, понятно, что одежда мужчины вышла из моды уже несколько столетий назад.

– О… – с усилием вдыхает Хелена, – он так похож.

Она проводит пальцем по самому краю рисунка, не решаясь коснуться линий, опасаясь их размазать. Над головой мужчины видна каллиграфическая надпись: «Мариус ван Лиман, 1749 год».

– Помнишь, кто его нарисовал? – спрашивает Гриффин.

Хелена ставит бокал на длинный узкий столик, который тянется вдоль спинки дивана, за мягкими подушками. Там уже находится несколько ламп, сделанных из скульптур Джакометти, стопка латунных подносов с корабля-побратима «Титаника» и нож с перламутровой ручкой и изогнутым лезвием – именно им Хелена и срезала кожу мне с лица.

Очень медленно.

Она приближается к брату и чуть наклоняется, разглядывая рисунок, касается его пальцем и зажмуривается:

– Он сидел на камне. Наброски так легки и свободны. Радостны. Он так радовался прибытию в колонию отца… Я помню, как его жена водила нас собирать яблоки.

– А я ничего этого не помню, – тихо говорит Гриффин. – Для меня это как лес из снов. И люди в нем – тени.

Хелена открывает глаза:

– Даже отец?

Гриффин на мгновение задумывается.

– Даже он, – тихо говорит ее брат. Он пристально смотрит на пергамент. – Я никогда не вижу этого лица в воспоминаниях. Глядя на него сейчас, я знаю, что это он, но это знание академично. Я ничего при этом не чувствую. Я очень взволновался, найдя этот рисунок, но я бы так же волновался, найди я портрет любого из людей, которых мы тогда знали. Любого из тех, кто жил в колонии, до того, как все случилось. Для меня это все одинаково. И, глядя на это лицо, я не могу никак связать его с отцом. – Он позволяет свитку свернуться, кладет его на стол у спинки дивана и подносит бокал ко рту.

– Ты слишком много внимания уделяешь образам, – говорит Хелена. – Закрой глаза.

Он залпом выпивает коктейль и подчиняется сестре. Она берет его за руку.

– Мы идем с ним по тропинке к колодцу.

– Не уверен, что сейчас у меня получится это представить.

– Заткнись. Сосредоточься. Мы все трое держим ведра. Здесь шумно – тогда в лесах было гораздо шумнее. Мы еще не построили дорог и фабрик, которые могли бы заглушить безумие подлеска. В те дни там жили звери, которых я больше никогда и нигде не видела.

– Да, – говорит Гриффин. Губы неохотно растягиваются в задумчивой улыбке – и она мало подходит человеку, находящемуся во власти гипноза. Если, конечно, не считать, что сейчас события двухсотсемидесятилетней давности являются для него его настоящей жизнью.

– Отец показывает нам на них. Кролики, которые там жили, выглядели очень странно, они были гибкими, тощими, и у них жесткое мясо.

– Он сказал, что это горные зайцы. – Голос Гриффина срывается, в нем звучит что-то среднее между затаенным благоговением и детским изумлением.

– Что ты обоняешь?

– Пахнет разожженными печами из колонии. – Пауза. – Но огонь сегодня другой. Дерево другое. Не могу объяснить, что это значит.

– Что ты чувствуешь?

– Рука отца в моей. Мозолистая. Теплая.

– Что ты слышишь?

Пауза длится дольше. И наконец:

– Его голос. Мы почти у колодца.

– Что он говорит?

– Я не знаю.

– Какие у тебя мысли при звуке его голоса?

– Давление. Дым из трубки. Ветер. Дом. – Гриффин словно застигнут врасплох. Он полностью поверил в то, что видит. – Я помню… – Он замолкает, и я все жду, что сейчас он откроет глаза, заморгает, выходя из этого транса, в который его погрузила сестра, но он сгибается и, кажется, еще глубже погружается в воспоминания. – Я помню, как он оставлял у наших кроватей клочки бумаги с небольшими рисунками… сейчас их бы назвали карикатурами. Карикатуры на остальных художников колонии. Не помню, как кто-либо из них выглядел, но…

– Ты понимаешь это. Понимаешь, что они значили для нас. Я тоже это понимаю. Я помню, с какой радостью ты просыпался и видел картинки, нарисованные им, пока мы спали. Помню, как думала, как, должно быть, чудесно быть взрослой и допоздна засиживаться у камина, делая наброски и разговаривая с остальными людьми.

– Утренний свет падает на прикроватный столик…

– В воздухе кружатся пылинки. Тогда было намного больше пыли.

– Я помню, как нам давали небольшие поручения – например, пройти к колодцу. Ничего сложного, простая рутина. Но они, как канавки на пластинке, врезались мне в память.

– Отец столько рассказывал. Мне кажется, он так много знал об окружающем нас мире, хотя я не могу вспомнить ничего из того, чему он меня учил.

И в этот момент Гриффин открывает глаза. Сжимает руку сестры и осторожно отпускает ее.

– Спасибо, Хелена.

Меня в такие моменты переполняют чувства. У меня, конечно, тоже есть отец. И, благодаря Хелене и Гриффину, он понятия не имеет, что со мной случилось. Просто однажды я бесследно исчезла. Надеюсь, он все еще жив. Я не могу это выяснить.

Что вам никогда не скажут о смерти, так это то, что после нее все твои чувства: тревога, депрессия, похоть, радость, скука – переплетутся совершенно невыносимым образом. Когда вы живы, вам более ли менее кажется, что вы движетесь по прямой. Вы ставите перед собой какие-то карьерные цели, пытаетесь построить отношения, развлекаетесь и вообще занимаетесь чем угодно. И даже когда вы отвлекаетесь от всего этого – всех этих клубных долгих ночей, которые попросту стираются из памяти, выходных с каким-нибудь мудаком, зельцеров в студии с Гэри, дурацких трат скудного аванса, который вы получили за первый альбом и который потом придется отрабатывать всю свою жизнь, – вы все равно движетесь к какой-то общей цели. Куча разветвляющихся тропок, ведущих вас по жизни, вкладываются друг в друга, как русские матрешки, и по сути привязаны к прямой, по которой вы движетесь. Даже если вы романтизируете Паутину Чувств, в которую попали где-то между четырнадцатью и двадцатью тремя, – после смерти вы понимаете, что это была вовсе не паутина. Потому что теперь, когда вы одновременно находитесь везде и нигде, существуете как над Гриффином, так и рядом с Хеленой, вашей огромной цели больше нет.

Раньше я еще на что-то надеялась. Каждый раз, когда они приводили домой кого-то нового, все эти годы я думала – вот мой шанс! Вот он пришел! Я должна выяснить, что я могу сделать, чтобы спасти этих людей до того, как Бельмонты высосут их досуха. Но каждый раз ничего не получалось. Помните, я говорила, что даже тарелку не могу уронить? Теперь я всего лишь наблюдатель. Цели существуют лишь для тех, кто живет в линейном времени, а я выше его и, хотя это звучит круто и философски, на самом деле все очень хуево.

Гриффин разворачивается и направляется к выходу из этой роскошной комнаты.

– Куда ты идешь? – спрашивает Хелена.

– Я хочу увидеть его, – не оборачиваясь, бросает Гриффин.

Хелена напрягается. Почти незаметно взгляду. Но за последние восемь лет я видела это столько раз, что мгновенно могу распознать ее настроение. Выглядит так, как будто она на миг застывает, чтобы запечатлеть в воздухе свою скорчившуюся фигуру, а затем делает все возможное, чтобы стереть ее навечно.

Она допивает коктейль, переводит дыхание и идет за братом.

– Сейчас?

– Сейчас.

Хелена следует за ним мимо подсвеченной изнутри стены аквариумов – невольно вспоминается убежище злодеев из Джеймса Бонда, – там плавает множество рыб: все они давно умерли, но их законсервировали и оживили с помощью нанотехнологий (это такие крохотные роботы-жучки). Отслоившиеся частицы рыбьей кожи и чешуи попадают в утилизатор, постепенно перерабатывающий их в новых рыб. Понимаю, что это звучит безумно, но оно появилось здесь задолго до меня, и мне пришлось воспользоваться контекстными подсказками, чтоб узнать, что это создал некий эрудит из Массачусетского технологического института, которым весьма заинтересовалась Хелена. Я следую за братом с сестрой и стараюсь не особо отвлекаться на крылатку, морда которой заменена на кривой оскал разлагающегося сома. Бельмонты проходят мимо, и рыбоподобная тварь дергается вверх-вниз в каком-то нечестивом полуузнавании. Затем создание опускается на дно, и оторвавшийся от его спины плавник всплывает к поверхности – это единственное, что сохраняется у меня в памяти.

Мы следуем мимо расставленных, как камни из Стоунхенджа, мышей-аниматроников из пиццерии «Чак И Чиз», на которых развешаны королевские драгоценности двенадцатого века, и подходим к обычной деревянной двери. Гриффин чуть наклоняется вперед и кончиком языка выводит на двери ряд символов. «Глифы», – вспоминаю я услышанное от Хелены слово, она произнесла его, когда общалась с одним знаменитым каллиграфом – из одной из старых рукописей Гриффина.

О, кстати, Алистер Кроули был агентом британской разведки. МИ-6. Человек-невидимка в прямом и переносном смысле. Я просто так это вспомнила, безо всякой привязки – я даже не знала, кто такой Кроули, пока Гриффин, отхлебывая свое микробное варево, не рассказал об этом Хелене. Сейчас это неважно, просто я увидела, как он ритуально облизывает дверь, и вспомнила об этом.

В общем, дверь открывается, и до меня доходит, что я просто по-щенячьи последовала за Бельмонтами. Ну, знаете, как обычно происходит, когда не хочется что-то делать, а потом они начинают препираться, или подтрунивать друг над другом, или заниматься какой-то странной нежной хренью, и даже не замечаешь, как сливаешься с их аурой, а потом приходишь в себя, когда уже прошло минут двадцать.

Я действительно не хочу заходить в эту комнату. Я была внутри всего один раз, много лет назад, и этого было более чем достаточно.

Хелене это тоже не слишком нравится.

– Гриффин! – Она дергает его за рукав. – Ничего не выйдет. И ты это прекрасно знаешь.

– Тебе не обязательно идти со мной, – говорит он.

– Ты сейчас не в том состоянии.

На его лице, словно под кожей, появляется выражение гнева: все выглядит так, будто какой-то ужасающий червь пытается вырваться прямо из его головы. Но мужчина загоняет эту эмоцию внутрь, переводит дыхание, поворачивается к Хелене и сжимает ее за локоть. Жесты привязанности порой выглядят такими неуклюжими, скованными. Вам знакомо это чувство, когда вы хотите что-то сказать, но слова не получается произнести, потому что мозг работает слишком быстро? Вот и он сейчас движется так же, словно не может до конца решить, к какой части тела Хелены прикоснуться, чтобы чуть успокоить ее. Вообще-то за триста лет можно было научиться быть человеком. Хотя, может быть, он просто уже забыл, как это?

– Я ценю то, что ты только что для меня сделала, – говорит он. – Но серьезно, я обязан туда зайти. Задерживаться я там не буду. Может, тебе стоит выпить?

Хелена заглядывает в дверной проем:

– Я пойду с тобой.

Гриффин улыбается:

– Прекрасно. Время собраться всему семейству.

Мне стоит пойти проведать вас, леди. Посмотреть, взбодрились ли вы, стали ли повнимательней и что эти долбаные БШХ для вас запланировали.

Но, как я уже сказала, я торчу здесь столько лет! И любопытство, которое, как известно, кошку сгубило, теперь цепляется когтями и за меня.

Вот я, ваш скромный рассказчик, парящий везде и нигде, следую за ними, присоединяясь к их команде.

Помещение ощущается настолько маленьким, что это даже раздражает – возможно, в этой Зоне-51 на севере штата – это единственная комната нормального размера. Она не больше моей спальни в Харт-Спрингс. Бельмонты сразу напрягаются. Стены и потолок давят на них. Брат с сестрой не привыкли находиться в небольших помещениях. Они столь часто бывали в галереях и роскошных гостиных, что помещения нормального размера вызывают у них некоторую клаустрофобию.

Стены обшиты панелями из необработанного дерева. Все очень прочное, надежное. Это явно ручная работа, но сделано это все до появления современных инструментов. В комнате расположился вырезанный из цельного пня низкий столик, на котором лежат несколько кусков древесного угля и листы пергамента. Длинная полка у одной стены заставлена банками с краской. Письменный стол в углу завален кистями, баночками с мутной жидкостью и книгами в кожаных переплетах.

Современный мир исчезает, лишь из-под задернутого тонкой шторой фальшивого окна в стене, в которое встроена лампа, имитирующая солнце, в комнату проникает теплый послеполуденный свет. И все вместе это создает ощущение какой-то предэлектрической эпохи. Кажется, что ты оказался в музее, в котором восстановлена спальня какого-то старинного светила, и вы, пожелай этого, можете прижаться животом к бархатной обивке, похихикать над концепцией ночного горшка и восхититься странной маленькой кроватью.

Одна из таких кроватей здесь и стоит. Прямо в центре комнаты – стопка одеял, бугристый матрас, набитый гусиным пухом. Изголовье кровати украшено множеством глифов, подобных тем, что вывел языком Гриффин, угловатые узоры растянуты по гладкому дереву. Со столбика кровати свисает черная шляпа с широкими полями.

Хелена и Гриффин стоят в ногах кровати. Я слышу, как учащается дыхание Хелены. Гриффин сухо сглатывает.

Под одеялами видны очертания фигуры – столь же расплывчатые, как показанный Хелене рисунок, исчезающий под воротником. Простое предположение о форме. Невероятно тонкие конечности, растопыренные таким образом, что кажутся расположенными правильно. Фигура неподвижна. Потревоженная вторжением Бельмонтов пыль скользит по лучу искусственного света. Из-под натянутых до самого подбородка одеял торчит голова. Мне хочется назвать ее черепом – но это будет неправильное слово.

Голова полностью разложилась, хотя все выглядит не так, как в дешевеньком фильме. Не видно никаких ран, нет извивающихся личинок, просто все выглядит настолько мертвым, что кажется неорганическим. Кожа обвисает сухими, похожими на бумагу лоскутами, напоминающими крылья нелетающей птицы, дремлющей на тонкой подушке. Избыток плоти, ожидающей, когда ее натянут, как холст на раму.

Здесь подходит слово «высушенная».

Глаза без век в глазницах цвета старого молока. В них нет ни блеска, ни влаги. Но вот они скользят, совсем немного поднимаясь вверх, чтобы их обладатель мог рассмотреть Хелену и Гриффина. Жемчужный, высушенный виноград. Звук, похожий на слабое царапанье наждачной бумагой.

– Отец, – говорит Гриффин.

Мариус ван Лиман, мужчина, изображенный на эскизе, открывает рот. Не раздается ни вздоха. Поднимается еще больше пыли.

Хелена кладет руку на спинку кровати.

– Гриффин наткнулся на твой портрет, сделанный кем-то из колонии. – Ее голос звучит слишком громко. – В тысяча семьсот сорок девятом году. – Она широко улыбается. – Было так приятно увидеть твое лицо.

Она с натянутой улыбкой поворачивается к Гриффину и взглядом призывает его вмешаться в разговор.

Он прочищает горло.

– Мы наняли очень способного скульптора. И у него есть сестра. Художница.

– Она гораздо больше, чем художница, – говорит Хелена. – Она именно то, что нам нужно.

– Да. – Гриффин медленно кладет руку на костлявое подобие ноги. – Теперь это не займет много времени.

Жаркий и многолюдный «Золотой абажур» дышит миазмами пьяных тел.

Ларк скользит мимо столика, за которым сидят приезжие – супружеские пары, чьи румяные шелушащиеся лица пышут радостью от похода по морозцу или от полета на продуваемом всеми ветрами зиплдайнинге. Они с натянутыми улыбками оглядываются по сторонам, надеясь выловить офциантку. Официанток нет. Есть лишь Бет Два. Охватившее чужаков очарование постепенно улетучивается, и атмосфера понемногу становится унылой.

Музыкальный автомат, такой же замшелый, как и толпящиеся в углу бара старожилы, мурлычет какую-то мелодию в стиле поп-кантри о «Джинсах моего бойфренда» – Ларк слышал ее не меньше семи миллионов раз. Здешние подборки – капсула времени десятилетней давности: Бет Два была тогда весьма амбициозна и записала кучу компакт-дисков с большим количеством мелодий, пометив каждый надписью от руки, – потом их так никто и не заменил.

Ларк проходит через строй друзей и соседей, мужественно выдерживая кивки, похлопывания по спине, подмигивания, пьяные приветственные возгласы. Внутри царит холод – ледяная нервная депрессия, грозящая перерасти в паралич. Бетси называет нечто подобное «творческим затыком» – эти дни оцепенения и бездействия с вечным ожиданием какого-то прорыва, который потребует огромных усилий. Но, по крайней мере, сегодня вечером он знает свою цель – она запечатлена в книге, спрятанной во внутреннем кармане его куртки. Он знает, что должен сделать. И знает, что катастрофически опаздывает.

Глаза Бетси запечатлелись в его памяти, он видит их перед собой, они словно парят в зеркале над длинной стойкой бара, как глаза Ти Джея Эклберга*, висящие над безотрадной землей, над стелющимися клубами серой пыли в «Гэтсби». Он представляет это наяву, потому что некогда украденное Ларком из средней школы Уоффорд-Фоллс издание в мягкой обложке украшено именно такими мультяшными глазами.

– Блудный сын! – приветствует его Крупп, широко распахнув глаза.

– Ха! – Стоящий по ту сторону бара Энджело хлопает ладонью, а Джерри хмурится.

– Бетани Вторая! – размахивает руками Крупп. – Лучший напиток из солода и хмеля для проживающего здесь творца, por favor[12]!

Ларк ударяется бедром о стойку бара и опирается локтем, чтобы устоять на ногах.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Смотри, что у меня есть. – Крупп расставляет ноги и тяжело втискивает свое разболтанное тело в пространство перед баром. Пытается что-то вытащить. Ларк краем глаза замечает, что Бет Два стоит у кранов.

– Ничего не надо, Бет, – отмахивается он.

Она опускает почти заполненную кружку:

– А я уже наливаю.

– У тебя есть кофе?

Бет Два что-то заподозривает. Она прищуривается, и на лоб спадает короткая серая прядь волос.

– Ты же завязал.

– Дьявольские бобы! – выкрикивает Крупп, в руках у него стеклянная банка. – Мы немедленно обратимся к твоему трагическому кофеиновому рецидиву, но прежде ты взглянешь на это!

Бет Два переводит взгляд с Круппа на Ларка и обратно. Серьги-обручи качаются в ушах.

– Выдастся секунда, поставлю кофейник.

– Подсунь ему без кофеина, – смеется Крупп, а затем одаривает Ларка влажной ухмылкой. Перед ним пустой кувшин с прилипшей к стенкам пеной, напоминающей клочковатую старческую бороду. – Вот что у меня есть! – Он жестом гида, ведущего туристов, указывает на банку. Стекло помутнело от возраста. Ко дну прилипли дохлые мухи.

Ларк тупо смотрит в ответ. Он так крепко сжимает спрятанную под курткой книгу, что костяшки пальцев побелели.

– Банка из-под Red Vine из кондитерской, – наконец говорит Крупп, в конце фразы явно слышится невысказанное «придурок». – С днем рождения тебя!

– Мне действительно нужно с тобой поговорить, понимаешь? – Он понижает голос, стараясь, чтоб его слова слились с шумом толпы. Кто-то говорит: «Купи мне лотерейный билет, за два доллара». Ларк осознает, что у него в кармане телефон. А если Гамли может через него прослушивать? Его стоит выкинуть, но мобильник – единственная веревочка, ведущая к Бетси. Что, если он пропустит новое видео или новые инструкции? Необходимость сохранять эту тоненькую нить, слившаяся с чувством отвращения, и загнала его в зону творческого затыка.

– Я звонил тебе шестнадцать раз, – говорит Крупп. – Что тебе мешало поговорить? Но! Все течет, все меняется, как вода под мостом Джорджа Клинтона. Ты здесь, тебе нужно кое-что наверстать, но нет ничего, чего ты не мог бы достичь, если приложишь к этому свои усилия и возможности своей печени. – Он указывает на пустой стул рядом: – Тебя ждет твоя колесница.

Ларк представляет, как распахивает Псалтирь прямо здесь, на стойке бара, и, надрывая горло, перекрикивает эту проклятую незатыкающуюся песню, пытаясь вкратце объяснить Круппу, что происходит. Вот он толкает локтем стакан, страницы, спрятанные под сухой, как луковая шелуха, обложкой восемнадцатого века безвозвратно испорчены… Доклад Гамли о произошедшем… «Собака съела мою домашнюю работу…»

Ларк вновь задумывается, стоит ли ему пытаться заручиться поддержкой Круппа. Гамли потребовал ничего не говорить полиции, но о друзьях не было сказано ни слова. То есть Ларк будет действовать в зоне полудозволенности. По крайней мере, он на это надеется, потому что в одиночку у него ничего не получится.

– Ларк. – Крупп хлопает ладонью по табуретке. – Ты надо мной просто навис. И пугаешь всех своим поведением. Смотри, все порядочные налогоплательщики уже ломанулись к выходу, а Бет Два звонит Джони Лу. Скоро сюда ворвется придурок Хэнк с пистолетами наперевес.

Подхватив кувшин двумя руками, Крупп вливает в себя остатки из него и со стуком возвращает сосуд на стойку. Наклоняется вперед, машет рукой Бет Два, которая, раздраженно косясь на выпивох, смешивает коктейли старикам.

Ларк оглядывается по сторонам:

– Мы можем отсесть в сторону?

– Спросил агент по подбору актеров для «Нашего американского кузена» в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году.

Ларк непонимающе смотрит на него.

– Джон Уилкс[13], – говорит Крупп. – Почитай книгу. Господи, что с тобой сегодня творится? Эй, я нашел свою зажигалку. Знаешь, где она была?

– У тебя в заднице? – Окруженный пахнущим манго облаком Йен, владелец «Пряжи и чаев Клементины», протискивается мимо них к мишени для дартса.

– Ага! – Крупп смотрит на Ларка со зловещей честностью. – У меня в заднице.

Ларк указывает на свободный столик, заваленный пустыми бутылками:

– Туда. – Над столом криво висит реклама пивоварни Стро.

Крупп поворачивается, окидывая стенд хмурым взглядом.

– Ты можешь просто сказать мне, что происходит? – Вздрогнув, он обхватывает себя за плечи. – Ты странно себя ведешь. Ты даже банке не обрадовался. А я ее для тебя принес.

– Там тебе все расскажу.

– Почему там? Мы уже пришли на место.

Бет Два подходит к ним с дымящейся кружкой.

– За счет заведения.

– Вот так и начинается всякое дерьмо, – почти умоляюще продлолжает Крупп. – Нам туда не надо. Там настоящая Сибирь.

Ларк берет кружку и направляется к кабинке. Крупп раздраженно рычит, но все же идет за ним. Ларк отодвигает в сторону брошенную кем-то толстовку и садится на диван. Крупп ставит банку, в которой когда-то лежали конфеты, на стол и пододвигает шаткую скамейку поближе. Усаживается на нее и старательно ерзает на сиденье, изображая, как ему неудобно.

– Раньше что, люди были меньше?

Ларк всматривается в толпу. Туристы наконец сообразили отправить к барной стойке одного из своих. Йен с рыком бросает дротик и тычет пальцем в доску, на которой ведется подсчет очков, а затем рисует пальцем в воздухе крестик. Мелькают размытые брюки цвета хаки, одежда, застегнутая на все пуговицы – у Ларка колотится сердце, – но это всего лишь адвокат по разводам, чья вывеска висит на Мейн-стрит, сколько Ларк себя помнит.

– От тебя словно что-то странное идет, дружище, – гнусавит Крупп.

Ларк переводит на него взгляд.

– Они забрали Бетси, – говорит он. Эти слова практически не слышны из-за ужасной ямайской музыки, несущейся от автомата, – ее тоже когда-то отобрала Бет Два.

Крупп моргает и, не зная, что делать с руками, складывает их поверх стола, а затем убирает, пряча под столешницу.

Ларк представляет Гамли, сидящего в заставленном мониторами бункере, и какой-нибудь технический помощник старательно отфильтровывает все звуки, несущиеся из «Золотого абажура».

Выдели этот голос.

Усиль.

– Хм, – говорит Крупп, – что?

Ларк сглатывает и заставляет себя продолжать:

– Мне нужно с кем-нибудь поговорить. Я просто сидел там один, в доме, думал и понял, что больше не могу. Поэтому я пришел сюда.

– Ладно, ладно, – говорит Крупп, в голосе слышится беспокойство. – Я понял тебя. Вернемся чуть-чуть назад. Что случилось с Бетси?

Ларк делает глубокий вдох. Затем наклоняется вперед и рассказывает о событиях сегодняшнего дня более или менее по порядку: за́мок в горах, Брандт Гамли, видео на iPad, безвольная, неподвижная сестра, невыполнимое задание работодателей Гамли – и этот странный Псалтирь, руководство к действию, обтянутое в кожу.

Взгляд Круппа прикован к лицу Ларка. Рука тянется ко рту, пальцы теребят нижнюю губу. Ларк, не говоря ни слова, достает из кармана «Увраж безмолвных Гимнов Нового Мира», смахивает в сторону пустые упаковки и подталкивает книгу по столешнице к Круппу.

– Ни за что, – говорит Крупп.

Ларк сдувает пар, идущий от кружки, и отхлебывает горячий кофе. Горький черный кофе, который ему всегда так нравился. Крепкий и густой.

– Ты надо мной издеваешься.

Ларк качает головой:

– Они похитили ее, Крупп. Я видел, как эти мудаки вытаскивали ее из дома. И потом они прислали мне это.

Он показывает Круппу два видеоклипа на своем телефоне. Бетси, стоящая на коленях – в такой кажущейся невинной позе – в темном, похожем на пещеру помещении. Нечеловечески стремительное приближение. Глаза Бетси открываются.

– Господи Иисусе… – Рука Круппа поднимается из-под стола, в ладони нервно дрожит зажигалка Zippo. – Этого не может быть!

– Но так и есть.

– Ты знаешь, я последний человек, который когда-либо предложил бы тебе пойти в полицию, но сейчас ты обязан их вызвать.

Ларк качает головой:

– Гамли сказал, никаких полицейских. Он весьма конкретно это сказал.

– Я говорю не о засранце Хэнке и местных легавых. Я говорю о полиции штата. ФБР. Министерстве юстиции. Антитерроре. Эти люди, которые на тебя вышли, похожи… не знаю… на каких-нибудь последователей «Ветви Давидовой»[14].

– Единственное, что я могу сделать, чтобы вернуть ее, вот это. – Ларк постукивает ногтем по книге. Когда кончик его пальца касается этой замши, этой шкуры, покрытой нежным персиковым пушком, у него кружится голова.

Пусть у Круппа и нет никаких оснований не доверять Ларку и пусть тот сейчас и показывает ему реально существующую книгу, приятель ведет себя так, словно уверен, что его решили разыграть.

Крупп медленно открывает книгу.

Кофеин обычно действует на Ларка очень быстро, и полчашки черного кофе заставляют его мозг работать на пределе возможностей. Взгляд автоматически отмечает, как кто-то из команды Йена стирает цифры на доске со счетом игры, а Йен в шутку бросает приятелю дротик в затылок. Вот в бар заходит Джейми-Линн, одетая в пожарную форму цвета томатного супа. Вот Бет пялится на строителей, решивших занять места, которые уже много лет по умолчанию зарезервированы за Ларком и Круппом.

– Что, черт возьми, значит «Беомолвных»? – наконец говорит Крупп.

– Безмолвных, – объясняет Ларк. – Эти странные «О» на самом деле читаются как «З». Такое написание придумали в восемнадцатом веке. Я помню это со времен, когда Бетси была в фазе Уильяма Блейка*.

– Сведениями о расположении?

Ларк пожимает плечами. Музыкальный автомат наигрывает что-то из той эпохи, когда Бет Два была недолго одержима Dire Straits. Все идет какими-то циклами, – думает он, делая глоток кофе.

– Срань господня. – Крупп разглядывает титульный лист. Ларк наблюдает, как палец Круппа скользит по нижней трети страницы, следуя по многочисленным абстрактным линиям, которые Ларк принял за бессмысленный узор, двигаясь по какому-то лабиринтообразному рисунку, который сам Ларк едва заметил. – Ты забыл о главном, – говорит Крупп. Он касается центра изображения, где линии сливаются в буквы, которые Ларк до сих пор не замечал. – Мариус ван Лиман. – Голос Круппа понижается до благоговейного, изумленного шепота. Он поднимает глаза и встречается взглядом с Ларком. – Это написал Мариус, гребаный, ван Лиман. – Он качает головой. – Мариус ван, гребаный, Лиман. Хотя нет, это тоже неправильно звучит. Слово гребаный трудно втискивается рядом с ван. Короче, Мариус ван Лиман.

– Я понятия не имею, кто это.

Крупп хмурится:

– Приятель, брось.

Ларк пожимает плечами:

– Расскажи мне, Крупп.

Крупп делает вид, что он раздражен:

– Кто основал Уоффорд-Фоллс?

– Точно не вспомню.

– Ну, кем были эти люди?

– Оу… Голландцами вроде?

– Боже мой, Ларк, как ты вообще получил на уроке мисс Ренер по истории оценку выше, чем я? У тебя ведь было восемьдесят четыре балла!

– Ты не можешь просто сказать, кто такой Мариус ван Лиман?

– Это были не просто голландцы. Их ведь тогда было много разных, да? А еще их тогда преследовали по религиозным убеждениям, потому что они надеялись, что здесь будет их новая родина. Смысл в том, что каким бы странным дерьмом ты ни увлекался, ты можешь основать здесь церковь, объявить ее реформисткой и наблюдать, как ваше маленькое поселение растет, как SimCity. Кому-то нравится крещение, кому-то нет. Это всего лишь процедурные различия. Живи и давай жить другим. И Уоффорд-Фоллс ничем не отличается, тут есть свои анабаптисты, какие-то кальвинисты, несколько видов католиков. Но все они, как ни крути, были разными версиями христиан. Мрачных, осуждающих друг друга ублюдков. Даже их свобода вероисповедания не распространялась настолько далеко, чтобы принять на своих городских собраниях кучку голландских сатанистов. Терпимость тоже имеет свои пределы, верно? А теперь вернемся к Мариусу ван Лиману. Это был крутой художник из Старого Света. Поначалу его довольно-таки уважали в городе и платили. – Он на миг замолчал. – Ты действительно ничего этого не знаешь?

– Что-то припоминаю.

Где-то в глубине сознания Ларка витает дымка, в которой постепенно воплощается целое художественное направление: массивные полотна, суровая погода, земля, кажущаяся крошечной на фоне неба, люди, кажущиеся крошечными на фоне земли. Работы ван Лимана?

– Однажды, – продолжает Крупп, – его жена убирает навоз в конюшнях, но ее в голову лягает лошадь, и она умирает. Бум! – все меняется. Его работы становятся все страннее и страннее. Он больше не может выполнять заказы. И – раз, – Крупп щелкает пальцами, – он становится городским дурачком. А потом в один прекрасный день просто исчезает. Вместе с двоими детьми. Просто пропадает. Добрые христиане Уоффорд-Фоллс испытывают некоторое облегчение от его исчезновения, но потом от каких-то охотников приходит известие, что он скрывается в горах к западу отсюда. Ну, раз от него нет никакого вреда, это не страшно. На несколько лет все застывает в неизменном виде, пока в город не приходит известие, что он создает новое сообщество. Несколько десятков человек, колония коллег-художников. Кажется, что это зеркало местных голландских поселений для приезжающих в Новый Свет людей, спасающихся от религиозных преследований – за исключением того, что новый мир ван Лимана, его колония вольных художников, находится прямо здесь, в горах, а не за Атлантикой. И получается, что в этой долине слишком мало места для двух богобоязненных поселений. По городу поползли слухи о сатанистах. Ван Лиман приносит в жертву коз, а может, даже и младенцев – для создания своих картин. Мешает краски на крови девственниц. Языческие алтари, оргии с сатирами и тому подобная чушь. Поэтому, естественно, горожане не могли смириться с оккультным дерьмом, сводящим на нет все их шансы на прекрасную загробную жизнь.

Ларк косится на книгу:

– Кажется, я знаю, чем это закончится.

– Я думаю, одновременно ты догадываешься, что в этой истории не будет внезапного поворота сюжета: отряд добрых христиан под покровом темноты вторгается в колонию ван Лимана, тащит художника к скалам на окраине города, у водопада вздергивает его на виселице, произносит кучу молитв и дожидается, пока лопнет веревка, на которой он повешен. Ведь не стоит рисковать.

Ларк прекрасно их понимает.

– У какого водопада? В Уоффорде[15] нет водопада, как бы ни звучало название города.

– Легенда гласит, что водопад пересох как раз в тот момент, когда у ван Лимана хрустнула шея.

– Это просто чушь собачья.

– Не стреляйте в пианиста! Такова легенда.

Крупп переворачивает страницу. Ларк вспоминает, что для Гудзонской школы было свойственно изображать высокое небо, нетронутые людской рукой пейзажи, крошечных человечков. И ван Лиман, безусловно, не был ее частью, иначе Ларк бы это запомнил – да и лесные беглецы наверняка претендовали на собственное художественное движение. Так что же это была за колония художников, затерявшаяся в Катскиллских горах, и почему они оказались стерты из истории?

Ларк размышляет, сколько же в рассказах Круппа деревенских выдумок, столь же реальных, как история о водопаде, пересохшем в тот момент, когда оборвалась веревка с телом ван Лимана, и вспоминает, что Крупп и раньше был склонен к вере во всякий фольклор. Приятель как-то отказался даже просто ноги помочить в озере Колгейт, потому что где-то услышал об обитающем в нем Колгейтском Давильщике – диковинном водном криптиде.

– «Бессонница», – пробегая взглядом графику, читает вслух Крупп. Наконец он поднимает глаза: – Ты должен сделать именно это?

– Это только первая часть. Листай дальше.

Крупп просматривает «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса» и переходит к третьему, последнему разделу.

– «Бог Петли», – читает он вслух. Ларк видит, как на узком лице его друга появляется тень недоверия. Он поднимает взгляд, уставившись глубоко посаженными глазами на Ларка. – Мы не можем этого сделать.

Ларк безмерно благодарен Круппу за то, что он произнес это самое «мы» как нечто само собой разумеющееся. Крупп… Старинный друг, вечно находящийся в подавленном состоянии духа, расстраивающийся даже из-за простого дурного сна.

Взгляд падает на банку, стоящую подле рекламы пива. Что там за красное пятно на дне – остаток конфеты? Над дверью звенит серебряный колокольчик. Звук, от которого в голову вновь приходят воспоминания о сладостях. Эта грязная стеклянная банка запросто переносит Круппа и Ларка в прошлое.

– Мы должны, – говорит Ларк.

– Должен быть другой способ.

– Это обмен, – поясняет Ларк. – Я делаю, что они хотят, Бетси возвращается домой.

Крупп закрывает книгу, откидывается назад, насколько позволяет спинка сиденья.

– Даже если мы просто попытаемся раздобыть все нужные нам материалы, это очень быстро привлечет к нам ненужное внимание. А под вниманием я понимаю арест. Или выстрел в лицо.

– Начнем с самого начала, – говорит Ларк. Он осушает кружку и чувствует, как творческий затык начинает проходить. По спине бегут мурашки. Он сгибает пальцы, сжимает и разжимает кулаки. Работа с материалами – поиск и сопоставление. Подбор композиции – сначала это, затем то. Щелчок, слышимый лишь тебе, когда все занимает свое место. – Вот, – продолжает он, берет книгу и возвращается к «Бессоннице». – Смотри. – Он проводит пальцем по основанию первого чертежа.

Крупп наклоняется, разглядывая тонкие линии и мелкий шрифт.

– Корсет на китовом усе?

– Думаю, нам просто придется подобрать нечто похожее.

– А что за херня понимается под «Твердым жиром»? – Крупп делает паузу. – И ты уже знаешь, куда мы наведаемся в самом начале.

– К Мародеру.

Крупп трет глаза:

– Меня это выбивает из колеи.

– Давай обойдемся без этого, Крупп. Сейчас не время.

– Мне нужно отдохнуть. Дай мне всего пять минут.

– Ты никогда не укладываешься в пять… Крупп?

Крупп складывает руки на исцарапанной столешнице и мягко опускает на них голову, как ребенок, решивший вздремнуть. Затем он закрывает глаза.

– Черт побери, – вздыхает Ларк.

За прошедшие годы это поведение Круппа называлось по-разному. Выключение. Обработка информации. Перезагрузка. Учитывая, что в первый раз подобное случилось в компьютерном классе начальной школы Джеймса А. Гарфилда, это вполне обоснованно. Ларк вспоминает, как им было лет девять, когда они сидели перед экраном, играя в «Орегонскую тропу», и Крупп так волновался, уставившись в экран и не зная, что делать, как будто жизнь и будущее его семьи действительно сейчас стояли на карте. Как будто от того, какое он решение сейчас примет, зависит жизнь последующих поколений Круппов, их процветание в долине Уилламетт или погибель.

Законопатить фургон и переплыть на нем реку? Или попытаться перейти ее вброд? Или сесть на паром? Или подождать, не улучшатся ли условия?

Крупп тогда застыл со странной кривоватой ухмылкой на лице, занеся руки над клавиатурой. Ларк отчаянно махал ладонью перед его глазами. Земля вызывает Круппа!

Ларк помнит, с каким изумлением он увидел, как веки Круппа опустились, а руки вяло опустились на клавиши, покрытые крошками от «Читоса». Чувак, ты что, засыпаешь?

Река из пикселей, которую так и не суждено пересечь…

Недавно Крупп обозвал свои приступы нарколепсии «переформатированием жесткого диска». Ларк научился закрывать на это самое переформатирование глаза, но сейчас на это нет времени. Он толкает Круппа в плечо и понимает – неизвестно, что произойдет, если сейчас его насильно разбудить. Ларк заставляет себя успокоиться. Крупп не шевелится. Ларк вытаскивает книгу у него из-под рук, и в тот момент, когда из открытого рта Круппа доносится визгливый поросячий храп, музыкальный автомат умолкает. Выпивохи «Абажура» странно затихают. Ларк поворачивает голову как раз в тот момент, когда Бет Два, проворная и быстрая, забирается на стойку, а затем обводит намекающим взглядом весь зал и вскидывает руки как дирижер.

– С днем рожденья теееебяяяяя! – хором запевают все.

– Черт, – говорит Ларк: Бет Два смотрит на него сверху вниз, и десяток пьяных взглядов скрещиваются прямо на Ларке. Джейми-Линн поднимает бокал с пивом, как бы произнося тост:

– С днем рождения ТЕБЯЯЯЯЯ!

– Крупп! – Он безжалостно трясет друга за плечо. – Давай, чувак, проснись.

– С днем РОЖДЕНИЯ, дорогой Питер Ларкин… С днем рождения теееееебяяяяяя! – Йэн вытягивает последнюю строчку, как оперный певец, и завершает ее глубоким поклоном.

– Сколько тебе исполнилось? – встревает адвокат по разводам.

Ларку остается только надеяться, что улыбка, которую он изобразил, выглядит застенчиво, и вскидывает ладонь в нерешительном жесте. Пение от этого становится только громче, а Бет Два все так же продолжает дирижировать.

– Крупп! – Ларк перекрикивает, как он надеется, окончание песни, но адвокат по разводам радостно кричит: «И снова!» – и все выпивохи «Абажура» вновь запевают с пьяным ликованием. Ларк чувствует, что на него уставились все соседи. В груди зарождается колючий жар, начинающий ползти вверх по шее. Лицо краснеет. А ведь он всегда боялся, что его будут считать замкнутым, высокомерным типом, уверенным, что он выше всех этих людей. Что они решат, будто Ларк – знаменитый художник, снизошедший до жизни рядом с ними. Или, что еще хуже, ищущий среди них вдохновения.

Как Аша назвала его? «Мой Раушенберг в спецовке».

Он слабо улыбается и энергично трясет Круппа за плечо. По толпе прокатываются аплодисменты и одобрительные возгласы.

– Речь! – кричит из-за мишени Йен.

– Крупп! – Ларк бьет кулаком по костлявому плечу друга. Крупп резко выпрямляется и пустым взглядом смотрит на него. Затем достает из кармана мятую пачку сигарет и зажигалку, засовывает перекрученную сигарету между губами, щелкает зажигалкой и подносит пламя к кончику сигареты.

Толпа начинает скандировать:

– Речь! Речь! Речь!

– Здесь нельзя курить, – говорит Ларк.

Крупп тупо смотрит на него. Кончик сигареты начинает тлеть.

Ларк выдергивает сигарету из губ Круппа и раздавливает ее донцем стеклянной банки. Крупп удивленно моргает – похоже, к нему понемногу начинают возвращаться мысли.

– Речь! Речь! Речь!

– Нам нужно идти, – напоминает Ларк.

Крупп кладет руку на ужасный переплет книги.

– Отныне все по-другому, – тихо говорит он.

Взгляд Ларка скользит по собравшейся толпе, все они ждут, как он, простой мальчишка, уехавший в большой город и вернувшийся сюда после того, как смог осуществить свои мечты – мечты, которые стали для всех присутствующих чем-то большим, – скажет хоть что-то.

Ларк встает, прижимая к себе книгу и банку. Крики стихают.

В комнате царит выжидательная тишина. Бет Два скрещивает руки на груди.

– Мне нужно идти, – говорит Ларк. – Извините.

Тишина. Ларк выходит из-за стола, и толпа расступается, неохотно пропуская его наружу. Позади слышатся шаркающие шаги Круппа. Ларк встречается взглядом с Джейми-Линн и отворачивается.

– Мудак, – говорит кто-то. Ларк открывает дверь и выходит в холодную ночь: из музыкального аппарата за его спиной начинает литься музыка, разом перекрыв ответы всех собравшихся выпивох, – и большинство из них наверняка согласны с первым высказавшимся.

– Отвези меня домой, – говорит Крупп.

– Мы идем к Мародеру.

– Я не могу ясно мыслить. Переформатирование прошло наполовину. Может, на треть. Завтра мне будет лучше.

– Я должен все закончить этой ночью.

– Дай мне несколько часов. Потом снова встретимся. И с первыми лучами солнца займемся делами.

Сидящий за рулем пикапа Ларк глубоко вдыхает и выдыхает.

– Время играет против нас, Крупп. Бетси там совсем одна.

Он сворачивает с Маркет-стрит на Проспект – пригородную магистраль, ведущую от смешанных жилых кварталов мимо бейсбольных полей, ледового катка, средней школы и, наконец, выводящую в пригород, который по большому счету относится к Уоффорд-Фоллсу, но кажется настоящей глухоманью.

Мелькают дома, телевизоры за окнами гостиных отбрасывают синие блики на занавески. Фары пикапа выхватывают маячащую впереди в темноте фигуру. Она высокая, гуманоидная, сделана из оплетенного медью спасательного круга и напоминает обряженного в титановые, похожие на кожаные лоскуты доспехи героя видеоигр. Того мальчишки, для кого она была сделана, нет уже шесть лет. Сегодня ему исполнилось бы девятнадцать. Скульптура исчезает в темноте за спиною.

– Верно, – говорит Крупп, как будто он забыл, куда они так спешат, и только сейчас вспомнил видео с захваченной в плен Бетси. – Я просто подумал, что нам стоит остановиться и выработать план.

– Нет времени, – отвечает Ларк. – Скульптура называется «Бессонница», потому что ее надо сделать за одну ночь.

– Тебе это сообщил Брандт Гамли?

– Мне сообщила это книга.

Он сворачивает налево, на ведущую на север Почтовую дорогу – будь это криминальным сериалом, именно здесь бы в первой серии нашли труп пропавшей женщины. По траве снуют мелкие зверьки. Ларк щелкает выключателем фар, окидывает взглядом дорогу и покрепче сжимает руль.

– Составь на телефоне список всего, что нам нужно, – командует Ларк.

– Хорошо. Но вот проблема номер один.

Ларк не отвечает, просто сильней давит на газ.

– Хочешь услышать, как звучит проблема номер один?

– Нет.

– Мародер уже наверняка вырубился. Спит сном праведников.

– Я рассчитываю на это, – говорит Ларк.

– Значит, мы просто собираемся обокрасть… – Крупп делает паузу, – Мародера. Ты понимаешь, что это совершенно дерьмовая идея? Помнишь, когда Индюк Том и Капеллан Лу, нанюхавшись краски, вломились к нему во двор…

Ларк резко нажимает на тормоза. Колеса пикапа визжат, машину заносит. Кабину наполняет вонь паленой резины.

– Хочешь свалить? – Он изо всех сил старается не кричать, прекрасно понимая, что это неправильно. Крупп всегда на его стороне, но он так нервничает и раздражен, что подается вперед: – Я отвезу тебя домой. Я понимаю, насколько это хреново, Крупп. Я понимаю. Я не буду держать на тебя зла.

– Я сказал, что я с тобой! – кричит в ответ Крупп. – Если ты помнишь, я с самого начала говорил «мы». Так что не надо тормозить машину посреди дороги и орать на меня, как будто ты Уэйн Крупп-старший.

– Тогда хватит валять дурака и составь список!

Крупп хлопает ладонью по верхнему свету, чтобы лучше видеть книгу.

Ларк нажимает на газ. Прыгающий свет фар превращает мир за стеклом в призрачный беспорядок.

– Что это? – спрашивает Крупп, поднимает с пола подарок Бетси и кладет его себе на колени.

– Не открывай, – говорит Ларк.

Крупп открывает.

– Гигантские карманные часы?

Воздух в пикапе мгновенно загустевает, пропитывается молочной кислинкой, как жирные сливки, которые вот-вот испортятся. Ларк не сводит глаз с Почтовой дороги, ведущей прямо в никуда, и старается не дышать слишком глубоко.

– Почему так грустно? – через некоторое время спрашивает Крупп.

Ларк не помнит, чтобы Почтовая дорога была такой длинной, и задается вопросом, не пропустил ли он нужный поворот. Но ведь он еще даже не видел знака «Выезд на шоссе». Представители либертарианской партии Уоффорд-Фоллса, все ее три члена, полностью очистили обочины дороги, пытаясь доказать, что в идеальном обществе государству незачем заниматься дерьмом. Голос Круппа звучит словно через призматический эфир. Слова, сбивчивые и неупорядоченные, с трудом складываются в линейную фразу.

Почему так грустно?

Он сжимает руль, чтобы убедиться, что все еще крепко держит его, и формулирует ответ:

– Закрой коробку, чувак.

Слова ударяются о воздух и, преломляясь, рассеиваются. «Коробку» – выплывает через лобовое стекло, цепляясь за дворник. «Закрой» – пролетает у самой приборной панели, порхая подле датчика уровня топлива. «Чувак» – цепляет за бровь Круппа, подсказывая, кого так можно назвать…

Фраза складывается и озвучивается сама собой. Знак «Выезд на шоссе» появляется и исчезает. Крупп не делает ни малейшего движения, чтобы закрыть коробку. Ларк понимает его – разве ты можешь лишить себя постоянно меняющейся телесности искажения Бетси, увидев хоть раз, как оно оживает. Он вспоминает, что женщина в красном платье держит в руках, и в этот момент слова Круппа по-настоящему доходят до него. Так грустно, так грустно. Никто не заслуживает похищения, но Бетси – особенно. Он воспринимает это как объективный факт, несмотря на то что Бетси – самый близкий человек для него: не считая, конечно, мужчины, что сейчас сидит рядом. Бетси – с ее уникальным талантом, который они лелеют и хранят. Бетси – с ее образом жизни, в котором не должно быть никакого риска. Бетси – посвятившая себя ремеслу, уединению, учебе и работе. Та специфическая эмоция, которую выразил Крупп, захлестывает его – грусть пересохшего водопада, грусть иссушенного утеса, возникшего там, где некогда мчались воды.

Треск натянутой веревки…

– Господи, – произносит Крупп, и эти три слога словно взрывают всю атмосферу пикапа.

Затем Крупп вскрикивает и, ерзая на переднем сиденье, начинает отмахиваться всеми руками так, словно только что уронил себе на колени осиное гнездо. Краем глаза Ларк замечает невероятное зрелище. Нарисованный Бетси на картоне предмет вылетает из коробки, цепляется за рубашку Круппа, зубами стягивает складку и, подтягиваясь крошечными челюстями, подпрыгивает к потолку кабины. Пружиной зависает там, порождение изъяна.

Ларк успевает повернуть голову к лобовому стеклу, как раз чтобы увидеть, как сбоку резко проявляется поворот к дому Мародера. Он нажимает на тормоза.

Со всех сторон несутся крики Круппа. Вцепившийся в потолок предмет пульсирует, словно каждый выдох невидимых легких заставляет его расширяться. За прошедшее время он просто вымахал: еще недавно был размером со спичечный коробок, а сейчас стал размером с банку газировки.

Он опускается, как повисший на ниточке паук. И нитью сейчас служит тонкая струйка блестящей слюны, прочная и тянущаяся, как рыболовная леска. Тянется он прямо к Круппу: тот вжимается в кресло. Звук буквально сочится из предмета. Выходит через его поры, – понимает Ларк: потому что если кто и мог изобразить идеальные микроскопические поры, так это Бетси. Звук, похожий на свистящий порыв воздуха за толстым стеклом. Шипящий звук «ШШШШ», который буквами запечатлевается в его сознании, как светящийся заголовок на старинной вывеске.

Ларк тупо смотрит на предмет, спускающийся к его перепуганному другу.

Он почти уверен, что эта тварь сейчас шипела буквами именно на него.

– Помоги! – кричит Крупп. Ларк тянется к другу и, подхватив у него с колен банку, ловит ею тварь – и резко захлопывает крышку, оборвав тонкую филигранную нить: та медленно стекает по стенке струйкой искрящейся жидкости.

Какое-то время подарок Бетси копошится внутри банки, а затем замирает. Ларк осторожно ставит запертое создание на парприз.

Густой кислый воздух рассеивается. Крупп, тяжело дыша, съеживается на сиденье, как зародыш, стараясь держаться подальше от банки и прижавшись к двери.

– Святое дерьмо, – наконец выдыхает он.

– Я говорил тебе не открывать, – откликается Ларк.

– Святое дерьмо. Когда уже этот день закончится?

– Это мне Бетси подарила.

– Это объясняет примерно десять процентов того, что только что произошло.

– С тех пор все сильно изменилось.

Поколебавшись, Крупп стучит по банке кончиком пальца. Создание внутри, кажется, вновь свернулось до размера раздувшегося спичечного коробка, став чуть ближе к тому, что держала женщина в красном платье, хотя все равно оставаясь чуть крупнее. Ларк с острой болью в душе вспоминает об аккуратных отверстиях, вырезанных в творениях Бетси, обо всех созданных ею искажениях, украденных помощниками Гамли. Искажение в банке все так же неподвижно.

Крупп опускает окно и дрожащими руками разжигает сигарету. В машину врывается холодный воздух. Крупп выдыхает дым, и его тут же уносит ветром: Ларк сворачивает на узкую дорогу, ведущую к жилищу Мародера. Пикап прыгает по дороге, ветки скребут по корпусу.

– Бетси и дни рождения, – тихо произносит Крупп. – Помнишь мышь, подаренную на твое тринадцатилетие?

В памяти – вспышка серого войлочного брюшка, нарисованной головы – и вывернутого наизнанку хвоста, обнажающего нежные останки скелета. Ларк вздрагивает:

– Давай не будем об этом.

И все же стоит ему подумать, что сестра применяла свой талант, чтобы дать брату то, что не мог дать никто другой – пусть это порой и было очень гротескно, – и у него кружится голова от ощущения потери.

Мгновение спустя его охватывает ярость.

Пикап мчится по тропинке, проложенной по диким зарослям, окружающим Уоффорд-Фоллс.

– Я чувствую, что ничто и никогда не будет прежним, – вздыхает Крупп.

– Ты говоришь это каждые выходные.

– Да, но на этот раз это правда.

Ларк сбавляет скорость, выезжая на извилистый участок дороги.

Итак, день начался у Мародера и здесь же он закончится. С утра он прогулочным шагом шел по главной улице, к расположенному в самом городе маленькому магазинчику Мародера – очаровательно загроможденному, предназначенному для туристов аванпосту склада, к которому они сейчас и направляются. Нес восемь фунтов еды из меню Роберты, готовясь обменять на новый материал. Видел разместившегося за перегородкой из оргстекла, сидящего на широком двойном стуле продавца, не сводящего прищуренных глаз с паноптикума, созданного в магазине. Некогда он был звездой, полузащитником первого дивизиона студенческого спорта, но это было еще до того, как Ларк перешел в старшую школу, потому что Мародер ушел оттуда по неизвестным причинам. По слухам, блуждающим в «Золотом абажуре», ушел он из-за неконтролируемых вспышек ярости, усугубляемых латентным психозом.

А по теории Ларка этот парень просто был таким полным мизантропом, насколько это вообще возможно. Он был своего рода нигилистическим воплощением космической тщетности, обретшей вид торговца антиквариатом. И заодно – дилером всего остального.

– Итак, ладно. – Крупп открывает Псалтирь и достает телефон. – Пункт первый: теоак?

– Тесак.

– Верно. Пункт второй. С трудом понимаю, что написано. Сстатки фекали?

– Иногда О может быть простым О.

– Значит, нам нужно найти настоящее дерьмо?

– Остаток. У Мародера есть кошки.

Крупп вздыхает:

– Я забыл о них.

Ларк крутит руль, и деревья расступаются. Появляется забор из колючей проволоки, в углу которого ярким разрезом в ночи виднеется освещенная башня.

– Эй, Крупп? – окликает приятеля Ларк.

С трудом удерживая на тощих бедрах книгу, Крупп тычет пальцем в приложение «Заметки» на телефоне.

– Да, Ларк.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности, приятель. Мне все равно больше нечем заняться.

У границы базы Мародера пахнет сырым мясом. Пикап припаркован к самому темному участку забора, там, где на поляну выползает лес. Ларк осторожно опускает борт пикапа. Между ограждением и краем платформы всего три фута свободного пространства.

В четверти мили к востоку пара прожекторов на вершине башни отбрасывает длинные лучи: один на территорию комплекса, другой – за периметр. Сама башня – чудо грубой изобретательности, больше всего напоминающая сторожевые посты в джунглях из боевиков 80-х. Ларк знает об этом потому, что Мародер однажды рассказал, что ему нравятся те эпизоды в «Рэмбо» 2 и 3, где из взрывающихся башен вылетают люди. И это заставило его задуматься, что в башне, откуда нет выхода, он может стать легкой добычей. Ларк пришел к пониманию, что Мародера не интересуют основные сюжетные линии фильмов, но он часами готов размышлять о бессмысленных смертях статистов.

Крупп и Ларк присаживаются на корточки у забора. Ларк достает из черной сумки промышленные болторезы, цепляет острой стальной челюстью проржавевшее звено в заборе и чувствует прилив внезапной радости от возможности получить острые ощущения. Он вспоминает, как рылся под покровом темноты в каких-то кучах металлолома на окраинах Алфабет-Сити, когда ему было девятнадцать. Интересно, что бы сказала о нем Аша, увидев сейчас своего Раушенберга в спецовке.

– Что нам нужно в первую очередь? – спрашивает он, изготовившись сжать ручки болтореза.

– В книге говорилось что-то о том, отчего уходят все нечистые, что, вероятно, казалось тогда сверхметафоричным и требующим какой-то интерпретации. Так что, я думаю, нам понадобится ванна.

– Справимся. – Ларк перекусывает проволоку. Кончики отрезанного провода резко закручиваются спиралями. – Я знаю, где здесь принадлежности для кухни и ванной.

Он режет снова и снова. Поднимается ветер, и Ларк начинает остро сожалеть, что не надел шапку. Крупп – как всегда, без пальто, – переминается с ноги на ногу. Ларк вспоминает о легендарном приключении тупоголовых Индюка Тома и Капеллана Лу. В «Золотом абажуре» сплетничали, что их по кусочку скормили диким кошкам. Короче, как бы то ни было, похвалившись однажды, что после набега на Мародера они будут обеспечены на всю жизнь, в один прекрасный день они просто пропали. Впрочем, надеяться, что «будешь обеспечен на всю жизнь» изначально мог только тупица: у Мародера можно найти много интересного, но всех этих куч старых ламп, каминных решеток, старой сантехники и сомнительной таксидермии явно не хватит на то, чтобы разбогатеть. Сам Ларк думал, что Индюк Том и Капеллан Лу разжились чем-то, что, по их мнению, родившемуся в их обдолбанных головах, представляло огромную ценность, и навсегда покинули Уоффорд-Фоллс, собираясь прожить на свои неправедно нажитые богатства, которые на самом деле они за день или два спустили на поганую химию, и покатились по жизни дальше.

– В чем дело? – Крупп осторожно кладет руку ему на плечо. Ларк понимает, что он застыл, зажав сетку стальными челюстями болтореза.

– Просто думаю о Томе и Лу.

– Ты снова на кофе. Ты просто отключился. У тебя опять разбежались мысли. Вспомни, ты сам мне говорил, что тебя кофеин, в отличие от остальных, заставляет расфокусироваться.

– Я знаю, что тебе это рассказывал. Я в порядке. – Ларк щелкает болторезом, чуть сдвигает его, щелкает снова: – Поехали.

– И вообще, Том и Лу – дебилы, – убеждающим тоном продолжает Крупп. – Дебилы с момента рождения. Сама церковь бы их благословила так называться. – Но в его голосе явно звучит: мы двое – тоже дебилы. Ларк погружается в методичный ритм. Болторезы смазаны и отточены, как и любой другой инструмент, которым пользуется Ларк.

Он невольно задается вопросом: а что, если Гамли как-то сейчас за ним наблюдает? Может, через камеры беспилотников? Или взломанную систему безопасности дома Мародера? Или с помощью какого-то более таинственного способа: например, удаленного просмотра? «Мои работодатели финансируют трансцендентное агентство, заключившее контракт с ЦРУ…»

Жаркое дыхание Круппа обжигает руки. Всего через десять минут Ларк и Крупп осторожно просовывают руки между обрезанными ячейками сетки и придавливают ее к земле: та мягко опускается и приятно подается под ногами.

– Прямо по центральному проходу, – шепчет Ларк, – около сотни футов. Там будут банные и кухонные принадлежности. Остерегайся кошек.

Они пролазят через дыру в заборе. Земля внутри – лоскутное одеяло из грязи, гравия и неподстриженной травы. Прямо впереди вырисовывается пара сооружений – таких же самодельных, как виденная ранее сторожевая вышка. Ночь здесь, в глуши, обманчива: полночь, два часа ночи, четыре – все те часы, что легко отсчитываются в Уоффорд-Фоллсе, где «Абажур» еще долго будет полон посетителями, здесь, у дома Мародера, сливаются воедино. А сам Мародер? Наверняка валяется на своей двуспальной кровати точно в центре своего жилища, находящегося точно в центре всего комплекса – еще один паноптикум.

Ларк и Крупп крадутся к узкому проходу между двумя строениями. Мягкая земля под ногами превращается в гладкий тротуар, и они оказываются во внезапно возникающем среди дикого леса настоящем городе хлама и металлолома – столь же логично спланированном, как центр Манхэттена. Восточное строение представляет собой гибрид недостроенного гаража и циркового шатра. Настоящее переплетение брусов и двутавровых балок высотой в три этажа, укрытое толстым брезентом цвета кленового сиропа. Клапаны палатки развеваются на ветру. Внутри, насколько знает Ларк, брусы образуют полки, а сама надстройка одновременно служит для организации интерьера. В этой палатке номер один находятся старые двигатели, кондиционеры, автомобильные двери, разный металлолом и несколько стоматологических кресел. Именно здесь Ларк и раскопал свой поднос в форме ската, обменяв его на несколько завтраков. Палатка номер два, по другую сторону прохода, напоминает истерзанный скелет на каком-нибудь древнем поле битвы: брезент на ней почти сгнил, и его длинные ленты развеваются на ветру, как оставленный боевой флаг. После суровой зимы Мародер пока так и не разобрался с ремонтом.

Впереди, у самой земли, проскальзывает странная тень, скрывается за палаткой номер один и исчезает. Ларк предупреждающе кладет руку на ледяное предплечье Круппа.

– Кошка, – шепчет он. Крупп кивает.

Они медленно направляются вперед.

Внутренности палатки номер два обнажены, видно ее содержимое, затянутое глубокими и загадочными геометрическими тенями, изогнувшимися в свете прожекторов и отбрасываемыми углами балок. Огромные, размером с пикап рекламные вывески из выцветшего формованного пластика злобно смотрят из темноты. Виднеется вывеска «Данкин Донатс» – вероятно, она когда-то украшала местную кафешку. Эта вывеска валяется здесь, сколько себя Ларк помнит, бесстыдно соблазняя и призывая его к себе, – но он испытывает отвращение к любому использованию брендов в скульптуре. Вид чего-то знакомого обычно заставляет людей мгновенно увидеть постмодернисткое подмигивание, позволяя им самодовольно почувствовать понимание лежащей на поверхности отсылки, а этого стоит избегать, особенно когда ты только начинаешь карьеру.

Рыжеволосая Венди из «Вендис», безглазая и оскверненная, с вожделением смотрит на него.

– Я умираю с голоду, – говорит Крупп, и Ларк легко представляет, как в голове у приятеля кружится манящее видение меню с чизбургерами.

Луч прожектора освещает дорожку за двумя палатками. Ларк и Крупп пригибаются и прошмыгивают по лучу, стремясь как можно скорее оказаться у палаток номер три и четыре – здесь находятся зеркала и коляски. Однажды Ларк провел несколько часов в палатке четыре, чувствуя, что стоит на пороге настоящего художественного прорыва, но так и не смог прогнать из головы воспоминания о «Ребенке Розмари».

Так странно находиться здесь, чувствуя себя грабителем, когда ты целое десятилетие налаживал с Мародерем отношения. Дружбой это, конечно, не назовешь – у влиятельных людей не может быть друзей, – но что-то похожее на доверие, каким бы хрупким оно ни было, между ними возникло.

– Сюда, – шепчет Ларк, поворачивая налево, в район из лачуг и навесов, которые сами собой выросли из собранных на свалке товаров. Ларк слышал о том, что здесь кто-то живет, – об этом перешептывались завсегдатаи «Абажура», – что, мол, здесь есть копающиеся в кучах мусора и никогда не покидающие их семьи, больше всего похожие на прибывших на Север переселенцев после Пыльных котлов[16]. Стейнбек во льду. Возможно, некоторые из этих темных, похожих на сараи хижин действительно заняты. Хотя Ларк и не верит, что Мародер может кому бы то ни было позволить остаться у него за забором, но этот человек порой бывает непостижим.

Крупп резко останавливается, вцепившись в руку Ларку. Дорогу перебегает кошка – столь быстро, что кажется смазанной тенью: появляется – и тут же исчезает. Еще несколько шагов, и теперь уже приходит очередь Ларка затормозить путешественников. Подсвечивая дорогу фонариком на телефоне, он затаскивает Круппа в кромешную тьму хижины, проводит лучом по валяющимся безо всякого порядка унитазам и раковинам. Во все стороны разбегаются испуганные тараканы. В воздухе пахнет плесенью. Ларк цепляется за балку, упирающуюся в стоящую на когтистых лапах ванну, внутренние стенки которой покрыты запекшейся грязью.

– Куда идут все нечистые, – говорит Крупп, хватаясь за край ванны. Ларк становится напротив. Отсчитав шепотом до трех, они резко поднимают ванну – или, по крайней мере, пытаются это сделать. У Ларка дела обстоят чуть лучше, чем у Круппа – тот никак не может поднять свою сторону.

– Господи… – тяжело дыша, шепчет он.

– Давай! – Ларк изо всех сил удерживает свою сторону на весу, понимая, что, если опустит ее, поднять уже не сможет.

От жилистого тела приятеля буквально исходит напряжение.

– Стараюсь, – странным сдавленным голосом откликается Крупп.

Ларк опускает свой край на землю.

– Как насчет раковины?

Жалобный кошачий крик – ночная тоска по чему-то невысказанному, дикому – плывет в воздухе.

– Раковина сойдет, – соглашается Крупп. – Нечистые могут уйти и от нее. Ну, та их часть, что находится на руках. Книга, конечно, подразумевала что-то вроде церкви или вроде того, но я уверен, что раковина подойдет.

Ларк водит лучом фонарика по грудам выброшенных раковин. На некоторых, явно сорванных со стен дешевых мотелей, виднеются неровные куски штукатурки. Откликается второй кот, их голоса звучат в таком резком диссонансе, что Ларк вздрагивает. Удивительно, какими громкими могут быть кошки. Порой они кажутся кучей маленьких полых сосудов, передающих туда-сюда кошачий голос коллективного разума.

– Кошки – это нечто потустороннее, – говорит Крупп.

К завыванию пчелиного улья из кошачьих воплей присоединяется новый певец.

– Похоже на тувинских монахов, – говорит Ларк, чувствуя, как его пронзает боль утраты, сопровождающая каждую случайную мысль о сестре. – Бетси какое-то время увлекалась горловым пением. – Фонарик выхватывает классическую раковину: на U-образной трубе все еще висит серебристая фурнитура.

– Красиво, – говорит Крупп.

Раковину они уносят под все нарастающий аккомпанемент пения блудных овечек Мародера.

B три часа ночи в кузове пикапа лежат материалы для «Бессонницы»: элементы первого безмолвного гимна. Для нечистых – раковина. Для одиноких – стопка наполовину сгоревших свечей (воск – единственное, что они смогли достать более ли менее похожее на твердый жир). Для неспящих – каркас кровати. Для больных лихорадкой – плотницкие тиски (на схеме в книге изображен какой-то средневековый зажим). Для изгнанных – кирпичи фундамента. Для изголодавшихся – чугунная сковорода. Для больных чумой – брезент (достаточно похож на саван). Для праздных – токарный станок. Для немых – пишущая машинка. Для замерзших – радиатор. Для горящих – огнетушитель. Для мертвых – гроб.

В предрассветные часы в сознании Ларка обретает форму организующий принцип. Неясности текста Псалтири начинают проясняться, выстраиваться в своего рода подсознательный каркас. Скульптор вспоминает вермееровский* период творчества Бетси: по всему получалось, что люди в те времена, когда творил этот художник, жили в темных облаках постоянной меланхолии – и тени понимания постепенно сгущаются в его голове, подобно светотени на полях голландских мастеров.

«Бессонница» – это базис сложной скульптуры, основа, составленная из подобранных предметов, точно уложенных за бессонную ночь. Она создается как средство от любой болезни, способной поразить человека. Противовес всему. Одновременно причина и следствие, бросающие вызов художественным принципам, по которым он научился жить, – тем самым, что гласят, что нет однозначной связи между материалами и тем, что они вызывают. Объекты не служат определенной цели – потому что именно эта дидактическая интенциональность и делает большинство других скульптур, которые он когда-либо видел, такими пресными. И все же за этим вызовом скрывается своего рода захватывающий дух эксперимент, оформленный в квазирелигиозную догму, которую можно связать с Алистером Кроули и ему подобными. Все эти оккультисты знают толк в брендах не больше медийных инфлюэнсеров, да и циничны настолько же.

Он прислоняется к двери лифта, жалея, что не захватил с собой бутылку воды. Крупп, весь в поту, в рубашке, прилипшей к телу несмотря на холод, затягивается сигаретой. Ларк позволяет чувству тупого удовлетворения захлестнуть душу. Все это казалось таким невозможным, когда он сидел в кабинете с Гамли, под пристальным взглядом ониксового сокола. И вот двенадцать часов спустя у него собрано сырье для первого этапа этого абсурдного путешествия.

Он кладет книгу на край и освещает страницы телефоном. Какой-то одинокий кот слышит завывание улья и присоединяется к нему, разбрасывая вопли до небес. Крупп бесшумно выдыхает дым.

Ларк переходит к самому концу главы о «Бессоннице». Инструкции по сборке достаточно расплывчаты, чтобы допустить художественную вольность. Позволить, так сказать, оставить создателю свою подпись. Будь это не так, и работодатели Гамли могли нанять на эту работу практически любого.

Он переворачивает страницу.

– Черт…

– Проблема?

– Не совсем, просто есть кое-что, чего я раньше не замечал. Ты видел эту маленькую карту?

Крупп подходит к нему и склоняется над книгой:

– Подожди, это?..

– По-моему, похоже на Хребет.

– То есть мы должны собрать эту штуку именно там?

– Думаю, да.

Еще в детстве Ларк и Бетси слышали перешептывания о Хребте – поговаривали, что копы специально обходили это место стороной, оставив его для тусовок буйным подросткам, превратив в своеобразный клапан для выпуска пара. Молчаливое соглашение, достигнутое с придурком Хэнком: ограничьтесь этим пустырем, не убивайте друг друга, не роняйте никого в ущелье, и ваши вписки никто не тронет.

Когда для развлечений на улице становится слишком холодно, Хребет превращается в Место для Сосания. Те места, которые старшее поколение называло Переулком Влюбленных, нынешние детки, вероятно, называют Аллеей для Траханья. Как минимум одно убийство здесь произошло в 70-х годах. В остальном все как обычно: запотевшие окна машины, невзначай расстегнутая одежда, дребезжащее эхо автомобильного радио плывет по ущелью, отражаясь от высохших водопадов.

В темноте Ларк чувствует, как Крупп сверлит его глазами. Взгляд острый, немигающий. Как будто приятель ждет, что Ларка внезапно настигнет божественное озарение.

Наконец, Крупп закипает:

– Ну все ведь просто складывается. Именно там и повесили Мариуса ван Лимана.

– Я рад, что хотя бы для одного из нас это обрело какой-то смысл.

– Это как… – он щелкает пальцами, подбирая слова, – поэтическая справедливость.

– Да, но он написал эту книгу задолго до того, как его повесили.

– О да.

– Так что, возможно, его повешение было поэтической справедливостью наоборот.

– Поэтическая справедливость, ставшая таковой для добрых христиан, а не в отместку им.

– Может быть, и так.

Ларк устало пересматривает свои планы на грядущие утренние часы. Он ожидал, что вернется домой, разгрузит пикап и в своей студии скомпилирует весь этот материал как полагается. Доза комфорта, место, где он мог бы спокойно и полностью погрузиться в создание статуи – в конце концов, от того, достойно ли он выполнит работу, зависит жизнь Бетси. Но, согласно книге, скульптуру полагается создавать в другом месте.

– Мне нужен еще кофе, – говорит Ларк, выключая свет и закрывая книгу. Хор диких кошек достигает неведомого пика, allegro molto. Яркая вишневая точка сигареты поднимается к усталому лицу Круппа.

– Осталось найти еще один предмет, и мы, на хер, отсюда убираемся, – выпустив дым, говорит Крупп, проверяя на телефоне приложение для заметок: – Для отчаявшихся, то, что отпускает. Я думаю, речь идет о самоубийстве. В книге была картинка, на которой нарисован японский меч. Возможно, имеется в виду что-то вроде сэппуку.

– Я скажу тебе одну важную вещь: у Мародера нет недостатка в мечах, хотя это и звучит безумно. Палатка четырнадцать.

Крупп выбрасывает окурок, затаптывает его.

– Вперед.

В тот момент, как они пересекают порог лагеря и проходят по дорожке между палатками один и два, что-то меняется. Ларк списывает это на то, что ему срочно нужно свежее кофейное вливание. Они поворачивают направо. Ларк мельком видит во внутреннем кольце низко опущенных тентов украшенное остроконечной крышей жилище Мародера – разрушенный и укрепленный металлоломом фермерский дом начала двадцатого века. От него веет атмосферой выехавшего на отдых автомобиля Безумного Макса: дни, когда он грабил города, остались далеко позади, и теперь некогда свирепый пустынник устало созерцает сумерки.

– Проклятые коты, – сплевывает Крупп.

И внутри Ларка словно что-то щелкает: постепенно угасающая и плывущая в ночи кошачья симфония перешла в новую фазу. Ему чудится, что кости внутри тела отзываются скрежетом на каждый новый вопль. Жилище Мародера скрывается за высоким сооружением, которое и палаткой-то называть нельзя – больше оно похоже на трехэтажный фанерный куб, к которому можно попасть, пройдя через туннель. Ларк был внутри этого строения ровно один раз, зимой, когда у Мародера, благодаря лекарств, начался приступ общительности. Эти три месяца Мародер был весьма предрасположен делиться всеми аспектами своей жизни с любым из своих номинальных друзей, которых в лучшем случае можно было назвать приятелями. Внутри куба расположено помещение с климат-контролем – там нет места для влажности, холода или сырости. В центре куба – как Ларк теперь в центре личного паноптикума – находится стеклянная витрина, в которой возлежит скелет первого и давно умершего кота Мародера, Пятачка.

Давняя и легендарная традиция, свойственная для всех чудаков города: пригласить Ларка полюбоваться на ценности, хранящие частицы странных маленьких жизней.

– Эй, Крупп, как звали того старика, чью облицовку дома мы…

– Священник!

– Тссс! Не думаю, что его так звали.

– Придурок, это мы называли его священником. Потому что он был о-о-о-очень похож на растлителя несовершеннолетних. Помнишь, как он пытался заставить нас пойти посмотреть на его…

– Туннель.

– Тссс… – Крупп кладет руку на плечо Ларку и резко останавливается. Они вслушиваются в темноту. Где-то вдали одна кошка решает напасть на другую: гудящие монотонные крики усиливаются, холодно и бесстрастно восхваляя схватку.

– Это просто кошки, – говорит Ларк.

– Я слышал что-то еще.

– Пошли. – Ларк резко сворачивает налево к палатке двенадцать. – Забираем что надо и сваливаем отсюда.

Палатка четырнадцать когда-то использовалась для циркового шоу с конями: внутри все еще висит реклама, выхватываемая светом от телефона Ларка: «Сено Ричардсона – лучшее сено с 1924 года».

– Не забывай об остатках фекалий. – Он на миг замолкает. – Но, думаю, мы можем получить их где угодно.

– Разве? – Крупп подходит к деревянным этажеркам, что больше его раза в два. Ларк зажигает свет. На полках – рапиры, кинжалы, кортики. Палаши, выкованные для реконструкции или для костюмированных ярмарок эпохи Возрождения. Шпаги, тренировочные рапиры, сабли для фехтования. Боевой топор – вероятней всего, это реквизит для фильма. А может, и нет.

– Где-то здесь должен быть самурайский меч, – говорит Крупп.

– Просто выбери что-нибудь.

– Я чувствую, что если мы поточнее выберем меч, это компенсирует всю нашу вольность, которую мы допустили с остальными материалами.

– Да ладно тебе, Крупп, я просто соберу все воедино и…

И теперь Ларк слышит, что же именно услышал Крупп минуту назад.

Скрип открывающейся и закрывающейся двери. Кошки замолкают.

Ларк выключает фонарик на телефоне. В палатке четырнадцать темно – лишь через откинутый клапан просачивается тонкий луч света, идущего от сторожевой башни.

Мгновение спустя кто-то неуклюже перекрывает этот луч света, и палатка погружается в полную темноту. Ларк чувствует запах бекона и жареного картофеля – тот, кто заявился сюда, весь день пировал завтраками от Роберты. В палатку вбегает одинокий кот, быстро и торжествующе сообщая:

– Мррроу.

В палатку проникает звук затрудненного дыхания:

– Что ты делаешь?

Голос звучит так мягко, что каждый раз кажется каким-то чудом. Раскатистые, сладкозвучные гласные, великолепные согласные. Голос ведущего на радио или какого-нибудь подкастера, отмеченного многочисленными наградами.

– Мародер, это Ларк и Уэйн Крупп, – тут же сообщает Ларк: не хватало, чтобы тот в темноте начал палить из дробовика.

– Младший, – уточняет Крупп.

– Ларк, – говорит Мародер. – Уэйн. – В голосе не звучит ни малейшего удивления. – Меня разбудили мои малыши.

– Эти кошки безумно громкие, – торопливо соглашается Крупп с глухими нотками сочувствия в голосе.

– Вы проделали дыру в моем заборе, – говорит Мародер. Ларк сглатывает. Даже в темноте он чувствует, что Крупп уставился на него. Они совершенно не рассчитывали, что это может случиться.

– Мародер, – говорит Ларк, – я знаю, это ненормально. Я знаю, и мне жаль. Всего мгновение – и я расскажу тебе, в чем дело. Можешь меня выслушать и просто как бы посмотреть на все со стороны? Мы сильно влипли.

– Мои малыши разбудили меня, и я наблюдал за вами на экранах.

В лагере воцаряется глубокая тишина. Наконец Мародер чуть смещается в сторону, и свет передвигается с одной стороны откинутого клапана на другую.

– Ты знаешь мою сестру Бетси… – говорит Ларк.

– Бетси. – Голос Мародера звучит грустно. – В последний раз, когда она заходила в мой магазин, у нее была течка, – сообщает ему Мародер. – Я чувствовал, как от нее исходит запах секса.

Ларк давит в душе волну гнева Пропавшего года. Он делает глубокий вдох и напоминает себе, что Мародер сейчас имеет явное преимущество.

– Должно быть, это было очень давно, – говорит Ларк, воспользовавшись моментом, чтобы взять себя в руки. Сколько раз он уже сбивал до крови костяшки пальцев, впечатывая их в череп какого-нибудь мудака, когда тот плохо отзывался о Бетси? – Сейчас она в большой беде и…

– Вы когда-нибудь смотрели фильм «Ад каннибалов»?

– Я смотрел, – говорит Крупп. – Как раз когда тащился от «Ликов смерти». – Он, кажется, весьма обрадовался возможности хоть как-то начать взаимодействовать с Мародером. – И каждый раз он казался мне жутким дерьмом.

– Тебе понравилось.

Снова тишина. Крупп, очевидно, понятия не имеет, как ответить.

– Да? – Ларк скорее предлагает, чем соглашается.

– Они убивают большую черепаху мачете, – говорит Мародер. – Это не спецэффект. Я смотрел его сегодня пять раз. Меня тошнило.

Ларк взглядом умоляет Круппа, чтобы тот не ляпнул нечто очевидное и они бы просто попытались уйти.

– Тебя тошнило, но ты смотрел это пять раз? – выпаливает Крупп.

– Я не принимал душ, – говорит Мародер. – У меня вспотели ноги. Когда они убивали черепаху, моя промежность пахла тестом. Я потер ее пальцем, а затем поднес его к носу, и ее запах превратился в запах мертвой черепахи.

– Хм… – Крупп произносит это таким тоном, будто откровение о промежности, пахнущей тестом, навело его на какие-то размышления. Ларк уверен: если бы ситуация не была такой ужасной и они сейчас бы просто устраивались на своих местах в «Абажуре», Крупп бы заявил: «Это звучит так, словно мы слушаем какое-то долбаное радио из альтернативной реальности».

– Я плакал, – говорит Мародер.

– Это действительно звучит грустно, – соглашается с ним Ларк. – Эй, помнишь, как я утром принес тебе завтрак и забрал за это ту жестянку?

– Да, – говорит Мародер. – Но я не приглашал тебя к себе в гостиную.

Снова наступает тишина. Уставший Ларк изо всех сил, отчаянно напрягая разум, пытается собрать воедино все, что им только что сказал Мародер.

– Ты называешь это место своей гостиной? – говорит Крупп. – Весь этот лагерь, или только эту палатку, или…

– Надо говорить элегантнее. Гостиная, – уточняет Мародер. – С британским прононсом.

Он заходит в палатку. На мгновение его тело заполняет проход, полностью перекрывая свет. Ларк напрягается, пытаясь разглядеть, не вооружен ли он, но в помещении слишком темно. За его спиной, на улице, кошки вновь запевают хором. По палатке разносится вонь от завтраков, которых оказалось слишком много для одного человека.

– Ночью всегда приходят по двое. – Мародер шагает вперед, и у него за спиной снова появляется свет. Теперь он – горный силуэт, существо из легенды с Катскиллских гор, решившее постучаться ночью в окно вашей хижины.

Ларк чувствует, как Крупп медленно, обдуманно скользит вбок. Приближается к полкам с клинками. Мародер извлекает из глубины своего нутра огромный комок мокроты и сплевывает в грязь. Ларк безмолвно умоляет Круппа не шевелиться – у него возникает внезапное и ужасное озарение, что Мародер может видеть в темноте.

– Мародер, – осторожно начинает Ларк. – Мы знакомы долгое время. Ты знаешь, как сильно я ценю наши отношения. Я бы никогда не попытался их разрушить.

Мародер вздыхает. Кажется, что его тело чуть обвисает.

– Я видел на экранах, как вы пришли и ходили здесь. Мои малыши видели все.

– Ты прикрепил камеры к кошкам? – спрашивает Крупп.

– Помнишь, я говорил, что Бетси попала в беду? – уточняет Ларк. – Ее похитили, и единственный способ спасти ей жизнь – сделать скульптуру.

– Похоже на ложь, – мягко замечает Мародер.

– Понимаю. – Ларк пытается скрыть нервозность в голосе. – Но я клянусь тебе жизнью Бетси и своей жизнью, что это правда. Разве я тебе когда-нибудь врал?

– Я тебя совсем не знаю.

– Мародер, – говорит Ларк. – Часы тикают, а у меня действительно нет времени сейчас все это объяснять. Опять же, ты меня знаешь, мы сотни раз общались у тебя в магазине. Я твой лучший клиент!

– Ты обокрал меня, – говорит Мародер.

– У меня не было времени на то, чтоб вытаскивать тебя из постели и торговаться за каждую мелочь, понимаешь? Обещаю, когда все закончится, я компенсирую тебе во много…

– Ты превратил меня в черепаху, – говорит Мародер. – Ты разрушил мою жизнь на глазах моих детей.

Он делает еще один шаг вперед. По оценкам Ларка, бросься он на них как полузащитник, которым некогда был, и добрался бы до них за три секунды. Ларк понятия не имеет, как заставить его отойти в сторону. Он подозревает, что существует волшебная фраза, какое-то ключевое слово, позволяющее повернуть разговор в нужную сторону, открыть разумный путь к разрешению проблемы, но сейчас понятия не имеет, что это может быть. Возможно, Мародер вообще его не слышит.

– Ты спишь, – выпаливает Ларк. Он слышит, как стоящий слева от него Крупп шумно втягивает воздух, удивляясь столь внезапной смене темы.

Мародер молчит, и это вдохновляет Ларка продолжить.

– Сейчас ты в безопасности спишь в своей постели. Твои дети тоже спят.

Тишина.

Затем Мародер начинает смеяться. Ларк немеет: раньше он никогда не слышал, чтобы Мародер хотя бы хихикал.

– Сработало, – в голосе Мародера слышится изумление.

Ларк теряет дар речи. Мародер столь внезапно оживает, что Ларк невольно задается вопросом, а не он ли спит сейчас на самом деле.

Это многое бы объяснило.

– Что сработало? – спрашивает Крупп.

– Я контролирую этот мир, – говорит Мародер.

Черт, – думает Ларк. – Это не та разновидность сна.

– Я в полном сознании, – говорит Мародер. Огромные костяшки пальцев хрустят, как выхлоп пикапа. Кошки воют. – Как в том фильме «Клетка», а я словно Винсент Иннофрио.

– Д’Онофрио, – поправляет его Крупп.

– Я могу зацепить ваши кишки вертелом и, медленно вращая его, вытянуть их из вас! – Мародер смеется, и в голосе его звучит ликование ребенка, попавшего в парк развлечений. На чем бы мне сейчас прокатиться?

– А, на хер все это, – говорит Крупп. Раздается металлический лязг: он шарит в темноте в поисках оружия. Мародер смеется, кашляет, сгибается пополам, чтобы отдышаться. Ларк пятится к другу. Глаза уже привыкли к темноте, но рассмотреть что-либо все еще трудно. Нужно схватить оружие – но что, если пальцы сомкнутся на остром как бритва лезвии?

Он всегда боялся, что из-за какого-нибудь нелепого несчастного случая лишится не жизни – это не так уж и страшно, – а самой возможности, способности восстанавливать ее после любого краха.

– Ты хороший человек, Мародер, – говорит Ларк. – Ты важная часть сообщества. Я горжусь тобой.

Мародер выпрямляется. И то, с какой скоростью он берет себя в руки, пугает.

– Сообщество таково, каким я хочу его видеть.

Ларк невольно гадает, кем же надо быть, чтобы так легко оборвать все нити, связывающие тебя с людьми. Сейчас, внутри палатки, на него буквально давит чувство вины и в голове эхом раздается последнее слово, прозвучавшее в «Золотом абажуре»: «мудак».

Все считают Мародера неприятным типом, и по мере того, как годы все дальше уводят его чувства от приемлемых стандартов бытия, отвращение к нему лишь усиливается. Держа торговца на расстоянии, город культивирует его «неприятность», позволяет ей распуститься пышным цветом. Ларк пытается вспомнить: а было ли так, чтобы, торгуясь с Мародером, кивая и улыбаясь во время его разглагольствований о тонкостях винтажной порнографии, он не ждал в душе, когда же этот разговор окончится и он умчится прочь с такой скоростью, что, будь это мультик, позади бы осталось лишь нерастворяющееся облако пыли. Ларк сейчас напоминает Мародеру о сообществе, но разве он сам не является его частью? И разве он не должен, как его часть, помочь таким бедолагам, как Мародер, вернуться на рельсы, помочь им обрести опору? Когда Мародер устраивает свои ужасные провокации, не происходит ли это в том числе и из-за того, что все так долго закрывали глаза на его потребности, что…

В палатке четырнадцать, заглушая внутренний голос Ларка, загорается свет. Мародер стоит перед ними, держа в руках две нити праздничных гирлянд и соединяя их между сжатыми кулаками. С распорок палатки свисают мягко светящиеся белые шары.

Мародер полностью гол и безволос, как личинка. Макушка лысой головы почти достает до тента. Из затененных складок промежности торчит эрегированный пенис. Запавшие глаза перебегают от Ларка к Круппу, замахнувшемуся на него длинным тупым бесполезным тренировочным мечом.

Мародер ухмыляется:

– Да будет свет.

В звенящем в каждой жилке порыве страха Ларк задается вопросом, насколько далеко может зайти хозяин лагеря. Ведь еще сегодня утром сидящий за потертым оргстеклом своего киоска, по обыденному неприятный Мародер вел себя достаточно нормально, чтобы продавать туристам деревенские безделушки.

Крупп, размахивая мечом en garde, пытается имитировать голливудскую боевую стойку. Мародер мог хотя бы заценить это. За спиной Круппа – стеллажи и полки, забитые всевозможными клинками: большинство из них давно потускнели от ржавчины. Среди них есть даже несколько печально известных ножей, знакомых ему со времен старшей школы, когда он подрабатывал в продажах.

Мародер откидывает в сторону нити гирлянд и вскидывает руки ладонями вверх, будто купаясь в славе, которая видима лишь ему. Он закрывает глаза. Эрекция никуда не пропала.

– Ларк, – шипит Крупп, рассчитывая, что ушедший разумом в иной мир Мародер не услышит его, – может, проползем под ним? – Он тычет пальцем в брезентовую стену палатки.

Ларк смотрит на мечи.

– Или прорежем дыру.

Мародер открывает глаза.

– Стены этого места сделаны из стали.

– Гм, – говорит Крупп. – Хорошо.

Он отбрасывает тренировочный меч и берет мачете. Проходит меж стеллажей с обугленными кусками металла, похожими на обломки после автомобильной аварии, подходит стене, вонзает мачете в ткань, и оно легко пробивает стену палатки. Крупп начинает резать сверху вниз.

Мародер на мгновение выглядит озадаченным. Затем, не говоря ни слова, опускает плечи и мигом преображается в перспективного полузащитника Первого дивизиона, каким он был двадцать лет назад. И, прежде чем Ларк успевает хоть как-то отреагировать, Мародер, разбрасывая босыми пятками комья грязи, бросается прямо на Круппа.

И в этот момент Ларка наотмашь бьет воспоминание о том, как же на самом деле зовут Мародера, о том, кем он был до того, как стать таким.

– Бенджамин! – кричит Ларк. – Хватит!

Почему он вообще решил, что это и будет то волшебное слово, которое сможет остановить эту безумную силу? Никакого эффекта. Бенджамина не существует. Мародер продолжает мчаться вперед.

Крупп, никогда раньше не наносивший удара ножом живому существу, рефлекторно отбрасывает мачете в сторону – даже когда он оказывается лицом к лицу с Мародером, инстинктивное желание не стать убийцей перевешивает чувство самосохранения.

Ларк успевает сделать всего пару шагов, а Мародер уже сталкивается с Круппом. Оба они движутся удивительно плавно: сшибаются, на пике удара застывают в воздухе, а затем инерция Мародера уносит их вперед. Массивное плечо, размером с голову Ларка, упирается в живот Круппа. Тот падает в грязь, раскинув, как зомби, костлявые конечности. Гремит металл. Мигают праздничные огни.

Мгновение спустя Ларк оказывается рядом с ними, хотя понятия не имеет, что делать. Непристойно гладкая и мускулистая задница Мародера кажется странно квадратной. Крупп буквально погребен под его плотью, и крики его едва слышны.

– Отпусти его! – рявкает Ларк. В голове мелькает видение, как он вонзает меч прямо в поясницу Мародера, пригвождая обоих к земле, словно диковинный сэндвич.

В голове все нарастает давление. Уже не раздумывая, Ларк хватается за рукоять длинного прямого ножа, инкрустированного обломками грязной кости.

– Я предельно серьезен, Мародер. Немедленно вставай.

С удивительной элегантностью Мародер впечатывает кулак в грязь и тяжело поднимается на ноги. Поднимает Круппа вертикально за шею и отрывает его от земли. Крупп брыкается в воздухе: кеды-конверсы кажутся размытым грязно-белым пятном, он цепляется ногтями за мясистые пальцы, удавом обвившиеся вокруг его горла. Лицо посинело, как слива, глаза навыкате.

Кошки мяукают, воют и плачут.

Ларк замахивается ножом, рукоять скользит в его ладони, лезвие застывает в футе от шеи Мародера. Подайся он чуть вперед – и клинок вонзится в яремную вену. В голове всплывает старая жесткая максима: «Не целься ни в кого, если не готов выстрелить», – и он задается вопросом, применимо ли это к ножам, потому что ударить клинком он точно не готов.

– Я не шучу, Мародер, отпусти его сейчас же, или я порежу тебя на хер.

Все замирают – даже ноги Круппа перестают бешено брыкаться. И Ларк задается вопросом: что сейчас сделает Мародер и что он сделает в ответ? Что произойдет дальше и как это отразится на Бетси?

Похоже, эта версия – «Выбери свое собственное приключение» – ведет к смерти, как, впрочем, и любые другие сейчас.

К огромному облегчению Ларка, Мародер разжимает руку. Крупп падает на землю и, хватая ртом воздух, сворачивается калачиком. Ларк отбрасывает нож в сторону и подходит к другу. Опустившись на колени, кладет руки на костлявое тело Круппа, понятия не имея, что делать и как помочь вдохнуть.

– Я не сплю, – говорит Мародер.

Ларк смутно осознает, что Мародер уже сидит на верстаке, его пенис безвольно обвис.

– Я не сплю, – повторяет он.

– Я в порядке, я в порядке, – хрипло твердит Крупп. Бережно проводит рукой по нижней стороне своей челюсти: именно этой частью кости он сейчас опирался на руку Мародера, и именно она сейчас и поддерживала все сто сорок пять фунтов веса его тела в воздухе. – А вот чувствую себя не очень.

Ларк бросает на него взгляд:

– Насколько все плохо?

– Не думаю, что что-то сломано. – Крупп садится, делает несколько судорожных вдохов. – Жить буду. – Он морщится, кладет руку чуть ниже сердца, у картинки с изображением черепа Данцигского дьявола. Ларк чувствует, как по нервам бьет запоздалый всплеск адреналина, и никак не может заставить себя перестать бросать взгляды по сторонам. Вот инкрустированный костью клинок, вот синяк, расцветающий на хрупкой шее Круппа, вот слабая фигура Мародера, обвисшего на верстаке и смотрящего куда-то далеко вперед, за тысячу ярдов от палатки, забора, города, уставившегося на какой-то мир, известный лишь его расстроенным нейронам.

– Ты был прав, – говорит Ларк. – Ничто уже не будет прежним. – Он помогает Круппу подняться на ноги и берет инкрустированный костью клинок – раз уж все остальное подошло для «Бессонницы», то и это сойдет. Мародер все так же тушится в своем неверии, словно источает какой-то кислый жар. Ларк задается вопросом, что бы он сделал, если бы Мародер не разжал пальцы на шее Круппа? Ткнул бы его ножом?

И тогда… Горькие слова, что пути назад уже не будет. Палатка забрызгана артериальной кровью. Вечное осознание, что ты убийца. Тяжесть на душе. Невольное понимание поступков героев фильмов. Обыватель, вынужденный так поступить. Полуторачасовая арка из мести и случайностей. Но что происходит потом? Как можно вообще вернуться к обыденной жизни, совершив убийство? Разве можно после этого просто сидеть и слушать музыку, или смотреть фильм, или отправиться на заправку за шоколадкой и «Доктором Пеппером»?

Ларк и Крупп, поддерживая друг друга, направляются к выходу из палатки, чувствуя себя побитыми кошками.

Сзади что-то бормочет Мародер.

– Что? – оборачивается Ларк.

Мародер даже не пытается на него посмотреть:

– Я больше не желаю тебя видеть.

– Ну да. Городок для этого слишком мал.

В предрассветный час Хребет – средоточие странных воспоминаний. Вот Ларку и Круппу шестнадцать, середина лета, и они вместе с молодежью, теми, кто постарше, и прочими городскими обывателями двадцати лет с небольшим, распивают пиво на вечеринке. Вокруг царит освещенный кострами хаос, Крупп теряет свой шлепанец, а раздевшийся до пояса ухмыляющийся Ларк впервые в жизни залпом пьет бутылку пива.

Вот Ларку семнадцать. И он, такой же мартовской ночью, как эта, паркуется на автомобиле высоко в горах, спрятавшись меж сосен, а рядом с ним – Кара МакГи, которая впоследствии станет одним из создателей приложения для знакомств, потом будет выгнана из компании советом директоров, создаст новое, выведет наличные и уйдет на пенсию в тридцать четыре года, осев в поместье в Напе, где ныне над задним входом возвышается одна из созданных Ларком статуй из проволоки и дерева – он нахально назвал эту скульптуру «Поцелуй»: Кара никогда не признавала, что это какая-то шутка для своих, но щедро ее оплатила.

И вот два десятилетия спустя Ларк и Крупп вытаскивают из кузова пикапа последний предмет, спускаются по вытоптанной за долгие годы ногами множества подростков грунтовой тропке и выходят на поляну у края обрыва. Рассвет еще не занялся, но звезды на ночном небе уже гаснут.

– Могу я спросить тебя кое о чем? – Крупп изо всех сил напрягается, пытаясь удержать свой край раковины, на фарфоре все еще видны прилипшие куски пастельного гипсокартона. Приятели наконец выходят из зарослей вечнозеленых растений. Рассвет обещает быть ясным, – думает Ларк. Они ставят раковину на край кучи похищенного металлолома.

– Тебе не обязательно спрашивать, можешь ли ты меня о чем-то спросить, – говорит Ларк. – Можешь просто спросить, и все. – Он вытирает ладони о пуховую куртку.

– Ты действительно собирался зарезать Мародера? – хрипит Крупп.

Ларк бы предпочел, чтобы тот помолчал: приятеля безумно жалко – видно, что каждое слово, вырываясь из поврежденного горла, причиняет дикую боль. И еще неизвестно, что там у него с грудиной – сила удара, когда Крупп упал на землю, была по меньшей мере в триста фунтов.

Ларк смотрит на отвесные скалы по ту сторону иссохшего ущелья.

Думает о последних минутах ван Лимана и о неподвластной времени местной шутке: в Уоффорд-Фоллсе нет водопадов.

– Я не собирался стоять там и просто смотреть, как он тебя душит, – говорит Ларк, и в наступившей тишине они оба понимают, что это не ответ.

– Я рад, что тебе не пришлось этого делать, – говорит Крупп.

– Я тоже.

На вершине утеса по ту сторону пропасти виднеется какое-то движение: у самой линии деревьев ползет неизвестная лесная тварь.

– У него очень странный член, – говорит Крупп.

– Думаю, в такой ситуации любой член смотрелся бы странно.

– Могу я спросить тебя кое о чем еще? – Свет от телефона Круппа выхватывает из темноты раскрытую Псалтирь, которую тот держит в левой руке.

– Еще раз – просто спрашивай.

– Это следующая часть скульптуры…

– «Червь, пожирающий плоть Дохлого Пса».

– Как мы будем ее делать? Я имею в виду, ограбление Мародера – это просто цветочки по сравнению с тем, что нам придется сделать для второй части.

Ларк разглядывает разбросанные по камням и по жухлой траве материалы. В душе поднимается что-то, похожее на отчаяние, – подобно приливной волне, зародившейся далеко в море и набирающей силу от эпического отката. Сейчас он чувствует, как она зарождается у него под ногами, гудит в древнем магматическом ядре под Уоффорд-Фоллсом. Он поднимает глаза к ночному небу и подумывает произнести молитву, но все же молчит. Разве ее кто-нибудь услышит?

– Не знаю, – признается он. – Давай пока разберемся с этой частью.

– Думаю, только это и остается, – говорит Крупп, жестикулируя, как музейный гид. – Скульптор уже прибыл.

Они еще раз возвращаются к пикапу, чтобы перенести то, что Ларк в спешке забрал из своей студии для работы: огнестойкие перчатки, кожаный фартук, портативный сварочный набор с тепловым пистолетом мощностью одиннадцать ампер, сухое горючее для расплавки «жира», защитные очки, различные зажимы и щипцы, молотки и гвозди, плоскогубцы, кусачки, рашпили, стамески и болгарки.

Монтировку и динамометрический ключ, потому что Ларк и сам, на хер, не знает, что делать.

Вернувшись на поляну, Ларк чувствует себя марафонцем, готовящимся к бегу по новой трассе. То, что в домашней студии стало для него второй натурой, теперь должно быть применено на новом месте. Это все равно что пытаться заснуть в незнакомой кровати у кого-нибудь в гостях – прежде, чем это получится, придется постараться.

Он спокойно приступает к работе. Крупп с фонариком следует за ним, предугадывая его движения. По негласному согласию они находят практически ровное место, у самого края обрыва: проплешину на Хребте между зазубренными позвонками скалистой местности. Ларк размещает сухое горючее на походной печи. Крупп ставит первую канистру с украденным воском поверх металлической решетки. От выложенных материалов до этой открытой «студии» около двадцати футов – этого как раз достаточно, чтобы Ларк почувствовал какую-то имитацию отточенного за множество лет процесса творения, минимизации индивидуальности каждого объекта и его прежних функций, усиливающейся по мере того, как он переносит эти предметы к точке сборки.

Он устанавливает портативную Bluetooth-колонку на плоский камень и включает Шостаковича. Что такого в этом созданном русским композитором диссонансе? Отчего его при этих звуках посещает муза? Звуки вступительного largo будто бы вырываются из динамика, проворно перебрасываясь, как обреченные лемминги, через Хребет, к сухому руслу ручья, виднеющемуся далеко внизу, чтобы рассыпаться на миллион скрипичных всхлипов.

Крупп высвечивает фонариком страницы книги, и Ларк обращается к Псалтири, чтобы в последний раз взглянуть на «Бессоницу», прежде чем он освободится от книги и начнет творить на своих собственных условиях. Несомненно, именно поэтому его и выбрали для выполнения этой задачи.

Если бы предполагалось, что «Безмолвные гимны» могли стать инструкцией для любых рук, даже Гамли мог бы собрать скульптуру. Но в этом и заключается разница между конструированием и созиданием. Ларк предпочел бы отрубить себе руки, чем начать прилюдно обсуждать, что именно делает его настоящим творцом. Ему понадобилось целое десятилетие, чтобы начать употреблять этот термин применительно к себе, не чувствуя, как лицо горит от стыда, – но было бы до неприличия самоуничижительно отрицать, что он не один из них.

Работодатели Гамли похитили Бетси не потому, что им нужно принудить его заниматься скульптурой, а потому, что им нужен был и сам скульптор. Последнее напутствие Гамли звучало как «Создай все сам».

Ларк закрывает книгу. Каркас грядущих ужасных событий – серия несчастий и исцелений. Он представляет, как чумные доктора из Старого Света нисходят на изображение фламандского города, созданного ван Лиманом, как от костров, на которых сжигают зараженные трупы, тянется дым. Набитые травами клювы птичьих масок, что должны хоть как-то спасать от зловония. Трое врачей в мантиях, приближаясь к очередному городу, пересекают затерянную пустошь под пепельным небом: долгий утомительный путь через море покойников и людей, утративших надежду.

Под звуки Шостаковича он один за другим укладывает кирпичи, поливая их «жиром» для связки. Он, насколько может, очищает свой разум, позволяя схемам Псалтири свободно кружить где-то рядом, их присутствие не надоедливо, это структура, которая парит над процессом, не пытаясь направить его работу своей слишком тяжелой рукой восемнадцатого века.

Но вот что действительно закрадывается в его душу, так это чувство вины. Страх, что в глубине души он способен действительно войти здесь и сейчас в ритм творчества и что это очень плохо говорит о нем самом. Что он способен получать удовольствие от этой работы. И даже сейчас, работая под принуждением, стараясь спасти жизнь сестры, он не может не поддаться давлению, которое, кажется, всегда собирается у него между глазами, как будто импульс творить скапливается в лобной доле и проталкивается через кожу лба. Головокружение, похожее на то, что он чувствовал, когда в детстве катался на эскалаторе в торговом центре, наблюдая, как ползущие ступеньки поглощаются полом.

Воск застывает большими недостойными комками, просачиваясь между кирпичами, размещенными так, что в итоге нет даже намека на стену. Ларк автоматически начинает проникаться растущим ощущением застывшей во времени деконструкции – этим он воспользуется, чтобы «Бессонница» несла на себе отпечаток его творения. Этот лейтмотив хватает его челюстями и тянет вперед, застывая, как остывший воск. Концептуальная основа, предложенная ван Лиманом, использована им как трамплин: понятие причины и следствия, болезни и лекарства, вывернутые наизнанку. Молекулярная гастрономия – суп наоборот, где лапша жидкая как слизь, а куриный бульон загустел до камня.

С помощью Круппа Ларк устанавливает радиатор на кирпичный фундамент, чтобы он выглядел так, словно органично вырос из него. Затем они берут кувалды и на куски разбивают детский гробик.

Запустив сварочный пистолет и оставляя царапины на лакированном дереве, Ларк опаляет внутреннюю подушку. Он пытается, не заглядывая в книгу, вспомнить подробное описание ван Лиманом процесса творения: упоминается ли там тематическая последовательность в порядке используемых материалов? Интересно, ждет ли Ларка жестокая расплата, если он вдруг использовал неправильные элементы из захватывающих дух описаний ван Лимана. Впрочем, если бы существовала опасность, что он слишком близко примет к сердцу текст Псалтиря, Гамли бы предупредил его не заходить слишком далеко. Как бы то ни было, пути назад уже нет. С привычной небрежностью он вбивает в подушку и стенки гроба восьмидюймовые гвозди. И теперь дополненные и переделанные детали фактически вывернутого наизнанку гроба разбросаны по всему радиатору, как подарки под рождественской елкой.

На востоке по небесам разливается парабола света: все выглядит так, будто кто-то приоткрыл ночью дверцу холодильника. Ларк отвечает этой вспышке сварочным пистолетом – полосой смертельно синего жара, которая сейчас соединит каркас кровати с разобранным токарным станком – старыми, округлыми и консольными кусками стали, размягчающимися под воздействием дуговой вспышки. Деревья, растущие на Хребте, кишат голубыми сойками, малиновками и синицами – их тонкие резкие крики контрастируют со скрежещущими басами симфонии. Его тревожит сама мысль о том, что должно произойти, что ему придется приваривать к этому громоздкому каркасу мягкое, извивающееся вещество, – и он отодвигает эту мысль в сторону. Слишком многое еще предстоит сделать. Под кожаным фартуком выступил пот. Крупп подходит к краю Хребта и долго смотрит вниз. Вернувшись к Ларку, остановившись подле неоконченной «Бессонницы», он кажется задумчивым и печальным: уже достаточно рассвело, и на шее, которую он лениво потирает, отчетливо виден отпечаток массивной руки Мародера.

Ларк нажимает на спусковой крючок, и пламя исчезает. Подняв защитные очки, скульптор оценивает свое творение. Оно постепенно принимает форму чего-то, что кажется одновременно неизбежным и безумным – все, как и требует настроение Псалтири и сумасшедших заявлений ван Лимана.

Крупп листает Псалтирь, читая его строки при свете утра:

– «Не бойтесь выставлять позорное на всеобщее обозрение. С робостью в душе этот безмолвный гимн не выполнит своего предназначения». – Крупп рассматривает незавершенную скульптуру. – Я определенно не сказал бы, что тут есть какая-то робость.

Ларк понимает, что не способен издать ни звука. Он уже отбросил всякий стыд и полностью захвачен процессом творения. Он подходит к пишущей машинке с динамометрическим ключом, и вскоре у его ног валяются рычаги. Крупп расплавляет еще несколько свечей, и Ларк втыкает рычаги в воск, налитый в раковину. Присоединив раковину к радиатору и к каркасу кровати с помощью принесенных из дома жестких полосок кожи, он обматывает проволоку вокруг тисков, создавая из нее подобие тернового венеца. Он как раз созерцает сковороду и огнетушитель, когда в небе вдруг слышится гул. Ларк и Крупп поворачиваются как раз вовремя, чтобы увидеть, как над линией деревьев поднимается изящный маленький беспилотник. Когда он падает вниз, а затем вновь замирает, чтоб рассмотреть статую, его четыре ротора кажутся размытым пятном.

Ларк думает о наблюдающих за его продвижением зрителях, находящихся по другую сторону от камеры дрона. Дрон, бесстрастно наблюдая за ним, парит как плавающий глаз, и в каждом его движении чувствуется чистое осознание, что именно за этим он и прилетел. Это продолжение сводящего с ума делового спокойствия Гамли, напоминающее ему, что он играет определенную роль в обмене.

Он еще ни разу не работал так, чтобы ему заглядывали через плечо. Даже Бетси, которая заходила к нему в студию и выходила из нее, делала это так безмятежно, что казалось, будто она просто ищет потерявшийся мастихин.

Ларк поднимает огнетушитель и подумывает, не запустить ли им в беспилотник, но вместо этого просто показывает зависшей камере средний палец. Крупп – что очень приятно – следует его примеру. Они стоят так несколько мгновений, добрых десять секунд посылая зрителям сообщение «пошли вы на хуй», а затем Ларк поворачивается обратно к «Бессоннице». Сейчас ему надо повторно войти в нужное настроение, восстановить состояние потока. Его, конечно, и раньше отрывали от работы. И каждый раз он боится, что от этого в творении появится некий шов – очевидная демаркационная линия в работе, нарушение техники, которое сведет все произведение к чему-то посредственному. Этот страх сохраняется, несмотря на сотни готовых изделий, в которых нет ни малейшего намека, что в какой-то момент в дверь постучался разносчик пиццы или Ларк попросту остановился, устав смотреть на свою работу.

Это могла понять только Бетси.

Он подавляет всплеск гнева. Затем снимает защитные очки и начинает присоединять огнетушитель к радиатору простым краевым швом, чтобы тот выступал вперед как пушка. «Бессонница» приобретает слегка воинственный вид, обретает некое воинственное качество, которое, как ни странно, вполне ему подходит. Усталый разум Ларка связывает это с Шостаковичем и жестокостью Восточного фронта.

Сейчас уже играет новый струнный квартет, исполняется какой-то опус позднего периода, наполненный переливами грустного альта, делающими мелодию похожей на поминальную. Утренний свет заостряет края скульптуры. Ларку кажется, что он уже сам определяет внешний облик статуи. Он почти забыл схемы в Псалтири. Сама книга кажется ему всего лишь плодом полузабытого сна.

Он ошеломлен, обнаружив, что уже присоединил к статуе чугунную сковороду, умудрившись каким-то образом изменить ее внешний облик.

– Крупп, помнишь, когда я сделал это? – Он указывает на ручку сковороды, торчащую между фрагментами детского гроба, словно заключенную в затвердевший воск из красного обета. Крупп не отвечает, Ларк поворачивается к нему – и обнаруживает что приятель спит у подветренной стороны Хребта, там, где он загибается внутрь, как хаф-пайп[17]. Колени прижаты к впалой груди, губа отвисла, тонкая струйка слюны застыла на коже и одежде.

Ларк снимает кожаный фартук и набрасывает его на Круппа. Тот шевелится и что-то бормочет во сне. Нитка слюны обрывается и падает вниз.

Ларк отступает к завалам материала. Теперь там остался всего один предмет – инкрустированный костью нож, который он приставил к горлу Мародера. Сняв термостойкие перчатки, Ларк берет клинок. Бросив взгляд на зависший беспилотник и быстро, абсурдно прикинув, каковы шансы, что он сможет поразить его этим ножом, он обходит вокруг «Бессонницы», оценивая при свете дня свое творение. Он напоминает себе, что скульптура еще не закончена – стоит вспомнить «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса», и к горлу подкатывает тошнота. Все это будет позже, но сейчас уже есть предварительное чувство выполненного долга.

Это не совсем удовлетворение. Даже в эту минуту, когда он окидывает взглядом творение, его внутренний критик выискивает недостатки. Но он готов признать, что к этой работе Ларк чувствует вполне доброжелательное отношение. Пожелай он сейчас использовать тон редакционной коллегии «Арт-форума», и он бы начал описывать статую с точки зрения исходящей от нее энергии. Панковская, или, по крайней мере, постпанковская. Сквозь небрежную атмосферу скульптуры прорывается строгость композиции. Захватывающее построение мира, логика мечты, внутренний язык.

Он качает головой. Можно придумать что угодно. Сейчас оно все выглядит чертовски праведно, особенно на этом заброшенном утесе. Это ощущение балансирования на грани, джаз-фьюжн-группа, играющая в семь четвертей, где музыка вот-вот развалится на части – и лишь барабанщик способен собрать ее воедино. Может быть, – думает он, – ван Лиман действительно на что-то натолкнулся. Может быть, в конце концов, все это не такое уж безумие. Твое здоровье, старый фламандский ублюдок.

Он крадется вокруг скульптуры, примеривая на себя роль осторожного воина, выстраивая финты и уколы в архитектуру общей внешности, словно пытаясь замаскировать тот момент, когда он будет готов нанести удар. Он смотрит на беспилотник. Он хочет, чтобы Гамли увидел это. Вот! Там, где каркас кровати встречается с радиатором у обломка детского гроба. Он погружает лезвие в глубину скульптуры. Раздается скрежет металла о металл, от боли немеет запястье, и он разжимает ладонь. Рукоять клинка блестит в утреннем свете. Попавший в цель клинок дрожит и застывает неподвижно.

«Бессонница» завершена.

Беспилотник спускается от линии деревьев и скользит над скульптурой. Ларк ожидает, что он будет качаться из стороны в сторону, разглядывая работу, но тот продолжает свой полет. Ларк поворачивается, чтобы проследить за его траекторией, и видит, как дрон взлетает над краем утеса, с жужжанием перелетает через пропасть, направляясь к отвесным гранитным скалам. Только что взошедшее солнце бьет в глаза. Но за мгновение до того, как Ларк отворачивается, в верхней части затертого эрозией канала вспыхивают яркие калейдоскопические пиксели. Ларк прикрывает глаза, не в силах рассмотреть крошечную точку посреди этого яркого блеска.

– Крупп! – окликает он. – Проснись!

Но Крупп не шевелится, а Ларк все смотрит горящими глазами на зарю нового дня, и «Бессоница» поселяется позади него. Свет пожирает дрона, и Ларк задается вопросом, является ли увиденное игрой его разума или все на самом деле так и есть…

… – Вода, – говорит Хелена, постукивая в совершенстве наманикюренным ногтем по изогнутому экрану размером со всю эту долбаную стену. Затем она произносит это снова, пробуя его на вкус языком, перекатывая слово во рту, смакуя его подобно отборной говядине вагю, привезенной с принадлежащего Бельмонтам ранчо для разведения крупного рогатого скота, рядом с которым на просторах трех сотен нетронутых рукою человека акров Вайоминга расположен роскошный спа-центр: – Вода.

Гриффин откидывается на спинку стула и закладывает руки за голову. Его подмышки вспотели, колени ослабли, все внутри превратилось в желе и прочая, прочая, прочая. В прошлом году он пытался что-то сделать со своим потоотделением, но ничего не вышло. Насколько я понимаю, он всегда сильно потел.

– Действительно, вода. – В его голосе звучит какое-то театральное благоговение.

Сейчас они не в том кинозале, где смотрели «Жестокие игры» или тысячу других фильмов. Эта комната, откровенно говоря, просто обалденная. Нужно отдать должное. Здесь чувствуется уют гостиной с телевизором из «Безумцев» – в таких обычно слушают пластинки с клевыми приятелями из центра и воркуют с любовницей. Но вместо кучи прекрасных старых реликвий середины века в этой комнате находятся раскладные кровати, похожие на увеличенные версии тех, что ставятся в международных самолетах первого класса, на которых летают богачи. Мне удалось побывать в таком только раз, когда я летала в Лондон, чтобы встретиться с парнем из A&R, страдавшим недугом, характерным для женатых парней сорока с лишним лет: это когда вы встречаетесь с ним взглядом, и его глаза тут же опускаются – без сомнения, это исключительно из-за болезни! – чтоб потом держать их исключительно на уровне вашей груди. Бедный Энтони. С этим заболеванием, должно быть, очень сложно смотреть фильмы. Если бы у него был доступ в будуар Бельмонтов, он мог бы устроиться на этом подобии кровати и дать отдых глазам.

Комната, в которой мы сейчас находимся – Бельмонты буквально в, а я в своем странном смежном сосуществовании, – больше похожа на бункер и вызывает у меня желание использовать такие слова, как «протокол», «тактический» и «уровень боеготовности». Как будто я участвую в драме на канале CBS, повествующей о команде экспертов, и я одна из тех девиц, что рассказывает симпатичному, но социально неконтактному программисту, что можно улучшить. Эта комната находится в самой глубокой части комплекса. Стены сделаны из какого-то полимера (я сама это придумала – не знаю, что это такое, но они выглядят так, как будто служат какой-то цели: изоляции, шумоподавлению или блокированию сигнала). В эту комнату многие годы можно было попасть с помощью трех лифтов. Первый из них поломался на хер через несколько лет после того, как я тут застряла. Это были первые дни, когда здесь появился Лейф, и каждая неделя тогда была полна хаоса – причем каждый раз разного. Лейф стал своего рода живым воплощением справедливости для Хелены и Гриффина. На самом деле из этого получилась бы хорошая драма на CBS – Что случится, если человек, которого вы похищаете, такой же психопат, как и вы? Начинаются странности! Странности, с которыми эта мафия в штанах цвета хаки все еще борется, хотя прошли уже годы. Время от времени кто-нибудь из этих застегнутых на все пуговицы говнюков направляется, чтобы отремонтировать старую резиденцию, где на некоторое время был заперт Лейф, и говнюк, о котором идет речь, появляется примерно через шесть месяцев, грызя окровавленные губы 24/7 и размахивая обрубками пальцев. Последнему вышедшему оттуда парню Гамли выстрелил в голову, как какой-то больной собаке из трагической детской истории 1892 года. Тот рыдал, стоя на коленях, потом все смеялся, и смеялся, и произносил слова, которые не имели смысла, а затем, умирая, рухнул лицом вниз, и, прежде чем он затих, его ноги еще долго били по полу, как рыбий хвост.

Кстати, о Гамли – он же Король придурков, который теперь тоже находится здесь. Раньше он топтался в дальнем конце комнаты, но теперь придвинулся ближе к экрану, разделяя благоговейный трепет Гриффина. Он даже глаза выпучил. Гигантский изогнутый монитор разделен на огромный экран в центре, окруженный сеткой экранчиков поменьше, на которых видны разные части здания: призрачное суматошное движение в полутемном крыле для инсталляций – в стиле японского ужастика; ничего интересного на промышленной кухне; вы, леди, в своем подземном ангаре, занятая, как пчелка. Ну, а квадратный дисплей посередине показывает изображение с беспилотника.

Хелена отпивает из узкого бокала и отступает на шаг, чтобы окинуть экран взором. Она с головы до кончиков пальцев одета в наряд от Fendi. Я говорю до кончиков пальцев, потому что на каждый палец ноги у нее надет такой пальчиковый презерватив, удобная крошечная обувка, наперсток за тысячу долларов.

Я немного опоздала на эту вечеринку, но добралась как раз вовремя, чтобы полюбоваться на красивые пейзажи. Похоже, утро выдалось чудесным. Я всегда была жаворонком, не из-за яркого света или царящей вокруг тишины, а потому, что моя неугомонная тревожность выдергивала меня из сна и начинала лихорадочно забрасывать мыслями. Это отличный способ начать день. Твой тупой мозг кричит тебе, что ты кусок дерьма, что другие певцы работают вдвое усерднее, что ты могла бы давно пойти в спортзал, что ты могла бы писать по песне в день, если бы была хоть чуточку целеустремленнее, что ты все время просто теряешь время. Немного неприятных самообвинений, пока потягиваешь утреннее латте. СПАСИБО, МОЗГ, а теперь завали ебало. Вот только он никогда не заваливает, честно говоря.

Даже когда вы мертвы.

– У меня от этого зрелища мурашки по коже, – говорит Хелена.

– Мм, – тянет Гриффин. – Это только начало, Хели. Впереди еще долгий путь.

Она кладет руку ему на плечо:

– Дай мне просто… принять это.

Хелена наслаждается одним из своих ледяных коктейлей, и его охлаждающий эффект придает ее голосу еще более хриплый тембр. Я наслаждаюсь вместе с ней. Беспилотник парит прямо над краем утеса, делая широкоугольный снимок скалы напротив. Виден огромный вертикальный каньон, глубоко врезающийся в скалу. Сверху, как будто кто-то открыл невидимый кран, течет струйка воды. Если бы я по-прежнему могла испытывать жажду, то сейчас мне бы страстно захотелось пить – это вода так ярко искрится в утреннем свете. Как пишут в рекламе: Лучшая вода! Прямо из гор! Холодной фильтрации!

– Приблизь картинку, – говорит Гриффин. Я замечаю, что Гамли держит нечто, похожее на игровой контроллер. После команды он чуть двигает аналогом джойстика: дрон летит над пропастью, картинка плавно движется и выдается с высоким разрешением. Вероятно, дрон очень хороший.

Теперь мы как будто парим в шести дюймах от истока. Я ожидала увидеть реку, которая ударяется о край утеса и в экстазе стремительно прыгает вперед, разбиваясь волнами о крутой пенистый обрыв. Но, насколько я могу судить, реки там нет. Кажется, что ручей льется прямо со скалы, как будто за скалой находился резервуар на миллион галлонов и кто-то невзначай пробил в нем дыру, как в гигантском пакетике с соком Capri Sun. Ах, я бы все отдала за то, чтобы просто подержать в руке этот маленький пакетик из фольги, напоминающий грудной имплант, и изо всех сил ткнуть его соломинкой. Из мелочей складывается жизнь, поверьте мне, леди. Ненавижу повторять все эти дебильные надписи на мотивирующих табличках уровня «Живи, Смейся, Люби» и все такое, поэтому не буду поражать вас банальностями на тему того, что надо ценить то, что у вас есть, но вы действительно должны ценить то, что у вас есть. Понятно, что речь не о том, где вы сейчас находитесь, поскольку сейчас у вас есть лишь гигантский подземный ангар, в котором они вас заперли. Я имею в виду потом, когда я верну вас к вашей обычной жизни, – я ведь работаю над этим, ну, или, по крайней мере, постоянно об этом думаю.

Чувствовать ностальгию по тому, как вонзаешь соломинку в пакетик сока, и в то же время сожалеть о том, что Не-Ценила-Это-Раньше, – просто еще один вид издевательства моего дурацкого мозга надо мной. Если бы я каким-то образом могла связаться с Ранней-Версией-Меня в тот самый миг, когда она изо всех сил пытается вогнать соломинку в пакетик, не забрызгав лицо сладким соком, и обратиться к ней с мольбой, как тот самый Призрак Грядущего Рождества, твердя, что надо ЦЕНИТЬ ЭТОТ ДРАГОЦЕННЫЙ МОМЕНТ, то Ранняя-Версия-Меня заявила бы: «Отвали, истеричка, я пытаюсь попасть соломинкой в эту пакость. Ну на хрена они все ТАК УСЛОЖНЯЮТ!»

Гриффин, полностью охваченный благоговейным трепетом, медленно поднимается с кресла, прикладывает ладонь к изогнутому экрану.

– Возвращение водопада, – говорит он. – Первый предвестник.

– Он прекрасен, – мечтательно откликается Хелена. – Не правда ли?

Я придвигаюсь ближе, так что могу даже прижаться своим не-лицом прямо к стеклянной стене. Загипнотизированный увиденным, Гриффин что-то беззвучно напевает себе под нос, и блаженствующая Хелена даже не думает сердиться на него. Гамли с совершенно непроницаемым выражением лица стоит по стойке «смирно», не отводя глаз от экрана.

– Это так странно – несколько долгих жизней работать над чем-то, а затем наконец увидеть, как все начинает происходить. – Клянусь, его глаза затуманиваются. – Признаюсь, были времена, когда я терял веру.

– Если хочешь знать мое мнение, то происходящее как бы проливает новый свет на все то, что написали о Питере Ларкине в «Арт-форуме» в прошлом году. – Если бы я уже не была мертвой, то умерла бы сейчас от того, как это произносит Хелена.

– Если я правильно запомнил, его свежую работу оценили довольно прохладно.

– Там стояла подпись Моргандорфа. Он обо всех по умолчанию говорит прохладно.

– Не совсем верно, временами он переходит к легким нравоучениям. Такое чувство, будто кто-то в шутку назначил пуританина искусствоведом, а когда никто не понял, что это шутка, он стал настоящим критиком.

– Ты репетировал эту фразу. – Хелена отпивает из бокала и облизывает губы.

Гриффин действительно репетирует реплики, которые собирается произнести, чтобы потом использовать их в разговоре с сестрой, – я могу это подтвердить. А еще я видела, как он отрабатывал различные улыбки перед привезенным из Версаля зеркалом за миллион фунтов стерлингов. И новые варианты того, как держать руки во время ходьбы. Нет, конечно, можно предположить, что аномально долгая жизнь должна сгладить все внутренние страхи, которые есть у каждого из нас, но, вероятно, это может сработать и в другую сторону, заставить вас глубже задуматься о том, как стоит себя вести.

– Знаешь что? – Гриффин сбивчиво барабанит двумя пальцами по стеклу и наконец убирает руку от экрана. – Думаю, стоит купить «Арт-форум», уволить всю его редакцию и печатать там на бумаге одну лишь рекламу. – Он на миг делает паузу. – Ежеквартально.

– Моргандорф напоминает мне тех злобных негодяев, которые преследовали отца, – говорит Хелена, уносясь печальным взглядом в прошлое. Свет от экрана мерцает на ее лице.

– С ним я разберусь отдельно, – отвечает Гриффин.

– Мы можем заставить его писать длинные критические статьи, в которых он бы анализировал свое собственное медленное методичное уничтожение. – Голос Хелены подобен пению деревянных дудочек на волшебной лесной поляне, словно где-то играет музыкальная интерлюдия современной версии «Сна в летнюю ночь».

– Ха, – говорит Гриффин. – Прекрасная идея.

– В мозговом штурме не бывает неправильных ответов.

– Отодвигай картинку, – бросает в пустоту комнаты Гриффин. – Мы видели достаточно.

Гамли, с контроллером в руке, делает шаг вперед. Изображение на экране смещается вправо – дрон разворачивается в воздухе. Маленький коптер, жужжа, мчится над двумя утесами, и у меня на секунду сводит желудок. Я никогда не любила высоты. Однажды я пошла на первое свидание с басистом, который должен был недолго играть в группе, и он повел меня на стену для скалолазания на открытом воздухе – такое впечатление, что я попала на второсортное шоу про знакомства, где вас заставляют заниматься чем-то активным вместо того, чтобы выпить пару коктейлей и быстро осознать, что между вами никакой химии, кроме неясного смутного презрения друг к другу, как у всех нормальных людей. Я поднялась примерно на три фута от земли, прежде чем мой организм начал этому сопротивляться, и, как кошка, вцепилась в край каменной стены, подумав про себя: «Почему я вообще пошла на свидание с этим долбаным басистом?» На второе свидание мы так и не пошли, но мелодию под запись он отыграл за один дубль.

– Помаши Питеру, – говорит Гриффин.

Дрон пролетает над скалой, и я мельком вижу очень странную сцену. Один парень – Питер Ларкин, вероятно, – стоит над другим парнем. И второй, похоже, мертв. Или спит.

Гриффин похлопывает спящего по лицу:

– Кто это?

Гамли прочищает горло.

– Уэйн Крупп-младший. Лучший друг Питера Ларкина с четвертого класса. Сын владельца хозяйственной лавки в Уоффорд-Фоллс. Недиагностированный нарколептик. Функциональный алкоголик. Пользуется популярностью в городе, хотя его считают болтуном. Никогда не был женат. В настоящее время проживает по адресу…

– Ладно, Брандт, спасибо, – говорит Хелена. Наступает молчание, которое вполне можно назвать неловким, хотя в принципе эта пауза вполне может быть и многозначительной, пусть я никогда точно не знаю, что это должно значить. Бельмонты переглядываются. Наконец, Гриффин поворачивается к Королю придурков:

– Я думаю, мы оба немного сбиты с толку, Брандт. Всем этим должен был заниматься Питер Ларкин лично. Ты ясно ему это объяснил?

Брандт спокойно смотрит в ответ:

– Вы сказали акцентировать его внимание на том, что ему нужно побороть естественное желание позвонить в полицию.

– Я сказал подчеркнуть это, – говорит Гриффин. – Хотя никакой полиции – это ведь своего рода данность, верно? Минимальные требования ко всему происходящему?

Хелена допивает напиток, вытирает тыльной стороной ладони рот и передает бокал Гамли. А затем хихикает:

– Питер Ларкин привел с собой друга. Приятеля. Товарища.

– Если я должен был намекнуть Ларкину, что он все должен делать в полном одиночестве, – говорит Гамли, – то этот момент я как-то упустил.

– А значит, он может притащить с собой любое количество друзей и товарищей.

– Уэйн Крупп не коп, – указывает Гамли. – Насколько я могу судить, он просто придурок.

Гриффин трет глаза и поворачивается к сестре:

– Почему мои слова понимают так буквально? Я что, непонятно говорю?

– Ты говоришь слишком… калейдоскопично, – отвечает Хелена. – Очень долго объяснять. Очень долго. – Она впивается взглядом в экран и почти что падает в обморок от увиденного: – Посмотри на это.

В нескольких футах от двух парней, на самом краю обрыва, находится то, что с первого взгляда выглядит как куча мусора, но по мере того, как дрон приближается к этому, оно буквально у меня на глазах собирается воедино – как будто действительно движется само по себе, хотя я и знаю, что это не так, – в скульптуру из всякого мусора. Беспилотник на мгновение зависает над ней, и меня бросает в дрожь.

– «Бессонница», – с полушутливым благоговением произносит Гриффин.

И мы трое понимаем, что так оно и есть.

Она не кажется пугающей или даже странной – это просто куча вещей, которые сами по себе не очень страшны. Я вижу каркас кровати, радиатор, раковину. Что там еще? Может, огнетушитель? Приятное сочетание цветов. Это все – предметы из чьей-то квартиры, чьей-то жизни. Или смерти – кажется, там видны остатки гроба. Но все вместе они объединяются и преобразуются во что-то новое. Эта скульптура создана, а не просто изготовлена – от той скульптуры в галерее я испытывала аналогичные чувства.

– Я думаю, у Ларкина врожденное понимание поставленной перед ним задачи. – Гриффин постепенно приходит в экстаз. – В смысле, это всего лишь первый из трех этапов. И в то же время это часть чего-то такого, что, как кажется, существует в рамках намного большего.

– Это первый акт, – говорит Хелена. Голос у нее звучит так, словно она под очень сильным кайфом. – С точки зрения повествования.

Беспилотник останавливается, позволяя осмотреть скульптуру с высоты птичьего полета, и Хелена проводит пальцем по уложенным под странными углами кирпичам у основания статуи. Затвердевший воск сочится между ними и застывает, как плавленый сыр.

– Видишь, все композиционно идет от одного к другому, но это все равно похоже на… – Она замолкает, коснувшись пальцем рамы кровати, странно и бесшовно соединяющей кирпичи со старинным радиатором.

– Пьедестал? – предполагает Гриффин. – Платформу?

Я понимаю, к чему клонят Бельмонты. Скульптура – вещь сама в себе, но все же она пока что принадлежит этому миру. Ее границы не определены или, возможно, просто не нанесены на карту – подобно границам этого музея. Она столь выделяется из окружающего мира, что кажется наполовину разрушенной, и от этого становится похожей на…

– Руины, – говорит Хелена.

Я вздрагиваю.

Иногда границы между нами размываются, и она говорит моим голосом. Я слишком долго была здесь.

– Вот почему она столь совершенна. Вот почему он преуспел там, где остальные потерпели неудачу. Ларкин визуализировал все наоборот, хотел он того или нет. Он работал и в то же время деконструировал ее. Как в шахматной партии.

Кирпичи, перекрученный остов кровати и радиатор образуют своего рода каркас для частей разобранного гроба. Из основания поднимаются стойки и опоры, которые ни к чему не крепятся. Это мог бы быть коллаж, предназначенный для какого-нибудь грандиозного стола в причудливом пиршественном зале. Во все стороны топорщатся гвозди. В лучах утреннего солнца сверкают рычаги печатной машинки.

– Он ждет от себя большего, – говорит Гриффин.

Многое из того, что они говорят, – пафосная ерунда, но сейчас я вижу, что они подразумевают, говоря об этой скульптуре. Ветер треплет куски рваного брезента. Эти лохмотья сами по себе могут вызывать отвращение, но здесь они работают. От этого статуя выглядит еще печальнее.

– У меня что-то зудит в глубине сознания, – говорит Хелена. – Оно словно связано с чем-то.

– С отцом?

– С чем-то, о чем он мечтал, надеялся, что увидит, как это воплощается в жизнь. – Она потирает затылок. – У меня от всего этого жар по позвоночнику проходит.

Я понимаю, о чем она говорит. Это с чем-то связано. От одного взгляда на то, как утренний свет падает на скульптуру и как бы скользит по всем этим металлическим элементам и стекает в землю, я возвращаюсь памятью к угловому столику в закусочной Sip’n’Sup в моем родном Харт-Спрингсе. Там стояла куча этих старомодных музыкальных мини-автоматов, но разве у нас тогда были четвертаки? Разумеется, нет, поэтому мы с двоюродными сестрами просто листали их содержимое и, если нам что-то нравилось, слушали мелодии на стримах. Я встречалась с кузинами, Шиной и Элли, каждый четверг. И именно в эту забегаловку я поехала сразу после получения прав: забрала их на мамином «Бьюике ЛеСабр» – и поехала! Не знаю, ездили ли вы на таком, но это все равно что плыть по улице на лодке – все время такое чувство, что ты вот-вот зацепишь боком какой-нибудь почтовый ящик. Приходится съезжать на обочину, чтобы пропустить другие машины.

Сразу после школы мы добирались до углового столика и оседали там до обеда. Ванильная кока-кола, картофель фри и особые кусочки халапеньо от Sip’n’Sup, которые, безусловно, были любезно предоставлены старым добрым Sysco (лучшие рестораны Америки!), но при этом каким-то волшебным образом они становились особо вкусными именно за этим столиком. «Убери свои грязные руки от последнего кусочка, Шина». Я, наверное, слишком чувствительна к освещению, потому что сейчас вспоминаю, как день сменялся ночью и тени перескальзывали с деревянных жалюзи на виниловые пластинки и кроп-топ Элли, а халапеньо исчезало само собой и ванильная кола текла рекой, а бедные старые омары медленно ползали по огромному аквариуму у самой двери закусочной – клешни перетянуты, безмолвное отчаяние в каждом движении. И дело было даже не в том, что мы были молоды и свободны, в том смысле, как люди любят романтизировать это дерьмо, будто у нас вся жизнь впереди (хотя для Шины и Элли это оказалось правдой). И радовались мы не только возможности бесконечно пить колу и тому, что я получила права.

Помню, как тогда постепенно подкрался вечер и мы скорчились в нашем невидимом пузыре за этим угловым столиком, наедине друг с другом. Раскидывали пакетики с сахаром, макали картофель фри в кетчуп, просили еще супа-пюре из моллюсков и крекеров. Мы тогда уносились мыслями прочь от Харт-Спрингс, в котором знали каждый закоулок. Каждый четверг состоял для нас из доброй полусотни сказок о совершеннолетии, которые мы взахлеб рассказывали друг другу в той закусочной. Мы придумали сотни путей и рассказали об этом друг другу. И что я всегда буду помнить, так это то, как лился из окон свет, переходящий зимой в темно-пивные полосы и растворяющийся весной в лимонном солнце, как валялись по столу пакетики с сахаром и раздраженная официантка раз за разом твердила, что перестанет наливать нам газировку. Я всегда буду помнить день, когда Шина сказала нам, что она тоже трахалась с Джексоном Кемпером, пусть это и не так поэтично, как дневной свет, запечатлевающий наши самые радужные мечты в сфере памяти за тем столиком.

Беспилотник направляется к лесу за утесами, и скульптура исчезает из виду. Но скульптура врезается мне в память, потому что она выхвачена светом так же, как столик в той закусочной. Создается ощущение, что все это значит намного больше, чем есть на самом деле. Это не насмешка над случившейся трагедией – это дает какое-то облегчение. Этот свет хочется увидеть снова. И благодаря этой скульптуре у меня это получилось.

За те годы, что я была заперта здесь, мне совершенно нечем было заняться, кроме как рассматривать произведения искусства, и я поняла, что хорошими творениями можно назвать то, что цепляется за существующие шаблоны разума и восстанавливает их в памяти, не изменяя того, что эти шаблоны уже сделали с вашими эмоциями. Например, эта скульптура из обломков каким-то образом выхватила из памяти воспоминания о том давнем обеде и перенесла меня в тот миг, не уменьшив силы драгоценного чувственного воспоминания. И теперь они взаимосвязаны. Но действует ли она так на всех? Понятия не имею. Не стоит предполагать, что в этой скульптуре есть какая-то магическая сила – скорее всего, ее там не больше, чем если бы какой-нибудь ребенок собрал кучу хлама и назвал это статуей. Но мне точно известно, что я никогда не испытывала ничего подобного при виде остальных скульптур, что принадлежали Бельмонтам.

– И мы еще даже не добрались до самой интересной части, – говорит Хелена.

– Ну, то что есть, уже неплохо.

– Я имею в виду его работу во взаимодействии с сестрой. Эти нематериальные связи.

Сестрой. Речь, наверное, о вас, леди.

– Тот акт творения, что отец предназначил для нас, – тихо говорит Гриффин.

Наступает очередная многозначительная пауза. Я так редко слышала их разговоры об этом, поэтому знаю лишь немного о том, что они имеют в виду. Вся эта, гм, парадигма – скульптор и художник, работающие вместе над тем сумасшедшим дерьмом, которое Мариус ван Лиман несколько сотен лет назад изложил в своей книге, – предназначалась для Гриффина и Хелены. В том смысле, что вот вам, ребята, план, которому нужно следовать. Вот только у них никогда ничего не получалось. Все, чего они смогли добиться задолго до моего появления здесь (ну, и до времен Авраама Линкольна), это мелкие контекстные подсказки и так далее.

– Мы могли бы сделать это сами, – постепенно успокаиваясь, говорит Гриффин.

– Каким образом? – спрашивает Хелена. – Затратив еще уйму времени? Мы нашли решение. Единственное.

– Вот, значит, как ты все это воспринимаешь! – с притворным восхищением восклицает он.

– Да ладно тебе, Гриффин. – Несмотря на то что Хелена наполовину пьяна от какой-то смешанной ею дряни, изменяющей сознание, она все же четко формулирует мысли. – Нет ничего более бесполезного и уродливого, чем гноящаяся горечь. Есть лишь одна причина, по которой я все принимаю, и она заключается в том, что это не неудача, это дар – иметь возможность осознать, что ты не способен на акт созидания, и перенаправить свою энергию на поиск тех, кто способен. Погрязнув в горечи, мы, возможно, вообще никогда бы не нашли Питера и Бетси.

Бетси. Так вот как вас зовут.

Саму Хелену, между прочим, иначе как дерьмом и не назовешь. Хотя, конечно, энергию она перенаправлять умеет – вот только я лично видела, что она перенаправила свою собственную горечь не в дзен-подобие принятия, которое она только что проповедовала своему брату, а в чистую злобу.

Знаете, каково это, когда тебе с лица живьем сдирают кожу? А я вот знаю благодаря Хелене и тому изогнутому ножу, что лежит на столе в их святилище. И в ее глазах, прежде чем слезы, боль и паника затуманили мне зрение, я видела то самое гребаное перенаправление. Она может говорить все что угодно и демонстрировать профессиональный лоск, но ее горечь и неудачи давно превратились в глубине ее души в раскаленную добела сверхновую, и она позволяет этой звезде питаться ею же, в том смысле, что, пока она практически парит над плюшевыми коврами, маленькие злобные электроны бешено кружатся вокруг этой долбаной сверхновой, как мечи в «Зельде». Она просто перенаправляет свою одержимость на садизм.

Я могу рассказать, что самое худшее – это та доля секунды, которая длится до того, как лезвие погрузится в кожу. Это как у дантиста, когда вы готовитесь к уколу, зная, что ничего не можете с этим поделать, – только в миллион раз хуже. Все происходит само по себе, и вы уже не человек, вы лишены любой свободы воли. Вы – не что иное, как принимающее муки существо, пришпиленная к подушечке бабочка, которая по какой-то иронии что-то все еще чувствует.

У меня тогда была истерика – и это худшее, что может быть, когда с тебя сдирают шкуру. Я не знаю, высокая ли у меня переносимость боли. Я читала, что ведьмы, которых сжигали на кострах (и Бельмонты, насколько я знаю, вполне могли быть этому свидетелями), либо задыхались от дыма, либо впадали в такой шок, что страдали совсем недолго. Это звучит странно, но привыкнуть к тому, как лезвие входит в вашу плоть, можно. Затем, как раз в тот момент, когда ваши мысли мечутся от «я справлюсь с этим» до «я достигла нового уровня смелости, принятия и толерантности к боли» и все такое, – каждое нервное окончание на внутренней стороне вашей кожи начинает гореть, плавиться и рваться на части. И самое худшее, что прекратить это невозможно.

Я спасу вас от того, что грядет, Бетси. Я найду способ.

– Посмотрим, что она подготовила, наша признанная художница-монументалистка, – говорит Гриффин. Он наклоняется вперед и принимается возиться с планшетным компьютером на столе. Главный экран заполняет новое изображение, и я вижу вас – точнее, уже тебя – Бетси Ларкин. Приятно называть тебя по имени, и я надеюсь, что так продолжится и дальше.

Бельмонты смотрят на свою пленницу. Изображение немного дрожит, когда то, что осталось от съежившегося там, в темноте, Лейфа, пытается удерживать камеру неподвижной. Интересно, удалось ли тебе как-то начать с ним общаться? Впрочем – неважно.

– Что она делает? – бормочет Гриффин.

На экране видно, что ты лежишь на чем-то, похожем на гамак. Из тьмы невидимого потолка спускаются длинные провода, на которых на высоте фута от пола держится сетка. Больше всего это похоже на часть какой-то тщательно продуманной постановки, словно все будет использоваться как механизм в «Призраке оперы» и позволит призраку парить над аудиторией (такое вообще бывает?).

– Дремлет, – говорит Хелена. – Возможно, это часть ее творческого процесса.

Гриффин бросает на нее взгляд:

– Ей нужно работать. Она отстает от графика.

Он направляется к двери, ведущей в подземный зал.

– Ты собираешься произнести пафосную речь? Серьезно, не могу дождаться этого. – Хелена следует за ним по пятам. – Мне не терпится узнать, что же за слова слетят с твоих губ.

– Я просто должен вернуть ее в нужное русло.

– Твоя значимая речь. Твои ободряющие слова в перерыве. Твой День святого Криспина[18]. Твой момент храбрости. Английские джентльмены, сонно потягивающиеся в постели, поймут, что они прокляты навечно, – ну и так далее.

Они выходят из комнаты, а все еще скрывающийся в тени Гамли поправляет стулья и начинает возиться с мониторами. Бельмонты обходят неисправный лифт – его вход полностью замурован строительной бригадой из БШХ. Самое странное, что этот выход заложен банальными красными кирпичами, из которых строят школы, что причудливо сочетается с эстетикой психбольницы этих многоуровневых подвальных коридоров.

По сути, эти проходы – единственное место, куда постоянно меняющиеся эстетические требования Бельмонтов никогда по-настоящему не проникали. Над головой висят на проводах голые лампочки, вокруг – холодные серые стены, и больше ничего. Я следую за ними, над ними и вокруг них, везде и нигде. После того как двадцать семь лет ходишь на двух ногах, научиться ходить иначе несколько проблематично. К чему действительно трудно привыкнуть, когда впервые обнаруживаешь, что ты умерла и заняла какое-то созданное людьми пространство, вместо того чтобы оказаться парящим в блаженной загробной жизни, так это к внетелесной механике. Если ты думаешь, что просто будешь дрейфовать, как разумный воздушный шарик, или сможешь контролировать себя, у меня для тебя плохие новости.

Испытав первый оргазм, я почувствовала странное ощущение, что комната вокруг меня пульсирует в размерах. Стены увеличиваются, выдвигаются наружу, а затем смыкаются, пока я словно плыву по волнам. Когда ты умираешь, то чувствуешь нечто похожее: понимаешь, что ошеломлена, – и в то же время находишься в месте, которое не имеет никакого рационального объяснения. Потому что рядом уже нет человека, который минуту назад держал у твоего лица нож с перламутровой ручкой. Это как внезапное появление дополнительной сцены в кино, когда астронавты на тренировке впервые привыкают к невесомости, – за исключением того, что передо мной не плавали капли воды, которыми я могла бы любоваться и которые могла бы глотать.

Мы проходим мимо замурованного, бесполезного лифта. В коридор просачиваются приглушенные звуки того, что заперто за кирпичами. Хелена и Гриффин проходят мимо как ни в чем не бывало, но я знаю, что это завладело их вниманием так же, как и моим. Неуловимое присутствие за кирпичами вызывает в голове образ мертвого коня, повисшего на строительных лесах, постепенно опускающегося с огромной высоты на обширное и пустынное поле.

Ненавижу.

Мы быстро проходим мимо, конь отступает. Я следую за Хеленой и Гриффином к работающему лифту в конце коридора. Нам троим здесь тесно. Я, как обычно, оказавшись с этой парочкой в тесном помещении, пытаюсь дать им о себе знать. Эти призрачные штучки уже доведены у меня до автоматизма. Я пытаюсь раскачать кабину лифта, дергаю ее из стороны в сторону, но кажется, будто я несу на плечах нечто, словно поглощающее меня, так что мы сосуществуем в одном пространстве, а не отталкиваемся друг от друга, как если бы я была материальна. Это до сих пор сводит меня с ума, даже спустя столько времени. Играет тихая музыка, зацикленная на бесконечном повторении «Девушки из Ипанемы», – Гриффину показалось, что это БЕЗУМНО СМЕШНО. По крайней мере, мы в лифте номер два. Лифт номер три – это «Побег» (песня о Пине Коладе). Никто не любит мокнуть под дождем, какого черта…

Я воплю как банши. Как мне кажется – просто оглушительно. Они не реагируют.

Гриффин лениво насвистывает какую-то мелодию. Хелена закрывает глаза.

Я изменяю себя так, чтобы начать расширяться и сжиматься. Я повсюду, тысяча локтей врезается в позолоченную обшивку лифта, позаимствованную из какого-то небоскреба в стиле ар-деко на Манхэттене. Будь в этом или будущем мире хоть какая-то справедливость, я бы их сейчас просто раздавила. Какофония звуков свела бы их с ума. Из ушей, носа и глаз текла бы кровь. Безумие бы все нарастало, а свет мерцал.

Гриффин шмыгает носом и чешет его. «Девушка из Ипанемы» весело звенит ксилофоном.

Многие годы я задавалась вопросом, есть ли другие, подобные мне. Вынужденные из-за какого-то оккультного крючкотворства, напутанного Бельмонтами, оставаться на месте своей ужасной смерти. Испытывающие экзистенциальные муки плененной души, не имеющие привилегий нормальных призраков. Но за все те годы, что я исследую музей, я не наткнулась ни на малейший намек существования кого-то, похожего на меня.

Я обвиваю руками шею Гриффина. Душу его. Ничего не происходит.

Разочарование нарастает. Я кричу, но уже не для того, чтобы кого-нибудь напугать. Сейчас это единственное, что может помочь мне отвлечься.

Золотые двери открываются. Они выходят из лифта, и двери бесшумно закрываются за ними.

Мы проходим в длинную галерею, освещенную фальшивыми свечами, стоящими в бра, которые испускают размытый, неуверенный свет. «Погубленный, – шепчет голос в моей голове. – Погубленный». Пол, некогда выложенный прекрасным полированным итальянским мрамором – я помню, как завершалось строительство этого крыла, – теперь пестрит плитками, которые я могу назвать только влажными. Кажется, что десяток некогда твердых, ужасно дорогих плит расплавились до вязкой мраморной массы. Гриффин берет Хелену за руку и медленно проводит ее по этому странному, маниакальному рисунку для игры в классики. Погубленный. В галерее пахнет влажной, прогорклой краской – кажется, что ее годами смешивали с яйцами, чтобы лучше загустевала, и выставляли сюда.

Туфелька Хелены – представляющая собой любопытное сочетание домашней обуви и босоножки на высоком каблуке – скользит по одной из жидких плиток, увлекая за собой кусочек расплавленного мрамора.

– Черт, – говорит она. Ее реакция замедленая и отстраненная – недолгий эффект после коктейлей.

– Мы купим тебе другую пару, – вздыхает Гриффин.

– Другой пары таких нет, – отмахивается Хелена. – Зачем мы пошли этим путем?

– Я подумал, что, учитывая твое душевное состояние, визит к старому другу тебя порадует.

На стенах висят маленькие квадратные картины, некоторые не больше почтовых марок – но все они в тяжелых, богато украшенных рамах, в сто раз превышающих их размеры. Я едва могу вспомнить, что здесь произошло, кто этот художник, о котором идет речь. Мы приближаемся к картинам, и в воздухе начинает пахнуть чем-то мягким, химическим. Дешевыми чистящими средствами. Это запах унылого офиса, крошечного кабинетика 1980-х годов, эпохи, когда еще разрешали курить в помещении. Пожелтевшие бумаги, прикрепленные к облупившимся стенам, нескончаемый гул гигантского копировального аппарата, захлопывающиеся хрупкие металлические ящики, пригоревший кофе в комнате отдыха, потолок в пятнах цвета попкорна. «Погубленный», – говорит голос, нежный, как одуванчик, разбрасывающий зонтики семян.

– Ах! – Хелена наклоняется рассмотреть первый из множества крошечных рисунков. – Я давно о ней не вспоминала.

Я тоже – и теперь понимаю почему – старалась об этом не думать.

Калина Годфри – автор замысловатых миниатюр, на которых изображены различные места с печальной атмосферой. Не такой печальной, как на кладбищах во время похорон, или в палатах интенсивной терапии, или после кровавых сражений. Печальной, но не драматичной, не трогающей за живое. Это не обнажение бедности – я здесь этой блевотины насмотрелась, – и не фотографии городского упадка. Но все равно это нарисовано так, будто что-то разъедает вашу душу – и причем очень тщательно.

Первая картина, размером с крекер Triscuit, заключена в раму такой устрашающей красоты, что от противопоставления мне снова хочется кричать. Я вслед за Хеленой наклоняюсь поближе и чувствую, как меня затягивает в изображение, словно это туннель, а не двумерная картинка. Каждая деталь идеально находится на своем месте, каждая линия фотореалистична. Замечательный стиль Калины Годфри с новой силой бьет по нервам. Здесь изображен обычный офис – я будто почувствовала его запах за мгновение до того, как увидела: мертвецки пустое, безжизненное место, запечатленное в своей мертвенности. Все, от картотечных шкафов до стен и стандартного бежевого ковра, выкрашено в светло-желтый цвет, напоминающий оттенок старых газет. Здесь нет людей, только вещи, но эти вещи настолько угнетают, что мне хочется выпрыгнуть из несуществующей кожи.

Хелена переходит к следующей картине в ряду, Гриффин чуть отстает, попеременно то ухмыляясь, то проверяя свой телефон. Я следую за Хеленой, постепенно вспоминая все больше и больше. Как Калину засунули сюда, так и не дав ей никаких объяснений, почему она здесь оказалась или что ей нужно сделать, чтобы вырваться на свободу. Они вообще не общались с ней, БШХ просто просовывали ей через щель в двери еду и принадлежности для рисования, которые могли понадобиться. И никто никогда ей так и не ответил ни на ее крики, ни на требования, ни на мольбы.

Просто представь: тебя ни с того ни с сего накачивают мощным снотворным, похищают – и ты, вялая и дезориентированная, просыпаешься в комнате размером с гараж на три машины, оформленный в стиле гостиной в нью-йоркской квартире 1920-х годов. А потом представь, что ты пытаешься сориентироваться, что вообще происходит, до самого конца своей жизни так и не услышав ни одного голоса. Бельмонты ставили на Калине эксперимент, так же как и на мне: проверяли пределы того, на что способен художник, заставляли создавать эксклюзивные картины, которые не могли быть созданы ни при каких других обстоятельствах на Земле, потому что в данном случае обстоятельства были экстремальными, и только от Бельмонтов зависело, каковы они будут. И все, что отныне ждет, – лишь смятение, ужас и нисходящая спираль реальности, пока в камеру регулярно доставляют лучшие масляные краски, кисти из конского волоса и вообще все художественные принадлежности, которые можно купить за деньги.

Калина Годфри прожила так два года и семь месяцев, прежде чем сдалась. (Как долго ты продержишься, Бетси, если мне не удастся тебя освободить?) Она создала тридцать семь новых картин, прежде чем начала резать собственное тело, – и все эти картины выставлены в этой галерее. Ты можешь подумать, что эти изображения – линейная прогрессия психической дезинтеграции, вроде тех, что изображаются на рекламных щитах о вреде употребления наркотиков: их ставили в Харт-Спрингс, когда я была маленькой. Но по произведениям Калины этого не скажешь. Глядя на эти картины, невозможно догадаться, в каком состоянии она находилась. Ни единого изъяна в стиле или технике. Она до самого конца продолжала рисовать свои миниатюры. Но почему?

Меня попросту сбивают с толку размышления об этом, пока я бреду мимо ряда плохо освещенных офисных помещений. Даже когда она заживо сдирала с себя кожу, это никак не отразилось на ее творчестве. Ни капли крови не испортило полотно. Сила воли или просто другая форма безумия? Мы с Хеленой движемся вдоль ряда картин. Вот угол измельчителя бумаги, знак выхода, пустой стол с лежащей на нем картонной папкой – все, что изображено на миниатюре, выглядит идеально, до последней скрепки.

Последняя картина, номер тридцать семь, не более и не менее интересна, чем все остальные. Она не служит каким-то заключением, не кажется попыткой подвести итог всему – искусству или жизни. Это простой рисунок, изображающий пластиковый настольный органайзер. В нем стоит несколько ручек и маркеров. Средство для удаления скрепок. Вот и все.

Но Калина рисовала это, уже когда ее запястья были изрублены на куски заточенным мастихином. Истекала кровью, прощалась с жестоким миром – и показала: вот что я однажды увидела в магазине канцтоваров.

Бельмонты выкачали из этой грустной, испорченной энергии целые десятилетия жизни. Один из их самых успешных экспериментов.

Хелена проводит пальцем по краю – там, где рамка соприкасается с холстом.

– Только подумай, – говорит она: голос звучит задумчиво, но все так же медоточиво.

– Думаю. – Гриффин разглядывает собственные ногти, вероятно, сожалея, что вообще притащил сестру сюда.

– Последнее творение Калины Годфри, – говорит Хелена, – это.

– Ммм-хмм… – Взгляд Гриффина дергается от картин к двери за ними.

– Мы сделали с ней это. – Хелена отступает на шаг и резким поворотом головы окидывает всю серию картин.

– Она сама с собой это сделала, – напоминает ей Гриффин.

Хелена поворачивается, чтобы посмотреть на брата.

– Я не знаю, храбрость это или что-то еще. Может быть, все наоборот. Чистый страх. – В ее голосе слышится нотка удивления. Ищущая, почти умоляющая. – Ты находишься в совершенно напряженных обстоятельствах – и продолжаешь делать все то же, что и всегда. Просто продолжаешь. Почему здесь не проявилось никаких искажений? Здесь нет ни единой неуместной линии. Тебя оторвали от всего, что ты знаешь, от всех, кого ты любишь, не дали никаких ответов, ты не получаешь никаких контактов с людьми почти три года. – Она поворачивается, чтобы еще раз взглянуть на органайзер на картине. – И ты все равно продолжаешь работать все с той же скоростью, в том же стиле. – Она качает головой. – Я чего-то здесь не понимаю? Чего-то не вижу? Что-то спрятано в одной из этих картин?

– Там ничего нет, – говорит Гриффин. – Все это ровным счетом ничего не значит.

Его голос звучит почти гордо. И я склонна с ним согласиться. Все, что здесь осталось от полностью разрушенной жизни, – лишь серия картин, которые говорят о неизменном состоянии души. Как это вообще возможно?

Когда они, например, похитили меня, мой голос изменился, дискомфорт и страх, что я испытывала, проявлялись дрожью и пропущенными нотами. Вероятно, это и ускорило мою кончину. Мой сюжет оказался слишком предсказуем. Я была напугана и бесполезна – и потому никак не могла существенно повлиять на их смертность.

Но Калина? То, что с ней случилось, приводит меня в ужас. Сила, если это действительно была она… Сила штамповать эти точные крохи фирменной серости, в то время как ее разум попросту разваливался на части. Я знаю, почему не захожу в это крыло. Мне не нравится думать об этом. И то, что просочилось шепотом из крыла инсталляций, уничтожило плитку на полу и смешало ее отвратительный запах с запахом картин Калины, лишний раз подчеркивает, насколько открыта и прямолинейна она была. В некотором роде она до самого конца была самой собой.

Скука Гриффина, царящая на его лице при виде всего этого, кажется напускной, но с ним никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Хелена, по-прежнему находящаяся под воздействием того коктейля, что она выпила, продолжает удивленно бормотать. Она вновь подходит к брату. Я отступаю от картин на стене.

– Почему ты такой странный? – говорит Хелена.

– Я не странный.

– Странный. Зачем ты привел меня сюда?

– Нам было по пути. Это место вызывает у тебя какие-то чувства?

– Я в замешательстве. Эта серия картин – наша, и только наша. Но могла ли она быть создана только при тех обстоятельствах, в которые мы поместили ее автора? Или, оставь мы ее в покое, позволив ей следовать своим жизненным курсом, в окружении ее семьи, – она рисовала бы эти же самые картины? Что делает эти картины однозначно нашими?

Гриффин пожимает плечами:

– Они висят у нас дома.

– Значит, искусство есть искусство, только если оно висит в музее.

Он смеется:

– Из-за этого коктейля ты превратилась в какого-то общажного философа. – Он указывает на картины: – Я думал, что сейчас ты посмотришь на это иначе. Я был не прав. Но это не твоя вина. А теперь давай двигаться дальше. Иначе у меня вся рубашка провоняет запахом этой комнаты.

Она хихикает:

– А мое лицо провоняло запахом твоего лица.

Он направляется к двери.

– Ты сегодня переборщила с коктейлями.

Я бросаю последний взгляд на картины. Их мягкий реализм поражает меня. Набитые пакетами и пластиковой посудой холодильники в комнатах отдыха, грязно-белые жалюзи на окнах офисов, пятна неизвестного происхождения, мусорные корзины, забитые бумагами… Калину нашли на полу, распростертой перед мольбертом, на котором была аккуратно закреплена картина с изображением органайзера. Последнее, что она видела.

Гриффин прикладывает ладонь к экрану размером с iPad на стене рядом с дверью. Система считывает отпечатки пальцев, и замок с легким щелчком открывается. Это максимально дружественный жест, который мы увидим в ближайшее время. За этой дверью находится крыло инсталляций. Место последнего упокоения Парнишки Со Стеной Из Подгузников. Святая святых частной коллекции Бельмонтов.

Гриффин открывает дверь и берет Хелену за руку. Изнутри доносится чуть слышный шепот. Погубленный.

– Здравствуйте, друзья, – говорит Хелена. Я вспоминаю, как БШХ, выйдя из твоей комнаты, расположенной в этом крыле, изготовились к бою. Лазерные прицелы скользят по стенам, тактические жесты вместо слов. Короткие команды и резкие взгляды.

Гриффин обращается к приложению для заметок и с удивительной степенью убежденности проговаривает какую-то руническую чушь. Наблюдая за этой парочкой множество лет, я узнала, что, когда в твоем распоряжении миллиарды долларов, ты можешь заполучить много странного дерьма, которое для обычных людей кажется сказками и предметами с обложек фэнтези-романов, как минимум в вопросе доступности. По крайней мере, очень малая часть этого, крошечный кусочек данного дерьмового пирога, на самом деле «реален». Но это никак не связано с возможностью сконцентрироваться или с какими-то умениями вроде наблюдательности – тем более что за этими миллиардерами чертовски неприятно наблюдать.

Давным-давно, когда я перед десятым классом ездила в музыкальный лагерь, там был мальчик, который сказал, что его зовут Уилтвики и что он практикует черную магию. (Особо хотелось бы отметить, что его настоящее имя было Кевин, он приехал из Гранд-Рапидс, штат Мичиган, и он играл на фаготе.) Уилтвики развлекался тем, что громко, с декламацией читал все, что видел, задом наперед – например, через лагерь проходила дорога, отделяющая жилые домики от столовой, и неподалеку от пешеходного перехода располагался знак с надписью: «Стоп! Берегись автомобиля». И поэтому каждый раз, когда мы, напшикавшись спреем от комаров, приближались к этому переходу, Уилтвики выкрикивал: «ЯЛИБОМОТВА СИГЕРЕБ! ПОТС!» – потому что, по его словам, произнесение слов задом наперед было ключом к созданию заклинаний, так что ему приходилось практиковаться как можно больше, пока это не станет его второй натурой.

Я рассказываю все это для того, чтобы подчеркнуть тот факт, что Кевин и Гриффин Бельмонт имеют примерно одинаковое понимание «магии». На протяжении всей истории человечества существовали миллионы Кевинов. Изгои, жаждущие власти. Дети-готы, слишком часто смотревшие фильм «Колдовство». Настоящие сатанисты и люциферианцы. Культисты, ритуалисты и каббалисты всех видов, причуд и одержимостей. Укротители змей, жрецы вуду, предсказатели будущего на хрустальных шарах и гадатели на картах Таро. Виккане, те, кто считает себя вампирами и пьет кровь, и те две девушки, которые действительно поверили в Слендермена.

Вся разница между ними и Бельмонтами – как и любая другая в этом мире – сводится к деньгам. У Гриффина и Хелены есть средства для поиска всевозможных древних и малоизвестных фрагментов знаний, за которые они способны заплатить больше, чем 99,9 процента людей получат или увидят за свою жизнь. И пусть они находятся где-то высоко над всеми этими Кевинами, даже паря в этом разряженном воздухе, большая часть этого «чародейства» – чушь собачья. Но если получить достаточное количество материала – а у Бельмонтов огромные библиотеки и галереи, – что-то реальное обязательно проскользнет. Иногда я представляю, как они ползут на горы, чьи вершины скрыты за туманами, – и все для того, чтобы получить аудиенцию у каких-нибудь старых чуваков, запершихся у себя в хижинах… Но подозреваю, что их встречи гораздо больше похожи на встречу с хитрыми брокерами в гостиничных номерах Макао и передачу чемоданов, полных наличных, в обмен на какую-нибудь куклу Анабель.

Заклинание, которое Гриффин произносит сейчас, когда они переступают порог, похоже на кнопку отключения звука в крыле инсталляций. Я видела, как это делалось раньше, чтобы держать худшее из того, что есть в этом месте, в страхе.

Брат с сестрой, держась за руки, идут сквозь темноту, и кислый запах все витает вокруг нас, как будто он живое существо – вероятно, в некотором смысле так и есть. Среди инсталляций, что находятся здесь, присутствует много разного: выловленного, непредсказуемого и обретшего душу, и все благодаря сочетанию удачи, текста двенадцатого века, на который они наткнулись, и пыткам художников, с помощью которых они качают из них позаимствованное время. И та странная комбинация повторений и трюков, что в итоге здесь возникает, всегда идет вразрез с первоначальными намерениями художников. Нормальные люди могли бы назвать то, что здесь находится, чудовищным, но мне здесь даже немного нравится.

Бельмонты задерживают дыхание. Гриффин включает мощный фонарь. Луч выхватывает из темноты пол, испещренный цифрами. На этом краю галереи некогда пытались написать по расходящейся спирали все числа мира – от нуля до бесконечности. Того, кто это делал, оставили там же, где он умер от голода, и позволили его телу сгнить. Сейчас его кости валяются рядом с числом 4 398 523. Он умер голым. Пытался съесть свою одежду, и поэтому его раздели. Эти числа повествуют о бесконечности и тщетности. У каждого из нас есть своя спираль, которая начнется с нуля и когда-нибудь резко оборвется. Этот узор истощает любого, кто смотрит на него. Здесь все еще пахнет смертью – словно запах полусгнившей плоти законсервировался в тот миг, когда художник начал разлагаться, и с тех пор ему уже не суждено выветриться. Не знаю, почему у меня нет к этому иммунитета. Я ненавижу это место, которое дает проблеск осознания, что будет потом. Когда спираль начинает вращаться, раздается смех, а затем мы идем по бескрайнему бетонному простору под небом, в котором нет солнца, – и все же здесь совершенно не темно. Вокруг царит серое пятно угрожающего начаться шторма, который никогда так и не наступит. Вот и мы – и нас миллионы и миллионы – пишем наши числа, располагая их расширяющимися спиралями, и будет это длиться до тех пор, пока мы не рухнем и так и не останемся лежать неподвижно. Некоторые – не перевалят за пятнадцать. Некоторые – напишут миллионы. Здесь нет ни начала, ни конца.

Когда Бельмонты идут, помещение словно вытягивается на одном месте, цифры наступают им на пятки. Брат с сестрой начинают тихо перешептываться друг с другом. Меня наотмашь хлещет волна депрессии, и я напоминаю себе, что все это – эффект от инсталляции и без заклинания Гриффина она бы воздействовала намного сильнее. Я лично видела, как один из БШХ выстрелил себе в лоб, стоило ему мельком глянуть на эти числа. Его тело оставили гнить здесь – просто для того, чтобы посмотреть, что произойдет. Ничего не произошло.

Так что они переступают через его кости и входят в длинный узкий туннель, обитый прекрасными деревянными панелями из тика или чего-то в этом роде – так часто украшают стены в скандинавских гостевых домах. Раньше внутри этого туннеля располагались глыба льда и вентилятор. Они уже исчезли, но холод никуда не делся. С потолка свисают радио-няни. Где-то здесь, в закоулке, который я до сих пор не смогла обнаружить, до сих пор живет художница, которая все это создала, – ее голос все еще звучит из радионяни. И бормочет она полную тарабарщину. Я подозреваю, что следящие за ней БШХ держали ее в темноте, насильно кормили и лишили возможности совершить самоубийство. Я не могу точно вспомнить ее имя. Лена, кажется. Она никогда не была знаменита, у нее не было семьи, и она была зависимой. Я подозреваю, что к настоящему времени все о ней забыли, решили, что она умерла из-за химии или просто погибла на улице. Возможно, это место и служит для того, чтобы о ней помнили. Кажется, что туннель то расширяется, то сжимается. Если бы громкость голоса, звучащего из радионянь, не прикрутили, он бы распространялся по туннелю, как инфекция по кровотоку. С радионяни капает конденсат. В воздухе чувствуется сырость.

Мы выходим из туннеля, и луч фонарика освещает ряд монолитов. Не блестящих и черных, как в «2001: Космическая одиссея» (который Хелена, зуб даю, смотрит раз в неделю – может, Гриффин прав и ей пора завязывать с коктейлями?), а словно бы увядших и ослабленных. Это монолиты, едва цепляющиеся за жизнь. Противоположность внушительности. Кажется, что когда-то их изо всех сил пытались создать, но, с сожалением в душе, терпели неудачу. Свет фонарика Гриффина скользит по первому разрисованному граффити монолиту. Не помню, в чем был смысл этой инсталляции, но сейчас там написано синей аэрозольной краской: «Доктор изгнал демона из твоего крошечного Вилли Винки, и тот уже никогда не встанет:(»

Мы проходим через мертвый лес ослабленных поникших монолитов, и я внезапно вспоминаю кастрацию, свидетелем которой я никогда не была. Просто эта сцена всегда присутствует в этой части галереи – она будто парит, запертая здесь навсегда и возникающая в голове, стоит пройти сквозь нее. Мужской пенис, разложенный на разделочной доске. Разогретая на огне чугунная сковорода для прижигания раны. Во все стороны простирается бескрайняя пустыня Дикого Запада, американской равнины, посреди которой кое-где торчат все те же монолиты. Далекое пятнышко лошади, застывшей прямо в прыжке. Даже под воздействием ослабляющего заклятия этот экспонат содержит столько энергии, что его едва можно сдержать. Я помню, этот художник был на пороге славы – именно таких и искали всегда Бельмонты. Они вечно твердят, что такая точка перехода – благодатная почва. В голове всплывает воспоминание об этом художнике – настоящем итальянском мачо. Он использовал ревизионистские западные мотивы, сплетая их со знакомыми элементами поп-культуры, – и все для того, чтоб создать атмосферу, позволяющую зрителю чувствовать себя комфортно, ориентируясь в увиденном. А потом, когда ты это рассматриваешь, у тебя из-под ног внезапно уходит земля, и ты понимаешь, что все это – настоящая расплата за жестокость и бесчувственную дикость колониальной истории (так я прочла в журнале «Арт-форум», стоя за плечом Хелены). Но что гораздо интересней – все это стало его собственной расплатой за всю жестокость… Короче, все очень запутанно.

Гриффин и Хелена останавливаются как вкопанные перед монолитом, который, кажется, будто прижался к полу – так, словно он находится в полном эмоциональном коллапсе. Сцена, которую художник, возможно, намеревался изобразить – а возможно, и нет, – вызывает новый всплеск эмоций, и кажется, что комната погружается во тьму. Чуть потрескивает пламя, его свет выхватывает из тьмы связанного мужчину: во рту у него кляп, член оттянут вперед. Человек в черном капюшоне аккуратно берется большим и указательным пальцами за крайнюю плоть и, пронзив ее длинной иглой, прикрепляется пенис к колоде для разделки мяса. Связанный давится криком. «Доктор изгнал демона, – говорит голос, напоминающий голос гида в музее. – Твой крошечный Вилли Винки никогда не встанет». Человек в маске вскидывает клинок, на котором отражается оранжевый блеск костра. Доктор изгнал демона из твоего

крошечного

(лезвие опускается)

Вилли

(отрезанный пенис сжимается, подтягиваясь к пришпиленной головке и оставляя кровавый след на колоде)

Винки

(связанный человек бьется в путах и булькающе вопит из-под кляпа, а человек в маске снимает пенис с колоды и бросает его в огонь).

Я не могу отгородиться от всего этого. Я думаю о взрослении, обо всех тех планах, что вынашивались мною вместе с Шиной и Элли за столиком в Sip’n’Sup. Я так была сосредоточена на карьере. Я шла вперед. Я любила петь. У меня все получалось. Я так мечтала пробиться в жизни. У меня было столько надежд. И вот я здесь. С ними. Вижу такие ужасные вещи. И, может, это никогда не закончится.

Гриффин снова произносит слова приглушающего заклинания, но опаздывает – Хелену скручивает позыв рвоты. Он выводит ее за пределы леса монолитов, тыкает пальцем в экран часов и командует:

– Убрать в крыле инсталляций.

Конечно, здесь есть и другие произведения искусства. Но Гриффин, закончивший эту небольшую экскурсию, обходит маячащие в темноте инсталляции по широкой дуге, направляясь к роскошной двери. Хелена раскусывает мятную конфету и прижимает ладонь к экрану, встроенному в стену. Дверь щелкает.

Мы заходим в ангар, и дверь за нами закрывается. Я словно растекаюсь по темным закоулкам помещения. В моей памяти все еще горят заброшенные равнины старого Запада, но теперь стоящая у костра парочка кажется лишь оранжевым пятном вдалеке. Однако по какой-то причине эти равнины все так же ужасны для восприятия. В моем видении они смешиваются с дымкой этого огромного помещения без окон, и на мгновение я вижу тебя, Бетси, скорчившуюся в свете костра, рядом с человеком в капюшоне и связанным мужчиной. А затем они исчезают, и остаешься только ты.

– Привет всем. – Гриффин старается говорить обычным приветственным тоном, но вместо этого у него в голосе слышится легкий сарказм. Забавно, что он может быть хоть в чем-то уязвим. Например, он может приблизительно представить, что он должен чувствовать в настоящий момент, но чувства при этом выражает совершенно неправильно. Может, он и настроен на канал «Богатеи ТВ», но находится явно не в фокусе. Словно телевизор его эмоций полностью затянуло помехами.

– Привет, Би, – говорит Хелена.

Их шаги отдаются странным эхом – таким, словно звук заключен в пластиковые контейнеры и раздается немного синхронно с шагами. «Доктор изгнал демона», – эхом отдается в моей голове голос экскурсовода, и щелкает почти беззвучный удар сверкающего лезвия по деревянному бруску.

Погубленный.

Рада видеть тебя снова, Бетси. Я сегодня видела твоего брата, всего на секунду, через камеру беспилотника. Он выглядел невредимым. Он работает над скульптурой. Я хотела бы сказать, что я прикрою тебе спину, я собираюсь вытащить тебя из этого дерьма, но я не могу даже сообщить о своем существовании. Надо мной будто кто-то издевается.

Маленькие круглые предметы – фрагменты рисунка, похожие на дырочки от пончиков, – лежат все там же, где их и оставили БШХ, разбросанные на бетонном полу. Если и есть какая-то схема их расположения, я все еще не могу ее понять, но на самом деле это не имеет никакого значения, поскольку ты уже начала рисовать на полу какую-то странную схему, объединяющую все эти обрывки.

Стараясь не размазать влажную краску, Гриффин медленно идет вдоль восточного края постепенно распускающейся напольной фрески (комната настолько велика, что о ее сторонах я могу думать только в терминах розы ветров: юго-западный квадрант). Теперь понятно, что у всех этих разбросанных клочков есть общий скелет. Так агент по недвижимости обычно говорит про дома: у дома сильный костяк. Ты начала рисовать в оттенках серого – никаких ярких линий, никаких цветовых полей, никаких брызг и потеков. Просто костяк, связывающий холщовые обрывки подобно редким ветвям дерева. В центре фрески расположен верстак на колесиках, а на нем сложены несколько палитр, покрытых размазанными серыми пятнами, – ты смешивала черные и белые тона, чтобы добиться разных оттенков. Пустые скрученные тюбики валяются у подножия верстака, а рядом стоят плетеные корзины, до краев наполненные новыми тюбиками с красками всех мыслимых оттенков. Я замечаю красный кадмий, синий кобальт, желтую охру. Это акрил – я сейчас уже знаю, что масло оставит на полу одни размазанные пятна.

Ты находишься рядом с верстаком, лежишь в гамаке. Ты не открыла глаза, чтобы глянуть на своих посетителей, и это, должно быть, сводит Гриффина с ума. Единственное, с чем он никогда не способен смириться, – это с тем, что его плененная аудитория не обращает на него внимания. У тебя великолепная копна лавандово-серых волос, а на носу – большие очки: вероятно, это и дань моде, и проблемы со зрением. Джинсы забрызганы красками. Думаю, я бы хотела стать твоим другом.

При мысли о друге, о любом случайном знакомом, да о ком угодно вообще у меня к горлу подкатывает ком. Я не могу заплакать, но ощущение подступающих слез у меня возникнуть может. Грозящий сорваться с губ всхлип. Какое-то сплошное напряжение, освободиться от которого нельзя, как и от всего остального в моей не-жизни.

– В чем дело? – рявкает Гриффин, проходя между соединяющими обрывки костями и приближаясь к тебе в самом центре фрески. – Ты только начала, Бетси. Какие-то проблемы?

Ему еще многое предстоит сделать, и голос эхом разносится по ангару. Что-то беспокойно шевелится в ответ в темноте на задворках комнаты. Ты не открываешь глаза.

– Художница спит, – говорит Хелена.

– Поговори со мной, – говорит Гриффин. – Я здесь ради тебя. Мы здесь ради тебя.

Ты даже не шевелишься. Хелена тихо смеется:

– Хорошее начало.

Лицо Гриффина искажается гневом, и он медленно крадется к гамаку, как какой-то ревнивый муж. Затем переводит дыхание и чуть успокаивается. Обходит гамак и останавливается у верстака, на котором разложены материалы. Хелена присоединяется к нему и берет с верстака квадратную книгу без обложки. Из переплета торчат нити, словно эти листы вырвали откуда-то. Я узнаю аккуратный почерк их отца, начерченные им точные схемы. Что бы ни говорили о Мариусе Ван Лимане, почерк и чувство дизайна у этого человека были безупречны. На первой странице написано:

Изображения Водопадов…

Приложение…

Должны Иополняться Вмеоте с беомолвными Гимнами

– Исполняться, – говорит Хелена. – У меня эта часть никогда правильно не получалась.

– И она сейчас их не исполняет! – Гриффин указывает на распростертое на гамаке тело.

Хелена раскланивается перед ним:

– Слово за тобой, о капитан, мой капитан![19]

Гриффин прочищает горло и оглядывается по сторонам. Затем он толкает тебя в плечо. Гамак начинает раскачиваться. Ты шевелишься.

Я посылаю тебе беззвучные крики, умоляя, чтобы ты открыла глаза и посмотрела на него – чтобы он не вызвал сейчас сюда Гамли и не приказал попросту вырвать тебе все ногти. Я пытаюсь отвлечь их внимание, визжу, цепляюсь за верстак, стараясь его встряхнуть, но, конечно, ничего не происходит.

Хелена, скрестив руки на груди, наблюдает за происходящим, чуть покачиваясь с носка на пятку.

– Акт четвертый, сцена пятая, – говорит она.

Гриффин толкает тебя сильнее:

– Бетси. Мне нужно с тобой поговорить. Ты можешь сесть, пожалуйста?

Голос звучит вежливо, но я чувствую в нем напряжение – так злобный сосед-сплетник играет роль милашки.

Наступает переломный момент, момент, когда Гриффин уже готов отказаться от любого притворства, перестать изображать, что он на твоей стороне, и позволить спасть начавшему трещать по швам покрову нежного обращения, обнажив всю его злобу. Но, к счастью, ты открываешь глаза и просовываешь палец под толстые линзы, вытирая кисляки. Затем ты садишься, моргаешь, оглядываешься вокруг, как будто полностью дезориентирована. Глаза останавливаются на начатой фреске. Я поражена тому, как ты меняешься в этот миг. На лице появляется голод. Чистое желание. Ты почти что с мольбой смотришь на Гриффина. Он ухмыляется:

– Ну, привет-привет. Добро пожаловать обратно из страны снов.

Хелена ухмыляется и едва ли не давится сдерживаемым смехом. Она качает головой, кашляет и бормочет что-то на тему «словарный запас как у придурка».

Ты поворачиваешься, чтобы взглянуть на краски, разложенные на верстаке. Складываешь ладони на коленях, растираешь их и мнешь руки, пока кожа не побледнеет.

– Здесь вполне безопасно, – говорит Гриффин. – Тебя что-то беспокоит? Тебе нужно что-то, чтобы снять тяжесть с души?

Она оборачивается и смотрит на него так, словно видит впервые. Моргает, словно наконец проснулась, и встревожилась.

– Вы меня похитили, – говорит она.

– Я искренне извиняюсь за столь резкое вмешательство в твою жизнь. Должно быть, это было очень неприятно.

– Вы доставили меня сюда, чтобы рисовать.

– Мы привели тебя сюда, чтобы освободить, Бетси. – Он смотрит на Хелену. Я вижу, как у него в голове крутятся колесики. Затем он опускается на колени, чтобы встретиться с тобой взглядом, сжимает край гамака в кулаке. – Послушай. Наш отец – человек, написавший книгу, которую мы тебе подарили, книгу, которая лежит вон там, – был таким же, как ты. Одаренным. Опередившим свое время. И неправильно понятым жителями этого же города. Те, кто сейчас шепчется за твоей спиной о тебе, – потомки тех, кто выследил нашего отца как собаку и убил его, потому что он был способен на гораздо большее, чем они, и они завидовали этому и боялись.

– Мы знаем о том, что ты сделала с голландской церковью. Что произошло пятнадцать лет назад.

Ты поворачиваешься к Хелене.

– Мы знаем, как тебя с тех пор избегали. Это несправедливо, Бетси. И то, что твой брат сделал с тобой, тоже не…

Ты качаешь головой:

– Он ничего мне не сделал. И, как бы то ни было, это к лучшему. – У нее пересохло во рту, голос звучит хрипло.

– Что к лучшему? – жарко спрашивает Гриффин. – Что тебе поставили искусственные границы? Привязали огромный талант к бессмысленным подделкам? И для чего? Чтобы не были оскорблены чувства каких-то чопорных ханжей. Они же боятся, что, не дай бог, появится настоящий художник, истинный талант, что придет и выведет людей из ступора. – Гриффин указывает на два клочка на полу, на холщовые обрывки со странными изображениями: – Это настоящая ты, Бетси. – Он наклоняется и поднимает один из них – там изображены оленьи рога. – Вот здесь. – Он как загипнотизированный смотрит на клочок холста. На лбу мужчины выступают капельки пота.

– Гриффин, – окликает его Хелена. Подходит, вырывает клочок из его рук и бросает обратно на пол. Гриффин моргает, возвращаясь в сознание. Вытирает рукавом мокрый лоб и снова поворачивается к тебе.

– Столько невероятной энергии, – говорит он. – Совершенно уникальная способность. И это место создано для того, чтобы ты действительно стала свободной. Раскрыла то, что твой брат и остальные хотели, чтобы ты просто хранила в себе до самой смерти. Но мы с Хеленой не верим в такого рода ограничения. Как и наш отец.

Он хочет, чтобы ты прочувствовала эти слова, улыбается тебе, протягивает руку, чтобы нежно коснуться твоего плеча, и ты отшатываешься. Он хмурится.

– Я хочу увидеть своего брата, – говоришь ты.

Гриффин вздыхает. Качает головой. Гораздо дольше, чем качают обычно. Я насчитала семь-восемь качков. Это выглядит странно.

– Бетси, твой брат пятнадцать лет держал тебя в тюрьме. Представь, чего бы ты могла добиться, каким художником, ты могла бы стать, если бы тебе все это время разрешали свободно творить.

Ты качаешь головой, но очень слабо. Я вижу, что ты о чем-то задумалась, но не могу понять о чем. Неужели этот мудак в чем-то тебя убедил?

Гриффин наклоняется к тебе:

– То, что ты делала до сих пор, прекрасно. Это чудо. Это свобода. – Это жестоко. – Верно?

Он широким жестом обводит пол комнаты. Я расслабляюсь и растягиваюсь вдоль потолка, поднимаясь, по крайней мере, футов на двадцать выше человеческой головы, чтобы полностью разглядеть картину, над которой ты работала с тех пор, как попала сюда. Ну, или, по крайней мере, перед тем как забылась легким сном – а именно поэтому Бельмонты и решили к тебе заглянуть. Теперь я вижу, что ты не просто пытаешься соединить точки между этими обрывками. Все линии складываются в один поток, который незаметен, когда находишься на уровне пола. Если я отступлю назад, насколько смогу, вожмусь в потолок, все встанет на свои места.

Это водопад в самом начале творения. Эскиз. Несколько плавных изгибов, обозначающих поток и завихрения. Это еще не река, а лишь подобие потопа, устроенного изнутри и изливающегося на клочки. Впечатление водопада, построенного из линий и отсутствующего между ними пространства.

– Ты так замечательно, просто невероятно начала, – говорит Гриффин. – Но почему ты остановилась?

Ты пожимаешь плечами и отводишь глаза.

– Тебе больно это делать?

Хелена складывает руки на груди, внимательно наблюдая за тобой.

Ты качаешь головой:

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Мне было хорошо, – говоришь ты, и я сама не знаю почему, но то, как ты это произносишь, просто разбивает мое несуществующее сердце. – Очень, очень хорошо.

Гриффин озадачен. Наступает долгая пауза.

– О, – говорит он. – Я рад. Мы хотим, чтобы тебе было хорошо. А теперь ты готова продолжать? Впереди еще много работы.

Ты скрещиваешь руки на груди и обхватываешь себя так, словно замерзла. Скользя взглядом по полу, качаешься взад-вперед на гамаке. А затем переводишь взгляд с Хелены на Гриффина. Я вижу, как в твоих глазах светится беспомощность.

– Это снова повторится, – говоришь ты. – Если я продолжу. А я обещала, что этого не будет.

– Обещала кому? Брату? – Гриффин делает вид, что озирается по сторонам. – Его здесь нет, а значит, он не сможет навязать тебе свои ограничения, Бетси. Здесь только ты, я, Хелена и книга моего отца. И ты вольна интерпретировать изображения в этой книге, как тебе нравится. В этом весь смысл. Это именно то, чего он хотел. Чего он требовал. Будь свободной. Твори.

Ты, все сильнее обхватив себя за плечи, раскачиваешься взад-вперед, без остановки, взад-вперед. Хелена опускается на колени рядом с братом.

– Много лет назад в Андалузии мы познакомились с одной художницей. – Голос звучит в том самом прокуренном регистре. – Такой же художницей, как и ты. Ее коммерческий успех превзошел самые смелые мечты. И ее очень любили критики – по крайней мере, какое-то время. Она оказалась в самом авангарде движения, синонимом которого и стала. Стороннему наблюдателю кажется, что это все статично, что, попав на такую вершину, ты можешь остановиться на достигнутом. Но во всем есть свои приливы и отливы. Удача уходит, таланты используются не по назначению, навыки атрофируются ради мелких провокаций. Эта художница была истинным гением, но все это – поверхностная статичность, приливы и отливы под ней, личные сомнения и невзгоды – оказалось отделено от нее самой. Она спрятала все надежды и мечты своей жизни, свои успехи и неудачи, как огромную тайну, перевязанную бантиком. – Хелена делает жест, словно что-то дарит вам. – Лишь после ее смерти мы обнаружили скрытую сторону ее жизни, во второй студии, которая таилась за первой, как окаменевшие останки динозавра. И этот новый, совершенно ни на что не похожий курс творчества она хранила в тайне. Иное художественное развитие. Истинное движение, личный ренессанс, который она исследовала втайне от остальных, будучи полностью свободной от ограничений рынка или прихотей публики. И даже отделенной от собственной, казалось бы, нелегкой эволюции художника.

– Там чувствовалась абсолютная, умопомрачительная чистота, – выдыхает Гриффин.

– И тебе мы сейчас предлагаем, – страстно вторит ему Хелена, – такой же путь. Освободи свои способности. Дай себе волю.

И ты со слезами на глазах опускаешь руки и ставишь ноги на пол. Ты встаешь, подходишь к мольберту, выбираешь кисть и опускаешь ее в банку с мутной водой.

Я думаю о твоем брате, что стоит на краю утеса, рядом со скульптурой.

Я думаю о Мариусе ван Лимане, что лежит в пропитанной пылью, застывшей во времени комнате.

Осталось немного.

Не делай этого, Бетси. Пошли этих уродов на хуй.

Но вместо этого, к радости Бельмонтов, ты берешься за кисть и присаживаешься на корточки. Твоя рука плавно и грациозно начинает выводить прерывистую линию. Слезы струятся по щекам, падают на пол. Тело во время работы вздымается и опускается с каждым вздохом. Я слышу твое дыхание. У тебя мешки под глазами – за последние двадцать четыре часа ты испытала слишком много стресса, плюс еще это снотворное, которым тебя накачали, – но на лице горит полная сосредоточенность. Ты абсолютно счастлива. Неужели они получили в руки еще одну Калину Годфри? Кстати, о руках: видеть, как движутся твои, – очень приятно. Ты не прищуриваешься и не намечаешь каждый жест, как делают игроки в бильярд. Ты просто ведешь кистью, и у меня возникает ощущение, что руки движутся независимо от головы, от мыслей, в которых уже создана эта фреска.

Гриффин и Хелена, подобно родителям, гордящимся своим ребенком, наблюдают за твоей работой. Затем они, очень тихо, как будто любой шум может разрушить созданные чары, направляются к двери. Шаги удаляются.

В твоем состоянии приступившего к работе творца есть что-то всепоглощающее. Такое впечатление обычно возникает, когда ты смотришь на продвинутого йога. Я, следуя за плавной дугой, которую выводит твое запястье, ведущее по гладкому бетону кончик кисти, спускаюсь с потолка, чтобы рассмотреть, как ты рисуешь, поближе.

Затем внезапно что-то меняется. Ты все так же, неизменно и гипнотически, движешься из стороны в сторону, но то, что выплескивается с твоей кисти, изменяется. Все происходит очень быстро, без задержек, ты даже кисть от пола не отнимаешь, но линия становится намного более сложной. Ты, как будто на лету, переключаешься с рисования на каллиграфию. За считаные секунды из брызг и изгибов текущих волн появляется слово.

Здравствуй.

В звукозаписи бывает так, что иногда наступает пауза, обычно после девяти или десяти дублей, когда на часах уже два часа ночи, и ты безумно вымотана, и слова, которые ты поешь, больше не имеют никакого смысла – они превращаются в разрозненные мелодии, какую-то бессмыслицу из перепутанных нот и становятся чем-то не более музыкальным, чем песенка, которую напевают маленькие дети, – и тогда ты понимаешь всю абсурдность того, что делаешь. Тогда ты пытаешься выдавить в микрофон что-то упругое, эмоциональное, чтобы звукорежиссер мог улучшить звуки и сгладить острые углы, создать песню, которая, возможно, позволит потом выиграть время. Иногда от этого все становится только хуже, и все говорят, что уже ночь, и ты идешь домой, взвинченная и расстроенная, долго не можешь заснуть и позволяешь сомнениям травить душу осознанием того, что ты полный отстой. А иногда, когда ты вот-вот готов скатиться из состояния «ты отстой» к «ты полный отстой», ты просишь Гэри сделать еще один дубль, он поворачивается в своем кресле, запускает трек, и вдруг по причинам, недоступным твоему пониманию, ты берешь себя в руки и делаешь дубль, а он смотрит на тебя так, словно говорит: «Срань господня, вот оно!» И наступают те самые времена, когда все сомнения улетучиваются на хрен, потому что в душе зарождается нечто, помогающее осознать, что пришла пора вытащить талант из глубин нервного расстройства. Ты мгновенно оживляешься и чувствуешь себя счастливой настолько, насколько возможно в трезвом состоянии. И уже не важно, что получится из песни, альбома или тура. Гэри уже начинает настраивать установку, а ты понимаешь, что лучше этого тебе не выдать.

Я многие годы вспоминала об этом состоянии, но оно, так же как лица людей, которых я когда-то знала, давно поблекло, превратившись в призрачную тень. До сих пор я думала, что это все прошло. Но теперь мое призрачное «я» словно сияет. Как будто моего лица вдруг касается настоящее солнце, словно я сейчас разом получаю мегадозу витамина D. Хоры ангелов. Топ музыки 2010 года разом вколот мне в вены.

Я не знаю, слышишь ли ты меня и как мы будем разговаривать, но для меня достаточно того факта, что ты знаешь о моем присутствии.

И тебе тоже здравствуй, Бетси Ларкин.

Ты чуть дергаешь запястьем, кисточка скользит по бетону, и слово исчезает в водопаде.

Ларк просыпается в сумерках, вырванный из сна перезвоном, который доносится отовсюду и ниоткуда. Он садится на кровати, скользит языком по пересохшему рту. Кажется, что зубы немного не на месте, и он думает об оттисках зубов, прикусе, выбитых молярах и резцах. Требуется мгновение, чтобы прийти в себя. Этот перезвон был и во сне, он эхом разносился по огромному бетонному пространству, бункеру размером с целый ангар, где под потолком парило пойманное и готовое пролиться дождем облако, изгнать которое было невозможно.

– Звонят в дверь, – произносит он вслух, пытаясь слить звон с реальностью.

Он трет глаза. На пальцах что-то липкое. Пропитанные по́том простыни обвиваются вокруг ног. Он пытается высвободиться и обнаруживает, что сидит в луже. Влажное нижнее белье прилипает к бедрам. И от всего этого исходит липкий жар и резкий запах, более острый, чем от пота.

– Господи Иисусе… – говорит он.

Он обмочился в постели. Даже в детстве этого не было.

В дверь звонят, настойчиво, дважды.

Он мчится наверх, через погруженную в полумрак спальню, где дремлет послеобеденный депрессивный свет. Скудная мебель комнаты почти неразличима. Комод, письменный стол, кровать. Монашеская аскетичная обстановка так не похожа на визуальный шум его студии. На стене висит один из абстрактных рисунков Бетси тех времен, когда ей было чуть за двадцать. На изображении – их отец. Картина кипит нервной энергией. Какое-то время это была постоянная шутка для разговоров – как вообще можно спать, когда на тебя со стены смотрит это? Если в мире и существует какая-то противоположность дзену, картина буквально этим сочится. Впрочем, постепенно он к ней привык. И теперь проходит мимо портрета, воспринимая его неоднородные цветные поля как намек на смутную фигуру, разобранную и переделанную.

В ванной он снимает промокшие трусы боксеры и бросает их в ванну. Те приземляются с мокрым шлепком. В дверь звонят снова. Он хватает с крючка за дверью старое полотенце, и поспешно вытирается, как может – словно дергает локтями и коленями в импровизированном танце, – и вешает полотенце на карниз для занавески в душе. Затем надевает флисовый халат и спускается вниз. Пересекая гостиную, он замечает наполовину прикрытого шерстяным покрывалом Круппа, выгнувшегося буквой Z на раскладном диване. В окнах видны сделанные им часовые, из проволоки и дерева, вырастающие из лужайки и охраняющие нейтральную полосу между лесом и домом. Он останавливается у входной двери. Сквозь скошенное стекло видна всем своим видом излучающая нетерпение стройная фигура. Он открывает дверь.

– Аша?

Через плечо агента перекинута блестящая виниловая сумка. Женщина протягивает Ларку огромную белую картонную коробку размером и весом с микроволновую печь. На коробке виднеется надпись: «хрупкое».

– Это было у тебя на крыльце. – Она проходит мимо него в гостиную. – Поездка из города была совершенно нелепой. Мой навигатор скомандовал мне повернуть от въезда налево, а затем заставил объехать вокруг школы, которая настолько трагично выглядит, что напоминает тюрьму; потом потребовал, чтобы я вернулась в холмистый район – он мог бы показаться очаровательным, если бы не застройка в духе Левиттауна 1957 года. Дизайнеров, которые не способны видеть все в нужном масштабе, надо расстреливать. Чтобы изгадить такой милый ландшафт, это надо просто уметь! Тебе не кажется, что при застройке проще ориентироваться на то, что окружает вокруг, а не просто затыкать все готовыми домами-шалашами и ранчо? – Она снимает сумку с плеча и ставит ее на пол. Крупп шевелится, стонет и отворачивается от них.

– Эм… – тянет Ларк. И, лишь когда закрывает дверь, соображает, что надо сказать: – Привет.

Аша, упершись руками в бока, окидывает взглядом комнату:

– А у тебя здесь мрачно.

Она на миг замолкает и оценивает Ларка взглядом человека, который зарабатывает на жизнь оценкой. Он чувствует запах мокрой постели.

– Ты спал? Уже пора ужинать, Ларк.

Он посильней запахивается в халат, словно это поможет удержать запах внутри:

– Я не спал всю ночь.

Он чувствует, что понемногу начинает пробуждаться, события прошедших дня и ночи вонзаются в мозг шприцем стимулятора. Сердце набирает обороты. Еще столько работы предстоит.

Телефон наверху, на подзарядке. Нужно посмотреть, не пытался ли Гамли связаться с ним, – может, там есть еще одно видео с Бетси? Ларк и не собирался так долго спать, он надеялся просто вздремнуть перед тем, как…

– Ларк.

– Аша.

– Я тебя сейчас кое о чем спрошу, а после того, как ты мне честно ответишь, мы продолжим наше общение.

– Хорошо.

– Ты обмочился?

– Нет.

– Ларк.

– Это был несчастный случай.

– Ничего страшного. Сейчас я хочу, чтобы ты поднялся наверх, принял душ и переоделся. Ты уже ел?

Ларк пытается вспомнить, ел ли он вообще когда-нибудь что-нибудь. Еда – это когда во рту ощущается пища. Ты что-то подносишь к губам.

– Давно.

– Я закажу что-нибудь. Суши? – В ее голосе звучит надежда.

– В китайском ресторане готовят суши.

Аша вздрагивает.

– А еще у них есть пад-тай.

– Звучит мерзко. Я серьезно говорила по поводу мрака, Ларк. Может, стоит разжечь керосиновую лампу – или чем вы тут на вашем крайнем севере освещаете комнаты?

– Аша, что ты здесь делаешь?

Он ставит коробку на столик рядом с диваном и включает торшер. Крупп тихонько бурчит и натягивает одеяло на голову. Действуя по какому-то наитию, Ларк срывает упаковочную ленту, открывает коробку и вынимает из нее кусок пенопопласта. Меж тонких перегородок торчит восемь бутылок, наполненных карамельной жидкостью.

Односолодовый скотч от работодателей Гамли. Ларк вспоминает торфяной привкус, тома в кожаных обложках, стоящие вдоль стен, строгого сокола из оникса…

– Мне позвонил твой друг, – говорит Аша. – Уэйн. – Она указывает на костлявую груду под одеялом, больше напоминающую угрюмо свернутую палатку. – Я так понимаю, это он. Я приехала, как только смогла, но, как я уже говорила, мне пришлось малость покружить.

Ларк укладывает пенопласт обратно в коробку, прикрывая бутылки.

– Что он тебе рассказал?

– Все. Что случилось с твоей сестрой. Что они заставляют тебя делать. Про эту ужасную книгу. Про скульптуру, которую ты начал делать прошлой ночью. Так что я подумала, что либо мой любимый клиент действительно вляпался в нечто ужасное, либо у него начался настоящий психический срыв и он каким-то образом убедил своего странного дружка поверить в свою паранойю. Как бы то ни было, поездка в северную пустошь прекрасно вписывалась и туда и туда. Я взяла «Сааб». Мое сознание полностью раскрыто – я принимаю микродозы кое-какого лекарства уже семь недель. Не думаю, что это что-то дает, но Жюстина клянется, что так и должно быть.

– Я твой любимый клиент?

– Однозначно. С первого дня.

Ларк знает, что она лжет. У Аши двадцать семь клиентов, среди которых есть даже Фелиция Рэймонд, чьи работы, сделанные в смешанной технике, были отправлены в космос – на случай если какие-нибудь возможно существующие инопланетные формы жизни решат ознакомиться с культурой Земли, – и наследие Ивонн Бейкер, чья серия «Бесконечный маргарин» была продана на «Сотбисе» за 87 миллионов долларов.

Ларк сам не знает почему – то ли из-за недосыпания, то ли из-за того, что события прошедших суток наконец ударили по нервам, – но его захлестывает немыслимая благодарность. Теперь он понимает, насколько одиноким он чувствовал себя все это время – даже когда рядом постоянно был Крупп. Одиноким, беспомощным, движимым одним лишь страхом потерпеть неудачу и погубить сестру. Тускло освещенная комната начинает расплываться от слез.

– Ларк! – Аша складывает руки на груди, словно и сама хочет защититься от внезапного всплеска эмоций. – Почему бы тебе не привести себя в порядок, а я закажу тот… – она замолкает, подбирая слова, – азиатский фьюжн, о котором ты упоминал.

– Вчера вечером мне пришлось работать так быстро, – говорит он, – что у меня даже не было времени остановиться и подумать. Они прислали мне видео Бетси, запертой непонятно где. Я не знаю, что с ней.

– Хорошо. – Аша поджимает губы и обводит взглядом гостиную. – Я понимаю. Тогда давай просто на мгновение остановимся.

Ларк следит за ее взглядом – она как раз рассматривает, что за беспорядок творится в гостиной: стены украшают ранние работы Бетси – работы того странного периода, когда сестра впервые осознала глубину и размах своего дара, но изо всех сил старалась не выпустить его на волю. Ее картины того периода на первый взгляд до боли нормальны. Но для наметанного глаза Ларка, прекрасно знающего, каким образом сила его сестры способна излиться на холст, интересна именно эта борьба, это подавление осознания того, кто она на самом деле. Конфликт между расцветом того, с чем она не могла справиться в течение долгих лет, и всей яркостью ее таланта. Склонность ее творчества к центральноевропейскому экспрессионизму – Ларк и сам его любит – это странное выдвижение людей с болезненным цветом лиц, больше похожих на манекены, сквозь пронизывающий их лихорадочный свет.

Ларк опускается в кожаное кресло, привезенное десять лет назад от Мародера. На подлокотнике лежит толстая биография Эдварда Хоппера. Обложка книги, конечно же, «Полуночники». Ларк берет книгу на колени, открывает на случайной странице и, пробежав взглядом отрывок с описанием картин Хоппера, позволяет сухому тексту захлестнуть душу.

– Книга Бетси, – говорит он Аше. – Она как раз наполовину дописала картину Хоппера.

Он представляет себе, с каким прилежанием его сестра поздней ночью, когда уже остыл мятный чай, изучает эту книгу. От статичности этого яркого момента на глазах появляются новые слезы. Как же он тоскует по нормальности, рутине их жизни, по повседневным заботам их крошечного мирка. А вместо всего этого приезжает Аша, Бетси пропадает, а «Червь, пожирающий плоть Дохлого Пса» ждет, когда же он начнет.

Аша пододвигает к себе плетеное кресло – Ларк использует его крайне редко, – усаживается в него, складывает руки на коленях и выжидающе смотрит на скульптора. Ему требуется мгновение, чтобы понять, что она полна решимости выслушать его. Ее зрачки – черные блюдца, и он невольно задается вопросом, не приняла ли она случайно макродозу вместо микродозы.

А может, это просто свет так падает.

– Расскажи мне, – мягко просит Аша.

– О чем?

– О чем угодно. О ней.

– Если я говорю о ней, мне начинает казаться, что она уже умерла. Как будто я уже потерпел неудачу. Как будто я просто пытаюсь вспомнить ее.

– Она не умрет. Я здесь для того, чтоб помочь тебе.

Он крепко сжимает книгу Хоппера, чувствуя, как на него нахлестывает благодарность к Аше – за ту убедительность, что звучит в ее голосе.

– Я никогда не рассказывал тебе об этом раньше. – Ларк проводит пальцем под глазом и чувствует на нем влагу. – Крупп – единственный, кто знает всю историю. – Он указывает на запеленатый в одеяло комок на диване.

Крупп – как будто какая-то его часть прислушивается к их разговору, несмотря на то что сам он спит, – бормочет и замирает.

– Мой отец после смерти нашей матери стал далеко не самым лучшим родителем, – начинает Ларк. – Я имею в виду, возможно, он и раньше был таким же, но я был тогда ребенком и совершенно этого не помню. Когда я говорю «далеко не лучшим», я говорю это из вежливости. Со мной он вел себя просто неприятно. С Бетси – все было иначе. Похоже, она заставляла его чувствовать себя некомфортно. Выводила из себя. Наш отец – крепкий мужик, плотник, который стал прорабом. Большой Том Ларкин, который делал все возможное, чтобы никогда не оставаться в одной комнате с собственной дочерью. У Бетси раньше иногда бывали припадки. Она могла отключиться на целую неделю, болтать всякую чушь, разрисовывывать страницы книг пальцами, переставлять мебель. А отец просто уходил из дома, шел к приятелю, возможно, снимал номер в отеле рядом с местом работы, я не знаю. Как будто он надеялся, что она просто умрет и на этом все закончится. – Ларк замолкает, смотрит на книгу у себя на коленях. – Я пытаюсь поставить себя на его место. Я раз за разом пытался оправдать его. Отец-одиночка, парень старой закалки с двумя малолетними придурками. Может быть, если бы Бетси была первой девчонкой в школе, а я пошел по его стопам в профессии, он смог бы найти в себе силы хотя бы играть роль отца. Если бы мы просто тоже отыгрывали свои роли. Но мы этого не делали.

– Мой отец был нарциссом, – откликается Аша.

– Я не знаю, что из себя представлял Большой Том, – качает головой Ларк. – Это сложно объяснить. Он не был жестоким.

– Я бы сказала, что пренебрежение – само по себе форма жестокого обращения.

– Я никогда не думал об этом с такой точки зрения. Я знаю людей, которые пережили ужасное дерьмо. У нас такого не было. Он никогда нас не бил, никогда не напивался и не кричал на нас. Насколько я смог понять, он просто сдался. Выгорел. Даже не удосуживался потратить пять минут, чтобы попытаться понять, что с нами происходит. Просто делал то, что должен был делать, чтобы мы остались живы. Но, я думаю, если бы мы по какой-то независящей от него причине умерли – заметь, это лишь предположение, как если бы существовали какие-то идеальные обстоятельства, при которых нас могли бы найти мертвыми в результате несчастного случая, а он мог бы быть на сто процентов невиновен, чисто юридически, – он бы нашел в этом некоторое удовлетворение. Такой милый подарочек. Ну, или если не удовлетворение, то он хотя бы просто пожал плечами. Я часто представлял, как нас с Бетси нашли мертвыми, и вот он идет на следующий день после этого на работу, и все люди – все эти строители, электрики и сварщики – хлопают его по спине и осторожно сочувствуют, уважительно вздыхая, что он пришел на работу, типа: «Вот как он справляется, Большой Том Ларкин». Верят, что снаружи он хранит стойкость, пытаясь скрыть свое эмоциональное смятение. Пытается жить дальше, сукин сын. «Дайте ему вздохнуть спокойно!» Но что бы они точно не заметили – просто потому, что у него всегда был такой образ, – так это то, что на самом деле он бы ничего не почувствовал. Он пошел бы на работу после нашей возможной смерти не для того, чтобы не сойти с ума дома, не заглядывать в наши спальни и не рыдать, он пошел бы на работу, потому что сегодня рабочий день и ему надо туда идти.

– А если ты к нему напрямую обращался, что он делал? – спрашивает Аша.

– Представь, что кто-то притворяется, что смотрит на тебя, но на самом деле его взгляд проходит как бы сквозь тебя, за твое плечо… – Ларк смотрит немного в сторону, позволяет глазам расслабиться, так что одна из картин Бетси становится размытой, – и тогда я могу кивнуть, когда это уместно, а когда мне надо сказать что-то минимальное, чтобы это считалось человеческой реакцией, мой рот чуть шевельнется. Иногда он вообще ничего не говорил, и тогда мы просто научились вообще не начинать с ним разговаривать. – Он качает головой. – Представь, что смотришь на стены больше и чаще, чем на собственных детей. Иногда мне хотелось, чтобы он просто меня ударил, понимаешь? По крайней мере, тогда я бы знал, что сейчас происходит.

Аша сверлит его темными глазами:

– А как насчет всех тех житейских мелочей, с которыми приходится иметь дело, когда у тебя есть дети? Ну, предположим, сын упал и ободрал колени.

Ларк пожимает плечами:

– Я всегда знал, где были пластыри.

– Болезни?

– Я сам понял, что делать. Каждый раз, когда у Бетси поднималась температура, не было такого, чтобы отец усаживал меня перед собой и говорил, что я должен о ней позаботиться, потому что ему нужно уехать. Нет, его просто не было рядом, поэтому я ездил на велосипеде в магазин, покупал куриный суп и пытался заставить ее поесть, потом укладывал ее в кровать, когда ей хотелось побродить по дому, измазав пальцы краской, и не спал всю ночь, разговаривая с ней, когда она несла какую-то чушь о лошадях и коровах.

Взгляд Аши скользит по стенам и останавливается на картинах Бетси.

– Она рисовала это ребенком, – говорит Ларк. – Точнее, это было примерно в то же время, когда я встретил тебя в Ист-Виллидж. Я сбежал сразу после средней школы, когда Бетси было пятнадцать, а мне восемнадцать.

– Почти двадцать лет назад, – чуть слышно шепчет она.

– Я не мог дождаться, когда вырвусь отсюда, к чертовой матери, – говорит Ларк. – Я довольно предвзято думал о городе. Сказал себе, что с ней все будет в порядке. Он ведь не применял к ней физического насилия или чего-то в этом роде, верно? Я объяснял себе это миллионом разных способов, в основном потому, что иначе поступить не мог. Это не было мучительным решением. Я просто ушел. – Он замолкает. – Я оставил ее здесь одну. С ним. И я не возвращался целых три года, потому что был эгоистичным куском дерьма, и…

– Ларк…

– Я боялся, Аша. Я знаю, это звучит наивно и неубедительно, но когда я впервые попал в город, для меня это было волшебное время. Копался в мусоре днем, работал всю ночь, два года жил в этом дерьмовом притоне в Бушуике, где воняло, как будто случилась протечка газа. А потом мы вдруг продали мою первую работу за такие деньги, которые я в жизни никогда не видел. Я был поглощен своими делами. И я боялся, что если вернусь сюда, это разрушит царящее вокруг волшебство и я снова окажусь с ним в этом странном кошмарном мирке. Человек, которым я стал в городе, был бы просто уничтожен человеком, которым я был до этого. Все бы просто исчезло. Под всем я понимаю свою работу, имя, которое я себе создал, окружающий меня мир. Тебя. Все бы. Просто. Исчезло.

– Знаешь, – говорит Аша, – у де Лауррентиссов все еще хранится та твоя работа. «На грани срыва». А они известные спекулянты, так что то, что она до сих пор там стоит, многого стоит. И я всегда знала, сколь ты ценен. – Она качает головой. – Прости. Продолжай.

– В день, когда мне исполнился двадцать один год, я проснулся незадолго до утра у кого-то на чердаке. Мое сердце бешено колотилось. На улице шел дождь – мост Куинсборо за окном казался смазанным и постапокалиптическим. Каким-то мостом Фрэнсиса Бэкона. А еще я не помнил, что делал прошлой ночью…

– Таблетки, – авторитетно заявляет Аша.

– Ну да, но я имею в виду, что не помню, какие именно. Все, что я знал, что мне нужно было вернуться в Бушуик. Когда я ехал в такси, уже взошло солнце – после той распродажи я начал пользоваться такси, – и когда я вернулся домой, то увидел, что у меня куча пропущенных звонков от Круппа. У меня было дикое похмелье, и потому я ничего не понял из этих сообщений, но позже узнал, что он был пьян в стельку и просто что-то бессвязно лепетал. Так что я перезвонил ему, и вот тогда я узнал нечто новое… Мы с Бетси не разговаривали уже целую вечность, а в городе все происходило одно за другим, так что толком я ничего не знаю. Как я уже сказал, я был слегка не в сети. Первые несколько месяцев Крупп навещал ее каждые несколько недель, покупал продукты, помогал. Потом это прекратилось, и он просто приходил к ним, чтобы убедиться, что они оба все еще живы. Он проведывал их каждые пару недель, проверяя, что ничего сумасшедшего не происходит. Меня вполне устраивал статус-кво, Крупп упоминал, что с ними все в порядке, что Бетси заперта в доме, но точно жива, и все такое. Я понимаю, это звучит бессердечно, но ты ведь помнишь все то бешенство, что царило вокруг нас в те дни. Казалось, что здесь идет совсем другая жизнь. Я едва мог ее вспомнить, порой мне казалось, что ее прожил кто-то совсем другой. Для меня это просто Пропавший год… Короче, так продолжалось несколько лет, до того звонка в мой день рождения. Крупп рассказывает мне, что Бетси ночью впервые за три года отважилась выйти из дома в город. Взяла кучу красок и кистей и отправилась на западную окраину Мейн-стрит, туда, где расположены исторические здания. Типография, здание суда. Таблички «Здесь ночевал Вашингтон» и тому подобное дореволюционное туристическое дерьмо, исторические вехи. И вот прямо сейчас она начинает рисовать мурал на стене старой голландской реформатской церкви. На здании, которому три с лишним сотни лет. Она просто начинает красить его как забор, даже не переодев свои чертовы пижамные штаны и толстовку… Сначала никто ничего не заметил, потому что была середина ночи. То есть она несколько часов непрерывно работала, и, когда наступил рассвет, мурал уже был довольно большим. Город начал просыпаться, заниматься своими делами. Ты никогда не жила в провинции, но представь, как неприятно было местным жителям, привыкшим, что дни текут своей чередой, начать свой день с того, чтобы выйти на улицу и увидеть, как Бетси Ларкин портит стену городской достопримечательности огромной импрессионистской картиной, изображающей лицо Большого Тома.

– Невероятно. – Аша подкрашивает губы блеском из золотого тюбика. – Ты довольно подробно описал психологическую подоплеку.

– Короче, как бы то ни было, Крупп совершенно взбесился и орал мне, что я немедленно должен притащить сюда свою задницу, просто запрыгнуть в такси и сказать водителю, чтобы двигался по шоссе восемьдесят семь, и даже не пытался попасть на поезд, потому что мурал и вандализм над историческим зданием – это полбеды. Я спрашиваю, а в чем же вторая половина? Он говорит, ты просто должен это увидеть. Я говорю, почему никто не остановит ее? Он говорит, ты просто должен сейчас же приехать сюда. В общем, я мчусь обратно на север штата настолько быстро, как только могу, – и это реально была самая дорогая поездка на такси в моей жизни: из Бушуика прямиком в голландскую реформатскую церковь в Уоффорд-Фоллс. Я прибываю сюда, уже полдень, а она все еще занята тем же. Лихорадочно рисует, как одержимая. И все дело было в том, что сходство с ним, с нашим отцом на ее портрете, было невероятным. Он просто смотрит со стены церкви – куда-то мимо меня, на что-то невидимое, как делал всегда. Это было потрясающе… В те дни я как губка напитывался искусством. Не то чтобы я ходил в колледж, чтобы обучиться всему этому дерьму, нет. Я просто посещал Метрополитен, Музей современного искусства, музей Уитни, и всякие галереи, и какие-то андеграудные заведения, где в одной комнате проводились хардкорные шоу, а в другой стояли предметы искусства. Я просто все впитывал. Мне было все равно, на что пялиться: на старых мастеров или разглядывать подделки граффити Баскии в душном подвале в Восточном Уильямсберге.

Аша потягивается и вновь скрещивает ноги, кладет руки на колени.

– Ты видел много произведений искусства, вот в чем суть.

Ларк кладет книгу Хоппера на пол и наклоняется вперед, упираясь взглядом в расширенные зрачки Аши. Он словно заклинает ее.

– Но я не видел ничего подобного. И дело было не только в том, что я никогда не видел ничего подобного, скорее можно сказать, что я никогда ничего подобного не чувствовал. Мне очень трудно передать словами, что она смогла донести до меня своим муралом, но я почувствовал все, через что она прошла за последние несколько лет, находясь наедине с ним в доме. Гипнотическое безразличие. Меня как будто отфильтровали через его глаза, и я видел лишь пустоту. Бетси каким-то образом дала мне возможность заглянуть к нему в голову – как будто она столь эффективно включила всю возможную эмпатию, что я увидел мир так же, как он. И то, как он смотрел на вещи, заставило меня почувствовать, что я просто ничто, и весь мир ничто, и нет никакого смысла ни в чем, и на любую попытку любить и ненавидеть можно ответить простым пожатием плечами… Это была какая-то патология, и это было так печально. У меня никогда не было мыслей о самоубийстве, но в тот момент, когда я стоял там, на тротуаре, меня захлестнула мысль, что, наверное, стоит покончить со своей жизнью. И за этим последовала мысль, что, возможно, это слишком хлопотно и что проще просто продолжить жить. Так что, пока я безостановочно работал в городе и, встретив тебя, начал продавать скульптуры, Бетси просто впитывала ужасную пустоту моего отца.

За пределами дома совершенно темно. С того места, где он сидит, часовые из проволоки и древесины практически не видны. Аша, гораздо более терпеливая и уступчивая, чем он привык ее видеть, кивает, подсказывая, что он может продолжать.

Ларк сглатывает. Сердце бешено колотится.

– Даже рассказывая тебе все это сейчас, я чувствую ту нахлестывающую на меня волну страха. На что, должно быть, похожа такая жизнь, как у него. Цвет, насыщенность, громкость всего в жизни выкручены на минимум.

– И вот ты стоишь там, около церкви… – подсказывает ему Аша.

– Верно, и вот тогда я вижу то, что Крупп просто не смог описать по телефону. Кажется, будто половина этого проклятого города выплеснулась на церковный двор и захлестнула все тротуары, дороги. Здесь стоят целые семьи. На улицах собралось несколько сотен человек. Сначала я подумал, что это какое-то безумие, все пришли, но никто ничего не делает, чтобы помешать ей портить эту истинную жемчужину архитектуры. А потом я понял, что они все в трансе. Они очарованы картиной. Загипнотизированы. Одержимы ею. Парализованы тем, что она создает прямо у них на глазах. Я начинаю чувствовать запах – люди усыкаются и усераются, потому что они часами простояли там, просто пялясь на стену. – Он думает об Эдди-Старьевщике. – Там стояла целая толпа маленьких детей на велосипедах, и все они были совершенно ошарашены и не в себе. Старики качались из стороны в сторону. Кто-то тихо стонал. Кто-то плакал.

– И что ты тогда делал?

– Я ни хрена не делал, – отвечает Ларк. – Я просто не мог. Я начал пробираться вперед через толпу, чтобы успокоить ее или оттащить в сторону, если это потребуется, но в этот момент я перестал дышать. Я не имею в виду, что у меня перехватило дыхание или сердце пропустило удар. В том, что тогда произошло, не было ничего метафорического. То, что делало мое тело для поддержания меня – потребление кислорода и все такое, – просто оказалось на паузе. Мурал как будто выключил меня. Дальше – все как в тумане. Я помню, как лицо отца обрело форму, и даже нашел какую-то красоту во всем том, что делала Бетси, я словно видел каждый мазок ее кисти, в каком-то легком дурмане, как во сне, воспринимал ее как странную ленту, что вилась передо мной в воздухе, и я все гнался за ней, но лента всегда была вне досягаемости. Так что все это время я просто стоял, как все остальные. Но мой разум лихорадочно работал. Это не был какой-то сонный транс. Нет, все было очень ярко, активно. В мгновение ока пролетали годы. Мой мозг взбудоражился настолько, что казалось, я чувствовал, как его разминают деревянной ложкой. Я помню, что по крайней мере наполовину осознавал, что нахожусь во власти глубокой и неукротимой энергии. Затем вдруг начал нарастать жар. Лента, за которой я гнался, вспыхнула, как бенгальский огонь. Я очнулся, как и все остальные, и обнаружил, что стоит ночь. И вся церковь в огне. Я видел, как горел мурал и как обвалилась крыша – и никто не пришел ее тушить. Позже я узнал, что придурок Хэнк – это местный шериф…

– Ну разумеется, он придурок.

– …сумел убедить несколько человек поджечь церковь изнутри.

– Звучит радикально.

Ларк пожимает плечами.

– Я их не виню. Ситуация была беспрецендентна, так что им оставалось делать? Подозреваю, что следующим шагом было бы просто застрелить Бетси, поэтому я им очень благодарен, что до этого не дошло.

Аша обдумывает его слова.

– В общем, когда огонь охватил стену и мурал на ней, все пришли в себя и явно собрались оттуда сбежать, я схватил Бетси и повел ее домой. Сестра была не в лучшем состоянии. Она давно не мылась. Она дико отощала. Одежда и кожа были перепачканы краской. Она была столь слаба и истощена, что едва могла стоять. Казалось, будто она сосредоточила всю свою энергию на создании этого мурала, а потом от нее осталась одна лишь кожура. Я попытался поговорить с ней, спросить, какого хрена только что произошло и как она вообще это сделала, но это было все равно что разговаривать с каким-нибудь Маугли. Как будто она одичала. Я имею в виду, она по-прежнему была моей сестрой, но при этом она была на миллион ступеней дальше от человека, которого я оставил тремя годами раньше… Когда мы добрались до дома, отец смотрел местные новости и ел кукурузные хлопья. Когда я вошел, он повернулся ко мне, и выражение его лица не изменилось. Совсем. Имей в виду, я тогда уже три года его не видел. У него на подбородке застыла маленькая капелька молока, и я все смотрел, как она стекает ему на рубашку. В этом доме у нас с Бетси были детские комнаты наверху, а отец спал на первом этаже. Я повел сестру наверх, и в ту секунду, когда мы поднялись, понял, что что-то действительно, действительно не так. Первый этаж совершенно не изменился за время моего отсутствия, но на втором этаже вокруг валялось все то, с помощью чего Бетси надеялась справиться со своим одиночеством. Холст и картон, дерево и кирпичи. На журнальном столике – страницы, вырванные из книг. А еще там дико воняло гнилыми фруктами. То есть отец все эти годы не утруждался даже просто зайти сюда… Я не знаю, как долго она сама заботилась о себе, но она явно не справлялась. Отец и сестра просто между собой не общались. Я не мог в это поверить. Они жили в одном доме, вместе – понимаешь? – но при этом жили настолько раздельно, что она наверху страдала от какой-то безумной метаморфозы, а он сидел внизу, в гостиной, и ел кукурузные хлопья! Короче, я увез ее оттуда ко всем чертям и купил все это… – он обводит рукой кругом, – на те деньги, что остались от продажи «Цитадели».

Аша приподнимает бровь.

– Этих денег хватило на дом?

– И даже на ремонт этого домишки в лесу на окраине Уоффорд-Фоллза. Если говорить вкратце…

– Для этого слишком поздно, – сообщает Крупп из-под одеяла.

– …я был у нее в долгу. Я сбежал, а она оставалась здесь, в этом аду, а моему отцу было наплевать. Может, он тоже просто заблудился. Так что я решил, что не уеду отсюда. Здесь она может безопасно работать. Я слежу за тем, чтобы она ела и спала. Чтобы она могла хоть с кем-то контактировать. Мы живем довольно неплохо. Нас это устраивает. – Он качает головой. – Устраивало. До вчерашнего дня.

– И все эти дни она занимается… – подталкивает его к продолжению Аша.

– …сплошными подделками, – говорит Ларк. – Это единственный способ сохранить ее, э-э, дар в каких-то границах. Строгая имитация. Просто совершенная. До настоящей одержимости, в которую невозможно поверить. Это талант – в котором я не понимаю и четверти, – сфокусированный до лазерного луча. И при этом – определенные границы. Существование внутри гребаного забора. И тем не менее во всем ее творчестве всегда есть крошечный кусочек настоящей Бетси, который проскальзывает сам собой. Искажение. Но все остальное – сдерживается.

Крупп садится на диване и трет ввалившиеся глаза. На его щеке виден красный отпечаток от скомканного одеяла. На горле налились синие пятна – в двух местах, там, где Мародер сдавил сильней всего, они и вовсе окрасились в сливовый цвет.

– Всем доброе утро. Аша, привет. Спасибо, что пришла без предупреждения. Приятно, наконец, познакомиться с тобой. У тебя симпатичная прическа. Весьма… э… своеобразная. – Он поворачивается к Ларку: – Я нашел ее номер у тебя в телефоне, если тебе интересно. – Он вытаскивает руку из-под одеяла: в кулаке зажат телефон Ларка.

Аша, разглаживая невидимую складку на юбке, переводит взгляд с Ларка на Круппа.

– Хорошо, – говорит она. – Теперь, когда я здесь, думаю, пришло время перейти к самому главному. Бетси похищена. Тебе дали задание. Вполне понятно, что вы действовали так, как будто последнее является ключом к первому.

– У меня нет выбора, Аша.

– Но у тебя есть варианты.

– Вот поэтому я тебе и позвонил. – Крупп явно гордится собой. – Ты можешь посмотреть со стороны. Деревенские мышки объединят усилия с городскими крысами. И наша стая будет неудержима! Извините. Продолжай. Кстати, милый халатик, Ларк.

– Я должен закончить скульптуру. – Ларк встает. – Вы можете мне помогать или нет, но это действительно единственный способ спасти Бетси.

Может быть, Аша и права насчет вариантов, но сейчас он знает лишь одно: «Бессонница» уже высится на скале, ожидая, когда к ней присоединится «Червь, пожирающий плоть Дохлого Пса», – и Ларк доведет дело до конца.

В животе странное покалывание, и оно не имеет ничего общего с пропажей Бетси.

– У тебя телефон разрывается, – говорит Крупп, перебрасывая Ларку мобильник.

– У меня тоже, – говорит Аша, доставая свой телефон из сумочки. – Боже мой!..

Она поворачивает мобильник так, чтобы Ларк и Крупп увидели изображение на экране. Ларк одновременно открывает сообщение, пришедшее с незнакомого номера. Крупп вытаскивает из складок одеяла собственный телефон.

– Черт, – тихо произносит он.

Все трое получили пару одинаковых фотографий. На первой – крупным планом лицо Бетси. Из-за края изображения к ней приближается изогнутый нож с перламутровой ручкой.

На втором фото кончик ножа протыкает кожу на шее Бетси, пуская струйку крови, струящейся по коже, как недавно зародившийся водопад, и в то же время слишком темной – в тюрьме Бетси нет света.

– «Червь, пожирающий плоть Дохлого Пса», – вслух читает Аша. Сидя на пассажирском сиденье пикапа Ларка, она изучает страницы Псалтиря, подсвечивая их фонариком телефона. Зажатый между водителем и пассажиром Крупп держит между ног стеклянную банку с подарком Бетси. Они едут к Хребту. Аше нужно увидеть скульптуру.

Ларк цепляется за руль скользкими от пота ладонями. Взгляд прикован к вьющейся меж гор дороге. Вонзающееся в шею сестры лезвие словно наложено на лобовое стекло, подобно призраку, проявившемуся на ночном шоссе, и прогнать это видение он никак не может. На фотографии видна лишь небольшая царапинка, но что произошло через несколько мгновений после того, как был сделан снимок? Лезвие убрали или оно вошло еще глубже?

Вечно ты все проебываешь, Ларк.

Как он мог так долго спать? И если уж на то пошло, как он мог обоссаться?

– Нижайшее существо на оемле. – Аша качает головой и поправляется: – На Земле.

– Ларк, – говорит Крупп.

– Дает еще более низкому задание, над которым он будет трудиться, пока не обрушится небосвод и небеса не потемнеют и…

– Ларк!

Лезвие, парящее над двухполосным асфальтом, тает в крике Круппа. Шея Бетси растворяется в ночи.

Ларк сворачивает на обочину и нажимает кнопку аварийки. Мозг дико устал.

– Что за черт? – спрашивает он. Аша отрывает взгляд от книги и выключает фонарик.

Ларк поворачивается к пассажирам.

– Как мы сюда попали? – Фары освещают знак «Уступи дорогу» и уходящий вбок поворот. У ограды валяется промокший пакет из «Макдоналдса». Ларк указывает вперед: – Это съезд на Семнадцатую улицу – он ведет к мосту.

Аша непонимающе смотрит на него.

– Мы сейчас направляемся на восток от города, к Гудзону, – объясняет Ларк. – Скульптура, Хребет, русло ручья, скалы – они на западе, на пути к горам. Мы не на той стороне города. Сам не знаю почему.

– Ну, – говорит Аша, – ты поехал не в ту сторону.

– Нет, – Ларк смеется над тем, как абсурдна эта мысль, – не было такого. Я поехал от рынка, через Проспект к Миллер-авеню. Я тысячу раз здесь проезжал.

– Мы с детства знаем эти места, – добавляет Крупп. В темноте кабины видно, как блестят огромные зрачки Аши.

– Возможно, я неточно выразилась по приезде, и вы не обратили на это внимания, – говорит она. – Но я к вам ехала в два раза дольше, чем требовалось. Стоило мне подъехать к городу, и GPS начал направлять меня в никуда, как будто у него случился сбой. Или спутники отключились.

– Магниты, – произносит Крупп. Ларк пристально смотрит на него. – Тут что-то с магнитными полями.

– Я не пользовалась компасом, Уэйн, – говорит Аша.

– Зови меня Круппом, – откликается тот. – Уэйн – мой отец.

Ларк вглядывается в темноту. Здесь еще царит зима, хотя в другом месте уже бы начиналась ранняя весна. Внезапно ему приходит в голову, что пакет из «Макдоналдса», вероятно, сюда подбросили. Он сам не может понять, почему ему так кажется, но во всем происходящем видится что-то неорганическое, как будто он очутился перед музейной витриной «Обочина дороги, XXI век, северная часть штата Нью-Йорк». В голове толпятся воспоминания: водопад, берущий начало из ниоткуда, словно вырывающийся из далеких столетий; сон – глубокий и беспробудный, несмотря на то что нервы на пределе; куча дел, которые предстоит сделать; пробуждение в луже собственной мочи.

Перед глазами внезапно всплывает и тут же исчезает видение: мир как картина, идеальная подделка, выписанная до последней травинки, и созданное Бетси искажение вдруг падает на Уоффорд-Фоллс.

– Нужно просто очень быстро развернуться, – говорит Ларк. Звучит это совершенно неубедительно.

И все же он разворачивает машину, и они возвращаются тем же путем, каким сюда и приехали, – по крайней мере, он на это надеется.

– Как ты думаешь, Аша, – Крупп тычет пальцем в книгу на коленях женщины, – мы сможем это сделать?

– Дай мне немного времени разобраться. – Аша вновь погружается в Псалтирь.

– Крупп, – окликает его Ларк, – зачем ты вообще позвонил Аше?

– Не говори обо мне так, будто меня здесь нет, – говорит Аша.

– Почему Крупп тебе позвонил? – меняет постановку вопроса Ларк.

– Ты привлек к этому делу меня, – говорит Крупп, – поэтому я решил, что если мы возьмем с собой любого, кто не связан с правоохранительными органами, то не нарушим правил.

– Да, но я имею в виду, почему именно ей. – Он качает головой. – Аше. Тебе. Неважно.

– Рискну выдвинуть теорию, – вздыхает она. – Вам нужен был кто-то, кто мог бы посмотреть на ситуацию со стороны, кто-то, кто ориентируется в том, что нам предстоит сделать, но у кого нет никаких эмоциональных связей с городом и его жителями. Поскольку существование Ларка вне города довольно герметично, я была единственным вариантом.

– Ну да, – соглашается Крупп, – и плюс все остальные наши друзья – полные придурки.

Ларк вылетает на Миллер-авеню и проносится мимо очередной фигуры из проволоки и древесины – некогда он подарил ее библиотеке. Кажется, это творение так и манит усталых пешеходов отдохнуть на покрытой ржавчиной скамейке. На сиденье расположена мемориальная доска, повествующая о том, что это его подарок, а прожектор, установленный в мульче, освещает скульптуру снизу.

– Думаю, это больше похоже на то, что ты хотел собрать команду, – говорит Ларк.

– Это не имеет никакого отношения к делу.

– Ты всегда хотел собрать команду. – Ларк объясняет это прежде всего Аше. – Еще с тех пор, как мы в детстве посмотрели «Бросок кобры», он хотел собрать команду, где у каждого участника были бы свои навыки. Взрывчатка, всякое шпионское дерьмо, ножи, телекинез, взлом сейфов.

Крупп ерзает на сиденье:

– Заткнись.

Ларк не может удержаться от смеха. Крупп безумно смущен – так, словно Ларк только что поведал, будто его приятель до сих пор играется в солдатиков. Или как будто они еще дети, сидят в автобусе рядом с симпатичной девчонкой и стараются показаться крутыми.

– Честное слово, у него в заметках на телефоне уже придуманы для нас кодовые имена.

– А может, поговорим о том, что ты только что поехал не в ту сторону, Ларк? Это было довольно странно.

– Грабитель вызывает Орла, прием.

– Заткнись на хуй! – желчно выплевывает Крупп.

После этой внезапной вспышки гнева в машине повисает гробовая тишина. Ларк почти что чувствует, как внутри жилистого тела приятеля сжимается тугая спираль ненависти, ярость загнанного в угол животного.

– Извини, – бормочет Ларк. Крупп никогда так не бесился.

Крупп делает несколько глубоких вдохов.

– Ты тоже извини. – Он уже и сам ошеломлен своей горячностью.

– Было бы на порядок проще, если бы в книге содержался подробный список. – Аша, пытаясь снять напряжение, демонстративно листает Псалтирь. – Это просто безумие. Хотя ее происхождение весьма интересно. Очень бы хотелось получить оценку Жюстин. Хотя это все еще предстоит интерпретировать.

– Точно, – говорит Крупп, – но интерпретировать «Бессонницу» было довольно легко.

Ларк вспоминает о радиаторе, чугунной сковороде, гробе.

– Более или менее.

– Давайте посмотрим на проблему сверху. – Глаза Аши бегают по мелким неровным буквам. Затем она смотрит на схемы. Ларк сворачивает налево на Миллер-авеню, проезжает мимо старейшей пивной в долине Гудзона – ныне жилого дома – и бросает взгляд на Псалтирь.

– Господи Иисусе… – вздыхает он.

– Сомневаюсь, что он слышит, – шепчет Аша. Чудится, что схема пульсирует на странице. Она кажется скорее живой, чем нарисованной. Амебообразные формы, рисунки и штриховки из старинного учебника анатомии, огромные органы и потроха, заполняющие странное бескровное тело. Мягкие, нечеткие. И в то же время пульсирующие внутренней энергией, бьющейся и корчащейся, как тело, вывернутое наизнанку.

– Итак, – говорит она, – насколько я могу судить, идея состоит в том, что везде есть своя иерархия. Даже у самого дна есть нечто, что находится ниже. Некая низшая форма жизни. Я думаю, что триста лет назад этот ван Лиман предполагал, что червь является одновременно низшим звеном в пищевой цепи, и в то же время буквально нижайшим, потому что он сокрыт под ногами, в почве.

– Я думал, что, говоря о черве, он имел в виду демонов, – хмурится Крупп.

Аша качает головой.

– Думаю, если бы там был какой-то сатанинский подтекст, тогда он бы использовал слово «змей». А я ничего такого не вижу. То, что здесь написано, не похоже на текст, противоречащий иудео-христианским принципам, – скорее это кажется чем-то самостоятельным. Насколько я могу судить, мы не пытаемся сейчас вызвать дьявола.

– Я сейчас скажу странную вещь, – говорит Крупп, – но я бы предпочел, чтобы мы вызывали. Ну, не буквально – я просто имею в виду, что это было бы проще понять. Все эти поклонения дьяволу, пентаграммы, чаши с кровью. Похищенный клок волос. Какие-то гребаные песнопения. Естественно, это клише, но они хотя бы понятны.

Аша смотрит на его футболку.

– Возможно. В общем, я думаю, что для того, чтобы создать наилучшее представление о концепции этого произведения, нам нужно самим получить представление о червях…

– Магазин наживки, – предлагает Ларк. Идущий впереди них хэтчбек начинает мигать фонарями и съезжает на обочину, наполовину загородив дорогу.

Сейчас они едут по Миллер-авеню – та, как ковш, охватывает южную часть города, огибая Мейн-стрит. Давным-давно несовершеннолетние Ларк и Крупп, напившись крепким пивом сороковых годов, купленным на найденные в диване монеты, пробежали голышом по этой заброшенной дороге целых полмили – и было это самой холодной ночью в году. Ларк вспоминает, как они спорили, можно ли при этом обуваться и не считается ли обувь за одежду, и в итоге решили, что бежать надо босиком. Пока они бежали, мимо не проехало ни одной машины. И тогда возник новый спор, который не был разрешен до сих пор. Если ты бегаешь нагим и никто не видит твою голую задницу, можно ли считать, что ты пробежался голышом?

– «Приманка и снасти Марки Марка» расположены на Тридцать четвертой южной, – говорит Крупп.

Ларк притормаживает и подъезжает к остановившейся машине.

– Потом, возможно, придется создать какую-нибудь скульптуру из грязи, – говорит Аша. – Черви едят грязь, насколько я понимаю.

Ларк останавливается и опускает стекло. У капота автомобиля стоит, уставившись в пустоту, женщина.

– Вы в порядке? – окликает он.

Та испуганно, будто она не слышала, как к ней подлетел пикап, отшатывается в сторону. Длинные волосы закрывают лицо.

– Вам нужна помощь? – снова окликает ее Ларк. Он чувствует, что Крупп и Аша смотрят на него с интересом.

Женщина медленно качает головой. Горящие сзади фонари очерчивают ее фигуру, мигалки отбрасывают красные блики.

– Я не знаю, как попасть домой, – бормочет она, обращаясь скорее в пустоту, чем к Ларку. – К своим малышам.

– Ладно, – говорит Ларк. – И где ваш дом?

Она переводит взгляд на пикап. Свет, падающий на нее слева, превращает ее лицо в подобие полумесяца. Глаза у нее яркие, ищущие, влажные.

– Там. – Она указывает вдаль, куда-то в центр Уоффорд-Фоллса.

– Где-то рядом со Стюарта? – спрашивает Крупп.

– Да! – Внезапно оживившись, женщина делает шаг к пикапу.

Теперь Ларк узнает в ней одну из кассирш из супермаркета на 9-й западной. «Сэнди», – вспоминает он.

Его охватывает внезапное желание закрыть окно и вылезти наружу.

«Успокойся, – говорит он себе, – это просто Сэнди».

– Вам нужно вернуться назад, – говорит Ларк. – Попробуйте еще раз. Я только что так и сделал.

– У моего младшего, Пейтона, бронхит, – объясняет Сэнди. – Я просто пошла за сиропом от кашля. Но аптеки не оказалось на месте – я не смогла ее найти. – Она делает еще один шаг к пикапу. – Мои малыши дома совсем одни, – умоляюще говорит она. – А я здесь. – Она поднимает руки, разом охватывая коротким словом «здесь» обочину Миллер-авеню, где нет ничего, кроме ограждения, канавы, заросшей ядовитым плющом, и пары тележек для покупок.

– Просто попробуйте еще раз, – повторяет Ларк. Это звучит как издевка. Эти слова ведь ей не помогут. Он чувствует, как его нога вибрирует, словно крылья колибри, отчаянно желая нажать на газ.

– Хвалебные песни с расположением, – тихо говорит Крупп, цитируя подзаголовок на обложке Псалтири. – Ты сделал это.

Ларк бросает резкий взгляд на друга, – тот сейчас сказал «ты», скрыто обвинил Ларка в том, что тот один виновен во всем произошедшем. Как будто Крупп все это время не был с ним рядом. Уже второй раз, с тех пор как они сели в пикап, проявляется какая-то странная, новая грань характера Круппа. Ларк внезапно чувствует себя одиноким. И виноватым. Во всем.

Что бы сказал «обычный» Крупп? Обычный Крупп сказал бы «мы».

– Ларк, – тихо и размеренно говорит Аша. – Нам нужно ехать.

– Эй! – Сэнди уже почти у самого окна пикапа. – Я вас знаю. Мистер Ларкин, верно? Вы у нас в универсаме затариваетесь.

Ощущение дискомфорта нарастает. Он зажат между Круппом и Сэнди – и, возможно, ответственен за то, что происходит с ними обоими. В голове звенит последний выкрик в «Золотом абажуре»: «мудак». И ему вторят прощальные слова Мародера: «Я больше не хочу тебя видеть».

Город показывает истинные чувства к знаменитейшему из своих сынов.

– Да, – говорит он. – Привет, Сэнди.

– Салли.

– Привет, Салли, – окликает ее Крупп.

Она заглядывает в кабину пикапа:

– Ты, должно быть, Уэйн Крупп?

– Нам действительно нужно ехать, Салли, – говорит Ларк. – Просто вернитесь назад, к Миллер-авеню, туда, откуда вы пришли. Попытайтесь снова.

– Но я только что это сделала! – Она на грани истерики.

Салли уцепилась пальцами за край открытого окна. Клубы сигаретного дыма летят в пикап. Теперь Ларк вспоминает – пусть сейчас этого и не видно: у нее на запястье вытатуирован рядок дельфинов, напоминающий цепочку от Пандоры. Нарисованные чернилами амулеты.

– Помогите мне, – просит она. – Возьмите меня с собой. Я докажу, что не сумасшедшая.

– Мы не думаем, что вы сумасшедшая, – говорит Ларк.

Ты сделал это.

Ветер усиливается. Мимо, у самого плеча, пролетает и исчезает в канаве смятая обертка от конфеты. Темные пряди волос Салли развеваются на ветру. Парят в воздухе и опадают.

– Мне нужно домой, – молит она. – Пожалуйста.

– Просто развернитесь и возвращайтесь к Проспекту. Проспект там, где он и должен быть. В библиотеке много людей.

– Сегодня вечер рукоделия, – говорит Салли, как будто это очевидно, что в библиотеке полно народу. – Пожалуйста, – снова просит она, – возьмите меня с собой.

– У нас нет места, – говорит Ларк.

– Я поеду сзади.

– Нам пора, Салли. Простите. Просто идите в библиотеку. Там кто-нибудь вам поможет.

– Я прошу о помощи вас, мистер Ларкин.

– Садись сзади, – говорит Крупп.

Ларк открывает рот, чтобы возразить, но вместо этого обнаруживает, что он уже поднял окно, завел пикап и, оставив Салли стоять среди клубящейся придорожной пыли, тронулся с места.

– Ты охренел? – говорит Крупп. – Ей нужна была наша помощь.

Ларк заставляет себя уставиться на дорогу и не смотреть на то, что осталось позади. Салли что-то кричит вслед, но он не может разобрать что. Мудак.

– Это было правильное решение, – уверяет его Аша.

– Не ты же здесь живешь, – откликается Крупп, и в его голосе вновь прорезается это не-круппское злобное раздражение. Гнев, который кажется полностью позаимствованным у другого человека. – Мы помогаем друг другу.

– Что ты хотел, чтобы я сделал? – спрашивает Ларк. – Взял ее с нами? Отвез ее куда-нибудь? Пригласил к нам в команду?

Крупп что-то бормочет и ерзает на сиденье.

Ларк переключает свет с дальнего на близкий и выезжает на извилистую трассу-212, чувствуя, как пикап рьяно ползет наверх. Пикап стремится наверх.

– Я не могу сделать статую из червей, – вслух подытоживает Ларк неожиданно даже для себя. Сквозь верхушки придорожных сосен пробивается полная луна, проносясь по лобовому стеклу, как современное прочтение луны Мельеса, а то и вовсе как прикрепленная к ночному небу декорация – кажется, что мир кружится вокруг нее. Ларк почти готов поверить, что на светящемся диске появится скривившаяся физиономия. – В ней должна быть какая-то прочность. Форма, выходящая за рамки вещи. Я не Дэмьен Херст*.

– Я понимаю, – соглашается Аша. – Органика и в самом деле не твое. Но я не знаю, есть ли у тебя выбор.

– Нужно как-то адаптировать то, что написано в книге, к тому, чем я занимаюсь, – говорит Ларк.

Аша склоняется над Псалтирью. Голова Круппа откидывается на спинку. Спустя мгновение он уже храпит.

– Он спит? – спрашивает Аша.

– Именно. – Дорога становится все круче, и Ларк замедляет ход. В голове чуть покалывает. Какое-то предупреждение, нелогичность, нарушение дороги, по которой он ездит с тех пор, как получил права. Фары освещают странный пейзаж, выхватывают одинокие деревья, ненужную здесь ограду, бесцельно сверкающую в свете. Он крепче сжимает руль. Возможно, если, прорываясь вперед сквозь эту неправильность, он вцепится в руль так, что побелеют костяшки пальцев, то все изменится, вернется к той географии, которая понятна.

Ты сделал это, ты сделал это, ты сделал это…

– Скот, – резко говорит Аша, и Ларк впивается в нее взглядом поверх головы спящего друга.

– Типа… – спрашивает Ларк, – коровы?

– Думаю, да. – Аша тычет ногтем в страницу Псалтиря, как бы подчеркивая эти слова. Как будто в этой старой книге могло быть что-то настолько четко выражено. – А значит, тебе в конце концов придется стать Дэмьеном Херстом из северной части штата. Извини, Ларк.

Ларк переключает внимание обратно на дорогу – та должна все выше забираться в Катскилл, но вместо этого начинает спускаться к заброшенной лесопилке, расположившейся на старом полуразрушенном складе, который, насколько известно Ларку, находится на северной окраине Уоффорд-Фоллса. Беспорядочно прыгающие мысли выстраиваются вокруг Дэмьена Херста: тигровые акулы, плавающие в чанах с формальдегидом, гниющие головы, стеклянные витрины, кишащие личинками.

– Как скажешь, – говорит он.

Крупп начинает храпеть. Появляются огни. Огни, которых не должно быть. Вырисовывается старое здание пивоварни. Покосившиеся крылечки старых домов, многие годы назад превратившихся в дешевые комуннальные квартиры с общими кухнями. Уоффорд-Фоллс словно выцарапывается из гор. Необъяснимое переплетение дорог даровало новую реальность.

– Твою мать, – бормочет он. – Я сделал это.

– Я так понимаю, мы не там, где хотим быть? – спрашивает Аша.

Ларк чувствует, как его охватывает ярость Пропавшего года.

– Даже близко не там, – говорит он. Мир за лобовым стеклом становится кинематографически размытым, вращается, дрожит, как две плоские, несинхронно сдвинутые таблички. Затем они соединяются и словно выталкивают наружу фигуру, которая выскакивает из двери «Золотого абажура» и, пошатываясь, выходит на середину улицы.

Ларк жмет на тормоза и бьет по клаксону. Аша протягивает руку, чтобы спасти голову Круппа от столкновения с приборной панелью.

– Господи боже, Эдди!

Эдди-Старьевщик, разинув рот и покачиваясь в свете фар, замирает, разглядывая чудом не снесший его пикап. Ларк опускает стекло и высовывается наружу.

– Что, черт возьми, ты делаешь? Я чуть не сбил тебя.

Эдди требуется мгновение, чтобы осознать, что за голос доносится из окна пикапа. Затем хитрая, чуть смущенная улыбка кривит его лицо:

– Сжечь ведьму!

Он оглядывается на «Абажур», показывает средним пальцем в направлении бара, а затем переходит дорогу, воссоединяясь со своей тележкой для покупок.

Ларк замечает в дверях неуклюжую фигуру, останавливается перед баром и загоняет пикап на стоянку.

– Йен! – окликает он через окно.

Йен, скрестив огромные руки на груди, смотрит вслед Эдди, изображая грозного вышибалу. Рукава кожаной куртки закатаны.

– Привет, братишка. Мне пришлось вышвырнуть вон эту задницу.

– Я чуть не прибил его.

– Я бы больше сожалел о психологическом ущербе, который был бы тебе нанесен, чем о том, что Эдди бы расхерачило пикапом.

– Я даже не хочу знать, что он сделал.

Йен пожимает плечами:

– Когда творится какое-то странное дерьмо, все люди делятся на два типа: одни берут себя в руки, а другие – думают, что им все дозволено. – Йен заглядывает в пикап. – Крупп форматируется, – говорит он. Это скорее констатация факта, чем вопрос. Он просто сообщает о том, что только что увидел.

Аша наклоняется вперед.

– Привет, – машет она Йену.

– Привет.

– Это Аша, мой агент, – говорит Ларк. – Это Йен, мой старый приятель. Он владелец магазина пряжи и чая.

– Это звучит невыносимо очаровательно, – откликается Аша.

– И до боли пикантно, – соглашается Йен. – Мне это чертовски нравится. Короче, Бет Два устроила внутри что-то вроде зоны безопасности. Превратила «Абажур» в убежище. Людям все равно ничего не остается делать. А Придурок Хэнк отправился пытать удачи.

Мысли Ларка путаются. Он думает о скоте. Точнее, о стоящей в поле корове, которую каким-то образом нужно будет преобразовать в скульптуру…

Органика – действительно не его конек.

Он поворачивается к Аше:

– Присмотри за Круппом пару минут.

– Куда ты идешь?

– Мне нужно выпить.

– Сейчас? У нас нет времени!

Он ставит пикап на стоянку, заглушает двигатель и выпрыгивает наружу. Йен поворачивает голову и выпускает пахнущее цветами облако.

– Гребаная лаванда, прикинь?

Ларк хлопает его по массивному плечу:

– А как вообще дела, Йен?

Он на мгновение задумывается.

– Не хватает ясности, – качает головой. – Знаешь, Эдди ведет себя просто как агрессивный говнюк. И это даже для него странно.

Ларк оглядывается на пикап и понижает голос:

– Крупп тоже сорвался. Некоторое время назад. Потерял равновесие и набросился на меня так, словно хотел откусить голову. Это было странно.

– Агрессия разлита по всему городу. Я-то дошел сюда спокойно, но видел вокруг кучу перепуганных людей, которые рассказывали, что они заблудились. Вот скажи мне, Ларк, как такой парень, как Терри Хаверчак, мог заблудиться? Он всю жизнь здесь провел, как и я.

Ты сделал это.

– Я не знаю, – отвечает он.

Йен долго смотрит на него. Слишком долго. Затем пожимает плечами:

– Давай я принесу тебе выпить.

Ларк бросает еще один взгляд на пикап и отступает под забрызганный птичьим пометом навес.

– Послушай, Йен. У тебя все еще есть та штуковина?

– Ты говоришь о «магнуме» моего дяди Берла?

– Да, пушка Грязного Гарри.

– В магазине.

– Эм… – Ларк внезапно чувствует, что переступает черту, что он такой же мудак, как Эдди, – пусть и по-другому. – Могу я его одолжить?

Йен засовывает вейп в карман куртки.

– Скажи мне кое-что, Ларк. Вот ты приезжаешь с Круппом и своим агентом на Красавчике.

– На чем?

– На Красавчике. Красавчик F-150. Пикап.

– Раньше мы его так называли?

– Я называл.

– Я этого не знал.

– Ты мне что-то недоговариваешь.

– Просто скажи, могу я одолжить револьер или нет, Йен?

– Ты ведь понимаешь, что просить у кого-то оружие, не объясняя зачем, – нехорошая идея сама по себе, но сейчас эта идея вообще дерьмовая, верно, чувак?

– Я это понимаю.

– А не хочешь ли ты пролить немного света на происходящее? – Он резко бьет ладонью по двери. – Потому что сегодня я видел, как сюда приходило и уходило очень много напуганных людей. Если у тебя есть какая-то информация, мы все могли бы ею воспользоваться. Вдруг ты знаешь, что мы, например, должны связать тебя. Например.

– Боюсь, сейчас я ничем не могу никому помочь, – с усилием подбирает слова Ларк.

Йен тщательно обдумывает его слова, затем поворачивается:

– Как скажешь.

Ларк следует за ним в «Абажур».

Внутри собрались Бет Два, навечно законсервированные здесь завсегдатаи, торчащие у музыкального автомата, и несколько заблудившихся гостей, толкающихся у столиков.

– Блудный сын! – кричит Энджело при виде Ларка.

– Заткнись, на хуй, – говорит Джерри.

– Кто-нибудь слышал что-нибудь о Дэле? – спрашивает Констанс. Старая синеволосая дама, чуть отставив в сторону мизинец, подносит к губам бокал с ледяным шардоне, оставляя на бокале красный полумесяц помады.

– Наверное, решил сходить посрать в «Бургер Кинг», – ухмыляется Джерри, горстями пожирая помидоры черри из пластикового контейнера. – Я как-то ему говорю: «Дэл, у тебя что, дома проблемы с водопроводом?» А он отвечает, что, мол, когда он идет в «БК», это дает ему больше времени на подготовку жратвы. – Джерри качает головой. – Чертовски вульгарно.

– Может быть, он уехал из города, – говорит Констанс.

– Дороги плохие, – возражает Джерри, по его подбородку стекает томатный сок.

– Дороги отныне перестали быть дорогами, – говорит Энджело. По стойке бара перед ним проскальзывает ловко посланная Бет Два рюмка с ликером-фернетом. – Он просто счастливчик, если смог выбраться.

– Это все та атомная электростанция, – говорит Констанс. – Я их всех в восемьдесят девятом году предупреждала. Посмотрите, что случилось с русскими.

– Украинцами, – говорит Бет Два. – Чернобыль был в Украине.

– Все одно советское, – отмахивается Констанс. – Люди говорят, что здесь лучше, я в это не верю. И если ты думаешь, что это выдумки, у меня для тебя есть новости: просто посмотри вокруг.

– Завод находится во Фредериксвилле, – говорит Энджело. – В сотне миль отсюда, дурная клуша.

– Я знаю, где это. – Констанс отхлебывает из бокала.

– И второе, – продолжает Энджело, – я никогда не слышал, что ядерное излучение может действовать вот так.

– Тем, о чем ты никогда не слышал, можно целый стадион «Янки» заполнить, Джерри.

– Мы вообще не знаем, отчего это все произошло, – говорит Констанс. – Мы даже не можем посмотреть, что творится.

– Это просто какое-то дерьмо, – фыркает Джерри, – а не ядерная программа.

– Что бы это ни было, – вступает Бет Два, – мы здесь, мы вместе, и мы со всем справимся. Джерри, включи какую-нибудь музыку!

Усевшийся за стол Йен постукивает ногтем по стакану домашнего красного вина. Ларк облокачивается на стойку и ждет Бет Два. Возможно, это всего лишь игра его воображения, но ему кажется, что она странно косится на него. Барменша бросает свою тряпку для стола в преисподнюю скрытых под стойкой мусорных баков и подходит к нему.

– Привет, Бет, – говорит он. – У тебя все еще есть ружье под тридцать восьмой калибр?

Она прищуривает глаза:

– Ну, ты просто обнаглел, Ларк. Вытащил свою чертову сестру из дома, привел ее в мой бар, прямо перед тем, как все начало катиться к чертям, а теперь так просто заваливаешься сюда? Как будто мы не можем сложить два и два. Как будто мы настолько беспамятные и не знаем, что случилось, когда она в последний раз решила прошвырнуться по городу.

– Это было пятнадцать…

– Не вешай мне лапшу на уши! – Ларк понятия не имеет, задели ли Бет Два те же искажения, что до этого полностью изменили Круппа, или она действительно на него так зла.

– Терри Хаверчак только что был здесь. Он не может добраться до фермы, чтобы повидаться со своими девочками. Его просто рвет на части.

– Его рвет на части еще с тех пор, как от него ушла Джейми-Линн, – напоминает ей Ларк.

– Не пизди, на хер! – отрезает Бет Два. – Не меняй тему. У твоей сестры была отвратительная энергетика, когда она тут появилась. Я чувствовала это с расстояния десяти футов. Как и все остальные.

– Ты опрос проводила?

– Знаешь, ты ведешь себя так, будто у тебя с ней дипломатический иммунитет, – кривится Бет Два.

Ларк пытается сообразить, о чем она, и Бет ухмыляется в ответ:

– Удивлен, что я вообще знаю об этой концепции?

– Нет, я просто… я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Я имею в виду, что тебе нужно быть со мной откровенным, Ларк. Что все это время делала эта ведьма? Нам что, придется сжечь весь этот гребаный город дотла, чтобы избавиться от того проклятия, что она наслала на нас?

– Бет, во-первых, это смешно. И, во-вторых, ты можешь мне поверить? Ты знаешь меня целую вечность. Мне просто нужно одолжить у тебя оружие.

Она смеется:

– Хер ты что получишь, если только не пообещаешь послать пару пуль в башку своей сестре.

– Ублюдок!

Ларк оборачивается на злобный выкрик.

А вот и Салли – она мчится по залу к нему, и все поворачиваются вслед за ней. В глазах бешенство. Ботинки решительно громыхают по полу.

– Мразь!

– Салли…

– Ты бросил меня там, на дороге, потому что торопился выпить?

– Я здесь совсем за другим, – он показывает ей пустые ладони, демонстрируя отсутствие напитка.

– Этот эгоистичный засранец… – обращаясь к бару, повышает голос она, указывая дрожащим пальцем на Ларка, завсегдатаи перестают перешептываться. – …увидел меня одну, на обочине дороги, где я умоляла его о помощи. Мой младшенький заболел, и я просто пыталась найти хоть какое-нибудь лекарство, но дороги… – от истерики у нее перехватывает горло, – они вели не туда, точнее, в никуда, за город, а потом привели обратно сюда, хотя я просто хотела добраться до какой-нибудь долбаной аптеки!

– Господи Иисусе… Ларк. – Йен встает со своего места и нежно ведет Салли к барному стулу. – Все в порядке, – говорит он ей. – Успокойся. Мы разберемся.

– Аптек попросту нет там, где они должны быть! – Голос срывается на прерывистое бормотание. Йен заходит за стойку и наливает ей стакан воды из-под крана.

– Здесь была его сестра, – объясняет Салли Бет Два. – Бетси Ларкин. Она тут шастает и занимается бог знает чем.

– Бог ничего не знает о том, что делает Бетси Ларкин, – Джерри говорит это с такой самодовольной уверенностью, что Ларку хочется врезать ему по красному носу.

Голос Эдди-Старьевщика эхом гремит голове. «Сжечь ведьму».

– Бетси не имеет к этому никакого отношения. – Ларк старается не повышать голоса, но слова звучат слишком нервно, словно он защищается.

– Но совпадение довольно странное, – отмечает Энджело.

– Все, успокойтесь, – говорит Йен.

Салли залпом выпивает воду, та бежит по подбородку и льется на серый топ.

– Помоги нам, Ларк, – просит Бет Два. – Расскажи нам, что происходит. Скажи нам, что мы должны делать.

– Оставайтесь на месте, – говорит он. Это вряд ли можно назвать достойным советом.

– У меня Пейтон заболел! – кричит Салли. – Я не могу сидеть в баре.

– Эй, чувак, – Йен кладет руку на плечо Ларка и подталкивает его к двери, – давай выйдем.

– Просто послушай меня, – тихо говорит Ларк. – Постарайся всех успокоить. Лучше, если они останутся здесь, а не там, где могут заблудиться.

– Ты хочешь, чтобы я присматривал за выпивохами «Абажура», пока вокруг творится какое-то дерьмо?

– Просто чтобы убедиться, что никто не пострадает.

– А кто-то может пострадать, Ларк? Зачем тебе нужно оружие? Что надвигается?

– Я не знаю.

– Но что-то надвигается.

– Да, – говорит он в дверях. – Что-то надвигается.

– Пока ты не упомянул Херста, у меня ничего не складывалось, – говорит Аша. – На мгновение мне показалось, что ты вызвал его и все встало на свои места. Я воспринимала «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса» как нечто буквальное, и, вероятней всего, в этом виновата Жюстина с ее недавней одержимостью причудливым русским формализмом. Видели бы вы, какие углы в нашем доме – мне постоянно кажется, что меня вечно тычут и куда-то подталкивают. Но при этом ни того, ни другого нет. В общем, я клоню к тому, что работа Херста концептуально соответствует тому, о чем говорит Псалтирь. – Она качает головой. – Я неправильно подбираю слова. Мы с Жюстиной говорим на разных языках, я привыкла к чему-то определенному – понимаю, сейчас это звучит так, будто я ее во всем обвиняю, но это совсем не так… В общем, не обращай внимания.

Ларк резко сворачивает направо на, как он надеется, дорогу, которая должна вести мимо скейт-парка, где недавно случился передоз у одного из парней Черпака, затем мимо одноэтажного мотеля «На полдороге» и на днях закрывшейся пекарни недавно протрезвевшей сестры Йена (точка была совершенно отстойной). Он вспоминает о зрачках Аши, круглых черных заводях, и задается вопросом, не приняла ли она еще микродозу с тех пор, как они выехали из дома. Ее удивление вполне оправданно, но выглядит это все равно подозрительно.

Эхо водопада отдается в голове. Ты сделал это.

– Можешь изложить мне, при чем здесь Херст?

– Есть такой термин – «Дохлый пес». Так называют тех, кто выполняет черную работу. И вот Херст вовсю их применял. Он работает по принципу фабричного разделения труда: пока его помощники в Мексике собирают что нужно и подбирают поставщиков, он, сидя в уютном домике в друидической глубинке Великобритании, выжимает концептуальный сок творения.

– Значит, ты хочешь, чтобы я… – Ларк поражен тем глубоким резонансом, что сейчас возник между всем происходящим. – Проклятье!..

– Что?

– Я уже говорил: моя сестра – художник-фальсификатор. Художник системы Станиславского. Она становится тем художником, чью картину пишет. – Банка с подарком на день рождения все еще стоит в темноте, зажатая между ног Круппа. – И теперь ты просишь меня сделать то же самое. – Он качает головой. – Но я ведь не она, Аша. Ты это знаешь.

Аша вздыхает так, как умеет только она: отрывисто, коротко, надменно и в то же время сочувственно – все сразу.

– Ларк, я не знаю, как еще тебе это сказать. Ты ведь знаешь, что я принимаю все твои интересы очень близко к сердцу?

– Да, я твой любимый клиент. – Ларк резко бьет по тормозам. – Держись! – Дорогу плавно пересекает стремительный силуэт с сияющими глазами – словно зависшими на миг у обочины. – Всегда стоит посмотреть туда, откуда он выскочил, – говорит Ларк. – Один олень идет, остальные за ним.

– С точки зрения лингвистики это ужасная фраза, – говорит Аша, но в голосе ее нет насмешки, скорее восхищение недавно увиденным чудом. Она не сводит широко раскрытых глаз с пустой дороги. За первым оленем больше нет ни одного.

Крупп все так же храпит.

Ларк опускает ногу на педаль газа.

– Все равно.

– У тебя редкий талант, Ларк, но грубой индивидуальности, усвоенной тобой за эти годы, у тебя нет.

Он смеется:

– Я никогда не притворялся кем-то особенным, Аша. И ты это знаешь.

– Я имею в виду твою склонность к профанации…

– Это не творчество. Я им не занимаюсь. Я просто им живу. И в нем работаю.

Аша, кажется, собирается с силами, а затем слова начинают литься потоком:

– Я хочу сказать, что сейчас ты вполне способен освоить нечто связанное с Херстом. Ты не новатор, Ларк, и никогда им не был. В этом отношении ты довольно сильно себя мифологизируешь. Я абсолютно честна, когда говорю тебе, что ты создаешь замечательные, ценные вещи, но в них нет… как бы это сказать… штампа истинной оригинальности…

– Как у других твоих любимых клиентов?

– В них нет всплеска новизны, – продолжает Аша. – Им не хватает какого-то благоговения к воздействию на личность, и это в некотором роде достойно восхищения, но при этом твои творения полностью отделены от смелости поколения, необходимой для того, чтобы…

– Твою работу отправили в космос?

– Ну да, – с явным облегчением говорит Аша: эту параллель провел он, а не она. – Формально Фелиция и близко не так одарена, как ты, но с концептуальной точки зрения… Жюстина называет ее Le Petit Oeuf[20], что означает…

– Я, блядь, понимаю, что это означает, Аша. Спасибо за ободрение.

Он понимает, что уже намного превысил скорость, но ему все равно.

– Возможно, сейчас это тебя и не устраивает, – говорит Аша, – но я искренне пытаюсь тебя ободрить.

Ларк очень бы хотел, чтобы Крупп проснулся и услышал все это высказанное дерьмо, но в то же время он очень благодарен другу за то, что он забылся в кратковременном сне. Создание отличной команды, о которой Крупп мечтал всю свою жизнь, им явно не светит. Миссия, какой бы она ни была, катится в тартарары. Возможно, было бы лучше, если бы он нашел себе кого-нибудь другого. Может быть, ему вообще стоит заскочить в «Старую кузницу», а это место еще более увлекательное, чем «Абажур», и посмотреть, кто там торчит.

Ларк проносится через перекресток, где чисто теоретически должны находиться две аптеки. Ну, по крайней мере, Ларк думает, что они должны там находиться. Он задается вопросом, ушла ли Салли из «Абажура», сумела ли она доковылять до этого угла, или она все еще сидит в баре, хлебая воду и твердя о нем всякую дрянь.

Голова Круппа склоняется вперед, а затем он резко, как оживший зомби, выпрямляется. Дешевый эффект.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Аша только что сказала мне, что вся моя работа – вторичный мусор. Я начинаю подозревать, что я на самом деле не ее любимый клиент.

– Он неправильно все понял, – говорит Аша Круппу. – И я сказала совсем не это.

– Не говори обо мне так, будто меня здесь нет, – парирует Ларк. – И, кстати, здесь – это где?

– Мы у Грейнджера, – говорит Крупп, тыча пальцем вперед. – Вон приют для животных.

– Он должен был быть не здесь, – говорит Ларк. Смятение течет по венам, разбивая мысли на отдельные фрагменты.

– Я говорила, что подходящей современной интерпретацией «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса» могло бы стать создание какого-то оммажа, который в то же время был бы чем-то раболепным, и работа Дэмиена Херста идеально для этого подходит.

– Я согласен, – говорит Крупп.

– Как будто ты знаешь, кто такой Дэмиен Херст, – откликается Ларк.

– Коровья голова, – говорит Крупп. – Акула… Я знаю, как пользоваться интернетом.

– Вон указатель на Семьдесят восьмую улицу, – говорит Ларк. – Мы едем к ней уже целую вечность.

– Так куда ты пытаешься доехать?

– В старую усадьбу.

Крупп сцеживает кашель в ладонь.

– В дом твоего отца?

– С какой стати тебе туда идти? – спрашивает Аша.

– Там есть оружие.

Наконец-то в поле зрения появляется старая усадьба. Часы на приборной панели показывают 9:37, но Ларк подозревает, что минуты тянутся слишком медленно: время будто застряло в первозданной тине и с большим трудом вытаскивает мгновения из болота.

Дом, где они с Бетси выросли и где до сих пор проживает Большой Том Ларкин, стоит на клочке земли между западной окраиной Уоффорд-Фоллса и усеянными трейлерами окраинами Мейснервилля. Ларк приближается к краю усыпанной гравием дорожки, ведущей в лес, и тщательно осматривает двор – за небольшую плату здесь наводит порядок бывший муж Джейми-Линн, Терри. Ларк на миг сладостно представляет, как природа решает отвоевать это место, виноградные лозы выползают из земли, чтобы вцепиться в сайдинг, корни прорываются сквозь половицы, ветви разрушают крышу. Гигантская мухоловка проглатывает Большого Тома, все так же сидящего перед мерцающим экраном телевизора.

Он припарковывает пикап, но фары пока не выключает.

– Вот мы и приехали.

Скромный двухэтажный дом, уединенно расположившийся в пригороде, словно тоскует по соседям. В затерявшемся в тумане далеком прошлом, которое сам Ларк уже едва ли может представить, его родители построили этот особняк как свое вечное пристанище. Ларк невольно задумывается: а вот если бы Большой Том мог предвидеть свое будущее, он бы все равно женился на их матери, завел двоих детей, попытался бы хоть как-то обустроить свою жизнь?

– После всего, что здесь произошло, – спрашивает Аша, – почему вы остались в Уоффорд-Фоллсе? Вы с Бетси могли бы жить где угодно.

– Ха… – фыркает Крупп, как будто он уже и так знает ответ; а впрочем, так и есть.

– Бетси хотела быть рядом.

Аша явно озадачена:

– Она сохранила отношения с отцом?

– Что-то в этом роде. – Ларк глушит двигатель, и фасад дома погружается во тьму – лишь в окне наверху все еще горит лампа.

Старая комната Бетси.

– Неожиданный сюжетный поворот, – шепчет Крупп Аше, толкая ее локтем в плечо.

Ларк открывает дверь и выходит наружу. Усыпанная гравием дорожка кажется рыхлой. В Мейснервилле, как всегда по вечерам в воскресенье, горит свалка, и потому трудно дышать. К хору из подлеска присоединяются сверчки у дома. В здешней атмосфере чудится что-то летнее. Воздух такой холодный, что из носа идет пар, но на Ларка внезапно накатывает волна ностальгии по давней поездке в доки на озере Бернард: сверчки и светлячки в траве сидели там так густо, что казалось, ты видишь целый ливень, летящий от невидимой дуговой сварки. В последнее время воспоминания нахлестывают как-то уж совершенно непредсказуемо. Слишком много событий случилось, и, прежде чем полегчает, произойдет еще уйма дерьма – это все, что он знает. Он бросает взгляд поверх капота на Круппа, который высовывается из двери и, потянувшись руками вверх, наклоняется вправо-влево, пока не захрустят суставы.

– Ребят, вам не обязательно заходить, – говорит Ларк.

– Не могу упустить шанс поболтать с Большим Томом, – отмахивается Крупп.

Аша пинает гравий непрактичной туфлей. Интересно, задумывается Ларк, когда она проснулась утром, то вообще думала, как пройдет ее ночь? Или ждала, что все будет как всегда? Художественная выставка в центре города, несколько ночных ужинов в «Одеоне» (он часто представляет, как она бродит по симулякру какой-нибудь утраченной сцены в центре города времен Рейгана), огуречная маска перед сном.

Она складывает руки на груди:

– И сколько здесь оружия?

– У него есть несколько охотничьих ружей. По одному на каждого из нас.

– И мы просто собираемся их забрать?

– Скот, Аша. – Терпение Ларка на исходе. – И долбаный Дэмиен Херст. Коровьи головы, верно? Органы, упомянутые в Псалтири, – как нам еще их достать? Сходить на ферму и вежливо попросить?

Виднеющееся старое парадное крыльцо красуется свежей покраской, новой крышей и удобными качелями. Бетси все еще надеется наладить отношения с отцом, а потому Ларк продолжает исправно платить кровельщикам, малярам, ландшафтным дизайнерам, приходящим на дом санитаркам и уборщикам.

Он поднимает глаза. За окном наверху виднеется какое-то движение, колыхание занавески, силуэт в проходе. Он делает вдох, выдыхает и поднимается на крыльцо. Мгновение спустя они все трое стоят у входной двери.

– Давно не виделись, – говорит Крупп, проводя рукой по латунному обрамлению звонка. Ларк достает ключ, отпирает дверь, толкает ее. Они входят в затемненное фойе. Он слышит, как Аша резко втягивает воздух.

Здесь стоит невыносимый запах. Масла, грунты, фиксаторы. Те же запахи, что исходят от студии Бетси. По ее просьбе Ларк снабжает отца теми же материалами.

Он нащупывает выключатель и щелкает всеми четырьмя кнопками.

– Что это? – выдыхает Аша, входя в гостиную.

– Покаяние, – говорит Ларк. – Насколько я понимаю.

Стены увешаны картинами. Не видно ни дюйма обоев, которые когда-то выбирала его мать. Здесь сотни холстов, кусочков картона, обрезков дерева – они в безумном калейдоскопе висят вокруг, хаотично налепленные друг на друга.

И все это – портреты Бетси.

Вот зачаточные попытки десятилетней давности что-то нарисовать, состоящие из полос цвета и по-детски нарисованных фигурок из палочек. Вот уже более смазанные, полупрофессиональные картины среднего периода творений его отца – Большой Том уже начал отдаваться бесконечной задаче и использовать внутреннюю, безмолвную силу, пытаясь изобразить дочь, с которой он так и не удосужился поговорить. А вот недавно появившиеся абстракции – на первый взгляд это регресс, но, если присмотреться, можно заметить, как из глубины картины, как из вихрей песчаной бури, возникает Бетси.

– Похоже, он хочет создать эффект аутсайдера, – поворачиваясь на месте, чтобы охватить взглядом всю комнату, говорит Аша. Все, что осталось от его первоначальной обстановки комнаты, – это лишь кресло с откидной спинкой и телевизор Большого Тома. – Мифология самоучки Генри Дарджера*, за вычетом… маленьких девочек.

Ларк не может удержаться от смеха:

– Я почти уверен, что Большой Том делает это все совершенно неосознанно.

Аша подходит к картине среднего периода, на которой лицо и волосы Бетси сливаются с фоном, образуя маслянистую, напоминающую небо Сезанна дымку, возникающую, если определенным образом прищуриться.

– Можешь говорить об этой технике что угодно, но я вынуждена не согласиться, – говорит она. – За всем этим стоит общая цель.

– Похоже, у тебя появился новый любимый клиент, – фыркает Ларк. – Я даже не буду брать комиссию за то, что рекомендовал тебе его.

– Ты что-то скрываешь, – говорит Аша, – о своей биографии. Я понятия не имела, что в твоей семье столь сильна творческая энергия.

Наверху как попкорн хрустит потолок. Большой Том ходит по второму этажу. Ларк представляет, как тот отступает назад, чтобы взглянуть на холст с той же безмятежной безучастностью, с какой раньше лениво скользил взглядом по детям. Мазнет взглядом, а в следующий миг тот улетает в какую-то тысячеярдовую пропасть. С ним можно было говорить часами, а взгляд все так же скользил по комнате, возвращаясь к собеседнику с интервалами в пять, восемнадцать, сорок две минуты, совершенно независимо от того, что тот говорит или как. Казалось, взор подчиняется совершенно непредсказуемо двигающемуся механизму, встроенному в мозг.

– Ее и нет, – откликается Ларк, направляясь к проходу на кухню. В углах скопилась пыль, под ботинками чувствуется скопившаяся грязь – похоже, пора найти новую клининговую службу. В голове словно начинает перетягиваться невидимый канат: Бетси настойчиво просит, чтобы отцу было комфортно, а в душе у Ларка горит желание ПОСЛАТЬ БОЛЬШОГО ТОМА НА ХЕР! И над этими противоречивыми импульсами витает осознание того, что ему совершенно не хочется знать, почему Бетси столь настойчива.

Все, что она делала или говорила, чтобы подтолкнуть Большого Тома к столь яркому художественному самовыражению, расходится с тем, как он жил всю свою жизнь – до того, как Ларк вернулся домой и забрал Бетси.

Тогда он думал, что с Большим Томом покончено. Верил, что заберет Бетси с собой в город и поможет ей начать собственную карьеру. В его мечтах они вдвоем вознеслись бы на какой-то небесный пьедестал – с помощью агента Аши Бенедикт, разумеется, – и каждый занял бы свою нишу, хотя Бетси с ее необузданным талантом, несомненно, затмила бы его.

Он проходит в кухню. В раковине свалена посуда: остатки еды из службы доставки и блюд, приготовленных помощниками по дому. Холодильник со всех сторон увешан эскизами – этюдами с изображениями Бетси, – и от этого создается впечатление какой-то одержимости. Ларк почти уверен, что все это творчество – не самовыражение, а что-то иное, что-то, скорее похожее на творение, создаваемое под чьим-то навязанным принуждением. Созданное под воздействием извне. Потому что все это никак не может исходить от Большого Тома, душа которого, как это понимает Ларк, представляет собой одну зияющую бездну.

– Эй, Ларк? – окликает его из гостиной Крупп.

– Сейчас буду, – отвечает Ларк.

Он открывает дверь в подвал и тянется к шнурку, свисающему от голой лампочки. На стене, у лестниц, там же, где они всегда и были, находятся три охотничьих ружья отца: одно черное, тактическое, одно с классическим деревянным прикладом и одно камуфляжной окраски.

Они выглядят так же, как десять лет назад. Ларк плохо разбирается в оружии – Большой Том никогда не притворялся, что он охотник, и мало обучал этому сына, но в конце концов, ружье – это нечто, что инстинктивно понятно каждому.

– Эй, Ларк! – все не успокаивается Крупп.

– Секунду, Крупп! – кричит он в ответ, снимая со стены черную винтовку. Он не знает, почему ожидал увидеть нечто клацающее, игрушечное, но ружье вдруг оказывается тяжелее, чем он думал. На ощупь огнестрельное оружие вдруг напоминает ему увесистый кусок материала, который можно превратить во что-то другое. Вот только он никогда не использовал оружие в скульптуре. Слишком у него большой метафорический вес.

Он на миг прицеливается в стену, упирает приклад в правое плечо. Последний раз он стрелял из ружья, когда ему было семнадцать и он вместе с Круппом забавлялся на огромном заднем дворе у Йена. Каждая новая допитая банка пива отправлялась балансировать на забор, как мишень, становилась жертвой богам меткой стрельбы. То ружье принадлежало дяде Берлу, двадцать второго калибра. Ларк понятия не имеет, какой калибр у этого огнестрела.

Он снимает со стены остальные винтовки – три их, трое нас – и сжимает их в объятиях: двадцать пять фунтов металла и дерева. И, лишь выйдя на кухню, он слышит голос отца.

Большой Том, должно быть, спустился по лестнице – именно поэтому Крупп его и окликал. Ларк спешит обратно по коридору. Конечно, они все там, стоят в противоположных краях гостиной – будто они играют в веселую игру.

Аша настороженно смотрит на старика.

Крупп ухмыляется.

А Большой Том? К крайнему изумлению Ларка, он что-то говорит. И звучит это столь дружелюбно и гостеприимно, как будто он безумно рад видеть в этот погожий воскресный вечер заглянувших к нему нежданных гостей.

– А! – Отец Ларка поворачивается к входящему в гостиную сыну. – Вот ты где! Привет, Питер.

– Он назвал тебя Питером! – хихикает Крупп.

Ларк бросает на него сердитый взгляд и поворачивается к отцу, пытаясь вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз сюда заходил. Восемь месяцев назад он впустил в дом рабочего, заменить бойлер. Большой Том все это время скрывался наверху.

Ларк отмечает, что отец остался все таким же крупным и массивным – при его росте в шесть футов четыре дюйма было бы странно, если бы было наоборот, но сейчас он выглядит почти что здоровым. Седеющие волосы аккуратно расчесаны, лицо выбрито. Футболка и джинсы запачканы свежей краской, а не пятнами от еды или застарелого пота.

– Папа. – Ларк коротко кивает отцу, внезапно понимая, насколько неловко может чувствовать себя человек с охапкой винтовок, особенно если визит был нанесен столь внезапно. Но его отец ничего не говорит об оружии. Вместо этого Большой Том указывает на диван, покрытый простыней с цветочным узором.

– Пожалуйста, – отец, как бы дико это ни звучало, встречается с ним взглядом, – положи тяжелое на диван.

– Мы не можем оставаться, – от изумления Ларк с трудом выговаривает слова. Ему приходится стискивать ружья, чтобы они не упали на пол, как падают чашки в кино. Отец впервые предложил ему сесть и положить тяжелое.

Ему понадобилось для этого тридцать шесть лет.

Аша с интересом, явно подхлестываемым микродозой, изучает происходящее. Она знает об отце Ларка лишь то, что ей только что рассказали. И вот перед ней мужчина, который совершенно не походит на персонажа истории, которую она только что услышала.

Ларк задается вопросом: может, это какая-то масштабная схема газлайтинга и отец сейчас жестоко подшучивает над ним, выставляя его сумасшедшим…

– Мне так стыдно, – говорит Большой Том, расстроенный и общительный. Он разглядывает винтовки в руках у Ларка. – На верхней полке шкафа есть патроны. – На гладко выбритом лице появляется кривая улыбка. – Забавно, что ты появился как раз в тот момент, когда я вспоминал, как мы выслеживали того белохвостого оленя в лесу недалеко от Шелби. Боже, Питер, тебе, должно быть, было четырнадцать. В общем, – Большой Том поворачивается к Аше и Круппу, пытаясь развить свою мысль, – это был настоящий Бэмби на стероидах. И вот Питер без моего ведома привозит с собой видеоигру и…

– Какого хера, – выдыхает Ларк, – этого никогда не было.

– Ого! – Большой Том притворяется шокированным. – Следи за языком Питер. У нас гости.

В этот момент Ларк начинает понимать, как эмоциональная перегрузка вызывает у Круппа необходимость переформатирования. Понимает, что в этот момент ты чувствуешь полную неспособность осознать и обработать происходящее. Лучше просто полностью отстраниться от всего и позволить другим людям разбираться с происходящим, возобновив бодрствование, когда все останется позади. Это не слабость. Это гениально.

– Так что там с «Метс», Большой Том? – спрашивает Крупп.

Отец Ларка с внезапной улыбкой смотрит на него. Он вообще ничего не говорит и просто озаряет безмятежной улыбкой всю гостиную.

– Уэйн. Бейсбольный сезон начнется только через несколько недель.

– Крупп, – окликает его Ларк, – не мог бы ты взять из шкафа коробки с патронами?

– Фосфены! – вдруг выкрикивает Большой Том. И радость, звучащая в этом восклицании, попросту сбивает Ларка с ног: ему даже кажется, что он сейчас взлетит в воздух, несмотря на вес винтовок. А отец все так же сияет.

– Повторите для тех, кто в танке? – Крупп настолько увлечен разговором с ним, что не пытается даже сделать шаг, чтобы забрать патроны.

– Те парящие перед глазами вспышки, возникающие, когда веки закрыты, – выдыхает Большой Том.

– Фосфены, – говорит Аша

– Да. – Большой Том уважительно кивает. – Я только что узнал, что у них есть название. – Он качает головой, словно он просто поражен красотой услышанного. – Разве это не замечательное слово?

Сердце Ларка бешено колотится. Он совершенно не может сопоставить этого человека с отцом, которого он знал. Это просто никак не сочетается. Он изо всех сил пытается вспомнить, чтобы Большой Том хоть раз демонстрировал заинтересованность – или вообще хоть какую-то любознательность. Он совсем не из тех людей, которые каждый день пишут в календаре по новому слову. Он словно пустой сосуд, отдалившийся от детей, то ли по собственной злобе, то ли от явной незаинтересованности, то ли вообще от чего-то похуже, чего-то, с чем Ларк никогда не сталкивался. В тридцать шесть лет он так далеко зашел по пути смирения с прошлым, что в отношениях с отцом и сам все больше становится похож на Большого Тома. Он просто делает все, что необходимо, для надлежащего ухода за престарелым отцом, – только из уважения к желаниям Бетси.

Он едва сдерживает улыбку. Раньше он никак не мог это сформулировать, но, похоже, это неизбежно – самому стать своим же отцом.

– Что, черт возьми, здесь происходит? – спрашивает Ларк отца.

Большой Том запрокидывает голову и хохочет, как один из тех пьянчуг в «Абажуре».

– У меня просто все прекрасно! – выкрикивает он. – У меня произошел своего рода прорыв в той работе, над которой я сейчас тружусь. И я как раз собирался поговорить с тобой об этом.

Ларк качает головой. Как будто они когда-либо говорили по душам о работе.

– Это ведь действительно кайф, правда? – смеется отец. – Вот ты на целую неделю застреваешь над чем-то, и в душу закрадываются сомнения, и тебя начинает грызть мысль, что ты отвратительный художник, и все ужасно, и все плохо, и, стоя у холста ты чувствуешь себя такой серостью…

– Папа! – перебивает его Ларк.

Это уже слишком. Слова отца – слова совершенно другого человека. Это просто невозможно – чувствовать то взаимопонимание, которого никогда не было. Откуда вообще мог возникнуть этот проблеск всего того, чего просто не могло быть?!

От осознания того, какой могла бы быть его жизнь, на Ларка нахлестывает дикая волна слабости, и он едва может удержать винтовки. Какой могла бы быть жизнь Бетси. И Большого Тома. Зачем вообще надо было так разрывать отношения? И кто на самом деле больше виноват в том, что они уже больше десяти лет не живут дома?

– А потом! – Большой Том вскидывает палец, чтобы ярче проиллюстрировать свою мысль. – Именно тогда, когда ты меньше всего этого ожидаешь, – БАМ! Ты снова попадаешь в правильный ритм. Находишь Недостающий Фрагмент. Все, чего не хватало, просто встает на место, и ты снова можешь работать. Конечно, это не значит, что все сомнения рассеиваются, или ты чувствуешь, что у тебя все отлично, или что-то в этом роде. Это больше похоже на то, что ты снова попадаешь в нужную точку фокуса, продолжаешь с того места, на котором остановился, и тогда вся вот эта чепуха, когда ты думаешь, стоящая это вещь или нет, – просто перестает иметь значение. – Он улыбается. – Ты ведь меня понимаешь? Ты же и сам это испытывал? Я как раз собирался поговорить с тобой об этом. Извини, что я не позвонил…

– Ты ни разу не звонил!

– Я просто был занят.

– Подождите, – говорит Аша, – я просто в замешательстве. Мистер Ларкин, вот та история, которую вы сейчас рассказали, история о том, как вы брали Ларка – Питера – на охоту. Это полная выдумка? Потому что по дороге сюда Ларк заставил меня поверить, что ничего подобного никогда не было. Что отношения, которые сложились между вами, очень отличаются от всего того, что вы сейчас описали.

– Заткнись на хуй! – вдруг рявкает Крупп и, тяжело дыша, поворачивается к Аше. – Как ты вообще можешь об этом спрашивать, находясь в его доме?! Что ты вообще о нем знаешь? Не вмешивайся в то, в чем не разбираешься!

Ларку кажется, что он наглотался лекарственных настоек, которые так любит Аша.

Злой Крупп.

Веселый Большой Том.

– Чувак, – говорит Ларк Круппу, – не надо с ней так разговаривать.

Крупп переводит взгляд на приятеля, и в кривой усмешке, пляшущей на его губах, сквозит такая не-крупповская ярость, словно перед Ларком сейчас стоит тот самый drug из «Заводного апельсина», решивший заняться старым добрым ультранасилием. Напустивший на себя до абсурдности угрожающий вид.

Сейчас это выглядит как повторение его вспышки гнева в пикапе – если, конечно, не считать, что тогда оно пронеслось как облако и уже через мгновение он извинялся. На этот раз облако задерживается.

– Мальчики! – укоризненно тянет Большой Том.

Крупп стоит как-то скорчившись, втянув шею, кожа на вечно холодных руках покрыта багровыми пятнами. Синяки на горле ярко-фиолетового цвета. Он больше всего походит на пугало, смутно напоминающее человека, на готового перекинуться в оборотня монстра – как будто сейчас взошла луна и началась прелюдия перед трансмутацией, когда отрастает шерсть и ногти превращаются в когти.

– Ларк, – говорит Крупп, – тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты просто маленький засранец?

Аша цепляется за спинку потертого кресла Большого Тома – словно за поручни несущегося среди штормов корабля – и почти застенчиво отводит глаза, как будто хочет изучить особенно абстрактный портрет Бетси.

– Чувак, приди в себя, – говорит Ларк. – Это я, Ларк. Что с тобой?

Крупп сверлит его ледяным взглядом:

– Тебе было насрать на Red Vines. И банки. И кондитерскую.

Винтовки весят целую тонну. Руки болят, держа оружие словно в колыбели, вывернув ладони вверх.

– А что я должен был сказать? Это просто банка, Крупп.

– Мальчики! – Большой Том все так же продолжает излучать позитив. Ларк чувствует, как внутри него все холодеет от неправильности этого человека, этого призрака, занявшего тело его отца.

Ларк пристально смотрит на своего лучшего друга.

– Достань патроны из шкафа, и мы убираемся отсюда, Крупп. Мы просто теряем время.

– Просто банка? – Крупп явно зациклился на этом, в его сознании словно застряла заноза. – Я и ты, Ларк, мы каждый день после школы были там! – Его голос повышается на октаву, в нем звучат истеричные нотки. – Кидали через прилавок десятицентовики!

– Да, чувак, мы это уже обсуждали! Господи Иисусе, что ты так зациклился на этой кондитерской? – Пройдя через комнату, он кидает ружья на диван и направляется к шкафу в прихожей. – Ничего, я возьму все сам.

Крупп, буквально вонзая ему в кожу пальцы, хватает его за предплечье, заставляя проходящего мимо Ларка остановиться. Ногти ищут какие-то скрытые точки, давят на них. Крупп, стиснув зубы, подходит ближе:

– Мы столько прошли с тобой, а ты относишься ко мне так, будто я тебе чем-то обязан.

Ларк пытается высвободиться, понимая, что Аша и отец сейчас с интересом наблюдают за ними. Откуда-то из глубины, словно активизированный происходящим, поднимается запах несвежей мочи.

– Ты мой лучший друг, ты, гребаный засранец. – Ларк упирается плечом в Круппа и резко вырывается.

– Следи за языком! – укоризненно бормочет Большой Том.

Взгляд Ларка утыкается в портрет Бетси на холсте, висящем у шкафа. На нем крупным планом изображена половина ее лица, охваченная тугими бесстрастными завитками волос, – и все вместе это создает зрелый и чувствительный образ сестры. В ее глазу, в отражении, Большой Том кончиком тонкой кисти нарисовал поток воды, каскадом низвергающийся с высокой вершины скалистого утеса.

На этом созданном отцом портрете Бетси Ларк видит то, что видел, находясь на обзорной площадке на Хребте.

– Папа, – выдыхает Ларк, все еще не веря, что сейчас он может прямо поговорить с ним. – Когда ты это нарисовал?

– Эй! – Крупп вновь пытается вцепиться ему в плечо. Кажется, что за его худощавой внешностью и долговязой манерностью притаилась новая сущность. Теперь в нем есть что-то жесткое и мрачное. Ларк вспоминает, как нежно Крупп относился к той банке. «Мы могли бы договориться: неделю она будет у тебя, неделю – у меня». Ларк отбрасывает эту мысль и движется дальше. За сегодняшний день он уже в который раз задается вопросом: где именно он сам находится на шкале мудачества? Не у отметки ли «стопроцентный мудак»? А вдруг все то, что он всегда списывал на артистический темперамент, было просто предлогом для того, чтобы он мог замкнуться в своей голове и не пытаться наладить реальные связи?

Ларк вскидывает руку, пытаясь остановить Круппа.

– Ах! – восклицает Большой Том, и этот профессорский выкрик явно достался ему от иной личности. Ларк мог бы поклясться, что он явственно видит, как сверкают глаза отца. – Это та самая картина, – говорит Большой Том. – Я так рад, что ты ее заметил. Это тот самый прорыв, о котором я тебе рассказывал.

– Ублюдок! – шипит Крупп, отбивая руку Ларка кулаком, как при уличном бое. Запястье пронзает боль, и под пристальным взглядом Бетси Ларк отступает.

Аша отпрыгивает в дальний в угол комнаты, подальше от драки.

– Мальчики! – все так же укоризненно басит Большой Том.

– Какого хрена, чувак, отвали от меня! – Ларк изо всех сил пытается укрыться от молотящего его Круппа.

– Ты бросил меня! – Крупп опускает кулаки, чтобы высказать все. – И, когда ты вернулся на север штата, ты стал именно таким. Гордым! Дерьмовым! Знаешь, что я думаю? Я думаю, тебе нравится быть самой крупной рыбой в этом гребаном прудишке с кои. Ты мечтаешь стать знаменитым художником родом из Уоффорд-Фоллса. Типа все вот эти работы на лужайке у библиотеки…

– Я подарил их, потому что меня попросили!

– Это не имеет значения!

Ларк невольно вспоминает те счастливые моменты, когда Крупп обсуждал с ним в «Абажуре» тонкости создания скульптур из мусора вообще и изменчивые границы жанра в целом. Сейчас же все стало какой-то дьявольской инверсией, сердечность и добродушность разговора сменилась колкостями, угрозами, ненавистью.

– В Нью-Йорке ты один из множества! Какой-то анонимный скульптор под номером пять тысяч двести сорок три, который занимается каким-то дерьмом!

Ларк поворачивается к Аше – для чего? Чтобы получить от нее какой-то отклик, чтобы она хоть как-то защитила его достоинство? Ему мгновенно становится стыдно за свой порыв. Она лишь пожимает плечами.

– Все совсем не так, – говорит Ларк. Крупп тяжело дышит, плечи вздымаются вверх-вниз, как узловатые поршни. – Ты знаешь, что это не так.

– Я ничего о тебе не знаю, – уже чуть сдержанней говорит Крупп. – За исключением того, что ты уже не тот, кем был раньше.

Мудак. Ты сделал это.

– Да, ну мы и не можем все время оставаться семнадцатилетними подростками. – Ларк понимает, что ему следует сдержать порыв, но все же он мотает головой в сторону крупповой футболки с изображением Danzig.

– Я помню, как приносил вам тарелку с овсяным печеньем, когда вы приходили после школы поиграть в Nintendo, – задумчиво улыбаясь, тянет Большой Том.

– Этого никогда не было! – набрасывается на него Ларк. – Тебе всегда было насрать, что я делал! И у меня была PlayStation!

– Овсяное печенье получается вкусным, если его правильно приготовить, – сообщает окруженная разноцветными Бетси Аша из дальнего угла. – Мне больше всего нравится без изюма.

– Да пошел ты, Ларк. – Крупп хватает его за запястье, резко выкручивает, затем отпускает и проходит мимо него к шкафу. Рывком открывает дверцу, роется на верхней полке и достает коробку патронов. – Давай просто уйдем.

Ларк видит, что друг постепенно приходит в себя. Крупп, держа коробку с патронами 12-го калибра, поворачивается к нему, красные пятна постепенно исчезают с лица и рук.

– Ну что ж! – говорит Большой Том. – Мне лучше вернуться к работе.

Ларк оглядывает многолетние попытки изобразить его сестру – в разных стилях, со всех мыслимых ракурсов, созданные без очевидной цели.

– У тебя сжатые сроки?

Улыбка Большого Тома исчезает. Он вглядывается куда-то вдаль, за спину Ларку, за стены, не мигая уставившись на что-то, о чем Ларк может только догадываться.

– Бетси не нравится, когда я перестаю работать.

Ларк смотрит на увеличенное изображение глаза сестры. Красиво струящийся по ее зрачку водопад словно пронзает его потоком. В том, сколь навязчиво было поведение отца, проявилось именно то, с чем он никогда не хотел соглашаться. Ларк представлял все эти бесконечные картины как разновидность епитимьи – некий самостоятельный акт, суровое, утомительное и причудливое искупление, зародившееся в душе Большого Тома, – и это спасало его от необходимости увидеть более вероятное происхождение.

– Папа, – говорит он, возвращаясь к дивану и собирая ружья. – Бетси заставляет тебя это делать?

Лицо Большого Тома обвисает, затем, кажется, словно застывает, превращаясь в ту рыхлую, ничем не примечательную массу, какой его и знал Ларк. Черты лица столь резко становятся непроницаемыми, что это похоже на снимок полароида, промотавшийся в обратном направлении.

– Подожди! – окликает его Ларк, но безразличие уже овладевает Большим Томом, натянув ему на голову капюшон отрешенности и туго затянув завязки.

Нормальный человек, занимающий тело его отца и живущий его жизнью, только что обнаруженный в этом доме, покинул его.

– Эй, Ларк, – чуть слышно окликает Крупп. Ларк оборачивается. Друг стоит на прежнем месте, опустив голову и стараясь не встречаться взглядом с Ларком. – Прости, чувак. Я не… – Он качает головой, его царапает какая-то внутренняя горечь. – Я не знаю, что произошло. Я не хотел так огрызаться. – Он рассматривает коробку с патронами в своих руках так, будто видит ее впервые, поднимает взгляд и смотрит на ружья, которые Ларк держит в руках. – Правильно, – говорит он, – коровы.

Ларк делает глубокий вдох – вдыхая жизнь, которую он только что увидел, альтернативную часть Большого Тома, полного человечности, и Круппа, переполненного негодованием, – и выдыхает все это. Со следующим вдохом он принимает вещи такими, какие они есть на самом деле и какими они всегда и были: Большой Том, затерявшийся в какой-то преисподней, и верный Крупп, как всегда, рядом с ним.

Аша, забившись в угол гостиной, смотрит на картину, висящую высоко на стене над телевизором. Верхняя часть холста касается потолка.

– Я кое-что придумала насчет скульптуры, – говорит она.

Ларк изучает произведение, которое привлекло ее внимание. Это кроваво-красная Бетси, сидящая чуть наклонившись вперед, как папа римский Фрэнсиса Бэкона. На ее теле нет явных признаков ранений – ее одежда цела, – но в то же время в ее позе есть какая-то неправильность, что-то, что наводит на мысль о внутренней травме. Она разевает рот, как будто собирается заговорить. Холст покрыт малиновыми пятнами, случайно раскиданными мазками влажной кисти, которые так и оставлены сохнуть. Ларк отворачивается. Он не хочет знать, какие мысли пришли в голову Аше при виде этой картины.

Он поворачивается спиной к отцу и вместе с Круппом и Ашей направляется к парадной двери. Выйдя на улицу, он вдыхает свежий воздух и понимает, сколь душно в доме отца. Лунный свет блестит на капоте пикапа.

– Твой отец… – тихо начинает Аша и замолкает.

– На самом деле он не такой, – говорит Ларк.

Ты сделал это.

– Мой отец именно такой, как я тебе рассказывал. И именно от него я и забрал Бетси.

Крупп спрыгивает с крыльца и, качая головой, направляется к пикапу.

– Как скажешь, чувак. Я помню овсяное печенье.

Ларк смотрит, как его друг растворяется в темноте.

– Он тоже иной, – говорит Ларк Аше.

Насколько он может судить, ее личность не пострадала от всего устроенного им. Они, двое, – те, кто держит всю эту реальность, и они должны присмотреть за Круппом.

– Знаешь что? – Ларк замирает, пораженный мыслью о Круппе, который может внезапно потерять самообладание в тот миг, когда держит заряженное ружье. Он смотрит в сторону пикапа, дожидается, пока Крупп откроет дверцу и проскользнет на пассажирское сиденье, затем кладет две винтовки на крыльцо и встает, держа черное тактическое ружье с оптическим прицелом. – Вероятно, нам понадобится только одно.

– Меня это устраивает, – говорит Аша. В ее голосе слышится неуверенность. Ларк чувствует ее пристальный взгляд, чувствует, какая острожность скользит в каждом ее движении. Она оглядывается на гостиную, бросая взгляд через окно. Там пусто, отец, вероятно, уже вернулся наверх, в старую комнату Бетси, ставшую связующим звеном его принуждения. – Сначала ты сказал мне, что картины твоего отца были покаянием. Но потом ты спросил его, не Бетси ли заставляла его это делать…

– Мне внезапно пришло это в голову.

– Ты имел в виду, не управляет ли она им, как управляла тобой и всеми остальными людьми, когда они были парализованы при виде фрески в церкви? Скажем, какой-то вид гипноза, возможно, что-то, над чем она даже не имеет полного контроля?

– Я не знаю, что я в тот момент имел в виду.

– Ты говорил о ее «искажениях», – настаивает Аша. – О том, что ее способности утекают через ее подделки. Если твой отец бессилен в том, рисовать или нет картины, если твоя сестра каким-то образом заставила его механически это делать, возможно, утечек больше, чем ты думаешь.

– Это была просто мимолетная мысль, Аша.

– Или, может быть, она просто опасна, Ларк.

– Она не опасна, ясно? Вся ее жизнь направлена на коррекцию ее поведения. Это чертовски смело и сложно. Она сама потрясена тем, что выходит за пределы ее контроля. А ты бы такого не испугалась? Если бы внутри тебя было что-то, чего ты не понимаешь и что было способно делать нечто невозможное.

– Нечто, что причиняет людям боль.

– Знаешь, кто причиняет людям боль? Большой Том Ларкин. Повторяю, то, что ты видела, – неправда, там был не он.

Аша колеблется.

– Я верю тебе.

И, услышав это колебание, эту небольшую паузу, Ларк чувствует, как его душу переполняет новое тревожное чувство. Нервы взвинчены от внезапной переоценки произошедшего – а что, если все эти годы именно он и занимался газлайтингом? Что, если эти версии его отца и Круппа, которые сейчас прорываются в реальность, не так уж далеки от того, какими они были всегда? Что, если его неспособность контактировать с другими людьми затуманила призму, через которую он всегда видел своего лучшего друга, своего отца, свой родной город? Винтовка вдруг чувствуется такой чужеродной – он ведь в последний раз держал оружие два десятилетия назад, когда сшибал банки с забора. А что, если в тот момент Йен и Крупп перешептывались о нем за спиной? Или посмотрели друг другу в глаза в невысказанном согласии по поводу какого-то недостатка в характере Ларка?

Какая часть нашей жизни вымышлена нами самими?

И Ларк впервые задумывается о том, что правильный ответ будет – вся.

Балансируя на острие ножа гложущей его сердце неопределенности, Ларк все ждет какого-то подтверждения от Аши. Ты и я, Ларк. Давай сделаем это!

Но ничего не приходит. Аша запускает ноготь в рукав кожаного пальто и чешет запястье. Стрекочут сверчки. Крупп внутри пикапа словно бы отмахивается от порхающей вокруг пчелы. Крыльцо скрипит, чуть покачиваются качели.

Ларком овладевает одиночество. Он чувствует, что внутри него что-то устроено неправильно. Он должен думать только о Бетси, а вместо этого снова погружается в комфорт той тоски, для которой он слишком стар. Оказывается, его нарциссизм способен проявляться в разных формах.

Аша поворачивается, направляясь к пикапу.

Крупп вдруг захлебывается криком.

Ларк и Аша как раз успевают добежать до пикапа, когда из его двери, спиной вперед, вываливается Крупп.

– Господи, блядь, Иисусе! – Он, тяжело дыша, сгибается пополам и вытирает губы тыльной стороной ладони.

Внутри пикапа горит свет, а банка лежит на пассажирском сиденье, словно ждет, когда же ее пристегнут. Запертый внутри банки оживший подарок значительно вырос в размере. Искажение словно восприняло характеристики самой банки и включило ее стеклянную прозрачность в свою разбухшую материальность.

Ларк, стараясь не подходить слишком близко, вглядывается внутрь пикапа – так можно рассматривать хищное, скрежещущее жвалами и норовящее укусить тебя животное из зоопарка, запертое в не очень-то надежной клетке. Спилберговское удивление, проступающее на его лице, готовое вырваться вскриком «ОГО», сменяется чем-то вроде изумленного испуга. Стеклянная тюрьма словно включилась, вплелась в структуру искажения.

То, что когда-то было извращенным обрывком «Полуночников», отвратительным клочком таланта Бетси, почти что сбросило свою изначальную оболочку. Посмотрев на него сейчас, уже невозможно увидеть ни изначальной стерильной картины, ни прежних воспоминаний об укомплектованной манекенами закусочной, о пустой продезинфицированной улице, о изображенной на картине диораме середины века, состоящей из сплошных недосказанностей.

То, что было внутри банки, и то, чем изначально была банка, сплелись воедино. Отныне есть лишь подарок, что разросся в размерах, занял весь сосуд. Ларк вспоминает, как когда-то давно, на мрачном сайте, затерявшемся в кэрролловских глубинах интернета, он случайно узнал, что стекло способно медленно течь, как лава, двигаясь очень незаметно для глаза, но вполне реально в геологическом масштабе, постепенно стекая вниз, и если стеклянный предмет не трогать несколько миллионов лет, то в конечном итоге он растечется неопрятной горсткой. Все, что мы считаем надежным и прочным, на самом деле не является таковым.

И из этой мысли Ларк долгие годы черпал вдохновение, особенно это проявлялось в первые дни в Нью-Йорке – тогда его работы отличала та самая текучесть.

Может быть, он просто застрял в какой-то саморефлексии, в которой он блуждает как в зеркальном лабиринте, но сейчас, глядя на этот гибрид подарка и банки, Ларк просто поражен, что это творение – гораздо красивее и законченнее, чем все, что он когда-либо создавал. Органическое, безмозглое – и в то же время свободное от сомнений и нерешительности.

В стекло будто бы заперта филигрань первоначального творения – длинные пряди, которые держала в руках женщина в красном, растянулись до неузнаваемости. Некоторые из них полностью пробили стекло и торчат наружу, подобно вьющимся волоскам, – но при этом не видно ни малейшей трещины: как будто подарку на день рождения удалось просочиться сквозь стекло на атомарном уровне. То, что можно назвать «мякотью» объекта, его пухлой серединкой, выросло до размеров огромного человеческого сердца и обрело его же форму, сохранив все тот же болезненно-шартрезный цвет, что присутствовал и на картине Бетси. Его миазмы заполняют всю кабину пикапа. Крупп отполз практически к самому крыльцу. Он трясет головой и стонет: «Нет, нет, нет, нет».

Воздух, вырывающийся из пикапа, насыщен самыми разнообразными запахами, и все они смешиваются таким диковинным образом, что Ларк невольно вспоминает крупные шариковые ручки, стержни которых, наполненные чернилами разных цветов, нужно устанавливать на свои места по одному.

Клац.

Чуть различимый арахисовый запах спрея-фиксатора.

Клац.

Сырое, затхлое подземелье. Ларк мгновенно представляет необъятную пещеру, в которой держат сестру.

Клац.

Легкий аромат тела не спавшей всю ночь Бетси – сердце сбивается с ритма.

Клац.

Гниль. Что-то протухшее, кишащее личинками, приторно воняющее, разложившееся. Ларк захлебывается рвотой. Аша с проклятиями отшатывается назад.

– Пристрели эту дрянь! – кричит с крыльца Крупп. – Разнеси ее вдребезги!

Нити, пробивающиеся сквозь стекло, чуть колеблются из стороны в сторону, лениво изгибаясь в унисон друг с другом, как пшеница на легком ветерке. По мягким сиденьям ползет тень, дергаясь так, словно источник света находится где-то извне, а не в салоне машины. В сознание Ларка вдруг вновь отчетливо проникает низкое шипение – какая-то фонетическая обыденность. Слово. Раздающееся само по себе. Обретающее форму.

«Хссс».

Выкрик Круппа, требующего уничтожить это создание, кажется чрезмерно жестоким.

– Я не могу этого сделать, – отвечает Ларк. Для него это равнозначно требованию застрелить Бетси.

– Давай, чувак, – все твердит Крупп, – ты только посмотри на это.

Шипение затихает. Слово в голове рассеивается, как пыльца на ветру, сменяющееся полной пустотой.

– Что. Это. За хуйня, – наконец произносит из-за спины Ларка Аша.

Крупп хрипло и натянуто смеется:

– Молись, чтобы Бетси Ларкин ничего не дарила тебе на день рождения.

Аша осторожно подходит к машине:

– Ларк?

– Это подарок, – вздыхает он. – От Бетси. Одно из ее искажений.

– О, – тянет она, прикрывая рот тыльной стороной ладони, словно скрывая какую-то неподобающую реакцию. – Я думала, что они должны являться частью законченных картин.

– Так и есть. Это из «Полуночников».

– Хоппера?

– Да.

– Но теперь оно здесь. Перед нами.

– Она подарила это мне.

– Ларк, мне кажется, ты не совсем ясно видишь все то, что касается твоей сестры. Границы того, на что она способна, довольно проницаемы. Я имею в виду, ты просто оглянись вокруг.

– Она порой очень странно взаимодействует с людьми. Возможно, я просто к этому привык.

Аша колеблется между дипломатичностью и отвращением.

– Ну, это, конечно… довольно мощно.

– Оно, блядь, живое, – говорит Крупп, как будто не может поверить, что именно ему предстоит быть голосом разума. – Оно выросло или что-то в этом роде. – Он отступает в самую тень, прячась под козырьком крыльца. – Ну же, чувак, – умоляет он, – просто пристрели эту дрянь, пожалуйста.

Ларк буквально разрывается между искажением, которое уже не столько в банке, сколько само стало ею и смутно присутствующим где-то рядом на краю сознания Круппом, который медленно отступает назад, а потом вдруг резко бросается вверх по ступенькам.

«Привет?»

Слово само всплывает в его сознании. Он переводит взгляд на банку. Она пульсирует. Дышит. Стекло изгибается, становясь то выпуклым, то вогнутым. Оно словно здесь и сейчас, прямо на глазах, учится гибко и плавно двигаться. Реснички улавливают ветерок из иного мира, который сам Ларк не может почувствовать. К горлу подступает желчь. Сердце бешено колотится. Слово, раздавшееся в голове – «привет», – звучит статично, как радиостанция, находящаяся вне зоны действия сети, и в такт этому звуку мигают габариты пикапа. Голос в голове принадлежит не Бетси – это вообще не голос, а скорее представление слова, синтаксис без тональности, но в нем можно уловить искомую теплоту. Желание получить отклик.

– Лаааарк! – Аша настойчиво тычет пальцем в темноту крыльца. На лужайке раздается сухой щелчок, а вслед за ним слышится металлический лязг затвора ружья.

– Черт, – бормочет Ларк. А затем кричит: – Крупп! Положи оружие!

У него самого винтовка не заряжена – сейчас это просто мертвый груз. Им, конечно, можно оглушить человека, находящегося вблизи, но как огнестрельное оружие она бесполезна.

– Пошел ты, Ларк, – отвечает Крупп. – От тебя воняет мочой.

«Привет?»

На этот раз звук звучит более настойчиво. Слово словно запечатлевается прямо под веками. Боль, приятная боль, похожая на боль, тянущую мышцы после долгого дня в студии, сопровождает этот отпечаток, как хвост кометы.

– Ты это слышишь? – спрашивает он Ашу.

– Слышишь что?

Крупп спускается по ступенькам, пересекает поляну и подходит к границе света, падающего через открытую дверь пикапа. Ружье – темный разрез на торсе. Палец вытянут прямо вдоль ствола, чуть выше спусковой скобы. Изготовка к бою. Ларк помнит, как Йен по молодости вводил их в курс дела, сигарета плясала в губах, а сам он демонстрировал безукоризненное владение оружием – его когда-то научил этому дядя. Коробка с патронами зажата у Круппа под мышкой.

– Ты не мог бы взять себя в руки? – Ларк отступает назад, почти прижавшись ногами к подножке пикапа. От банки за его спиной исходят струи кружащегося в воздухе аромата.

– Послушай, – говорит Крупп. – Я знаю, что в доме твоего отца я просто вышел из себя, но сейчас дело не в этом. Я все делаю правильно. Эта пакость просто проклята!

«Привет».

Крупп вскидывает ружье и целится прямо в Ларка:

– Убирайся с дороги!

– Крупп!

Сейчас ему все, как никогда, кажется нереальным.

«Мы с тобой перекидывали десятицентовики через прилавок!»

Крупп и Ларк. Субботы в «Абажуре». Тридцать лет дружбы. Все это стекает в черную дыру ружейного ствола, все отношения, столь же искривленные, как и изменившаяся банка, такие же искаженные и неузнаваемые.

– Крупп… – Ларк вскидывает руку в нелепом жесте, словно указывая на ружье. – Послушай меня. Ты же видел все, что происходило там, с Салли. Это все сделал я. Я. И никто другой. Я несу ответственность за все, что происходит, и мне очень жаль. Но я не могу позволить тебе сделать это. Там Бетси.

У Круппа отвисает челюсть. Он яростно моргает, словно пытается избавиться от чего-то застрявшего прямо под веком. Затем он смеется – слишком высоко, слишком громко.

– Послушай себя! И присмотрись хорошенько к этой маленькой мерзости у тебя за спиной, потому что это точно не Бетси Ларкин.

Крупп прицеливается, опускает дуло.

– Может быть! – говорит Ларк. – Но оно что-то хочет мне сказать. Я слышу это. И оно пахнет, как она.

– Оно воняет дерьмом, Ларк! – Крупп делает шаг вперед, направляя ружье прямо в сердце Ларку. Тому вдруг кажется, что все тело потеряло вес. – Это просто кошмарный пиксаровский монстр, которого нарисовала какая-то идиотка-рисовальщица, прежде чем окончательно сошла с ума. Понятно? Не в обиду Бетси, но ты не видишь за деревьями леса, потому что слишком уж затерялся меж ними. То, что делает твоя сестра, неправильно, Ларк. Нехорошо. Конечно, ты все это время неплохо справлялся с ней, очерчивал все эти воображаемые границы вокруг ее талантов, пытался держать все в узде, но сейчас вы ведь не вместе, да? За сколько вы впервые расстались? Впервые за пятнадцать лет? – Он качает головой. – Вот в чем дело. Там, в пикапе, я был не прав. Ты здесь ни при чем. Ты ни хрена не делал, ну, разве что потратил время на создание какой-то уродской скульптуры на Хребте. Это все делает она, тупой ублюдок. Подумай об этом. Она всегда была более…

Внезапно Крупп обмякает. Винтовка выпадает из его рук и падает в грязь, а уже через долю секунды туда же рушится и его тело, и мужчина замирает неподвижно. За его спиной стоит Аша, держа приклад третьей винтовки как раз там, где мгновение назад была голова Круппа, и, замерев в этой позиции, она напоминает какой-то памятник погибшему герою прошедшей войны.

Ларк ногой отбрасывает в сторону упавшую винтовку Круппа, к пикапу, вне зоны досягаемости приятеля. В теле царит все то же ощущение легкости, чудится какой-то нереальный блеск. Крупп целился в него из ружья, а теперь он лежит неподвижно.

– Ты его сильно ударила? – спрашивает Ларк.

Аша роняет винтовку.

– Не знаю. – Глаза широко распахнуты, мечутся из стороны в сторону. – Я раньше никого не била по голове ружьем. – Она вскидывает ладони и смотрит на них так, как словно бы они нанесли удар сами по себе, независимо от ее воли.

Ларк опускается на колени и переворачивает Круппа на спину.

– Нам надо его куда-то переложить? – спрашивает Аша.

Он прикладывает два пальца к вене на жилистой шее Круппа, прямо под челюстью, и объявляет:

– Пульс есть.

– Слава богу, – выдыхает Аша.

– И у него дикий жар.

Он все никак не уберет руку от горячей кожи Круппа, обжигающей на мартовском холоде, как печь. Внутри что-то обрывается, Ларк поднимает взгляд на смутную фигуру Аши и чувствует, что ему надо высказаться:

– Он наставил на меня ружье. Мы знали друг друга с четвертого класса.

Где-то на чердаке до сих пор валяется фотография, на которой юные Ларк и Крупп, скрючившись рядом на мульче цветочной клумбы, тычут пальцем в распускающийся цветок великолепного амариллиса, разглядывая пестики и тычинки и чувствуя полный восторг от того, что они узнали на этой неделе на уроке естествознания. Это лишь один из множества откровенных документов, хранящих воспоминания о том, что было между ними за эти три десятилетия. Думая об этом, он внезапно чувствует себя таким нервным и безрассудным, как будто, с одной стороны, никак не может поверить в то, что только что произошло, а с другой – после всего случившегося ему больше нечего терять. Но это все ложь. Всегда есть что терять. Ненасытная энтропия обгладывает жизнь до костей.

– Я, честно говоря, думала, что он собирается застрелить тебя, – говорит Аша.

Ларк обдумывает эту мысль. Крупп бы выстрелил в него? Несколько дней назад эта идея показалась бы ему смехотворной, идея, над которой можно было бы посмеяться, обсуждая пьянчуг в «Абажуре». «Что, если бы тебе пришлось выстрелить мне в ногу, как в «Скорости»?» Теперь он в этом совсем не уверен. Он словно чувствует то состояние бытия, в которое погружается примерно на середине создания новой скульптуры, перемещаясь из заднего двора в студию, от придания формы к сборке, ощущает ту неуверенность и сплетение возможностей. Немного меньше, чем мысль «все возможно», чем представление, что какой бы путь ни выбрала для него судьба, он достаточно хороший художник, чтобы сориентироваться в происходящем и создаваемом. Но теперь сам акт созидания порождает непредсказуемое разрушение. Это все равно что быть хомяком в колесе, вокруг которого вырастают новые гротескные колеса, а сам он мчится в никуда.

«Сосредоточься», – думает он.

– Сколько времени прошло с тех пор, как мы получили фотографии Бетси на телефоны?

– Понятия не имею.

Ларк понимает, к чему она клонит. Время стало таким же эластичным, как дороги, то растягивающиеся, то сжимающиеся во все стороны. Такое ощущение, что сейчас может быть три часа ночи или время ужина. Он скользит рукой под липко-горячую шею Круппа, туда, где синяки от цепкой хватки Мародера сменились баклажановыми пятнами, и подводит руку к затылку друга, где уже начал образовываться жесткий мясистый узел. Крупп уже четыре раза получал сотрясение мозга. (Флаг-футбол, сломавшийся табурет, ледяная буря, качающаяся дверь.)

– Ладно. – Ларк изо всех сил старается казаться решительным. – Давай отнесем его в пикап.

Аша смотрит на него сверху вниз.

– Мы не можем просто оставить его здесь, – говорит Ларк, указывая на царящую вокруг тьму.

– Разумеется, – говорит Аша, и ее тон приводит Ларка к мысли, что она пытается придумать повод сделать именно это. – А как насчет твоего подарка на день рождения?

Она указывает на открытую дверь пикапа. Ларк заглядывает в кабину.

Вращающаяся банка откликается легким звоном – она словно узнала его. Стекло становится выпуклым и источает запах красного кадмия. Реснички, пронзившие хрусталь и не разбившие его хрупко-острые дендриты, чуть вибрируют, как при замедленной сьемке. От создания исходит низкий гул, и в то же время в голове всплывает слово: «Гууууул».

Ларк вытаскивает руку из-под головы Круппа и направляется к кузову пикапа. После короткого поиска он находит забрызганное краской полотенце и пустую спортивную сумку с надписью «Нью-Йорк Джайентс» (происхождение: «Спорт Плюс», торговый центр Долины Гудзона; украдена из магазина, в комплекте с сегвеем, тринадцатилетним Уэйном Круппом-младшим во время воистину безумного инцидента с участием охранника торгового центра).

Аша нервно смотрит на него:

– Может, тебе стоит надеть перчатки?

– Откуда, черт возьми, мне знать?

Он задерживает дыхание и наклоняется к пикапу. «Гуууул» стирается сам по себе, лишь первая буква остается, так что ее легко можно перерисовать в «П» для «Привета».

– Извини, Бетси, – говорит он. Затем аккуратно накрывает полотенцем вращающуюся банку, как будто заставляет замолчать на ночь домашнюю птичку. На миг он колеблется, затем осторожно, с двух сторон, берет создание. На ощупь оно не похоже ни на стекло, ни на что-то органическое. Это какой-то мягкий, но прочный гибрид, напоминающий зыбучие пески. Реснички, продолжения того, что держит женщина в красном платье, чуть подрагивают под полотенцем, с врожденным любопытством ощупывая свою новую тюрьму.

Он засовывает завернутый в полотенце подарок в спортивную сумку, и тотчас же резкие, клубящиеся вокруг запахи рассеиваются. Ларк берет себя в руки.

– Когда Крупп проснется, – говорит Ларк, укладывая рюкзак в ложемент пикапа, зажимая его между инструментами для лепки, – скажи ему, что мы выкинули это в лесу. Не говори ему, что оно здесь. – Винтовку он кладет рядом с вещмешком.

– Выкинули, – с отвращением повторяет Аша, словно тренируясь. – Привет, Уэйн, надеюсь, с тобой все в порядке. Да, мы выбросили это в роще.

– В лесу. Помоги мне затащить его в пикап.

Вместе им удается поднять Круппа и перетащить его в кабину. Он плюхается на пассажирское сиденье, и у Ларка от одного вида, как безжизненно повисает его рука, разбивается сердце. Этот мертвый вес, обвисшая не-крупповость.

– Куда теперь? – спрашивает Аша, когда они забираются вслед за Круппом в машину и втискивают его между собой.

Ларк закрывает дверь.

– На ферму.

– Ферму?

– На ферму Джейми-Линн.

– Кто такая Джейми-Линн?

Ларк переключается на задний ход.

– Еще один старый друг.

– Почему ты так и не женился? – Глаза Аши методично мечутся между зеркалами заднего вида, словно сейчас она заявит, что заметила хвост. Черный седан, едет через две машины от нас. Вот только они совершенно одни на шоссе 34, ведущем на север от старой усадьбы, расположенной у границы с Мейснервиллем, которая обозначена одной лишь черточкой ручья Грейткилл, тонкой закорючкой синей нити выползающего из Покипси. Семейная ферма, унаследованная Джейми-Линн, находится в верховьях Уоффорд-Фоллс, недалеко от границы округа, среди лоскутного одеяла изможденных сельских полей.

– Не знаю, Аша. А почему ты так и не вышла замуж? – Ларк объезжает лежащую поперек дороги ветку, густо покрытую листвой. Крупп, разинув рот, привалился к его плечу. Ларк задумывается, не перешел ли Крупп от обморока к переформатированию. Если так, то это утешает – друг не пострадал, он просто отдыхает.

– Мы никак не можем подписать брачный контракт, – отвечает Аша.

– Нужно ж беречь космические деньги Фелиции Рэймонд. Брачный контракт – больное место?

– Мы постоянно спорим.

– Мне кажется, спорить из-за этого глупо. Вы же любите друг друга, верно?

Аша издает гнусавый смешок:

– А ты бы, конечно, решил, что все дело в деньгах.

– Я ничего не решаю, я просто размышляю. Проблемы с доверием?

– Есть такое.

Ларк качает головой:

– Твой мир – это действительно нечто, – а затем быстро добавляет: – Я понимаю, что благодаря твоему миру существует и мой. Так что спасибо.

– Тебе действительно здесь нравится?

– Очень, – откликается Ларк, но в голове эхом звучит обвиняющий голос Круппа: «Тебе нравится быть самой крупной рыбой в это гребаном прудишке с кои». Он устало морщится. Им вдруг овладевает внетелесная легкость. На обочине шоссе мелькают светящиеся глаза, виднеющиеся у самой земли: лиса, или кролик, или енот. А дальше, у самого края дороги, уже журчит Грейткилл, поглощающий талый снег. Аша замолкает, и Ларк удивляется напористости ее вопроса, пока большая часть ревизионисткой истории, которой он себя пичкал, отходит на задний план. – Ну, – добавляет он, – я не знаю.

– Не знаю что?

– Нравится ли мне здесь. Ну, или… Как сказать. Я просто здесь живу.

Аша отводит с лица Круппа прядь волос с такой нежностью, что это кажется даже романтичным.

– Я могу добраться до Стейтен-Айленда за тридцать минут, – говорит она. – До дома моих родителей за сорок. И я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз я возвращалась туда за последние десять лет.

– Они скучают по тебе?

Аша пожимает плечами:

– У меня есть братья и сестры. – Некоторое время она молчит. – Знаешь, раньше я не была с тобой полностью откровенна. Когда Уэйн позвонил мне – я не поверила его словам, но мне было все равно, правда это или нет. Я никогда не была здесь, Ларк. Мы виделись только в городе. И последние несколько лет это было очень нечасто.

– Понимаю.

Но он все еще не понимает, к чему она клонит. И в то же время он готов поклясться, что слышит где-то рядом журчание ручья, как будто его мягкий неумолкающий шум многократно усилен весенними дождями – хотя они еще даже не начались. Ему приходит в голову, что отныне Грейткилл, должно быть, питает водопад, зарождающийся напротив Хребта. География распутывается в сознании, смещается и тектонически меняет форму: вода течет вверх вопреки всем законам физики, вырывается из расщелины в скалах и стекает обратно, чтобы соединиться сама с собой в бесконечном цикле. Ларк чувствует, как его бьет дрожь, – не потому, что это невозможно, а потому, что отныне это уже не кажется ему невозможным. Впереди появляется и гаснет свет фар, и Ларк готов поклясться, что видит за рулем Салли, которая все так же ищет дорогу домой. Но потом все исчезает, и его пикап вновь остается на дороге совершенно один.

– Не уверена, что ты знаешь, сколько всего я сделала, чтобы тогда проявить себя, – вздыхает Аша. – Когда мы продали первые части «Цитадели».

Те дни вспоминаются фрагментарно. Очередная попытка вернуться назад: он пытается вспомнить, какой Аша была тогда, и создается впечатление, будто она изначально сформировалась на стыке искусства и коммерции, окраин и делового центра. Но это лишь умаляет все то, что она сделала. В то время, как Ларк сеял в душе семена маниакальных отключений сознания Пропавшего года, закладывая основу для прискорбного погружения в забвение, Аша занималась обратным. Наводила мосты, а не сжигала их. Он вдруг спрашивает себя, как часто на рассвете, когда только начинало заниматься туманное утро, она, пытаясь возместить ущерб, который он так беспечно нанес, звонила туда, где он находился. Ее невидимая рука расчищала все дорожки, управляла сделками, о которых он никогда не узнает, и позволяла ему удержаться на плаву. Возможно, он и создал свою нишу, но именно Аша не дала ей обрушиться.

– Знаю, – говорит Ларк. – Знаю. Иногда такие дни просто сливаются для меня воедино. Я не хочу быть неблагодарным.

Аша издает хриплый звук, который можно воспринять как разочарованный.

– Я не прошу благодарности. Вся твоя благодарность выражается финансово. Я просто не знаю, кто из нас забыл, насколько близки мы были раньше, и не оба ли мы виноваты, что наши отношения сейчас застыли на нынешней точке.

– Отношения, – повторяет Ларк, хотя сам не знает зачем. Может быть, если произнести это слово вслух, получится увидеть, как оно звучит.

– Ты изображаешь из себя сурового индивидуалиста. Я – раздраженную мать-наседку, ставящую тебя на место. Мы бросаем трубки, и новый разговор происходит через неделю. Дважды в год мы пьем кофе в забегаловке в Вест-Виллидж, ты всегда настаиваешь именно на ней, думаю, чтобы продемонстрировать приверженность к кухне в стиле «соль земли», как будто ничего другого ты не знаешь, и боже упаси, если ты приедешь в город, а я решусь пригласить тебя выпить более-менее приличный коктейль и закусить хорошими тапас. – Она постукивает ногтем по приборной панели, слегка царапает бардачок и убирает руки. Похоже на то, что она уже успела увеличить микродозу и от этого стала более задумчивой. – Я знаю, ты думаешь, что я просто так упомянула, что ты мой любимый клиент. В каком-то смысле это действительно так. Но есть и еще кое-что важное – за этим чувством стоит нечто реальное. Я не имею в виду, что ты мой любимчик, я имею в виду, что у нас есть общая история. Тогда у нас было что-то общее. Верно?

– Я помню, – начинает Ларк, чувствуя, как у него где-то в районе затылка зарождается чувство ностальгии, постепенно растекающееся по всему позвоночнику, – ту ночь, когда мы открылись с «Цитаделью», на том складе у Вест-Сайдского шоссе, на ничейной территории, которая потом отошла к грузоперевозкам. Ты заставила меня надеть костюм.

– О боже, я знала, что ты опять собираешься возмущаться по этому поводу.

– Но ты не стала помогать мне выбрать его, ты просто сказала: «Купи костюм».

– Я боялась, что ты натянешь какую-нибудь тряпку ручной окраски. Я очень нервничала.

– А потом, когда я появился в костюме, который я получил…

– В Армии спасения…

– Ты засунула меня в шкаф, забитый старыми кондиционерами, и заставила сидеть там.

– Ты был похож на Дэвида Бирна из «Не ищи смысла».

– Поэтому ты послала какого-то стажера из Нью-Йоркского университета купить мне джинсы и блейзер.

– Так было намного лучше.

– Я был похож на пенсионера из пригорода, решившего сыграть на гитаре в местечковой блюз-группе.

– Это все равно было лучше, чем когда-либо до или после этого. Помнишь разворот «Арт-форума»?

– Ты имеешь в виду ту единственную страницу, на которой они меня напечатали? Точно уж помню.

– Ты там на бобра походил.

Он так сильно смеется, что ему приходится резко нажать на тормоза, чтобы не вылететь прямо в Грейткилл. Оказывается, распутывать в голове узлы, о существовании которых он даже не подозревал, невероятно приятное ощущение. Последние несколько дней он был как сжатый кулак. А сейчас внезапно вспоминает, как Аша пыталась его развеселить, когда он, съежившись, сидел в раскрашенной в леопардовый принт угловой кабинке в «Мерли и Бесс», с глазами, окосевшими от дешевого джина с тоником, и разноцветными пятнами на лбу, возникшими от лампы с цветными стеклами – Сидни Шерман постаралась. Аша тоже смеется.

– Бобра? – наконец выдавливает он. – Что ты вообще имеешь в виду?

– На тебе, – она замолкает, чтобы вытереть глаза, – на тебе был тот коричневый кардиган в полоску, похожий на шкуру бобра.

– Ну, во-первых, это был стильный прикид – я подобрал его в исторической части Кингстона.

– Думаю, если присмотреться, сзади можно было даже плоский хвост разглядеть.

– Не было его.

– Чтобы было удобнее колотить по плотине.

– То есть горожане считают, что бобры так себя и ведут? Колотят хвостами по плотине?

Аша издает еще один довольно расстроенный смешок, а затем откидывается обратно на свое место. Ларк сворачивает с трассы 78 на дорогу без названия – вокруг сплошные заросли деревьев, а над головой нависают ветви – теоретически здесь должна быть всего одна полоса для движения, но используется обычно две.

– Проклятье, Ларк, – говорит она, – я так по тебе соскучилась.

– Я тоже.

Возможно, когда люди постепенно совершенствуются, они уже не могут вечно давать друг другу то, что необходимо каждому из них. Возможно, если ты хочешь этого – то желаешь слишком многого.

Внезапно перед ними прямо из дороги вырастает высокий деревянный забор – так резко, что все мысли вылетают из головы.

Он бьет по тормозам и резко крутит руль, чтобы не врезаться. Аша хватается за ручку над окном. Крупп чуть шевелится. Пикап скрежещет боком по забору, и Ларк внезапно понимает, что здесь находится лишь какая-то часть этого частокола – это всего лишь очередное искажение Бетси: ведь это небольшой участок забора, аккуратно снятый и перенесенный вбок на полмили от въезда на ферму Джейми-Линн. Наконец, Ларк справляется с управлением, и забор исчезает в зеркале заднего вида.

– Я так понимаю, этого там быть не должно, – хмыкает Аша.

Крупп что-то невнятно бормочет. Поднимает руку к лицу, а затем устало роняет ее на колени. Ларк вспоминает о ружье, об изменившейся банке и гадает, какая версия Круппа проснется.

И тут из ниоткуда появляется бешено скачущий по дороге конь, испуганно раздувающий ноздри. Ларк изо всех сил пытается увести машину в сторону, и животное вдруг спотыкается – дорога слишком неровная, а шаги чересчур широкие, – но в следующий миг выравнивается и переходит на галоп. Это белоснежный арабский конь: Джейми-Линн очень его любит и даже объезжала сама, не доверившись батраку отца. Аша испуганно вскрикивает. Конь встает на дыбы. Аша закрывает лицо. Подкованные копыта тяжело опускаются на капот пикапа, и кабина клюет носом вперед. Ларк ловит немигающий взгляд жеребца, уставившегося на него широко раскрытыми глазами. Конь фыркает, копыта скользят по капоту, оставляя вмятины на металле. В кабину через вентиляцию проникает запах конского навоза и сена, конюшен и полей.

Ларк уже почти готов к тому, что сейчас скакун вновь взовьется на дыбы, к тому, что копыта расколют ветровое стекло и ударят прямо в грудь. Но ослепленный страхом конь просто встряхивает гривой и уносится дальше по безымянной дороге. Ларк и Аша, тяжело дыша, ждут, когда животное скроется в ночи.

– Это был Уилла, – говорит он. – Джейми-Линн его почти за члена семьи считает. Она бы ни за что так не облажалась, чтобы позволить ему вырваться на свободу. Разве что…

– Забор рухнул, – догадывается Аша.

– Да, – вздыхает Ларк. Он вспоминает об обрывке забора, торчащем из дороги. Если вспомнить, как он стоял, к этому бы лучше подошло слово «телепортировался», но он не может заставить себя произнести это вслух. Он вспоминает, как в пятом классе они грезили идеей телепортации, привязывали к стульям в разных комнатах фигурки и твердили, что если портал существует, то закрыть его может только тот, кто создал его в самом начале, а значит, у них появлялась целая паутина конфликтующих порталов. Уэйн Крупп-старший проходил через портал-паутину, мальчишки хихикали, а он качал головой, поднимая очередной журнал «High Life».

Телефон Ларка вибрирует. Сердце замирает. И еще до того, как Ларк смотрит на экран, он знает, что там увидит.

– Черт…

– Бетси? – спрашивает Аша.

– Пора со всем этим заканчивать.

– С ней все в порядке?

Ларк проносит телефон над головой качающегося из стороны в сторону Круппа, чтобы показать экран Аше, и заодно старается выкинуть из головы увиденное. Кончик ножа приближается к левому глазу Бетси…

– Боже милостивый, – шепчет Аша.

– Давай просто все это закончим. – Он заводит пикап.

– Подожди, – говорит она. – Дай-ка я посмотрю.

Он протягивает ей телефон.

– Здесь какой-то эффект зловещей долины, – задумчиво произносит она.

Ларк держит ногу на тормозе, изо всех сил борясь с желанием нажать на газ, и смотрит на экран телефона, который протягивает ему Аша.

– Вот, – говорит она. – То, как нож изображен на фото. Это похоже на коллаж какого-нибудь Джиджи Пальметто, цифровое изображение с усиленной искусственностью.

– Господи, Аша, какого хрена…

– Оно выглядит отфотошопленным, Ларк.

Он делает вдох, выдыхает и надеется, что сейчас у него чуть прояснится голова и он сможет как следует рассмотреть фотографию. И действительно – если бы ему не сказали, он бы так этого и не заметил, но сейчас ясно видит: в плоскостях изображения есть что-то слегка неправильное, будто нож входит в кадр из искаженной реальности.

– Итак, – говорит он, – если все это подделка, то она, возможно, уже мертва. Или смогла сбежать. Или…

– Или же Крупп прав, Ларк. По крайней мере, нам стоит об этом задуматься.

– Крупп прав примерно в двух случаях из десяти.

– То, что он сказал прямо перед тем, как я его ударила. Это она во всем виновата.

– Это чушь собачья. – Он выхватывает у нее телефон и жмет на газ.

Крупп извивается на сиденье, как маленький ребенок, которому снится кошмар. За окнами мелькают чьи-то светящиеся глаза, которые выстраиваются в линию, как светящиеся свечи. Вдоль безымянной дороги тянутся деревья, царапая борта пикапа. Ларк не может сообразить – здесь всегда были такие дикие заросли? Дорога сужается, асфальт превращается в грязь. Из головы все не идет изображение глаза Бетси, в который уже готов вонзиться нож. А следом в воображении всплывают образы Гамли и его помощников, рассевшихся кружком в кинозале и чистящих винтовки AR-15, пока на экране крутят «Андалузского пса».

– Просто подумай о такой возможности. – Ларк практически чувствует, как мозг Аши гудит на полную мощность и она напряженно хочет поделиться с ним своим величайшим осознанием. – Если она управляет твоим отцом, если она загнала его в ловушку какой-то вечной рутины, то попытка экстраполировать это на город уже не будет выглядеть натяжкой. Есть некая связь между той фреской, о которой ты рассказывал, и всеми теми искажениями, что творятся сейчас. – Ларк готов поклясться, что Аша дрожит. – Я чувствую в ней тьму, Ларк. Мне очень жаль.

– Никакой тьмы нет. Перестань об этом говорить. Они похитили ее, Аша. Ничего не изменилось.

– Я знаю, ты думаешь, что у нее добрые намерения. Но все, о чем я тебя прошу, это учесть, каковы ее способности, и задуматься, а вдруг все не так, как ты представляешь?

Он сворачивает в сторону, и в поле зрения появляется пугало, воткнутое в сосновые ветви, как украшение. Ларк пораженно притормаживает, но все-таки не останавливается, одновременно пытаясь сообразить, используются ли на ферме Джейми-Линн пугала.

– О нет, – шепчет Аша.

Голова Круппа мотается из стороны в сторону. По щеке стекает струйка слюны. Аша вжимается спиной в его бок, изо всех сил отодвигаясь от окна.

Ларк выглядывает наружу. Сквозь вентиляцию проникает новый запах: что-то нечистое.

Это не пугало.

– О боже…

Это старик, болтающийся из стороны в сторону, как запутавшийся в колючей проволоке солдат, распластавший в разные стороны изогнутые под немыслимыми углами конечности. На нем фланелевая пижама. Застенчиво приподнятая веткой рубашка обнажает обвисшую кожу живота. Незрячие глаза смотрят через дорогу. Над головой, застряв меж ветвей, висит подушка.

– Это батрак, – шепчет Ларк, пытаясь вспомнить его имя. – Форестер.

Он спал, когда это случилось, думает Ларк. Его выхватили с места, где он находился, как кусок забора. Он испуганно проснулся – или не проснулся вовсе. Ларк не останавливается, чтобы разобраться в произошедшем. Распят ли этот старик, или его тело изломано какой-то силой – он не тормозит, чтобы это выяснить. Дорога впереди сверкает звездами. В пикапе хрустит битое стекло.

– Что здесь произошло? – спрашивает Аша.

Машина подпрыгивает на кочках. Поодаль роется в земле петух.

– Здесь была теплица, – говорит Ларк.

Пикап в очередной раз сворачивает, и деревья расступаются перед ним. Дорога здесь идет наверх, так что ферма Джейми-Линн расположена на пригорке, и это дает великолепную возможность озирать с высоты птичьего полета все тридцать акров полей и конюшен.

В старом доме горит свет, ярко-желтые квадраты придают затемненной конструкции некие очертания. Вот только форма здания выглядит неправильно. Окна высотой с башню замка, яркие клочки света в ночи там, где никогда не было окон.

Ларк останавливает пикап. Сейчас он, как никогда, чувствует, что внутри него что-то устроено неправильно, что он всегда неверно воспринимал обыденные вещи. Искажение личности его отца, новообретенная ярость Круппа. Разложение внутри и снаружи. Сам дом, развалившийся на части и собранный совсем иначе – то же самое было и со стариком, свисавшим с дерева. Бормотание Круппа вдруг приобретает новую значимость. Фары, направленные на крыльцо, высвечивают там, где раньше была входная дверь, огромную дыру. Никто не выбил дверь снаружи, и ничто не вырвалось изнутри. Просто в стене виднеется аккуратно вырезанное отверстие в форме, которую Ларк откуда-то знает, – в форме схемы из Псалтири.

Дом, некогда выстроенный в аккуратном колониальном стиле выглядит обветшалым, словно дряхлый сарай. Освещенные окна чуть дрожат.

– Смотри, там! – Аша тычет пальцем вперед: из темноты дома выскальзывает, размахивая руками над головой, женщина, пытающаяся привлечь внимание сидящих в пикапе людей.

Ларк открывает дверь, поддерживая Круппа, чтобы тот не вывалился наружу.

– Джейми-Линн! – окликает он.

Она останавливается у самой границы света фар. Ларк протягивает руку вглубь пикапа и переключает свет. Джейми-Линн прикрывает глаза и отворачивает голову. Движется она весьма неуверенно.

– Ларк?

– Джейми-Линн! – облегченно вздыхает он. – Ты в порядке? – Он тут же понимает, как глупо звучит его вопрос.

На ней черные эластичные брюки и толстовка с надписью «Фермы Хаверчак», а чуть ниже, под буквами, – мультяшное изображение измельчителя. Именно так она и монетизировала родительское наследство: «проведи день на ферме, собери ягоды, катайся на лошади – лучшее развлечение для туристов».

– Девочки ушли! – говорит она, старательно держась у самой границы света, двигаясь странно, как будто отчаянно нуждается в помощи Ларка и в то же время не хочет подходить слишком близко.

– К Терри? – автоматически спрашивает Ларк.

– Они должны быть у меня на этой неделе. Ушли отсюда.

«Ушли, как Форестер», – думает Ларк. Он представляет, как Лили и Би Хаверчак, девочки семи и девяти лет от роду, висят, заброшенные на какую-то сосну, изогнутые, изломанные.

Он прогоняет эту мысль прочь.

– Ты звонила в 911?

Когда в беду попадает кто-то из местных, все уже должны быть на ушах.

– Я не знаю, дозвонилась ли я.

– Не знаешь?

– Диспетчер, кажется, ответил, но… – Она стягивает толстовку и отбрасывает ее в сторону. – Здесь так жарко.

Ларк вспоминает лихорадочный жар, исходивший от тела Круппа после его маниакальных приступов ярости. Он заглядывает в пикап. Градусник на приборной панели показывает, что на улице шесть градусов тепла.

Джейми-Линн стоит в белой майке, прикрывая рукой глаза. Лицо закрывает густая тень. Ларк делает шаг к женщине, и она отступает во тьму.

– Ты поможешь мне их найти?

– Подожди.

– Пожалуйста, Ларк. – Она полностью растворяется в ночи.

– Джейми-Линн! – зовет он.

Его голос эхом разносится по темным полям, разворачивается, словно бумеранг, и возвращается к нему. Ты сделал это. Ларк мысленно прокручивает в голове, как выглядит ферма. Пусть он и был здесь довольно давно, но он помнит, что коровы обычно пасутся сразу за холмом, на квадратном загоне для скота.

Он холодно и расчетливо выстраивает план действий. Достать из кузова пикапа заряженное ружье и циркулярную пилу. Найти корову. Убить ее. Разрезать на удобные куски, как на иллюстрации на стене в «Ароматном барбекю у Дейва», – огузок, бок, нога. Загрузить куски в пикап. Отправиться к Хребту. Завершить эту фазу скульптуры в соответствии с Ашиной интерпретацией «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса». Перейти к «Богу Петли» до того, как Гамли нанесет Бетси такие повреждения, от которых она уже не оправится.

Он вглядывается в темноту. Гибкое тело Джейми-Линн растворяется в ночи, следуя за эхом его голоса. Ларк поворачивается обратно к пикапу и сталкивается лицом к лицу с ошарашенно моргающим Круппом, который потирает затылок и морщится.

– Привет, приятель, – осторожно говорит Ларк. – С возвращением.

– Мы выбросили банку в лесу, – тут же сообщает Аша.

– Я переформатировывался? – Голос Круппа сух, как пустыня.

– Вероятно, – говорит Ларк. – Ты был без сознания.

Крупп поворачивается, окидывая взглядом ночные поля, смотрит на окна фермерского дома. В свете, льющемся из его окон, чувствуется едва заметное дрожание, похожее на порывы тепла от раскаленного гриля.

– Мы у Хаверчаков?

Прежде чем Ларк успевает ответить, с противоположной стороны возникает Джейми-Линн – столь внезапно выскользнув из тьмы, словно эхо голоса Ларка, пронесшего ее вокруг дома, уже успело обогнуть ферму.

– Джейми-Линн? – спрашивает Крупп.

– Боже мой… – выдыхает Аша.

Руки Джейми-Линн вытянуты по бокам, и Ларк впервые успевает ее отчетливо рассмотреть – пусть это и длится всего несколько секунд. Вокруг ее рта расплылось густое темное пятно – такое, словно она недавно впилась поцелуем в тарелку с клюквенным соусом. Тень на лужайке вытянулась футов на тридцать, не меньше, а устремленные на пикап глаза горят пламенем.

– Помогите мне найти моих девочек.

Крупп поворачивается к Ларку, который пытается укрыться за иллюзорной безопасностью открытой дверцы пикапа – так в фильмах делают копы.

– Что случилось с Лили и Би? – спрашивает Крупп.

Ларк не может отвести взгляда от пятна, расплывшегося на ее лице, от этого страшного месива цвета торта «Красный бархат».

– Мы должны выбираться отсюда, – говорит Аша.

– Помогите мне, – умоляет Джейми-Линн.

– Почему бы тебе не вернуться в дом, – предлагает Ларк. – Мы пойдем поищем помощь.

– Я не хочу туда заходить, – говорит Джейми-Линн. – Никогда в жизни.

Ты сделал это, ты сделал это, ты сделал это.

Он говорит себе, что они просто должны как можно скорее убраться отсюда – закончить скульптуру и доставить Бетси домой в целости и сохранности, и тогда он сможет разобрать статую и все исправить. И все закончится так быстро, что, когда Ларк с приятелем будут пить пиво в «Абажуре», никто и опомниться не успеет. Все будет как прежде. Йен все так же будет играть в дартс, Джейми-Линн – корчить гримасы, потягивая дерьмовое домашнее вино.

Даже для его собственного сознания это кажется слабым утешением. Но что еще он может сделать, кроме как закончить эту проклятую статую?

Аша, свернувшись в тугой комочек на пассажирском сиденье, прижимает колени к груди. Ее дверь захлопнута, и все же она никак не может отвести взгляда от Джейми-Линн – та начинает качаться из стороны в сторону. Длинная тень дрожит. Женщина проводит правой рукой по губам, размазывая пятно по лицу, и с удивлением смотрит на свою руку.

Крупп выскальзывает из пикапа и, застонав, опирается на плечо Ларка, ища поддержки.

– Полегче, – говорит Ларк. Интересно, через сколько времени Крупп поймет, что он не переформатировывался, а ему дали по затылку.

– Она что-то сделала со своими детьми? – шепчет Крупп.

– Понятия не имею, – шепчет в ответ Ларк. – Но нам некогда это выяснять. – Он произносит это и съеживается, понимая, как трусливо это звучит. Как эгоистично.

Крупп с отвращением качает головой и морщится от боли, а затем обращается к Джейми-Линн:

– Может, ты к нам подойдешь и мы все обсудим?

– Забудь об этом, – шипит Ларк.

– Чувак, да что с тобой случилось? – охает Крупп. – Мы говорим о маленьких детях! Это ведь Лили и Би. Когда ты перестал о них волноваться?

Ларк смотрит на своего друга, твердя про себя «Только не снова!» и наполовину желая, чтобы Аша второй раз треснула его по голове.

– Возвращайся в дом и продолжай звонить 911, – обращается он к Джейми-Линн.

– Но вы ведь сейчас здесь, – откликается она. – Мы можем разойтись в разные стороны. Они должны быть где-то там, в поле. – Она вытирает рот ладонью, смотрит на темно-красное пятно на руке. А затем смотрит на незваных гостей, прямо через поток света от фар. – Что это? – Она поднимает руку. – В чем это я?

Ларк вспоминает, какой тяжелой была беременность, когда Джейми-Линн ждала Би, как после долгих недель, которые она провела в отделении интенсивной терапии, половина Уоффорд-Фоллс собралась на ферме, чтобы поприветствовать мать и дочь, вернувшихся домой. Крупп напился сидра и пытался бегать с Деннисом, пастушьей собакой Хаверчаков, наперегонки до опушки леса и обратно.

Эта собака – настоящий крошечный монстр, вспоминает Ларк. Если бы все было как обычно, она бы уже всех кусала, пыталась согнать в кучу, лаяла, не затыкаясь. Затем он вспоминает об Уилле. О любимом арабском скакуне Джейми-Линн.

Старый Форестер погиб на сосне.

А что случилось с девочками?

– Кровь, – кричит Аша из пикапа. – Гребаная кровь, это же очевидно. – Она окончательно оживает, избавляясь от остатков страха, и уверенно, даже как-то воинственно садится на водительское сиденье.

– Аша, – пытается успокоить ее Ларк.

– Я делаю то, за чем мы сюда пришли, – откликается она и указывает подбородком на Джейми-Линн: – Я не знаю ее и не собираюсь сидеть здесь всю ночь. – Аша устраивается поудобнее, и ее нога уверенно жмет на газ – двигатель набирает обороты. – Пришло время с этим покончить. – Заведя пикап, она тянется к дверце.

Крупп переводит недоверчивый взгляд с Ларка на Ашу.

– Я собираюсь пойти искать Лили и Би. – Он говорит это так, словно пытается им доказать, что именно таким образом поступил бы любой разумный человек. Что это очевидный человеческий поступок.

Аша сверлит его взглядом:

– Эти девочки мертвы, Уэйн.

– Ты этого не знаешь.

Аша кивает в сторону Джейми-Линн, которая все так же пристально изучает в свете фонарей свои руки.

– Посмотри на нее.

– Это Джейми-Линн, – говорит Крупп. – Она врач «Скорой помощи». Она волонтер.

– Мне насрать, кто она, – говорит Аша. – Я с ней в школу не ходила. Для меня она просто психичка с лицом, перепачканным кровью, и я собираюсь сделать то, за чем мы сюда пришли, прежде чем она решит напасть и на нас с вами. Так что шевелитесь. – Она хлопает дверью, Крупп и Ларк едва успевают отодвинуться в сторону.

– Давай! – Ларк забирается в кузов F-150, подтягивая Круппа к борту как раз в тот момент, когда Аша резко поворачивает руль вправо. Свет фар скользит по гаражу. Джейми-Линн исчезает вдали.

– Подождите! – кричит она вслед. Ларк, вцепившись в руки Круппа, выглядывает из-за края кузова пикапа. Белая майка Джейми-Линн – ярко светящаяся полоса во тьме. И она все приближается.

– Она гонится за нами, – говорит Ларк. – И очень быстро.

Он вспоминает, как она, вскидывая коленки, танцевала в грязи у бордюра на Мейн-стрит. Сколько дней назад это было? Два? Три? Тогда в мире существовал некий статус-кво. Это было до Гамли, до Мародера, Хребта, водопада, дрона.

До встречи с отцом.

До появления Джейми-Линн с лицом, перемазанным кровью.

До изменения.

Сидя в кузове пикапа и подпрыгивая на кочках, Ларк испытывает странное и ужасное возбуждение. В голове что-то щелкает, и он понимает, что именно этот сдвиг в восприятии и следует использовать, когда он будет собирать «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса». Раньше он старался, чтобы материал, до того как попадет в студию, не диктовал ему, как творцу, где и каким образом он будет располагаться на статуе, но сейчас все это с огромной ясностью раскрывается в его сознании.

Нога. Огузок. Бок.

Органическое продолжение «Бессонницы».

Детский гроб, измазанный кровью и потрохами. Голова коровы незрячими глазами уставилась на радиатор. Да. Да. Это ключ к освобождению Бетси. И, возможно, и его собственному. Аша права – он это чувствует. Она что-то понимает. Открыв Псалтирь, она и сама получила яркое наставление. Пикап взбирается на невысокий холм, а затем рушится в овраг, и Джейми-Линн отстает вместе со своими пропавшими детьми. Ларк хватается за борт кузова, а подброшенный при прыжке пикапа в воздух Крупп отчаянно кричит.

Ларк, вцепившись в сумку с инструментами для изготовления скульптур – в этот черный мешок засунута добрая сотня фунтов металла, – открывает заднее окошко между кабиной и грузовой частью машины. Аша, наклонившись вперед и вглядываясь в освещенные фарами пустынные поля, сгорбилась за рулем, вцепившись в него обеими руками.

– Эй! – кричит он Аше. – Поворачивай налево. – Он указывает на запад – или, по крайней мере, туда, где запад располагался раньше. – Там пасется скот.

Она крутит руль. Свет фар освещает живописную силосную башню, которую Джейми-Линн построила, чтобы туристы могли делать красивые фотографии для своих соцсетей. За ней расположен длинный низкий сарай с доильными стойлами для коров.

– Черт! – шепчет Ларк. Ни одной коровы. По эту сторону холмов поля все так же абсолютно пусты – словно ты вдруг попал в заброшенное запустение «Мира Кристины»*. Они проносятся мимо загона и разобранной на части изломанной изгороди, окружившей конюшни, как полувыбитые зубы в изуродованном рту. Ясно видно, что все животные исчезли. Он оглядывается назад – Джейми-Линн тоже нигде нет.

Главный дом, притаившийся на другом краю поля, превратился в груду теней. Расположенные беспорядочно и в то же время наполненные теплым светом окна напоминают Ларку детский рисунок. В голове сам собой рождается вопрос: каково это – оказаться на линии разлома внезапно возникшего смещения? Что произошло со стариком Форестером? Его просто вывернуло, изломав все тело, или дезориентация в пространстве разрушила его мозг? Или Джейми-Линн… Возникшее искажение могло изменить у нее что-то внутри, настолько вскружить ей голову, что она совершила немыслимое…

Он прогоняет мысли о пятне крови у ее рта.

– Эй! Мудак! – вдруг яростно выкрикивает Крупп через весь кузов: машина подскакивает от бешеной гонки, и приятель ударяется о борт пикапа, так что дребезжат все кости. – Я вспомнил, что произошло после того, как мы ушли от твоего папаши!

Царящее в душе у Ларка возбуждение мгновенно сгорает, оставив за собой одно лишь отчаяние. Слишком многое вышло из-под контроля. Диктат того, что он привык считать разновидностью своего нарциссизма, требует некой рутины, дисциплины, порядка, жизни на определенных именно им правилах. Даже уход за Бетси организован таким же образом. И сейчас Крупп подобен тому вырвавшемуся на свободу коню, который, уставившись безумными глазами в ночную тьму, мчался вперед, перекраивая границы все более хаотичного мира.

– Ты переформатировался, – отвечает ему Ларк.

– Чушь собачья, ты, гребаный хуесос! – плюется Крупп. – Все началось с этого долбаного подарка на день рождения, и я был единственным, кто хоть как-то пытался с ним разобраться. И знаешь что? – Он замолкает и чуть склоняет набок голову, как собака, почуявшая запах. – Он все еще здесь. Ты же не выбросил его в лесу, верно?

Ларк пытается уловить длину волны, на которой работает мозг Круппа. Он принюхивается, пытаясь окончательно удостовериться, что эта изменившаяся банка все тянет к приятелю свои невидимые щупальца. Слова и чувства, фонетические и образные, заполняют его мозг.

– Парни! – окликает их из пикапа Аша, чуть сбавляя скорость.

– Я знаю, что он где-то здесь, – говорит Крупп. – Он впивается в меня, как зажимы для сосков!

– Крупп, давай просто оставим все как есть! – пытается уговорить он приятеля и слышит в ответ мерзкий, насмешливый, режущий слух рев:

– Не указывай мне, что делать!

Ларк краем глаза выискивает ружье: оно прижато к сумке с инструментами. Сумка с логотипом «Нью-Йорк Джайентс», в которую засунута обернутая полотенцем изменившаяся банка, находится на другом конце кузова.

– Парни! – Аша резко тормозит: похоже, сама она никогда в багажнике F-150 не каталась, иначе знала бы, что надо, наоборот, убрать ногу с педали тормоза, а не резко бить по ней. Крупп падает сверху на рюкзак, а Ларк врезается грудной клеткой в заднюю часть кабины.

Двигатель поет в каком-то диссонансном тандеме с непонятным шумом. Ларк вспоминает о Шостаковиче, о звучащей в его музыке дуэли между разными инструментами, об игривых и тяжеловесных, механических и органических – самых разнообразных звуках, которые вообще не должны между собой сочетаться и которые все же каким-то образом создают истинную гармонию.

– Возможно, пора воспользоваться ружьем, – размеренно говорит Аша, тщательно выговаривая каждое слово.

Ларк встает в кузове пикапа, выглядывая поверх кабины. Сначала он чувствует облегчение – они нашли вышедшую на выпас корову. В поле зрения медленно вплывает животное с округлым брюхом, делает несколько шагов и замирает. Непонятный шум, звучащий вокруг, превращается в пронзительный вой, почтовым голубем разносящийся над полями. Крупп встает рядом.

Перед ними классическая черно-белая корова, словно сошедшая с картонных упаковок с молоком. Создание пялится вдаль глупыми, непонимающими глазами. Искривившийся горбатый хребет напоминает спину морского чудовища со старой морской карты. Корова поворачивает голову и безучастно смотрит на пикап. Раньше коровьи уши казались Ларку чем-то забавным – эти широкие, слишком сильно выступающие лопухи, подчеркивающие крошечную головку на массивном, похожем на луковицу теле, превращают корову в мультяшку из дурацкого британского комикса.

– Что у нее с глазами? – спрашивает Крупп.

– Не знаю. – Теперь в них вглядывается уже и Ларк, вспоминая коровьи глаза, которые он препарировал на уроке биологии в десятом классе – Крупп, объяснив это этическим неприятием подобных занятий, все прогулял, сбежав из школы, отправившись есть бигмак. Обычно у коровы темные, молочного цвета глаза с большими круглыми зрачками. У этой же – маленькие, миндалевидные, цвета спелого ореха. А еще они ярко сверкают в свете фар. В какой-то степени это даже красиво.

Ларк приседает на корточки и поднимает с пола ружье, которое Крупп зарядил еще у дома его отца. Он ставит локоть на кабину пикапа и целится в бочкообразное тело. Брюхо коровы – прекрасная мишень. Он наверняка в нее попадет. Но будет ли этот выстрел смертельным? Получить пулю в живот – один из худших и наиболее болезненных способов умереть. А у коров четыре желудка![21] Ларк ведь не хочет мучить несчастного зверя, он просто хочет оборвать его жизнь. Так что, вероятно, лучше стрелять в голову. Но самая большая проблема в том, что раньше он никогда не стрелял в живое существо. И вот сейчас, держа палец на спусковой скобе, он задается вопросом: а убивал ли Дэмиен Херст когда-нибудь кого-нибудь лично?

Ладно, пора действовать.

Ларк берет себя в руки. Прицеливается. Все ради Бетси.

Шум, точнее пронзительный вой, усиливается, словно у самого уха звенит надоедливый комар. Кажется, что этот звук раздается прямо от коровы, но пасть ее закрыта. А звук все распространяется. Он течет ручьями, словно затекая прямо в уши. Красивые глаза коровы медленно моргают, длинные ресницы ненадолго смыкаются, затем расходятся.

Аша начинает кричать. Крупп отшатывается, отворачивается. Только Ларк, все так же неподвижно застыв, смотрит перед собой, не в силах отвести взгляд – он видит что скрывает эта корова собственным телом. На ее крупе странные наросты – точнее, не наросты, не раковые опухоли, да и не опухоли вовсе.

– Убей ее! – кричит Аша.

– О нет… – шепчет Крупп.

Из бока коровы выступает маленький изящный локоть. Он тычется изнутри в коровий бок, не прорывая черно-белую шкуру, а словно растягивая ее – пятна растут и вытягиваются. (Красивые глаза моргают.) То, что могло быть предплечьем, снова прячется под коровьей шкурой, а затем из-под нее выдавливается крошечная ручка. В лунном свете блестят выкрашенные ярко-желтым лаком ногти. Выпячивания расползаются все дальше по боку коровы, выступая неопрятными бугорками плоти. То тут, то там появляются и исчезают торчащие пальцы. Некоторые чуть сгибаются, словно приглашая повесить на них пальто. Вот чей-то гладкий лоб. Вот – ссадины на поцарапанном колене.

Ты сделал это.

Шум усиливается, все сильнее приникая к ушам Ларка. Рядом с задней ногой коровы виднеется щель, которая может быть ртом.

– Ларк, – шепчет Крупп.

Ларк и сам не понимает, что за мольба звучит в его голосе. Пристрели ее. Не смей стрелять.

Это воистину мерзко.

Это Лили и Би.

Это не они. Больше не они.

Мы можем спасти их. Им может быть больно.

Они ушли.

Ларк сглатывает. Берет себя в руки. Прицеливается в бок корове. (Прекрасные глаза моргают.) Его решимость крепнет. Он сам виноват во всей этой мерзости. Они пришли сюда именно за этим. И если он сможет избавить эту тварь (этих девочек) от страданий, так будет только лучше.

Он убирает палец с предохранителя, касаясь спускового крючка. Слева мелькает какое-то смазанное пятно. От неожиданности он едва не стреляет, но в последний миг успевает удержаться. В отблеск фар врывается Джейми-Линн. Ничуть не смущенная самой невозможностью и искаженностью животного, она бросается к мясистому, раздутому животу и пытается заключить его в какое-то подобие объятий. Она и сама издает все тот же пронзительный то ли шум, то ли вопль, изо всех сил пытаясь хоть как-то обхватить корову руками, с неистовым отчаянием скользя руками по ободранному колену, торчащему локтю, ногтям с облезлым лаком. Корова стоит совершенно неподвижно.

Ларку кажется, что внутри у него идет странная борьба, что ему приходится заставлять себя жить – да и просто стоять ровно, – когда внутри все превратилось в сплошной комок льда. А еще у него совсем нет времени.

– Ларк, – вновь повторяет Крупп.

– Уйди… – пытается сказать Ларк, но получается лишь хриплое карканье. Он сглатывает и начинает сначала: – Уйди с дороги, Джейми-Линн!

Она бросается на животное, как будто пытается пробиться внутрь, присоединиться к Би и Лили. Или к тому, что от них осталось. Ларк и сам не знает, живы ли они – пусть даже каким-то непостижимым образом. Может, их сознание слилось с коровьим, отчего у нее и возникли эти прекрасные глаза. Джейми-Линн хватается за локоть, тянет, но он не подается. Корова вздрагивает. Ларку кажется, что животное сейчас рухнет, но оно каким-то образом остается стоять. Какой бы инстинкт выживания ни был заложен в основе существования этой твари, он не изменился.

– Помогите мне! – кричит Джейми-Линн, дергая то, что могло бы быть запястьем.

Палец Ларка дрожит на спусковом крючке. Он вспоминает вечеринку, состоявшуюся после того, как Джейми-Линн наконец забрала Би домой из больницы. Он тогда принес картофельный салат.

– Я не могу. – Он беспомощно поворачивается к Круппу. – Я не могу этого сделать. – Он убирает винтовку с удобной для выстрела позиции и опускает ее. Прочитать, что за выражение на лице у Круппа, невозможно, так что он готов к чему угодно.

– Да убей же ее! – кричит Аша. – Чего ты ждешь? – И, не дожидаясь ответа, бьет ладонью по стеклу. – Эй, леди! – кричит она. – Это больше не твои дочери! Уйди с дороги!

Джейми-Линн падает на колени перед коровой и раскидывает руки, как хоккейный вратарь, закрывая животное настолько, насколько позволяет ее крошечное тело. На лице блестят слезы. Она что-то говорит, но разобрать слова из-за шума двигателя невозможно.

– Убирайся с дороги! – Аша снова бьет по лобовому стеклу.

Джейми-Линн с непроницаемым лицом смотрит на нее, а затем вдруг начинает визжать. Запускает пальцы в волосы и с резким рывком выдирает их. Вокруг рта размазана красная грязь. Вопли перекрывают рев пикапа. Ларк затыкает пальцами уши, но невероятно громкий визг Джейми-Линн с ужасающей точностью проникает прямо в голову – вибрация барабанных перепонок отдается на кончиках пальцев. Череп пронзает острая боль, которая раскалывает голову, как проблеск яркого света, и где-то внутри звучит ее голос, гулкий и нестареющий.

Сначала водопад.

Ее безумные вопли сливаются в слова, которые бьются изнутри черепа. Ларк осознает, что Аша в пикапе зажимает руками уши.

Затем конь.

Джейми-Линн поднимается на ноги, но руки ее все так же раскинуты в стороны. Она медленно приближается к пикапу. Ее лицо искажено, превратившись в искривленную визгом и слезами маску. Джейми-Линн охватили все те всплески ярости, что терзали Круппа, она достигла тех же вершин разложения личности. Она полностью погрузилась в ту сумеречную зону, в которую Крупп только проскальзывал и из которой выходил.

А затем и жизнь грядущего мира.

Ларк окидывает взглядом кузов пикапа, выискивая безумным, блуждающим взором ружье. В голове застрял отстраненный вопрос: может ли он застрелить Джейми-Линн? И он все так же отстраненно решает, что может, что в этот момент он способен на все – лишь бы заглушить эти вопли, звенящие в голове. Но винтовка так далеко, для того чтобы достать ее, понадобилось бы сделать нечто, превышающее его возможности. Понадобилось бы прыгнуть вперед, вытянув руки.

Сначала водопад.

Ларк понимает, что он, возможно, вопит в ответ, выкрикивает какие-то бессвязные фразы, какую-то бессмыслицу – всего лишь для того, чтобы заглушить голос Джейми-Линн, который был уже даже не голосом, а превратился в какого-то хищного захватчика, проникшего в его сознание. Глаза затуманиваются от слез, он зажмуривается.

Затем конь.

Ее слова звучат во тьме все четче и размереннее.

А затем и жизнь грядущего…

Ларк чувствует, как пикап трогается с места. Аша заводит двигатель, шины проворачиваются в траве и вгрызаются в землю. Машина с ревом срывается с места. Ларка и Круппа отбрасывает назад в кузов пикапа. На краткий момент создается ощущение, что колеса полностью оторвались от земли. Ларку кажется, что он все так же кричит. Какофония криков сливается с визгом Джейми-Линн и звучит все громче. Затем раздается мощный удар, и Ларка отбрасывает назад.

После этой новой боли внезапно наступает милосердная тишина: и Джейми-Линн, и рыдающая тварь, которую она защищает, замолкают. Слышен лишь Ашин крик: она все не замолкает, а пикап буквально перемалывает все то, что попало ему под колеса. Старая сумка «Нью-Йорк Джайентс» сползает по боку кузова и врезается Ларку в бок. Изменившаяся банка внутри смягчает удар, но он все равно столь силен, что у Ларка перехватывает дыхание. Это как пакет с мясом. Раздается хлюпанье, переходящее в холодный, как алмаз, звук, а затем все стихает. Колеса пикапа проматываются последний раз, и машину подбрасывает вверх по тому, что кажется мокрой насыпью. Аша нажимает на тормоза. Пикап полностью останавливается.

От шин поднимается зловонный пар – туман из мелких, растворяющихся в ночи частиц. Крупп медленно садится, вытягивает руки, проверяя, может ли он все еще шевелиться. Ларк повторяет его движения. Голос Джейми-Линн исчезает из сознания. Мужчина заглядывает в кабину через заднее окошко. Аша, выпрямившись, сидит на водительском сиденье, уставившись перед собой и вцепившись обеими руками в руль так, что даже костяшки пальцев побелели. Похоже, она изо всех сил старается как можно дольше оттянуть то, что ждет их дальше.

Ларк и сам чувствует то же самое и, так же как Аша, смотрит в пустоту. Разжимает и сжимает кулак. Где-то в предплечье что-то лопается. Боль отдаленная и тупая. Ларк поворачивается к Круппу, тот все сидит, прижав узловатые колени к груди.

– Ты в порядке? – хрипит Ларк.

Если Крупп его и слышит, то не показывает этого. Ларк на мгновение прикрывает глаза. За веками бушуют фосфены, и он вновь вспоминает о Большом Томе. Затем он открывает глаза и видит, что Крупп перебирается назад, чтобы разглядеть то, что осталось лежать у задних колес, сразу за фарами.

– О господи… – бормочет он. – Как все ужасно! – Он повышает голос: – Все просто на хер отвратительно, Ларк.

Ларк замечает огромный кусок коровьей туши, изуродованный темными следами, больше напоминающими полосы от гриля безумца. Обугленные шрамы там, где твердая резина отделяла мякоть от костей и расшвыривала ее в разные стороны, как нашинкованную капусту. Мешки с мясом и костями, изуродованные глубокими вмятинами там, где проехали колеса. Ларк старается не думать, чем это может быть, – просто потому, что прекрасно понимает, что это. Все то, что осталось от нее. От них. От всех них. В голове вдруг отчетливо всплывают воспоминания из фуги Пропавшего года, и происходит это столь ясно, что он застывает на месте, задаваясь вопросом: неужели это действительно было с ним?

И он забирался на водонапорную башню, бегал голышом после чаепития в «Плазе», двинул ногой в лицо мужчине возле паба «Максорлис»…

Теперь его охватывает паралич.

Неужели это все происходит на самом деле? Как это вообще может быть?

– Нет, нет, нет, нет, нет. – Крупп исступленно бьет кулаком по борту пикапа, и каждое «нет» сопровождается металлическим лязгом. – Ты просто посмотри на это, чувак, – стонет он.

– Нет, – говорит Ларк. Это все неправда.

– Блядь, посмотри на это. Посмотри, что она натворила.

– Это не ее вина, – шепчет Ларк.

– Гребаная сука! – кричит Крупп, повернувшись к окошку, ведущему в салон.

Ларк словно бы покидает собственное тело и плывет назад над темными полями фермы Хаверчаков, а где-то далеко внизу время течет в обратном направлении. Вот пикап съезжает с коровьей туши, и животное поднимается, шатается, стоит. Сам собой восстанавливается забор. Форестер запрыгивает обратно в кровать. Ларк, доброжелательным духом, меняющим течение последних двух дней, пролетает над Уоффорд-Фоллс. Вот сама собой разбирается скульптура на Хребте. Водопад течет вверх и возвращается в ничто. Отец все так же молча продолжает рисовать. Мародер ест и спит. Ларк скользит в горы, мчится по трассе 212 обратно к каменному дому. Проносится сквозь черепицу и проскальзывает в собственное тело, оказавшись в роскошном кожаном кресле среди паров дорогого односолодового виски. Он вдыхает жизнь в эту бессильную фантазию о прошедшем дне, и тот, Другой Ларк вскакивает с кресла и, разбив стакан, вонзает осколок в шею Гамли. Мужчина захлебывается кровью, так и не подав нужного сигнала. Бетси умирает. Но Джейми-Линн жива. Форестер жив. Лили и Би идут в школу. Салли возвращается домой с лекарством от кашля. Крупп остается все тем же Круппом, а отец все так же молча продолжает рисовать. Дороги в Уоффорд-Фоллсе ведут туда, куда им положено вести. Аша остается на севере штата – там, где ей самое место.

В кармане жужжит телефон, и его дух возвращается обратно с гор в тело. Прибывает в настоящее. Во все то, что и происходит на самом деле.

Экран мобильника треснул, но телефон все еще работает. Ларк открывает последнее сообщение.

Крупп, выкрикивая непристойности в адрес Аши, колотит кулаком по стеклу, разделяющему багажник и салон, – а женщина все так же, не шевелясь и не убирая руки с руля, сидит как статуя.

На фотографии – лицо Бетси. Лицо, покрытое крошечными царапинами – не крупнее порезов, возникающих при неловком бритье. Маленькими, набухающими алым полосами, которые болят только первое мгновение, а потом просто забываются. Глаза широко распахнуты и полны слез. У ножа, приставленного на последней фотографии к самому ее глазу, должно быть, невероятно острый кончик. Он думает о линчи, смерти от тысячи ножей. Затем думает о словах Аши, о том, что она говорила о последней фотографии: фальшивка, обман. Фотошоп. Манипуляция. Но разве он может сейчас пытаться разоблачить их блеф, играть жизнью Бетси, как фишкой в покере?

Дрожащими руками он набирает ответ: «ОСТАНОВИСЬ. ХВАТИТ, Я СОБИРАЮ МАТЕРИАЛ, РАБОТАЮ ТАК БЫСТРО, КАК ТОЛЬКО МОГУ».

Он убирает телефон в карман. Крупп все так же колотит по стеклу, Ларк расстегивает огромную холщовую сумку с инструментами и достает аккумуляторную циркулярную пилу. Снимает пластиковую защелку с предохранителя, нажимает на спуск, проверяя заряд. Мотор жужжит, диск начинает вращаться. И, похоже, даже в этой темноте можно разглядеть его отблеск – потому что Крупп поворачивается к нему, забыв, что только что кидался на окно.

– Что ты делаешь?

– То, за чем мы пришли, – откликается Ларк. Он потрясен тем, насколько уверенно звучит его голос, хотя внутри все переворачивается, а в голове бушует буря. Ради Бетси.

– Нет, – говорит Крупп, это скорее мольба, чем приказ.

Но все же он даже не шевелится, чтобы остановить друга, и Ларк спрыгивает с кузова. Включает пилу, подойдя вплотную к горе окрашенной в алый цвет отблеском задних фар говядины, и принимается за работу. На то, чтобы расчленить всю эту груду, нарезать ее на куски, которые можно уложить в багажник, уходит полчаса. Ему никто не помогает. Никто не останавливает. С человеческими останками он старается поступать как можно деликатнее – оттаскивает то, что осталось от Джейми-Линн как можно дальше от коровьей туши. Наткнувшись на изящную ручку с ногтями, выкрашенными в желтый цвет, он небрежно отбрасывает ее в сторону, будто это просто субпродукты, возвращается к работе, и мгновение спустя к горлу подкатывает комок рвоты.

Последней он берет голову. Прелестные глаза закрыты.

Рассвет встретил их разрушениями и странным чувством, будто на Хребте что-то сломалось. Чтобы добраться сюда, потребовалось не меньше часа. А может, и все два. Время стало столь же эластичным, как и извилистые дороги. Чтобы проехать куда нужно, им пришлось вернуться назад, сделать петлю, преодолев охваченный пожарами Уоффорд-Фоллс. «Крупп и сыновья» не пострадали, но в соседнем магазине разбито стекло. Сидевший за рулем, забрызганный кровью Ларк просто поражен странным движением языков пламени, застрявших в окнах магазина вейпов. Поражен тем, как ненатурально пламя застряло на огромном расстоянии от того, что именно должно было гореть. Жители без дела слонялись меж домами, заблудившись на улицах, по которым ходили десятилетиями. Конь с фермы Джейми-Линн галопом пересек рынок, направившись то ли к бейсбольным полям, то ли к предгорьям за ними. Дети разглядывали свои отражения в зеркальном стекле. Кто-то вынес лампы из антикварного магазина и расставил их вдоль тротуара. Аша молча смотрела в окно на творящийся вокруг хаос, а Крупп вновь переформатировывался.

«Бессонница» застыла на вершине Хребта в своем безумном великолепии, и Ларк вдруг остро ощущает синдром самозванца, которого он не испытывал с тех пор, как была продана «Цитадель». Он паркует пикап на опушке у сосен и рассматривает скульптуру, пытаясь вспомнить, как она выглядела, когда они были здесь прошлый раз. Как давно это было? Кто его знает?

Ларк изучает, как именно соединился меж собой весь материал скульптуры. Кирпичи, воск, радиатор, гвозди, клавиши пишущей машинки. Части детского гроба. Он вспоминает тематическую связь всего, что было здесь использовано: недуги и лекарства. Постель для усталых.

Небо светлеет, разбрасывая яркие вспышки, похожие на пляшущих в водопаде пескарей. Свет отражается и от «Бессонницы», порождая преломление, которое лишь усиливает мысль, что он не имеет ничего общего с тем, что из себя представляет скульптура сейчас. Он не Бетси. Его работы не пронизаны невозможным. Дар принадлежит лишь ей одной. И все же скульптура, безусловно, эволюционировала.

– Ну, – тянет Аша, – это определенно говорит само за себя.

Он смотрит на нож, разглядывает расчлененный каркас кровати. Они будто бы выросли, стремясь к небу, как сорняк, предоставленный самому себе. Как исказившаяся банка была словно заражена каким-то органическим цветением, так и через все ДНК скульптуры проходит ощущение пластичности. «Бессонница» укоренилась на Хребте.

– Я здесь ни при чем, – отрезает он.

Бестелесный голос Джейми-Линн по-прежнему отдается эхом в голове.

Сначала водопад. Затем конь. Затем жизнь грядущего мира.

Он смотрит поверх опущенной головы Круппа.

– Ты в порядке?

– Разумеется, нет. – Она цепляется за ручку двери и на миг замолкает. – Я убила эту женщину.

Ларк сглатывает:

– Джейми-Линн. – Ее имя, соскользнувшее с губ, заставляет его снова вспомнить о вечеринке, состоявшейся после ее тяжелых родов, напоминает, как они одновременно рванулись к картофельному салату, наперегонки пытаясь ухватить большую пластиковую ложку. Вот Джейми-Линн отталкивает его – словно они играют в бейсбол. Они смеются, словно снова стали детьми.

– Мне очень жаль, Ларк.

– Это была не твоя вина. Мы все ее видели.

Слышали.

– Все было кончено еще до того, как мы туда добрались, – продолжает он.

Кто-то должен сказать Терри, – думает он. – Твои дочери мертвы. Джейми-Линн тоже.

– Все это на моей совести, – шепчет он, чувствуя, как на плечи обрушивается тяжесть произошедшего. Все эти смерти, пожары, дети, уставившиеся в витрины на Мейн-стрит. Салли, бегущая в никуда. Скульптура за окном как будто чуть вздрагивает, словно подтверждая его слова. И эта фигура кажется одновременно чем-то чудовищным, огромным – и в то же время хрупким.

– Я нажала на газ, – говорит Аша. – Я переехала ее.

– Я бы застрелил ее, но едва мог двигаться.

– Я не могла ясно мыслить. – Она еще крепче стискивает ручку, не в силах открыть дверь. – Это… создание… было столь ужасно. Я хотела бы сказать, что сделала это из милосердия, но это было бы ужасным заблуждением. Однако это не было простым слепым животным страхом. Скорее нечто совершенно инстинктивное. Я никогда в жизни не чувствовала ничего подобного. Как будто у меня не было выбора. Как будто я не могла остановиться. – Она сверлит Ларка умоляющим взглядом. – Что я за человек?

– Очень хороший. – Ларк вспоминает, как ему в лицо брызнула горячая кровь, когда он опустил лезвие пилы. – Ты хороший человек, – вновь повторяет он. – Ты пришла сюда, чтобы помочь мне, хотя не должна была этого делать.

– Я поссорилась с Жюстин. – Аша открывает дверь. Внутрь врывается холодный воздух, сопровождаемый шумом водопада. – Я сказала правду, что хотела тебя видеть, но я тебе не сказала, что у нас в квартире царила довольно напряженная атмосфера. Это был хороший предлог уйти. – Она делает паузу. – Я не знаю, что сильнее повлияло на то, что я сюда приехала. Иногда я просто делаю что-то. Я нехороший человек, Ларк.

– Ты целый год, который был для меня потерян, убирала за мной всю ту пакость, что я творил, будучи полным мудаком.

– Все, что ты делал тогда, было достаточно легко исправить. Люди зациклены на себе, они помнят лишь то, что делали сами, да и вообще, всем тогда было хреново.

– Я разбил морду какому-то мужику возле «Максорли». Ты в курсе?

– Разумеется, в курсе. Я оплатила его больничный счет. И, насколько я помню, в итоге с ним все было в порядке. Кроме того, твоей карьере не сильно повредило то, что тебя какое-то время считали немного непредсказуемым. – Аша, все так же сидя возле распахнутой двери, смотрит на скульптуру. – А вот я только что сделала то, что не исправить.

– Это была самооборона.

– Как скажешь. – Она достает Псалтирь из бардачка. – Пошли?

Они медленно шагают бок о бок по тропинке, ведущей к лысому плато Хребта.

– У меня кое-кто был, – говорит он. – Около семи лет назад.

На самом деле он вообще не собирался об этом рассказывать, но ему кажется, что мозг словно переварился. Слишком долго Ларк был на ногах, испытал слишком много адреналиновых всплесков. И теперь он столь же откровенен, как и любой, кто, проснувшись в воскресенье утром, мучается похмельем и выбалтывает все свои секреты, выбрасывая признания в утренний воздух.

Аша откидывает ветку. На землю падают сухие сосновые иглы.

– О чем ты говоришь? Точнее, о ком?

– О женщине, на которой я чуть не женился.

Они выходят на лысый выступ. Облака над головой подсвечены восходящим, таким близким и в то же время не особо горячим солнцем. Ларк прикрывает глаза.

– Почему ты этого не сделал?

Впереди высится «Бессоница». За ней, по ту сторону пропасти, каскадами низвергается в ущелье водопад. Его грохот постепенно отдаляется, становится тише, словно шум распространяется, двигаясь по какой-то петле.

– Селеста, – говорит он. – Так ее звали. Мы встречались два года и уже даже собирались куда-нибудь переехать, начать жить вместе, оставить Бетси одну в нашем доме. Теоретически я был полностью согласен – но это было ровно до того момента, пока мы действительно не стали присматривать дом. Я понял, что не смогу этого сделать. Я не мог снова ее бросить.

– Ты говорил об этом с Бетси?

– Она сказала мне, что я могу уехать, что с ней все будет в порядке.

– Но ты этого не сделал.

– Нет. Я остался. Селеста ушла.

– Хм, – выдыхает Аша. Они перебираются через камни, и Ларк чувствует, как они приближаются к границе того, что излучает «Бессонница». Воздух здесь гуще, еще один шаг – и они окажутся внутри воздушного пузыря, созданного скульптурой.

Он вытягивает руку, заставляя Ашу остановиться, и внимательно прислушивается. В этот миг ему кажется, что шум воды, отчетливый и отстраненный, буквально пролетает над древним заповедником, простирающимся по ту сторону пропасти на тысячу акров. Его движение образует не петлю, а скорее какой-то стремительный поток, похожий на описывающую круг линию на дисплее радара. Вот луч радара попадает точно в точку напротив Хребта далеко за насыпью, и водопад на мгновение замолкает. Но затем, достигнув самой дальней точки, он вновь возвращается. Шум становится громче. Надвигается странное кинетическое давление, как будто сейчас они обрушатся с вершины американских горок или их затопит мощной приливной волной. Ларк и Аша смотрят друг на друга. Она задерживает дыхание. Оглушительный шум надвигается на них и

все превращается в какое-то подобие

кристалла, и весь мир распадается на аккуратные дольки, как акула Херста под стеклянным куполом. Пусть Ларк и был готов к этому

удару,

ему трудно сосредоточиться,

мысли

сами собой путаются в голове. Он

словно замирает в этом пустом пузырьке времени, ожидая целую вечность, когда стабилизируется колебание чаш между всем, что он потерял, и всем, что он приобрел

за всю свою жизнь.

Все, что у него было, расколото на осколки значений и развеяно по ветру. Затеряно во времени.

Звук затихает – поток восходит на новый цикл. Линейное восприятие возвращается.

– О боже… – выдыхает Аша. Какое-то долгое мгновение смотрит на него, а затем, хватая ртом воздух, сгибается пополам. Он, теряя равновесие и чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, бросается к ней. Она вдыхает через нос и выпрямляется. Затем медленно выдыхает. – Кажется, я начинаю ненавидеть искусство.

– Пошли, – говорит он, поворачивая обратно на тропинку. – Думаю, у нас есть всего несколько минут – потом это вернется.

– Сам иди. – Аша открывает книгу. – Я буду твоим арт-директором. Так будет быстрее. – Она отрывает взгляд от книги, рассматривая скульптуру, затем переворачивает страницу. – Для начала возьми что-нибудь из средней части туши. И живее.

Ларк направляется обратно через сосны. Он страстно желает, чтобы она не называла, то, что его там ждет, «средней частью туши». Это звучит слишком холодно, слишком отстраненно. Это слово подразумевает, что мясо нарезано как в бакалее – чисто, аккуратно, точно, порционно – и главное, подходящим инструментом. Но в кузове пикапа его ждет совсем иное – куски плоти с места преступления, любезно совершенного для них убийцей-садистом, кем-то таким, кого никогда не будут романтизировать ведущие подкастов о настоящих преступлениях.

Ларк в ужасе отшатывается, увидев, что же он сотворил. Что он забрал с фермы Джейми-Линн. (И теперь, холодным серым утром, он узнает, что забрал оттуда не только порубленную коровью тушу.) Во тьме это все казалось ужасным сном. Но теперь он проснулся – и все покрыто мухами.

Средняя часть туши.

Наверное, стоит поискать в кузове пару перчаток. Разбудить Круппа и попросить о помощи. Но затем он отбрасывает обе мысли и погружает руки в кучу комковатой, спекшейся лохмотами плоти, липкой от полузасохшей крови.

Его рвет, он отворачивается, затем все-таки пытается собраться. Он должен это сделать.

Среднюю часть туши Ларк выбрать точно не сможет, но он уверен, что этот конкретный комок не является частью головы или ноги. Он изо всех сил убеждает себя, что это просто сырое мясо – и в какой-то степени так и есть, но это мясо, эта плоть – намного тяжелее и теплее любой куриной котлеты, которую он когда-либо мариновал. Средний палец случайно проникает в скользкий от крови канал, скользит по какому-то внутреннему изгибу: вероятно, некогда это было полостью для какого-то небольшого органа – возможно, одного из четырех желудков. Он вытаскивает кусок из пикапа, и за ним тянется длинная белая веревка из сухожилий. Его снова рвет.

Запах просто невыносим – ржавчины, крови и протухшего мяса. Ухватившись за этот ком двумя руками и держа его как можно дальше от себя, он тащится обратно к плато.

Когда он творил «Бессонницу», то находился в состоянии потока. Сейчас, создавая «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса», он подчиняется воле Аши. Она наблюдает за ним, смотрит, как он несет кусок говядины. Похоже, она не испытывает ни малейшего отвращения. Возвышающаяся над ними скульптура словно наклонена навстречу отдаленному шуму водопада, далекому, как отлив, но кружащемуся вокруг и приближающемуся все ближе.

Аша изучает Псалтирь, а он все смотрит на нее. Пальцы буквально впиваются в комок плоти. Кровь стекает по его предплечьям. Это отсутствие свободы воли во время творчества, это почтение, адресованное кому-то другому, совершенно для него непривычно. Сама логистика этой сборки ужасна и отвратительна – и в то же время Ларк испытывает другой колючий дискомфорт. Да, Бетси могла заходить в его студию, но она же не стояла там и не диктовала, что делать. Она была наблюдателем. А сейчас он просто стажер, одна из трудолюбивых пчелок Херста – если, конечно, не считать, что этот безмолвный гимн, возводящийся на Хребте, исполняется не для того, чтобы кого-то шокировать, создать искусственное возмущение или заставить газеты разразиться громкими заголовками.

Аша внезапно словно бы стряхивает с себя последние остатки отчаяния, на лице возникает властное выражение, и женщина вскидывает руку:

– Сюда, – диктуя, куда именно ляжет нарощенная на «Бессонницу» плоть.

И Ларк понимает, что стоит ему это сделать, и скульптура перестанет быть «Бессонницей», станет чем-то большим. Начнется новый этап великой симфонии.

Он подходит к

«Бессоннице» в тот миг, когда падающая вода

проносится

через его череп, возвращаясь, как свирепый

ветер, мчащийся по пустынной планете. Следуя за жестом Аши, он направляется туда, где угол кровати приварен к радиатору. Найдя взглядом заостренный, выступающий

кусок металла, он закрепляет

ломоть коровьей плоти на нем.

Ломоть

скользит и сползает вниз, оставляя след из багровой слизи на ржавом металле каркаса. А затем,

стоит звуку водопада устремиться прочь, через ущелье, завершая очередной цикл и проносясь сквозь древний

лес, первый кусок плоти «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса», застывает на выступающей части «Бессонницы».

– Задняя часть, – командует Аша. Теперь от нее исходит холод. Ларк даже воспринимает ее какой-то указующей фигурой в черном одеянии, отбросившей волосы на спину, застывшей высоко на холме. Она словно сошла с обложки альбома 1983 года, олицетворяя собой древнюю ведьму, жрицу. Аша обрела новый образ, воплощающийся все сильнее, при каждом новом возвращении шума водопада. И властность – это лишь внешнее его проявление.

Безмолвно повинуясь, он направляется прочь. Странно, но сейчас он безумно рад уступить все решения Аше. Создавая «Бессонницу», он в то же время стыдился того, с каким вдохновением подошел к этой работе – теперь, когда жизнь Бетси висит на волоске. Но сейчас он лишь безмолвный автомат. Крупп все еще спит, Ларк достает из пикапа какую-то перекрученную мешанину. Но, вытащив ее, он обнаруживает, что та все еще прикреплена к ребру. Вокруг ребра обвит пучок каштановых волос. В покрытом засохшей кровью комке запуталась пластиковая заколка в форме бантика. Он отцепляет пряди волос от ребра, они липнут к пальцам, бантик болтается прямо на них. Он опускается на колени, вытирает руку о землю, и несет Аше новую порцию мяса. Она окидывает его быстрым взглядом, бросает взор на Псалтирь, а затем указывает на разобранную пишущую машинку:

– Соедини с этим.

Ларк приступает к работе, наобум загоняя клавиши в розовато-серую массу.

Он все еще работает, когда к нему вновь возвращается нарастающий шум водопада, обрушиваясь

на него и сквозь него,

и буйство, и повторение этого мерцания на его окровавленных руках сочится сквозь него,

когда он вгоняет клавиши пишущей машинки в плоть, как свечи в праздничный торт, пока

мякоть не превратится в подушечку для булавок, забитую сплошными гласными.

Лишь вернувшись из пикапа в шестой раз, Ларк начинает различать в задумке Аши какой-то шаблон. Облачный покров рассеивается, утреннее солнце прорывается сквозь туман, разбрасывая лучи по холодному металлу «Бессоницы» и розовым мышцам «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса». Раздвоенные копыта украшают гроб ребенка. Мясо, вырезанное из различных частей туши, расположено вокруг скульптуры в странном равновесии. Это скорее напоминает украшение рождественской елки, чем лепку скульптуры, хотя, если учесть, что сам он творением не занимался, это нельзя называть ни тем, ни другим. Он превратился в безмозглый винтик в механизме этих безмолвных гимнов. Даже Аша, которая взяла на себя ответственность за всю операцию, просто интерпретирует Псалтирь.

Он держит бедренную кость. Разорванная плоть висит, как изодранный боевой стяг. Аша смотрит на него с презрением. Шум водопада – отдаленное бормотание. На вершине Хребта царит молчание, искусственно созданный вакуум тишины – кажется, что даже воздух здесь умер.

«Бессонница» украшена потрохами, увенчана кусками сырого мяса, окрашена кровью. И в самом создании этой скульптуры – но никак не в ее результате – чувствуется некое подобострастие. Если «Бессонница» была настоящей скульптурой, то «Червь, пожирающий плоть Дохлого Пса» – это всего лишь процесс, инсталляция, логическое обоснование которой еще нужно подыскать. И обоснованием этого стала возникшая сейчас иерархия. Сделав из него мальчика на побегушках, Аша превратила собственное отчаяние в некий краткий триумф – несмотря на то что сама Аша сейчас всего лишь жалкий червь, находящийся в плену у многовековой Псалтири, до неузнаваемости исказившей ее жизнь, она по-прежнему на одну ступень выше Ларка – человека, выполняющего приказы червя.

Ставшего дохлым псом.

Они оба – темные инструменты странной и ужасной инструкции, записанной в Псалтири.

Аша лишь указывает пальцем, больше не разговаривая с ним. Он ставит бедренную кость с куском плоти вертикально, заставляя ее удерживаться на месте с помощью огнетушителя и каркаса кровати, и невольно восхищается гениальностью своей спутницы. Он понимает, что изначально был слишком категоричен. Свободно и быстро играя с материалом при создании «Бессонницы», он и помыслить не мог о том, что она может быть встроена во всеобъемлющую схему, оказаться метавовлеченной в следующий безмолвный гимн. Он никогда особо не увлекался перформансами. Но Аша хорошо разбирается в концептуальном и, что более важно, прекрасно чувствует тот невидимый переломный момент, когда чисто концептуальное становится весьма монетизируемым – а на это даже в ее кругу общения способны очень немногие. Ведь реально – это просто магия. Превращение некой претенциозности в семизначную цифру.

А потому она просто идеальна для этой работы.

Он заставляет себя продолжить нить рассуждений: Крупп – гений, что вообще ей позвонил. Ларк отпускает бедренную кость, и она, окруженная неровным комком плоти, торчит вертикально вверх, в самом центре скульптуры. Краем глаза он замечает хрупкую коленку со свежими ссадинами и тупо гадает, чья она – Би или Лили. Как будто это сейчас имеет значение… Блевать уже просто нечем, мышцы болят от рвоты.

– Займись головой, – презрительно говорит она. По ту сторону пропасти лучи солнца играют на струях водопада. Он уже разворачивается, чтобы идти обратно к пикапу, когда звук вновь долетает с запада и бьет ему прямо в мозг.

Расколотый на мелкие призмы, он вновь вспоминает о

лице Бетси, покрытом

крошечными порезами, и говорит себе, что он почти у цели, что он почти закончил. Но когда он подходит к пикапу и заглядывает в кабину…

черт!..

там пусто.

Круппа нет. Пока Ларк устанавливал на место бедренную кость, Крупп, должно быть, проснулся и куда-то убежал.

Он кружится на месте, оглядывая лес. Никого. Решив, что сможет разобраться с этим через мгновение, он осторожно, стараясь не поскользнуться на месиве из крови и обрывков плоти, забирается в кузов пикапа. Лежащая рядом с вещмешком голова ждет его, распахнув огромные прелестные глаза.

Ларк замирает. Раньше он не замечал тяжести своего сердца. Сейчас, разбитое, оно ощущается как тысяча фунтов свинца у него в груди. Усталость, как шум водопада, как напряженное состояние бытия, настигает его, и кажется, что он сейчас просто рухнет на землю. Просто закончи все это, – говорит он себе. Ларк берет голову двумя руками и старается не смотреть в глаза, но они притягивают его взгляд, как пение сирен. Бледно-голубые радужки, длинные нежные ресницы. Влажное мерцание этих очей никак не сочетается с высунутым языком, спутанным мехом, торчащей из целого фонтана костей, перебитых циркулярной пилой, трубкой спинного мозга. И смотреть на все это так же тяжело, как чувствовать комок свинца, застрявший в груди на месте сердца.

Аша смотрит в небо. Там, над пропастью, завис беспилотник. И то, как бесстрастно, даже скучающе он выглядит, пробуждает в душе у Ларка ярость. Он с трудом сдерживается, чтобы не швырнуть голову в этот крошечный коптер. Аша переводит взгляд на Ларка.

– Сосредоточься, – говорит она. – Ты знаешь, что дальше делать.

– Расскажи мне.

Она захлопывает Псалтирь.

– Ты и сам знаешь.

Он отступает на шаг и окидывает взглядом свое творение. Не как два безмолвных гимна, а как единую скульптуру. Он очищает разум, представляет, как проходит из внутреннего двора к себе в студию. Даруя ему свободу при окончании создания «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса», Аша позволяет ему вновь стать самим собой. А он, чувствуя себя совершенно потерянным, пытается понять, как же долго он ей подчинялся.

Всю жизнь?

Скульптура, кажется, вытянулась по направлению к водопаду, даже куски коровьей туши теперь стремятся прямо к обрыву.

Беспилотник опускается чуть ниже, рассматривая получившееся.

В душе Ларка вспыхивает ярость Пропавшего года, и он вскидывает коровью голову на руках.

– Вы это хотите увидеть? – выкрикивает он дрону. Сейчас, перепачканный кровью с ног до головы, он словно знакомит Гамли, его работодателей да и всех, кто сидит в том огромном подземном кинотеатре, с этой головой. – Так посмотрите внимательно!

Ты сделал это.

– Ларк… – шепчет Аша.

Зрение туманится алым. Бросив последний взгляд на беспилотник, представив, что через окуляр он может заглянуть прямо в глаза тем, кто находится на другом конце камеры, он взбирается на основание скульптуры и опускает голову в центр, прямо на сковороду. Мясистый шлепок – и во все стороны летит зеленоватая жидкость, похожая на содержимое брюшка омара. – Нравится? – рявкает он дрону. – Хорошо разглядели?

Беспилотник пикирует вниз, разглядывая скульптуру. Он так близко, что его можно рукой достать, но Ларк вместо этого впивается взглядом в его объектив.

– Чтоб ты дерьмом подавился, Гамли!

Коровья голова бесстрастно озирает

все это своими прелестными глазами.

Водопад становится все мощнее,

то, что раньше было жалкой струйкой, уже превратилось в огромные ниспадающие каскады,

полностью заглушающие грандиозным оглушительным грохотом

сыплющего непристойностями Ларка…

но тот вдруг замечает, что за завесой падающей воды возникает нечто новое, и замолкает, прищурившись,

чтобы понять, что же там он видит. Дрон жужжит над скульптурой, оглядывая ее со всех сторон, то подлетая впритык, то отдаляясь от нее. Аша, прижав закрытый Псалтирь к бедру, пытается понять, что же разглядывает Ларк. Доплеровский эффект пропадает. Шум водопада зависает над Хребтом, как ему и пристало. Из пропасти поднимается туман.

Сначала появляется просто тень – игра света, негатив солнечного пятна. Фотографический сбой около вершины утеса, на котором неведомый великан повернул кран, включив водопад в тот миг, когда была завершена «Бессонница». Ларк смотрит на свои окровавленные руки, пораженный этой взаимосвязью – даже после всего, через что он прошел, он все еще до конца не может поверить, что инструкции Псалтиря действительно работают. Потом на него вновь нахлестывает чувство стыда – такое же, как вчера, – благоговейный трепет перед тем, чего он добился, кажется неприличным: это пощечина Бетси. Пощечина всему городу.

– Что это? – кричит Аша, указывая через пропасть.

Беспилотник, встревоженный движением Аши, взлетает вертикально вверх, словно его затягивает в облака.

Ларк видит, как тень в водопаде раскрывается вверх, постепенно поднимаясь по воде, словно желая поглотить пену и подняться по порогам.

Аша снова склоняется к Псалтирю. Ларк, очарованный своим творением, едва замечает, когда она подходит и встает рядом с ним.

– Посмотри на это, – говорит она, но он не в силах отвести взгляд от водопада. Тень с короткими запинками, как по эскалатору, продолжает подниматься вверх

– Смотри! – Она сует Псалтирь прямо ему в лицо. Книга открыта на последней трети, у заключительного безмолвного гимна – «Бог Петли».

– Какого хрена! – не выдерживает Ларк. Он неотрывно смотрит, как тень – предвестник – плавно набирает высоту. – Ты раньше не могла это показать?

– Я была занята созданием «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса».

– А прочитать до этого ты не могла? Нормальные люди сперва читают!

– А ты не мог?

Они напряженно следят, как тень вначале раздваивается, а потом дробится на мелкие обрывки, как стайка рыб. Скользкие и быстрые, лохмотья тени мчатся к вершине водопада. Там они сливаются воедино, взбираются на скалу и замирают, нагло повиснув над пропастью. Разглядеть можно лишь какое-то подобие головы, непонятные, торчащие в разные стороны придатки

(слишком длинные)

и почувствовать какой-то общий, поникший вид создания.

Вдруг раздается выстрел из винтовки. Следом – еще один, гулким эхом разносящийся по ущелью.

Ларк и Аша поворачивают головы. Из-за линии деревьев, прильнув к оптическому прицелу, выходит Крупп: черное ружье направлено на фигуру на вершине водопада.

Первое побуждение Ларка – вмешаться, заставить Круппа прекратить стрельбу – он ведь наверняка опять не прав. Но так ли это на самом деле? Разве в данный момент так уж неправильно стрелять в тень – в предвестника Бога Петли?

Впрочем, в данной ситуации, как и всегда, в центре его системы моральных убеждений – одна лишь Бетси. Что бы Крупп ни делал, это видит беспилотник. И если Крупп продолжит стрелять, люди на другом конце камеры могут причинить боль Бетси.

– Наконец-то я увидел водопад! – кричит Крупп. – Ненавижу его! Самый дерьмовый водопад в мире!

– Они наблюдают. – Ларк указывает на беспилотник.

Крупп вскидывает винтовку. Если Ларк правильно помнит, то в тот давний полдень, когда они стреляли во дворе у Йена, Крупп ни разу не попал. Дрон легко ускользает от первого выстрела.

Беспилотник мчится над пропастью, но тут ружье стреляет снова, и…

…Экран становится черным.

– Брандт! – окликает Хелена сидящего в глубине комнаты главаря БШХ – этого Короля всех придурков, этого хромого идиота, которого мне хочется называть Бритоголовым. Брандт Гамли выходит из тени, помахивая полетным контроллером. Привет, Бритоголовый.

– Извините, – говорит он, – ничего не могу поделать. Уэйн Крупп подстрелил наш дрон.

– А это что, был наш единственный дрон? – вкрадчиво интересуется Гриффин.

– Кажется, у нас должен быть их целый флот. – Голос Хелены подслащен очередным бактериальным напитком – какой-то травяной смесью, самодельной «микстурой», от которой она чувствует себя более самостоятельной.

– Так и есть, – уверяет ее Гамли. – В Рочестере у вас целый завод по производству дронов.

– Так отправь туда новый!

– Уже сделано.

– А кто эта женщина с Питером Ларкином? Еще одна его приятельница?

– Аша Бенедикт, его художественный агент, – говорит Гамли.

– Как бы я ни была ей признательна за то, что она привнесла в работу Ларкина немого стиля, я просто должна сказать: Брандт, серьезно, твое невнимание к деталям породило довольно тревожный волновой эффект.

– Мы что, должны были сказать это тебе еще на этапе планирования? – вмешивается Гриффин. – «Брандт, пожалуйста, когда будешь говорить, чтобы он не обращался в полицию, уточни, чтобы он не привлекал никаких горожан и художественных агентов»? Где граница твоей исполнительности, Брандт?

Я наслаждаюсь тем, как этому Бритоголовому устраивают нагоняй. Упиваюсь его дискомфортом, его скованностью.

– Я прошу прощения.

– Знаешь что? – говорит Гриффин. – Забудь. Просто сделай так, чтобы мы снова могли за всем наблюдать.

Он сейчас в таком хорошем настроении, потому что ты, Бетси, рисуешь так, как будто в тебя вселился… я даже не знаю… какой-то призрак древнего суперпродуктивного художника. Но Гриффин не знает, что ты потихоньку общаешься со мной. Ты оставляешь на своей фреске крошечные сообщения, которые закрашиваешь раньше, чем кто-то заметит.

Приветствие было лишь началом.

Итак, каково это – почувствовать, что кто-то осознает твое существование после того, как ты восемь лет плавала в полной пустоте?

Я чувствую себя так, словно мое существование наконец обрело форму. Как будто у меня возник шанс, что эта невидимость не доведет меня до безумия.

Я по-прежнему не могу сделать ничего, чтобы помочь тебе отсюда выбраться. И мне очень жаль. Но тот факт, что кто-то впервые знает, что я здесь, словно показывает мне, что я сделала шаг вперед. Перешла на новый уровень – уровень, когда я могу действительно сделать что-то, чтобы помочь тебе облапошить Гамли, БШХ и Бельмонтов. Я больше не просто беззвучный крик в лифте.

Гамли же принимает критику Бельмонтов, впитывает ее как губка и возвращается к невозмутимому поведению частного охранника. Меня порой раздражает, насколько он может быть профессионален. Для него все как с гуся вода. Интересно, может, в этот момент в душе он кричит от боли, чувствует, как внутри образовалась огромная пустота, заполненная одним лишь разочарованием… Ведь на самом деле это просто нестерпимая мука. Ну, знаешь, такое выражение иногда бывает на лице у официанта, когда он вынужден пресмыкаться перед каким-нибудь мудаком, который компенсирует то, что у него крошечный член, тем, что на глазах своей умственно отсталой семьи командует обслугой. С той разницей, что Гамли, в отличие от всех официантов и официанток мира, это вполне заслужил.

Я в миллионный раз задаюсь вопросом: на самом ли деле Брандт Гамли работает на Бельмонтов только ради денег? Ну вот получит он какое-то более выгодное предложение – и что? Он действительно завтра же покинет Гриффина и заберет с собой всю свою команду? Гамли – один из тех людей, которые кажутся настолько болезненно прямолинейными, что их личная жизнь намного интереснее, чем жизнь какого-нибудь чудака. Что им движет? Нет, я, конечно, могу представить, как он вечером заходит в свой пустой, безупречно чистый дом, из всей мебели в котором – один-единственный стул, и как он сидит на нем до самого утра с закрытыми глазами, пока не приходит время вернуться на работу. Как робот в выключенном режиме. Но наверняка все не так, и у него есть какая-та своя личная жизнь, как у любого другого человека, который когда-либо существовал. Но какова же она?

Представить Брандта Гамли, расслабившегося, решившего насладиться интересным фильмом, – весьма забавный мысленный эксперимент. Что он смотрит? Какое-то дерьмо из коллекции Criterion[22]? «Чунгкингский экспрес»? «Любовное настроение»? Пишет своим приятелям: «Братан, ты должен посмотреть Вонга Карвая, его фильмы вызвали у меня целую бурю эмоций»?

У него есть девушка? (Брр) Жена? (Двойное брр) ДЕТИ? (Я больше не могу дрожать.)

Какая музыка ему нравится? Возможно, у него есть копия моего альбома. Статистически это маловероятно!

И все-таки мысль о том, что каждый из этих бандитов в штанах цвета хаки обладает ярко выраженной индивидуальностью, полон мыслей, надежд и мечтаний, которые столь же «реальны», как и у любого другого человека, очень меня угнетает. Я хочу, – нет, я просто требую! – чтобы они были похожи на случайных горожан в «Зельде», были такими манекенчиками, которые движутся по запланированным путям и при разговоре погружаются в неглубокий колодец заранее определенных фраз. Я хочу, чтобы они были всего лишь клонами, извлеченными из истекающих мерзкой слизью чанов с какой-нибудь подпольной фермы для клонов, принадлежащей Бельмонтам. (Важно: ферм для клонов, насколько я знаю, не существует, потому что, вероятней всего, если бы они существовали, Бельмонты были бы повсюду.)

Моя бабуля часто говорила мне, что надо быть доброй ко всем вокруг, особенно когда они ведут себя неправильно, или раздражают тебя, или откровенно делают тебе гадости – просто потому, что ты никогда не знаешь, какой у них выдался день: вы ведь общались с этим человеком всего несколько мгновений. И ты не знаешь, что у него за жизнь. Все, что ты видишь, – небольшую верхушку айсберга, когда с тобой общались грубо. Ты просто не видел все эти миллионы разочарований, вызовов и лишений, которые заставили человека поступить именно так в этот момент. Это хороший жизненный урок для кратких взаимоотношений (таких у меня не было уже восемь лет), но весьма дерьмовый урок, когда ты видишь кого-то постоянно. Это все равно что пытаться посочувствовать Гитлеру, потому что он так и не осуществил свою мечту стать художником (потому что, чисто между нами, рисовал он хреново). В любом случае бабуля, когда мне все это говорила, думала не о Гитлере, она, скорее, говорила о случайном парне из химчистки и о том, что люди по умолчанию порядочны и заслуживают максимально возможного доброго отношения. Бабуля была очень хорошим человеком, и я безумно по ней скучаю. Вероятно, сейчас она уже скончалась, но, увы, таков еще один аспект моего глючного призрачного существования. Я не подключена к интернету загробной жизни и понятия не имею, кто там еще есть.

Хелена смешивает еще один напиток. Брандт возится со своим контроллером. (В этот момент, забавно сочетаясь с моими стремительно бегущими мыслями, мне вдруг приходит в голову, что он и сам играет в «Зельду», а его коллеги, не игровые персонажи БШХ, несутся по своим маршрутам по галереям.)

Внезапно огромный экран оживает. Вид с высоты птичьего полета, намного выше, чем раньше. Я смотрю прямо вниз, в ущелье, туда, где недавно возникший из ниоткуда водопад бьется о камни, поднимая тонкий белый туман. Звук в комнате кажется оглушительным белым шумом – встроенные в стены динамики столь же хороши, как и в кинозале, они настолько высокоточны, что ощущение чего-то слишком хорошего, слишком четкого, ощущение того, что реальность сменяется чем-то совершенно сверхъестественным, – почти сводит с ума.

– Там! – говорит Хелена. – Я говорила тебе, что видела, как что-то вышло из водопада. Прямо перед тем, как нас сбили.

Она права. С такой огромной высоты это почти неразличимо, но на вершине водопада действительно есть что-то неправильное. Там находится выгнувшаяся не в ту сторону тень.

– Брандт, – говорит она, – опустись чуть пониже.

– Думаю, будет лучше, если я останусь на этой высоте – здесь в него не попадешь из ружья.

– Увеличь, – говорит Гриффин. – Приблизь. Неважно! Сделай хоть что-то!

Объектив дрона приближает скалистые утесы. Гамли увеличивает изображение так быстро, что на мгновение дрон словно забывает, на что именно он должен смотреть, и видеокамера проносится вокруг мега-огромного пиксельного изображения трех фигур, стоящих на утесе напротив водопада: твоего брата Питера Ларкина, его приятеля Уэйна Круппа с ружьем и этой женщины, Аши.

– Нам не нужны они! – возмущается Хелена. Гамли корректирует направление камеры, проносясь по ущелью к вершине водопада. – Вот!

Объектив дрона замирает на изогнутой тени. Если смотреть на нее вблизи, становится понятно, что и тенью это назвать нельзя. Она даже недостаточно темная. Она нависает над водопадом подобно высокому человеку, успевшему удержаться перед самым падением. Но при этом она даже не колышется, наклонена вперед с той неподвижностью, что кажется просто невероятной. У нее нет никакой плоти, все словно украдено из окружающего пейзажа – темная вода, текущая по его смутной человеческой фигуре, придающее форму и глубину журчание водопада, перенесенное в другую тональность. Когда я училась музыке, мама заставляла меня в качестве теории изучать и транспозицию – и для меня было безумно странно соотносить то, что я и так знаю, с конкретным наименованием. Я всегда инстинктивно понимала, как звучит изменение тональности, а со временем и сама этому научилась, по крайней мере вокально, подбором. Но изучение теории этого было похоже на обратную разработку того, что, как я уже знала, и так жило внутри меня. Тень – за неимением лучшего наименования – точно так же исходит от водопада. Она резонирует, словно гидролокатор улавливает импульсы, отражаемые от предметов, которые известны каждому – от воды, камней, деревьев, – но при этом словно бы выпячивает грудь и гордо позволяет взглянуть на них по иному.

– Второй предвестник, – говорит Гриффин. – Я, блядь, не могу в это поверить.

– «Эмергенты, рожденные в воскресших водопадах». – Хелена явно кого-то цитирует. По моему несуществующему телу бегут мурашки.

Множественное число – эмергенты – обретает смысл мгновением позже, когда от вершины водопада поднимается еще больше этих созданий.

Глаза Бельмонтов прикованы к экрану, и они безмолвно созерцают это умопомрачительное зрелище с минуту, не меньше.

– Я их представлял совсем иными, – наконец говорит Гриффин. – На эскизах отца они более…

– …схематичны, – подсказывает Хелена.

– Ну… – Гриффин всегда защищает этого (весьма) древнего старца, – он же в действительности их никогда не видел, мог только экстраполировать.

Даже при большом увеличении эмергенты выглядят потрясающе красиво. Сейчас их по меньшей мере дюжина. Это странные колышущиеся формы, колеблющиеся в едином гармоничном движении над головокружительной пропастью. Изначально казалось, что они словно были вырваны, перенесены сюда извне, но теперь, когда я уже затерялась в их жутких глубинах, создается ощущение, что это остальной мир стал иным, а эмергенты остались такими же, как были всегда. Каждый из них представляет собой небольшое искажение природы, которое почему-то выглядит более естественным, чем сама природа. Первый, тот, что возник из воды, словно бы и сам состоит из нее. Один и вовсе похищает свое существование у деревьев – из тех мелких клочков реальности, из которых сотворены сосны, однако реальность эта столь перекручена, что они еще могут называться деревьями, но уже мало что имеют общего с вечнозелеными растениями у подножия утесов. Есть что-то вневременное в том, как они поглощают свое окружение и изменяют его – как будто они существуют уже столь долго, что все, что нас окружает – вся наша гребаная реальность, – это нечто более текучее, чем мы думаем.

А еще у них есть зубы. Яркие, блестящие, как бритвы. Они находятся в глубине какого-то заменяющего рот провала. Внутри складки из украденного цвета и света.

– Боже милостивый!.. – шепчет Хелена.

– Его здесь нет, – отвечает Гриффин.

Он пока еще иступленно хватается за возникшее в душе благоговейное изумление. А ее версия необходимости всего этого начинает скукоживаться, стоит ей увидеть эти острые как бритва зубы. Сморщенные пасти эмергентов шевелятся и влажно блестят. Острые бритвы зубов лежат рядами, как у акул. И теперь я вижу ужасную асимметрию их «лиц». Одна половина, одно полушарие, обвисает и расползается, как масло, налитое в воду, в то время как другое полушарие остается округлым, похожим на человеческое. Эта асимметрия сохраняется по всему их «телу» – и у меня в голове бьется лишь одна мысль: как вообще такая тварь может шевелиться? Они все кажутся такими несбалансированными, плохо спроектированными – и все же каким-то образом их движения плавны и элегантны.

Хелена отхлебывает из бокала. Ее рука дрожит. Она на мгновение отводит взгляд от экрана, на ее лице резко проносится целый вихрь эмоций. Я пытаюсь уследить за ее мыслями. Вероятно, она пытается очистить свой разум, отвлечься от вида эмергентов. Мгновение спустя ее тело вновь напрягается. Она осушает бокал и снова смотрит на экран. Битва проиграна.

Она что-то тихо бормочет.

– Что ты говоришь? – уточняет Гриффин. Он все так же собран.

– Они неправильные, – говорит она.

Гриффин смеется:

– Я думал, смесь, которую ты поглощаешь, должна служить для расширения сознания. Открой третий глаз, Хелена. И подколи его зубочистками, чтобы не закрывался.

Она моргает. Открывает рот. Снова закрывает. Я перебираю в голове воспоминания за восемь лет, и нет, я не могу припомнить ни одного мгновения, чтобы Хелена Бельмонт была столь косноязычной.

– Это все сделали мы? – спрашивает она. И спрашивает – насколько я могу судить – вполне серьезно.

Гриффин недоверчиво ухмыляется:

– Если ты так уж хочешь порассуждать на эту тему – все сделали Ларкины. Но да, Хелена, мы более или менее к этому причастны. Ты, кажется, нервничаешь, хочешь что-то обсудить?

– Рожденные из воскресших водопадов. – Ее голос становится мягким и приятным, все звучащие в нем острые грани словно стерлись. Она наклоняется к большому экрану, поднимая голову под неудобным углом, чтобы посмотреть на эмергентов.

– Неужели тебя замучила совесть? Мы работали над этим целые столетия. Водопады, эмергенты, конь, а затем и Бог Петли. Это не должно стать для тебя сюрпризом.

– Чего еще они хотят? – мечтательно спрашивает она.

– Что значит «чего еще»? Откуда, черт возьми, мне знать? Они все служат единой цели.

– И что потом?

Гриффин раздражен.

– Нет никакого «и что потом». Есть только это. – Он указывает на экран. – Что вообще с тобой случилось? Завари какой-нибудь напиток. Сделай кофе.

Хелена качает головой:

– Ты это слышишь?

Гриффин прислушивается:

– Убери этот шум, Брандт.

Гамли возится со своим контроллером. Грохочущий звук водопада понемногу удаляется. Когда он стихает примерно наполовину, то становится различимым и иной, скрытый ранее звук.

Рыдания. Тоскливый хор из завываний. Звук вполне человеческий, но все же безумно чуждый своей диссонирующей гармонией низких регистров. Головы эмергентов не двигаются – рыдают вовсе не они, – но этот ужасный унылый вопль издают именно их пасти.

Гамли снижает грохот водопада до нуля.

Я отступаю от динамиков, прижимаясь к вогнутой стене. Эти твари настолько точно имитируют человеческую тоску, что от этого встают дыбом волоски на моих несуществующих руках. А еще этот вой звучит непрерывно – в этом гудении нет ни одной паузы, служащей для того, чтобы сделать вдох. Это просто постоянный набор накладывающихся друг на друга нот, льющихся из складок-ртов. Сейчас я безумно благодарна, что меня и этот хор разделяет множество барьеров – здесь и цифровой маршрут от микрофонов и динамиков дрона, и менее ощутимый переход между миром зрения и звука и моим миром невидимого застоя. Я даже представить не могу, каково это – оказаться рядом с существом, издающим столь странный, непрерывный, диссонирующий звук.

Гамли кажется невозмутимым. (Новая мысль – и все-таки, какая у него личная жизнь? Может быть, он идет домой и занимается самобичеванием, как тот альбинос в «Коде да Винчи», или бьет себя палкой по голеням, как Бен Аффлек в «Расплате», и да, я часто смотрю, как Бельмонты смотрят кино.) А вот Хелена начинает волноваться.

– Брандт, хватит, – говорит она.

Но вместо того чтобы снова включить звук водопада, он принимается возиться с контролером, и возится с ним до тех пор, пока хор рыданий не стихает вдали.

Мне требуется мгновение, чтобы распознать следующий одинокий звук, который раздается, стоит затихнуть вою. Это человеческий крик. Злой.

– Проведи над ущельем, – говорит Гриффин. – Я хочу посмотреть, отчего там у Ларкина пукан разорвало.

Когда изображение на экране проносится над пропастью, Хелена наконец выходит из своей задумчивости и с отвращением выдыхает:

– Никогда больше не говори этого.

– Пукан, – шепчет Гриффин, – разорвало.

Объектив дрона фокусируется на трех фигурах и покрытой тошнотворным месивом из крови и кишок скульптуре, увенчанной чем-то похожим на коровью голову. Пьедестал статуи превратился в нечто большее – словно скопившуюся вокруг него запекшуюся кровь превратили в своего рода строительные леса. Наполовину металлическая структура обросла рамой из мяса.

Бум.

Уэйн Крупп стоит на одном колене, как солдат британской армии, и стреляет из винтовки в эмергентов, находящихся на другом краю пропасти. Вновь и вновь перезаряжая ружье с жуткой методичной энергией, он снова и снова палит по ним. Питер Ларкин и эта женщина Аша кричат ему: «Пошли!»

– Мы должны выбираться отсюда! – говорит Ларкин. Он стоит по другую сторону скульптуры и отступает к деревьям. Я вижу только капот пикапа, припаркованного примерно в пятидесяти футах вниз по тропе. F-150, точно такой же, как у моего дяди Генри, который мои кузины Шин и Элли брали у него взаймы.

– Тогда валите отсюда! – кричит в ответ Крупп. – А я не позволю этим тварям сойти с этой скалы.

– Мы не можем здесь оставаться! – орет Ларк.

Крупп прицеливается, застывает, стреляет.

– Кажется, я в одного попал!

Ларк оборачивается. Гамли, наш бдительный оператор, снова просматривает ущелье. Если бы функциональному алкоголику Уэйну Круппу, этому дитя каменных джунглей, действительно удалось бы попасть в одного из эмергентов, я была бы очень удивлена.

Тени подаются вперед, все в той же пренебрегающей физикой манере, припадают на воду, а затем разом совершают головокружительный прыжок вниз, ласточкой. Падающие на фоне водопада с высоты птичьего полета, откуда на них смотрит дрон, они похожи на мерцающих медуз. Или на кого-то, кого можно обнаружить в самой глубине океана, вроде тех кошмарных рыб с острыми зубами и фонариком на удочке.

Гамли разворачивается обратно через ущелье. Крупп встает с земли, смотрит на Ларкина, затем оборачивается обратно к водопаду, издает леденящий кровь вопль, больше походящий на выкрики горланящих городских пьянчуг, и вскидывает ружье в воздух.

Питер Ларкин участвовать в задуманном его приятелем ритуале ликования не собирается:

– Давай, Крупп.

– Ты это видел? – От этого Круппа исходит прямо какая-то маниакальная энергия. Он похож на сжатую пружину, готовую в любой момент распрямиться. – Отсосите!!! – орет он через пропасть. – Затем Крупп одним уверенным движением разворачивается и целится в скульптуру: – И ты тоже соси!

– Крупп! – Ларкин тычет пальцем в край утеса, туда, где камни, подобно застывшей лаве, стекают в ущелье – как будто когда-то давно они пытались перетечь дальше и застряли.

Его приятель успевает повернуться в тот момент, когда из-за края появляется первый эмергент.

– Ха! – с ноткой ликования в голосе выдыхает Гриффин, предвкушая кровопролитие. Хелена подается вперед.

– Бежим! – кричит в очередной раз другу Питер Ларкин, затем разворачивается и мчится к пикапу.

Крупп на мгновение замирает на месте, пока через край обрыва склоняются вверх все новые эмергенты.

Им потребовалось меньше минуты, чтобы погрузиться в пену у основания скалы, выбраться из глубин и взобраться по отвесному склону на другой стороне ущелья.

Интересно, Крупп думает о том же? У него хватит мозгов рассчитать, за сколько они преодолеют те пятьдесят футов, что их разделяют?

Хрипящая в их завывании грусть, должно быть, поднялась на новую частоту, потому что уже и фильтры Гамли не способны ее заглушить. И теперь все эти тени, беспрерывно рыдая и раскачиваясь в унисон, выстроились в линию на вершине утеса, и их текучие формы оттеняют камни и небо.

Их печаль проникает в меня. Это все за гранью меланхолии и совсем не похоже на типичное буду-пялиться-в-окно-дождливым-днем-передавая-по-цепочке-сигарету-и-слушая-Джони-Митчелла. Тогда ты испытываешь что-то вроде веселой грусти. А сейчас это какое-то извращенное уныние.

– Хватит, – говорит Хелена. – Брандт, хватит!

– Я работаю над этим, – отвечает Гамли. Жалобный вопль начинает стихать.

Круппу, наконец, надоело все это дерьмо. Он стремительным рывком бросается вслед за Ларкиным, да так, что почти обгоняет его, – и они дружно присоединяются к Аше, уже сидящей в пикапе. Автомобиль начинает сдавать задом по грунтовой тропинке, поднимая облако пыли. Гамли разворачивается обратно к утесу. Эмергенты все так же качаются на месте.

Гриффин поворачивается к Хелене и прежде, чем она успевает хоть что-то произнести, начинает торопливо говорить:

– Они здесь, чтобы служить определенной цели, ясно? Тебя никто не заставляет с ними дружить.

– Сейчас я чувствую себя иначе, чем до того, как их увидела.

– Это утверждение можно применить ко всему на свете.

– Как будто меня стало меньше, чем было.

Гриффин вздыхает:

– Выключай изображение. – Брандт возится со своим контроллером, и огромный экран становится черным. Гриффин и Хелена отражаются в его мрачной глубине. – Пойдем, – говорит он, кладя руки на плечи Хелены. – Я знаю, что тебя взбодрит.

– Мне не грустно, Гриффин, я… – так и не сформулировав полного ответа, она пожимает плечами.

– Пойдем, – повторяет он, берет ее за руку и уводит прочь от экрана.

Прочь из этой комнаты, через всю резиденцию, во внутреннее святилище Бельмонтов. Вот они наконец у простой старинной двери, которая все так же вызывает у меня беспокойство. Хелена делает глубокий вдох, но ничего не говорит. Складывает руки на груди и изучает пол, а ее брат вновь повторяет ритуал вычерчивания глифов языком, рисуя символы слюной. Дверь со скрипом отворяется.

Гриффин и Хелена останавливаются на пороге. В воздухе что-то изменилось. Гриффин кивает сестре.

– Вот для чего мы все это делаем, – говорит он. – Когда закрадываются сомнения, полезно себе об этом напоминать.

Вместе они входят внутрь.

Они словно в аквариум попали. В свете фальшивого окна мечтательно и медленно, как планктон, плавает пыль. В воздухе чувствуется что-то мутное – настоящая, болотистая тяжесть. Бельмонты движутся по комнате плавно, как водолазы в старинных скафандрах. Если бы у меня было сердце, сейчас бы оно просто колотилось как бешеное от неправильности всего происходящего. Новая, возникшая в комнате атмосфера изливается откуда-то изнутри серой и высохшей оболочки сидящего на краю кровати человека, обряженного в лохмотья. Сгнившие ступни, испещренные темными, похожими на повреждения от обморожения кровоподтеками, плотно прижаты к половицам. На плечи, как плащ, накинута тонкая пыльная простыня. На голове косо сидит черная широкополая шляпа, из-под которой выбиваются тонкие пряди волос. С черепа свисают лоскуты жесткой кожи. Уложив на деревянный штамп кусок пергамента и держа изящными косточками руки кусок угля, старик заштриховывает лист.

– Отец! – Голос Гриффина повисает в комнате, заглушаемый густым спертым воздухом. Слово плывет, как очередная пылинка, и зависает в темноте.

Рука Мариуса ван Лимана медленно останавливается. Пергамент зачернен сверху донизу. Он рисовал пустоту. Покойник поджимает сухие мертвые губы, и из глубины его впалой груди вырывается скрежещущий выдох. Страница колышется в дурно пахнущем порыве воздуха. К пылинкам в воздухе присоединяется угольная пыль. Ван Лиман поворачивает голову, чтоб посмотреть на своих детей, – и в воздухе звучит и повисает рядом со все еще не стихшим окликом «отец!» жуткий скрежет. Поля шляпы лишь проворачиваются, но даже ни на дюйм не сдвигаются ни вверх, ни вниз.

Хелена отступает на шаг. Трудно сказать, разлагается ли сейчас ван Лиман или исцеляется. Он разжимает руку, и уголь падает на пол. Запинающимся и в то же время резким, как любительская попытка снять мультфильм в покадровой анимации, движением он поднимает руку к лицу. Иссохшими кончиками пальцев зажимает свисающий обрывок плоти на щеке и прижимает его к кости цвета грязной ванны. Приклеивает к скуле, и обезвоженный кусок ткани прилипает, как клапан запечатанного конверта. Лицо покойника искажается в странной гримасе, и шевеление каких-то крошечных мышц словно бы уплотняет эту ткань на месте, будто бы прижигая ее. Во всем этом нет ничего, что можно назвать здоровым, но по мере того, как стыки, швы кожного лоскута исчезают, к нему словно бы возвращается живительная сила.

И вот Мариус ван Лиман открывает рот. Гриффин едва удерживается на ногах, и Хелена хватает его за руку. Между губами ван Лимана так же черно, как на расчерченном им пергаменте. Зубы цвета тараканьих крылышек похожи на обломки.

Из распахнутого рта сочится пыль. Следом за нею формируются и зависают в воздухе скрипучие слова.

– Мой конь, – говорит ван Лиман.

То есть он не говорит: «Привет, детишки, рад видеть вас после стольких лет». Не шепчет: «Спасибо, что посвятили свои жизни моему воскрешению!» Прошло триста лет, а все, о чем хочет поговорить этот чувак, так это о своем гребаном коне! Хотя вот если бы я воссоединилась с мамочкой через триста лет, она бы обязательно спросила, хорошо ли я все это время кушала.

Хелена, стиснув зубы и не сводя глаз со стены за спиной отца, пытается оттащить брата обратно к двери. Он сопротивляется, и они словно бы начинают неуклюже вальсировать под водой – Гриффин все это время пытается найти правильные слова.

– Водопад вернулся, – говорит он, и слова повисают в воздухе с задержкой, словно движения его губ немного не синхронизированы со звуком. – И эмергенты появились на утесах. – В его голосе прорезаются нотки бойскаутской гордости. – Двое из трех предвестников. Уверен, скоро будет и конь, поскольку и скульптура, и картина приближаются к завершению.

Это воссоединение просто поражает. Такое чувство, что я смотрю очередное дерьмо с канала Hallmark. (Кстати, Гриффин каждое Рождество, после того как Хелена ложится спать, смотрит «Миссис Чудо» с Джеймсом Ван Дер Биком в главной роли, и у меня есть почти сумасшедшая теория, что на эмоциональном уровне он ассоциирует себя с этим самым Джеймсом Ван Дер Биком, поскольку тот тоже выходец из Голландии и у него в имени есть это бросающаяся в глаза частица «Ван»).

Ван Лиман вздыхает. Пыльное дыхание разносится в тяжелом воздухе, а затем мертвец вновь медленно возвращается к пергаменту, лежащему на штамповальной доске. Кажется, Гриффин и Хелена не меньше часа наблюдают, как он размышляет над листом. В этой комнате время замедляется.

Затем ван Лиман начинает водить пальцем по странице, вырисовывая им угловой символ. Через некоторое время отнимает палец от бумаги, внимательно рассматривает его почерневший кончик, подносит палец ко рту, чуть шевеля сухими деснами, словно бы пробует уголь на вкус, а затем и вовсе засовывает весь палец в рот. Из горла вырывается сухой сосущий звук. Хелена отворачивается.

– Правильно, – говорит Гриффин. – Мы почти закончили.

Хелене явно надоедает пытаться вытащить брата из этого склепа, и она выскакивает из комнаты. А Гриффин все медлит. Он все ждет какого-то признания. Может, того, что его погладят по голове и скажут: умничка, ты все сделал правильно.

– Нам так о многом нужно поговорить, – не успокаивается Гриффин. Ван Лиман вынимает палец изо рта – он совершенно сухой – и начинает подклеивать к костям лоскут уже на другой щеке. Гриффин колеблется еще секунду или две, а затем присоединяется к сестре снаружи, закрывает за собой дверь, и оба Бельмонта с наслаждением вдыхают свежий воздух.

Хелена, широко распахнув глаза, смотрит на брата. Сейчас она выглядит как побитая собака. Но Гриффин лишь вскидывает руку и прикладывает к уху телефон.

– Брандт, – говорит он, – нужно заставить Ларкинов поскорее перейти на финишную прямую. Пусть Лейф подготовит еще одну фотосессию с Бетси. Пока что это прекрасно мотивировало ее брата. – Он на миг замолкает. – Нет. Делай все как и раньше. А вот если она перестанет работать, тогда Лейф может ее слегка поранить. Но не переусердствуйте. Нам нужно, чтобы она еще некоторое время была полностью дееспособна. – Он вешает трубку и встречается взглядом с сестрой. – Что?

Хелена, напряженная как пружина, дает волю чувствам:

– У тебя не возникло впечатления, что там все не так, как полагается? Или ты, в отличие от меня, вдруг оказался в какой-то альтернативной реальности, где отец – все тот же добрый и любящий человек, а не вот эта вот мерзость?!

Гриффин берет ее за руки:

– Ш-ш-ш!

Хелена вырывается из его хватки:

– Не веди себя как сноб! Я ненавижу, когда ты притворяешься, что не умеешь мыслить критически.

На губах Гриффина появляется легкая презрительная усмешка – обычно он приберегает ее для тех случаев, когда действует исходя из того, что считает единственным верным решением.

– Это я не мыслю критически? Или ты ждала, что отец вскочит с постели – хвост трубой, глаза сияют, кожа гладкая, как у младенца, а волосы уложены и приглажены – и рванется к нам, желая обнять нас и сказать, сколь сильно он скучал по нам, своим любимым детям?

– Гриффин, ты действительно можешь, глядя на этих эмергентов и на состояние отца, сказать мне, что мы поступили правильно? Не говоря уже о всем том дерьме, которое творится с Уоффорд-Фоллсе.

Глаза Гриффина столь широко распахнуты и сам он так странно нависает над Хеленой, что мне кажется, будто сейчас из его груди вылезет Чужой. Он даже излучает какое-то радиоактивное недоверие.

– К черту весь этот Уоффорд-Фоллс! Хелена, ты ни разу – подумай вот о чем! – ни разу за последние три столетия не выступала против того, что мы делаем, не говоря уже о том, чтобы тебе было стыдно за это. Вспомни Калину Годфри, черт возьми. Вспомни всех остальных некогда известных и несостоявшихся художников, вспомни и тех, кто был просто неудачником, всех тех, кого мы высосали досуха, чтобы остаться в живых. И на тот момент мисс Хелена почему-то не издала ни малейшего писка. Не знаю, почему для тебя это внезапное открытие, но отец с тысяча семьсот пятьдесят первого года не выглядит так, как на том наброске из книги. И весь этот процесс может быть неприятным, может быть медленным, может быть отвратительным, но это наш отец, Хелена. Это он в той комнате, и он такой же, как всегда. И теперь, когда мы так близко, ты вдруг начала интересоваться, а насколько мы правы. Так, может, тебе стоит глянуть третьим глазом, а были ли правы все эти жители Уоффорд-Фоллса, когда они потащили отца на виселицу? Нет? Тогда можешь скурить все эти вопросы у себя в трубке.

Он широкими шагами пересекает роскошный зал, подходит к бару и смешивает себе коктейль. Хелена смотрит на дверь, ведущую в комнату отца.

– Бог Петли, – говорит она. – В Псалтири не сказано, что вернется Мариус ван Лиман. Там говорится лишь о Боге Петли.

– Это одно и то же, – отрезает Гриффин, бросая дымящийся бокал с шартрезом. – И в любом случае, сестра, ненавижу вдаваться с подробности, но у тебя было три жизни, чтобы подготовиться к этому моменту. Я не знал, что ты склонна к самосаботажу. Мы должны как-нибудь разобраться с этой твоей неуверенностью.

Присоединившись к нему у бара, она тянется за настойкой.

– Это не неуверенность.

– «Правильно ли мы поступаем»! – Он качает головой. – Да какие моральные рамки здесь вообще применимы? Помнишь тот ужин с Шопенгауэром, где…

– Это все те твари на утесе. Когда я сказала, что чувствую, будто меня стало меньше, я имела в виду, что они что-то забрали. Разве ты не почувствовал того же?

Он пожимает плечами и отхлебывает из бокала.

– Ты не хочешь мне отвечать. Тебе все равно.

– Мы доведем дело до конца. В любом случае уже ничего не остановишь.

Она, погрузившись в свои мысли, замолкает, а затем оглядывается на дверь в комнату отца:

– Я знаю.

Я снова веду себя как глупый щенок, следуя повсюду за Бельмонтами, прислушиваясь к ее словам. Интересно, передал ли Гамли Лейфу их приказ, готовят ли они тебя к еще одной фотосессии. Возможно, я смогу добраться к тебе до ее начала. Возможно, ты со мной поговоришь.

Я пролетаю через всю резиденцию и галерею (во тьме слышится что-то похожее на скольжение кошачьего языка) и вижу ту самую вычурную дверь. На мгновение замираю, изучая инкрустированный в дерево лабиринт. Затем я проскальзываю внутрь камеры и вытягиваюсь вдоль потолка, который столь влажен, что будь у меня кожа, по ней бы побежали мурашки. Теперь мне приходит в голову, что Лейф, обретший такое же постчеловеческое существовавние, как и я, мог бы стать для меня связующим звеном. Парочка совершенно невообразимых приятелей: я и Лейф. Гротескный жанровый ход «будут или нет они вместе», отрывок из неудавшихся кадров на сьемках клипа «Semi-Charmed Life»[23]: мы с Лейфом катаемся на коньках, делимся друг с другом горячим шоколадом, и он чуть-чуть выпачкал взбитыми сливками ту часть тела, которую раньше называли его носом. Впрочем, ничему этому не суждено сбыться. На какой волне бы он ни находился, она точно не моя.

Отсюда мне видно, сколько труда ты приложила, Бетси, на создание картины. Небольшие подставки, которые разбросали по комнате БШХ, сейчас уже вписаны в созданную тобой фреску, этот огромный, бесконечно струящийся прекрасный водопад, при взгляде на который просто душа разрывается в клочья. Кое-где все еще проглядывают оттенки серого, которыми ты рисовала, когда я была здесь последний раз. Это позволяет создать ту сложную многослойность, в которой все это выписано. Сикстинская капелла наоборот – художник создает свое грандиозное произведение прямо на полу резиденции…

Я никогда не видела ничего подобного – а ведь здесь, в этом месте, было множество произведений искусства. Маленькие фрагменты того, что, вероятно, было другими картинами – те, которые БШХ раскидали по комнате, – похожи на звезды из созвездия, и от каждого веет тем же ощущением замещения реальности, которое я чувствовала, глядя на эмергентов на экране. Словно мне удалось посмотреть на фрагменты изменения тональности, которые каким-то образом перескочили с нот в реальную жизнь. Это кажется невозможным, потому что я знаю, что они просто нарисованы, но они пульсируют жизнью, как будто сами стали частями какой-то кровеносной системы, которая теперь, когда ты подключила их к общей картине, оживляет сам водопад.

Как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось в каком-то крошечном пузырьке безвременья, где я просто плавала бы над водопадом и смотрела, как ты рисуешь, потому что это завораживает, расслабляет и вдохновляет одновременно.

Широким жестом распыляя спрей, ты выписываешь у основания водопада бурлящую пену. Я слежу за точными движениями твоего запястья. Появляются слова: «ПРИВЕТ, РИАННА». Но всего пара быстрых жестов, и они включаются в картину и исчезают в пене.

Не думаю, что ты и сама можешь понять, насколько это грандиозно – человеческое общение после восьми лет бестелесной изоляции. Для обычного, живого человека вскользь брошенное приветствие может показаться чем-то поверхностным, но это все очень относительно. Для меня этот привет больше похож на глубокую гормональную связь, возникающую в детском летнем лагере. Как будто эти отношения были предопределены и реальность просто ждала, когда два нужных человека окажутся в нужное время в нужном месте.

Я смотрю на тебя сверху вниз, Бетси, так что все, что я могу видеть, это лишь твой затылок – растрепанные волосы, редкое мелькание кожи на шее. Твое лицо скрыто от меня. Руки движутся очень быстро. В каждом мазке кисти чувствуется необузданная радость. Освобождение. Я вспоминаю о Гриффине, рассказавшем тебе о свободе. И, несмотря на то что им двигал личный интерес, несмотря на то что он просто нес собачью чушь, должна сказать, что сейчас, в моем присутствии, ты определенно свободна.

Сейчас ты кажешься по-настоящему живой. Как будто каждым движением запястья заставляешь время двигаться так, как ему и положено.

Ты вырисовываешь: «МНЕ НУЖНА ТВОЯ ПОМОЩЬ».

ДА! Да, Бетси. Я здесь ради тебя. Я сделаю все, что в моих силах. Но…

У самого края спрятавшихся в тени стен огромного, похожего на ангар помещения чувствуется некое шевеление. Старина Лейф получил приказ выступать.

Теперь время играет решающую роль.

Слова исчезают. Бетси движется к подножию водопада, осторожно, стараясь не потревожить влажную краску. Она опускается на колени перед одним из кусочков изображения, размещенного на мольберте. Как ни странно, но именно он не излучает энергию, похожую на энергию эмергентов. Он вообще не похож на изменение тональности. Водопад обрушивается на него, окутывая белой пеной, и в первый момент мне даже кажется, что это какое-то совершенно одинокое создание, анемон из моих детских энциклопедий, некая круглая пушистая штучка, похожая на карманные часы.

Ты сосредотачиваешься на этом предмете, обводя краской его границы.

Я наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть, что это, когда Лейф разражается своим безумным кашлем-шепотом. Через несколько секунд он выскользнет из тени. Я вижу, как его непропорциональная фигура то сворачивается в тугой клубок, то вновь расправляется: неподвижность для него всего лишь рутинная обязанность, которой он вынужден подчиняться. Трагедия, о которой ему пока еще предстоит сообщить зрителям.

Как и все остальное, что прячется в щелях и укромных уголках этого богом забытого места – включая и твою покорную слугу, – Лейф когда-то был человеком. Помнишь, я упоминала о нем как о живом воплощении справедливости? Он был неким enfant terrible[24] – я выучила этот термин, потому что его так называл Гриффин, говоря это в такой насмешливо-восхищенной манере, хотя причин этого я так до конца и не поняла. Насколько я понимаю, Лейф оказался на нашей бункерной сцене по чистой необходимости, потому что даже в андеграундных арт-мирах Нью-Йорка и Лос-Анджелеса его выходки считались слегонца ебанутыми и слегонца слишком реальными, так что его просто считали мрачным и депрессивным Придурком. В его творчестве и жизни не было ничего веселого, ничего дружеского, ничего такого, что называется «Мы же настоящие братаны!» – просто какая-то злобная самозащита и всяческое отталкивающее дерьмо, которое только сам Лейф считал забавным: ну, например, помочиться в шприцы и ввести мочу себе в глазные яблоки.

Как бы то ни было, в один не особо прекрасный момент он решил заняться краундфайдингом, собрать денег на эпическую новую работу, на воплощение своего главного достижения, которое одновременно должно было его убить. Это был челлендж поедания (разве это искусство?), где все шло от малого к большому, поэтому он должен был начать с одной песчинки и постепенно собирался проложить путь (как он заявил с некоторой маниакальностью) к самолетам, правительственным зданиям и целым городам. Он поглотил бы весь мир или просто умер, пытаясь это сделать. Со стороны это, наверное, походило на ту компьютерную игру Katamari Damacy, где маленький шарик собирает на себя сначала мелкие предметы, потом все более крупные, а потом и вовсе целые страны. Его попытка «творчества» должна была быть воспринята либо как полная чушь, воплощение желания умереть, либо как жалкая попытка обратить на себя внимание со стороны бездарного дилетанта из мира искусства. А кто-то и вовсе ничего не заметил. Лейфу суждено было стать одним из многочисленных художников-фриков, но из ниоткуда появившиеся Бельмонты разом вкачали полмиллиона на его страницу краудфандинга. А значит – ему пришлось исполнить весь этот свой перформанс в одной из личных галерей наших старых знакомых. И, поскольку у Лейфа не было никакого выбора, уже на следующий день Лейф оказался здесь, дабы съесть свою первую песчинку. Хелена в то время весьма увлекалась пресуществлением. Не в католической версии – скорее в обратном ей варианте, когда тело превращается в субстанцию, а не наоборот.

Проблема заключалась в том, что этот блядский Лейф наслаждался возможностью быть замученным и использованным. Он с огромным энтузиазмом воспринял свой статус подопытного – поэтому Гриффин потерял к нему интерес намного быстрее, чем обычно. А вот Хелена, пряча Лейфа в каком-то заброшенном крыле, продолжила выполнять тайные ритуалы: и Лейф радостно ел песок, клопов, монеты, пульты дистанционного управления, кошек, посуду, виолончель, мотоцикл – тут уже даже мне стало понятно, что он должен умереть, и поэтому тот факт, что он этого не сделал, дал Хелене своего рода подтверждение того, что она делает нечто правильное с точки зрения ее последнего оккультного увлечения. Это было совершенно дерьмовое зрелище, но, признаюсь честно, к тому моменту я уже столько проторчала в этом долбаном музее, что просто безумно изголодалась по развлечениям. Звучит ужасно, но Лейф был таким неподдельно неприятным типом и с такой безрассудной готовностью принимал все, что делала с ним Хелена, что я по-настоящему им восхищалась.

Представь сумасшедшего мудака, которому было все равно, жить ему или умереть, поглощающего на самодельном алтаре огромные неодушевленные предметы – микроволновые печи, пакеты с гвоздями, сотни фунтов металла, – а вокруг, как фавн в какой-нибудь хипповской адаптации «Шекспира в парке»[25], скачет голышом Хелена, заливая горячим воском узоры, найденные в старинном полуистлевшем свитке. И ВОТ ПОТОМ, как раз когда это все начинает надоедать, представь, что видишь, как все тело Лейфа начинает изменяться, дабы вместить все те неперевариваемые продукты, которые теперь, вероятно, живут сами по себе внутри него.

Помнишь старую шутку: у того, кто много ест, в животе черная дыра? Сейчас она почти что воплощена передо мною. Единственное, у него не черная дыра, у него все тело просто превратилось в полость с большим количеством отростков, заполненных множеством частично съеденных им вещей, гремящих внутри него при каждом движении, как мешки с монетами. И этих самых отростков выросло оооочень много. Однажды он вылез из своей норы и попытался съесть лифт, и его слюна повредила его так, что до сих пор непонятно, как это произошло. Теперь Бельмонты периодически дают Лейфу небольшие задания, чтобы он чувствовал себя нужным и не пытался занять все крыло галереи.

И на данный момент его задание – сделать фотографии с тобой, Бетси.

А, вот и он, выскальзывает из тени. Так что если ты хочешь мне что-то сказать, Бетси, лучше бы тебе с этим поторопиться.

Вокруг странных карманных часов появляются новые слова:

«ПОКАЖИ МОЕМУ БРАТУ ДОРОГУ».

Ладно, прекрасно, я бы с удовольствием, но я застряла здесь, как и ты!

Щупальца-отростки Лейфа скользят по фреске, а рука Бетси с плавной грацией несет над картиной кисть.

Она с привычной легкостью, как будто она общалась таким образом всю свою жизнь, складывает буквы в новое предложение.

«ЗДЕСЬ».

Где здесь? Единственное, на что она может указывать, это вот эти карманные часы, клочок размером с крошечную подставку, на которую ее положили. О чем она? Туда невозможно попасть. Это картина.

Я отрываюсь от потолка и спускаюсь вниз, пока не оказываюсь прямо над нею. Приближается червеобразная сегментированная конечность Лейфа. Раздается ржавое дребезжание, словно где-то рядом пытается завестись двигатель старой развалюхи. Лейф кашляет, из тени доносится его шепот.

Бетси начинает заново, стирая старые буквы, выписывая новые – и все они лишь фрагменты того водопада, что бушует вокруг карманных часов – теперь я вижу, что это не часы, а какой-то зубастый кокон.

Она рисует: «ЭТО ВЫХОД».

Выход? Из этого места? Спустя восемь лет?

Перед моими глазами разворачивается пятая страннейшая из вещей, что я видела.

Капсула раскрывается. Внутри пустота.

Лейф обнимает Бетси «рукой» за плечи – это словно какая-то угрожающая пародия на дружеский жест.

«ИДИ», – выписывает Бетси – и Лейф поднимает ее на ноги, так что у нее прямо перед носом оказывается фотоаппарат.

За тем, что минуту назад было плоской картиной, нет пола.

Внутри капсулы что-то отчетливо движется. Там слышны голоса. Гул двигателя. Миллион запахов, по которым я безумно соскучилась: запах леса, и дыма, и асфальта, и бензина.

Запах жизни.

Я без раздумий кидаюсь вперед.

На хер это болото.

Школьный автобус в огне. К окнам приникает пламя. Оно, как настоящее, лижет воздух, поглощая кислород, и все же в нем есть что-то странное.

Ларк останавливает пикап. Автобус под углом перегородил дорогу. Возможно, если постараться, удастся протиснуться по обочине шоссе, но Ларк до конца в этом не уверен. Он вообще не может понять, как они могли добраться до шоссе, минуя центр Уоффорд-Фоллса.

Некоторое время они сидят, глядя в разбитые окна автобуса. Слышится искусственное потрескивание, уютное, как в камине на экране телевизора – в одном из тех роликов, что без конца крутят под Рождество. На листке ламинированной бумаги, прикрепленном к переднему стеклу, написано: «Тигры». Но уже через несколько мгновений он обугливается, сворачивается и падает.

– Мы были «совами», – говорит Крупп. Его тело излучает жар и пот. Воздух в пикапе загустел от этого запаха.

Ларк опускает окно:

– Что?

– В начальной школе. Чтобы дети знали, в какой автобус садиться. «Совы», «тигры», «акулы» и куча всех остальных.

– А я и забыл это.

– А я нет.

Они замолкают. Ларк, чуткий к духовным колебаниям Круппа, понимает, что после того, как они покинули Хребет и направились вниз по предгорьям в сторону города, его друг явно пал духом. Интересно, он действительно думал, что сможет расправиться с этими предвестниками с помощью охотничьего ружья? Он же видел этих кошмарных существ, от которых даже свет отражался как-то тревожно. И слышал этот шум – плач сотен несчастных монахов, склонивших голову в горьком осознании, что Бог не придет, чтобы спасти их.

А я нет.

– Что бы ни говорилось в этой книге по поводу того, что делать дальше, – тихо говорит Крупп, – мы обязаны поступить наоборот.

Аша, кажется, потрясена этими словами. Резко вцепившись в Псалтирь, лежащий у нее на коленях, она незаметно отодвигает его от Круппа, как будто он собирается выхватить книгу.

– Мы еще не закончили, – говорит она.

Крупп горько смеется:

– Закончили что? После второй фазы из водопадов появилась эта пакость – и как, по-твоему, выглядит третья фаза? Думаешь, что херня под названием «Бог Петли» будет похожа на Санта-Клауса? Привезет подарки всем хорошим девочкам и мальчикам Уоффорд-Фоллса? Может быть, выйдем и чечетку еще спляшем, типа «Привет, малыш», ну, как в том гребаном мультике?

– «Мичиганская лягушка», – вспоминает Ларк.

– Короче, – не выдерживает Крупп, – если вы утверждаете, что мы еще не закончили, то я сделаю все возможное для того, чтоб вы не закончили никогда.

– А как же Бетси? – спрашивает Аша. – Неужели мы позволим ей умереть, когда так далеко зашли?

Крупп снова смеется:

– Не делай вид, что тебе не насрать на Бетси. Ты вообще с ней не знакома. – Он поворачивается к Ларку. – Мы должны загнать этого джинна обратно в бутылку. Мы должны придумать способ это все прекратить. Ты видел этих уродов. Как ты думаешь, что произойдет, когда они попадут в город? У них очень острые зубы, чувак.

Аша достает из сумочки капсулу и проглатывает, не запивая.

– Ну, мы можем закончить, чтобы с Бетси все было в порядке, а затем все вернуть как было.

– Сколько людей умрет к этому времени? – спрашивает Крупп.

– Но Бетси Ларкин будет жива. – Аша, демонстративно обращаясь к одному только Ларку, сверлит его глазами. – Иначе окажется, что все это было бессмысленно. Что все эти жертвы и чужие жизни были зазря.

Ларк понимает точку зрения Круппа. А вот в Аше он совсем не уверен. Она видела то же, что и они. Беспрестанно рыдающие предвестники, крадущие свет и тень, скользящие по Хребту со странной запинающейся грацией…

И почему она тогда выступает дьяволенком, сидящим за левым плечом, когда Крупп выступает ангелом? (Или наоборот?)

Он смотрит в ее глаза в поисках подсказки и видит коварный голод, который он распознал в ней с самых первых дней знакомства. Парочка безумцев, нашедших друг друга. Ларк все время чувствовал, как у него по коже бегут мурашки, – и лишь потому, что Аша что-то в нем разглядела. Он ведь всегда хотел быть тем, в ком можно будет что-то разглядеть. Он был рожден для этой роли. Только в этом он мог поймать настоящий кайф. Но теперь его тошнит при одной мысли о том, чего же может жаждать Аша.

Завершить скульптуру ради одного лишь искусства.

– Мы не можем все бросить, – повторяет она.

В ее глазах – холодных, как алмаз, – виден лишь жесткий расчет. Часть его уже готова поддаться, потому что он и сам жаждет этого же.

– Ради Бетси, – уточняет он. – Нам нужно продолжить все это ради Бетси.

– Да, – говорит Аша, – разумеется.

– Ни по какой другой причине мы бы никогда не стали этого делать.

– Ни в коем случае.

Он вспоминает тот миг на Хребте, когда для него внезапно все стало на свои места. Когда именно она стала главенствовать при создании «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса», создании повествования, в которое он так аккуратно вписался. Насколько неизбежны были все ее манипуляции, благодаря которым он и смог все завершить. И теперь он может оставаться у нее в плену, притворяясь, что он всего лишь жалкая щепка, плывущая по течению, – в тот миг, когда именно она и будет вести скульптуру к завершению. Или он мог бы встать на сторону Круппа, у которого, естественно, моральное превосходство, – и подписать своей сестре смертный приговор.

Он обдумывает это, пока школьный автобус, разбрасывая фальшивые картонные языки пламени, все так же горит на фоне пепельного неба. Кажется, что день еще и не начался.

– Да что вообще с тобой происходит? – Слова Круппа молотом отдаются в черепе Ларка.

Но сам он чувствует себя отстраненным и опустошенным. Когда они ели в последний раз? Или спали?

– Мы уже сделали так много, что не можем повернуть назад. – Ларк говорит на автопилоте, просто чтобы что-то сказать. Он хотел сказать это решительно, важно, но просто мямлит.

– Единственный путь – вперед, – твердит Аша.

– Ты, блядь, что, не въезжаешь?! – Крупп наконец сбрасывает ту оболочку, в которой находился после появления предвестника, то зачарованное состояние, в котором он был с тех пор, как изменился Хребет. – Джейми-Линн, – он принимается загибать пальцы, – Би и Лили.

– Остановись, – умоляет Ларк.

– Старый мистер Форестер. Весь гребаный центр города. И бог его знает что еще.

Ларк закрывает глаза, вспоминая о тех двух годах, которые он провел с Селестой. Последние дни, мучительные раздумья – вправе ли он оставить Бетси снова? И то, как небрежно, будто для нее не имело значения, останется ли он в Уоффорд-Фоллсе, или переедет в Лос-Анджелес, или вообще улетит на Марс, его сестра дала благословение на его отъезд.

Так кого же он наказал, разрушив свое будущее с Селестой ради того, чтобы остаться здесь?

– Ты знаешь, что мы должны сделать, – говорит Крупп.

Ларк открывает глаза:

– Мы возвращаемся туда.

– Да. – Крупп нетерпеливо ерзает на краешке сиденья.

– И разламываем эту скульптуру на части, кусок за куском.

– Черт возьми, да.

– И они смотрят, как мы это делаем, с беспилотника, – говорит Аша. – И тогда предвестники убивают нас. И Бетси все равно умрет.

– Я не знаю! – не выдерживает Крупп. – Все, что я знаю, это то, что мы должны попробовать! – Мускулы на его шее напряжены.

– Что это даст? – спрашивает Аша. – Эти твари уже здесь, и вы думаете, они – пуф! – исчезнут, потому что вы…

БУМ.

Что-то ударяется о заднюю стенку кабины.

Он оборачивается. Там, за задним окном, сумка с надписью «Нью-Йорк Джайентс» встает, наклоняется, врезается в стекло и отшатывается, чтоб повторить все сначала.

БУМ.

– Твою мать! – орет Крупп, пытаясь перелезть через Ашу, чтобы выбраться через пассажирскую дверь, но безнадежно запутывается в ее конечностях, и, пока они пытаются разобраться, Ларк распахивает свою дверь и выпрыгивает наружу. В воздухе пахнет горелой резиной и плавленым асфальтом. Он разворачивается, ставит одну ногу на подножку, хватает сумку за ручку и осторожно опускает ее на обочину дороги. Баул на мгновение замирает, а затем начинает извиваться, словно внутри сидит стая бешеных кошек.

Крупп и Аша вываливаются из пикапа. Ларк поспешно закрывает сумку своим телом от Круппа.

– Эй! – вдруг зовет голос из сумки.

Ларк все ждет, что это слово отпечатается в его сознании, как это уже стало привычно для этого искажения, но ничего не происходит. Голос – это просто голос. Настоящий.

– Бетси? – зовет он в ответ.

Сумка дрожит.

– Это Рианна, – отвечает голос. Он искажен, словно бы слегка неорганичен, и кажется каким-то пластмассовым, но при этом в нем явно слышится среднезападный говор. – Где я?

Жар от автобуса усиливается.

Крупп кричит что-то неразборчивое. Ларк поворачивается как раз вовремя, чтобы получить от Круппа удар плечом в лицо – тот со всей силы врезается костлявым телом прямо в него.

– Эй?! – окликает голос из сумки.

Ларку удается перехватить Круппа локтем за горло, одновременно перевернув того на спину. Крупп извивается под ним, выплевывая непристойности.

– Возьми себя в руки, Крупп, я серьезно!

В прошлом у них были самые разнообразные стычки – от школьного рестлинга до пьяных схваток в стиле восточных единоборств на парковке «Золотого абажура», но сейчас все иначе. Изо всех сил сдерживая яростно вырывающегося друга, Ларк вспоминает его пророческие слова, произнесенные за столиком бара: «Теперь все по-другому». Он видит в глазах Круппа страх, замешательство, мысль, что его предали. Но самому Ларку уже надоело драться с другом. Он устал от буйства Неуравновешенного Круппа.

Ты сделал это.

– Срань господня, – говорит Аша. Ларк поворачивается и обнаруживает, что ей удалось расстегнуть спортивную сумку, и сейчас, разглядывая, что же появляется из ее глубин, женщина удивленно и испуганно отступает назад.

– Убей эту тварь! – булькает Крупп. – Это неправильно.

Ларк, прижимая его к земле, с удивлением рассматривает движущийся сам по себе предмет, освобождающийся из расстегнутой сумки такими движениями, будто сбрасывает мешковатую одежду. Реснички срослись и скрутились, став каким-то подобием проволочной оплетки на одной из его скульптур. Слияние стекла и созданного Бетси искажения переросло в нечто новое, достигнув своего логического завершения. Пропорции матовой, почти свинцовой, стеклянной оболочки изменились. Между тем, что когда-то держала женщина в красном платье, и банкой, в которой когда-то лежали конфеты «Red Vines», возникла новая форма близости. Неясно, стали ли теперь эти вещества сосуществовать гармонично или одно враждебно поглотило другое. В любом случае сейчас это создание по форме похоже на статую в стиле Ботеро*, и каждый изгиб ее кажется шокирующе человеческим. Изменившийся сосуд приближается, и Аша отскакивает еще на два фута.

Перед ними – новое подвижное существо высотой около трех футов. Оно движется вперед на своих затвердевших ресничках-ножках, и Ларк все пытается разглядеть в нем признаки изначального подарка Бетси: там, в ядре, бьющемся, как сердце, находится крошечный сгусток, похожий на семенную коробочку, заполненную маленькими, постоянно что-то жующими молочными зубками.

– Чтоб мне провалиться! – говорит изменившаяся банка, голос исходит из самой ее сердцевины. Затем она смеется – похоже, она сама не верит в свое существование.

Крупп кричит. Уставившийся на банку Ларк случайно ослабляет хватку, и приятель высвобождается. Аша, широко раскрыв глаза, снимает изменившуюся банку на телефон, а та медленно крутится на месте, словно бы осматривая окрестности. Затем она чуть расширяется. Вероятно, так она принюхивается. Анализирует.

– Я ведь сейчас не с Бетси разговариваю? – поднимаясь на ноги, спрашивает Ларк. Краем глаза он следит за Круппом, ожидая, что в любую секунду у того в руках появится винтовка. Но Крупп просто стоит на месте, чуть двигая челюстью, потирая локоть и уставившись на то, что только что появилось из спортивной сумки.

Ларк, полностью осознающий, что он говорит с чем-то, что, по словам Круппа, неправильно, пытается принять, что отныне все так и должно быть. Он почти что заставляет себя жить в мире, где может появиться нечто подобное.

– Рианна Лейн Бойд, – говорит изменившаяся банка. Затем она – Рианна – начинает петь. Сначала запинаясь, но при этом вполне естественно, она постепенно обретает голос. Непринужденный, вполне простой и при этом завораживающий. Какую-то простенькую песенку о том, что джинсы твоего дружка – прекрасные штаны ровно до тех пор, пока не узнаешь, что их носил кто-то другой. Эта песня звучала в «Золотом абажуре». Из аппарата Бет Два.

Ларк, Аша и Крупп стоят, уставившись на банку, а голос Рианны постепенно переходит в радостные, искренние рыдания. Семенная коробочка скрежещет зубами по полупрозрачной стенке. И Ларк, видя, как она, застрявшая в сети сплетенных меж собой ресничек и стеклянных нитей, пульсирует и скачет, подвешенная внутри того, что недавно было банкой, чувствует, как внутри все переворачивается. Аша опускает телефон. Крупп сердито бормочет что-то себе под нос, складывает руки на груди и все никак не может успокоиться. Школьный автобус горит, застряв в какой-то безумной петле времени. Световой день наверху заканчивается удивительно быстро, облака несутся по небу.

– Питер Ларкин, – наконец произносит Рианна, а затем поворачивается, обращаясь по очереди к каждому: – Уэйн Крупп. Аша, художественный агент.

– Откуда ты нас знаешь? – спрашивает Ларк.

– Я видела вас на экране. – Семенная коробочка скрежещет зубами. Похожий на чудовищную луковицу сосуд, некогда бывший банкой, слегка дрожит. – Вас снимал беспилотник, летевший над скалой.

Оказывается, когда Ларк представля себе подземный бункер, он был не так уж далек от истины.

Рианна указывает одним из своих придатков в сторону горящего автобуса:

– Это реально дерьмовая картина, но я, смотря на это, просто счастлива. – Она делает нечто, что, как понимает Ларк, можно назвать принюхиванием. – Застрять там на восемь лет. Проклятье!..

– Я не понимаю, – говорит Ларк. – Ты не родилась? Я имею в виду, ты не превратилась в это?

– Я вроде как только что сюда переместилась. – Она на миг замолкает. – А на что я сейчас похожа?

Ларк понимает, что она ни на секунду не задумалась о сосуде, в котором сейчас оказалась. Слишком уж она была охвачена экстазом от самого факта своего бытия.

Рианна вытягивает «руку», созданную из переплетенных ресничек, и каким-то образом явно ее рассматривает – хотя у нее совершенно точно нет глаз.

Ларк ожидает, что она закричит. Вместо этого она замолкает. А через мгновение говорит:

– Могу я увидеть себя целиком?

Аша шагает к ней и протягивает свой телефон, переключив камеру в режим селфи. Ларк уже почти готов, что Рианна, увидев себя, просто сойдет с ума, превратится в болтливую дурочку, которая не может постичь того, кем она стала, и которая скатится в бездну безумия…

Вместо этого она просто говорит:

– Хм. Хорошо. Вот она я. Спасибо. – Кажется, она кивает. Аша опускает телефон и отступает назад. Затем Рианна поворачивается к Ларку. – По моей системе координат эта странность находится на четвертом месте, – говорит она, объясняя. – Держу пари, вы ждали, что я просто чокнусь. Как Джокер, когда они бинты в «Бэтмене» снимают. Ну, в фильме с Майклом Китоном. Это ведь культовый момент, да?

– Хм, – тянет Ларк.

– Они смотрели кучу фильмов, а я за ними наблюдала. Три-четыре в неделю на протяжении восьми лет – это целая тонна. Я даже сразу не подсчитаю.

– Они?

– Бельмонты. Хелена и Гриффин.

Ларк дрожит. Ему не нужно спрашивать, он и так понимает, что сейчас впервые услышал имена работодателей Гамли.

Хелена и Гриффин Бельмонты. Звучит совершенно идиотски.

– Ты знаешь Брандта Гамли? – спрашивает Ларк.

– Ты имеешь в виду Бритоголового? Короля придурков? Главу бандитов в штанах цвета хаки?

– Думаю, мы говорим об одном и том же парне.

– Я точно не его фанатка.

– Откуда нам знать, что ты нас не наебываешь? – говорит Крупп. Голос кажется ровным, но Ларк слышит в его словах резкость. Чувствует, как ломко и измученно это звучит. – Откуда нам знать, что ты не работаешь с ними? С Гамли? С Бельмонтами?

В этот момент у Ларка звонит телефон. Он достает его из кармана, Ларк и Аша одновременно проверяют свои, и его сердце замирает. Ну вот, опять.

– Вот дерьмо, – вздыхает Рианна. – Бетси?

– Да, – говорит Ларк, заставляя себя внимательно рассмотреть фотографию.

Вокруг шеи Бетси, поддерживая девушку вертикально, что-то обвилось. Чья-то пухлая рука? Она плохо освещена, и Ларк не может толком разглядеть. В глазах сестры что-то среднее между покорностью и вызовом. Из-за того непостижимого спектра эмоций, в котором вечно пребывает сестра, невыносимо трудно понять, в каком душевном состоянии она находится. Но он любит ее за эту странную и непостижимую неуверенность. И всегда будет любить.

– Что это у нее вокруг шеи? – спрашивает Аша, поднося телефон поближе к лицу. Крупп стряхивает облачко пепла с растрепанных волос.

– Это Лейф, – говорит Рианна. – Долгая история. Я по пути все расскажу. Если буду молоть чушь, просто скажите, я очень долго ничего вслух не говорила.

Крупп смеется и поворачивается к Ларку:

– Я с этой штукой никуда не пойду. Насколько я понимаю, ничего не изменилось. – Он указывает на горящий школьный автобус: – Если мы прямо сейчас не попытаемся все исправить, то мы просто полные куски дерьма. Наш дом сейчас разъебан полностью, Ларк. Наши друзья умирают.

– Куда мы должны отправиться? – спрашивает Рианну Ларк.

– Снести эту скульптуру, – говорит Крупп. – Разобрать ее на мелкие кусочки, чтоб на Хребте даже детальки не осталось.

– Если хочешь все исправить, – вздыхает Рианна, – следуй за мной к Бетси. Времени очень мало.

– Они собираются ее убить? – спрашивает Ларк.

– Ее, тебя, всех. Им плевать, даже если весь Уоффорд-Фоллс накроет облако радиации. Ты должен понять – ты, Ларк, твоя сестра и все остальные, кто здесь живет, – для Бельмонтов они не настоящие люди. В лучшем случае они всего лишь актеры на сцене, которыми руководят Бельмонты. Я не знаю, что произойдет, когда Бетси закончит. Но она почти закончила. И она не может остановиться.

– Закончила что?

– Свою картину. Она работает без остановки с тех пор, как ее привезли.

– Черт, – говорит Ларк. – Она пишет подделку?

– Думаю, нет, свое самостоятельное произведение, – хмыкает Рианна. – В смысле, в книге есть кое-какие рекомендации, но Гриффин сказал, что она полностью свободна в своем творчестве. В этом и был весь смысл – тебя рядом нет, и она полностью свободна.

– Хорошо. – На него накатывает головокружение. На мгновение он возвращается в свой лофт, и страдающий от похмелья Крупп вновь твердит одно и то же по телефону. – Знаешь, где они ее держат?

– Я там последние восемь лет проторчала, – говорит Рианна. – Я знаю там все проходы и затерянные комнаты. У меня карта в голове.

– Ты можешь нас провести?

– Ларк, – тревожно окликает его Аша.

– Мы не можем доверять этой пакости, – говорит Крупп.

– Меня послала Бетси, – вздыхает Рианна. – Она сказала мне показать тебе дорогу. Я могу отвести тебя к ней. Клянусь.

Ларк поворачивается к Круппу и Аше:

– Делайте что хотите, но я иду с Рианной.

Они отвечают ему долгим взглядом, и он невольно задумывается, что бы сейчас сделал какой-нибудь герой. Наверное, произнес воодушевляющую речь, чтобы укрепить дух товарищества, создать настоящую команду, где каждый умеет что-то свое, – Крупп всегда хотел быть ее частью.

Но он не говорит ничего. Он ждет, пока они примут решение. Школьный автобус все так же горит, а Рианна проверяет подвижность своей новой формы.

Напитки в «Золотом абажуре» за счет заведения. Бет Два уже несколько дней бесплатно поит постоянных посетителей. Жалюзи опущены, но сквозь планки проникает осторожный свет, вновь постепенно сменяющийся на темноту. Время от времени в заведении появляются ошеломленные люди, ищущие укрытия. Те, кто провел в Уоффорд-Фоллсе всю свою жизнь, глазеют на столики, мишень для дартса, музыкальный автомат с таким удивлением, будто на съемочную площадку попали.

– Ничего, – объявляет она, переключая единственный телевизор, стоящий в углу, над автоматом для игры в покер, с одного пустого канала на другой.

– Попробуй местные каналы, – предлагает Джерри. Констанс хлопает рукой по стойке. Беспокойство Бет Два возрастает.

Это поведение совсем не в духе Констанс. Такое чувство, будто какие-то личные качества начинают выходить у людей из-под контроля. Проявляется скрытая агрессия. Как будто у всех есть какие-то дополнительные причины бушевать.

– Она же сказала «ничего», Джерри, – говорит Констанс. – Я уверена, Бет знает, как работает телевизор. Ты такой всезнайка – а на самом деле придурок.

У Джерри отвисает челюсть. Затем он закрывает рот, качает головой и принимается изучать свой напиток.

Бет Два передает Констанс трубку стационарного телефона:

– Попробуй еще раз позвонить, хорошо, Констанс?

Сотовой связи давно нет. От стационарного телефона она тоже ничего не ждет – она миллион раз набирала 911, – но, по крайней мере, это на полминуты займет Констанс.

Бет Два даже не уверена, закрыто сейчас заведение или нет. Но, как бы то ни было, дверь сейчас открыта для всех, кому нужно место, чтобы затаиться на некоторое время и сбежать от уличного безумия. Ее дочь, Тейлор, находится в помещении сзади. Здесь безопаснее, чем дома, – особенно теперь, когда для того, чтобы попасть домой, нужно дойти до пересечения Мейн-стрит и Маркет-стрит, в самый эпицентр делового района Уоффорд-Фоллса. «Абажур» расположен на западной окраине, в последнем бастионе уличной торговли и исторических памятников.

Бет Два прекрасно понимает, что все ее размышления не более чем бактерицидный пластырь для разума, успокоение для мозга – эти попытки вести себя в «Абажуре» как обычно, думать, что оставаться здесь «безопаснее», чем идти куда бы то ни было. Она ставит стакан на ополаскиватель, и из него брызжет вода. Затем она достает бутылку пива и ставит ее перед Анджело.

– Ты святая, – говорит он.

– Расскажи это папе римскому.

И никому из благодарных посетителей она, конечно, не расскажет, что в тот миг, когда начался пожар, она затолкала Тейлор в «Хендай» и попыталась убраться на хер отсюда. Но к тому моменту, как она добралась до фермы Хаверчаков, Бет поняла, что движется совсем не в ту сторону. Город замкнулся сам на себя, как лабиринт, нарисованный на смятом коврике в закусочной. И придурка Хэнка, как обычно, нигде нет.

Кстати, о Хаверчаках: словно по сигналу, в дверь врывается Терри. И, даже находясь за стойкой, Бет Два чувствует, что он сплошной комок нервов.

– О черт… – Терри видит, что здесь есть люди. – У тебя открыто.

Бет Два пожимает плечами:

– Почему, черт возьми, нет? Как обычно, Терри?

Он качает головой и направляется к бару странной походкой, как будто пытается стряхнуть с плеч влагу, хотя, насколько Бет знает, на улице совершенно сухо. От него пахнет потом и дымом. Блестящая лысина измазана сажей.

– Я не могу дозвониться до Джейми-Линн или девочек, – говорит он.

Бет бездумно возится с барной тряпкой, понимая, что не может остановиться. Потому что, если она остановится, ей придется задуматься, что происходит.

– Ты был на ферме?

– Я пытался, – говорит Терри. И все понимают, что это значит. Понимают, как это абсурдно и ужасно. Я пытался туда попасть, но не смог ничего найти. Не смог найти место, где я прожил двадцать три года. Вместо того чтобы попасть туда, я приехал к ручью, или к «Ароматному Барбекю у Дейва», или на заправку на 78-й улице. И по дороге я увидел то, что видеть вообще не должен. – Она вообще была здесь? Джейми-Линн?

– Не-а, – говорит Бет Два. – Не видела ее с вечеринки по случаю дня рождения Ларка.

– У него была вечеринка по случаю дня рождения?

– Экспромтом. В любом случае после она не приходила.

– Девочки… – Терри смотрит куда-то вдаль, скользит взглядом по доске для игры в дартс – на ней мелом написан результат последней игры Йена в крикет – и качает головой. – Черт возьми, я вообще уже ничего не знаю. Наверное, как и все. Я просто хотел бы поговорить с ними, убедиться, что они в порядке.

– Я уверена, что с ними все в порядке. – Бет Два, как обычно, наливает Терри двойной бурбон «Maker’s» со льдом.

Дверь распахивается. На пороге Эдди-Старьевщик, из рассеченного лба течет кровь. Выглядит это так, словно он пытался вырезать себе на лбу новые морщины.

– Блудный сын! – восклицает Энджело.

Джерри поворачивается к нему:

– Заткнись на хуй!

– Эй! – Бет Два тычет пальцем в музыкальный автомат. – Успокойся. Поставь какую-нибудь мелодию. – Она поворачивается обратно к двери. – Иди сюда, Эдди. – Она смачивает водой чистую тряпку для столешницы. – Давай промоем порез.

– Горит, – говорит он.

– Что?

– Все вокруг.

– Здесь ты в безопасности, – говорит она.

Он качает головой. Затем начинает смеяться. Хохочет так, что сгибается пополам. Будто услышал самую смешную вещь в мире. Лучшую шутку. А потом сплевывает кровью на пол.

– Иди сюда, сядь, – повторяет Бет.

Но Эдди, не говоря больше ни слова, вновь исчезает за дверью. Он ушел.

Из музыкального автомата гремит песня Роя Орбисона «Only the Lonely».

– Господи, Джерри, – говорит Бет Два. – Будешь и дальше запускать такую пакость, и мы точно все подохнем.

Свет гаснет. Музыка смолкает. Энджело смеется.

– Божественное провидение.

– Твою мать… – вздыхает Бет Два, выбрасывая тряпку в мусорное ведро.

– Следи за языком! – рявкает Констанс. – Тупая шлюха.

Бет Два пропускает это мимо ушей.

– Эй, Ти! – окликает она дочь. – В картотечном шкафу лежат свечи, принеси их, пожалуйста!

Никакого ответа. Энджело снова смеется. Тейлор в очередной раз показывает на деле, как выглядит подростковый молчаливый бунт.

Джерри затягивает песню Роя Орбинсона с того же места, где закончил он – только поет дрожащим душераздирающим голосом.

– Тейлор! – снова пробует Бет Два. Ждет секунд двадцать, а потом сама идет в заднюю комнату.

Тейлор сидит на деревянном стуле, откинувшись назад, подогнув ноги к самой груди и упершись кроссовками в край стола – дома это делать запрещено, но они же сейчас не дома, и Бет Два насрать, что Тейлор оставляет на столешнице заведения грязные отпечатки обуви. Что ей Кевин сделает? Уволит? Ну, удачи в том, чтобы найти себе Бет Три, которая будет все это дерьмо разгребать.

– Эй! – Бет Два, прислонившись к дверному косяку, окликает дочь. В наступившей тишине слышно дребезжание какой-то визгливой поп-музыки, больше всего напоминающей проигрываемый на тройной скорости саундтрек из компьютерной игрушки. Под капюшоном худи Тейлор – новые наушники с шумоподавлением. Глаза закрыты. Замерев совершенно неподвижно, она лишь дрожит в такт музыке, не обращая внимания ни на присутствие матери, ни на отключение электричества, ни на что бы то ни было еще. Бет Два задумывается, а не знакома ли уже ее дочь с сигаретами, а затем решает, что, наверное, знакома. Черт возьми, да Бет сама, когда была ровесницей Тейлор, курила. И сейчас это кажется неуместным лишь потому, что Бет стала слишком старой и Тейлор на ее фоне – просто младенец. Плюс у нее до сих пор брекеты стоят.

– Тейлор, – снова пытается окликнуть дочь она – хотя и без особого энтузиазма. Затем качает головой, подходит к щербатому картотечному шкафу, стоящему в углу. Верхний ящик забит драгоценными «документами» Кевина – все они в папках цвета древесной коры. Бет роется в стопке пожелтевших бумаг и достает три огарка и коробку длинных красных свечей – их вполне можно на Дне благодарения зажигать.

– Спасибо за помощь, – говорит она. Тейлор пишет маркером на своем колене, прямо на джинсах. Бет Два несколько секунд смотрит, вспоминая день, когда она купила ребенку эти чертовы джинсы – причем в хорошем торговом центре, – а сейчас на них красуется новая пентаграмма.

Стоя в дверях офиса, она слушает, как Констанс начинает рыдать. Старуху бросает из одной крайности в другую: то она жесткая, то сентиментальная. Как раз то, что им сейчас нужно. Бет Два закрывает глаза, вспоминая, как она ехала по необъяснимому маршруту – который провел ее через весь город, – для того чтобы снова вернуться обратно. Ее охватывает отвращение. Невозможность всего этого. Устроенное Констанс представление «горе мне» словно пронзает ее, просачивается прямо в кости. Бет Два вздрагивает. Старушка прямо новых высот добилась. Впрочем, неважно. Выплесни свое горе, Констанс. «Абажур» совершенно безопасен. Господь знает, что тебе больше поплакаться негде.

Кто-то из завсегдатаев присоединяется к ее вою, вплетая в напев унылое бормотание, странные размеренные всхлипывания, звучащие на низкой частоте. Бет Два озадаченно распахивает глаза. А это еще кто, черт возьми? Джерри?

Больше не оглядываясь на Тейлор, она выходит из комнаты. Заворачивает за угол и делает глубокий вдох, готовясь к тьме, возникшей из-за вырубившегося электричества, к выплескивающемуся наружу отчаянию старухи, да и ко всему остальному, что творится в этом чертовом городе.

Бар переполнен новой странной энергией. По полу скользит пара дрожащих и нереальных фигур, кренящихся на бок, как тонущий корабль, из их сморщенных пастей несутся рыдания, а тела переливаются красками, которых Бет Два никогда не видела. Эти цвета кажутся пародиями на известные ей оттенки, но которых еще не существует, позаимствованные у столов, плакатов на стенах, старой алюминиевой плитки на потолке.

Крепко сжав свечи, она понимает, что не может пошевелиться. И не может сказать, хочет ли она шевелиться. Холод страха леденит душу, и все же он где-то там, вдали. Констанс, Джерри и Энджело сидят, склонившись над своими напитками, не сводя глаз с незваных гостей. Они тоже насторожены, но не слишком напуганы. Констанс распахнула рот.

Двое незваных гостей наклоняются вперед под таким углом, что делает следующее движение невозможным, но они одновременно скользят прямо к Терри с плавностью, совершенно не соответствующей их внешности. Бет Два с каким-то отстраненным и тупым восхищением видит, как губы Терри начинают дрожать. По лицу текут слезы. Одно из этих существ начинает выпрямляться, и Терри уже смотрит прямо в его сморщенный рот. Зубастая пасть медленно начинает всасывать кусочки клетчатой фланелевой рубашки Терри. Рисунок перетекает в складки тела твари. Терри пристально смотрит на обрывки похищенной у него реальности. А потом вдруг встает, вытягивается, словно ему в позвоночник вонзили прут, открывает рот и жалобно скулит, как потерявшийся щенок. Бет Два, держа в руках свечи, слышит, как его вой присоединяется ко все нарастающему хору.

Первая тварь стоит прямо перед Терри, их лица разделяет всего несколько дюймов, и кажется, что они пристально смотрят друг на друга, хотя Бет не может сказать, есть ли у этого создания глаза.

Она отстраненно спрашивает себя, не пора ли им всем бежать. Но разлившаяся в воздухе печаль так тяжело давит на нее и она так устала. Да и вообще, разве эти древние попойцы могут бежать? Лучше просто посидеть и допить содержимое своих стаканов.

Вторая тварь берет Терри за правую руку и, кажется, внимательно рассматривает ее. Затем берет его за левую и продолжает разглядывать. Бет Два думает, что, должно быть, Терри очень трудно стоять, так идеально выпрямившись. Но в следующий миг вторая тварь с огромной скоростью дергает верхней конечностью. В воздухе дрожит размытое пятно. Рука Терри, аккуратно и бескровно отсеченная у самого запястья, падает на пол. Он все так же плачет, но не кричит. Воющая тварь, должно быть, срезав руку, одновременно – как бы это правильно назвать? – прижгла рану. Мелькает новое размытое пятно, и тварь отрывает плечо Терри. И снова нет ни капли крови. Все очень мирно, тихо. Когда плакальщики отделяют часть живота Терри, мысли Бет Два начинают немного путаться. Вот они отрезают ему правое бедро от паха до колена, и Терри выпрямляется на одной ноге. Он рыдает, из носа текут сопли.

Первый плакальщик собирает кисть, предплечье, живот и бедро в аккуратную кучку на полу. Затем пара движется дальше по бару. И завсегдатаи, рыдающие вместе с ними, постепенно покидают хор, по мере того как плакальщики завершают свое служение. Куча растет.

К тому времени, как они приближаются к Бет Два, их печальные звуки превращаются в однотонную гудящую ноту. Плакальщики принесли в бар тихое созерцание, и она испытывает смутную благодарность. Грустить – это нормально, потому что без грусти не может быть счастья. В сморщенной пасти плакальщика виден джинсовый топ Бет. Ее глаза затуманиваются от слез, спина содрогается в конвульсиях и с хрустом выпрямляется. Легкое тянущее ощущение в бедре, затем в ухе, затем в колене. Затем – пустота.

Когда время растягивается, как резина, говорить о какой-то оперативности крайне проблематично. По мере того как путешественники поднимаются в горы, над головой все быстрее несутся облака, а день с пугающей быстротой перетекает в вечер. Проблема в том, что движение пикапа по извилистым дорогам, по которым Ларк ездил всю свою жизнь, не совпадает с тем, что творится в небе, где градиент света переходит в тень.

– Зачем они это делают? – Аша держит Рианну на коленях, чтобы та могла выглянуть в окно и предупредить Ларка о повороте, по которому можно будет добраться до заброшенных шлюзов, ведущих в глубину бункера, спрятавшегося под горой.

– Ты вряд ли хочешь это знать, – вздыхает Рианна.

– И все же просвети нас, говорящая банка, – хмыкает Ларк.

– Хелена и Гриффин Бельмонты – дети Мариуса ван Лимана.

– То есть им… – усталый разум Ларка судорожно пытается посчитать.

– Почти триста лет, – говорит Рианна. – Знаете легенду об их отце?

– Основал колонию художников здесь, в горах. Напугал горожан. Толпа решила его уничтожить.

– Все это правда, – вздыхает Рианна. – Книга, над которой вы с сестрой работаете, – художественное наследие ван Лимана, переданное его детям. Насколько я понимаю, он надеялся, что они, будучи его художественными наследниками, сами создадут скульптуру и картину, но этого не произошло. У них никогда не было таланта. Но вот что у них действительно было, так это способность разбогатеть, а когда ты действительно богат, то это открывает доступ ко множеству настоящих сокровищ. Ко всякому оккультному дерьму со всего мира. По большей части этот оккультизм – чушь. Но если бросить достаточно много спагетти в стену, часть из них обязательно прилипнет.

– Спагетти?

– Моя бабуля так говорила. Она была ужасным поваром. Короче, Хелена и Гриффин научились использовать творческий гений других художников и высасывать его досуха, чтоб достичь своей цели. Эта цель – продлить их жизни, пока они не найдут тех, кто сможет воплотить в жизнь безумный замысел их отца. И вот на сцене появляетесь ты и твоя сестра.

– Гребаные мудаки! – злобно рявкает Крупп и яростно бьет себя кулаком в бедро, снова и снова. Это, кстати, вторая причина, по которой именно Аша держит Рианну: Ларк не доверяет Круппу, опасаясь, что тот может разорвать ее в клочья, почувствовав новый приступ ярости. Крупп пахнет потом загнанного в ловушку зверя, и мускусный запах гнева и страха наполняет пикап. Каждый вздох раздается с таким хрипом, словно в велосипедных спицах его горла застряла бейсбольная карточка.

– Эй, Крупп, ты в порядке?

Слева, за ограждением, течет ручей.

– Я готов убить этих ублюдков.

Ларк молча анализирует колебания эмоциональных качелей Круппа. Если у горящего школьного автобуса он утверждал, что не готов доверять мерзости, называющей себя Рианной, то теперь весы его эмоций качнулись к злобе с расчетом на перспективу. Но ведь вся эта ситуация может требовать сдержанности, такта, переговоров. Если они ворвутся на территорию особняка, жизнь Бетси, вероятно, окажется в еще большей опасности.

Ларк отдал бы все, чтобы вернуть старого Круппа. Того парня, что плакал, когда обнаружил ту самую банку, которая теперь слилась с Рианной. Парня, который искренне предложил по очереди владеть банкой и который обожает торчать по субботам в «Абажуре», готовит фирменный сэндвич с соленым огурцом и сыром и готов разделить его с Ларком. Парня, который никогда не помнит, где оставил свою зажигалку.

Парня, который не стискивает челюсти, не сжимает кулаки и не клянется убивать людей, даже если эти люди того заслуживают.

Что ж, – думает Ларк, – единственный выход – завершить все это.

– Их методы не всегда срабатывают, – продолжает Рианна. – Точнее, они вообще редко срабатывают, потому что Бельмонты действуют совершенно не систематично. Ну, я говорила: спагетти, стена. Так что в основном все оканчивается пшиком и люди умирают или художники, которых они похищают, превращаются во что-то ужасное. Я множество раз видела, как все заканчивалось неудачей. – Она на миг замолкает. – Я одна из них.

Ларк замечает написанное от руки объявление о давней дворовой распродаже. Двадцать минут назад они мимо него уже проезжали.

– Что они с тобой сделали?

– Хелена срезала мне лицо и удалила голосовые связки.

– Блядь! – Крупп раскачивается на сиденье взад-вперед. На губах – пена, так что он с трудом может говорить. От тела исходит лихорадочный жар. – Вот ублюдки!

– Точно, – соглашается Ларк.

– Боже мой, – говорит Аша, – это ужасно.

– Итак, они заставили Бетси и меня воплотить в жизнь видение их отца – для того чтобы что?

– Чтобы Мариус ван Лиман стал Богом Петли, – поясняет Рианна.

Крупп с воплем опускает кулак на приборную панель.

– Господи! – говорит Ларк. – Ты не мог бы попробовать расслабиться?

– Хорошо, – безучастно отвечает Крупп, перехватывая одну руку другой.

– Поверни направо, – говорит Рианна.

Они только что снова проехали знак «Дворовая распродажа» – как они могут быть рядом с резиденцией Бельмонтов? Но он все равно сворачивает с 212-й трассы. Над горами сгущаются сумерки. Идет слабый снег. Ларк задается вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как он последний раз спал. Движения Рианны, то ли стоящей, то ли сидящей на коленях у Аши, скованны, но по мере того, как она привыкает к новой форме, они обретают плавность и уверенность.

– Если ты знала, что здесь есть шлюз, – говорит Ларк, – почему ты через него не сбежала?

– Я не могла через него сбежать, потому что из всех существующих клише про призраков во мне воплотилось именно то, согласно которому я не могу покинуть музей. Я два года думала, что у меня есть какое-то незавершенное дело, закончив которое, я смогу уйти из этого вечного лимба, именно поэтому я и начала пытаться помочь другим жертвам Бельмонтов. Из-за этого эгоистичного желания. Но, как я уже сказала, весь план особняка зафиксирован у меня в голове.

Дорога настолько заросла, что по мере того, как автомобиль продирается сквозь подлесок, их начинают преследовать тревожный скрежет по металлу и глухие удары. Ларк сосредоточен лишь на том, чтобы не дать машине свернуть в какой-нибудь неизведанный овраг, а потому не может бросить косой взгляд на Круппа, даже просто посмотреть на его гротескные гримасы, пока приятель все кружится в своем эмоциональном циклоне. Ларк сейчас может лишь чувствовать все это – так обычно чувствуют, что незнакомая собака готова впиться в ляжку по одной лишь ей известной причине.

– А как ты сейчас выбралась? – спрашивает Аша.

– С помощью Бетси, – говорит Рианна. – Остановись здесь.

Это самое «Здесь», ничем не отличается от остальных зарослей, но Ларк делает то, что она говорит, и глушит двигатель. Фары гаснут, сумерки обволакивают пикап, как серая перчатка. «Сумрачная перчатка», – подсказывает ему напряженный и напуганный разум. Все как всегда: мысли просто открывают неведомую дверь в голове и чувствуют себя как дома, хотя их никто не звал.

Теперь, при слабом освещении, он впервые замечает, что сердцевина Рианны – то, что осталось от предмета, который держала женщина в красном платье, – испускает мягкое свечение цвета лимонного безе. Когда Рианна говорит, свет чуть вибрирует в стробоскопическом эффекте.

– Есть несколько вещей, которые нужно знать, прежде чем мы отправимся туда, – говорит Рианна. – Первое – там очень много камер наблюдения. Как только мы войдем в любое из крыльев галереи, они узнают, что мы там. Если еще не знают. Я не уверена, не следят ли они за периметром.

– Или тот дрон следил за нами, – предполагает Аша.

– У нас есть оружие, – перебивает ее Крупп. – Немного патронов. Я не знаю сколько.

Он дрожит от нетерпения – Ларк не видел, чтобы он был в таком состоянии со времен, когда они только научились водить, во втором классе старшей школы. Все выглядит так, будто сейчас случится тот самый драгоценный миг, когда ты попрощаешься с Уэйном Круппом-старшим и выбежишь к машине, сядешь в нее, включишь стерео. И мир открыт перед тобой, ведь всего месяц назад ты катался на велике.

Ларк кладет руку Круппу на колено. Нога приятеля буквально подпрыгивает на месте.

– Если Брандт Гамли и Бельмонты увидят, что мы рядом, что помешает им убить Бетси?

– Она нужна им, чтобы закончить картину.

Ларк вспоминает, как она разрешила ему уйти, жить с Селестой, а он так и не ушел. Поступил полностью наоборот, если говорить точно. В голове зажигается новая мысль, высказанная с вежливой официальностью: «Ты всегда был сторожем».

– На хер.

Он распахивает дверь. Все выходят вслед за ним. Крупп немедленно идет к кузову пикапа, возвращается с винтовкой. Аша опускает Рианну на землю. Та сгибает покрытые ресничками конечности и направляется вперед по грязной тропинке. Следуя за ее тусклым и в то же время жизнерадостным свечением, Ларк отмечает, что ее эволюция перешла на новую ступень. Банка почти растворилась. Словно присутствие Рианны – то, что теперь он мысленно называет душой, – помогло ей стать самой собой.

Ларк замедляет шаг, так что почти идет бок о бок с Круппом – ну, или так было бы, если б кусты не росли столь плотно.

– Может, отдашь мне ружье? – спрашивает он.

– Нет. Ты не сможешь нажать на курок. – В голосе Круппа слышится ледяная нотка.

Независимо от того, что из себя представляет нынешний топографический сдвиг в мозгах у Круппа, Ларк молит Бога лишь о том, чтобы вызволение Бетси стало первым шагом на пути исправления всего произошедшего. Да, он буквально чувствует позитивную энергию этой идеи. Всю теплую комфортабельность этого правильного курса действий. Их расставание – главная причина того, что происходит. Воссоединившись, они могут все исправить. Дороги, водопады, город, в конце концов.

Предвестников. Отца. Круппа.

Ларк набирает темп, догоняя Рианну.

– Король придурков, – говорит Ларк, – классное прозвище.

– Да, понимаешь, оно очень удобное. У меня было восемь лет, чтобы придумать этому мудаку имя получше, но я решила, что он не заслуживает ни унции креатива.

Ларк следит за странной подвижностью Рианны, когда та переходит от ходьбы к остановке. Она движется с инерцией стакана, заполненного апельсиновым соком, который резко толкнули по столу. Быстрая остановка, затем небольшая заминка и резкий прыжок вперед. Лимонный огонек мерцает. Свет Рианны освещает проржавевшую решетку.

– Пресвятой господь! – Аша зажимает нос пальцами, и голос звучит гнусаво. – Пахнет отходами жизнедеятельности человека.

Ларк смотрит на нее:

– Ты инстинктивно называешь дерьмо отходами жизнедеятельности человека или просто жеманничаешь?

Крупп делает глубокий вдох:

– Тут воняет.

– Извините, – вздыхает Рианна. – Я подумала, будет лучше, если вы сами узнаете, что это выход канализационной системы. Разве я не права?

– Эх… – Ларк кашляет.

– Теперь я чувствую себя неловко, – говорит Рианна. – Я полностью облажалась, да? Я целых восемь лет ни с кем не общалась.

– Ты прекрасно справляешься, – заверяет ее Аша. – Но как нам попасть внутрь?

Крупп отвечает ударом приклада винтовки прямо в центр проржавевшей решетки. Прутья расходятся, и оставшуюся часть он отрывает голыми руками.

– Хорошо, – говорит Ларк.

Вход – не больше хоббитской норы, так что им приходится согнуться. Вонь сразу становится невыносимой. Ботинки Ларка хлюпают по зловонной жиже. Аша подхватывает Рианну на руки, спасая ее реснички-ножки от соприкосновения с дерьмом. Держать приходится двумя руками, как безумно тяжелый фонарь, но слабого света, исходящего от ее сердцевины, достаточно, чтобы осветить туннель прямо перед ними. Все остальное тонет во мраке.

– Думаю, я должна предупредить вас о том, куда мы направляемся, – шепчет Рианна. Что-то проносится мимо ног Ларка. Он старается не думать о том, что за тварь может жить в реке из дерьма. Рианне никто не отвечает. Ларк отказывается открывать рот – да что там открывать, ему не хочется даже дышать, иначе придется впустить в тело частицы этого зловония. Он никогда не был гермофобом, но все, о чем он может думать, шагая по этому месиву, – это о болезни, о болезни, о болезни. Так что он невольно задумывается, нет ли у него сейчас на теле открытых порезов.

– Это место представляет собой вырытый в горе гигантский бункер. Он огромен. Даже спустя восемь лет моего обитания здесь тут есть места, о которых я не знаю. В нем может укрыться население небольшого города. Бельмонты используют его как частный музей, где они хранят работы художников, которых похитили, – ровно до того момента, пока им это не надоест, – а также то, что остается от самих художников.

А что может остаться? – думает Ларк.

– В общем, Гамли со своими напарничками будут охотиться на нас, а по галереям рыщут чудовищные твари, так что вам придется держать ушки на макушке.

Ушки?

– Сюда, – говорит Рианна, проводя их, пока ее несет Аша, через арку. По лицу хлещут увядшие, нездоровые побеги мха. Пол превращается в скользкую брусчатку, стены – выдолблены в скале, и от этого они кажутся такими ненатуральными, как будто ты идешь по аттракциону в тематическом парке – а дальше тебя ждет туннель любви!

Они выходят сквозь арку в маленькую, плохо освещенную комнату, и в голове Ларка само собой появляется слово «измена», отпечатывается прямо в мозгу, как в тот раз, когда с ним пыталась пообщаться изменившаяся банка. Но оно сменяется новыми словами, пока он все пытается подобрать правильное. Казнь. Смертная казнь.

Камера стилизована под зал суда, но при этом все словно на четверть уменьшено. Ларк вспоминает, как Крупп неудобно ерзал за столом бара: Раньше что, люди были меньше?

– Что это за херня? – Он крутится на месте, разглядывая выцветшие картины, нарисованные на всех четырех стенах: зрители в странных шляпах сидят, скрестив руки на груди и мрачно наблюдая за несуществующим судом. Единственный строгий судья, в парике с завитушками, ведет процесс, сидя на скамье, увешанной рваными малиновыми одеяниями. На полу в центре комнаты стоит крошечная гильотина, на которой можно казнить разве что мышь, – а вокруг аккуратная лужица крови.

– Тебе лучше этого не знать, – откликается Рианна. Аша опускает ее на землю, и их проводница направляется к следующей арке. Слово «измена» вновь щекочет задворки сознания и растворяется, будто и не было.

Здесь освещение получше. Да и помещение намного больше, а полоток очень высок. Больше всего это похоже на расположенный внутри бункера сад скульптур. Прямо из бетона вырастают огромные, похожие на шляпки грибов влажные массы – а сам пол кажется совершенно инородным, будто он телепортирован прямо из хозяйственного магазина. Они проходят мимо этих похожих на луковицы наростов, и Ларк понимает, что они сделаны из прочной и блестящей ткани. Кажется, что это какие-то фестивальные палатки, покрытые шеллаком. Крупп что-то бормочет себе под нос. От палаточных выростов исходит земляной запах. Аша нерешительно протягивает руку, собираясь коснуться одного из них.

– Я бы не советовала, – вмешивается Рианна, и Аша опускает руку.

Ларк так и замирает, увидев, что находится в середине «грибного кольца». Там стоит, вытянувшись к высокому потолку, огромный восьмифутовый конгломерат из проволоки и дерева – тот самый, который он несколько дней назад продал Бельмонтам.

– Они его передвинули, – сообщает Рианна, – или оно само передвинулось.

Ларк понимает, что то, что его скульптура находится здесь, одновременно возбуждает и раздражает его. Зачем его статую вообще поставили сюда, среди работ другого, давно ушедшего художника? Здесь и сейчас его произведение похоже на картошку фри, затесавшуюся на тарелку с картофельными оладьями. И все же то, что она здесь, – совершенно не случайно. Кто-то специально потратил время, чтобы поставить ее сюда. Но зачем? Ради какой прихоти его статуя сейчас стоит в галерее, которую никто не посещает?

Его вдруг наотмашь бьет мысль, что его работы раскиданы по комнатам, садам и галереям по всему миру, и, независимо от того, ставили ли их в определенную точку, рассчитывая каждый дюйм и поворот – немного влево, на дюйм вправо, – или их просто случайно расположили там, куда захотелось, это все равно результат мыслительного процесса какого-то человека. Его творение, сумма всех тех действий, что он совершал у себя на заднем дворе, субъект, на который он воздействовал, в итоге оказался объектом, решения по которому принимал кто-то другой, и этот другой решил, где и как он будет выставлен. И с какой целью. Странная мысль.

Ларк вдруг с удивлением замечает, с каким благоговением Крупп подходит к статуе. На короткий миг бросает на нее взгляд, а затем поворачивается к Ларку – его глаза блестят от слез.

– Ты действительно хорош, – говорит он. – Мне всегда нравились твои работы. Я тебе когда-нибудь это говорил?

И Ларк понимает, что, несмотря на то, при каких обстоятельствах это говорится, он действительно тронут.

– Нет, – вздыхает он. – Не говорил. Но спасибо.

Крупп улыбается. У него дрожит губа, а левая сторона лица словно оттягивается назад. Сухожилия на шее напрягаются. Он прикрывает глаза, изо всех сил пытаясь контролировать надвигающийся приступ, поворачивается обратно к скульптуре…

И в этот момент раздается выстрел.

Тело Круппа дергается в сторону, и черное ружье с грохотом падает на пол.

Аша и Рианна тут же ныряют за ближайшую грибную палатку. А Ларк только и может, застыв на месте, наблюдать, как откуда-то из тьмы выходит на свет Гамли, направив на все еще стоящего вертикально Круппа серебристый пистолет. Но уже через миг Король придурков с привычной легкостью поворачивается, направляя оружие на Ларка. Тот быстро подсчитывает в уме: шансы рвануться к ружью и выстрелить до того, как Гамли небрежно и точно всадит пулю ему в голову, явно не в его пользу.

– Не надо, – спокойно говорит Гамли, разглядывая его с неподдельным любопытством. – Вы действительно думаете, что могли далеко забраться?

Ларк переводит взгляд на Круппа. Его друг касается ладонью раны на плече, а затем принимается разглядывать растекшуюся по коже кровь. Не отрывая взгляда от Ларка, Гамли вновь переводит пистолет на Круппа.

– Следующий снесет тебе голову, Уэйн. – На его губах появляется намек на улыбку. – Идите, заканчивайте скульптуру, мистер Ларкин. Это единственный способ. Разворачивайтесь, убирайтесь отсюда и закончите начатую работу. Тогда больше никто не пострадает

Крупп смеется. Слишком громко, слишком странно. И Ларка это очень нервирует. А смех приятеля по спирали поднимается к потолку, растекаясь по грибным палаткам.

Глаза Гамли сужаются.

– Крупп, – говорит Ларк, – полегче.

Крупп, все так же стоя в тени нависающего над ним последнего произведения Ларка, оглядывается на ее автора – в глазах приятеля стоят слезы. Ларк беззвучно молит всех богов: о, пусть кружащие здесь темные силы вдохнут жизнь в эту скульптуру, пусть она, став големом, подхватит Круппа на руки и унесет его прочь. Но статуя остается неподвижной, а на губах Круппа появляется улыбка.

– Позаботься о моем магазине, – говорит он. Старый Крупп, настоящий Крупп, прорвавшийся сквозь всю эту адскую пелену искажений.

И он вдруг резко бросается к Гамли.

Тот, растерявшись всего на долю секунды, успевает выстрелить дважды. Первая пуля срезает левое ухо Круппу. На скульптуру Ларка летят брызги крови. Второй выстрел попадает прямо в грудь Круппу, но даже пуля, кажется, не способна его остановить.

Ноги Круппа отрываются от пола, и он бросается на Гамли.

Третий выстрел сносит ему часть челюсти. Круп и Гамли, сцепившись падают на пол. Новый выстрел – приглушенный сплетенными телами, – и Крупп словно подпрыгивает на месте и снова рушится на Гамли, придавливая того к земле.

Ларк бросается к ним – так спешат к сцепившимся собакам, осознав, что придется самому их растаскивать, потому что другого способа остановить творящийся ужас нет.

Он уже на полпути к цели, когда новообретенная ярость Круппа окончательно сносит все преграды и вырывается на волю, и его друг вонзает обнаженные резцы израненной челюсти прямо в глаза Гамли и повторяет это снова, и снова, и снова, колошматя остатками челюсти по лицу бандита. А тот, отчаянно крича, все пытается ударить Круппа рукоятью пистолета по голове, сбоку.

Но Крупп, неустрашимо сжимая толстую шею Гамли, все гвоздит его по залитому кровью лицу остатками челюсти. Он и сам кричит – кричит Ларку, распахивая рот, в перерывах между ударами:

– БЕГИ!!!

Аша хватает Ларка за руку, пытается оттащить его в сторону:

– Уходим!

Крупп выступающими из разможженной челюсти осколками зубов пытается перепилить шею Гамли, тот захлебывается кровью, хрипит, машет руками.

Ларк отбрасывает в сторону руки Аши. Крупп поворачивает голову, и выражение его глаз пригвождает Ларка к месту.

– БЕГИ, – рычит он.

Гамли под ним дергается и обмякает. Из разорванной шеи течет темная кровь. Пальцы, сжимающие рукоять пистолета, слабеют.

Крупп смотрит на тело, затем снова на Ларка. На изуродованном лице появляется медленная неуверенная улыбка.

Рука Гамли дергается – и, взлетев с пола, вонзает в основание шеи Круппа, сразу за ключицей, лезвие выкидного ножа. Крупп падает лицом вниз на Гамли, глубоко вонзая зазубренную челюсть в шею мужчины.

И оба замирают.

Из соседней залы, там, где нарисованный судья изучает крошечную гильотину, доносится короткое слово «измена», больше похожее на ругательство, пришедшее из семнадцатого века.

– Ларк, мы должны убираться отсюда, – говорит Аша.

Ларк всегда считал чушью байки о том, что в момент смерти перед глазами проносится вся жизнь. Но сейчас он буквально видит, как проматывается перед ним вся жизнь Уэйна Круппа-младшего. Начиная с фотографии, на которой они – два маленьких ученых – разглядывают цветок, и заканчивая всеми теми бесконечными, затерянными во времени субботами в «Абажуре».

Откуда-то издали его продолжают звать Рианна и Аша. Следующее, что он помнит, – он рядом с Круппом, стоит на коленях в крови, пытаясь перевернуть тело своего лучшего друга с груди на спину. Но оно намертво слилось с Гамли, словно срослось с ним этой зазубренной костью – зазубренными зубами. Аша, скользя по крови, оттаскивает Ларка. Какая-то часть подсознания подсказывает Ларку, что надо бы поднять брошенное ружье. Рианна все зовет их бежать за нею – мимо одной грибной палатки, затем другой, затем третьей. Комната кажется бесконечной. Приближаются шаги.

Ларк чувствует, как горе накапливается у него в душе подобно грозовой туче, готовой промочить его до костей. Но сейчас есть лишь эта сбивающая с толку комната, и выросшие из пола грибы-наросты, и безжалостный стук ботинок по бетону. Рианна что-то твердит, они куда-то спешат. Но их окружают со всех сторон – куча крепких мужчин, вооруженных до зубов. Ярость Пропавшего года заставляет Ларка крепче стискивать ружье. В голове крутятся всего два вопроса: каково это – быть застреленным и, когда это случится, кто заберет тело Круппа, чтобы похоронить его на семейном кладбище Круппов к западу от города.

Аша поднимает руки. Мужчины приближаются. Ларк чувствует запах их одеколона. Он смотрит вверх, надеясь увидеть там хоть какой-то знак, но видит лишь пустой потолок. Он опускает оружие и позволяет схватить себя. И когда его ведут прочь, он оглядывается через плечо, но все заслонено чужими спинами и тела Круппа не видно. Последнее, что сказал ему Крупп: «БЕГИ», но он так и не смог исполнить этот приказ. И вот что вышло.

Прости, приятель.

Мне очень жаль.

Йен Фридрих разворачивает плашки жалюзи и, растянув их ладонью, выглядывает наружу. Затем убирает руку, садится на табурет за кассой и дрожащей рукой подносит вейп к губам. Втянув в легкие вдвое больше дыма, чем обычно, он ждет, пока облако мангового пара проникнет в мозг. Сейчас он бы все отдал за настоящую, свернутую на конвейере, запакованную в пачку, разрушающую легкие сигарету. Самую крепкую из существующих. «Мальборо Красный» или «Лаки Страйк» без фильтра.

Какая страшная издевка судьбы – сидеть, курить последнюю сигарету, как приговоренный к смерти, и вместо того, чтобы наслаждаться нормальным табаком, сосать эту подделку. Он втягивает манговое облачко и медленно выдыхает его, наблюдая, как оно рассеивается в темноте «Пряжи и чаев Клементины»

Одноименная кошка цвета арахисового масла выгибается дугой и трется спиной о его ноги.

– Хочешь перекусить, Клемми? – Йен переворачивает пакет с лакомствами ручной работы для кошек и разбрасывает их по всему магазину. Клементина, изумившись такой щедрости, одаривает его долгим мяуканьем и приступает к пиршеству. – Лучше поспеши, детка.

Он опустошает картридж вейпа и загружает новый: мятный с шоколадной крошкой. Качает головой. Какой идиот придумал курить мороженое? И все же он втягивает огромное облако и, выдохнув его, следит за цепляющимся за потолок дымом. Снова качает головой. Это так нелепо – строить из себя обреченного крутого ублюдка, изготовившегося к последней битве, и при этом курить вейп с ароматизированным дымом. Увидь этот киношный троп проявившийся здесь внезапно Крупп, он бы подох от смеха. Возможно, и Ларк бы удостоил его кривой усмешки.

Он затягивается и улыбается в темноту, буквально слыша голос Круппа: «Встречать неминуемую гибель, посасывая какую-то USB-шку, – просто идиотизм!»

Ларк и Крупп. Интересно, что с ними сейчас? Возможно, им удалось выбраться из города. Ему нравится думать так о всех, кто исчез. Может, сейчас они мило сидят в закусочной «Финикия», обсуждая все то сумасшедшее дерьмо, что творится в Уоффорд-Фоллсе, и, как старинные завсегдатаи «Абажура», выдвигают кучу версий, что же происходит.

Но он знает, что гораздо более вероятно, что они закончили так же, как этот паренек из магазина вейпов. В куче аккуратно расчлененных тел, из которых зачем-то забрали отдельные части. Он поворачивается на своем стуле и снова бросает взгляд на Мейн-стрит. Она все там же: аккуратная пирамида, словно сметенная на обочину неизвестным уборщиком. Поверх груды конечностей лежит красная бейсболка с надписью «Supreme».

Напротив, через дорогу, слились воедино здания булочной и шоколадного магазина. Красные кирпичи пекарни и виниловый сайдинг цвета помадки на кондитерской словно соединены рукой какого-то великана – ребенка-переростка, который залез в игровой набор и слил вместе два заведения в Уоффорд-Фоллсе. Если, конечно, не обращать внимания, что в самом переосмыслении всего этого нет никакого насилия и разрушения. Все выглядит так, будто они просто решили собраться вместе и какое-то время посуществовать в одной точке пространства. Йена начинает подташнивать при одном взгляде на новое здание.

Квартиры на втором этаже, прямо над магазинами, горят двумерным огнем. Оконный кондиционер изрыгает темный дым. В окнах виднеются фигуры, рыдающие уже несколько часов. Они регулярно наклоняются почти горизонтально, параллельно улице, вытягиваются из окон и словно бы взаимодействуют с окружающим миром, перерабатывая некогда прочные элементы центра Уоффорд-Фоллса в какие-то нестабильные системы. Йен буквально загипнотизирован их видом, но стоит заставить себя опустить жалюзи и отгородиться от всего этого – и на него накатывает страх.

Именно тогда он вспоминает, что они сделали с парнем из магазина вейпов – прямо там, перед окном. Их было трое, тех тварей, что дергали длинными конечностями в каком-то подобии ритуального танца. Парень из магазина вейпов не кричал. Он просто стоял там, вытянувшись в столб, застыв в каком-то мирном трансе, пока эти твари подвергали его бескровной вивисекции.

– Что думаешь, Клемми? – спрашивает он. – Может, нам стоит попытаться сбежать? – Кошка жует угощение. – Нет? Я не против. Давай просто посидим тихо.

Он проводит пальцами по гладкому дереву винтажного кассового аппарата и вспоминает, как наткнулся на него у Мародера, когда только обставлял магазин.

– Ты тогда была крошечным котенком, – говорит он Клементине, прикладывается к вейпу и закрывает глаза.

Когда в девятом классе его, в наказание за непослушание, отправили жить на выселки разросшегося донельзя клана Фридрихов, он лежал в кровати на чердаке и представлял, как на весь Уоффорд-Фоллс обрушивается некая катастрофа. Что-то такое, отчего все его выходки стали бы совершенно малозначительными. Тогда, в четырнадцать, ему казалось, что эта катастрофа станет для него спасительной милостью. Он жаждал этого, как остальные дети жаждали последнего обновления для PlayStation, и даже в тетрадках для сочинений придумывал все более сложные сценарии. Вот поднимаются паводковые воды, а в них кишат большие белые акулы. По городу снуют толпы серийных убийц. Проносится торнадо, вырезающее все будто лезвиями.

«Ну вот ты все это и получил Йен. Ты идиот. То, о чем мечтал, – случилось, и это полный отстой».

Ужасный плач снаружи все усиливается. И звучит он весьма заразительно. У него самого начинают бежать слезы – хотя бы потому, что выбор, с которым он столкнулся, чертовски печален. В десятый раз он проверяет ящик под кассой. Старый револьвер «Магнум» дяди Берла – столь же винтажный, как и сама касса, – находится там же, где и всегда. Пользоваться им очень не хочется. Он предпочел бы просто сидеть здесь, курить и принять конец, каким бы он ни был – даже если он будет таким же, как у парня из магазина вейпов. Но что ждет Клементину? Что эти твари сделают с кошкой? Может, будет лучше, если они оба получат по пуле в лоб? «Р-раз, и оба побежим по радуге, да, Клемми?»

Он вздыхает, выпуская дым из ноздрей. Затем кладет вейп и берет пистолет. Клементина падает у его ног и начинает игриво кататься по полу.

Клементина – уличная кошка. Она вечно крутится у входа в магазин, приветствуя всех прохожих. Он уже давно перестал беспокоиться о том, что она сбежит. Теперь же ему бы очень хотелось иметь возможность вышвырнуть ее за дверь, чтобы она ушла. Но он знает, что Клемми просто сядет у порога и тогда, в конце концов, ему придется наблюдать, как эти твари придут за ней.

Может быть, они просто ее не заметят.

Может, они отрубят ей маленькие лапки.

Может быть все что угодно.

Он поднимает пистолет. Говоря о киношных тропах, дядя Берл обычно расставлял бутылки на заборе, по которым должны были стрелять Йен и его друзья. Крупп и Ларк постоянно мазали, и дядюшка Берл качал головой, сплевывая коричневые сгустки табака в грязь.

Завывающий хор становится громче. Порою всхлипывания звучат в унисон, сливаясь в единое целое, но потом вновь распадаются, расходясь в диссонанс. Держа пистолет в одной руке, он раздвигает жалюзи другой – и понимает, что смотрит прямо в сморщенную, заполненную зубами пасть.

С криком он отшатывается от окна, толкает табурет, и тот падает на пол, спугивая кошку. Йен наводит пистолет на окно. Мятный привкус во рту кажется горьким. Ему следовало сбежать час назад. Вот только парень из магазина вейпов именно это и пытался сделать – и Йен, увидев, какова его судьба, намертво застрял в городе.

– Ладно, Клемми, – говорит он, пытаясь разглядеть кошку в темной комнате. – Просто держись подальше от посторонних глаз.

В истинно кошачьей манере Клементина делает все наоборот. В тени полки, заставленной корзинами с клубками пряжи, скользит темное пятно.

– Оставайся на месте! – громко шепчет он.

Но Клементина продолжает скользить вперед – как-то быстро и странно. Йен трет глаза. Что-то не так. Клементина, оказавшись на верхней полке, рядом с дарджилингом, словно размывается в воздухе. Как ей вообще удалось забраться так высоко – и так быстро?

Медленно, осторожно он отступает от окна, все еще целясь в стекло, и оглядывается через плечо. Клементина стоит возле спиц и крючков для вязания. Секунду спустя она появляется у чайных диффузоров на полке со всяким безделушками – магнитами на холодильник, свечами ручной работы, записными книжками. В голове словно что-то сбоит. К горлу подкатывает тошнота, как будто вдруг сместился центр тяжести.

Йен разворачивается кругом, целясь в темноту магазина, но уже слишком поздно: потому что то движение, что он ловил краем глаза, – вовсе не Клементина.

Существо проявляется перед ним – и сердце начинает бешено колотиться. Затем снова замедляется. Йен начинает расслабляться, невольно задаваясь вопросом, как долго это существо находилось внутри магазина, следило ли оно все это время за тем, как он сидит, курит вейп и смотрит в окно. Плач незваного гостя сливается с хором его собратьев, стоящих за окном. Следующая мысль Йена: удалось ли Клементине спрятаться? Впрочем, это все уже не важно. Все будет хорошо.

С ним уже случалось нечто подобное, когда он понимал, что что-то происходит гораздо дольше, чем предполагало его осознание.

Существо, втянувшее в себя воплощение пряжи, скользит к нему. И внезапно, оглядываясь назад, он понимает, что ждал этого всю свою жизнь. Ну что ж. Это ведь больше не имеет никакого значения, верно?

Неясное движение, легкий рывок за запястье. Пистолет падает на пол. Спина хрустит, и Йен выпрямляется, со светлой душой приветствуя своего незваного гостя.

– Ты любопытный маленький самородок. – Гриффин Бельмонт опускается на колени, чтобы рассмотреть Рианну.

Его сестра Хелена безразлично смешивает напитки. В бокалах с золотой оправой плещется жидкость оттенков осени. Движения вялые и одурманенные.

Ларк оцепенело смотрит на них. В голове раз за разом проматывается один и тот же двухсекундный ролик с Круппом: выстрел, булькающий выкрик «Беги!», окровавленная челюсть. И все это снова, и снова, и снова…

Их провели через лабиринт неземных наслаждений, босхианскую зону плохих энергий, завели в лифт и явили Бельмонтам, приведя их в огромное подземное помещение. Помощники Гамли, веером растянувшись за спиной пленников, держат их под прицелом. Стена напротив – единый огромный плоский экран.

Ларк не может понять, то ли душу его начинает окутывать проснувшаяся грозовая туча горя, то ли он прочувствовал эманации ужасных испарений, витающих в галереях, – он содрогается, увядшие монолиты, какие-то кошмары, воплощение кастрации в бесплодной пустыне, – но происходящее на экране вводит его в состояние, близкое к трансу. Беспилотник транслирует вид на скульптуру на Хребте.

– Пошел на хер, – цедит Рианна.

Ларк смутно осознает, что на лице Гриффина расплывается широкая улыбка.

– Какая отвратительная кроха! Ничего, у нас будет время тобой заняться.

Рианна словно слабеет. Ларк чувствует, как ее покидает всякая надежда. Восемь лет томиться в плену, почувствовать воздух свободы – и опять попасть в клетку.

На экране возникает сбой, проходит волна искаженных пикселей. Объектив дрона чуть дрожит, затем изображение выравнивается. Ларк делает резкий вдох. Там, на плато, расположились три существа, которые появились, когда он закончил «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса». Асимметрия в их облике стала еще ощутимее. Придатки с одной стороны короче, чем с другой. Осанка прямая, гуманоидная – а одно из полушарий головы обвисло. Они двигаются легко и уверенно. Сам не зная почему, Ларк вспоминает о стажерах на ферме Херста, ухаживающих за животными, подвергнутыми вивисекции.

Хелена выпивает полбокала и обращает внимание на Ларка.

– Привет, Питер, – говорит она. От ее голоса у него мурашки бегут по коже. – Рада наконец с тобой познакомиться. Мы с братом уже длительное время активно поддерживаем твою работу. – Она замолкает, чтобы допить бокал. – Однако, если говорить честно, не думаю, что ты когда-нибудь превзойдешь свою «Цитадель». Мы сейчас ведем переговоры о приобретении этой серии.

– «Арт-форум» полностью с тобой согласен. – говорит Аша. – Но лично я думаю, что это чушь собачья. Его творчество развивалось урывками. Его талант не изящно изменяется со временем, как это происходит у иных, менее интересных художников, а следует по своего рода неровному пути к новой чувствительности. Так что, как сказала Рианна, пошла на хер.

Гриффин встает.

– Рианна. – Хелена, вскидывает голову, уставившись куда-то вдаль. – Рианна. – Гриффин что-то шепчет ей на ухо. Ее глаза сужаются. Затем она кивает. – Как ты стала такой?

– Я ждала восемь лет, чтобы сказать вам это, – говорит Рианна. – Вы оба – гигантские куски дерьма.

Гриффин смеется:

– У тебя было целых восемь лет, чтобы что-то придумать, и ты только и можешь, что назвать нас кусками дерьма?

– Гигантскими, – уточняет Хелена.

– Почему моя жизнь стоит меньше твоей? – выплевывает Рианна.

– Ты серьезно спрашиваешь? – хмурится Гриффин. – Ты была посредственной кантри-певичкой и мурлыкала что-то о джинсах, насколько я помню. – Его буквально передергивает.

– Крупп любил эту песню, – говорит Ларк. Его мысли возвращаются к внезапной гибели Круппа, и он с трудом сдерживается от того, чтобы не позволить ярости Пропавшего года направить его прямо на Бельмонтов, превратив в вихрь из кулаков и ударов. Интересно, им уже сообщили о смерти Гамли? Вероятно, они и так это знают. Может, даже видели по своему персональному телевидению. Но если даже и так, вида они не подают.

– Ты срезала мне лицо, – говорит Рианна. – Знаешь, каково это?

– О боже, нет… – вздыхает Гриффин.

– Я сожалею об этом. – Голос Хелены звучит хрипло и бархатисто. – Действительно. Но этого требовал ритуал. – Она вновь возвращается к своим бокалам, пипеткам и миксерам.

– Я перенесла все эти страдания, – Рианна покачивается на тонких конечностях, – лишь потому, что вы двое не были достаточно хороши, чтобы сделать то, чего от вас так ждал ваш папочка.

Гриффин смеется:

– Думаешь, нас никогда раньше не преследовали призраки? Или считаешь, что способна задеть нас за живое, заставить нас пересмотреть свои взгляды, когда все уже почти завершено? Я с умешкой смотрю на твои дикие представления о совести с высоты нескольких веков, дитя мое.

Внимание Ларка привлекает какое-то движение на экране. Существа, действуя все так же гипнотически, синхронно приближаются к скульптуре и начинают возиться рядом с ней.

– Увеличьте, пожалуйста. – Гриффин обращается в пустоту комнаты, но объектив дрона тут же выхватывает скульптуру крупным планом, и Бельмонт восхищенно хлопает в ладоши: – Очаровательно! Питер, спасибо тебе за то, что ты зашел так далеко, но эмергенты сами смогли завершить начатое.

Ларк чувствует, как в животе стягивается ледяной узел.

Эмергенты, порхая с уверенной грацией, аккуратно кладут отрубленные конечности на облепленные мухами пласты говядины. Одно из существ осторожно устанавливает чью-то срезанную ниже колена ногу прямо на коровий глаз.

Эмергенты достраивают каркас с методичным упорством сборочной линии. Создают коллекцию из свежесобранных фрагментов жителей Уоффорд-Фоллса, прикрепляя их к стойкам и опорным балкам скульптуры туго натянутыми внутренностями.

Ашу тошнит. Рвота забрызгивает пол.

Из теней появляется служитель с ведром и шваброй – тот же самый, что смывал блевоту Ларка с подъездной дорожки возле особняка.

Хелена пьет из бокала на длинной ножке сияющую белую жидкость. Затем она садится на пол, прямо напротив Рианны, и пристально смотрит на нее. Реснички Рианны дрожат.

– Мне очень жаль, – говорит Хелена. – Мне сложно все это осознать, и потому первое, что я чувствую, это отсутствие сожаления. Словно я пытаюсь осознать какую-то концепцию, а там лишь пустота. – Она говорит медленно, тщательно обдумывая каждое слово. – Но когда я отстраняюсь и смотрю на это под другим углом – имею в виду на все то, что я делала с людьми, что я сделала с тобой, и Лейфом, и со всеми остальными, – в этом что-то есть. – Она отводит взгляд, глубоко погрузившись в раздумья. – Мне совершенно не грустно. Но я понимаю, что, если бы кто-то сделал это со мной или с кем-то, кого я любила, я была бы расстроена. Я не социопатка. Нет, я ею, конечно, была. Но сейчас я не такая.

– Ради всего святого, сестренка, пожалуйста, заткнись. – Гриффин протягивает руку и помогает ей подняться на ноги. – Почему бы тебе не пойти вздремнуть?

– Почему бы тебе не пойти вздремнуть?

– Потому что кто-то должен закончить то, что мы начали. – Он переводит взгляд с Аши на Ларка. – Так что, почему бы нам всем не заняться своими делами?

Ларк чувствует, как ему в спину упирается холодная сталь пистолета. Его выводят из комнаты, но он все смотрит на экран. Достроенная эмергентами скульптура выросла вдвое. Людские бедра, предплечья, ступни, кисти рук переплетены точно и целеустремленно. И теперь на краю кадра наметилось некое движение.

Арабский конь Джейми-Линн. Ее драгоценный конь неестественно и неподвижно стоит на краю утеса. Ветер треплет тонкие пряди гривы.

Он наблюдает за тем, как растет скульптура.

Что лежит за пределами отчаяния?

Большой Том Ларкин рисует акрилом вертикально уходящую вниз линию и отступает назад, проверяя, правильно ли она выписана. Лицо его дочери на картине обретает форму, прорезается намек на скулы, а глаза, хоть и смотрят рассеянно, уже полностью закончены. Он всегда начинает с глаз. Так хочет Бетси. Чтобы она могла смотреть, как он рисует.

Но что лежит за пределами отчаяния?

Большой Том пожимает плечами и взмахивает кисточкой, растушевывая свисающие кончики ее вьющихся волос. Возможно, надежда. Если ты сможешь бросить камень с такой силой, что он обогнет земной шар и попадет тебе прямо по затылку, – значит, ты знаешь, как далеко нужно зайти в своем отчаянии, чтобы обрести надежду. Ты будешь идти вниз и вниз, пока «вниз» не превратится в «вверх».

Его рука механически перемещается от палитры к холсту и обратно.

Отчаяние. Надежда. Все, что между ними. Впрочем, ему все равно.

Снизу доносятся какие-то звуки, и он вспоминает, что недавно к нему приходил сын. Это могло быть как несколько дней назад, так и несколько месяцев. А может, это вообще был сон? Кажется, они говорили о прошлом, но этого прошлого он не может вспомнить. Да, это был сон.

С его сыном был кто-то еще. И все они говорили лишь о том, что было и ушло. Должно быть, это был сон. Он ведь не разговаривает с сыном. Тем более о прошлом.

Тонкой кистью он растушевывает тень на шее дочери, постепенно переходя на стену за ее головой. Когда ты рисуешь, нужно создать небольшое неестественное смешение света и темноты. Пусть это нереально, но придает картине некую утонченность. Большой Том пока еще только учится, пока еще только пытается быть таким, каким хочет видеть его Бетси.

Теперь звуки доносятся из дверного проема позади него. Рыдание. Медленное, размеренное рыдание – так могут плакать в старой пьесе. Большой Том усердно трудится, рисуя и перерисовывая лоб Бетси. В конце концов, он откладывает кисть и оборачивается.

– Привет, Бетси, – говорит он.

Его дочь здесь. Ее лицо сияет и переливается красками, сошедшими разом со всех картин, висящих на стенах его студии, которая раньше была ее спальней. Все его эксперименты, его достижения представлены перед ним: кубистические глаза, импрессионистский рот, абстракционистские волосы, пуантилистский лоб. Она, рыдая, движется к нему, и при ее приближении он просто теряется. Как и всегда.

Гриффин Бельмонт открывает массивную, богато украшенную дверь, и из-за нее вырывается порыв холодного воздуха. «Горного», – подбирает правильное слово Ларк. Он несет нотки сосны, грязи, воды. Как будто ты снова оказался на Хребте. Пистолет служителя упирается в спину, заставляя сделать шаг внутрь. Аша прижимает Рианну к груди. На стекле играют пестрые полосы света.

Камера, которую он видел до этого только на фотографиях, чуть размыта – словно нарисована размазанной пастелью. Он идет по комнате, и ему кажется, что она нереальна, будто бы вырвана из иного мира. Да и вообще создана для какой-то всемирной выставки самых масштабых пейзажей. Высоко вверху тускло пульсирует подобие потолка.

– Так много серого. – Аша смотрит на пол, разглядывая все эти градиенты: сланец, графит, свинец. Она делает шаг – и за ногой тянутся водянистые пряди: среди серых струек тускло поблескивают синие искры. – О! – Под воздействием поверхностного напряжения струя растягивается до тонкой филигранной нити и разрывается. Туфля шлепается обратно на пол. Или, точнее сказать, тонет в полу. От ноги расходятся маслянистые круги.

Ларка толкают в спину, и он идет вперед. Ноги погружаются в воду – пусть и не глубоко, но какие-то водовороты и завихрения видны. Ларк начинает догадываться: он идет по пропитавшей весь пол камеры фреске. Постепенно он начинает понимать, что здесь изображено: водопад – без начала и конца, без верха, и низа; кажется, что даже гравитация здесь пропущена через некую призму. По краям взбивается пена. Часть завихрений вьется вокруг крошечных цветных пузырьков, и ему даже вглядываться не надо, чтоб понять, что это искажения, вырезанные из картин Бетси. От них исходит знакомый поток болезненной энергии, вызывающей какие-то мимолетные приходящие и уходящие реакции, возникающие, когда он смотрит на иные картины, обычные картины, картины, не имеющие над ним власти.

– Яйца Кэдбери, – тихо говорит он, когда они приближаются к искажению, выдранному с «Маленького оленя»: рог, разрастающийся на девять точек – по одной на каждую стрелу, в автопортрете-гибриде. Благоухающее воспоминанием из детства, погруженное в океан искажение чуть колышется в воде. При взгляде на рога всплывает воспоминание, как они прятались в шкафу в комнате для гостей, делясь лакомством, украденным из магазина на углу.

Он вдруг словно погружается в зияющую бездну, которая не имеет ничего общего с камерой. Осознает бесконечную тайну своей сестры, ее загадочной души, кутающуюся в ветровку и прячущуюся под воротник.

– Конфеты из лакрицы, – вдруг говорит Аша, завороженно глядя на обрывок картины, парящий прямо под поверхностью. Сначала Ларк поражен ее словами, но потом понимает, что искажения действуют не только на него. – Марки «Good & Plenty», «Добро и изобилие». Жюстина их обожает, – продолжает Аша, пока они все идут и идут. – Я всегда смеюсь над ней, говорю, что ей же не восемьдесят шесть. Но когда мы их делим между собой, я ей говорю, что я добрая, а она изобильная. Это очень важно.

– Халапеньо во фритюре, – говорит Рианна. – Я вижу именно их. Мы с кузинами их ели в закусочной. И это лучшее, что у меня было. – Они все шлепают по воде бесконечного водопада. Здесь могла бы поместиться целая арена, один из тех южноамериканских футбольных стадионов, на которых вмещается по полстраны.

– Странно так говорить о человеке, рисующем подделки, – говорит Аша, – но твоя сестра настоящий оригинал.

Она не пытается дать профессиональную оценку, никого не раздевает глазами – хотя для Аши это было бы обычным делом. Сейчас в ее голосе звучит лишь благоговейный трепет, который в присутствии необъяснимого может почувствовать каждый.

– Жаль, что я не привез ее в город, – говорит Ларк. – Ты бы тогда могла познакомиться с нами обоими, а не только со мной. Мне бы хотелось…

Из тумана и тени, царящих в центре комнаты, выплывает скорчившая фигура, и он обрывает фразу на полуслове.

– Бетси! – Забыв, что в спину упирается пистолет, он бежит к ней.

Мертвый Крупп – где-то сзади.

А Бетси, живая, впереди.

Он бежит, и ноги скользят по воде, почти ее не касаясь, совсем как на фотографии Картье Брессона*, где над лужей застыл человеческий силуэт.

Он мчится меж искажений, разбрызгивая ртутно-скользкие кляксы сине-серой краски. Фотореалистичный узел из «Влюбленных». Подружка Слендермена Кэссета. Вызывающий зависть фрагмент башен де Чирико. Подшучивание над О’Кифф.

В конце концов, он наконец добирается до нее: Бетси стоит на коленях и медленно волочет кисть по воде. Ему осталось сделать всего несколько шагов – она поднимает взгляд, и он чувствует, как у него разбивается сердце: на лице у сестры лишь беспомощная, безнадежная сосредоточенность. И она не прекращает рисовать ни на миг. Кажется, что вода сама собой расцветает в кильватере кисти, пробирающейся сквозь бесконечный поток водопада.

– О боже мой… – Он наклоняется и целует ее в лоб. – О боже, Бетси.

– Я соскучилась по тебе, – говорит она.

– Я тоже безумно соскучился.

Она вновь возвращается к картине.

– Я не могу остановиться. Мне кажется, что я застряла здесь навсегда. Извини.

На мгновение все становится неважным – все эти Бельмонты, служители, даже это ужасное место. Есть только Ларк и Бетси – и они снова вместе. И, даже находясь здесь и сейчас, он все равно чувствует легкость и полную свободу: как будто рванулся к краю Хребта и прыгнул с обрыва – и вдруг обнаружил, что не падает. Он просто висит в воздухе, подвешенный навечно.

– Ты тоже извини.

– За что? – Она тащит кисть через водопад, чуть поворачивая руку, немного вращая запястьем – так, что кажется, будто у нее в руке нет ни единой косточки. Но ей все-таки удается поднять на него глаза. – Это прекрасное ощущение.

Грозовая туча тоски словно взрывается внутри.

– О Бетси!

Внезапно он чуть не задыхается от вони: пахнет гнилью и плесенью. Он поворачивается и видит, как через дверь входят двое послушников, несущих простой деревянный стул. Судя по всему, Гриффин и нетвердо стоящая на ногах Хелена как раз ждут того, кто сидит на нем: худощавое создание, закутанное в грубое шерстяное одеяло. На голове – черная широкополая шляпа, полностью скрывающая лицо. Прислужники ставят стул прямо над одним из крошечных водоворотов и, склонив головы и сложив руки на груди, почтительно отступают назад. Ларк невольно задается вопросом, какое из искажений, созданных Бетси, находится в водовороте, над которым стоит стул.

Камера словно сжимается. На него нахлестывает дикая клаустрофобия, продирающая морозом по коже. Он даже оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что стены не начали сдвигаться, обрастая изнутри мусором, – но они окутаны туманом. Ларк поднимает глаза к потолку, на котором все так же струятся дымные потоки, и почти что чувствует, как тот нависает над головой, готовясь обрушиться в любой момент.

– Боже мой… – Аша нащупывает его руку. – Ты тоже это чувствуешь?

– Ага. – Он изо всех сил стискивает ее ладонь.

Рианна дрожит:

– Кажется, нам пиздец.

Скорчившись над фреской, будто бы даже сложившись в нее, Бетси продолжает писать картину все с той же методичной быстротой преданного делу монаха, склонившегося над ценной рукописью.

Гриффин встает позади фигуры в кресле и осторожно снимает с нее одеяло и шляпу. И по мере того, как спадает покрывало, зловоние становится все более невыносимым – теперь к запахам добавляется вонь прокисших старых простыней, лежащих на грязной кровати. Перед Ларком раскрывается запекшаяся гниль проведенных в неподвижности столетий, распахивается саркофаг, в котором заключен воздух мира, который даже вообразить себе невозможно. Застарелая грусть, возникающая, когда открываешь капсулу времени и обнаруживаешь лишь пустоту и стойкий запах гниения.

Ашу снова тошнит, но рвать ей больше нечем. А Ларка мутит так, что даже слабость накатывает. На шее сзади выступил холодный липкий пот.

Гриффин осторожно разматывает полуистлевший шарф, обернутый вокруг шеи и головы фигуры наподобие бинта. На фреске оседает пыль, в странных потоках кружатся крошечные мерцающие пылинки.

Наконец, становится понятно, что на кресле сидит мужская фигура – и Ларк с трудом борется с желанием отвести взгляд.

– Мариус ван Лиман, – говорит Аша.

– Этого не может быть, – выдыхает Ларк. Но сомнений быть не может.

Мариус ван Лиман, повешенный на Хребте в 1751 году, медленно поднимается со своего стула. Служители безо всяких эмоций смотрят на него, и Ларк невольно задумывается, какие же ужасы они привыкли видеть, находясь в этом месте.

Ван Лиман делает глубокий довольный вздох – так может вздыхать человек, погружающийся после долгого тяжелого дня в горячую ванну. Голая плоть покойника – странного, серовато-бледного цвета, как мясо, уже начинающее протухать. И все же он не разлагается. Что бы ни связывало его плоть воедино, справляется он с этим великолепно. Запавшие глаза ван Лимана встречаются со взглядом Бетси, на миг отвлекшейся от картины.

– Великолепная работа. – В его голосе слышится шелест иссохших крыльев, трущихся о хитиновый панцирь. Многозначительный взгляд, оживленный пламенной похотью, перебегает с Бетси на Ларка. – Дети мои.

Губы Гриффина дергаются в немой ярости – какое пренебрежение! Хелена отворачивается и скрещивает руки на животе.

Мгновение спустя за голосом ван Лимана следует его дыхание, принося вслед за собой странную, диковинную атмосферу. Ларк словно бы оказывается в коконе многовековой вони из его рта, безумного зловония, несравнимого с ранее прорывавшимся запахом, – и эта вонь несет с собой воспоминание о нестерпимой жажде ван Лимана. Ноздри обжигает резкий уксусный запах, проникающий прямо в череп.

Между глазами словно узел завязывается – и он кричит от нестерпимой боли. А та все усиливается, как будто прямо в голову заползло и отложило яйца ужасное извивающееся насекомое. И вылупиться из этих яиц должно лишь одно – ужасное понимание уничтоженной и ожесточенной души ван Лимана.

Ларк сгибается пополам, впившись влажными глазами в фреску под ногами. Вокруг уже произошло столько необъяснимого, но ни к чему подобному он не был готов. Он привык, что центром отсчета для существующей системы координат всегда будет человек, – а сейчас он словно попал в ядовитый поток из нечистых ран, открытых язв, грызущих их личинок, ужасных медицинских практик восемнадцатого века, в болезненном потоке струящихся по камере. Изо рта течет слюна. Он, хватаясь за руку Аши, изо всех сил пытается устоять на ногах, удержаться под натиском покойника, живым явившимся в этот мир.

– Порченый, – говорит Бетси, продолжая рисовать великолепные волны, украшенные белыми гребнями пены.

Рианна, крепко прижатая к животу Аши, начинает бормотать какую-то молитву.

Аша начинает плакать. Ларк слышит, как она снова и снова повторяет имя Жюстины.

Ему наконец удается поднять глаза – и он видит, как ван Лиман опускается на узловатые колени. Вода заливает голени. Видны лишь скорбные серые круги его пяток.

– Отец! – Гриффин бросается к ван Лиману. Хелена, все так же томно покачиваясь и чуть отводя глаза, остается на месте. Ван Лиман с неожиданной силой вскидывает руку, изо рта вырывается шипение – и Гриффин замирает.

А ван Лиман сгибается в поясе и припадает губами к фреске, жадно глотая и смакуя воду, созданную Бетси. От него исходит волна чистого восторга. Сквозь стойкую вонь доносятся стоны. Приглушенные крики заходящихся в экстазе людей.

Ларк с отчаянием смотрит, как ван Лиман поглощает шедевр Бетси, впитывает весь итог работы ее жизни. Воскресший покойник дрожит и корчится, как рыгающая шерстью кошка. И с каждым глотком воздух в камере становится все грязнее. Бетси стонет, кисть погружается в смятую фреску. Ларк, с трудом удерживаясь на ногах от нахлестывающих волн тошноты, бредет к сестре и кладет руку ей на спину. С губ Бетси срывается горестное причитание.

Касаясь ладонью костлявой спины, Ларк чувствует, как ее тело начинает съеживаться по мере того, как ван Лиман черпает силы из ее работы, – даже кожа натягивается на костях.

Все так же, не отходя от сестры, Ларк поворачивает голову. Камера с легким щелчком встает на место на долю секунды позже, чем это должно быть. Гриффин наблюдает за ван Лиманом со смесью бессилия и отвращения.

– Возьми меня! – кричит Ларк. – Возьми меня вместо нее, ублюдок!

Гриффин бросает на него мимолетный взгляд:

– Ты выполнил свою часть работы.

Ван Лиман медленно отрывает голову от фрески. Изо рта текут потоки воды, спадая на тощую грудь. Кожа утратила прогорклый блеск. Он даже обрел некую мясистость. Глаза – пронзают насквозь. Ужасное дыхание заражает воздух приторными сладкими миазмами.

Нечто, скрытое в воздухе, поднимает ван Лимана на ноги, а затем – все выше и выше, вытаскивает его из воды: болтающиеся ноги зависают на фут над поверхностью водопада, будто он подвешен на невидимом шнуре.

Хелена задыхается и брызжет слюной. Гриффин начинает отворачиваться, замирает и медленно поворачивается обратно – будто преодолевая огромное сопротивление. Бледный, измученный, он не отводит напряженного взгляда от отца… А голова Мариуса ван Лимана вдруг резко наклоняется набок – так, что ломается шея, и он безвольно повисает над водоворотом с затонувшим в нем искажением.

Тело все еще раскачивается на невидимой веревке, а морщинистый рот Мариуса ван Лимана вдруг открывается. Зубы похожи на зазубренные куски засохшего дерева. Острые желтые глаза останавливаются на Ларке и Бетси.

Потрескавшиеся губы растягиваются в усмешке.

Первой приходит в себя Хелена. Похоже, добравшись до Гриффина, она уже успела протрезветь. Она медленно обходит повешенного, старательно держась подальше от ухмыляющегося покойника. Ларк вновь и вновь пытается выцепить взглядом веревку, на которой должен висеть ван Лиман, но там ничего нет. Ему кажется, что он на грани сумасшествия. Ван Лиман все так же держит Ларка и Бетси в поле зрения своих волчьих глаз – и сейчас, обнажая прогорклые зубы, вися за гранью жизни и смерти, буквально пышет нечеловеческим восторгом.

Хелена с безумно яростным, ничем не сдерживаемым гневом набрасывается на брата:

– Я говорила тебе, что это полный пиздец, но ты не слушал!

Гриффин стоит совершенно прямо и неподвижно. У ног его плещется фреска.

– Хелена, – говорит он, сглотнув комок и не отводя глаз от повешенного, – сейчас не время.

Хелена следит за его взглядом, смотрит на ван Лимана, а затем вновь резко оборачивается к брату:

– Ты имеешь в виду, в присутствии этого? Конечно, нельзя же, чтоб эта мерзость оскорбилась.

– Пошла на хер, – тихо говорит он.

– Что? – Хелена прикладывает ладонь чашечкой к уху.

Он делает шаг к ней – и сестра отступает: нога скользит по фреске, краска стекает по обуви.

– Я сказал, пошла на хер. Ты прекрасно поприветствовала отца. Просто классно.

Хелена безрадостно смеется:

– Несчастный ублюдок. Ты действительно думаешь, что эта тварь – наш отец?

Гриффин сжимает кулаки:

– Конечно, это отец. Кем он еще может быть? Думаешь, по какому-то невероятному стечению обстоятельств мы вернули кого-то другого?

– Да! – Хелена кричит так, как будто это очевидно. – Бога Петли!

– Это наш отец, тупая сука!

– Посмотри на него! – визжит Хелена, тыча пальцем в сторону радостно раскачивающегося повешенного. – Он похож на человека, который оставлял у наших кроватей рисуночки, пока мы спали?

– Конечно, нет! Это было двести пятьдесят лет назад! Чего ты ждала?

– Чего-то, что покажет, что мы все делали не зря! И уж точно не такого монстра!

Ларк обеими руками поддерживает сестру, а та все продолжает что-то слабо бормотать себе под нос. Ее руки свисают столь же безвольно, как и зловонная плоть ван Лимана.

Гриффин берет Хелену за плечи и впивается взглядом ей в глаза:

– Не притворяйся, что тебе это не нравилось, сестренка.

Хелена пытается вырваться из хватки брата, а Рианна вдруг окликает Ашу:

– Эй, Аша. Поставь меня на пол.

Аша опускается на колени и осторожно ставит Рианну на фреску – так ребенок запускает в пруд игрушечную лодку.

Гриффин целеустремленно бросается к ван Лиману, высоко вздымая ноги и разбрызгивая воду.

– Скажи ей, отец! – кричит он. – Скажи ей, кто ты. Сейчас, когда все уже почти закончено, Хелена требует подтверждения.

– Гриффин, – говорит Хелена, – будь осторожен.

Но брат бросает на нее полный отвращения взгляд и кидается вперед. Ларк неотрывно следит за перемещениями по комнате Бельмонтов и их слуг, кружащих по периметру. А Рианна и вовсе барахтается в воде, взбивая ресничками ее поверхность в пену, стараясь удержаться на плаву.

– Что ты делаешь?

– Вытаскиваю вас отсюда, чтобы ты мог разнести эту скульптуру вдребезги, сжечь ее дотла, засыпать землю солью и убедиться, что на ее месте построят какую-нибудь глупую фигню вроде «Чипотле». – Она на миг замолкает. – Сто лет в этой гребаной кафешке не была.

– Подожди, – пытается остановить ее Ларк, но слишком поздно – она уже удаляется прочь. Он восхищен, сколь нелюбезны и беспокойны ее движения, когда она движется к Бельмонтам.

– Когда выйдешь отсюда, – говорит она, – сделай так, чтобы это все было не зря, ладно?

И, поднимая брызги, она плывет вперед.

Аша опускается на колени рядом с Ларком, помогая ему поддерживать под голову лежащую навзничь Бетси. Кожа на лице девушки трескается на скулах, плоть натягивается, как термоусадочная пленка, и тонкие рваные раны расширяются. Ее глаза, дикие и невидящие, ищут Ларка.

– Останься со мной, – молит ее Ларк, судорожно пытаясь свести края ран, чтобы те не расползались, как трещины, но Бетси все глубже погружается в то лихорадочное состояние, которое раньше на несколько дней выводило отца из себя. Ее перепачканные серой краской очки запотели. Краем глаза Ларк видит, как Рианна прокладывает путь через нарисованный водопад. Один из служителей держит ее на мушке.

– Гриффин! – кричит Хелена – ее брат уже добрался к повешенному. – Перестань пытаться что-то доказать! Отойди от этого!

– Отец, прошу, покажи ей! – умоляет он. – Хелене всегда все надо видеть своими глазами. Покажи ей, что оно того стоило.

Повешенный дергается, как будто какой-то невидимый кукловод теребит незримую веревку. Ларка захлестывает новая волна зловония, обжигающего легкие, и он закашливается.

Сломанная шея ван Лимана резко выпрямляется. Не отводя глаз от Бетси и Ларка, он вскидывает висевшую до этого безвольно руку. Хрустят суставы, а пальцы, жесткие и похожие на когти, смыкаются на шее Гриффина.

– Сделайте что-нибудь! – не выдерживает Хелена.

Служители начинают неуверенно переглядываться.

Ван Лиман вздыхает от удовольствия. По камере разносится уксусная вонь. Гриффин отчаянно и совершенно бесполезно бьет по бледным, похожим на толстых личинок, пальцам, сжимающим его горло. Ван Лиман медленно поднимает вторую руку – раздается новая серия потрескиваний, – ладонь движется к голове Гриффина, словно он хочет погладить его по щеке. Сын пытается сказать хоть слово, но может лишь сдавленно хрипеть. Несмотря на весь свой страх и ненависть, Ларк не может не заметить в глазах Гриффина неверие, полное непонимание предательства отца. Ларк не испытывает к похитителю Бетси ни малейшей симпатии, но он может сказать, что тот любил отца, хотя и непонятно, как это вообще возможно. Большой палец нежно скользит к глазу Гриффина. Ларк, все так же обнимая Бетси, понимает, что не может отвести взгляда.

Ван Лиман все так же не сводит взора с Ларка и Бетси. На губах все та же усмешка.

Ларк уже почти готов, что палец ван Лимана вонзится в мягкий шарик широко раскрытого, недоверчиво глядящего глаза – это какое-то безумие! – но бледно-коричневый палец, еще недавно обвисший бесполезным отростком, вдруг скользит вниз от глаза Гриффина и замирает чуть пониже скулы.

А затем начинает вдавливаться внутрь. Без усилий, словно ван Лиман касается куска глины, большой палец входит в плоть Гриффина. Кожа прорывается, как натянутый тент палатки, и кости под ней разлетаются вдребезги. Палец все глубже входит в лицо Гриффина. Ларк видит, как исчезает один сустав, затем второй. Хелена кричит, пиная ногой расплескивающуюся в разные стороны воду и забрызгивая краской бледный торс ван Лимана. Мучительный крик Гриффина вырывается из разодранной трахеи шквалом хрипов – так может рыдать какой-то деревянный духовой инструмент, в который дуют вразнобой.

Большой палец исчезает внутри внезапно ставшей вогнутой и однобокой головы Гриффина. Челюсть Бельмонта сдвигается набок. А вслед за этим остальные пальцы ван Лимана прокладывают путь от виска Гриффина к уху.

– Нет, нет, нет, – жалобно скулит Хелена, отступая назад, падая, скользя по фреске. – Помогите ему! – кричит она служителям.

Ларк впервые видит, чтобы те – по крайней мере, двое из трех – проявили нечто похожее на страх. А третий меж тем продолжает целиться в удаляющуюся от Ларка, Бетси и Аши Рианну.

И в этот миг ладонь ван Лимана сжимается на расплющенных плоти и костях, которые еще недавно были головой Гриффина. Тело с мягким всплеском соскальзывает со сжатого кулака. Ван Лиман разжимает руку, и на труп капает кашица из крови и осколков костей.

Двое служителей, не сговариваясь, решают, что сейчас самое время убраться на хрен отсюда, и кидаются через всю комнату к выходу.

– Кто ты? – Хелена кричит ван Лиману. Она все пытается встать, но поскальзывается и снова падает.

С лица ван Лимана исчезает ухмылка.

– Жизнь грядущего мира, – несмотря на сломанную при повешении гортань, говорит он совершенно ясно.

А затем исчезает. В одно мгновение, полностью и бесповоротно. Зловоние угасает, унесшись из камеры вместе с Ван Лиманом. Ларк смотрит на то место, где мгновение назад висел в воздухе человек, оглядывается по сторонам, рассматривая темные углы камеры, вглядываясь в вечный мрак, который мешает почувствовать размер помещения. Водопад бурлит, его живая, дышащая и в то же время сценическая плоскостность напоминает о пожарах в центре Уоффорд-Фоллса и в окнах брошенного школьного автобуса. Это словно картины, вторгающиеся в реальность. Сошедшие в мир картины Эдварда Хоппера, где все не то, чем кажется.

Голова Бетси мотается из стороны в сторону.

Он кладет руку ей на лоб:

– Шшш. Все в порядке.

Сколько раз он говорил ей это, когда у нее поднималась температура? А потом грел суп в пустой кухне, когда отец уходил, не оставляя даже записки.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спрашивает у Хелены оставшийся служитель. Дисциплина. Субординация. Верность до конца.

Забрызганная краской Хелена сидит прямо на фреске, переводя ошеломленный взгляд с покачивающейся на воде Рианны на Ларка с Ашей.

– Не знаю, – устало говорит она. – Как насчет того, чтобы просто их убить?

Служитель направляет пистолет на Ларка.

– Мы все можем просто отсюда уйти, – пытается убедить его Ларк, одновременно стараясь заслонить рукой Бетси – как будто это убережет ее от выстрела.

– Заткнись, – откликается тот.

– У вас все рухнуло, – взывает он к голосу разума. – Гамли мертв. Гриффин мертв. Ты можешь просто уйти.

– Тебе нет смысла нас убивать, – соглашается Аша.

– А разве нужен смысл? – Он подходит к Ларку. Пистолет все так же направлен на него.

– Эй, Лейф! – вдруг кричит Рианна.

– Тихо, – рявкает служитель.

– Нас здесь больше никто не держит, кроме этих придурков! – продолжает звать невидимого Лейфа Рианна. – Пойдем поедим в «Чипотле», помнишь, что такое «Чипотле»?

Служитель разворачивается, целясь в Рианну:

– Я сказал, заткнись на хер.

– Пристрели их! – кричит Хелена.

– Куриное буррито! – Риана повышает голос. – Ты и я, Лейф! Пошли поедим! Чипсы и гуакамоле! Газировка от пуза! Пусть все эти мудаки идут на хер!

– Пристрели ее немедленно!

Выстрел разносит Рианну на куски. Зубастый сгусток падает в воду, превращаясь обратно в тот странный предмет, что держала женщина в красном.

Аша кричит.

В воздухе что-то резко смещается.

Вылетевшая из тени, пляшущей у края помещения, вызывающе нечеловеческая конечность, возможно, когда-то бывшая рукой, обвивается вокруг служителя, как удав. Лейф, – понимает Ларк. Охранник бьется и извивается в его хватке, пистолет падает в воду. Сегментированная конечность сжимается – и под аккуратно отглаженными брюками цвета хаки и застегнутой на все пуговицы рубашкой раскрываются многочисленные алые раны. Внутренности, выдавленные, как зубная паста, темными пятнами расползаются по одежде. По комнате течет запах дерьма – охраннику выдавили кишки. Ларк задерживает дыхание. Служитель бессильно пучит глаза, но в следующий миг голова опускается, а тело обмякает.

Осколки Рианны мягко покачиваются на фреске и уплывают прочь. Конечность ускользает обратно в тень.

Ларк зачерпывает ладонью воду из фрески и льет ее на раны на лице Бетси.

– Я вытащу тебя отсюда.

Ее веки трепещут. А губы что-то шепчут.

– Что? – Ларк наклоняется к ней.

– Она сказала, что Рианна свободна, – говорит Аша.

Ларк приглаживает влажные от пота волосы.

– Откуда ты знаешь?

– Я ее больше не слышу.

Нежно, насколько это только возможно, Ларк поднимает сестру на ноги, и та приваливается плечом к нему. Аша закидывает одну руку себе на плечо, Ларк – другую, и они медленно бредут к выходу. Ноги Бетси волочатся по волнующейся фреске. Они проходят мимо водоворота, над которым мгновение назад висел ван Лиман.

– А что насчет нее? – Аша кивает на Хелену, которая как раз встает на ноги и смотрит по сторонам, вглядываясь в тени в поисках Лейфа.

Ларк улавливает во мраке какое-то движение, смещение чего-то крупного.

– Подождите! – кричит вслед им Хелена. – Я всегда была горячей поклонницей твоих работ! У тебя прекрасное пространственное восприятие. И видение мира. И свежесть восприятия.

– Слишком мелочно, – откликается Аша.

– Я могу показать, как все это остановить! – рыдает она. – Я никогда ничего такого не хотела! Во всем виноват мой брат! Он психопат! Я просто хотела чего-то добиться в этой жизни! Пожалуйста, возьмите меня с собой, я могу…

Длинная конечность разворачивается из темноты, как хлыст, и бьет ее по челюсти – так, что она, закружившись на месте, падает на пол и, лежа на спине в воде, пытается прикрыть лицо руками.

– Лейф, подожди! Пожалуйста! – Слова вырываются сквозь пену из крови и слюны.

Ларк вспоминает о Круппе. Его лучший друг сказал бы сейчас что-нибудь эдакое напоследок, что-то такое, что потом можно будет рассказывать завсегдатаям «Абажура».

– Эй, Хелена, – кричит он вслед утаскивающей ее во тьму конечности. Раздается пронзительный вопль, а затем по камере разносится громкое хлюпанье – с таким звуком взрывается перезрелая дыня, если ударить по ней бейсбольной битой. – Спасибо за виски!

Аша хмуро смотрит на него. Его глаза наполняются слезами.

Прости, Крупп. Это все, что я могу сделать для тебя.

Ларк ведет пикап по окраинам Уоффорд-Фоллса. Кажется, что потребовались годы, чтобы добраться сюда, что он уже прожил бо́льшую половину жизни и сейчас она приближается к концу. По радио сплошные помехи.

– Говори, – снова и снова твердит он Аше, стараясь отвлечься и прогнать стоящие перед глазами видения – последние мгновения жизни Круппа. Его лучший друг раз за разом вгоняет челюсть в глаза Гамли, используя собственную голову как оружие. – Пожалуйста. – Он вытирает сопли, бегущие из носа рукавом рубашки.

– О чем? – спрашивает Аша.

– О чем угодно. – Он практически умоляет ее. Ему наконец удается прогнать из разума видения, связанные со смертью Круппа, лишь для того чтобы в голову подгрузился новый слайд: некто, нечто, раньше бывшее Мариусом ван Лиманом, отныне навечно застревает где-то между мирами. Висит, болтаясь, на невидимой веревке и ухмыляется. Жизнь грядущего мира.

Внезапно пикап наполняется вонью, еще недавно стоящей в камере, – уксусной вонью прокисших тряпок и гнилых зубов. Веки Ларка словно слипаются, и кажется, что в голове сейчас что-то взорвется.

– Осторожно! – выкрикивает Аша.

И Ларк резко выкручивает руль, объезжая фонарный столб, в который он только что чуть не врезался. С обнаженного дерева взлетает стая темных птиц. Но даже после этой проверки реальностью видения отказываются оставлять его в покое.

– Извини, – говорит он. – У меня Крупп стоит перед глазами. Да и все остальное тоже.

Мрак глубин музея прогорклой кислотой засел в его сознании – как пары крепкого спиртного после сильного похмелья.

– Остановись, – говорит она. – Я поведу.

– Нет. Я не могу сейчас просто сидеть и пялиться в окно.

– Ты можешь отвести нас к скульптуре?

Пусть это все будет не зря. Он изо всех сил сжимает руль.

– Довезу.

А теперь перед глазами, как в замедленном кино, крутится вечное воспроизведение разлетающейся на мелкие осколки Рианны.

Пусть это все будет не зря пусть это все будет не зря пусть это все будет не зря пусть…

Бетси шевелится на среднем сиденье. Ее глаза закрыты, и Ларк чувствует исходящий от ее тела дикий, животный жар.

– Как у нее дела? – Ларк сворачивает налево, на рынок, который более или менее там, где и должен быть. А вот и станция «Скорой помощи», над которой горит светодиодная вывеска, заполненная какой-то пикселизированной тарабарщиной.

– Чем дальше мы от этого места, – Аша касается тыльной стороной ладони лба Бетси, – тем лучше ей становится.

По крайней мере, сестра перестала метаться из стороны в сторону.

– Кажется, что она просто спит.

Что-то гложет его изнутри. Не стоящие перед глазами жуткие картины, нет, скорее то болезненное отвращение, которое терзает человека, знающего за собой вину.

Он сворачивает на Мейн-стрит и видит огни. «Крупп и сыновья», старая булочная, магазин вейпов, «Пряжа и чаи Клементины» – весь квартал освещен нарисованными, сошедшими с картины языками пламени. Столбы черного дыма застилают небо. Подсвеченные сзади тени тянут длинные конечности через улицу.

Бетси открывает глаза, и он встречается с ней взглядом в зеркале заднего вида.

Сестра резко втягивает воздух, будто проснувшись от кошмара.

– Все в порядке! – пытается успокоить ее Ларк. – Ты в безопасности. – Это звучит так глупо, что ему хочется биться головой о приборную панель. Разум в очередной раз пронзает видение с гибелью Круппа, и он с трудом удерживает руль, боясь, что пикап выскочит на обочину и врежется в почтовый ящик.

– Ей нужна вода. – Аша вытирает влажный лоб Бетси пыльной желтой тряпкой, поднятой с пола пикапа.

– Понял, – говорит Ларк, не сбавляя скорости.

Пусть это будет не зря.

– О черт! – вдруг истерично выкрикивает Аша, цепляясь за ручку, словно собираясь выпрыгнуть из машины, и одновременно отворачиваясь от окна. – Ебаный господь! Нет!

Через мгновение это видит и Ларк.

Это можно даже назвать скульптурой.

Аккуратные груды расчлененных тел лежат на тротуарах Мейн-стрит, погрузившись в грязь и слякоть. Торсы его друзей и соседей сложены, как дрова для костра. И от того, что не видно крови – как будто все акуратно проделано неведомым хирургом, – становится только хуже.

Разум словно бы отключается, сбоит, и он даже не может сформулировать очевидный и от этого еще более ужасающий вопрос.

Где все конечности?

– Это сделали мы. – Бетси, наклонясь вперед, смотрит по сторонам.

Мейн-стрит все не кончается, хотя они уже давно должны быть на другом конце города. Ларк почти уверен, что он дважды проезжал мимо одних и тех же торсов. Дорога словно закольцевалась в дьявольской петле, и он обречен раз за разом проезжать мимо отброшенных зверским расчленителем частей тела – дряблых и раздутых кусков плоти, которые бесцельно валяются здесь и соединены лишь с другими кусками тел – с помощью какой-то адской методологии.

– Но не специально же, – говорит он и не узнает собственный голос, буквально повисающий в густом, как сироп, мертвом воздухе пикапа. Аша дрожит, свернувшись комочком на переднем кресле пикапа. – Они нас заставили.

Разве?

– Я должна была покончить с собой, – говорит Бетси.

Внутри него поднимается ужас. Что бы с ним стало – точнее, со всей его жизнью, – если бы Бетси умерла? Он смотрит на сестру. Раны на ее щеках уже превратились в крошечные нити, не толще порезов от бумаги. Кожа почти восстановилась.

– Я рад, что ты этого не сделала.

– Я имею в виду, много лет назад. После того как я разрисовала церковь.

– Нет! – Он вздрагивает от продравшего по коже мороза. – Послушай меня. Ты не сделала ничего плохого. Ты ничего не могла с этим поделать.

– После того что я сделала с теми людьми. Уже тогда я должна была понять, что как раньше никогда не будет.

– Они ничего не стоят по сравнению с тобой.

– Почему?

Ответить не получается – потому что Ларк, как наяву, видит выкрикнутое Круппом последнее, звериное «БЕГИ!», рвущееся из его окровавленного рта.

– Мне было так приятно рисовать, – говорит она. – Я была совершенно свободна. Я почти ничего не соображала, когда рисовала. Я просто плыла. – Она указывает на пейзаж за окном: – Но это не стоит того, что творится там. И даже наши жизни этого не стоят.

Ларк вспоминает то волнение, тот азарт от завершенной работы, что возник в его душе после того, как он закончил «Бессонницу». То глубокое удовлетворение, которое он испытывает всякий раз, когда скульптура складывается воедино. Стыд сжигает его изнутри.

Наконец-то он выезжает на дорогу, ведущую к Хребту. Остается лишь надеяться, что они не вернутся по ней обратно в город, потому что еще одну поездку через строй идеально ровных обрубков, срезанных, точнее подстриженных, вровень по плечам, грудной клетке и тазу (отчего они похожи на японские суши), да еще и покрытых какой-то постоянно блестящей полупрозрачной глазурью, – он не выдержит.

– Осторожно! – Бетси хватается за руль и выкручивает его, чтобы пикап не вылетел на обочину. Ларк трет глаза и переводит дыхание, убеждая себя: Я сейчас с сестрой, и потому это все было не зря. Рядом с ним сейчас Бетси. Бетси, которая когда-то убеждала его начать жить собственной жизнью. Бетси, которую ему с самого начала не следовало бросать.

– Кстати, Бетси, – измученный разум цепляется за связывающие воедино нити реальности, – это ты заставляла отца рисовать все эти картины?

– Нет, – говорит она. – Я имею в виду, я не хотела, чтобы все было именно так. – Она поворачивает голову. Глаза покраснели. – Это должно было стать ему подарком. Я думала, что это поможет ему понять меня.

– Каким образом?

– Я думала, может быть, если он поймет, что мы испытываем… Я не знаю.

Аша на переднем сиденье заходится в рыданиях. Ларк не отводит глаз с дороги.

Через некоторое время он понимает, что она не плачет. Она смеется.

Бьется в истерике, качаясь взад-вперед и сворачиваясь в еще более тугой комок, пряча лицо в коленях. И каждый ее ритмичный смешок все сильнее действует Ларку на нервы – вызывая в черепе новые волны эмоций, краткими пульсирующими ударами проявляя перед глазами ужасные слайды. Кадры с ногами повешенного, изуродованным лицом Гриффина, маниакальным поведением Круппа в последние часы его жизни.

– В чем дело, Аша? – спрашивает он.

– Я просто подумала – знаешь, Бетси, ты ведь права, тебе следовало покончить с собой. Но потом я подумала, что вы оба настолько созависимы, что стоило бы Ларку найти твое тело, и он бы тоже покончил с собой. И тогда я подумала, что, если бы вы оба умерли много лет назад, ничего этого бы не случилось и все жили бы своей обыденной жизнью – и это касается даже меня. Но знаете что? Гриффин и Хелена просто продолжали бы действовать в том же духе, пока не нашли бы людей, которые смогли бы сделать то, что сделали вы. И пусть это было бы через сто, двести лет – какая им разница? То есть, поскольку вы оба не покончили с собой, это на самом деле дает нам шанс спасти этих будущих людей. И получается, если просто подсчитать – даже если мы учтем этих выходящих из водопада и уничтоживших город тварей, – что количество людей, которых мы таким образом спасем, гораздо больше, чем людей, в массовой смерти которых мы косвенно виноваты. – Она изможденно замирает. – Возможно, это все – лишь перезагрузка реальности, так что вам лучше остаться в живых, несмотря на все те смерти, которые случились из-за того, что вы живы.

– Да, – говорит Ларк, изо всех сил пытаясь удержать пикап на дороге. – Верно.

Каждый раз, когда он моргает, кажется, что ограждение дороги надвигается на него под новым углом, а наполовину замерзший, ярко сверкающий ручей, мелькающий за ним, манит к себе. Крупп превратил руины собственного тела в оружие. Ларк вооружается словами Аши.

Он жмет на газ. Дорога петляет, уводя их наверх.

На тропинке, ведущей к Хребту, бьет копытом и фыркает белый конь. Он словно наблюдает за приближающимся пикапом. Ларк вспоминает, что уже видел его на мониторе в комнате Гриффина и Хелены. Голову пронзает острая боль огромной потери. Он моргает, пытаясь с ней справиться и сосредоточиться на том, что ждет впереди. Останавливает пикап, заглушает двигатель и открывает дверь.

– Пора уничтожить эту пакость.

Конь неподвижно ждет их на месте и лишь чуть качает головой, словно подтверждая, что они правы. Впрочем, сейчас Ларк благодарен даже этому, так что он старательно смотрит на коня, оттягивая тот момент, когда придется глядеть на статую. Он не хочет ее видеть. Ему хочется просто щелкнуть пальцами – и пусть эта скульптура разберется сама, а он как-то пропустит то время, что потребуется для уничтожения того, что он создал.

Конь кажется сейчас намного реальнее, чем весь окружающий его мир. Да и умнее любого другого существа. Ларк вспоминает, как копыта опускались на капот пикапа, как из ноздрей вырывался пар, – и обнаруживает, что не может встретиться взглядом со скакуном.

Бетси кладет руку на голову коню и что-то тихо шепчет ему на ухо, тот внимательно слушает.

Ларк озадаченно наблюдает за происходящим: он более чем уверен, что раньше сестра с конем не общалась, и все же сейчас она подошла к нему как к старому другу.

Ларк и Аша, не говоря ни слова, проходят мимо, а Бетси остается позади, продолжая свой разговор.

В груди распускается что-то тошнотворное и ненормальное, чувство, похожее на то, что вызывало созданное в картине Макса Эрнста искажение Бетси, точнее, то, что возникло в момент, когда он осознал, что это искажение собой представляет.

– Ты чувствуешь это? – спрашивает он Ашу.

– Это как оленьи рога, – откликается она.

– Да, – обеспокоенно говорит Ларк. – Как будто мы подходим к одному из ее искажений. Но сейчас она ничего не рисует.

Он бросает взгляд через плечо. Бетси все так же увлечена разговором.

Ларка мутит. Он чувствует, что его сейчас стошнит. Мысли затуманены от ночей, проведенных без сна. Сразу за линией деревьев шумит водопад – кажется, в его шуме слышится ликование от внезапно обретенного права на существование.

От резкого ощущения давления в голове он чуть не падает на колени. Тянется к Аше. Перед глазами вновь всплывает сцена бойни на Мейн-стрит. Клац. Слайд сдвигается и теперь проявляется лицо Круппа. Но не того, когда он умер, а того, веселого Круппа, предвкушающего субботний вечер в «Абажуре» и с головой погрузившегося в сумку.

И от этого только хуже.

Впереди в лучах солнечного света величественно возвышается скульптура.

Ларк и Аша стоят в тени симфонии безмолвных Гимнов. В тени вечно растущих трудов, приложенных ими для создания «Бессонницы» и «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса». Скульптура сверкает. А по ее периметру танцуют тени.

Эмергенты.

Они, преломляя свет, греются на солнце, неустанно трудясь и завершая то, что было начато Ларком. Он замечает татуированное предплечье, некогда принадлежавшее Йену. Оно стоит вертикально на трех сложенных рядом лодыжках и бедре. И там же еще множество хирургически точно отрезанных конечностей. Челюсти прикреплены к предплечьям, вставлены в икры. Бескровно обрезанные локти скреплены, срослись, как детальки лего. Останки жителей города.

Перед глазами потрескивают черные пятна, словно он рассматривает скульптуру через горящую линзу, но Ларк все пытается мысленно ухватиться за вселяющие надежду слова Аши – хотя бы они должны помочь ему сохранить разум. И пусть все идет не так, как он представлял, но он уже готов отдать свою жизнь ради того, чтобы все это было не зря.

Эмергенты не замечают ни Ларка, ни Ашу. Они все так же механически конструируют скульптуру. И хуже всего, что на основе ужасного творения Ларка они строят виселицу из плоти.

Ларк чувствует, что теряет рассудок. Удивительно, что подобное можно так ясно понимать. Это действительно чудо: полностью осознавать момент, когда ты пересекаешь грань безумия и проходишь в царство теней. Это как во время дневной прогулки перебраться через холм и обнаружить, что старая ель, на которую ты лазил в детстве, превратилась в обугленную груду костей.

В конце концов эмергенты заканчивают работу и отступают к краю обрыва. Лебедями взмывают вверх по огромной дуге, с поразительной неподвижностью зависают в воздухе в наивысшей точке полета и беззвучно падают в ущелье.

От завершенной скульптуры с ее прочным, неподвижным каркасом исходит все та же мощь. Теперь она обрела вид конструкции из платформы, ступеней, ведущих к ней, и установленной на вертикальном «бревне» поперечной балки, с которой свисает петля из кишок. К повисшему в воздухе запаху медицинской клиники, свежему, почти антисептическому аромату проведенной вивисекции присоединяется какая-то плодородная спелость.

Эмергенты один за другим продолжают бросаться в пропасть. И когда последняя тварь покидает скульптуру, становится видно, что на виселице висит обнаженный, блестящий от пота человек. Второй конец жестких, жилистых кишок туго обмотан вокруг его шеи.

Большой Том Ларкин тяжелым маятником качается взад-вперед. Изо рта высовывается черный язык. Голова неестественно наклонена вбок, шея сломана.

Тьма захлестывает разум Ларка, словно на солнце набегает туча. На мгновение все словно застывает, но вскоре туча скользит дальше, он слышит чей-то крик и понимает, что кричит сам. Ларк бросается к скульптуре, не раздумывая – мыслей больше нет – хватает чье-то предплечье и с мучительным криком отбрасывает его в сторону. Отрывает от помоста бедро – мягкое, едва прикрытое оболочкой, как старая сосиска, – и швыряет его к краю обрыва.

– Я иду, папа, – слышит Ларк собственный голос.

– Подожди! – За спиной голос Бетси.

Ларк оглядывается. Сестра привела коня к самому основанию скульптуры, и теперь скакун с мимолетным интересом разглядывает это адское творение, чуть насмешливо глядя на него. Рука Бетси касается пояса Ларка.

– Отойди.

– Мы должны снести это!

– Слишком поздно. Смотри.

Аша, схватив его за руку, оттаскивает в сторону. На лице отца сами собой вздымаются рубцы. Но в следующий миг они лопаются, разрываются ранами, похожими на распускающиеся лепестки из сырых кусков плоти. Кажется, будто его тело разрезают невидимой проволокой.

Плоть Большого Тома раскрывается изнутри, принимая облик той фигуры, что была представлена расчлененной на последней из схем Псалтири.

Ларк теряет счет времени. Он оказывается на батарее, цепляясь за приросшие к ней конечности, крича, пытаясь разрушить эту стену из плоти. Нанося безумные, звериные удары. Аша бросается к нему, но он лишь отбивается от нее.

Каким-то краем сознания Ларк замечает, что Бетси все так же увлечена конем. Кажется, что, даже когда он пытается прорваться сквозь плотно сплетенные ноги, сестра все так же занята серьезным разговором с животным. Ноготь с чьей-то ноги режет ему ладонь. Тело Большого Тома Ларкина кажется лоскутным плащом из оскверненной кожи, натянутый жгут из кишок по-прежнему туго обвивает шею повешенного.

Но вдруг он начинает дрожать и дергаться.

Ларку кажется, что он сходит с ума не только от этого ужасного зрелища, но и от того, что Бетси будто бы обрела с белым конем странную связь. Он все так же цепляется за плоть, вслепую рвет ее, пытаясь сокрушить скульптуру…

Большой Том Ларкин раскрывается вовне. Или, скорее, его труп порождает новое живое существо.

На тело Бога Петли налипли ошметки Большого Тома, но теперь эта тварь уже вышла на свет.

– Сын мой! – В звучном, ласковом голосе Бога Петли звучит бесконечная любовь. Мерзкий уничтоженный дух переродился в новом сосуде, словно бы вылупился из оболочки Большого Тома.

При одном взгляде на Бога Петли захватывает дух. Кажется, что жизнь ему дал резец мастера, прошедший по мраморной статуе. Он словно сошел с полотна эпохи Возрождения. Когда он улыбается Ларку, его зубы сияют блеском солнца. От него пахнет молоком, как от новорожденного, но запах этот сладок и приятен. Его глаза полны любви.

Ларк падает ниц. Он и не думал преклонять колени, но тело подводит его. В ушах грохочет кровь, где-то ревет водопад.

Аша садится на землю и с благоговением смотрит вверх.

Бог Петли, сбрасывая на ходу с тела ошметки плоти отца Ларка, медленно направляется к стоящей рядом с конем Бетси. Плато усеяно обрывками растянутого, переломанного тела Большого Тома Ларкина.

Постепенно шаги Бога Петли становятся уверенней. Оторвав со своего затылка кусок разошедшейся кожи, он кладет его в рот и проглатывает.

– Дочь моя, – уважительно кивает он Бетси, кладет сильную руку на гриву коня, и тот в знак покорности склоняет голову. Бог Петли взбирается на спину скакуна и, улыбаясь, протягивает руку Бетси: – Присоединяйся ко мне. – Она касается его ладони и садится позади него, обняв за талию. А он запрокидывает голову и глубоко вдыхает горный воздух. Затем его пронзительный взгляд обращается к виселице из плоти:

– Нам понадобится больше таких, дети мои. Сей инструмент будет стоять в каждом городе, кормясь его населением. Нам предстоит проделать большую работу.

Ларк вдруг представляет города и пригороды, усеянные этими адскими приспособлениями, грудами отброшенных торсов, горами искусно сбалансированных конечностей. Душу его пронзает столь непостижимый ужас, что разум отказывается это понимать. От одной лишь такой перспективы он чувствует безумие и опустошение.

Бог Петли поворачивается к Аше.

– Тебе нечего бояться, – говорит он. – Теперь ты часть моего служения. – И, отодрав от колена еще один лохмот кожи, он протягивает его в ладони, сложенной чашечкой, Аше: – Возьми это и съешь.

Бетси встречается взглядом с Ларком. Сквозь царящую в душе усталую покорность судьбе на него вдруг надвигается тошнотворная волна, возникающая рядом с искажениями, что создает его сестра. Она одаривает его той кривой улыбкой, что напоминает ему о бессонных ночах, проведенных ею за мольбертом, о розыгрышах на день рождения и обо всех тех шутках, которыми они обменивались всю свою долгую жизнь. Ее лицо как-то странно меняется, по коже вдруг проходит небрежный мазок кисти, от которого ее черты сливаются со скалами и соснами. Словно мир вдруг стал чуточку неправильным.

– Нет, – говорит Ларк.

Бог Петли хмурится. Кажется, он чувствует что-то неладное.

Пятки Бетси впиваются в бока коню. Бог Петли хватается ладонью за противоположное плечо, но все увеличивающийся мазок попросту выворачивает его мышцы из суставов.

– Стой! – Ларк, протягивая руки, вскакивает с земли, но уже слишком поздно.

Конь переходит в галоп и срывается с края скалы. На мгновение они – конь, Бетси Ларкин и Бог Петли – словно бы зависают на месте, приклеенные к плоскому небу.

Затем они падают.

Сорвавшийся с якоря разум Ларка тянет его к краю обрыва. Он вглядывается в пропасть. Река, питаемая пенящимся водопадом, змеится по древнему ущелью. Конь – белое пятно, выброшенное стремниной. Теперь в каждом его движении видится какая-то неправильность, не имеющая ничего общего со смертельным броском, и раскованная спираль творческой энергии – такая же, как те, что порождало создаваемое Бетси искажение, – оживляет уносимого потоком скакуна.

Ларк заставляет себя смотреть.

Вслед за конем возникают две переплетенные, перепачканные грубыми пятнами краски фигуры, то проявляющиеся, то исчезающие из поля зрения – как будто их несут и швыряют неведомые потоки. Последнее великое искажение Бетси смывается, пропадает с глаз вслед за изгибами каньона.

Ларк кричит, и эхо подхватывает его голос. Аша притягивает его к себе, обнимая изо всех сил. Замолкнув, он стискивает челюсти и, прикусив губу, утыкается головой в мягкий изгиб плеча Аши, обняв локтем ее плечо, позволяя себе обвиснуть на ней, – и она поддерживает его, как и всегда.

Отчаянная жажда утешения захлестывает его душу и откатывается прочь, и на смену ей приходит страсть найти иного бога, что восстанет и дарует спасение.

Постепенно солнце клонится к горизонту, и вместе с этим мелеет водопад.

Ларк и Аша не оглядываются.